Наталия Миронина

Не разлей вода

© Shift Drive, pxl.store, leolintang, IrinaK, De Visu / Shutterstock.com

© Миронина Н., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

⁂

Не разлей вода

Вступление

В этой истории много действующих лиц. Молодые и старые, красивые и не очень, простодушные и хитрые, завистливые, удачливые, настоящие друзья и те, кто ими притворяется. И, конечно, в этой истории есть злодей. Настоящий. И, как часто бывает в жизни, без него и его злодейства не случилось бы важных встреч, правильных решений и настоящей любви. В этой истории все, как в сказках, и все, как в жизни, – чтобы завоевать счастье, надо победить злодея, преодолеть преграды и опереться на настоящих друзей.

Кто-то заметил, что деньги как лекарство – на всех действуют по-разному. На Олега Петровича Кочина деньги подействовали хорошо. Характер у него стал еще лучше, друзей не убавилось, пагубных наклонностей не появилось. Единственная перемена, которую можно было обнаружить в нем, так это любовь к философствованию. Но, согласитесь, это не порок. Вот и сейчас, сидя в своей гостиной и наблюдая, как рабочие пытаются расставить всю купленную им накануне мебель, Олег Петрович наигрывал на гитаре малоузнаваемый мотивчик и размышлял вслух:

– Была мечта научиться играть на гитаре. Но не было денег ее купить – родители еле концы с концами сводили. Потом появились лишние сто рублей, и не стало времени. Сейчас есть деньги, есть время, есть желание. Но не учусь и не играю. Наверное, это действительно МЕЧТА с большой буквы, из тех, которые не сбываются. Зато все время что-нибудь себе покупаю – джинсы, кеды, куртки. Все, что в детстве недоносил. Насть, ты ела каплуна?

Анастасия, молодая женщина с гривой рыжих волос, сидела напротив в кресле и, покачивая блестящей тапочкой, листала толстый журнал. Услышав вопрос, она незаметно вздохнула:

– Почему каплуна?

– У Дюма всю дорогу каплунов едят. Как прочел в книжке, так мечтаю попробовать. С двенадцати лет. Уже собственная дочь Дюма прочитала, а я все про каплунов думаю… Джинсы, кеды, каплуны… Ты заметила, у меня отсутствуют высокие устремления!

Анастасия закрыла журнал, поскольку поняла, что от беседы ей не отвертеться:

– Они потом появятся, когда от каплунов тошнить будет.

Олег Петрович с подозрением посмотрел на Анастасию, но та была серьезна.

– Ты думаешь? Не знаю. И очень денег хочется! Еще больше. Чтобы о них не думать вовсе! Выяснилось, что я люблю деньги.

От пространной речи на тему «Деньги как жизненная философия» Анастасию спасла Лидия Александровна, элегантная, подтянутая женщина в темном классическом платье с белым воротником. Лидия Александровна руководила домом. И всеми домочадцами, включая хозяина. Со стороны могло показаться, что Олег Петрович побаивался ее, а свой страх прятал за робкой иронией:

– Лидия Александровна, вы часто думаете о деньгах?

Лидия Александровна имела стальную выдержку, словно выпускница Смольного института.

– Днем и ночью.

– Вам надо зарплату повысить! Чтобы вы могли думать о чем-нибудь еще! Я, когда был студентом, о деньгах думал даже во сне. Мне, например, однажды приснилась такая штука, которая могла бы автоматически зубную пасту из тюбика выдавливать, чтобы ни капельки не оставалось.

– Ты же говорил, что о деньгах думал? А тут устройство какое-то… – Анастасия опять оторвалась от журнала.

– Так я за него собирался Нобелевскую премию получить. Или, на худой конец, какой-нибудь солидный грант. Как потом оказалось, сон был не в руку – такую штуку уже изобрели американцы.

Лидия Александровна, выждав минуту, произнесла со значением:

– Олег Петрович, привезли картину от Микаса Воробьева. Куда ее поставить, чтобы вы посмотрели?

– А я заказывал ему картину? Не помню что-то. Насть?

– Ему картины никто не заказывает. Микас Воробьев их пишет, а потом рассылает по частным лицам, галереям и музеям.

– Что за странная идея?

– Ничего странного. Представь, пошлет он посылкой свой пейзаж в Букингемский дворец. Не будут же они его назад ему в Москву отправлять, а он потом в своем пресс-релизе укажет: «Картины художника хранятся в собрании Ее Величества».

– Лидия Александровна, а вы еще не видели картину? Что там изображено?

– Посмотрела, поскольку предвидела ваш вопрос. Это портрет, – Лидия Александровна строго посмотрела в сторону Кочина.

– Чей?

– Боюсь ошибиться. Похож на министра сельского хозяйства. Но с четырьмя ушами.

– Зачем же мне портрет министра сельского хозяйства? А четыре уха – это, видимо, результат селекционной работы.

Анастасия выронила журнал:

– Нет, ГМО переел! Наверно, по ошибке прислал, что неудивительно, когда рассылаешь художественный спам. А твой портрет – у министра, точнее, в подсобках административно-хозяйственной части Министерства сельского хозяйства. Слабо повесить министра здесь, в твоей гостиной?

– Дорогая, не раздумывая повесил бы, если бы у портрета было два уха. Четыре – перебор.

Взгляд Лидии Александровны становился все суровее:

– Олег Петрович, все же куда портрет?

Кочин вскочил, побегал по гостиной, задел большое кресло, которое рабочие распеленали из огромного вороха пленки.

– А давайте сюда, попросите Ивана съездить купить масляные краски. Я его… доработаю.

Анастасия фыркнула:

– Ты умеешь писать маслом?

– Ты с ума сошла? Нет, конечно!

Идея поработать кистью овладела Олегом Петровичем, словно он был Том Сойер перед забором. Но по-матерински строгий взгляд домоправительницы остановил его.

– Да, Лидия Александровна?

– Олег Петрович, вам напомнить, какие еще сегодня у вас дела?

– А можно после кофе?

На лице Лидии Александровны появилась удовлетворенная улыбка:

– Сейчас принесу. Олег Петрович, есть рулет яблочный, домашний, сама испекла. Если не возражаете, подам вместе с кофе?

– Да как же я могу возражать! Тащите рулет. У меня изжога от ресторанной стряпни, которая только притворяется домашней.

– Сейчас все сделаю.

Лидия Александровна почти строевым шагом покинула гостиную. Анастасия проводила ее взглядом:

– Она в тебя влюблена.

– Ты уже это говорила. Еще ты говорила, что в меня влюблена горничная, мой водитель и повар.

– Относительно водителя и повара я заблуждалась.

Когда-то Олег Петрович был счастливо женат. Татьяна, его супруга и мать его дочери Али, умерла несколько лет назад. За это время дочь успела подрасти, стать студенткой. А Олег Петрович наконец устал вдовствовать и влюбился в очаровательную даму. Анастасия была умной, деловой и очень правильной. Она, понимая, что память о Татьяне, матери и жене, будет всегда присутствовать в этом доме, сумела подружиться с дочерью. Отношения Олега Петровича и Анастасии прошли все стадии. И к настоящему моменту, как всякая пара, прожившая вместе какое-то время, Олег Петрович и Анастасия уже определились с той степенью свободы в действиях и словах, которые они могут позволить по отношению друг к другу. Кочин терпеть не мог, когда его ревновали, но вполне мог пережить шутливое подтрунивание в свой адрес. Рыжая Анастасия была ревнива, как выпускница школы, переживающая свою первую влюбленность. Но страх того, что Кочин обидится, сдерживал ее. Надо сказать, Олег Петрович, человек приятный практически во всех отношениях, был совершенно несносен в состоянии обиды. Он замолкал дней этак на пять, забивался в угол, но с таким расчетом, чтобы все его видели и все мучились от сознания своей неправоты. Все попытки заговорить с ним пресекались взглядом исподлобья. Анастасия, девушка легкая, терпеть не могла подобных домашних бойкотов. По ней уж лучше было разругаться в дым, а потом страстно помириться. Поэтому, когда вслед за Лидией Александровной, несшей поднос с кофе и огромным аппетитным рулетом, вошла горничная Оксана, Анастасия подобралась и нацепила на лицо ехидную усмешку. Не успела домоправительница покинуть гостиную, как Анастасия уже залезла под салфетку и стянула огромный кусок рулета. Аппетитно жуя, она с интересом наблюдала за маневрами горничной.

Оксана, это бойкое дитя херсонских степей, загорелая и круглолицая, стрельнула глазками в сторону Кочина:

– Разрешите, я соберу бумагу и пленку?

– Разрешаю. – Олег Петрович был занят выбором рулета, а потому не смог вполне оценить риски предстоящего мероприятия.

Следующие пять минут все собравшиеся могли любоваться грацией и гибкостью горничной, которая, поводя своей коротенькой юбочкой и стараясь двигаться как можно соблазнительней, собирала огромные рулоны упаковки. Олег Петрович позабыл даже про рулет – так подействовала на него уборка мусора. Лицо Лидии Александровны было непроницаемо, Анастасия же не выдержала:

– Лидия Александровна, вы не думали о том, чтобы сменить форму горничных? На мой взгляд, платье мешает им работать. Одного передника было бы достаточно.

– Если мне дадут такое распоряжение – выполню незамедлительно. – Домоправительница была невозмутима.

Горничная Оксана понимала, что именно она сейчас в центре внимания, а потому не торопилась. В кои-то веки кто-то оценит твой нелегкий домашний труд. Но, на ее беду, раздался телефонный звонок, и Лидия Александровна поспешила в кабинет, а за ней туда проследовал и Олег Петрович. Оксане стало как-то неинтересно, грациозность и пластика сменились порывистыми грубыми движениями. Что, естественно, не могло укрыться от Анастасии:

– Вы бы, голубушка, сразу в таком темпе! А хотите, я этот журнал изрежу маникюрными ножницами – фронт работы на целый день, а может, еще на ночь?

– Ночью – это не работа, это удовольствие, – ответствовала Оксана. Горничные очень хорошо знают, кому можно дерзить, а кому нет.

Анастасия задумалась. Они знали друг друга несколько лет. Познакомившись на одном из приемов, Настя и Кочин долгое время избегали друг друга. Кочину, обремененному семьей в виде нежно любимой дочери, не хотелось серьезных отношений, а судя по поведению Насти, других она не хотела. Настя же, видя, как она нравится Олегу, выжидала. Во-первых, она понимала, что дочь, почти взрослая девочка, – это серьезное препятствие, и брать на себя ответственность за решение подобной проблемы Настя не считала возможным. «Пусть сам решит, как это будет выглядеть. Не буду его торопить», – думала она и раз за разом отказывалась от приглашений Олега поужинать. Во-вторых, ей уже хотелось семьи. Они часто встречались у общих друзей. И этого вполне хватило, чтобы Настя разглядела в Кочине порядочного, совестливого человека, для которого слова «ответственность» и «доброта» вполне реальные понятия. Наступил момент, когда Настя сама позвонила потерявшему надежду Олегу и пригласила его в кафе.

– Я тебе так скажу: мне абсолютно не хочется тратить время на бездумный флирт, – с места в карьер начала Анастасия. – Годы мои не те для такой пустой траты времени. Но и замуж спешно выходить не хочу. Можно пожить вместе, посмотреть, что получится. Но это после того, как лучше узнаем друг друга, – добавила она, увидев испуганные глаза Кочина. Процесс узнавания длился уже год, а влюбившаяся по уши Настя ревновала Кочина к каждой юбке.

Из задумчивости ее вывел появившийся из кабинета Кочин. Он не мог скрыть удивления:

– Как? Мусора больше нет? Я-то думал, эта пытка никогда не закончится.

Со стороны Анастасии в него полетела маленькая подушка.

Больше всего Олега Петровича возмущало, что нельзя просто работать и просто наслаждаться жизнью! В последнее время он напоминал себе городскую собаку, непроизвольно облизывающуюся и шарахающуюся от трамваев, мальчишек и дворников… Мало ему было акционеров с их византийскими интригами… Еще этот капкан – нравственный. Самая худшая и опасная разновидность средств охоты на людей.

Олег Петрович утверждал, что после такого капкана будут незаживающие душевные раны. Еще он заметил, что большой город заставляет людей быть хуже, чем они есть на самом деле. Черт его знает, почему так происходит?! Может, потому что в московской жизни есть какая-то анонимность? Ну посудите сами, кто знает Кочина Олега Петровича? Да если взять в процентах от всего населения – каких-нибудь 0,00002 процента. А может, и того меньше. И соверши он, Олег Петрович, что-нибудь паскудное, узнало бы об этом совсем немного народу. А можно прожить всю жизнь, и, кроме соседей на твоей лестничной клетке, о тебе никто и не узнает. Конечно, Красноярск тоже большой город, но все равно там все как на ладони.

Нет, он вовсе не хотел идеализировать провинцию, но все же там больше боятся слухов, а следовательно, меньше совершают гадостей. Анастасия же считала, что провинция – это скорее категория нравственная, нежели географическая, и что относительно гадостей – можно поспорить…

Слушая сейчас рассуждения Кочина, Анастасия догадалась, что случилась ожидаемая неприятность – ликвидируют филиал, а близкого и проверенного друга Дугина увольняют. Олег Петрович, привыкший к прозорливости подруги, только кивнул:

– Да, решение принято. Все должно произойти до слияния с «Рыбсвязью». Я не знаю, как это ему сказать, ведь сам же полгода уговаривал поехать со мной в Москву – мы в Красноярске начинали вместе. Хотел как лучше. Черт, что же делать?! Интересно, на какой цифре лифт под названием «Совесть» падает вниз?

От пафоса Кочина было сложно удержать, поэтому Анастасия скорчила мину:

– Поэт! Звони Дугину, встречайся и все рассказывай!

– Как, как я ему объясню?! Да я в глаза ему посмотреть не смогу!

– Все равно придется. Знаешь, иногда я действительно верю, что в бизнес ты попал случайно и твой путь не был усеян жертвами. Ты не подставлял друзей и не воровал чужих зарплат.

– Да, слава богу, это все меня миновало. Мое теперешнее положение – это, скорее всего, результат счастливого случая и некоторых свойств моего характера. Я просто нашел сравнительно честный способ увеличить доходы конторы. И понеслось… Как я теперь жалею, что согласился с тем, чтобы акционеры решали вопросы филиалов!

– Я тебя тогда предупреждала… – Анастасия откинула рыжую гриву и приготовилась напомнить Кочину о своей всегдашней правоте. Однако Олегу Петровичу повезло – в гостиную вошли Лидия Александровна с пакетом и Иван с мольбертом, а чуть позже, перекошенный от тяжести нетленного искусства, вошел мужик в синем комбинезоне. В его руках, покачиваясь, проплыл мужественный лик с четырьмя ушами.

– Олег Петрович, портрет министра принесли. Иван краски масляные привез. Заодно и мольберт купили – вдруг вам захочется что-нибудь написать.

– Боюсь, не захочется. Ставьте где-нибудь здесь.

Установленный на мольберт портрет был еще более странен, нежели в руках. Присутствующие на мгновение замерли. Первой не выдержала Анастасия:

– Вах! Какая красота!

– М-да… Интересно, а министр знает, что у него четыре уха? Так, ладно, пусть ЭТО здесь обживается, а мы обедать едем! Лидия Александровна, пусть Иван ждет нас в машине.

– Да-да, я сейчас распоряжусь. И, Олег Петрович, вы просили напомнить – в девятнадцать ноль ноль вы должны позвонить Дугиным: у них день рождения сына – годик исполнился. Подарок им я купила, он лежит у вас на столе в кабинете.

Лидия Александровна в своих поступках исходила из старых педагогических принципов – жизнь не должна быть только приятной. Она уже обратила внимание, что разговор о Дугине заставляет Олега Петровича морщиться, и тем с большим удовольствием напомнила о предстоящем празднестве.

– Да, я помню, спасибо. – Кочин скривился, как от лимона. – Настя, ты готова?

– Если мы едем в ресторан, пойду глаза нарисую. Кстати, коль уж на тебя свалились сегодня все неприятности, может, заодно заедем купим мне кольцо с тем безумным изумрудом?

– Заедем, купим.

– Какая безропотность!

– Подарки женщинам я расцениваю как налог на личные отношения. А налоги надо платить!

Человечеству известно совсем немного средств для лечения больной совести. Большинство предпочитает пользоваться разного рода микстурами. Чем крепче микстура, тем сильнее эффект и тем сильнее болит совесть через сутки после этой терапии. Олег Петрович плохо помнил, как они покидали ресторан, но в памяти отложилось, что портрет, на который ему было очень страшно смотреть ночью и который он поворачивал к стене, очень тяжелый. Сейчас, полулежа на диване и глядя на полный разгром вокруг себя, Олег Петрович осознал, что ему не полегчало, а стало намного хуже, и дело не только в количестве выпитой водки. Его взгляд упал на женские туфли, которые ощетинились шпильками под столом.

– Как сделать, чтобы кто-нибудь принес кофе? Надо будет узнать у Насти, как у этих московских помещиков это устроено. Колокольчик повесить, что ли? Лидия…

– Олег Петрович, я здесь. – Домоправительница материализовалась за его спиной.

– Ох, наконец! Куда вы запропастились! Лидия Александровна! Что это за люди, которые бродят по всему дому? И можно кофе, покрепче?

– С сахаром?

– С анальгином!

Зарывшись головой в мелкие и скользкие подушки, Олег Петрович старался унять шум в ушах:

– Господи, как же болит голова. Я вчера выпил годовую норму. Настя тоже хороша, не могла меня остановить. Это все из-за Дугина. Как же Андрюхе рассказать! Анастасия говорит, что надо прямо сейчас, немедля, правду-матку… А мне духу не хватает! Господи, еще сегодня Самарина должна была прийти. Нет, надо отменить все встречи.

– Не получится. – За спиной опять появилась домоправительница. – Самарина уже здесь.

– Я не могу сейчас, я не во фраке… Шучу, шучу… Господи, зовите, конечно, просто она так держится, что я чувствую… Зовите, конечно, зовите!

Когда в гостиную вошла Ольга Леонидовна, Олег Петрович попытался встать с дивана, уронил салфетку, изобразил учтивость и, махнув рукой, рухнул опять в подушки. Объяснять старой актрисе, что он не форме, было не нужно, а извинения он уже принес. Предстояла беседа, на которую у него не было сил. Однако отступать было нельзя. Самарина посмотрела на Олега Петровича театрально-материнским взглядом:

– Олег Петрович, вам сейчас лучше всего травяной чай с мятой. Добавить лимон и мед. А еще надо больше жидкости пить – чтобы алкогольную интоксикацию предотвратить.

– Поздно! Я отравлен, Ольга Леонидовна! Отравлен водкой, мыслями, поступками.

– Будет вам! Все образуется, у каждой проблемы есть решение, только оно не сразу видно.

– Вы понимаете, есть проблемы, после решения которых ты станешь уже совсем другим человеком. – Позабывшись, Кочин вдруг стал назидательно-строгим.

– Олег Петрович, вы даже не представляете, насколько я в курсе…

От Олега Петровича не ускользнула эта ирония:

– Ольга Леонидовна! Вы – удивительная женщина! В вас такая интрига… Это меня заставляет нервничать и безуспешно вспоминать слова из школьного курса французского языка.

– Тогда мой совет вас не удивит – иногда надо проявить…

– Ловкость…

– Я бы сказала – гибкость…

– Ольга Леонидовна, голубушка, есть моменты, когда гибкость равна подлости…

– Поверьте, и это я знаю не хуже вас! И также знаю, что без гибкости прожить невозможно! Сломаетесь, как сухой прут.

То ли кофе с анальгином подействовали, то ли действительно лучшим средством от проблемы было ее решение, но Олег Петрович вскочил с дивана и, размахивая руками, принялся рассказывать Самариной то, что так давно его беспокоило, то, что мешало ему наслаждаться жизнью и что отнимало у него так много душеных сил.

– Хорошо, дайте мне тогда совет. Как поступить? Принято решение об увольнении моего лучшего друга. Деталями не буду вас утомлять, скажу, что в свое время тот человек бросил все, что держало его в родном городе, оставил работу, свой небольшой бизнес, поверил мне и поехал за мной в Москву. Я его уговорил это сделать, потому что сам, один, боялся ехать сюда, мне нужен был свой человека здесь, в котором я был бы уверен. Он все эти три года был моим соратником, сторонником и самым близким другом. А теперь акционерами принято решение о ликвидации филиала, то есть на самом деле его не ликвидируют, а объединят с другим филиалом. Пост директора будет упразднен. По сути дела, моего самого близкого друга выкинут на улицу. Решение принято большинством голосов. Его увольняют по хитрой схеме, при которой он не получит практически никаких денег, обещанных ему по контракту. «Бедные» акционеры немного сэкономят и расчистят место для своих интриг.

Кочин замолчал. Он никому так подробно не рассказывал эту историю, даже Анастасия знала вполовину меньше. Во-первых, Кочин боялся ее язвительности, а во-вторых, и это было самое главное, Олег Петрович не знал, как он поступит в этой ситуации. И свой неблаговидный поступок по отношению к другу он бы предпочел скрыть.

Ольга Леонидовна представила себя на минуту в роли Анны Австрийской, а Олега Петровича в роли Д’Артаньяна, который советуется с ней… Впрочем, забылась она на мгновение, через минуту у нее был готов совет. Правда, хорошо натренированным боковым зрением она заметила тень в проеме двери. Их кто-то подслушивал. Интрига закрутилась…

– Неприятная история, но, думаю, и здесь можно найти выход. – Самарина покачала головой.

– Выход, при котором не будет уволен человек? – Кочин усмехнулся.

– Выход, при котором вы останетесь друзьями.

– Это утопия.

– Вовсе нет, если сначала постараетесь найти для вашего друга новую работу. Позвоните своим знакомым, воспользуйтесь связями, которые у вас уже есть в Москве, и попробуйте предложить место, работу, которая позволит ему не так тяжело пережить это событие. В конце концов, это же вы были инициатором его приезда в Москву, это ВАМ было надо. Хотя, конечно, тяжелых разговоров не избежать.

Олег Петрович в нерешительности поглядел на актрису. До него дошли ее слова – как все просто и как все… по-человечески. Почему ни он сам не додумался и никто другой ему не посоветовал ничего подобного? Кочин с благодарностью взглянул на Самарину:

– Мне это не приходило в голову. Максимум, до чего я додумался, так это подкинуть ему деньжат.

– Неудивительно. Людям легче разругаться в пух и прах, поскольку им страшно, что их раскусили. Потом долго страдать, пить, лить горючие слезы по себе, любимому, ждать, что окружающие вас оправдают, и, пережив, как им кажется, этот катарсис, с утроенной энергией нырнуть в пучину наслаждений. Простите за высокий слог.

Последние слова Ольга Леонидовна произнесла в пустоту – Олег Петрович помчался в кабинет в точности исполнить полученные рекомендации.

Ольга Леонидовна не спешила уходить, поскольку знала, что сейчас появится тот человек, который все это время находился рядом и был невидимым, тот, кто подслушал их разговор от начала до конца. Она не ошиблась – в комнату вошла Анастасия:

– Ольга Леонидовна, вы человек с неограниченным влиянием на окружающих. Вот и Олег Петрович попал в ваши сети. Вы это знаете? Хорошо, если вы не будете этим злоупотреблять.

– Не буду, можете мне поверить. В наше время люди рано стареют и поздно взрослеют… Олег Петрович иногда ведет себя по-детски. Что выгодно отличает его от многих приходящих в этот дом. Скажу откровенно, иногда я за него тревожусь, как тревожилась бы за самого близкого друга, которому жизнь выдала бесплатный билет на американские горки. Те самые, которые сначала – у-у-х – вверх, а потом – ах – вниз! Он, обладающий таким счастливым свойством характера, как умение радоваться пустякам, очень уязвим. Поскольку малейшие неприятности могут казаться ему несчастиями. Таких людей всегда хочется оберегать. Еще в нем есть риск, авантюра и легкость, которая даже несчастиям придает романтику. Олег Петрович – человек с амбициями, характером и еще вполне порядочный, и это все не может не привлекать. И потом, здесь, в этом доме, Настя, как принято сейчас говорить, – драйв, ветер в головах и комнатах, желания и возможности. Это очень передается другим!

– Вероятно, вы правы, но он без вас уже шагу ступить не может!

– Вы, Настя, даже не представляете, как бы мне хотелось ему помочь!

Для того чтобы красноярский школьник Олег Кочин мог выполнить домашнее задание, он должен был отодвинуть старую швейную машинку «Зингер» от стены, освободить ее от стопки белья, приготовленного для починки, пододвинуть стул и примоститься на углу деревянной столешницы. Локоть у него свисал, поэтому рука быстро уставала, и, как следствие, раздраженная учительница больше тройки ему не ставила. Она размышляла так: «Может, он и все правильно сделал, да только убедиться в этом невозможно – написал как курица лапой». Поэтому после первой и главной мальчишеской мечты – разбогатеть и купить большой автомобиль, – неотступно следовала вторая – разбогатеть так, чтобы купить свой собственный дом и сделать себе кабинет. Самый настоящий, с дубовыми панелями, высокими книжными шкафами, кожаным диваном и, самое главное, огромным письменным столом. Еще хотелось иметь глобус, огромный, но не пошлый кабинетный бар, а самый настоящий глобус, со всеми земными подробностями.

А потому, когда Олег Петрович купил дом, он в первую очередь оборудовал себе кабинет. Все в этом кабинете соответствовало его мечтам. А глобусов было даже два – Земля и ее вечная спутница Луна. Кабинет был для Кочина отрадой и местом, где даже стены помогают. А потому он именно сюда пришел позвонить своему старинному приятелю Дугину:

– Андрюха! Я себя скотиной чувствовал! Ты не представляешь! Так, давайте в субботу всем табором ко мне! Никаких ресторанов! Лидия приготовит баранью ногу с чесноком и рулет с яблоками. Артемий гадов морских сделает. Я тут вам кое-что купил, в подарок, сюрпризом будет. Все, заметано, договоренность железная.

Олег Петрович был человек душевный и трогательный, а потому в его голосе послышались «влажные» нотки. И только появление Ольги Леонидовны помогло ему справиться с нахлынувшими чувствами.

– Здравствуйте, а я только собрался к вам!

– Не успели. Я вас опередила. Ваша дочь такая же упрямая, как и я в ее возрасте!

– Все потом! Ольга Леонидовна, вы – волшебница! У меня нет слов! В субботу Дугины будут у нас ужинать!

– Вы объяснились с Андреем Евгеньевичем?

– Я не только объяснился, я нашел ему место коммерческого директора в одной из типографий. Сказал, что его ждут там, он всегда хотел книги выпускать. Ну, я все преподнес, как вы научили, – что люди срочно ищут директора, книги не выпускаются, дело стоит, что если он согласится на это место, то выручит, и прочее. На душе у меня, не поверите, мармелад!

Олег Петрович опять почувствовал, что в носу щиплет. Он резким жестом крутанул Землю, потом Луну, потом оба светила. Самарина, уловив настроение собеседника, живо заинтересовалась пистолетами в высокой стеклянной витрине. Пистолеты были огромные, с хорошо потертыми рукоятками. Больше всего они напоминали реквизит пиратского фильма. Впрочем, на латунной табличке было написано: «боевые». Ольга Леонидовна вспомнила, как в одном из спектаклей произошел конфуз – бутафорские пистолеты, очень похожие на эти, развалились на части в руках у Тузенбаха. Реквизитора, вечно пьяненького Василича, уволили в один день. Ольга Леонидовна его жалела. Старик проработал в театре всю жизнь и позволял актерам самим переделывать необходимые для спектакля предметы. Олег Петрович тем временем, справившись с эмоциями, тепло посмотрел на Ольгу Леонидовну:

– Как вы сказали: вы объяснились с Андреем Евгеньевичем? Объяснились – не разобрались, не утрясли, не договорились, а объяснились! Какое старое, хорошее слово! Как сказала бы Анастасия, винтаж.

– Скорее антиквариат.

– А разница принципиальная?

– Винтаж – это то, что старше тридцати лет, антиквариат – старше пятидесяти.

– Ольга Леонидовна, вы москвичка?

– Я родилась на Малой Молчановке. Мы жили в большом доходном доме, у ворот которого сохранилась коновязь. Вся моя родня похоронена на Ваганьковском. В церкви на Сивцевом Вражке венчались родители. Моя мама до последних дней вместо слова «сначала» говорила слово «вперед» по такой странной московской привычке. Например, «вперед мы зайдем в «Прагу», а не «сначала мы зайдем в «Прагу». Потом мы переехали в Ленинград. Театр, провинция, потом опять Москва, и опять театр. Олег Петрович, я вам вот что хотела сказать, вы напрасно такой дорогой телефон мне подарили! У него там столько функций, я даже не знаю, как ими пользоваться, и эти блестящие камни… И там еще бирочка с каким-то длинным числом, это что, номер телефона?

– Это цена. Ради бога! Ольга Леонидовна, извините! Черт, сколько раз Ивану говорил, чтобы все ярлыки сразу срезал! Вам телефон как никому другому в этом доме нужен. Что бы, если что, я вас быстро найти смог.

Олег Петрович был так искренен, что Ольга Леонидовна, поначалу пришедшая пожаловаться на упрямство своей ученицы, поменяла свои планы. Тем более что в разгар их беседы ворвалась Анастасия. У нее в руках была небольшая картина, завернутая в бумагу. Увидев в кабинете Самарину, Анастасия смешалась. Она приготовила Кочину сюрприз:

– Вот, тебе подарок, заказала по твоей фотографии!

– Здорово! Насть, зачем?

– Захотелось. Где повесим? Думаю, лучше в гостиной, как считаешь?

– Настенька, уж больно авторитарненько!

– Нет, ты все-таки ненормальный! Вешай тогда в свою гардеробную. Так, не хочу ни минуты сидеть в доме! Едем куда-нибудь…

– Ольга Леонидовна, я вернусь, потолкуем с вами?!

Олег Петрович смешался. Он почувствовал обиду Насти, понял, что Самарина ушла, так и не поговорив с ним о том, о чем хотела. Кочин вздохнул, уселся в любимое кресло и погрузился в раздумья. История с Дугиным, так счастливо завершившаяся, была только частью одной большой проблемы, которую бизнесмену Кочину предстояло решить. Над делом всей его жизни бродили тучи, предвещавшие большую бурю. И кто выстоит в этой буре, было совершенно неясно. Но медлить было нельзя.

Советников у Олега Петровича не было. С самого начала он привык полагаться на собственные силы, мнение и знания. Политиком он был хорошим, зря войны с конкурентами не затевал и, где можно было договориться, предпочитал договариваться. О волчьих нравах дальнего окружения он осведомлен, однако большой неожиданностью для него стало предательство круга ближнего. Сейчас, сидя в кабинете своей мечты, он отлично сознавал, что достигнутое им стабильное финансовое положение может пошатнуться. Посоветоваться с Самариной – эта мысль кому-нибудь другому могла бы показаться полной бессмыслицей и просто бредом, но только не Кочину. Он всегда искал нестандартные решения. А старая актриса была ему симпатична, он чувствовал в ней ум и смекалку… И молодую энергию.

«Интересно, если я расскажу Самариной ситуацию, поймет ли она меня? Вон как она ловко с Дугиным все разрешила. Представляю, какие глаза у всех будут».

Надо сказать, не только Олег Петрович в этот момент думал о Самариной Ольге Леонидовне. Был еще один человек в этом доме, который вот уже несколько недель старался при любом удобном случае попасться на глаза актрисе. Предлоги им выбирались самые нелепые, что было сразу отмечено другими служащими дома Кочина. Шутить над Артемием Николаевичем, шеф-поваром одного из кочинских ресторанов, в открытую не решались. Но намекнуть и задать пару якобы невинных вопросов – это пожалуйста. Вот и теперь, сидя в большой уютной гостиной для обслуживающего персонала, а в просторечии «курилке», Иван, водитель, пристально глядя в перевернутую вверх тормашками газету, осведомился:

– Артемий Николаевич, ты где все утро пропадал – я и на кухне был, и в теплице. Нет тебя. А потом смотрю, ты идешь с букетом…

Тут Иван замолк, потому что Артемий Николаевич угрожающе засопел. Через минуту, невинно глядя по сторонам, Иван осведомился:

– А на какой рынок сегодня хочешь поехать?

Артемий Николаевич, не ожидавший, что застукают с букетом георгин, которые собирался преподнести Ольге Леонидовне, думал о том, чтобы послать Ивана к черту или сделать вид, что намека он не понял. Будучи человеком благодушным, как многие, кстати, повара, он склонился ко второму варианту:

– А это зависит от сегодняшних гостей. Если одна Анастасия будет и хозяин – можно на ближний. Если кто-то еще – придется на рыбный ехать. А почему спрашиваешь?

– Да так… Если бы у меня было много денег, я бы сам на рынок ездил. На рынках интересно.

– Это тебе так кажется, пока денег нет.

– Да не понимаю, что за радость, когда рядом с тобой посторонние – водитель, секретарь, охранник. Вся жизнь в оглядку.

– Чем больше у тебя денег, тем меньше тебя волнует, кто и что рядом. Хотя наш хозяин пока в этом смысле еще не заматерел – все норовит самую тяжелую авоську подхватить.

– Это верно, мужик он без фанаберии. Если не изменится – на голову ему сядут.

– Кто сядет?

– А мы же и сядем. Между прочим, на Оксану он сегодня чертыхался – на столе письменном пыли полно, папку какую-то взял и руки испачкал.

Оксана, которая находилась тут же, по соседству, в прачечной комнате, все это услышала. Не такой она была человек, что пропустит мимо ушей напраслину и наветы.

– Не было там никакой пыли. Это Анастасия придирается, ревнует.

Оксана помахала перед носом мужчин большим махровым полотенцем, нырнула опять в прачечную и появилась уже с кипой салфеток.

– А вы видели Самарину?! Какая женщина! Нет, представляете, я сейчас выхожу из столовой, а мне навстречу из кабинета Самарина… С ума сойти! Ну, это та самая. «Люди, львы, орлы…», «В Москву, в Москву», Фирс…

– Ты что, в школе училась?! – Иван от неожиданности уронил газету.

– Да ну вас! Я представить себе не могла, что я Самарину вот так, как вас, увижу! Я в театральное хотела поступать! Между прочим, я выучила все чеховские женские роли. Я думала, что она ниже ростом. По телевизору, когда смотришь, понять невозможно. Правда, в театре я ее тоже видела, но места были плохие, мы на люстре почти сидели. Самарина… А если я к ней подойду, поговорю, может… А она что в доме-то будет делать?

– Дочку в актрисы готовит.

– Вот это да! Везет же некоторым!

– Бери шире! Я вчера как услышал от дочки хозяина спасибо после поездки и не нашел брошенную на пол жевательную резинку, так сразу понял, что тут одной театральной наукой не обойдется! Тут жизни учить будут! Скажи, Артемий Николаевич? – Иван не смог удержаться, чтобы не вовлечь в беседу повара. Артемий Николаевич мечтательно вздохнул:

– Помню, когда я работал в ресторане «Лето», что на ВДНХ, у нас директриса вот точно с таким характером была, как у Ольги Леонидовны. Все нипочем ей было, и всякую проблему могла решить в пять минут. Бой-баба! А готовить не умела, хоть застрелись.

– А вы заметили, даже Анастасия присмирела. – Иван, как и Оксана, не любил рыжую кочинскую подругу.

– Как же! Стерва. Высмеивает хозяина, даже людей не стесняется…

Горячую речь горничной прервал Артемий Николаевич:

– Не твое дело. И не советую перед хозяином мелькать без надобности. До тебя была тут одна, Диана-охотница, так ее Лида через неделю уволила.

– Да бросьте вы, сами они разберутся. – Иван обнаружил на полке какой-то старый журнал и с интересом его листал. – Артемий Николаевич, ты мне скажи, вот эти самые устрицы надо пить или все-таки есть вилкой?

– А как хочешь. Хочешь вилкой, хочешь – так прямо из раковины.

– Жевать не надо? Прямо глотать? А ты ел? Вкусно?

– Ел. Там вопрос не в том, чтобы проглотить, а в том, чтобы не выплюнуть.

– Вот и я думаю, что лучше жареной картошки ничего еще не придумали.

Неспешную беседу прервал звонок – так обычно Лидия Александровна напоминала, что помимо занятных разговоров в «курилке» есть обязанности по дому, за которые хозяин платит неплохие деньги. Повар снял трубку:

– Алло, да, Лидия Александровна! Да, здесь! Конечно, сейчас передам. Хорошо. Сейчас отправлю Оксану к вам.

– Ты слышала? Бегом в гостиную с тряпками и пылесосом.

– О господи! Интересно, хозяева так же часто убирали бы дом, если бы жили без прислуги?! Или чем больше денег, тем больше аккуратности?

Нарочито лениво Оксана встала, завязала передник так, чтобы форменное платье стало короче, поправила волосы. И победно оглядела присутствующих. Артемий Николаевич не удержался:

– Велено передать, чтобы юбку высоко не задирала!

– Так она у меня сама по себе вверх ползет!

С этими словами, покачивая бедрами, под снисходительные взгляды мужчин горничная покинула «курилку».

– Вот тебе на – актриса. Да, Артемий, кто бы мог подумать?

Артемий Николаевич ничего не ответил, потому что смотрел в окно. Он увидел Самарину, которая не спеша шла по дорожке. Рядом с ней шла невысокая симпатичная девочка, дочь Кочина. Обе они смеялись. И лицо Ольги Леонидовны, такое помолодевшее и красивое, заставило забыться Артемия Николаевича, и он вдруг произнес:

– Я когда-то так был в нее влюблен.

⁂

Ольга Леонидовна Самарина помнила, как магазин «Армения», что на углу Тверской и Тверского бульвара, торговал самой настоящей бастурмой. Впрочем, тогда Тверская была улицей Горького, а сама Ольга Леонидовна – маленькой девочкой. Так вот, ту бастурму с сегодняшней сравнить нельзя. Та, советская, бастурма была посыпана красным перцем ровно так, как посыпали ее армянские хозяйки в Ереване. Как-то на гастролях вся труппа их театра была приглашена в гости к режиссеру местного театра – там-то и угощали среди всего прочего замечательным домашним вяленым мясом. Ольга Леонидовна понимала, что и Ереван стал другой, и бастурма иная, оставалось надеяться, что армянские хозяйки остались прежними. В том смысле, что традиции делать это поистине царское угощение передались из поколения в поколение. Ольга Леонидовна задержалась на миг у новой пластиковой двери преображенного магазина «Армения», покачала головой и, вздохнув, скрылась в огромной арке старого сталинского дома. Она спешила, поскольку сегодня, как было уже заведено давным-давно, к ней должен был приехать гость, ее старинный знакомый Хвостов Владимир Иванович. Владимир Иванович уверенно преодолел путь от дипломатического работника до бизнесмена. Будучи владельцем известного финансового холдинга, он, пользуясь привилегиями возраста и солидного банковского счета, счел возможным взять шефство над старинной знакомой, актрисой театра. Предложение руки и сердца, которые периодически делал Хвостов, Самарина оставляла без внимания, только с досадливой шутливостью сетовала на однообразие формулировок. Хвостов был человеком умным, добрым и терпеливым. А потому не упускал даму сердца из виду, опекал ее, делая вид при этом, что такая самостоятельная особа, как она, в «поводыре» не нуждается.

Со своей стороны Ольга Леонидовна, хоть и насмешничала над поклонником и изводила его придирками, дорожила его привязанностью и постоянством. Поэтому в присутствии Хвостова старалась быть на высоте. И сейчас Ольга Леонидовна, войдя в квартиру, первым делом бросилась к зеркалу. Все остальное может подождать, но вот капельки испарины над верхней губой и съеденная помада – вещи абсолютно недопустимые. Сидя перед большим зеркалом из карельской березы и промокая мягкой пуховкой лицо, Ольга Леонидовна хорошо поставленным голосом обратилась сама к себе:

– «Люди, львы, орлы и куропатки…» Куропатки…

Тут у нее вдруг сел голос, и уже вполне буднично она произнесла:

– Надо Наташу попросить купить курицу… Бульон, белое мясо и немного овощей. Мой обычный обед в день спектакля.

Время, проводимое у зеркала, было временем прошлого. Ольга Леонидовна вспоминала, как перед началом спектакля у нее холодели руки, в ушах стоял шум, от волнения как будто кошачья лапа в груди скреблась, и что-то гнало ее с места на место. В эти моменты Ольга Леонидовна готова была всё и всех послать к черту, смыть грим и сбежать домой. Она ненавидела себя, театр, сцену, зрителей за то, что так зависела от них в этот момент. Но после третьего звонка… После третьего звонка уже они, зрители, зависели от нее, от Самариной Ольги Леонидовны – легенды московской сцены. Захочет она – будут смеяться, захочет – будут плакать. Комедию сделает трагедией, а трагедию сыграет так, что зал корчится от смеха… О эта абсолютная власть сцены, единственная власть, которая не разрушает ни самодержца, ни подданных!

На сцене ей было хорошо и уютно, словно она вернулась домой и надела свою любимую одежду. Иногда она напоминала себе мальчишку, который мастерски научился ездить на велосипеде, – он и без рук может, и назад, и вперед, и по кочкам. И подрезать кого-нибудь… За последнее ее особенно не любили коллеги. Иногда она, ради озорства или из вредности, начинала на сцене импровизировать и с удовольствием смотрела, как партнер корчился в судорогах… Но все-таки она была человеком не злым, а потому подобными вещами не злоупотребляла.

Из театра Ольга Леонидовна ушла в одночасье, без долгих раздумий. Это случилось в тот день, когда она на вечернем спектакле во время весьма драматической паузы, предусмотренной сюжетом, услышала с галерки звон бокалов. По всей вероятности, глупая молодежь при больших деньгах решила совместить приятное с забавным. Дав смотрительнице тысячу рублей, они пронесли в зал бутылку вина и смотрели спектакль, потягивая кислый рислинг. В те годы в театральных буфетах можно было еще купить только паленый коньяк «Аист». Ольга Леонидовна написала заявление, которое передала в дирекцию театра через свою подругу. Ее уговаривали вернуться, приезжали с извинениями, но она была непреклонна. В этом принципиально строгом поступке проявилась, как ни странно, ее гибкость. Ей не хотелось служить Мельпомене во что бы то ни стало. Происходящее в театрах ей не нравилось – это относилось и к репертуару, и к тому, как вели себя зрители и как вели себя режиссеры и актеры. Она предпочла сохранить в душе тот театр и того зрителя, которых когда-то знала, да и самой не хотелось превращаться в обиженную и теряющую власть над залом примадонну. После ухода она немного снималась на телевидении. Потом отметила еще один юбилей, подведя неутешительные итоги. Сниматься ее почти не приглашали, работы в театре не было, в спектакли, куда ее звали, она не шла. «Это даже не бижутерия. Это – хлам» – таково было ее мнение о новейшей драматургии. Но работы хотелось, поэтому она изредка участвовала в антрепризе и в небольших концертах. Да и заработок был нелишним. Тоска по сцене, как ей казалась, ушла в прошлое. Она помнила запах кулис, но не скучала по нему. Единственное, о чем она жалела, что не попробовала себя в острых комических или характерных ролях.

«Вы потрясающе красивы. Вам нужно играть!» – закатывали глаза знакомые режиссеры. Но ролей не давали и в свои проекты не приглашали. Возраст. Всему причиной стал возраст, к которому так безжалостно относятся те, которых этот возраст пока не коснулся. «Моя жизнь в театре удалась, я сыграла все, о чем может мечтать актриса. Но точку я не поставила. Отчего и почему у меня такое чувство?» – думала она, сидя перед зеркалом.

Пока мысли Ольги Леонидовны бродили в прошлом, она успевала пройтись пуховкой по белому, с высокими скулами лицу, подкрасить свои немного припухшые глаза и превратить изогнутые в чуть капризной улыбке губы в алый цветок. Обычно в этот момент раздавался звонок в дверь.

Владимир Иванович держал большой сверток, с одной стороны которого торчал хвост ананаса, с другой – веревочка от батона сухой колбасы. Также у него в руках был пакет, в котором явственно проглядывали дары моря – чей-то скользкий плавник и выпученный глаз на плоской морде:

– Ольга Леонидовна, дорогая, почему у вас не заперта дверь? Так неосторожно в наши дни! Здравствуйте, здравствуйте, роскошная вы моя!

Ритуал целования руки обычно затягивался. Наконец Ольга Леонидовна теряла терпение и выдергивала руку с розовым маникюром и большим янтарным кольцом на пухлом пальце.

– Будет вам, Владимир! Вы этак кольцо проглотите, а где я такое сейчас найду? Да и вас лечить – в копеечку станет. А главное, и не вылечат. Эскулапы нынешние даже клизмы поставить не смогут. А дверь Наталья не закрыла! И это уже не впервой. Ума не приложу, что с ней делать! Надо замуж выдать, тогда память к ней и вернется! Вы бы ей жениха нашли в вашем департаменте. Или вон, за Вячеслава, шофера вашего, замуж выдадим ее.

– А куда она так рано отправилась?

– За вечными ценностями…

– За книгами? В библиотеку?

– За солью и спичками! В бакалею!

– Что за необходимость?!

– Ах, не спрашивайте вы меня, она с утра что-то говорила, я не разобрала!

– Если б знал, и соль купил, а то я вам всяких глупостей привез.

Владимир Иванович развернул один из пакетов, и взору Ольги Леонидовны предстал натюрморт, достойный голландских живописцев, так любящих изображать деликатесы. Ольга Леонидовна закатила глаза:

– Опять «ананасы в шампанском»?! Когда вы покончите с гусарством? Хотя, не скрою, мне приятно, что вы меня балуете.

Владимир Иванович, радостно ожидавший услышать нечто подобное, уселся в глубокое кресло, закинул ногу на ногу и, обведя взглядом комнату, отвечал:

– Вы не представляете, какое удовольствие я от этого получаю. Как все-таки у вас славно в доме! Уютно! Вещей много, и на первый взгляд может показаться, что тесно. Ан нет, не тесно, удобно и ладно – все под рукой.

– Вы правы, друг мой, я этот теперешний минимализм терпеть не могу. Добро бы что-то новое придумали, а то взяли из светлых шестидесятых прямые и острые углы, ромбы, квадраты, трапеции и выдают это за новость. А я так считаю: минимализм этот абсолютно не терпит человека. Минимализм сам по себе, человек сам по себе. На этих странных плоских диванах и креслах сидеть не хочется, поскольку неудобно, на эти столики поставить ничего нельзя. Сидеть нельзя, стоять негде…

– Оленька, дорогая, какой у вас голос, какие интонации… Столько в них роскоши и силы!..

– Будет вам… Это я уже слышала…

Это была тактическая ошибка, но вполне возможно, она была допущена намеренно. Хвостов вскинулся и с подозрением уставился на Самарину:

– Уж не Кадкин ли вам это говорил?!

– Да что вам этот Кадкин? Он стар как черт! Вы знаете, сколько ему лет? Он, между прочим…

Спохватившись, Ольга Леонидовна совсем по-театральному повела плечом и попыталась спасти положение слегка капризной интонацией:

– Ну, это совершенно не важно, друг мой, вас совершенно не интересую я. Чуть что, сразу Кадкин!..

Кадкин Ефим Леонидович был извечным соперником Хвостова. Даже теперь, когда Кадкин обзавелся двумя слуховыми аппаратами и манерой громко говорить и общаться с Ольгой Леонидовной исключительно по телефону только с двух до трех (в это время он мог почти что кричать в трубку, не опасаясь побеспокоить своих домашних), даже теперь Владимир Иванович спокойно слышать имя соперника не мог. А потому, не обратив внимания на капризный тон Самариной, обиженно оттопырив нижнюю губу, Хвостов проговорил:

– Справедливости ради надо…

Ольга Леонидовна поняла, что еще чуть-чуть, и пламя ревности погасить будет нельзя, а потому она сурово посмотрела на друга и, слегка повысив голос, произнесла:

– Справедливости ради помолчите! Иначе опять мы с вами не будем разговаривать неделю, и вам придется тайком подкладывать гостинцы в мой почтовый ящик! Тонкая душевная организации моей Натальи такого больше не выдержит! Она думала, что у нее завелся поклонник, и пропадала целыми днями на лестничной клетке в надежде его увидеть. А весь подъезд судачил, что я ее не пускаю домой…

Владимир Иванович отступил, но продолжал дуться:

– Ну все, все. Не сердитесь, душа моя… Так почему вы лишаете меня…

– Я никого ничего не лишаю. Я предлагаю попить чаю…

– С удовольствием, чай – это намного лучше, чем ругаться… Из-за Кадкина…

– Вот и не ругайтесь.

– Вот и не буду… Что ваша любимая ученица?

Владимир Иванович специально задал этот вопрос. Дело в том, что некоторое время назад Ольга Леонидовна вдруг обнаружила, что на подсчет ее сбережений уходит ничтожно мало времени. А если быть совсем точными, то и считать-то нечего. Сыграв пару безумных старух в кино, куда ее пригласили совершенно случайно, и получив небольшой гонорар, она стала размышлять, каким образом можно было поправить положение дел, не прибегая к помощи близких и заинтересованных людей. Поэтому, когда к ней обратился один известный коммерсант, человек богатый, с положением, и пригласил преподавать актерское мастерство дочери, она тут же согласилась. При этом она своему работодателю заявила, что если она в подопечной не найдет никаких данных, то или от места откажется, или переубедит девочку поступать в театральный институт. Кочин это выслушал, согласно кивнул – видимо, ему самому не по душе была фантазия дочери. На том и порешили. Теперь почти всю неделю Ольга Леонидовна жила за городом в особняке господина Кочина, где и занималась с его дочерью. В первые две недели Самарина вынесла вердикт: «Актриса из нее, как из меня математик!» Но затем… Затем Ольга Леонидовна смягчилась, а уже через несколько месяцев, привязавшись к девочке, не чаяла в ней души и обещала головокружительную актерскую карьеру.

– Она делает такие успехи, что, думаю, мои прогнозы не оправдаются…

– Да, мне помнится, что вы надеялись к началу вступительных экзаменов убедить это юное создание в полной непригодности к актерскому ремеслу… Вы потерпели неудачу?

Владимир Иванович не мог себе отказать в удовольствии подшутить. Но Ольга Леонидовна иронии не уловила:

– Крах, а не неудачу! Молодая особа оказалась способной, трудолюбивой и на редкость талантливой. И человечек такой хороший, несмотря на огромные возможности отца.

– Редкий случай. Я с сочувствием смотрю, как растут, например, дети членов нашего правления… И прихожу к выводу, что иногда большие деньги – это большая беда…

– Не поверите, у нас несколько дней нет занятий, а я уже соскучилась… Мы ведь с ней не только о театре говорим. Она растет без матери, в Москве недавно – подруг мало. Чувствуется, что она одинока и в душе совсем еще маленькая девочка.

– Я давно заметил, что вы к ней привязались. А почему занятий нет?

– Я толком не поняла. Знаю, что у отца очень серьезные проблемы в его компании, он весь в делах. А дочка куда-то уехала на пару дней…

– Ну, ничего страшного, и вы отдохнете немного…

– Что-то не получается у меня отдохнуть. Из головы не идет последний разговор с Алей… Она сказала, что отец может потерять компанию…

– Настолько серьезные проблемы?

– Затрудняюсь сказать. Ах, вы же знаете, что для меня слова «дефолт» и «дефолиант» – это почти одно и то же!

– По существу, так оно есть. И то и другое приводит к концу.

– Вы шутите, а мне жаль эту семью и в особенности девочку. Если бы в моих силах было им помочь!

Хвостов лукаво ухмыльнулся:

– Дорогая, вы не могли бы прислушаться к своим ощущениям: кому вы хотите помочь больше – девочке или отцу? Я начинаю ощущать беспокойство. А в моем «молодом» возрасте любые перемены нежелательны – я могу начать пить, курить и пойти по дурной дорожке.

– Ну что ж вы за человек! Девочку мне жаль, хорошую, талантливую, одинокую девочку. Ах, да какой вы зануда, лучше сделайте мне бутерброд.

Владимир Иванович послушно взял в руки нож, но до масленки его не донес, а стал задумчиво вертеть:

– Какой красивый… Серебро, старое… Вот раньше…

– Если вы намекаете, по обыкновению, на прошлое – коммунистами ножи для масла запрещены не были…

– Они проблему решили с другого конца: исчезло масло, и необходимость в ножах отпала сама собой.

– Останетесь без сладкого!

– Не гневайтесь, душа моя, это я так, чтобы не терять форму… Так что же произошло?..

– Где?

– О боже, у девочки и папы. Узнайте, что произошло, а мы с вами подумаем, что можно сделать… Деньгами – это вряд ли, вот связи и все такое прочее… это можно попробовать…

– Владимир Иванович, голубчик, ваше благородство не знает границ…

– Просто вы, душа моя, вертите мной как хотите!

Самарина промолчала. Она уже дала совет Кочину и была уверена, что тот воспользуется им, но, как женщина предусмотрительная, не преминула заручиться поддержкой «связей». Самарина по опыту знала, что никакие деньги иногда не помогут так, как поможет всего лишь одно «правильное» знакомство.

Занятия с Алей, собственно, то, ради чего Самарина и находилась, нравились Ольге Леонидовне еще и потому, что это позволяло ей пережить всю ее жизнь, ее особенные моменты, еще раз. Аля, дочь Олега Петровича, девушка была неглупая, почти неиспорченная деньгами (что бы там ни считали в «курилке»), любознательная и… упрямая, как и ее отец. Эта фамильная черта у Али была украшена безумным обаянием, как дубовая основательная рамка украшена изящной виньеткой. Самарина не раз ловила себя на мысли, что устоять перед милым лукавством, улыбкой в пол-лица и некоторой наивностью просто невозможно. Получше узнав Алю, актриса прониклась еще и теплым, почти материнским чувством. Судьба девочки была не так проста и безоблачна, как могло показаться на первый взгляд. На замечания и поучения Самариной Аля не обижалась, поскольку преподавание актерского мастерства давно уже перешло за рамки обязательной программы и превратилось в продолжительные беседы с примерами из жизни и личными откровениями. Учительница и ученица стали друзьями. Самарина пыталась восполнить все пробелы в воспитании, которые обнаружились при ближайшем знакомстве с Алей. Например:

– Понимаешь, научиться быть актрисой – это не только достоверно выражать свои чувства, уметь двигаться на сцене, владеть своим голосом. Это еще и правильно вести себя в жизни. Представь, ты играешь английскую королеву. Что возникает в твоем воображении при словах «английская королева»? Осанка, царственность жестов и походки, четкая речь, знание и безукоризненное соблюдение правил хорошего тона. Хорошо ли ты сыграешь эту роль, если в жизни ты сутулая, неряшливо одетая девушка, глотающая слова и плохо себе представляющая, куда деть руки? Хорошие манеры для актера – это отлично загрунтованный холст, на который ловко ложится любая краска.

Аля все это слушала и задавала вопрос:

– А что, все актеры, которых я вижу на экране и видела в театре, умеют себя вести?

– Нет, конечно! Именно поэтому нельзя иногда смотреть без улыбки, как некоторые барышни изображают «высший свет». Но мы-то с тобой стремимся к идеалу.

– Мне папа сказал, что ваш голос был самым знаменитым голосом нашего кино. Все влюблялись сначала в голос, а потом уже в вас. Надо сказать, что и сейчас он у вас прямо-таки завораживающий – с вами хочется разговаривать…

– Спасибо. От тебя мне особенно приятно слышать это. Что касается голоса и интонаций – это те ослиные уши, которые не спрятать ни под каким колпаком. Со времен Элизы Дулиттл ничего не изменилось, поверь мне.

В один из дней Аля рассказала Ольге Леонидовне, что когда-то они все жили в Красноярске. Что ее мама умерла, когда Аля была совсем маленькой, и смерти предшествовала неприятная история. И что иногда ей очень хочется уехать из Москвы. Но только иногда, поскольку после Москвы там все кажется маленьким и медленным.

– Да это самый лучший комплимент городу – медленный… Это значит, что, живя там, ты удлиняешь свою жизнь.

– Но почему же все герои Чехова стремятся в Москву и жалуются на провинциальную жизнь? – Аля только что выучила монолог из «Трех сестер».

– Это не оттого, что там, в провинции, было плохо, а оттого, что людям с самим собой было неуютно и скучно. Они не знали, чем себя занять. И пьесы Чехова как раз об этом. Они – как дневники людей, потерявших стержень души. И ищущих его не там, где потеряли.

– А как же возможности большого города?

– Это весомый аргумент для переезда. Но эти возможности большого города по плечу людям со «стержнем». Я хочу, чтобы ты поняла: актерское ремесло требует самодисциплины, постоянного самообразования. Для актера испытанием может стать все: и переезд в большой город, и работа в маленьких провинциальных театрах.

– А вы играли в провинции? – Больше всего Але нравилось слушать рассказы Самариной. Ей очень хотелось представить эту жизнь – театральную, со всеми ее невзгодами, радостями кочевой жизни. Ольга Леонидовна иногда про себя умилялась – представления Али о театральной жизни были в основном почерпнуты из пьес Островского: скитания Несчастливцева и других.

– А как же! Несколько лет в театре маленького волжского городка. Жила там и все время вспоминала Островского. Везде мне чудились Катерины да Кабанихи. Поначалу думала, что месяц-другой – и вернусь в Ленинград, а потом поеду в Москву. Но время шло, ничего не менялось. И я поняла, что самое неправильное – это считать каждый прожитый день черновиком, который потом перепишешь набело. Тогда я повесила новые красивые занавески в своей съемной квартире, купила много красивой посуды, посадила цветы на балконе, стала не спеша завтракать и ужинать, перестала стремиться в Ленинград. А перестав дергаться и мучиться от сознания, что играю в провинции, сыграла самые лучшие свои роли. Меня заметили и пригласили в Москву.

Ольга Леонидовна рассказывала, воспоминание одно за другим выстраивались ровной цепочкой. Она сама уже видела лица прошлого, ощущала запахи, переживала вновь все свои неудачи и гордилась успехами. Аля слушала ее и думала о том, что с появлением Ольги Леонидовны в доме все изменилось. Девочка не могла четко определить все происшедшие перемены. «Стало все по-настоящему», – думалось ей. Ольга Леонидовна не докучала вопросами, она обращала внимание на внезапную молчаливость ученицы и только раз, чтобы как-то отвлечь и развеселить Алю, она поинтересовалась:

– Я все хотела спросить, что за странный портрет у вас здесь стоит? Его подрисовывают все кому не лень.

– А, это папе подарили. Или по ошибке привезли… Никто толком понять не может. Если хотите, нарисуйте и вы что-нибудь…

– Уж очень соблазнительная мысль!

В последующие пятнадцать минут обе вовсю орудовали кисточками. Портрет, давно приобретший сходство со старой, видавшей все оттенки красок палитрой, запестрел новыми деталями. За этим занятием их и застал Олег Петрович Кочин.

– Вот вы где… А что это вы с министром сельского хозяйства делаете? – Олег Петрович в ужасе прикрыл лицо руками. – Кошмар. Нет, серьезно, если его хватятся, вы представляете, какой скандал будет? Надо будет Лидию предупредить, чтобы она предложила взамен что-нибудь приятное… В кабинете пейзаж очень приличный висит… Не забыть бы ей сказать… Такой портрет испортили.

С этими словами он широким мазком, словно завершающим штрихом, проложил бороздку из «берлинской лазури».

– Пап, не ругайся, ты первый начал! Я сама видела.

– Не закладывай отца. Я… Я его только подправил… Сейчас только исправлю вот.

Не отрываясь от увлекательного занятия, Олег Петрович обратился к Самариной:

– Я что хотел предложить… Ольга Леонидовна, я хотел бы пригласить вас поужинать в ресторане…

– Ольга Леонидовна, соглашайтесь обязательно… Артемий Николаевич так готовит! И платье вечернее наденете… – Алла пришла в восторг от идеи отца. Самарина улыбнулась:

– Ну, если моя ученица меня отпускает, то… с удовольствием.

– Здорово! Пойдемте обсудим, что вам надеть и какую прическу сделать.

Не успели они уйти, как появилась озабоченная Лидия Александровна:

– Олег Петрович, прислали из Министерства сельского хозяйства – просят портрет вернуть.

– Да… Ну, пусть забирают. – Олег Петрович в замешательстве посмотрел на присутствующих. Рабочие, с опаской глядя на изображение и боясь измазаться свежей краской, сняли картину с мольберта.

– Лидия Александровна, если будут какие-то проблемы… – Олег Петрович еле сдерживал смех. – Не волнуйтесь. Все подумают, что так и должно было быть. По замыслу художника, – рассмеялся Олег Петрович и, посмотрев на Самарину, добавил:

– Не мешкая, в ресторан! Нельзя не отметить избавление от этого «шедевра».

– Да-да, – подхватила Аля, – поезжайте, а за разговорами время так и пройдет!

Портрет унесли, удалилась Лидия Александровна, переговариваясь и смеясь, покинули комнату Кочин и Самарина. Аля вздохнула с облегчением. Она обожала отца и прекрасно относилась к Ольге Леонидовне. Но с некоторых пор в ее жизни был секрет, поделиться которым она не могла даже с самыми близкими людьми.

А чтобы пролить свет на эти тайные обстоятельства, придется заглянуть в прошлое.

Случившаяся история была достаточно громкой, и одно время поговаривали, что на жизнь Олега Петровича пытались покушаться. Было заведено дело, работали следователи, переворошили всю округу, всех опрашивали и даже распорядились выставить охрану у дома Кочина. Но в результате выяснилось, что это ближайший сосед хотел насолить Кочиным и выстрелил из пневматики в собаку. Олег Петрович в этом был уверен с самого начала.

Олег Петрович помнил, как он с женой и маленькой дочкой приехал сюда, в подмосковную Знаменку. После сибирской природы их удивить было сложно, и все же увиденное трогало душу.

Кочин с женой Татьяной стоял на высоком холме, перед ними простиралось поле с высокой бурой травой. Согбенные сосны сообщали пейзажу некоторую тревогу. За полем начиналась река, но ее темные воды казались естественным продолжением неухоженного, мрачного поля. И хотя это все совсем не напоминало им родные красноярские места, они переглянулись и решили, что это место им подходит. Из окна дома, в который они въехали, также виднелось это поле с огромным дубом, который уцелел благодаря своим размерам. Такой спилить было непросто. Как только Кочины обустроились, привезли мебель и прочие вещи, к ним стали приходить сельчане. Олег Петрович удивился нашествию, но жена его разумно заметила: «Если бы мы поселились в закрытом коттеджном поселке, никто бы к тебе не ходил. Охрана, заборы, камеры. А мы с тобой живем в селе. И люди здесь разные, но не связанные условностями. Они подчиняются своим давним законам гостеприимства и дружбы. А потому придется потерпеть. Конечно, у меня научная работа, у тебя твой бизнес, и времени для разговоров у нас немного». Односельчане старались быть деликатными. Они вежливо останавливались у калитки, в дом проходить не спешили, как бы их горячо и радушно ни приглашали. Приветственно кивая, они негромко обменивались впечатлениями, не стесняясь хозяев. То, что им удалось увидеть, их немало удивило. Даже после того, как вся мебель была расставлена, дом казался пустым. Главным в нем был светлый, липового цвета пол, на котором были разложены маленькие узорчатые коврики. На стенах висели яркие и совершенно, по мнению знаменских, бессодержательные картинки, а телевизор поражал воображение. Он был огромный, плоский, такие тогда в Москве почти не встречались, и походил на экран в кинотеатре. Все остальные мелочи были как у людей. Олег Петрович и его жена старались вовсю – они приглашали в дом, пытались поделиться впечатлениями. «Ну, у нас в Красноярске природа другая – титанами созданная… А здесь, в Подмосковье, – все человечнее, уютнее», – рассуждал Олег Петрович под насмешливыми взглядами гостей. Знаменские были недоверчивы, но это не отменяло здешних правил – каждый приносил новым соседям гостинец: огурцы собственного соления, варенье, мед. Маленькой дочке Але дарили варежки, носочки и калину на случай, не дай бог, простуды. Кочины отвечали кедровыми орешками, тертой черемухой и моченой брусникой. Все эти гостинцы в изобилии присылала родня.

Вскоре односельчане привыкли к новым жильцам – образ жизни Олега Петровича и его миловидной жены ничем не отличался от образа жизни других городских, которые переселились в Знаменку. В выходные они подолгу гуляли вдоль реки, в то время как местные или ловили рыбу, или купались. В очереди за молоком жена Кочина не стояла, а закупала в супермаркете упаковками маленькие баночки с йогуртами. Олег Петрович по утрам в любую погоду совершал длительные пробежки, а знаменских мужиков утром можно было только выгнать разве что на огород за картошкой. Одним словом, жители они были по сути своей городские, хоть и старались приспособиться к новым условиям. Например, когда наступила весна, решили посадить огород. Картошку выращивать они, конечно, не собирались, но всякую петрушку-кинзу свою иметь хотелось. Грядки были вскопаны, семена аккуратно в лунки посажены, наступил черед полива, тут-то и выяснилось, что скважина, которая была рядом с огородом, забилась. За водой для полива пришлось обратиться к соседям Батениным, проживающим рядом, за невысоким коричневым забором. Старший Батенин, Егор Дмитриевич, – накачанный мужчина с ежиком темных волос, узнав о трудностях, с готовностью достал самый длинный шланг, приспособил его к своей скважине, и таким образом проблема была решена. Жена его, Людмила, коль уж знакомство состоялось, пригласила Кочиных на пироги. Те пришли, принеся с собой бутылку хорошего вина и коробку настоящих французских трюфелей. Вечер удался на славу. Мужчины, выпив вина, продолжили знакомство за запотевшим шкаликом, женщины сдержанно обменивались секретами кулинарного мастерства. Младшие Батенины – мальчишки девяти и одиннадцати лет – в застолье участия не принимали, а только исподтишка передразнивали дочку новых соседей, маленькую Алю. Аля, когда смущалась, начинала говорить очень тихо.

В последующие две недели Людмила на правах соседки зачастила к Татьяне Кочиной. То тертую скорлупу для грядок приносила, то блинов, то домашнего квасу. Таню она заставала за компьютером, отрывала ее от дел и начинала разговор о местных новостях. Таня с трудом отрывалась от диссертации, улыбалась, благодарила за гостинцы, кивала в ответ, но разговор почти не поддерживала и ответных визитов не делала.

– Мне, ты же понимаешь, от них ничего не надо, – пожаловалась Людмила мужу, – но как-то не по-людски. Ни сами не зайдут, ни у них посидеть, поговорить. Чего тогда приходили с конфетами?

Людмила мысленно сравнивала свои визиты, например, к бабе Ире или Лариске. В этих случаях, придя на минуточку, Людмила оставалась обычно у них до вечера. Хозяйки бросали свои дела, иногда доставали наливочку, иногда гоняли чаи и разговаривали, разговаривали. Батенин, мысленно насмехаясь над неумехой-женой, решил тоже предпринять попытку сблизиться с соседями. Он принес водку, копченую утку, домашние соленья, попытался разговорить Олега Петровича Кочина, научить его ставить на реке сеть, коптить рыбу и забивать поросенка. Кочин пил мало, слушал невнимательно и постоянно отвлекался на телефонные разговоры. Олег Петрович только осваивался в Москве, и все его мысли были заняты производственными проблемами. Батенин догадывался, что мысли нового соседа далеко, но с упорством старался превратить вежливую встречу в горячие дружеские посиделки. Все старания его заканчивались крахом. Вообще, завидев соседей на своем пороге, Кочины широко улыбались, приглашали в дом, но вели себя так, как будто им обоим «приспичило», как выразился Батенин-старший, и надо срочно бежать, а гости мешают.

– Плюнь, порядки у них такие. Не наши, не московские, а как там у них принято, в этом Красноярске, – бог знает, – сказал жене Батенин-старший и добавил ворчливо: – Хотя теперь у нас живут, могли бы и приспособиться.

– Да, действительно, ну и что, что приезжие, сговорчивее могли бы быть, – соглашалась Людмила.

После таких разговоров Батенины начинали искать в соседях недостатки. Получалось, что Кочины люди вроде бы и неплохие, но жадные, скрытные и недушевные. Олег Петрович с женой, не догадываясь обо всем этом, по-прежнему радостно здоровались по утрам, весело махали руками, проезжая мимо на велосипедах, и пытались шутить, используя «общие» выражения. Но Батенины решили, что надо показать гордость и что с ними так высокомерно обращаться не стоит. В разгар созревания огурцов и прочей ботвы Батенин-старший без предупреждения перекрыл Кочиным воду на огород. Те сначала удивились, потом расстроились, потом сказали бодро: «Плевать!» – стали таскать воду из-под крана на кухне.

– Тань, я сейчас «въеду» во все дела и организую независимое водоснабжение. Потерпи. И плюнь ты на этот огород! В магазине все купим.

Татьяна Кочина на огород не плюнула, таскала воду и как-то даже обрадовалась такому демаршу соседей. Ей казалось, что вслед за этим наступит полное охлаждение и стороны впредь ограничатся дежурными приветствиями. И появится у Кочиных возможность заниматься своими делами целый день напролет. Татьяна хорошо относилась к соседям, но они всей семьей жили в таком напряженном ритме, что просто разговаривать на свободные темы не получалось.

– Небось надорвались, – с удовольствием заметил Батенин, – теперь будут понимать, что такое соседи.

Выйдя за ворота, он передвинул мусорный бак на двадцать сантиметров влево, ближе к соседским воротам. Ему хотелось дождаться момента, когда Кочины будут уезжать. Батенин уже предвкушал, какие лица у них будут. Через десять минут открылись ворота, выехала небольшая машина, из которой выглядывало приветливое лицо Татьяны Кочиной:

– Привет, сосед! – проговорила она и замахала руками, как будто Батенин был самым дорогим для нее человеком на земле.

Батенин, с нетерпением ожидавший небольшой соседской склоки, оторопел и неожиданно для себя тоже сделал детский жест ладошкой.

– Придурошные они какие-то, – поделился он с женой впечатлением от утренней встречи.

Людмила не покидала свой наблюдательный пункт у окна:

– Дочку привезли свою. И собаку. Девочка симпатичная. Собака дурная. Носится как оглашенная.

– Да? – произнес Батенин. – Главное, чтобы шуму не было, мы ведь с тобой шум, Люда, не любим?

В следующий месяц вся энергия Батенина была направлена на контроль за соблюдением норм общежития. Он заставил Кочиных загнать мусорный бак во двор, запретил Але играть рядом со своим забором: «Мы его только прошлым летом поставили, а она, вон, мяч баскетбольный швыряет».

– Это обычный мяч. Он легкий. А она – маленькая девочка, – попробовал мягко урезонить соседа Кочин.

– Не важно, забор стучит! – угрюмо повторил Батенин.

– Послушайте, сосед, зачем ссориться?! Дети вместе подрастать будут, дружить, – увещевал Олег Петрович.

Но Батенин слушать его не хотел и продолжал придираться к Кочиным. Он стучал в калитку, когда ночью раздавался громкий детский смех, жаловался, что кто-то вытоптал цветы у забора, и возмущался лаем собаки. Собака у Кочиных была спокойной, иногда только позволяла себе шуметь. И Татьяна, и Олег Петрович были людьми терпеливыми. Они внимательно слушали Батенина, иногда пытались вежливо спорить, но все же большую часть просьб выполняли. А больше всего бесило пришедшего с очередной претензией Батенина, что они встречали широкой сердечной улыбкой и так же прощались.

Градус соседских отношений, несмотря ни на какие провокации, Кочины держали стабильно на отметке девятнадцать градусов по Цельсию. То есть не ледяной холод и не испепеляющий зной, а постоянная комфортная температура. Весь же смысл существования Батенина свелся к тому, чтобы наконец вывести бывших красноярцев из себя. Его почему-то в соседях злили доброжелательность, всякое отсутствие мстительности и готовность пойти навстречу. Эти их качества были для него со знаком минус – он в них распознал щит, который не позволял ему, Батенину, сблизиться с ними и пользоваться их вниманием, когда заблагорассудится. А нежелание идти на конфликт (из-за чего Батенин не мог отвести душу, устроив громкую ругань) он счел и вовсе личным оскорблением – по всему выходило, что всерьез его не воспринимают.

– Плюнь, – теперь Людмила говорила мужу, – что ты к ним прицепился? Видишь – непрошибаемые.

– Нет непрошибаемых, – ответил ей муж и пошел к соседям требовать, чтобы их дочка Аля играла где-нибудь у реки, потому что шум мешает его нервным сыновьям и песок летит в окна. Татьяна Кочина, выслушав Батенина, покачала грустно головой и ответила:

– Хорошо, как получится.

Провожала она соседа, лучезарно улыбаясь. Татьяна прекрасно понимала, что никогда не отпустит дочку к реке. «Господи, что за характер!» – думала она про Батенина, а мужу сказала:

– Что-то мне подсказывает, что связываться с ним не надо. Противный человек. Он все равно не угомонится. Надо его игнорировать.

– Игнорировать так игнорировать, – произнес Олег Петрович, погруженный в документы и расчеты.

Теперь Кочины брали дочь, собаку и уходили на речку. Батенин из своего окна (а его дом стоял на расстоянии метров пятидесяти от берега) видел, как взрослые и маленькая девочка носились наперегонки с собакой, валялись в траве. Он видел, как собака, положив лапы на плечи девочке, с благодарностью пыталась лизнуть ей щеку, как девочка, хихикая, надевала на пса шляпку. Собака виляла хвостом и терпела. Кочин иногда принимал участие в этих играх, но чаще всего он все так же корпел над бумагами и рылся в ноутбуке. Татьяна расстилала плед под старым дубом, читала, а потом кормила всех бутербродами. Возвращаясь домой, Кочины, завидев Батениных, улыбались им и приветственно махали руками, словно это лучшие друзья, а не капризные и не всегда справедливые соседи. Соседи же имели напряженно-растерянные лица.

Иногда Аля брала с собой на речку мяч. В эти дни собака, виляя хвостом, бежала впереди и требовательно лаяла. Когда же мяч улетал вдаль, она, прижав уши и расстилаясь по земле, мчалась за ним вдогонку. А потом собака стремглав возвращалась с мячом обратно и прыгала в расставленные Алей руки.

В один из дней Кочины пришли на речку рано. Солнце еще не пекло, а лишь усыпляюще грело. Река была прохладной. Аля потопталась на берегу, пригоршней зачерпнула воды и плеснула на собаку, та, в восторге от предстоящей игры, закружила на месте. Аля подхватила мячик и кинула его вдаль. Пес подпрыгнул и почти полетел над травой. Именно в этот момент раздался противный жужжащий звук, словно срезанная, упала ветка близлежащего куста, а пес шлепнулся в траву, перевернулся на спину и заскулил. Закричала Татьяна, вскрикнула Аля, и, рассыпав все бумаги, уронив ноутбук, вскочил на ноги Кочин. Он кинулся к дочери, повалил в траву и прижал к земле.

– Быстро ложись! В траву, не двигайся! – орал он жене. А сам, пригибаясь, уже бежал к собаке.

Собака была жива и даже не ранена. Она, перепуганная, словно все понимала и, маскируясь, ползла на животе к хозяину.

– Ах ты, моя умница, не бойся, не бойся. Ты целая, здоровая, иди к Але, ей страшно без тебя, – приговаривал Кочин. Он подхватил собаку и, так же пригибаясь, вернулся к дочери. Аля подняла перепачканное лицо:

– Что это? Папа, что это?

– Ничего страшного. Вот, возьми нашего Бублика, он смелый пес, но немного трусишка.

Кочин положил собаку рядом с дочерью.

– Папа, мне муравьи в рот лезут, можно встать уже?

– Нет, нельзя пока!

Олег Петрович уже набирал телефон полиции. Он был готов поклясться, что в открытом окне Батенина он успел заметить сверкнувший прицел оптической винтовки. «Ах ты ж сволочь!» – думал Кочин, пытаясь унять дрожь рук.

Полиция не приехала – она примчалась. Более того, приехала «Скорая помощь», которую никто не вызывал.

– Зачем это? Зачем врачи? Что? Что с Алей?! – спрашивала перепуганная Татьяна, не замечая дочери, которую расспрашивал врач.

Кочин обнял жену, он понял, что она в состоянии шока:

– С Алей все хорошо! И Бублик цел! И мы с тобой живы-здоровы.

– А что же это было?! – Татьяна подняла бледное лицо.

– Это я, дурак, всех перепугал! Померещилось мне что-то, вот и нагнал на всех страху. Еще и в полицию позвонил. Вкатят нам сейчас штраф за ложный вызов. И поделом, не буду пугать людей!

Олег Петрович шутил, успокаивая жену, но глаза выдавали его. Бешеный гнев виделся в них.

– Простите, но я не могу отпустить вас домой, – извиняющимся тоном сказал один из полицейских, – я должен опросить вас.

– Они ничего не видели. Ни жена, ни дочь. Я так запаниковал, что заставил их лечь в траву. Так что давайте я вам все поясню?

– И вы тоже, – развел руками полицейский, – но потом. Сначала ваша жена, потом зададим вопросы дочери.

– Я не видела. Я слышала, – вдруг сказала Татьяна, ее взгляд стал осмысленным, – это как пулька просвистела. Такие звуки в тире бывают. И еще ветка упала.

– Вы это слышали и видели?

– Да, совершенно точно, но я даже не сообразила сначала, потом удивилась. А потом муж закричал, и я его послушалась.

– Это в каком месте было?

Татьяна показала место.

– Между прочим, девочка сказала врачам то же самое. Но она бежала с собакой. Могла ли она в разгар игры заметить такие детали?

Кочин задумался:

– Мы были все рядом. Почти. Аля далеко мяч не может кинуть. И потому, вполне вероятно, она тоже слышала этот звук. Я сразу понял, что это.

Полицейский все тщательно записывал.

– Может, жену и дочь можно отправить домой? – спросил Олег Петрович.

– Да, хорошо. Мы дадим сопровождающего. Он там побудет с ними. А с вами мы поговорим здесь.

Татьяну с Алей отвезли домой. Кочин смотрел, как дочка не выпускала из рук Бублика, и еле сдерживался, чтобы не кинуться в дом Батенина. Олег Петрович был совершенно уверен, что стрелял именно сосед.

– Вы успокоились? Вы уверены, что можете отвечать на вопросы и хорошо помните происходящее? Вы понимаете, жена и дочь могут что-то напутать. Они еще не отошли от испуга. Нам же сейчас надо в точности воспроизвести картину случившегося.

– Хорошо, – отчетливо произнес Кочин, – я все опишу. Я помню все до мгновения. Но хочу сразу предупредить, что я считаю, что это дело рук моего соседа Батенина Егора Дмитриевича.

Полицейский выпрямился:

– Ближайший отсюда дом – это его дом? Там уже работают наши люди. Но вы же понимаете, для такого утверждения нужны веские основания.

И тогда Кочин рассказал всю историю их знакомства и дальнейших отношений.

Разбирательство шло почти год. Да, нашли в доме Батенина пневматическую винтовку с прицелом, нашли даже маленькую пульку на том месте, где играла Аля с собачкой, завели дело, и теперь была очередь за Кочиным. Он должен был предъявить иск, обвинив Батенина. Все это время Олег Петрович делал вид, что соседей не было вообще. Однажды как-то в самый разгар разбирательства в дом Кочиных постучала Людмила Батенина. Олег Петрович дальше порога ее не пустил.

– Прошу, пожалейте мужа, – только и сказала она.

– Не хочу. И не могу. Таких надо наказывать. Злобный жлоб. Урод, этот ваш Батенин. Нравственный урод, – ответил Кочин и закрыл перед соседкой дверь.

В этих словах он выразил всю ненависть к этому ограниченному, тупому в своей настырной злости человеку. Кочин понимал, что Батенину хотелось насолить, заставить их, Кочиных, вести себя так, как принято у него, у Батетина. Батенину плевать хотелось на их привычки, образ жизни. Он не уважал их и постарался подчинить своим правилам. А когда не удалось ни подчинить, ни втянуть в конфликт, он решился на самое гадкое – покалечить того, кто был так дорог их семье, замечательного веселого Бублика.

Кочин не допускал мысли, что покушались на жену и дочь. Это страшный, но поступок. За это расплачиваются по полной. А убить или покалечить собаку на глазах у ребенка… Поднять руку на безответное преданное существо – вот это как раз для таких, как Батенин.

– Вы можете еще отозвать свой иск, – как-то сказал следователь.

– Нет. Собака – член моей семьи. Он будет отвечать за то, что попытался совершить.

В то же время в семье Кочиных происходили тревожные события. Внезапно заболела жена Татьяна. Сначала все списывали на произошедшее и на стресс, который вызвала история с выстрелом. Но шло время, выписывали лекарства, отправляли в санаторий, а самочувствие только ухудшалось. Кочин встревожился не на шутку и подключил самых лучших специалистов. Он даже предложил жене сменить место жительства.

– Давай уедем отсюда? Чтобы не вспоминать, не видеть этих Батениных. И все пойдет своим чередом, все будет так, как раньше.

Жена улыбнулась и покачала головой:

– Мне это не поможет, а Аля уже привыкла к дому и к месту. Сейчас это будет еще один стресс. И потом, она начала уже все забывать. Надо ли ее будоражить?

– Как знаешь, – вздохнул Олег Петрович. Ради здоровья жены он согласился бы переехать на Марс с его суровой околопланетной атмосферой.

Они остались. Жили тихо, обособленно. Кочин ждал суда, Татьяна боролась с болезнью, Аля пока училась дома. Когда же случилось неизбежное, Татьяну похоронили на знаменском кладбище под огромными кряжистыми соснами. Аля выслушала объяснения отца, поплакала, а потом привыкла к пустоте в «маминой комнате». Гуляла она теперь с отцом, уроки делала с ним, смотрела мультфильмы, читала книги – всегда он был рядом. А Кочин очень переменился – из веселого, очень мобильного и легкого человека он превратился в молчаливого и мрачного. Оживал он только рядом с дочерью. Забегая вперед, надо отметить, что очень много времени потребуется Олегу Петровичу, чтобы стать прежним. И человек, который поспособствовал этому, встретился ему, когда дочь Аля уже выросла. Звали этого человека Анастасия. Это была та самая рыжеволосая молодая женщина, которую мы встретили в самом начале этой истории.

Тем временем приближалось время суда. По вечерам, приехав с работы, Кочин подолгу задерживался в своем кабинете – он раз за разом прокручивал те давние события и готовил себя к встрече с Батениным в зале суда. Надо сказать, что соседи теперь не виделись вообще. Как, каким образом Батенину и его семье удавалось почти бесшумно жить, Кочин не знал. Факт оставался фактом – большой соседский дом, откуда раньше доносились громкие, чуть сварливые голоса Батениных и озорные мальчишеские выкрики, был непривычно тихим, по вечерам там почти не горели огни. За три года, пока шло следствие, жизнь соседей переменилась круто и безвозвратно.

Одним погожим утром Олег Петрович открыл глаза и посмотрел в окно. В окне была осень. Неяркая пока, с пожухлой листвой и коричневыми травами. В большое окно спальни был виден двор, часть поля и то самое дерево, под которым они так любили отдыхать вчетвером – он, Татьяна, дочь и Бублик. Кочин долго смотрел на раскидистые ветви, а в душе у него все болело. «Без Тани плохо. И мне, и Але. Если бы не эта история… То, что она пережила, испуг, шок – может, это все и спровоцировало болезнь. Ах, если бы можно было убить этого Батенина собственными руками!» Кочин даже застонал от ярости. Он и представить себе не мог, что жестокая выходка одного человека испоганит жизнь стольких людей! «Ушла Татьяна, плохо мне, страдает Аля. Батенины… тоже… Да что про них! Поделом им!» – думал он, не отрывая взгляда от серого неба. Олег Петрович решил, что на работу он сегодня не поедет. Он останется дома, и они с Алей и Бубликом пойдут гулять к реке. Пусть на них смотрят Батенины из того самого окна, из которого целился отец семейства. Пусть они видят, что Кочины ничего не боятся и все помнят!

Олег Петрович быстро привел себя в порядок и спустился вниз. Там его ждала дочь.

– Папа? Ты почему не на работе? И у тебя пятно на этом свитере.

– Ничего, что пятно, – отмахнулся отец, – бросай занятия, зови Бублика, на речку пойдем. На наше место.

– На наше место? – с сомнением произнесла Аля. Она знала, что туда ей не разрешают ходить. И отец там не бывал с тех пор, как случилась та история.

– Да, это наше место. И мама его любила. Пойдем проведаем его.

– Пойдем, – улыбнулась Аля.

Через несколько минут они выходили за ворота. Бублик гарцевал конем, уши его трепались на ветру. Кочин шел решительным шагом, всем видом показывая, что ничего странного или неожиданного в их прогулке нет. Аля сохраняла спокойствие. Она, в свои восемь лет, была сдержанной, словно взрослый человек. Олег Петрович подозревал, что внутри скрываются сильный характер и нежная душа. И это сочетание свойств ему очень нравилось.

– Отпусти Бублика с поводка. Пусть побегает, – сказал Кочин, когда они подошли к полю.

– Ты думаешь? – неуверенно произнесла Аля и оглянулась на окна Батениных.

– Уверен, – спокойно ответил Кочин.

Аля отстегнула поводок, Бублик не поверил своему счастью, пару раз оглянулся на хозяев, приглашая побежать вместе.

– Ну иди, иди, играй, – улыбнулся Олег Петрович. Бублик что-то буркнул и молнией полетел по траве.

– Он такой счастливый, – сказала Аля, – во дворе особенно не побегаешь.

– У нас огромный двор. И, скажу по секрету, станет еще больше.

– Как это? – удивилась Алла.

– А я хочу купить участок и тот дом, что стоит за нами. Я уже даже хозяевам написал. Они согласны. Остались формальности.

– Это здорово, но зачем нам так много места?

– Зачем? – задумался Олег Петрович. – Ну, например, ты вырастишь, выйдешь замуж. Или просто тебе захочется жить отдельно. И мы там построим новый дом. Для тебя.

– А я хочу жить с тобой.

– Ты еще не выросла. Поэтому так и говоришь. Но в любом случае мы будем рядом. Вместе. Теперь понимаешь, для чего я покупаю еще один участок?

– Понимаю, – вздохнула Аля. – Папа, а ты скучаешь по маме?

– Очень, – вздохнул Кочин, – я уже не помню, как она болела. Я помню ее сильной, красивой.

– Я тоже. Так лучше, чем помнить болезнь.

– Несомненно, – кивнул Кочин.

Они шли, разговаривали, покрикивая на Бублика, который то и дело исчезал с горизонта. Свернув к реке, они внезапно увидели две фигуры. Одна выше другой, чуть сутулые, они брели в сторону леса с корзиной в руках.

– Батенины, – прошептала Аля.

– Откуда ты знаешь? – тихо спросил Олег Петрович. Что-то очень жалкое было в этих силуэтах. Да еще осенний день, ветер, безрадостное поле.

– Я их видела из окна. Это они. Старший и младший. За грибами их отправили.

– Почему? Зачем?

– Папа, осень. В наших лесах много грибов, – удивилась Аля.

– Зачем их за грибами отправили?

– Ну как? Чтобы есть, – совсем растерялась от отцовской непонятливости девочка.

– А школа? Они же в школе должны быть! – теперь уже рассердился Кочин.

– Папа, я не знаю. Значит, они в школу не ходят. Еще я слышала, что на улице их дразнят, что отец в тюряге сидеть будет.

– В тюрьме, – машинально поправил Алю Олег Петрович, а потом повторил: – В тюряге…

Олег Петрович смотрел на младших Батениных. Сложением сыновья были в отца. Широкие, крупные. Но на большом поле и на расстоянии они выглядели мелкими и жалкими. И в их походке было что-то такое обреченное, что Кочину стало не по себе.

– Аля, давай свернем. Не хочу идти за ними, – сказал он.

– Давай, – быстро согласилась чуткая Аля, – они же ни в чем не виноваты, – добавила она, тем самым усугубив сумрачное настроение отца.

Кочин и Аля свернули и пошли узенькой круговой тропинкой. Когда они подошли к тому самому дереву, где когда-то отдыхали все вместе, выглянуло солнце. Осеннее тепло было робким, но округа стала выглядеть веселее. Кочин подошел к дереву, скинул куртку и уселся на нее, облокотившись о ствол.

– Смотри, ничего здесь не изменилось, – сказал он негромко.

– Нет, все не так уже, – покачала головой Аля.

Олег Петрович и сам понимал, что все не так. Но с этим «все не так» придется жить. «А как жить? Аля растет. Для нее эта история не пройдет бесследно. И все, что случилось и случится сейчас на суде, ляжет на ее плечи. И всю жизнь будет с ней», – думал Кочин. Настроение у него испортилось окончательно. И затея прийти сюда, на «их место», оказалась плохой. Его настроение передалось дочери. Даже Бублик больше не гонял мышей-полевок, а чинно бежал рядом.

А через два дня Кочин отозвал иск. Адвокат примчался в Знаменку и страстно вращал темными очами:

– Такой случай! Такой неприятный человек! И реально виноват! Ваша жена так тяжело это перенесла! А ваша дочь…

Кочин слушал адвоката спокойно, а потом ответил:

– Мое решение окончательное. Я отзываю иск. Но сделаю это на суде, в присутствии свидетелей. И выступлю с речью. Вам поручаю донести это до сведения судьи и организовать все это… ну, как полагается…

Адвокат только развел руками.

⁂

Суда не было. И Батенины долго не могли в это поверить. Только месяца через полтора постучала Людмила Батенина. Кочин в это время обсуждал с рабочими строительство и благоустройство нового участка. Как Олег Петрович и обещал, он купил соседнюю землю, располагающуюся «на задках», как говорили в Знаменке. Со строительством еще одного дома он не спешил, но расширил и благоустроил старый. Теперь это был не дом, а настоящая усадьба.

Людмила Батенина, войдя, цепким глазом охватила перемены, что-то завистливое шевельнулось в ней, но она одернула себя: сейчас она здесь затем, чтобы поблагодарить Олега Петровича.

– Спасибо вам, – произнесла Батенина, когда Кочин подошел к ней.

– Не за что, – автоматически произнес тот и, опомнившись, сказал: – Передайте вашему мужу, чтобы тот никогда не попадался мне на глаза, чтобы никогда и нигде не вздумал перейти мне дорогу. Передайте ему: я его уничтожу, если он хоть подумать посмеет, как задеть меня и мою семью.

– Что вы, – запричитала Людмила, – это такой урок, такой урок! Вы даже не сомневайтесь! Никогда, никогда!

– Да, пожалуйста, вы уж предупредите его. И знайте, я уверен, что именно он стрелял в нашу собаку. И я его не простил. И не прощу. А иск я отозвал только из-за ваших сыновей. Мне их жалко стало. У меня дочь, и я представил, каково это… Одним словом, передайте ему все. И я не хочу общаться с вашей семьей. Считайте, что соседей у вас нет.

– Да, да, – Людмила была совершенно подавлена. Она даже уходила, пятясь, как в старину уходили слуги от господ.

Кочин вернулся к рабочим и постарался не думать о Батениных. Отказ от суда дался ему нелегко, но он помнил две жалкие фигуры с корзинами для грибов и еще чувствовал, что дочь жалеет ни в чем не повинных соседских мальчишек.

– Папа, ты такой добрый и такой… Мама всегда говорила, что ты очень добрый, – стесняясь своих эмоций, проговорила Аля, когда узнала о решении отца.

– Мама так говорила? – рассеянно переспросил Кочин и вдруг понял, что его беспокоит. Откашлявшись, он обратился к дочери: – Аля, мне тяжело здесь оставаться. Соседство этих людей мне неприятно. Но… Но мама хотела, чтобы мы остались здесь. И этот дом мне дорог – с него все начиналось в Москве. И здесь мы были счастливы, планы у нас были. И мы чувствовали, что тебе нравится эта река, это поле… Одним словом, мы не уедем отсюда. Но у меня к тебе просьба.

– Да, папа, – Аля понимала, что отца что-то беспокоит и надо быть внимательной. Ей было всего одиннадцать лет, но случившееся в семье сделало ее взрослой. Кочин это понимал, поэтому всегда обращался с ней как со взрослым человеком. И сейчас он серьезно сказал:

– Обещай мне, что ты никогда не будешь общаться с нашими соседями. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Их для нас не существует.

– Папа, что, даже не здороваться? – спросила Алла. Ее испугало лицо отца.

– Даже не смотреть в ту сторону, – твердо сказал Кочин.

– Ох, папа! – Аля бросилась к нему. – Перестань так переживать. Все закончилось. Все! Давай забудем об этом.

Кочин обнял дочь и подумал, что он забыть не сможет, а вот она, да, вырастет, и все это потускнеет, побледнеет. В ее жизни не будет этого ужаса. В ее жизни останется могила матери под знаменскими соснами, река, поле. В ее жизни будет будущее – встречи, знакомства, любовь… Много интересных путешествий. «Наверное, это хорошо, это правильно. Жить с почерневшим сердцем нельзя. Но…» – Олег Петрович вздохнул.

– Аля, давай ужинать? Скоро совсем стемнеет, а мы хотели с тобой еще прогуляться, – улыбнулся он.

Людмила Батенина вернулась домой в слезах.

– Я тебе говорила… Я же тебя предупреждала – остановись! Дались тебе эти Кочины… – набросилась она на мужа.

– Да ладно… – поморщился он. Видно было, что страх его еще не оставил. И он до конца не верил, что суда не будет и что Кочин отозвал иск. «Вот увидишь, этот хорек ловкий ход сделал. Только я расслаблюсь, а он что-то придумает», – говорил он жене. Та тоже не сразу поверила в происходящее, но теперь, после визита к соседям, поняла, что они, Батенины, не прощены, но суд им не угрожает. Поэтому она дала волю своему гневу:

– Что «да ладно»?! Ты не ладь. Ты в руки голову возьми и задумайся, к чему упертость твоя может привести! И детям жизнь бы испортил!

– А что им-то? – вскинулся Батенин. – Они дома остались бы…

– Ты дураком прикидываешься? – разошлась Людмила. Она уже не держала себя в руках. – Да мальчишкам знаменские прохода не дают. Припоминают твою выходку! Ах ты дурак злобный…

Батенин покраснел и приподнялся со стула.

– Отец, сядь и кулаки спрячь. Мама, и ты успокойся, – вдруг раздался голос.

Людмила оглянулась. Голос принадлежал старшему сыну, Сергею. Она только сейчас поймала себя на мысли, что это был голос взрослого человека.

– Ты чего это? – изумился Батенин.

– Вы прекращайте лаяться… То есть ругаться. Достали своими воплями. Все, проехали… Закрыта тема, и Кочину этому огромное спасибо. Ты бы, отец, лично сходил к нему. Поблагодарил.

– С чего… – завелся опять Батенин.

– С того, что виноват. Я знал это. Еще потому, что Мишка опять мочится в постель… От нервов… А лет ему немало… Ваш младший сын не спит уже какой месяц, а вы заняты черт знает чем. Мишка кричит опять во сне. Его обзывают… И меня тоже… Но мне по фигу… А вот он психует… Он у вас уродом станет так… Все. Теперь в доме будет тихо…

Сергей повернулся и вышел. В кухне повисла тишина. В этот момент Егор Батенин, злой, черствый самодур, вдруг понял, что перестал быть хозяином в собственном доме. Хозяином стал этот мальчишка пятнадцати лет. Его сын, которого он учил хозяйничать, экономить, которому мечтал оставить свой большой дом, участок в двадцать соток и часть картофельного поля за рекой. И которого хотел пристроить водителем к одному состоятельному человеку.

– Что ты, собственно, против отца имеешь? – запоздало прокричал Батенин.

– Ничего. Я хочу, чтобы в доме было спокойно. Хочу, чтобы Мишка перестал психовать. И еще, раз уж заговорили. Я в институт пойду после школы. Это я тебе заранее говорю, чтобы ты потом не орал.

– Какой институт? – вышла из кухни Людмила. – У нас денег не хватит… Надо столько всего сделать. Вон, забор высокий ставить… Тот, который с Кочиными.

– Это еще зачем? – удивился Сергей.

– Я обещала, что никогда с ними не пересечемся, не заговорим. И вообще. Нас для них нет. Так, отныне пустое место.

И, не удержавшись, чтобы то ли мужа уколоть, то ли от внутренней зависти, добавила:

– У них все богато. Земли теперь много. Дом с пристройками. Все в цветах…

– Так и сказал? – перебил ее сын. – Чтобы никогда не общались и не пересекались?

– Да, сынок, так и сказал… – вздохнула Людмила.

Сын молча повернулся и скрылся в своей комнате, со всей дури хлопнув дверью.

Батенины-старшие переглянулись. В их доме, в их жизни продолжали происходить события, значение которых они пока понять не могли.

Батенины были богатыми. Вернее, зажиточными. У них был большой благоустроенный дом, большой участок. Они держали живность – утки и гуси Батенина перед Рождеством расходились на ура. Еще Людмила делала паштеты из птицы. Конечно, не фуа-гра, но тоже вкусные. Паштеты заказывали на торжественные застолья. В урожайные годы они на одинцовском рынке продавали ягоду и яблоки. Официально Батетин работал в местном энергетическом управлении – следил за сетями, ликвидировал аварии. Жену Людмилу на работу не выпускал. Во-первых, хозяйство требовало глаз и рук, а во-вторых, росли сыновья. И если Сергей с раннего детства был самостоятельным и решительным, младший Мишка рос болезненным ребенком. «Совсем не деревенским», как однажды сказал про него районный врач, намекая на свежий воздух, молоко из-под коровы и прочие деревенские преимущества. Людмила долго не говорила невнимательному Батенину, что проблема у сына не с физическим здоровьем, а с «нервами». Мальчик был плаксивым, тихим и нерешительным. Он пугался самых обычных вещей – громкой музыки, голосов, шумных игр. Людмила разрывалась между хозяйством и детьми. Те исследования и то лечение, которые рекомендовали специалисты, они с Мишкой полностью не прошли. Хорошо, что старший брат был спокойным и заботливым. В компании с ним младший становился обычным ребенком. Потихоньку Батенин-старший махнул рукой и все ставки сделал на старшего.

Рублевские и околорублевские места имеют некое своеобразие. Местное население – все коренные жители Раздоров, Ильинского, Ромашкова и прочих старинных мест – давно не работают на фермах или иных хозяйствах. Большая часть обитателей поселков и деревень – это тот самый персонал, который обеспечивает комфорт обитателям вилл и загородных резиденций. И в то же время зачастую они же обладают весьма приличным благосостоянием. Источник его не только тяжелый труд, но и стоимость земли, на которой стоят дома, построенные еще отцами и дедами. Продав часть участка, можно запросто стать миллионером. Батенин в свое время так и поступил. Он продал участок, на котором три поколения его семьи сажали картошку. На вырученные деньги он поставил дом, купил для себя и жены первые солидные машины. Жили они в достатке, ездили в отпуск на море в далекие края, и, по словам знаменских кумушек, у Людмилы было не меньше трех норковых шуб. Впрочем, Батенин любил всем напоминать, что он человек деревенский, не чурается грязной и простой работы. Поэтому он мог собственноручно картинно разбрасывать навоз на грядки или поручить сыновьям набрать к обеду грибов в лесу. В семье он любил говорить:

– Наша земля нас прокормит. Но не так, как кормила отца моего. Сергей вырастет, все ему оставлю. Мишке только дом поставлю небольшой. А нужны будут деньги – отрежут кусок, продадут. Здесь всегда будет дорого жить.

– Ребята учиться должны, – вздыхала жена.

– Ой, да ладно, я им столько оставлю, что и без учебы будут жить хорошо! – отмахивался он. И это была не поза, это было убеждение.

И вот сегодня старший объявляет, что хочет поступать в институт. Для Батенина это был не удар по его принципиальным убеждениям, а факт непослушания, и это было серьезнее, чем принципы. Теперь, когда его репутация в обществе была подмочена историей с выстрелом, он больше всего боялся потери авторитета в семье.

Поэтому он решительно встал и направился в комнату к сыну.

– Это ты чего вздумал? А кто здесь управляться будет? – спросил он с порога. Спросил и осекся – сын смотрел в окно. А в окне виднелся большой зеленый двор Кочиных. Было видно, как дочь соседа копается на грядке, ее отец ходит по дорожке, разговаривая по мобильнику. Вдалеке рабочие укладывали плитку на прикупленном участке. Из окна виднелась вся жизнь соседней семьи. «Так вот откуда ветер дует!» – подумал Батенин. Он понял, что с этим соседством уже ничего нельзя поделать.

Сергей Батенин только внешне был похож на отца. Такой же крепкий, коренастый, с темными волосами и голубыми глазами. На этом сходство заканчивалось. По своему характеру он не был похож ни на мать, ни на отца. Спокойный, вдумчивый, с поистине мудрым терпением. Наверное, на характер повлияло то, что ему пришлось возиться с маленьким братом. И кроме любви к нему, была еще и жалость, и понимание того, что только ласка и спокойствие помогут мальчику. Родители же в силу привычки только пугали Мишку своими громкими разборками.

В их доме почти не было книг. Людмила читала дешевые романы в мягких обложках, Батенин ничего не читал – он любил телевизор. А Сергей Батенин стал одним из самых активных читателей знаменской библиотеки. И опять помог младший брат Мишка. Мишка становился обычным мальчиком, когда ему читали. То ли звук голоса его успокаивал, то ли сюжет завораживал, но мальчик переставал плакать и капризничать. Потихоньку Сергей стал брать книги не только для брата, но и для себя. Начало было положено Фенимором Купером, а потом пошло-поехало, и чтение стало любимым времяпрепровождением. В школе Батенин учился так себе. И только года полтора назад он удивил учителей и одноклассников – в четверти не стало троек, а по некоторым предметам были твердые пятерки. На все вопросы и даже насмешки он ничего не отвечал, справедливо считая, что оценки – это сугубо личный вопрос. В семье не заметили перемен: не вызывали в школу – и слава богу.

Сам Сергей Батенин мог точно назвать день и даже час, когда в нем произошли перемены. Это случилось в субботу, после трех часов дня. Он выглянул в окно и увидел, как их сосед Кочин выходит из дома, вслед выбегает его дочь Аля. И Сергей Батенин понял, что эти люди словно из другого мира. Мира, в котором разговаривают спокойно, не ругаются по мелочам, в котором интонации ласковые, взгляды веселые, и где нет зависти и злости к знакомым. Почему он так решил, глядя на отца и дочь, он и сам не знал. Но в тот момент был совершенно уверен, что их мир именно таков и что проникнуть туда можно, только изменив себя. И он решил поменяться.

Наверное, самое сложное – совершать преодоления без свидетелей. Так, что никто не отметит твои усилия и результаты. И Батенину очень хотелось, чтобы родители похвалили его – он стал хорошо учиться, он старался не сквернословить так просто, между делом, следил за своим внешним видом и выбирал, в какой вуз пойдет после школы. А то, что он получит высшее образование, в этом Сергей был уверен.

Внимание – вот тот рычаг, при помощи которого можно перевернуть мир. Взгляд, подмечающий детали, – это начало многих перемен. Так случилось и с Сергеем Батениным. Полтора года назад он внимательно присмотрелся к соседям и понял про них то, что чувствовал все это время, о чем неясно догадывался и о чем говорило их поведение во время этой страшной истории. А спустя полтора года он внимательно посмотрел на Алю. И понял, что эта девочка ему нравится, что он ее жалеет так, как жалел брата Мишку. Но в жалости к девочке было что-то еще, чему названия он подобрать не мог. Ему хотелось уберечь ее от всего, что могло причинить страдания. Он видел, что она еще маленькая, но ему казалось, что когда Алла вырастет, то станет похожей на свою мать. А Сергей помнил Татьяну Батенину – улыбчивую русоволосую женщину с веснушками на чуть вздёрнутом носу. Он помнил ее не только здоровой и энергичной, но и заболевшей – слабой, бледной, сидящей в кресле в саду. Часто подсматривая за ней в окно, Сергей по-детски злился, что время нельзя повернуть вспять. Он знал, что отец виноват, но хранил молчание – кодекс семьи не позволял ему тогда выступить против, и как бы ни доставалось ему на улице от бесцеремонных деревенских, он молчал. А в душе у него скребли кошки. Он понимал, что отец никогда не убьет человека и не тронет собаку… Сергей представлял, что было бы с ним, подними кто-нибудь руку на их Чайру, старую полудворнягу, полуовчарку. Ему казалось, что он сам бы растерзал того человека. Все то время, что шло следствие, Сергей Батенин жил в аду – он был не по годам взрослым парнем. И только когда Кочин отозвал иск, Сергей сказал отцу все, что думает об этой истории.

Наблюдая из своего окна за соседями, Сергей принимал решение за решением. Учеба, манера себя вести, разговаривать – все надо было переделывать. Сергей Батенин решил ждать, когда вырастет маленькая Аля, а тем временем сделает все, чтобы быть достойным этой девочки. Конечно, про себя обо всем этом он думал без пафоса, определив свои цели предельно ясно: «У меня будет такая семья, как у этого Кочина. А значит, я должен быть похожим на него».

⁂

Их первая встреча с глазу на глаз произошла на станции. Сергей ехал в институт, Аля встречала подругу. Станция, маленькая, аккуратная, с обычной клумбой из красного шалфея и мелкой бегонии, была пустынной. До электрички оставалось минут десять, Сергей вытащил учебник и пристроился на перронной скамейке.

– Простите, а следующая будет только через час? – обратились к нему. Он поднял голову и увидела Алю Кочину. Та растерялась:

– А, это вы?

– Я, – улыбнулся Батенин, – электричка будет через десять минут, а следующая – через час.

– Понятно, – вздохнула Аля и пояснила: – Я подругу встречаю. Вот и думаю, если она сейчас не приедет, значит, мне еще час ждать ее придется.

– А позвонить ей? Мобильный телефон – отличная штука, – пошутил Сергей.

– Не в ее случае. Она либо его забывает дома, либо он у нее отключен, либо она его не слышит.

– Удивительно, – развел руками Батенин, потом вдруг опомнился и вскочил: – Вы присаживайтесь.

– Спасибо. – Аля села рядом. – Мы с вами совершенно не встречаемся, а живем рядом.

Сергей смутился. Он хотел было сказать, что добросовестно выполняет требование Олега Петровича Кочина – никогда не попадаться на глаза соседям. Но промолчал. Вряд ли уместно было напоминание о событиях шестилетней давности.

– Это, наверное, потому, что мы оба очень деловые люди, – пошутил Сергей.

Аля рассмеялась:

– О да! Я вот думаю, завалю вступительные экзамены или нет.

– Все же, думаю, не завалите, – с иронией произнес Батенин.

– Намек на папу, который все «решит»? – весело спросила Аля.

– Ну…

– Бросьте, так все думают. И я так надеюсь. Плохо одно: я совершенно не хочу поступать в этот институт! Ну вот совершенно.

– А куда хотите?

– В театральный.

– Серьезно? – Батенин изумился простоте, с которой было это сказано. В его представлении подобные желания должны были скрываться, или, озвучив их, человек обязан был прикрыться иронией.

– Представьте себе. Я хочу играть в театре. Но папа и слышать ничего не хочет.

– Тогда надо подчиниться папе, поступить, и, если после этого желание не пройдет, поступить в театральный.

– Вы так думаете? Как просто у вас это прозвучало.

– А что в этом сложного? Только смириться с тем, что будет, возможно, потерян год. Но вам же не сто лет, – рассмеялся Сергей.

– Нет, мне семнадцать.

– А мне двадцать один. И скоро буду защищать диплом.

– А где вы учитесь?

– Есть такая наука – метеорология. Вот я изучаю ее. Но она меня интересует в связке с экологией.

– Погода и сохранение окружающей среды.

– Да, еще ледники, таяние снежных вершин, выбросы в атмосферу вредных веществ – полный набор новостных клише. Но за этим стоят реальные проблемы, которые уже сейчас не дают нормально жить человечеству.

– Здорово.

– Как вам сказать… Вообще-то это опасно для здоровья.

– Я не про то. Я по вашу увлеченность тем, что изучаете. Вот это здорово. Мне так театр нравится. Но папа и слышать не хочет.

– У вас вступительные уже через месяц?

– Да.

– Не ломайте голову, поступайте. А сами готовьтесь в театральный. На следующий год поступите. Иногда надо отступить, чтобы продвинуться вперед.

Аля внимательно посмотрела на Сергея.

– Вы бы так и поступили. Почему-то мне так кажется.

– Да, все правильно. Это хорошо, что вы так быстро все поняли, – усмехнулся Сергей.

Подруга Али приехала на первой электричке, на ней же Сергей уезжал в Москву.

– Можно вам позвонить? – напоследок спросил он.

– Можно, – так же просто ответила Аля. Этот парень ей нравился. И еще она помнила того мальчишку, который брел через поле с корзиной за грибами и чьего отца должны были посадить.

– Обязательно позвоните, – сказала она и продиктовала свой телефон.

Батенин вскочил в электричку, а приехавшая подруга спросила у нее:

– Кто это? Очень симпатичный.

– Сосед, – Але почему-то не хотелось распространяться о Батенине. Ей вдруг захотелось скрыть ото всех факт их встречи и разговора. Тайна была безобидной, как ей казалось, и очень приятной.

Батенин позвонил ей через три дня. Они оба были в Москве и встретились на Кузнецком Мосту.

– Вы не голодны? – спросил Батенин.

– Нет, вот шоколадку я бы съела, – отвечала Аля.

Еще через полчаса в руках у нее была плитка молочного шоколада, и они шли переулками в сторону Таганки.

– Я люблю ходить пешком, – сказала Аля.

– Я тоже, но иногда и на машине хорошо ездить. Особенно если живешь за городом.

– А в хорошем месте мы живем! – вдруг воскликнула Аля.

– Да, я люблю Знаменку. Друзья у меня там были хорошие.

– Были? – удивилась Аля.

– Многие разъехались.

– А я бы никуда не уехала оттуда. Там столько всего было…

– Да, я знаю. И помню.

– Вы о маме моей? И о той истории?

– Да. Я всегда боялся, что мы не сможем даже разговаривать друг с другом.

– Папа мой так думает. И он так и не забыл это все. А я не могу так жить, надо уметь забывать какие-то вещи.

– Я его понимаю. И не знаю, как бы поступил на его месте. Может, точно так же.

– Зря. Маму не вернешь и прошлое не изменишь. А вот будущее можно испортить.

Батенин помолчал. Он подумал, что они правильно сделали, что сразу заговорили о той истории. Батенин очень боялся, что Аля придерживается отцовских взглядов и не пожелает с ним общаться, но Аля повела себя дружелюбно и даже заинтересованно. Аля же боялась, что Сергей будет испытывать неловкость и смущаться – вина отца неизбежно легла на всю семью. Но Сергей удивил ее простотой – он дал понять, что сожалеет и понимает всю серьезность происходящего, но отделяет себя от отца. Эта позиция понравилась Але. Все, кто по-прежнему выражал сочувствие, вызывали раздражение и неловкость – человек не может вечно помнить траур. Об этом она прямо сказала Сергею.

– Мы с папой так долго учились жить заново, и так тяжело это нам далось, что возвращаться не хочется. Но это не значит, что мы все забыли. Мы просто устали об этом думать.

И с этого момента Аля и Сергей общались так, как общаются тысячи молодых людей, почувствовавших интерес друг к другу.

Первая их прогулка на Таганку была пробой сил, притиркой, деликатным узнаванием друг друга. Они внимательно слушали, осторожно делились мнениями, боясь резкими характеристиками создать напряжение. Эта первая прогулка-свидание оставила у обоих прекрасное ощущение родства. А когда наступил момент прощаться, оба рассмеялись – они жили рядом, были соседями, но приходилось делать вид, что даже толком незнакомы. Оба понимали, что реакция родителей может испортить все, что только начиналось.

И с этой поры в их жизни появилась тайна – сладкая, радостная и становившаяся все более тревожной по мере того, как оба понимали, что это вовсе не дружба соседей и даже не влюбленность, а любовь.

В Знаменке они вели себя по-прежнему – не виделись, не встречались. Сергей иногда украдкой следил за Кочиным в окно, но деревья на обоих участках разрослись, и естественная изгородь закрыла оба дома.

Они перезванивались. Были разработаны «коды» и условные знаки – при отце Аля называла Сергея Мариной. Марина – приятельница, с которой Аля ходила на занятия английского, и наверняка ей не раз икалось. Они часто вместе ездили в Москву. Сергей занимал два места, Аля предусмотрительно садилась в другой вагон и только на следующей остановке пересаживалась к Батенину. Для Али это было самое лучшее время – они были вместе целых сорок минут, пока электричка бежала к вокзалу. В течение дня они пересекались на час-полтора. У обоих была горячая пора. Сергей собирался предложить свою курсовую на гранд международного метеорологического общества. Аля посещала подготовительные курсы.

Олег Петрович заметил перемены в дочери, но не очень удивился. «Конечно, девочка заканчивает школу, готовится поступать в институт, нервничает. Вот поэтому и в Москву так часто ездит – консультации там всякие…» – думал Кочин. Он планировал подарить Але машину и в то же время боялся, как она будет водить, и вслух пока ничего ей не обещал.

Сергей в доме все больше отмалчивался, никого не посвящал в свои дела, но мать заметила, что он, и без того очень аккуратный, стал тщательно бриться и одеваться. Собственно, Людмилу Батенину это не удивило – Сергею часто звонили девушки, она слышала, как он беззаботно болтает с ними по вечерам. Но что-то ей подсказывало, что в этот раз все серьезнее.

В один из дней за ужином он сказал:

– Я буду машину покупать.

– Деньги у тебя есть? – ехидно поинтересовался отец. Их отношения так и не наладились. Впрочем, сдержанный Сергей никогда не провоцировал ссоры, помня о брате. Мишка вырос, превратился в тихого молодого человека. Учиться он пошел в училище, где готовили переплетчиков книг. Эта профессия была перспективной в смысле денег и близкой к творчеству, и предполагала спокойный образ жизни. Все это как нельзя лучше подходило Мише. Именно Сергей нашел это учебное заведение, сам съездил туда и переговорил с администрацией, объяснив ситуацию. Результатом стало поступление и весьма успешная учеба. Мишка боготворил брата и тоже заметил перемены.

– Ты влюбился, – радостно сказал он ему.

Сергей растерялся от такой наблюдательности младшего брата.

– Можно сказать и так. Просто об этом не кричат. И вообще говорят скупо.

– Почему? – спросил младший брат, которому было уже восемнадцать лет. Этот вопрос выдавал его с головой – Мишка, несмотря на все занятия со специалистами и врачами, в эмоциональном развитии все же отставал.

Сергей терпеливо пояснил:

– Все, что касается отношений с другими людьми, – это не только твоя тайна. Это еще и тайна другого человека. Понимаешь?

Мишка задумался.

Сергей улыбнулся и стал расспрашивать брата о делах в училище. Он поддерживал нехитрый разговор и думал о том, что тайна отношений с Алей – это самая хорошая тайна, какая была. Еще он думал о том, что машина ему совершенно необходима. Хотя и понимал, что это будет очень сложный период – кредит он возьмет на работе, где он работал со второго курса, и все силы его пойдут на отдачу этого займа. «Как же ухаживать за девушкой, если надо будет расплачиваться за машину?» – думал он, но почему-то не волновался. Влюбленность в Алю придала ему столько сил и уверенности в себе, что он знал, что справится с задачей.

Батенины-старшие жили теперь тихо. Со временем все постепенно стерлось из памяти, история перестала всплывать в домашних ссорах. Сыновья не требовали особого внимания – Сергей был самостоятельным и никогда не советовался ни по каким вопросам, решения принимал сам и еще умудрялся поддерживать младшего брата. Все, о чем объявлял старший сын, теперь воспринималось как дело решенное. В глубине души Батенин-старший очень хотел, чтобы сын о чем-то его попросил. И Батенину хотелось ему помочь, но контакт был утерян, а как его найти, восстановить, он не знал. Поэтому и проскальзывали раздражение и ирония.

Да, Сергей Батенин влюбился в Алю Кочину. Он как бы был готов к этому чувству – вся жизнь Али прошла перед его глазами. С того самого момента, когда он понял, что виноват отец, он стал на сторону кочинской семьи и, жалея маленькую девочку, готов был ради нее на подвиги. Потом, когда мальчишеский максимализм сменился юношеской пылкостью, Сергей торопил время – ему казалось, что Аля взрослела чересчур медленно. Сейчас, будучи взрослым молодым человеком, он любил эту девушку и совершенно серьезно строил планы их совместной жизни. Ему казалось, что ничто не может быть преградой.

⁂

Аля поступила в институт. Она успешно сдала экзамены. Потребовалось ли вмешательство Олега Петровича – осталось тайной. Первого сентября студентка Аля Кочина выслушала первые лекции и точно для себя решила, что на следующий год будет поступать в театральный, о чем не мешкая сообщила отцу.

– Давай не будем спешить, проучишься год, а там… – уклончиво заговорил Олег Петрович.

– Папа, сначала я слышала «Вот поступишь, посмотришь. Первые лекции прослушаешь, познакомишься с однокурсниками…» Все. Я поступила, лекции первые прослушала, с однокурсниками познакомилась… Все, папочка, теперь я хочу поступить в театральный. Я же доказала, что могу серьезно заниматься.

Кочин задумался. Дочь он обожал – она была у него одна, добрая, умная, послушная и красивая. Стоит ли принуждать ее следовать его воле? Тем более сам Кочин не был уверен в правильности выбора. А настаивал только, чтобы быть спокойным – он знал, что Аля поступит в любом случае.

– А как ты будешь совмещать учебу на первом курсе с подготовкой в театральный?

– Легко! – воскликнула Аля. Она поняла, что победила. Папа успокоился, понял, что учиться она умеет и упорства ей не занимать.

– Я найду тебе преподавательницу. Актрису. Настоящую. Теперь таких нет.

– А откуда ты ее знаешь?

– Ну, я ее и в театре видел, и в кино. Замечательная актриса, умнейшая женщина и удивительная красавица.

Так в доме Кочиных появилась актриса Ольга Леонидовна Самарина.

У Али теперь были утром лекции, потом занятия с Самариной. Между этими делами она успевала встречаться с Сергеем Батениным.

Они встречались вечером. Когда позволяла погода, гуляли по улицам. Оба Москву знали не очень хорошо, и эти прогулки были открытиями для обоих. Аля даже иногда готовилась к этим импровизированным экскурсиям – выискивая в книжках информацию об улицах и домах, а потом удивляла своими знаниями Батенина. Сергей в детстве редко бывал в Москве, потом были школа, уроки, институт. По сути, так просто бродить у него получалось только сейчас, с Алей.

В ту зиму он объяснился ей в любви. Они шли по набережной Яузы, смотрели, как на фоне красного морозного заката пробегает по мосту поезд. В этот момент город приобрел какую-то художественную законченность, словно художник сделал последний мазок.

– Аля, я люблю тебя, – Сергей повернулся к ней, – мне кажется, что давно люблю. Я тебе должен признаться, я наблюдал за тобой, за твоим отцом, за вашей жизнью.

– Это как? – остановилась Аля.

– Мое окно смотрит в ваш сад.

– Я знаю, я часто видела тебя. Ты думал, что спрятался за занавеску, а я видела… – Аля помолчала, а потом добавила: – И старалась красиво ходить, держать спину ровно. Понимаешь, я себя чувствовала как на сцене.

Батенин уставился на нее.

– Так все это время ты знала, что я за тобой наблюдаю?!

– Сначала догадывалась. Потом знала.

– Как это?

– А как объяснить, что каждый раз, когда я выходила из нашей калитки, ты встречался мне?

– Я делал это украдкой. Отец запретил нам общаться с вами.

– Это потому, что мой папа поставил такое условие.

Аля вздохнула.

– Но я тебя люблю, – упрямо повторил Сергей, – и…

– Я тебя тоже, – перебила его Аля. Она ухватила его за воротник куртки и поцеловала.

– Понимаешь, – начал было опешивший от услышанного и еще больше от поцелуя Батенин, – я серьезно.

Аля внимательно на него посмотрела. Ей хотелось рассмеяться, но она понимала, что этого делать нельзя. У Сергея Батенина всегда все очень серьезно.

– Ты представляешь, что будет с папой, – спросила Аля, – если он узнает, что мы любим друг друга?

– Представляю. Оба семейства будут веселиться. Но им, наверное, придется смириться.

– И что же мы теперь делать будем? – Аля прижалась к Сергею. Она вдруг почувствовала мороз, вечернюю сырость от полузастывшей реки, и ей очень захотелось тепла и уюта. Такого, какой бывает только с любимым человеком. Но вслух она сказала:

– Знаешь, я замерзла. И устала. Сегодня пришлось рано вставать. Давай зайдем к моей знакомой? Она живет в центре. На метро пару остановок.

Батенин почему-то нервно дернулся.

– Может, мы в кафе посидим? Ты голодная? Или хочешь, давай на такси поедем?

– Да нет же, мне хочется именно в гости. К этой моей знакомой. Она тебе понравится.

Сергей пожал плечами:

– Давай.

Он чувствовал, что это приглашение к знакомой – не просто так. Это своего рода проверка – Аля хотела показать его. Сначала ему это не понравилось – в «смотринах» этих было что-то унизительное. Но потом, посмотрев на Алю, успокоился. Во-первых, ничего ужасного в этом не было: у Али не было матери, а женский взгляд – это особенный взгляд. Ничего странного, что она хотела посоветоваться с близкой знакомой. А во-вторых, он видел, как сияли ее глаза. Она хотела поделиться своей радостью. Не рассказать о нем, нет, а представить его с уверенностью влюбленной и любимой.

– Знаешь, с удовольствием. Если она не занята и мы ей не помешаем.

– Не помешаем! – рассмеялась Аля. – Только я сделаю один звонок.

До Пушкинской площади они добрались быстро. Нужный дом стоял на углу Тверского бульвара и Тверской улицы. Аля не раз здесь была, она шла быстро, точно ориентируясь.

Дверь им открыла приятная женщина в белом фартуке.

– Привет, Наташа, – сказала Аля, – знакомься: это Сергей.

– Очень приятно, – несколько ворчливо ответила Наташа и поинтересовалась: – Обедать опять не будете?!

– Да кто же так гостей встречает! Господи, Наташа, душа моя! – раздалось из комнаты.

– А как встречать, если она ничего никогда не ест?! – отозвалась Наташа, ничуть не смущаясь. – Готовишь, готовишь, а никто не ест. Ни вы, ни гости!

Наташа решительно покинула прихожую.

– Не обращай внимания, она классная. И отлично пирожки делает. Давай проходи!

Они вошли в комнату, где стояла пожилая красивая женщина. Сергей видел ее у Кочиных. Иногда она приезжала на такси, иногда ее привозил водитель Кочина. Сергей знал, что Аля учится у старой актрисы, но знаком с ней не был.

– Вот, мы как снег на голову. Гуляли после занятий и решили зайти, – улыбнулась Аля.

– Это замечательно! А я сижу и горюю, что не могу выйти.

– Отчего же?

– Скользко. Снегу нападало очень много. Темнеет рано.

– Понятно. Там морозец и очень красиво.

– Я раньше очень любила зиму, молодой человек, а вот теперь…

– Молодой человек – Сергей Батенин, – представила спутника Аля.

Самарина внимательно посмотрела на Сергея. Ему показалось, что она в курсе тех самых событий.

– Очень приятно, – наконец произнесла Ольга Леонидовна. По своей театральной привычке она выдержала паузу.

– Мне тоже. Я о вас слышал. И даже смотрел спектакли с вашим участием. Но не в театре. В интернете.

– Да, верно. Мне говорили, что они выложены в Сети, – гордо сказала Ольга Леонидовна.

Сергей Батенин не врал. Узнав о том, что Аля занимается с Самариной, он все о ней прочитал и кое-что посмотрел. Спектакль ему не понравился – что-то про революцию и душевно-идеологические метания не то студентов, не то рабочих. Самым плохим было то, что все ныли, причитали и мелко грызлись между собой. «Как у нас дома!» – подумал тогда Сергей. И ему показалось, что вот у Кочиных в семье никогда бы такого не было. Они бы или сражались, или дружно жили. Об этом он и сказал Ольге Леонидовне.

– Сам спектакль мне не понравился. Понимаете, все эти сомнения иногда приводят к тому, что человек начинает пороть фигню. Простите!

– Ничего страшного, не смущайтесь! Замечательное слово.

– А, да? Вам нравится? – рассмеялся Сергей. – Действительно, среди жаргона, сленга и нецензурной лексики встречаются очень точные определения.

– А главное, они точно выражают все оттенки эмоций!

– Согласен!

– Так, я пойду Наташе помогу, – Аля встала, видя, что общий язык найден, а Сергей совершенно не смущается и ведет себя так, как обычно, – немного насмешливо, но учтиво.

– Да, помоги, а то она до ночи будет возиться, и мы не попьем горячего чаю. А вы замерзли…

– Мы не замерзли. Правда, я предложил на такси поехать, все же мороз. Но она отказалась. – Батенин счел своим долгом объяснить, что он заботится о здоровье Али.

– Правильно предложили, но мою ученицу совершенно не переспорить и не переубедить. Ее нежелание учиться в нынешнем институте и стремление поступать в театральный тому пример.

– У нее получится. Она будет актрисой. Как раз ее упрямство – залог успеха. И, – тут Сергей Батенин улыбнулся самой своей лучшей улыбкой, – у нее такая выдающаяся учительница!

– Ах, хитрец! – от души рассмеялась Самарина. А Аля, прислушиваясь к их диалогу из кухни, хихикнула – Сергей понравился Самариной. А мнение ее было очень важно для Али. Самарина была человеком умным, наблюдательным и дальновидным. «Ну вот, теперь остался папа!» – подумала Аля, заваривая чай в большом ярком чайнике.

Чаепитие у Самариной прошло весело – Ольга Леонидовна рассказывала театральные байки, помощница по хозяйству Наталья, которая тоже сидела за столом, все жаловалась на хозяйку и делала это тоже очень смешно, а Аля и Сергей наслаждались теплом, семейной атмосферой и тем, что сидели на диване бок о бок и держали друг друга за руки.

Прощались уже за полночь. Напольные часы били басом, и Ольга Леонидовна оставляла их переночевать, подчеркивая, что комнат в доме много, каждому достанется по тихому углу и свежей удобной постели.

– Эта квартира рассчитана на большую семью. Шутка ли сказать – почти пять комнат…

– Это как почти? – изумился Сергей, любивший во всем математическую точность.

– Одна без окон, почти кладовка, но я из нее сделала кабинет с диванчиком. Вот она почти пятая.

– А, понятно…

Переночевать они отказались, прощались долго, в довершение ко всему Самарина вышла их провожать. В своих мягких тапочках, но в шубе и платке она стояла на заснеженном крыльце и ждала, пока ребята скроются за оградой дома. Ольга Леонидовна была актрисой до мозга костей – любое будничное дело она превращала в спектакль. И играла в нем искренне, от души, во всю ширь своего таланта.

На прощание она успела шепнуть Але:

– Очень хороший. Я бы сказала, положительный. Но ты не спеши, девочка… Думай, присматривайся…

– Я боюсь папы. Папа его никогда не примет…

– Ох, – Самарина закатила глаза. В этом тоже был некий театральный оттенок.

– Ничего, будем стараться его убедить.

Сергей с Алей вышли на бульвар.

– Поздно, – с сожалением произнесла Аля.

Батенин помолчал и вдруг сказал:

– Какие же разные люди живут на свете. И самое большое заблуждение – отрицать это или не относиться к этому серьезно. Понимаешь, это проблема моего отца. Я много думал, почему же такое случилось, почему отец решился на этот шаг. И я понял: он не хотел принять то, что другие люди могут иметь иные интересы. Он не уважал чужое пространство. И когда твои родители вежливо, но решительно отдалились, он взбесился. Ему надо было подчинить их. Как он подчинил мать. Или пытался подчинить нас, детей. Понимаешь ли, своеобразная гегемония.

– А при чем тут Ольга Леонидовна? И то, что навестили ее?

– А я увидел человека с другой планеты. Знаешь, я как в театре побывал. Многое в ней мне не очень понятно, но я с удовольствием поучусь такому взгляду на жизнь.

Аля улыбнулась:

– Самарина тебе понравилась? А ты понравился ей. Она мне сказала, когда мы уходили.

– Она же не знает меня совсем.

– Не скажи. Я ей рассказывала, и она очень наблюдательна.

Батенин улыбнулся:

– Черт возьми, приятно. Даже сам не ожидал.

Некоторое время они шли молча.

– Как же хорошо! – вздохнула Аля. – Бульвар, снег, фонари, людей совсем немного, и эти окна домов. Знаешь, за городом хорошо жить, но иногда хочется вот этого всего… – Она раскинула руки, как бы обнимая улицу.

Батенин остановился, обнял ее.

– Может, мы не поедем за город сегодня?

Аля отстранилась.

– В каком смысле?

– Мы можем переночевать в Москве.

– Не понимаю.

– У нас есть квартира здесь. Дальняя тетка в ней жила. Потом она досталась родителям. Они ее сдавали. Сейчас там ремонт закончен. И никто не живет.

– И что?

– Мы можем сегодня остаться…

Аля не ответила. Она шла и смотрела под ноги. Там был белый скрипучий снег. Смотреть на него было приятно – беззаботное такое занятие. Идешь, идешь, и не надо ни о чем думать, не надо принимать решения. Аля давно ждала этого момента – их отношения были уже такими ласковыми и тесными, что порой захватывало дух. Но Аля боялась… папы. И Самарина сказала: «Думай…» Не это ли она имела в виду? Все эти соображения мелькали в голове у Али, но руки сами обняли Сергея, и губы прижались к ледяному уху.

– Ты замерз, и придется тебя согревать. Вези меня в это свое логово!

– Почему это – «логово!» – обиделся Батенин. – Там никого не было. Вот только ремонт сделали…

– Не оправдывайся! – погрозила пальцем Аля. – Я очень ревнивая…

Она что-то еще говорила, но в этом была какая-то нервность. Впервые за время их знакомства они останутся наедине, в одном доме. И Аля понимала, что случится неизбежное. И далеко, на задний план, ушли строгость отца, советы Самариной, собственный страх и неуверенность. Сейчас она хотела быть с Сергеем, вдвоем.

Такси, которое вызвал Сергей, приехало через несколько минут. За это время, стоя на перекрестке Тверского бульвара и Малой Никитской, Аля успела задуматься о своем решении, испугаться, успокоиться и опять испугаться.

– Наше такси, – вернул к реальности Батенин.

– Да? Послушай…

– Холодно, мороз. Там обо все поговорим, – по-взрослому, по-мужски скомандовал Сергей.

Аля села в машину и сразу же поняла, что все решения ею приняты. Что назад она не повернет, сегодня она будет близка с Сергеем. И это ее личное дело, дело взрослого человека. «Даже если бы была мама жива, эти вопросы я бы решала сама!» – подумала она и положила голову на плечо Сергею.

Дом на Новоалексеевской улице был построен в восьмидесятых годах. Стандартная башня в голубой облицовке мелкой плиткой. Один подъезд, металлическая дверь, узкий лифт. В подъезде было опрятно, но пахло гречневой кашей.

– А ты знаешь, я есть хочу! Зря мы отказались поужинать у Ольги Леонидовны. Наташа прекрасно готовит.

– Там что-то есть в холодильнике. Можно приготовить.

– А откуда там продукты?

– Я купил… Я решил, что какой-то запас должен быть. Масло, яйца, сосиски в морозилке. Даже есть курица.

– Интересно, ты собирался здесь жить? – с подозрением спросила Аля.

– Нет, я просто думал, что как-нибудь мы с тобой будем здесь, – смутился Батенин, – и захотим есть…

– А я думала, это у тебя такое место для всяких развлечений…

– Аля! Перестань обо всем этом думать. Все истории, которые были до тебя, они закончились. И были они несерьезными – мне всегда нравилась ты. Но понимаешь…

– Понимаю, маленькая была…

– И это тоже… – рассмеялся Батенин, открывая ключом дверь и зажигая в прихожей свет.

В квартире было просторно и пахло свежим ремонтом.

– Хорошо как! – воскликнула Аля. Дом и подъезд произвели на нее тревожное впечатление. Что-то было вульгарно-тайное в этих запахах, темной лестнице и лифте, в котором они поднимались в молчании. А в квартире вдруг все стало казаться романтичным.

– А здесь здорово! – Аля обвела взглядом помещение.

– Здесь хорошо, – согласился Батенин и помог Але снять пальто.

Она сбросила сапожки и прошла в комнату. Комната была угловой, с двумя окнами. На окнах висели римские шторы бежевого цвета. Вдоль стены стояли закрытые белые шкафы известного демократичного бренда.

Был еще большой плоский телевизор на низкой тумбе.

– Здорово, – заметила Аля, – мало мебели, много места.

– До ремонта здесь было совсем не так. Все выбросили. Вернее, выбросил, – поправил себя Батенин.

– А за ремонтом тоже ты следил?

– А кто же еще! Родителям некогда – хозяйство большое. Они и так не управляются.

Аля промолчала. Она старалась не думать о родителях Сергея. Она предпочитала считать, что она и Батенин существуют сами по себе, в отрыве от сложившихся взаимоотношений. Когда же она начинала представлять, как скажет отцу, что встречается с сыном соседа, ей становилось не по себе. Поэтому сейчас она, выдержав паузу, сказала:

– Ну а кормить в этом доме будут?

– А как же! Ты мне не поможешь?

– Давай, – рассмеялась Аля.

На кухне было еще уютнее: на стене висела лампа в виде старинного уличного фонарика, под ней стоял стол с красивыми стульями. Шкафов было мало, но все казалось очень удобным.

– Да, очень хорошо! – сказала Аля. – Доставай продукты.

Сергей вытащил из холодильника яйца, масло, сухую колбасу.

– Так, а хлеб есть? – поинтересовалась Аля.

– Хлеба нет, есть ванильные сухари к чаю и еще какие-то хлебцы в упаковке.

– Сойдет! Вот молока бы!

– И молоко есть, – с готовностью отвечал Сергей. Он вертелся вокруг холодильника и Али, скорее мешая, чем помогая. Наконец она не выдержала:

– Ты или сядь за стол или займись чем-нибудь. Например, поставь тарелки на стол и вилки положи, а еще хорошо чайник поставить…

– Да, конечно, – Батенин бросился выполнять поручения.

Аля делала омлет. Честно говоря, она никогда еще не готовила это нехитрое блюдо, а сейчас почему-то захотелось попробовать. Аля сказала Сергею:

– Понимаешь, у нас завтрак планирует Лидия Александровна. Она женщина строгих правил, все знает про калории, правильное питание. Так вот, омлет у нас делают часто. Но я вообще редко готовлю, а к омлету меня никогда не подпустили бы.

– Вот, тренируйся, а я с удовольствием посмотрю, – улыбнулся Сергей. – Ты такая хозяюшка… Знаешь, я вдруг на минуту представил, что это наш дом.

Аля обернулась к нему:

– Здесь хорошо, это верно… но…

– Ты хочешь сказать, что привыкла к большому дому, людям, которые вам помогают по хозяйству… Ты привыкла немного к другой жизни?

– Да, у меня была обеспеченная жизнь, но я знаю, что может быть все иначе. Я вообще-то говорила о другом. Я подумала о наших родителях. Очень не вовремя, но тем не менее.

Аля повернулась к плите и стала взбивать яйца.

Через несколько минут они сидели за столом и ели. Сергей принес вино, чем очень удивил Алю.

– Я думала, что ты вообще не пьешь! Где бы ни были, ты ни разу не пил спиртного, даже пиво.

– Пиво я терпеть не могу. Остальное… Остальное – иногда, немного… Знаешь, мне совершенно некогда. А спиртное предполагает тишину, покой, расслабленность… У меня просто нет на это времени.

– Интересное рассуждение. Другие предполагают, что стресс снять только так можно. Выпил, выдохнул и дальше побежал, – рассмеялась Аля.

Батенин с удовольствием ел омлет.

– Очень вкусно!

– Я рада, впервые готовила, – улыбнулась Аля, – и должна сказать, что получилось хорошо.

Она положила вилку и взяла бокал:

– Давай за нас выпьем? За то, чтобы прошлое никогда нас не коснулось. Пусть оно остается прошлым.

– Хороший тост.

Аля отпила из бокала, поудобнее устроилась и улыбнулась:

– Вкусно, очень вкусно. И стало тепло.

Сергей поглядел на нее:

– Ты очень красивая. Ты всегда была красивой. Даже когда была маленькой девочкой.

– Ты за мной подглядывал. Я знаю. И вообще, меня это начинает пугать.

– Я за вами подглядывал. Вы так отличались от знаменских.

– Тебе казалось, – улыбнулась Аля.

– Ты помнишь, когда на берегу реки были огромные песчаные горы? Когда укрепляли берег? Когда яхт-клуб строили?

– Помню, не очень хорошо, но помню. Я же тогда не очень взрослая была, – рассмеялась Аля.

– Тогда ты была «мелкой»! – подтвердил Сергей. – Вы тогда еще на лодке плавали, а потом костер жгли.

– Да, было такое…

– А я часто сидел на самой вершине горы. Я все так же прятался и наблюдал за вами. Опять стыдно в этом признаваться, но так притягательна была ваша жизнь. И я тогда не был взрослым. Мне хотелось посмотреть, как живут другие. Понимаешь, мы же тоже не бедные. В нашей семье всегда водились деньги. Земли у нас много… Но наша жизнь была скучной. Понимаешь, эти деньги красоты не добавили, тепла и ласки тоже. Я тогда не мог это сформулировать, но чувствовал.

Сергей замолчал. Он вспоминал совсем недавнее прошлое…

…В тот год на берегу возвышались горы песка. Местный маленький яхт-клуб только начинал функционировать, и все участники проявляли завидную энергию по его обустройству. Деревенские, коренные жители Знаменки, смотрели на это с недоверием и ухмылкой. Им казалось, что берег реки и так хорош. С давних времен они рассматривали реку не как место для отдыха, а как полезное место, например для ловли рыбы.

В доме Батениных по поводу яхт-клуба тоже зубоскалили. Батенин-отец, глядя в окно, как-то произнес:

– Жили – не тужили, а теперь будем наблюдать их дамочек расфуфыренных…

Сергей слушал отца и не понимал, на что же он так злится.

Сергею нравилось наблюдать, как строят причалы, облагораживают берег. Как эти люди, у которых огромные дома и дорогие машины, сами копают землю, их жены сажают цветы, красят заборчики и моют окна. Сергей Батенин не видел ничего дурного в происходящем и очень хотел когда-нибудь вступить в этот клуб. Но поскольку он еще не подходил для этого по возрасту, то тайком наблюдал за происходящим. Особенно за Олегом Петровичем Кочиным.

…Ветер рвал парус. Волна за кормой откатывалась, убегала, потом, возвращаясь назад, набрасывалась на борт яхты и заливала всю палубу. Сергей с высоты песчаной горы видел, как их сосед Олег Петрович, словно впечатавшись в холодный мокрую палубу, управляет яхтой. Яхта Кочина подходила к берегу. Осталось совсем немного. Осталось обогнуть маленький мыс с низкими соснами, взять курс немного правее, и вот уже будет новая пристань яхт-клуба. Кочин был первым. Далеко, там, где Истра впадает в Москву-реку, шли другие участники соревнований. Соревнования были дружескими, но амбиции одержали верх и превратили шутливое состязание в настоящую битву! Сергей уже отчетливо видел лицо Кочина, и казалось, ликование рвется из его груди, и он закричит победным голосом. Но Сергей уже знал, что Олег Петрович сдержится, совладает с собой и победит как удачливый и храбрый капитан и сдержанный мужчина. Сергей со своей песчаной верхотуры видел, что за Кочиным наблюдают десятки глаз, а главное, там, на берегу, под большим зеленым зонтом сидит его жена Татьяна, у ее ног, положив длинную морду на вытянутые лапы, спит пес Бублик. Причем собачий хвост мелко подрагивает, словно псина чувствует, что вот-вот хозяин ступит на берег и ей дозволено будет во весь опор броситься ему навстречу. Чуть дальше, совсем в тени, закрыв пол-лица огромными смешными розовыми очками, сидит маленькая девочка. Она делает вид, что скучает, а на самом деле ей ужасно нравится, что ее отец такой смелый, что все вокруг только о нем и говорят. Сергей Батенин прямо чувствовал, как эта девочка гордится отцом и тем, что им восхищаются другие. Ей нравится, что он победил в этих гонках и такой красивый, загорелый стоит на носу своей большой яхты, совсем как герой какого-нибудь фильма о любви. Сергею бы тоже это нравилось.

Наконец яхта под ликующие возгласы толкнула деревянный причал, дернулась, зацепилась канатами и осталась качаться на мелкой волне. Олег Петрович Кочин, счастливый, держа в руках белые спортивные тапочки, бежал к своей семье. Бублик встретил его на полпути, бросился передними лапами на грудь и оглушил всю округу звонким лаем. Девочка в розовых очках неспешно, кокетливо выворачивая детские узкие ступни, пошла навстречу отцу. Все они собрались у большого шезлонга, в котором сидела его жена.

Сергей наблюдал за ними и представлял свою семью. Но фантазии, видимо, у него не хватало, и подобная картинка с участием его отца и матери выходила неубедительной.

Это был не первый раз, когда Сергей Батенин встречал на реке соседскую семью.

Однажды, когда частый дождь прекратился и сквозь тучи уже пробивались голубые полосы неба, Сергей покинул свое убежище – низкорослую корявую сосну – и почти на четвереньках вскарабкался на самую вершину песчаной горы. Теперь ему были видны противоположный берег, пустынный, зеленый, с двумя большими кирпичными зданиями вдалеке, мост и узкая мокрая полоска, заливаемая мелкой волной. Эта узкая полоска была прямо под ним, в основании горы, на которой он сидел. Сергей поерзал, удобнее устраиваясь в песке, и замер, глядя на воду.

Здесь, на берегу, он сидел уже часа три. Еще не было никаких туч, и ветер не пригибал к земле сосновую поросль, еще бегали мальчишки с мячом на том берегу, еще неспешно прохаживались пожилые дачники вдоль берега. А потом налетел ветер, день из радостного превратился в унылый, и пошел дождь. Вскоре на берегу остался он один. Идти домой ему не хотелось. Во-первых, там ссорились родители. Вернее, не ссорились, они просто решали, в каком углу их огромного участка надо строить сарай для инвентаря. Вопрос был не очень сложный, но обсуждался он сварливо. От этого в доме было тревожно, казалось, что родители вот-вот поссорятся. Мишка в таких ситуациях забивался в свою комнату, ложился на кровать и поворачивался к стене. Он предпочитал притворяться спящим. А Сергей уходил из дома. Раньше он слонялся по деревне, а теперь, с появлением новых соседей, шел на берег. Он знал, что сюда обязательно придут Кочины, за которыми он с жадным детским любопытством наблюдал уже несколько месяцев.

Они появлялись со стороны дороги. Первым бежал большой рыжий пес. Он заливисто лаял на волну, пытался ее догнать, мочил лапы и с гневом бежал к хозяевам пожаловаться на обидчицу. Следом шла пара – сосед Кочин с женой Татьяной. Мужчина был с короткой стрижкой, обветренным лицом. Он был одет всегда аккуратно и красиво. Женщина была очень худенькой, с короткими волнистыми волосами. Она тоже была красиво одета. Иногда они были с дочкой, иногда вдвоем. Эти люди всегда улыбались или смеялись. Бывало, они гуляли молча, но они никогда не ругались. Во всяком случае, Сергей не помнил, чтобы они ссорились или были друг другом недовольны. Усевшись на песок, соседка ждала, пока муж отвяжет от мостков маленький белый катер и приготовит его к плаванию. Когда все было готово, его жена усаживалась на мягкие подушки, а мужчина начинал кричать: «Отчаливаем! Внимание, отчаливаем!» После этого из-за горы показывались девочка и собака. Они тоже устраивались в лодке, мужчина заводил мотор, и лодка, чуть наклоняясь над водой, отплывала. Сергей следил за ней и видел, как вся семья, улыбаясь, отправлялась в путешествие.

Иногда они приходили на берег, но никуда не плыли. Олег Петрович возился с мотором, его жена читала на песке, а девочка копалась на мелководье. Она собирала камешки в разные коробочки и иногда подбегала к отцу и хвасталась находкой:

– Смотри, а это просто чудовище, – говорила она, подсовывая отцу обычный с виду камень.

– Да нет, это не чудовище, это обычное членистоногое, только окаменелое, – мужчина начинал рассказывать девочке что-то, но Сергей не слышал слов, ветер относил их в сторону. Через какое-то время женщина отрывалась от чтения, доставала пластмассовую коробку, открывала ее и раздавала всем бутерброды. Собака прыгала между ними, просила кусочки, они смеялись над ее хитростью и угощали чем-то собачьим. В ненастные, но спокойные дни мужчина и женщина приходили сюда одни, без девочки, а только с собакой. Они не спеша прогуливались по берегу. Иногда Олег Петрович обнимал жену, и в этот момент Сергею становилось неловко, но Кочины не целовались, не проявляли никакой нежности, они надолго застывали, глядя на воду. Были дни, когда они спорили, громко, весело. Жена Олега Петровича звонко хохотала, произносила длинные мудреные фразы, мужчина спорил горячо, потом, махнув рукой, сдавался, что еще больше веселило женщину.

Сергею так нравилось наблюдать за ними, что он специально иной раз приходил на берег, чтобы дождаться их прихода. От Кочиных веяло такой спокойной радостью, что Сергей, завидуя, иногда представлял себя членом их семьи.

Однажды он припозднился – на берегу никого не было, дул холодный ветер. Но Сергей упрямо сидел на своем троне из песка, пока небо не прояснилось, а на той стороне реки опять не заголосили мальчишки. Вдруг он почувствовал движение у себя за спиной, потом песок под ним поехал куда-то вниз, и Сергей, завалившись на бок, нос к носу столкнулся с девочкой. Той самой, Алей, соседкой. Вблизи девочка оказалась не просто симпатичной, а красивой, во всяком случае, так показалось ему.

– Не подвинешься? Мне покопаться здесь надо!

Девочка, не дожидаясь ответа, руками разрушила остатки песочного трона.

– Да пожалуйста, могу и уйти, – Сергей дернул плечом и независимо зашагал вниз по песчаной горе. Песок под ним поехал, его шаг сбился, и в результате Сергей шлепнулся. Тут же к нему подбежала рыжая собака и усердно вылизала лицо.

– Фу! Отойди сейчас же! – Аля приструнила собаку, и они обе побежали вниз. Больше они никогда не разговаривали, а чтобы девочка не подумала, что он за ними подглядывает, Сергей перенес свой «наблюдательный пункт» на соседнюю гору, которая выросла здесь совсем недавно. Там было даже удобней – она была ближе к причалу, где стояла лодка семьи Кочиных, и можно было слышать их разговоры. Иногда Кочин, подняв голову, обнаруживал его на вершине песчаной горы и звал на помощь:

– Сосед! Помоги канат затянуть!

Сергей съезжал по песку вниз, помогал. Женщина заговаривала с ним, предлагала что-нибудь перекусить, но он всегда отказывался и опять забирался наверх.

Однажды в воскресенье семья пришла с гостями. Они разложили на берегу пледы, развели костер, мужчины занялись шашлыком, женщины расставляли тарелки на большой клетчатой скатерти. Потом все ели, пели песни и громко спорили. Олег Петрович, с трубкой в зубах, читал стихи, устроил шутливые соревнования и катал всех на своем катере. Уже наступила летняя ночь, а костер еще тлел… Спохватился Сергей только тогда, когда от холода побежали мурашки по ногам. Он скатился с песчаной горы, но домой пошел не сразу. Сергей выбрал самый длинный путь и во время этой прогулки решил, что когда-нибудь у него обязательно будет семья, в которой никто и никогда не будет ссориться, будет собака и лодка. Будет много друзей и книг. У него все будет так, как у этих людей, у Кочиных…

– Вот, понимаешь, какое впечатление на меня произвела твоя семья? Такое, что я боялся упустить даже мгновение вашей жизни. – Сергей закончил свой рассказ и с улыбкой посмотрел на Алю.

Аля слушала, и ей казалось, что она все это помнит. Хотя некоторые детали были невероятными – в ее воспоминаниях мама всегда работала и редко когда участвовала в их с отцом играх.

– Да, однажды мы столкнулись с тобой там. А так… Представляешь, а я не знала, что ты все время сидишь на самом верху этой песчаной глыбы.

Она встала, подошла к нему сзади и обняла за плечи. Сергей поднял голову, потом взял ее ладонь и прижался к ней губами.

– Аля, я тебя очень люблю. Смешно повторять это… Но и не повторять нельзя.

– А почему мы все еще на кухне? – прошептала Аля, целуя его макушку. – Я не понимаю, почему здесь, а не там…

– Где там? – улыбнулся Батенин.

– На том великолепном диване.

…Ах эти неловкости первой близости! Неточные поцелуи, торопливость и осторожность, смешки и боязнь смутить друг друга. Хотя о каком смущении можно говорить, когда стыдливость вдруг сменяется бесстыдством, а жар наслаждения сменяет боль.

…Аля повернула голову на подушке и улыбнулась Батенину.

– И не так страшно. И не больно, – сказала она и от смущения залезла с головой под одеяло и уже оттуда проговорила: – А очень приятно.

Сергей расхохотался.

– Господи, мне страшно становится! Ты же сущий ребенок!

– Неправда, я взрослый и ответственный человек! – Аля вынырнула из-под одеяла. – Даже папа так говорит!

При этих словах Аля похолодела. Она вдруг вспомнила, что после того, как они вышли от Самариной, она не позвонила отцу и в довершение всего тогда же выключила телефон. Ей хотелось прогуляться вдвоем, чтобы никто не помешал.

– Ужас! Господи, да папа с ума сходит! – закричала Аля, голая выскочила из-под одеяла и помчалась в ванную. Оттуда она появилась одетой.

– Да объясни же! – затормошил ее Сергей. Он ничего не понимал, но на всякий случай тоже оделся.

– Я не позвонила папе, отключила телефон, и на него пришло тридцать сообщений! Он ищет меня!

– Да уж! – только и вымолвил Сергей и тут же бросил: – Быстро одевайся! Пальто, сапоги, шапку. Я пока все выключу!

Через двадцать минут они стояли у подъезда.

– Ты куда звонишь? – спрашивала Аля. У нее дрожали губы, руки и подкашивались ноги. Она понимала, что должна позвонить отцу, но боялась это сделать. Врала она плохо и вместе с тем понимала, что отец сходит с ума. А еще был Сергей, на которого падет весь гнев Олега Петровича, узнай он, где и с кем была Аля и что случилось в этой маленькой квартире на Новоалексеевской улице.

– Звони отцу, скажи, что будешь дома через полчаса, – приказал Сергей. Аля посмотрела на его лицо и поняла, что ослушаться нельзя. Она дрожащими пальцами набрала номер.

– Папа, ты понимаешь, телефон у меня сел, я вышла после Ольги Леонидовны, решила пройти по бульвару и… Папа, извини, я не хотела тебя волновать.

– Аля, – перебил ее Кочин мрачным голосом, – Аля, как ты могла… Я тебя высеку, ремнем пороть буду!

– Хорошо, папа, я согласна, – заторопилась Аля, – только не нервничай, я больше так не буду…

Она заплакала. Батенин стоял рядом молча.

– Почему ты не сказала обо мне? – вдруг спросил он. – Я не хочу, чтобы ты прикрывалась какими-то девочками. Я виноват не меньше твоего…

– Этого нельзя делать, мы тогда с тобой больше не сможем видеться. Как ты не понимаешь?! – в отчаянии сказала Аля.

Батенин насупился.

Такси приехало в считаные минуты, и домчались они до Знаменки очень быстро. Когда машина остановилась у дома Кочиных, Аля увидела отца. Олег Петрович ходил взад-вперед вдоль ворот.

– Папа! – с ужасом воскликнула Аля.

Водитель не удержался, хмыкнул, а Сергей решительно вылез из машины и помог выйти Але. Кочин, видя эту картину, остолбенел.

– И как это понимать, Аля? – хрипло спросил Кочин.

– Олег Петрович, я вам сейчас все объясню!

– Папа, ничего он не объяснит! Я все объясню! – торопливо заговорила Аля.

– Олег Петрович, это я виноват. Мы… – Сергей посмотрел на Алю и понял, что сказать правду нельзя, как бы ему ни хотелось. Сказать правду – подставить Алю. Ведь никто не знал, как отреагирует Кочин на новость, что его дочь встречается с сыном соседа и, более того, стала его любовницей. Сергея передернуло: Аля точно станет его женой! Никакая она не любовница!

– Я вас слушаю, молодой человек! – сказал Кочин и добавил: – А ты в дом! Без разговоров!

Аля умоляюще посмотрела на Сергея и прошла в калитку.

– Итак? – Олег Петрович сурово глянул на парня.

– Олег Петрович, я встретил Алю, мы собирались ехать на электричке. Но разговорились, решили погулять… И как-то не заметили, что столько времени…

– В такую погоду не заметили, что холодно и ночь?!

– А мы чай пили, а потом еще и кофе… И поужинали… Поверьте, это произошло как-то случайно. Хотя я понимаю – вы очень волновались…

– Не ваше это дело, – отрезал Кочин, – я хочу, чтобы вы дали слово…

– Я не могу вам пообещать не встречаться с вашей дочерью, – перебил его Сергей, – извините.

Он повернулся и пошел в сторону своего дома.

Кочин оторопело посмотрел ему вслед.

Дома Алю ждал скандал. Олег Петрович ходил из угла в угол и пытался сохранять спокойствие. «А не соблазнил ли ее этот прыткий парень?! Такая невеста! Конечно!» – думал он, в пылу отцовской ярости забывая, что Аля настолько хороша, что и без его денег порядочный жених для нее найдется.

– Папа, я виновата. Но я уже извинилась. И потом, я никогда раньше так не поступала.

«В этом-то все и дело! – думал Кочин. – Что могло с тобой, девочка, случиться, если ты так забылась?!»

– Ты должна помнить, что девушка не имеет права… – вдруг фальцетом заговорил Олег Петрович, и Аля непроизвольно зевнула. – Ты не слушаешь меня?! Аля!

– Папа, я спать пошла, – вдруг спокойно произнесла дочь. – Я устала, и ты из-за меня переживал. Утром договорим.

Она подошла к отцу, поцеловала его и стала подниматься в свою комнату.

Кочин растерянно замолчал. Он смотрел на дочь и понимал, что на его глазах уходит время. Оно просто-таки убегает. Оно убегает вслед за этой уже совсем взрослой Алей.

«Почему с нами нет Тани? Почему?!» – в отчаянии подумал Олег Петрович. И в его душе опять вскипела ненависть к соседям Батениным.

Наутро, за завтраком, он произнес речь, основной смысл которой заключался в том, что никаких отношений, даже самых простых, с соседями Батениными у семьи Кочиных быть не может. Не дожидаясь реакции дочери, Олег Петрович спешно покинул столовую.

Аля задумчиво посмотрела отцу вслед. И… позвонила Сергею.

– Гроза была, но прошла. Теперь надо быть осторожными.

С этой минуты у Али появился секрет – их отношения с Сергеем. Они продолжали встречаться, таясь от родных (Батенины тоже на дух не выносили Кочиных) и стараясь ничем себя не выдать. Конспирацию приходилось соблюдать строгую, поскольку Олег Петрович был сумасшедше ответственным отцом и человеком слова. К дочери он по ерунде не цеплялся, но вопрос дружбы с соседями был вопросом принципиальным. Аля в телефоне переименовала Сергея из Марины в Игоря Михайловича и написала «инструктор по вождению». Созванивались они исключительно вечером, когда точно знали, что их не засекут. А всю переписку сразу стирали. Раньше для них самым большим удовольствием было ехать в Москву на электричке. Они усаживались вместе, Аля просовывала свою руку под руку Сергея, тот брал ее ладошку, и так они ехали до самой Москвы. Иногда Аля дремала, и тогда Сергей старался даже не шевелиться. А иногда они так увлекались разговорами, что не замечали, как оказывались на Белорусском вокзале. После того случая, когда Аля побывала в гостях у Сергея, они на станции Усово старались не встречаться. Аля, в целях конспирации, садилась в поезд уже на следующей станции, в Ильинском.

Однажды Аля попыталась вызвать отца на разговор.

– Папа, маме вряд ли бы понравилось то, как ты реагируешь на соседей. Конечно, Батенин-старший симпатий не вызывает, но вот младшего их, Мишку, мне всегда было жаль. Мальчишка хороший, но с ним никто не разговаривает, не возится… за исключением, конечно, Сергея.

– Я попросил тебя не упоминать этих людей! – взревел Олег Петрович. – Они не существуют для нашей семьи! И ты должна это понимать!

Аля этим своим поступком сделала хуже – Олег Петрович стал более внимательным, а влюбленным на некоторое время пришлось отказаться от встреч. И спасло их только появление рыжеволосой Анастасии. Олег Петрович влюбился и, разрываемый этим чувством и чувством вины перед дочерью, вдруг ослабил хватку. К тому же Анастасия как-то заметила:

– Аля у тебя с головой. Она глупостей не натворит. Если она что-то сделает, это будет сделано осознанно.

И, как ни странно, слова Анастасии несколько успокоили Кочина. Впрочем, табу на взаимоотношения с соседями никто не отменял.

⁂

Теперь вернемся к Ольге Леонидовне и Петру Олеговичу, которые, как мы помним, отправились в ресторан, чрезвычайно обрадовав Алю. Ей срочно надо было встретиться с Сергеем, а пока в доме был отец, это сложно было сделать. Как только его машина выехала со двора, она, отправив Олегу Петровичу смс, помчалась в их тайное место.

Самарина Ольга Леонидовна рестораны посещала часто. Не так часто, как это было в прежние времена, но все же. В прежние времена, после спектакля, все действующие лица, едва сняв грим, спускались вниз по Суворовскому бульвару и удобно устраивались в ресторане Дома журналистов. Рядом, даже ближе, был Дом актера, но так уже исторически сложилось, что «суворовская закуска», горячие калачи и мелкая рыбья снедь – этот фирменный закусочный ассортимент Домжура – полюбились всем. Еще здесь же собирались сотрудники различных московских изданий, и можно было договориться о рецензии, обсудить конкурентов, и вообще было свободнее, нежели в «цеховом», наполненном амбициями, обидами и завистью Доме актера, где каждое неосторожное слово могло спровоцировать почти шекспировскую трагедию. Ольга Леонидовна очень любила пройтись после спектакля по бульварам, вдохнуть московский, очень неполезный, но очень родной воздух. Людей на улицах было немного, окна старинных домов горели уютно и призывно. После спектакля, после этого придуманного, возбужденного и пыльного мира, город казался умиротворяюще реальным и живым. Еще она ходила в рестораны с поклонниками. Но это были уже совсем другие истории. Истории томные, наполненные запахами свежих роз, истории с недомолвками, намеками, тревожным ожиданием и горькими открытиями. Все это уже были милые сердцу воспоминания. С Владимиром Ивановичем Хвостовым они тоже ходили в рестораны – в эти странные нынешние заведения, которые можно было условно поделить на две части. Дешевые – с торопливой едой, неприятными скользкими скатертями и старыми столовыми приборами. И дорогие – полупустые, гулкие, с огромными тарелками и маленькими, затейливыми порциями. Приборы и скатерти были красивыми, а цены высокими.

– Господи, да зачем вы меня туда потащили?! Я бы вам и так гуся поджарила – пальчики оближешь. И без всяких церемоний… – Ольга Леонидовна журила Хвостова, выложившего за обед почти целую пенсию.

Сейчас Самарина собиралась с удовольствием. Она подчинилась Але, которая потребовала, чтобы Ольга Леонидовна подняла волосы наверх, завязала в пышный узел. Аля сама накрасила ей глаза. Сидя не шелохнувшись, Ольга Леонидовна на миг почувствовала себя опять в театре. Как будто ее готовят к выходу и вот-вот прозвенит третий звонок. Она радовалась этой поездке с Олегом Петровичем, хотя и понимала, что они не ради удовольствия едут в ресторан. Кочин давно хотел поведать ей о своих проблемах.

Ресторан располагался в старом доме в районе Басманной улицы. Внутри все помещение было отделано штофом и походило на декорацию к спектаклю о купеческой Москве. Музыка играла приглушенно, Ольга Леонидовна с удовольствием прислушивалась к бесконечному диалогу Олега Петровича и Артемия Николаевича – этого главнокомандующего кухни. Согласие Самариной на самоуправство Кочин получил заранее.

– Как дела, шеф-повар? Кто мог подумать, что год назад здесь была мелкая забегаловка? А теперь такой ресторан! Ну, это твоя заслуга, Артемий Николаевич. Чем кормить будешь?

– Олег Петрович, на закуску я предлагаю креветки, жаренные в чесночном масле, подам холодными, отдельно – овощи гриль, тоже холодные. На горячее – сибас в соли.

– Очень хорошо. А может, еще мясо какое-нибудь? Такое, похитрее приготовленное. Я слышал, есть рецепт с ананасами. По-южноафрикански, а?

– Поверьте, это аппетитно только на бумаге. – Во взгляде Артемия Николаевича появилась укоризна. – Горячее мясное готовить не будем. Не возражаете против мясного ассорти с пикулями?

– Звучит как музыка! А оливье будет? – Понимая, что он говорит, безусловно, кощунственные вещи, Олег Петрович сделал вид, что рассматривает меню.

Артемий Николаевич обиделся:

– Олег Петрович, у нас не бизнес-ланч в кафешке за углом.

– Почему в Москве не уважают традиционную русскую кухню?

– Это вы про салат оливье? – иронию Артемию Николаевичу скрыть не удалось.

– Гм, я не могу вам противостоять! Но… А хит советских столовых будет?

– Хлеб с горчицей?

– Яйца под майонезом! – В интонациях Олега Петровича появился лед.

– Олег Петрович, это дурной тон!

Кочин посмотрел на него выжидающе и со значением – мол, кто здесь хозяин.

– Сделаю, Олег Петрович, но в майонез добавлю немного икры. Чтобы не так пошло казалось… Простите, ради бога, вырвалось!

– На первый раз прощаю, но впредь не позволю… Что у нас с десертом? Ну хоть мороженое дадите съесть?

– Мороженое едят на первом свидании и на детских утренниках. Торт с двумя сортами шоколада и клубничной пенкой.

Это была последняя капля. Олег Петрович готов был терпеть все, кроме пенок. Он возмущенно фыркнул:

– Артемий Николаевич, никаких пенок! И вы эти гламурно-московские гастрономические глупости в моем заведении не пропагандируйте. Пенки! Слово-то какое. Мы так до молекулярной гастрономии докатимся! Это когда человек не умеет нормальный борщ варить, вот и занимается бог знает чем! Рассчитывает, что никто не попробует эти его фокусы! Пусть будет торт шоколадный, ладно уж. Но с человеческим кремом! Как у мамы, на сливочном масле. А я б еще мороженое съел. С вареньем. Ну, вам видней! Можешь потихоньку подавать.

– Будет сделано. – Артемий Николаевич удалился с видом победителя.

– Да он вас держит в ежовых рукавицах! – Самарина рассмеялась.

– Ольга Леонидовна, он во всем, что касается еды, прав. Я спорю больше для вида… Хотя оливье люблю всей душой.

– Ну да, черного хлеба и горчицы на столе тоже нет! А так хорошо бы сейчас кусочек отломить, посолить, помазать горчичкой…

– Вы тоже любите?!

Не успела Самарина ответить, рядом уже стоял официант.

– Так, будьте любезны, черненького хлебушка, горчицы…

– Простите, можно уточнить, горчицы какой – дижонской, баварской, французской, или, может быть, сладкой…

– Как легко было жить раньше, когда был только один сорт сыра – сыр, – не удержалась Самарина.

– Горчица с сыром тоже есть… – Официант был серьезен.

– Самую простую, острую. Артемию Николаевичу только не говорите. – Олег Петрович махнул рукой.

– Это ваше заведение?

– Да, купил забытый богом подвальчик, а теперь вон сколько посетителей. Ну, это Артемия заслуга… Он повар от бога.

– Да, только сырники у вас в доме готовит с мукой, а надо с манкой – более диетический продукт получается…

– Да? Исправим… – более распространенно ответить не получилось, оба уже с аппетитом жевали хлеб с горчицей.

– Ольга Леонидовна, я вот все вас спросить хотел про театр. Скажите, у дочки шансы есть? Вы же понимаете, это очень серьезный шаг – бросить такой «перспективный» нефтехимический и поступить в театральный. В первом у нее будущее – устроить я ее смогу. А вот во втором… Ах, как я боюсь этого – неудовлетворенных творческих амбиций. А купить роль, сами понимаете, это не вариант в случае с моей дочерью.

– Не вариант, – согласилась Самарина, – у вас девочка честная.

– Да, – в голосе Кочина послышалась гордость, – но ее тяга к театру! Откуда она?! Откуда такая устремленность к лицедейству?!

Самарина вздохнула.

– Эта ее тяга к театру – это не болезнь, не мечта, не страсть, не мысль, пришедшая от скуки. Это, наверное, единственный для нее способ существовать в этом мире. Понимаете, человек уходит от реальности в игру.

– Господи, так все запущенно! – переполошился Кочин. – Как вы считаете, мне надо беспокоиться о ее душевном состоянии?

– Родитель всегда должен об этом беспокоиться. Но Аля совершенно нормальная девушка, только эмоциональная очень. И театр в этом смысле отличная терапия. К тому же у нее несомненно есть способности к перевоплощению, и она умеет трудиться.

– Одним словом, вы считаете, она может так вот резко все сломать в своей жизни? Справится ли? Хватит ли ей сил душевных для такого резкого поворота? Понимаете, все же я воспитываю ее один. Нет матери, нет человека, с которым она могла бы поделиться таким вот сокровенным. – Кочин вздохнул. – Вот, когда вы появились, она так переменилась! Стала более открытой. Я вам очень благодарен.

– Не стоит, – махнула рукой Самарина, – мне самой ваша девочка очень нравится. Кстати сказать, она выносливая, а это очень важное качество как для жизни вообще, так и для артистической деятельности в частности. И речь, как вы понимаете, не только о гастролях. Речь о тех психологических испытаниях, которые обязательно будут. Это невостребованность, зависть, интриги, слава. Знаете, я считаю, что ей надо уйти из этого нефтегазового и поступить в театральный. Эти два ее качества – выносливость и способности – могут стать козырем. Если хотите, я буду заниматься с ней до самого поступления и совершенно бесплатно… Я привязалась к вашей дочери и хотела бы ей помочь…

– Спасибо вам. Будет очень хорошо, если вы будете рядом с ней… Тем более что ближайшие месяцы будут очень непростыми.

– У вас что-то случилось? Ведь мы с вами из разных миров, и как вам интересно театральное закулисье, так мне давно хотелось узнать, что же такое большой бизнес… Помните, я вам рассказывала, как раньше актеры из бархатной ткани клеили брови, чтобы взгляд был жгучим и выразительным? Расскажите, а к каким уловкам прибегают в вашем деле?

– У нас брови не клеят. Меня радует ваш отзыв о дочери, это хорошо, что она выносливая. И даже если по какой-то причине у нее не получится с театром и придется продолжать мое дело, это качество будет кстати. Все, что испытывает артист, – трудности, зависть, интриги, обманы, слава, – это все можно встретить и на моем поприще. А еще надо уметь перевоплощаться, играть, чтобы твой блеф был убедительным…

– Выходит, мы с вами – коллеги?

– Да, и я знаю, что на предстоящем своем спектакле я буду освистан…

– Вы уже не первый раз намекаете на большие трудности. И по вашему виду не скажешь, что вы крепко и долго спите. Что-то серьезное?

– Дело моей жизни может рухнуть. Через несколько месяцев, а именно в апреле, состоится собрание акционеров…

– В апреле? – переспросила Самарина с удивлением. – Это же через четыре с лишним месяца… И за это время невозможно решить проблему?

– Нет, мне нужен год. Или хотя бы полгода. Я и так уже правдами и неправдами переношу это собрание. Больше мне не дадут это сделать.

– И нет никаких вариантов?

– Нет. И там все решится. Если конкретно – акционеры большинством голосов примут решение о слиянии с одной из сторонних компаний, я потеряю контроль над компанией, а в перспективе все поделят на клочки и продадут… А я, заметим, создавал это не один год. Сложно мне будет заново все начинать…

– Одним словом – вас хотят разорить таким замысловатым способом?

– Ну, он не такой замысловатый – только ленивый не написал на эту тему рассказ, роман или сценарий. Но в главном вы правы – фактически это разорение!

– А как получилось, что ни один из акционеров не на вашей стороне?

– Банальный сговор, предательство и жадность…

– Ах, как это по-театральному… Такие страсти…

– Ольга Леонидовна, действительно все очень похоже…

– А что вас может спасти? Не может же быть, чтобы не было выхода.

– Выход есть, но мне нужно время, а мои противники ждать не хотят. Мне нужны деньги. Большие деньги. Одолжить не могу, хотя мои друзья – люди небедные. Сами знаете, сейчас кризис. У всех дела идут не очень. Кроме того, у меня уже есть кредиты. Я не могу рисковать.

– Неужели невозможно что-то сделать?

– Практически ничего. Ждать. Ждать апреля.

– Я вам сочувствую. Но не сдавайтесь. Понимаю, советы вроде этого легко давать. Но все же… До этого злополучного апрельского собрания с вами и с компанией ничего не произойдет?

– Нет. Это отсрочка гибели, – невесело пошутил Кочин.

Самарина наклонилась к нему и сказала:

– Обещайте мне, что вы ничего не предпримите до этого. Вы не сдадитесь. Не пойдете на поводу у недругов. Вы проведете это собрание.

– У меня нет выхода. Я связан по рукам и ногам уставом и обязательствами перед акционерами. Я мог только отдалить собрание. Или продать компанию стороннему лицу и оставить их с носом. Но тогда и я лишусь бизнеса, – Кочин развел руками, – нет, как я уже сказал, – апрель.

– Вот и ждите апреля. Время иногда подсказывает верные решения. Или ждите покупателя, который бы сейчас повел переговоры, затянул их, и это работало бы на вас…

– Покупатель, как я сказал, – самый плохой вариант. Хуже только то, что задумали акционеры. Да и покупателя такого нет, у меня все-таки специфический бизнес… Все возможные участники торгов наперечет, и они пока молчат. Думаю, ждут моей гибели. Впрочем, что это я все о делах? Вон и Артемий Николаевич с нетерпением ждет наших отзывов.

Действительно, шеф-повар уже несколько раз собирался поинтересоваться мнением гостей. Но он видел по их лицам, что разговор серьезный, а потому неловко топтался около сервировочных столиков, боясь упустить подходящую минуту. Увидев, что Олег Петрович наконец посмотрел в его сторону, он сейчас же подошел к ним.

– Добрый вечер, позвольте поинтересоваться, все ли хорошо?

– Все так вкусно, что напрочь забыла о диетах…

– В вашем случае это лишнее. Вы – идеал женщины и, что характерно, вполне осязаемый.

– Вы безумно добры ко мне…

– Нет-нет, я серьезно и искренне. Понимаете, когда я вижу даму модельной комплекции, а такие еще обожают на каблуках ходить, мне становится страшно. Кажется, что эта сложная конструкция рухнет, складываясь косточка к косточке. При встрече с такими я даже непроизвольно ускоряю шаг, как если бы я шел мимо работающего в сильный ветер подъемного крана…

– Гм… – Олег Петрович не решился перебить, но напомнить о себе все-таки надо было.

– Простите, Олег Петрович, я просто не смог удержаться от комплимента в адрес такой замечательной гостьи.

– Мы ждем торт. Ведь вы не возражаете, Ольга Леонидовна?

– Нет, конечно! – не в силах оторваться от лица Ольги Петровны, Артемий Николаевич стал отходить к двери задом. Олег Петрович откинулся на спинку высокого стула. Он на миг почувствовал себя намного лучше, как будто этим разговором с Самариной уже решил проблему. Это был самообман, но тем не менее на душе стало спокойно. Как бывает, когда степень опасности определена и осталось только найти верное решение.

– Удивительно, как спокойно и комфортно мне с вами. А поначалу я вас боялся. Мне казалось, что вы осуждаете меня, мою жизнь, мой дом, мою работу. Я все время ловил себя на мысли, что мне хочется перед вами повоображать – быть лучше, чем я есть на самом деле.

– И поэтому цитировали «Гамлета»? Не нашли ничего оригинальнее… Я скажу крамолу, но мне никогда не нравился этот малахольный принц, который, вместо того чтобы действовать, бродит по кладбищам и разговаривает с черепами…

– Я всегда считал, что это, как бы сказать, философская пьеса.

– Так оно и есть, конечно… Пьеса, полная философии и трупов.

– Наверное, каждый артист мечтает сыграть Гамлета?

– И артист, и артистка… Уж больно костюм хорош! – Ольга Леонидовна помолчала, а затем спросила: – Мне всегда было интересно, какая мечта может быть у такого человека, как вы? У вас же есть мечта?

– Вы знаете, когда я только начинал, у меня не было денег, квартиры и даже приличной одежды…

– Я отлично помню эти времена. Так жила почти вся страна.

– Вы правы. Так вот, мечты у меня не было, у меня было скорее желание. Глядя на то, что меня окружало, и помня, что было в детстве, мне хотелось когда-нибудь жить так, как жил мой отец, выйдя в отставку. Он ходил в шелковой пижаме, по утрам на балконе делал зарядку с эспандером, в августе ездил с матерью в Пицунду… Сейчас в этом даже неловко признаваться.

– Видела я эти теперешние мужские шелковые пижамы! У них такой двусмысленный вид! Хотя мысль, что та жизнь, с теми шелковыми пижамами, может быть еще возможна, очень греет. Старая добрая шелковая пижама – это символ заслуженного мужского отдыха без всякого намека на дешевый разврат!

– Вы прелесть! Давайте потанцуем?

– А почему бы нет?

Музыка звучала старая, французская, как будто напоминание о тех годах, когда слава актрисы Самариной гремела по всей стране, когда мужчины теряли голову от ее голоса с характерным придыханием, интонаций, светлых волос, великолепной фигуры. Это было давно, но в ее душе это все осталось в виде афиши с театральным репертуаром. Она прежде всего была актрисой, а потом уже роскошной женщиной.

– Ольга Леонидовна, почему вы танцуете с таким серьезным лицом?

– Мне кажется, я смогу вам помочь. У меня есть один знакомый – человек состоятельный, сильно в годах, но никак не может от дел отойти, азарт ему нужен. Я попробую рассказать ему вашу историю. С вашего позволения, конечно.

⁂

К «их месту» Аля примчалась первой. Когда-то там стояла водокачка. Потом ее убрали. Теперь там росли кусты, листья которых даже зимой не желтели и не опадали. А еще на веточках белели ягоды. Такими ягодами любят швыряться мальчишки. Когда Аля добралась до этого места, она остановилась и огляделась – везде был снег. Он лежал на зеленых ветках кустов, на соснах и даже на красных рябиновых гроздьях. С реки тянуло свежей сыростью и почему-то мокрой шерстью. Аля вспомнила: так пахли ее рукавицы, когда она возвращалась с катка домой, так пахли мамины пушистые варежки. Сергея еще не было, и Аля обрадовалась этому. «Их место» было таким красивым и укромным, что не хотелось разрушать это ощущение тайны. Она стояла неподвижно и рассматривала голубоватые следы-полозья в рыхлом снегу – это проехали лесники. Еще виднелась черная земля и следы детских санок. Аля вдруг заметила, что снег не был таким белым, как в городе. В нем было много цветов – пики поздней зеленой травы, смерзшиеся пласты желтой листвы, осыпавшаяся мокрая черная кора. Аля закинула голову – небо было бело-серым, отчего невозможно было угадать время суток. Это могло быть мглистое утро или пасмурный день, темные стволы только подчеркивали этот жемчужный цвет. На деревьях появились птицы – их, раньше скрывавшихся в кронах, стало много. Они перепрыгивали с ветки на ветку, занятые своими птичьими делами, одновременно косясь на ту, которая побеспокоила их. Аля рассматривала знакомое место, пытаясь справиться с волнением. В ее жизни происходило что-то очень важное, и ей захотелось запомнить этот миг навсегда. Она повертела головой и вдруг на низкой ветке увидела птицу. Птица была большой, похожей на старца – клюв-нос и оперение, схожее с усами и бакенбардами. Аля застыла – птица смотрела на нее внимательно и совершенно осознанно. «Ты что сюда пришла? У тебя что-то случилось?» – говорил ее взгляд. В предвкушении рассказа птица удобнее устроилась на ветке.

– Ну привет! Какая ты серьезная, – обратилась Аля к птице, и добавила: – Представляешь, я буду мамой.

Птица повертела головой. Аля рассмеялась:

– Не представляешь? Я тоже. Но все равно буду.

В этот момент послышались шаги. Это появился Сергей. Аля ойкнула и бросилась к нему. Большая птица раздраженно ухнула и шумно унеслась в лес.

– Это правда? – Сергей заглянул Але в лицо.

– Совершенная, – ответила Аля.

– Наверное, это здорово? – растерянно произнес Батенин.

Аля уставилась на него:

– Наверное? Ты сказал – «наверное»?! То есть ты не знаешь, хорошо это или плохо?

– Дети – это всегда хорошо, – с воодушевлением произнес Сергей. – Я считаю, что…

Аля набросилась на него с кулаками.

– Ах ты дурак такой! Еще и «наверное» говорит! Не уверен он! – Аля колотила его, а Сергей смеялся и уворачивался.

– Да что ж ты дерешься! Я же просто растерялся! Я вообще не это хотел сказать! Ну правда! У меня же никогда не было детей! Я и вправду не знаю, как это!

Аля от неожиданности остановилась.

– Ты издеваешься?! – переводя дух, спросила она.

– Да нет. Да, – произнес Сергей. – Я не знаю. Только знаю, что люблю тебя. И ребенка я любить тоже буду. Он же маленький, как его не любить…

– Какой же ты дурак, – расплакалась Аля, – какой ты дурак! И что же нам теперь делать?! Что мне делать?!

– А вот это я знаю, – отвечал Батенин. – Что делать?! Это же легче легкого! Во-первых, надо пожениться!

Аля перестала рыдать, посмотрела на Сергея и покрутила у виска пальцем.

– А папа?! Он, думаешь, позволит нам пожениться?!

– А мы папу спрашивали, когда встречались? По-моему, нет! Логично ли спрашивать папу сейчас?

Ответ прозвучал резко, но Аля не могла не согласиться – бежать к отцу было поздно.

– И что же делать? Как нам сейчас поступить?

– Для начала надо подать заявление в ЗАГС. Потом переехать ко мне. А, да, самое главное – сходить к врачу и узнать, что тебе можно, что нельзя и как питаться.

Аля смотрела на Сергея и не знала, радоваться или плакать. Похоже, мужа она нашла хорошего, а вот с папой она поссорится. «Господи, ну почему нельзя жить в мире? Прошлое уже не изменишь, а будущее испортить можно. И еще я хочу есть. Пельменей или хачапури. А еще можно беляш. Жирный, с мясом», – подумала она и повернулась к Сергею.

– Я бы что-нибудь съела.

– Да, конечно! Пойдем!

– А куда? – вдруг остановилась Аля.

И Сергей Батенин растерялся. «Действительно, куда мы можем пойти? Где мы сейчас можем перекусить? У нас дома? Нет. Она к себе пойдет? Нет, это вообще никуда не годится. Поехать куда-нибудь? До ближайшего кафе километра два. А на чем добираться – на автобусе? Можно. Но она голодная, и погода так себе…» – думал Сергей, обнимая Алю.

– Знаешь, я думаю, что мы сейчас вызовем такси и поедем в Москву. Поужинаем где-нибудь спокойно и решим, что делать дальше.

Тайны объединяют и делают сильнее. Когда они уже сидели в кафе и уплетали пиццу, все, что с ними происходило, не казалось страшным или неразрешимым. Это еще совсем недавно Аля была одна, а теперь они были вместе, а вместе им все по плечу. Так думала она. И, словно читая ее мысли, Сергей сказал:

– Я никуда не поеду и никакой грант мне не нужен. Я остаюсь в Москве. Мы поженимся и родим нашего ребенка здесь. И еще я устроюсь на работу, которая позволит нормально жить. Наука подождет. Главное теперь – ребенок.

– Знаешь, кажется, я тебя ужасно люблю! – вздохнула Аля, вытирая губы. На ее щеке остался кетчуп.

– Я тебя тоже люблю. Только мордочку вытри, поросенок ты мой.

Аля счастливо рассмеялась.

– Скажи, а когда мы папе скажем?

– Сегодня и скажем. Понимаешь, мы же с тобой независимые. У нас есть жилье.

– Это квартира твоих родителей, – напомнила Аля.

– Это уже моя квартира.

– Как?

– Так. Я не хотел тебе говорить. Я взял кредит.

– Какой кредит?! Ты собирался защищать диссертацию, и этот грант…

– Аля, я отложил все. Знаешь, я понимал, что надо подумать о том, как жить. И я собирался сделать тебе предложение. Я не мог предложить переехать в квартиру, которая принадлежит моим родителям. Я знал, что ты откажешься. Поэтому я немного поменял планы.

– А мне ничего не сказал…

– Не хотел волновать…

– Ты купишь эту квартиру у своей семьи?

– Я это уже сделал. Она – моя. Вернее – наша. Да, скромные условия. Мы с тобой привыкли жить в собственных домах. Но это только начало… У нас все будет. Помнишь, я тебе рассказывал, как наблюдал за вашей семьей. За твоим отцом. Я тогда понял, что хочу жить именно так – чтобы все любили друг друга, были внимательны и добры. И я хочу быть для своей семьи опорой. Как Олег Петрович. Одним словом, ты согласна выйти за меня замуж?

Аля вздохнула. Она не могла никак поверить в то, что услышала сейчас. Вот, оказывается, так спокойно, ничего не говоря ей, Сергей многое поменял в своей жизни. И все ради нее. Она знала, что он мечтал о научной работе, и вот…

– Я буду твоей женой. И у нас все будет замечательно. И ребенок, и дом…

– Вот и хорошо. А теперь мы едем к Олегу Петровичу.

⁂

Удивительно, что та давняя история – конфликт соседей – так повлияла на Сергея Батенина. Он, несмотря на возраст, сумел не поддаться настроению семьи, хотя поначалу полностью оправдывал отца. Но тяга к справедливости оказалась сильнее, и интуиция подсказывала, что конфликт спровоцирован поведением родителей. И, стараясь быть справедливым, он стал присматриваться к соседям. Именно это сыграло решающую роль. Кочины попали в поле его зрения в благодатный период – когда мальчишка пытался разобраться в себе, в том, что происходит вокруг. Обстановка в родном доме могла бы стать привычной, не окажись в непосредственной близости этих людей – Кочиных. Именно тогда Сергею захотелось, чтобы родители говорили спокойно, отец не орал на тихоню Мишку, а мать не ворчала при любом удобном случае. Однажды Сергей решился заговорить на эту тему.

– Мам, почему отец всегда такой недовольный? Он все время ругается. Даже когда все хорошо. И на Мишку орет. А Мишка пугается…

– С чего это ты?

– Да так… – стушевался Сергей.

– А если «так», то займись делом… На огороде их полно…

Стало ясно, что даже если мать и поняла, о чем он, то никогда не признается в этом. Наверное, ее семья жила так же, и семья его отца. Все они разговаривали громко, грубо, а иную тональность воспринимали как проявление слабости и слюнтяйства. Может быть, и Сергей вырос бы таким же. Но в его жизни случились два обстоятельства – не очень здоровый брат Мишка и соседи Кочины. Брат требовал ласковой опеки, Кочины привлекали своим образом жизни. И каждый раз, когда в родном доме бушевали эмоции, Сергей себе напоминал: «Я буду жить иначе!»

Разговор с Кочиным обещал быть громким. Одно утешало – Олег Петрович был человеком воспитанным и даже в гневе пытался держать себя в руках.

– Папа руки не распускает, – в какой-то задумчивости произнесла Аля.

– То есть мы с ним не подеремся? Ты об этом? – уточнил Сергей, улыбаясь.

– Да, вы с ним не подеретесь! – все так же отвечала она и со вздохом добавила в который раз: – Ну почему никак не забудется та история!

– Я бы тоже не смог ее забыть, – вдруг сказал Сергей. – Я бы не забыл, как он реально стрелял в мою собаку. И я не смогу это простить отцу. Я буду заботиться о своих родителях, я сделаю все, что должен делать сын, но забыть? Не забуду.

– Но с такими мыслями тяжело жить, – мудро сказала Аля.

– Очень. Особенно если это касается родного отца. Но ничего поделать я не могу.

– И что теперь? Как же дальше жизнь пойдет? Внук будет. Или внучка. И как с дедушкой общаться?

– Давай пока об этом не будем говорить? У нас сейчас совсем другая задача стоит.

Аля в который раз за этот вечер тяжело вздохнула.

Дом Кочиных был темным. Только горело окно кабинета Олега Петровича.

– Интересно, где все? Лидия Александровна, Анастасия… – с тревогой спросила Аля, – такого никогда не было. Лидия Александровна всегда допоздна в доме остается. Папа без нее не может.

– Может, это к лучшему. Проще объясниться, – сказал Сергей, покашливая. Было видно, что он очень волнуется.

– Перестань. Никто ничего нам не сделает. Мы взрослые.

Их заметили из домика охраны, калитка бесшумно открылась, и они ступили на безукоризненно почищенную дорожку.

– Давай сделаем так – я начну говорить первой, а потом…

– Нет, – решительно сказал Сергей, – говорить буду я. Один.

– Ты не понимаешь, – горячо зашептала Аля, – я папу хорошо знаю…

– Аля, как ты не понимаешь! Это не вопрос дипломатии, это вопрос принципиального согласия.

Они вошли в дом, разделись и отправились в гостиную. Вокруг было тихо.

– Да где же все! – воскликнула Аля и прокричала: – Ау, люди!

На этот ее зов появилась Оксана. Она с интересом оглядела Сергея, чем вызвала раздражение Али. «Кажется, я отлично понимаю, почему Анастасия терпеть ее не может! Что за бесцеремонная особа!»

– Добрый вечер! – Оксана наконец оторвала взгляд от Сергея. – Никого нет. Почти. Лидия Александровна отпросилась. Поэтому, если будете ужинать, я накрою на стол. Только скажите где? В столовой? В гостиной?

– Пока нигде, – махнула рукой Аля. – Где папа? В кабинете?

– Да, работает.

– Хорошо, мы к нему поднимемся. Пошли. – Она тронула за рукав Сергея.

Оксана с любопытством посмотрела им вслед.

Олег Петрович был очень обеспокоен. Он сидел за столом, перед ним были разложены бумаги. Но Кочин на них даже не смотрел. Он смотрел в темное окно, как будто бы во мраке зимнего вечера можно было найти ответы на вопросы, которые так его волновали. Он был рад, что Лидия Александровна отпросилась, что Анастасия задерживается в Москве, а Аля на занятиях. Присутствие близких ему людей осложнило бы и без того напряженную ситуацию. От Олега Петровича, от его решений и поступков сейчас зависели все эти люди. Не проходило и дня, чтобы Кочин не думал о предстоящих разборках с акционерами. И хотя до апреля еще было долгих четыре месяца, Олег Петрович пытался сделать все, чтобы спасти компанию. Дело осложнялось тем, что согласно уставу компанию руки у него были связаны. Он в одиночку не мог предпринять какие-либо важные шаги. Устав писался тогда, когда акционеры, включая Кочина, не враждовали друг с другом.

Олег Петрович понимал, что его семья, близкие и зависящие от него люди не погибнут от голода и не лишатся крова, но при неблагоприятном стечении обстоятельств, не найди он правильного решения, их жизнь круто изменится. А Олег Петрович, человек ответственный, давал себе слово заботиться о тех, кто рядом с ним. Кочин, сибарит и любитель красивых вещей, сейчас волновался не только о семье, но и о тех, кто помогал ему, делал его жизнь удобной и комфортной. О людях, которые охраняли его дом, о поваре Артемии, Лидии Александровне, его незаменимой и душевной домоправительнице. На душе было тяжко – по всему выходило, что его переиграли. Так всегда бывает: предатели воспользовались инструментами, которые Кочин никогда в жизни не пускал в ход. Олег Петрович понимал, что где-то им была совершена ошибка – то ли поставил не на тех людей, то ли просчитался в тактике. Теперь было не так уж и важно, главное – найти выход было невозможно и потери были неизбежны. Грустно, когда рушится то, что строилось долго, упорно и тщательно. Грустно, что такой, казалось бы, крепкий фундамент зашатался. Этот самый важный апрель маячил впереди не как прелестный долгожданный весенний месяц, а как что-то неотвратимо жестокое и печальное. Конечно, он предпринимал шаги, но чем больше суетился, тем больше убеждался, что требуется больше времени. «Год. Вот время, которое меня бы спасло. Или какое-нибудь чудо», – подумал Олег Петрович и бесцельно переложил бумаги с места на место. «Интересно, если Анастасия узнает, что дела мои плохи, согласится ли выйти замуж? – мелькнуло у него в голове, и тут же он одернул себя: – Что это я так о ней? Она человек постоянный и верный!» Кочин встал и прошелся по кабинету. В доме было тихо, и только какие-то звуки доносились снизу. «Господи, кто это? Неужели в покое нельзя побыть!» – подумал Олег Петрович. А в это время открылась дверь и показалась Аля. Вслед за ней в кабинет вошел тот самый соседский сын Сергей Батенин. Олег Петрович побагровел.

– Здравствуй, Аля, – кивнул он дочери, повернулся к Сергею и сухо осведомился: – Чем обязан?

– Папа, что это ты сидишь один? – поинтересовалась Аля, словно не замечая тона и враждебного выражения лица.

– Работаю, – отрезал Кочин и опять уставился на Сергея, требуя объяснений.

– Олег Петрович, извините, но я хотел бы с вами поговорить.

– Понимаете, я вот совершенно не хочу с вами разговаривать. И более того, я просил, чтобы вы не появлялись у нас.

– Я помню, – с достоинством сказал Сергей, – но, к сожалению, ваше требование сейчас невыполнимо.

– Что?! Вы понимаете, что…

– Я понимаю, что мы с Алей поженимся. И не могли не поставить вас в известность.

Кочин почувствовал головокружение. Он не был слабым человеком, и нервы у него были крепкими. Но сейчас, в довершение ко всем бедам и проблемам, обрушилась эта новость.

– Папа, это еще не все! – вступила Аля. Щеки у нее горели.

– Не все! – эхом откликнулся папа.

– Папа, ты дедушкой станешь.

– Как?!

– Как дедушками становятся?! – рассмеялась Аля. Она вдруг потеряла страх – отец ее любит, а потому немного покричит и успокоится!

– Что-то я ничего не понимаю! Ты, Аля, и этот… – Олег Петрович ткнул в Сергея пальцем, – и этот… Вы… Вы… между вами…

– Папа, мы давно встречаемся, только тебе не говорили. Ты же так упрямо не хотел ничего слышать. А это глупо. Та история – это одно, а мы – совсем другое. И нельзя же переносить гнев с виноватого на невиновного! Папа, я люблю Сергея. И он меня любит.

Кочин перестал бегать по кабинету и сел за стол. Его лицо было спокойным, и только по румянцу на щеках Аля догадалась, что отец рассердился пуще прежнего. «Ого, кажется, только хуже стало!» – подумала она, но тут проявился ее характер, кстати сказать, отцовский.

– Папа, ничего плохого не произошло. Так должно было быть, и если бы мама была жива, она бы все поняла!

– Не смей маму вспоминать! Не так она тебя воспитывала! И она бы никогда не поняла твоего поступка!

– Почему ты так думаешь? – тихо спросила Аля.

– Потому что она была приличной женщиной! – выпалил Кочин. Фраза была больно уж мелодраматической. Но дочь этого не заметила. Аля ухватила суть, но не оттенок.

– То есть ты считаешь, что я неприличная женщина? А Анастасия, которая встречается с тобой и иногда живет в этом доме, женщина приличная.

– Ты даже не сравнивай! – подскочил Олег Петрович. – Настя… Настя… Взрослая, успешная женщина! Она стоит на своих ногах! Она… Ты – не она!

– Ах вот как! – На глазах Али появились слезы.

Сергей, который до сих пор молча слушал перепалку дочери и отца, вдруг сказал:

– Аля, пойдем. Тебе совершенно не стоит волноваться, – он взял Алю под руку и повел к выходу. Аля послушалась его. Кочин посмотрел на них и произнес спокойным и твердым голосом:

– Я надеюсь, что вас обоих больше не увижу. Алевтина, дом для тебя закрыт. А для вас, молодой человек, никогда и не открывался.

Аля и Сергей вышли из дома.

– Мне надо было взять свои вещи. Учебники. Одежду. Это все в моей комнате, – сказала Аля растерянно.

– Там точно есть вещи, без которых ты не обойдешься? Мне бы не хотелось…

– Я понимаю, но я хочу кое-что взять с собой. Подожди меня здесь.

Аля решительно вернулась в дом и поднялась в свою комнату. Вытащила из стенного шкафа чемодан, уложила в него учебники, потом взяла несколько платьев, джинсы и пару свитеров, а пакетик с бельем сунула в боковое отделение. Она ничего не взяла из косметики, духи там и прочие женские мелочи. В шкафу остались висеть две шубки, дорогое пальто и лежать коробки с обувью. «Зачем мне каблуки? Мне каблуки не нужны», – подумала она, оглядывая комнату. И в этот момент она поймала себя на мысли, что ждет, что отец окликнет ее, войдет в комнату, попытается поговорить. Она понимала, что Олег Петрович слышал и видел ее возвращение. Но в доме было тихо, никто не попросил ее остаться. «Может, папа прав? Может, нельзя прощать такое? Но Сергей же ни в чем не виноват. Это его отец. А Сергей всегда был на нашей стороне. Не побоялся пойти против семьи», – думала она, тщетно прислушиваясь к тишине.

Аля вышла из ворот с чемоданом. Она кивнула охраннику, тот кинулся ей помогать:

– В отпуск, Алевтина Олеговна? – деликатно спросил он.

– Можно сказать, да, – улыбнулась Аля. Она понимала, что сейчас все кинутся обсуждать произошедшее. И точно знала, что добрейшая Лидия Александровна будет на ее стороне, если, конечно, узнает правду. «Впрочем, какая разница, кто что подумает. Не ожидала я, что именно так уеду из этого дома и из Знаменки», – подумала она. За воротами стояло такси. Фары освещали сугробы по обочинам и мелкие легкие хлопья. «А ведь совсем скоро Новый год. И я впервые буду встречать его без папы», – подумала она, оглядываясь на дом.

В машине Сергей обнял ее. Он молчал. У него на душе тоже было скверно – Олег Петрович Кочин, его кумир, пример для подражания, ненавидел его. Ненавидел так, что выгнал из дома свою дочь. Он ничем не мог помочь Але – он любил ее, а перед ней стоял выбор – или отец, или он, Сергей. Оставалось одно – отказаться от любви к ней. Но как откажешься, когда будет ребенок и когда… когда любишь больше жизни.

– Знаешь, все наладится. Не бывает так, чтобы такие ссоры и на всю жизнь. Олег Петрович поймет, что не прав. Он умный и очень ответственный человек. Только действительно не может забыть ту историю, – сказал Батенин Але и добавил: – Я бы тоже не забыл.

Квартира на Новоалексеевской оказалась очень уютной и удобной. Аля понимала: одно дело приезжать сюда в гости, а другое – жить и вести хозяйство. Оказалось, что жить здесь так же хорошо, как и быть гостьей. Впрочем, Аля первым делом наведалась в хозяйственный магазин и накупила кастрюлек и разных мисочек. Потом она завела полотняные салфетки и каждый раз выкладывала их на стол рядом со столовыми приборами. Сергей, у которого дома был дорогой хрусталь и дорогая посуда, но салфетки каждый день использовались бумажные, удивлялся:

– Рядом с такой красотой обычная посуда выглядит очень торжественно.

– Конечно, – Аля довольно улыбалась. Чуть позже она завела обычай ставить на стол живые цветы.

– Зимой – живые цветы, – удивился Сергей.

– Дорогой, они круглый год, – рассмеялась Аля, – ты просто никогда на заходишь в цветочные магазины.

Сергей покраснел. И впрямь, он цветы дарил редко. Почти каждый день он приносил Але фрукты, овощи, что-то сладкое. За все то время, пока они встречались, он всего пару раз пришел на свидание с букетом. В остальное время это были небольшие, но полезные подарочки. Видимо, сказывалось то, что рос он в семье, где практичность и целесообразность были на первом месте. «Какой прок в этих лопухах!» – говорил бывало Батенин-старший о цветах.

– Аля, я исправлюсь, я буду дарить тебе цветы, – пообещал Сергей.

– Не глупи, – рассмеялась она, – это совершенно лишнее. Особенно сейчас.

Аля осеклась. Она не хотела намекать на то, из-за чего сейчас так переживал Сергей. А переживал он из-за денег.

Сергей понимал, что доходы его и отца Али не идут ни в какое сравнение. Еще он понимал, что на первых порах, пока внове вся эта независимая жизнь, исчезновение из жизни роскоши может восприниматься Алей легко и весело. Но потом… Потом может наступить отрезвление – привычный уклад станет недоступным, а проблемы будут множиться. Потом появится ребенок, и маленькая квартира, многоэтажный дом и небольшой двор вместо огромной усадьбы и большого участка с деревьями и цветниками покажется темницей. Сергей работал как вол, но прекрасно понимая, что уровня Олега Петровича Кочина достигнет в лучшем случае тогда, когда его собственный ребенок объявит о предстоящей свадьбе. То есть богатство, к которому привыкла его жена Аля, «настигнет» их лет этак через двадцать. И, опасаясь взаимных ссор и обид, он решил поговорить с женой.

– Аля, – сказал как-то перед самым Новым годом Сергей, – я понимаю, что сейчас у тебя сложное положение. Ну, и у нас обоих не самые легкие времена.

Аля оторвалась от жирной лепешки хачапури и с удивлением уставилась на мужа. При этом она смешно пошевелила пальцами в белых мохнатых носках.

– Это ты о чем? – спросила она с набитым ртом.

– О деньгах. Я понимаю, что предстоят большие траты. Я постараюсь, чтобы у тебя и у ребенка было все самое лучшее. Но это не будет сразу.

– М-м-м-м, как же вкусно! – облизнулась Аля, покончив с хачапури.

– Ты не слушаешь меня? – удивился Сергей.

– Не-а.

– Почему?

– Я знаю, что ты скажешь. Что надо потерпеть, что все будет, что наша жизнь не такая, к какой я привыкла…

– Ну, приблизительно это… – смутился Батенин.

– Так вот. Не старайся, не трать время, а главное, не переживай. Я не такая избалованная, как могло бы тебе показаться. Я выносливая. А я считаю, это главное женское качество.

– Еще ум. Ты забыла, – с иронией произнес Сергей.

– Этого добра у нас хоть отбавляй. Поэтому скажу тебе так. – Тут Аля откашлялась: – Ты голову ерундой не забивай. Мне наша жизнь очень нравится. Я люблю тебя и люблю наш дом. Понимаешь? И ребенку здесь будет хорошо. А когда окончательно разбогатеем, тогда купим что-то просторнее.

Сергей улыбнулся: его жена, может, и привирала, но делала это очень убедительно. И от ее убедительности появлялись силы. Конечно, все у них будет хорошо.

Новый год семья Батениных встретила вдвоем. Они ели мясо, которое приготовил Сергей, пили чай с пирогом, который испекла Аля. Они лежали на диване, смотрели старое кино, грызли орешки и наслаждались жизнью. Одно их удручало: они не смогли поздравить свои семьи. Олег Петрович не ответил на звонок Али, а мать Сергея торопливо шепнула: «Отец не велел с тобой разговаривать. Но я тебя поздравляю!» – ответа сына она не дождалась, бросила трубку. Впрочем, позже позвонил брат Мишка. Сергей долго с ним разговаривал, желал здоровья. Мишка на прощание сказал:

– Приезжай хоть иногда. Без тебя плохо.

У Сергея сжалось сердце.

– Пригласи его к нам, – сказала Аля, – жалко же человека.

Сергей был рад, что Аля так отнеслась к его брату, и как-то, в один из праздничных дней, он пригласил его к ним. Мишка приехал молчаливый, стесняющийся, тихий. Аля не пыталась его растормошить, она уже знала от Сергея, что небольшие отклонения в поведении в детстве своевременно не заметили, не выправили, и теперь вырос симпатичный, но очень необщительный парень. Он умен, хорошо учится и неплохо работает в переплетной мастерской, но с общением у него проблемы. А Аля не давила на Мишку – она его вкусно покормила, а потом стала рассказывать, как делает украшения. И Мишка освоился, напряжение ушло, они проговорили почти целый вечер. А Сергей слушал, как они обсуждают Алины наброски, как Мишка немногословно рассказывает о своих работах, и душа потихоньку успокаивалась. «Да нет же, не может быть так, что мы никогда не помиримся с родителями. Все будет хорошо, только потерпеть надо!» – думал он и ужасно жалел Алю, которую из-за него выгнали из дома.

Однажды к ним приехала Анастасия. Она с порога расхвалила квартиру – и сделала это совершенно искренне. Аля сразу это почувствовала.

– Здорово! Лаконично, ничего лишнего, а как уютно! По мне, так такое жилье самое удобное. Да ты знаешь, ты была у меня.

Аля знала: Анастасия часть времени проживала в небольшой студии, в которой был минимум мебели, а вещи для жизни были практично спрятаны в один большой, но неприметный стенной шкаф. Жизненное пространство, таким образом, было достаточно просторным, хотя сама студия большой не была.

Дождавшись, пока Сергей зачем-то отлучился из кухни, где они пили чай, Анастасия сказала:

– Не сдавайся. Ты правильно все делаешь. Я отцу говорю это, но он пока слушать ничего не хочет. Ну, у него сейчас на работе полно забот.

– Работа важнее, – усмехнулась Аля, – подумать о ссоре с дочерью некогда.

– Не говори так. Сама же знаешь, он не может об этом не думать. Эта ссора и с ним, и с тобой все время… Вот что сейчас главное.

Анастасия пробыла долго, и Аля на минуту окунулась в прежнюю атмосферу отцовского дома, когда бойкая и язвительная Анастасия задавала тон в доме.

– Приезжай к нам, – попросила на прощание Аля.

Еще одним человеком, который принял в них участие, – была Самарина Ольга Леонидовна. Она устроила в честь их свадьбы пышный обед с поздравлениями, подарками и сюрпризами. Все было сделано так тонко и ненавязчиво, что новобрачные, изгнанные из домов, почувствовали себя увереннее. Они поняли, что не остались одни, что из прошлой жизни с ними те, кто неравнодушен к ним.

– Папа образумится, не переживай, – шепнула она Але, – мужчины упертые, вредные и горячие на расправу. Поэтому нам, женщинам, бог дал столько терпения.

– Ох, – только и вздохнула Аля, кутаясь в антикварную шаль, которую преподнесла ей Самарина в качестве свадебного подарка.

– Ты не смотри, что она тонкая. Это настоящий шелк. А он теплее шерсти.

И действительно, когда Аля зябла, она набрасывала на плечи этот подарок, и, ощущая слабый аромат старинных духов, представляла, как Самарина выступала в этой шали на сцене. Сама Аля понимала, что занятия в театральном, куда она все же поступила, вскоре придется отложить и взять академический отпуск. «И это ничего, – подбодрила ее Самарина. – Родишь, ребенок чуть подрастет, а потом спокойно будешь выступать на сцене. Понимаешь, может, это даже к лучшему. Говорят, материнство дает такой эмоциональный опыт, что даже очень молодым актрисам самые трудные роли по плечу! А что будешь выступать – ты в этом даже не сомневайся!»

Аля не сомневалась. Она была не из тех, кто опускает руки или отказывается от цели. Вообще, чем больше проходило времени и чем больше становился ее живот, тем увереннее она себя чувствовала. Главное, она теперь точно знала, что Сергей прекрасный муж. И что он будет отличным отцом, она уже тоже не сомневалась. Есть такие люди, в которых стальной характер и душевная отзывчивость сочетаются наилучшим образом. Сергей Батенин был из таких. И Аля со свойственной ей проницательностью это увидела. И к неизбежным денежным проблемам она относилась спокойно – отец ее никогда особо не баловал, хотя имел все возможности для этого. «Папа был прав, когда говорил, что деньги – ветер, который надо заставить работать на себя. А сами по себе они – вещь соблазнительная, но опасная», – вспоминала Аля прошлые разговоры с отцом. Пока Сергей работал на двух работах и успевал читать лекции в профильном колледже, Аля в интернете тоже старалась что-то заработать – она научилась плести браслетики, делать украшения из бус и искусственные цветы. Последние захватили ее воображение – однажды она, встречаясь с Самариной, преподнесла ей букетик фиалок. Ольга Леонидовна до последнего была уверена, что это настоящие цветы. И только взяв их в руки, поняла, что это изящное ручное изделие.

– Боже мой! – воскликнула актриса. – Раньше искусственные цветы – это было что-то щемяще убогое у ворот рынков!

– Что вы! Сейчас продаются такие удивительные материалы для этого, что просто глаза разбегаются. Я даже взяла заказ на свадебный букет! – рассмеялась Аля.

Зарабатывала Аля немного, но спрос был, имел тенденцию к росту, и она уже подумывала о том, что стоит открыть свое маленькое дело, а букеты реализовывать через соответствующие торговые площадки. Об этом она сказала мужу. Сергей порадовался такой инициативе, но предупредил:

– Главное, не перенапрягаться в твоем положении…

Тут Аля вспылила. Впервые за все время:

– Господи, да что же это такое! Я всего лишь беременная! Не больна. Я здорова! А вы…

Под словом «вы» она подразумевала Сергея и Самарину – людей, с которыми общалась чаще всего. Ольга Леонидовна, как только Аля появлялась у нее в гостях, поднимала такую суматоху, что Аля готова была взвыть.

– Я просто хочу пить, – убеждала она Самарину, когда вместо воды та приносила ей молоко. Или заставляла есть орехи с медом, потому что они очень полезные. Ольга Леонидовна, дама тоже упрямая, гнула свою линию, а всю капризность и вспыльчивость Али относила не на счет беременности, а на счет беспокойства из-за разрыва с отцом. И однажды Самарина не выдержала и, сокрушаясь о ссоре отца и дочери, отправилась с официальным визитом к Олегу Петровичу Кочину.

С тех пор как Аля уехала из дома, Ольга Леонидовна бывала в Знаменке нечасто. Но с Олегом Петровичем они исправно перезванивались – Самарина поддерживала его в сложной ситуации, которая сложилась в компании. Со своей стороны, Кочин был благодарен этому вниманию и подолгу беседовал с Ольгой Леонидовной о делах. Он понимал, что ей сложно оценить какие-то детали происходящего, но знал, что суть проблемы она понимает. И от разговоров с Самариной у него становилось легче на душе.

В этот раз Самарина хотела дать понять Кочину, что визит ее не просто дружеский, а носит характер посредничества и ходатайства. Поэтому она надела не свои обычные легкомысленные наряды, а строгое черное платье, к которому приколола скромную брошь. Впрочем, поглядев на себя в зеркало, она сняла брошь, а волосы, пушистые и волнистые, затянула в строгий узел и заколола двумя японскими шпильками-палочками. Шпильки-палочки торчали воинственными рожками на голове Самариной. Оглядев себя в зеркале, она осталась довольной.

В Знаменке ничего не менялось – было так же тихо и спокойно. Самарина нашла Кочина в его кабинете перед ворохом бумаг.

– Ну, как дела? Ничего не сдвинулось в сторону улучшения? – поинтересовалась она, намекая на акционеров-предателей и предстоящее в апреле собрание.

– Увы, пока нет. Но я продолжаю искать пути спасения своего бизнеса.

– Сейчас уже февраль, – заметила Ольга Леонидовна, – но время еще есть. Впрочем, я тут по другому вопросу.

– Конечно, Ольга Леонидовна, – спохватился Кочин, – готов помочь вам, что бы ни случилось!

Самарина откашлялась и сказала:

– Вы удивительно беспечный человек. И еще вы мот. Транжира.

– Вы это о чем? – оторопел Олег Петрович.

– О времени, голубчик, о времени! – отвечала Самарина.

– В каком смысле? – все еще не понимал Олег Петрович.

– В прямом. Понимаете, жизнь не безразмерная, жизнь компактная. И в ней всему отведено время. Каждому овощу свой фрукт, каждому событию свой час. И что же вы, голубчик, делаете?! Вы не видите свою дочь в тот момент, когда ей нужны поддержка и помощь! Вы лишаете ее поддержки, а себя – того удивительного времени, когда вы счастливый отец, но еще не дедушка.

– Ах вот о чем вы, – нахмурился Кочин. – Вас Аля подослала? Или этот прохиндей?

– Постесняйтесь так говорить! – возмутилась Самарина. – Вы на что намекаете? На то, что Аля выгодная невеста? И Сергей преследует меркантильные цели? Так у ваших соседей земли больше, чем у вас. Ну да, они не смогли ею распорядиться так красиво, как вы, но факт остается фактом. Земля здешняя ценится высоко, а у них ее полно! И в свете ваших проблем неизвестно, что будет в сухом остатке…

– Ну, это уже запрещенный прием! – возмутился Кочин. – И откуда вы знаете про земли Батенина?

– Справки навела. У меня есть влиятельные знакомые. Я вам, помнится, говорила.

– Знаете, Аля поступила плохо. Не как дочь! Она нарушила свое обещание и не вняла моей просьбе. Поверьте, уход жены Татьяны я тяжело перенес. И девочка осталась без матери.

– А виноват ли Батенин-старший в этом? – мягко спросила Ольга Леонидовна. – Может, это совпадение? Может, все равно бы это случилось? Посудите сами, как можно так точно, так уверенно судить о подобных событиях?

– Допускаю, что стопроцентной уверенности нет. Но, согласитесь, все эти события не могли не повлиять на жену. Да и на дочь.

– Хорошо, а как же быть с Сергеем Батениным?

– Даже не упоминайте о нем! – воскликнул Кочин. – Он привязался к моей дочери. Да что там привязался! Он соблазнил мою дочь!

– Не глупите, ваша дочь Аля взрослая девушка. И сама влюблена в этого юношу. Очень жаль, что вы так непримиримы. Знаете, я намного старше вас. Но даже я понимаю, что молодые люди могут влюбиться друг в друга наперекор всем обстоятельствам.

– Скажите какие Ромео и Джульетта!

– Не знаю, какие Ромео и Джульетта, но ваша дочь в положении. И в этой ситуации нужна поддержка семьи. А вы ее бросили.

– Да! Я ей отказал от дома. Знаете, как раньше, в старину, поступали с нерадивыми и непослушными детьми?

– В старину?! Да вы смеетесь?! Вы живете сейчас, в наши дни. Ваша дочь прислушалась к своему сердцу. И молодой человек проявил упорство – наперекор семье пошел. Вы же понимаете, его тоже лишили поддержки. Но он сделал это ради вашей дочери, ради ее любви. И его поступок заслуживает уважения. Это поступок мужчины. А вы так переносите на него вражду.

– Вы меня не уговорите! Я даже слышать ничего не хочу! Ольга Леонидовна, вы человек старой закалки! Вы же понимаете, я, как отец…

– Вы, как отец, должны проявить сдержанность и участие. В конце концов, наследники у вас появятся! Это же радость! Кто будет принимать участие в их воспитании?

– Вот пусть Батенины и воспитывают их!

– Насколько я понимаю, Сергей тоже не общается с родителями, – вздохнула Самарина и, помолчав, добавила: – Эти двое молодцы. Они любят друг друга. Они выстоят, даже если вы пальцем не пошевелите. И именно вы будете сожалеть о своем поступке, а не они. Поверьте мне, человеку одинокому.

Самарина повернулась и вышла из кабинета Кочина.

Олег Петрович кинулся за Самариной:

– Я сейчас попрошу, чтобы вас довезли до Москвы, до дома! Куда вы так побежали… Ольга Леонидовна!

– Как мне жаль, что вы не услышали меня!

С этими словами Ольга Леонидовна покинула дом Кочиных. Она ожидала чего угодно, только не такой непримиримости. Она знала эту семью уже достаточно долго и понимала, что у каждого из них своя правда. Но она так надеялась, что будущий ребенок как-то примирит всех этих хороших людей.

Уже по дороге, в автомобиле, в который прямо-таки насильно усадил ее Олег Петрович, она резким жестом вынула из прически заколки-палочки, торчащие воинственными рожками. «Ох, люди, люди», – подумала она.

⁂

А время шло. В марте Алю положили в больницу – внезапно поднялось давление. Никаких серьезных причин не нашли, но десять дней она пролежала, глядя в окно на серое небо. А в воздухе пахло талым снегом, на душе у нее было грустно, не спасало даже то, что к ней часто приезжали и Сергей, и Ольга Леонидовна, и Анастасия. Приехал даже Мишка – привез книжку детских сказок, к которой сам сделал новый переплет. И, как ни странно, именно этот визит и этот подарок вернул Але хорошее настроение. Она рассматривала яркие картинки, вдыхала запах свежего клея и думала, что пройдет совсем немного времени, и эту книжку она будет читать своему ребенку. «Обязательно буду читать!» – сказала она сама себе. В эту ночь она спала спокойно, ее не тревожили сны, а наутро она попросила ее выписать.

– Я отлично себя чувствую, – сказала она врачу.

Олег Петрович Кочин к дочери в больницу не приехал.

⁂

Апрель сиял солнцем. Тепло было просто-таки июньское. Метеожурналисты толковали про «старожилов, которые не припомнят столь ранней весны».

Илья Светиков потерял счет часам. Окон в помещении не было, как и полагалось в злачном заведении. Посетитель не должен отвлекаться на такой пустяк, как жизнь. Жизнь сама по себе, игра – сама по себе. Дернув ручку автомата, Светиков без всякой надежды смотрел на экран. Ну так и есть! Ничего хорошего. Слезая с высокого табурета, он заметил в конце зала трех молодых людей. То, что они идут к нему, сомнений не было. Светиков к встрече был готов.

– Привет, как дела идут? Как фортуна? – Один из молодцов вплотную подошел к Илье. Настолько вплотную, что тому захотелось сразу отодвинуться или поставить между собой и молодым человеком что-то вроде щита.

– Так, не очень! Но надежда есть! – Илья изобразил бодрую улыбку.

– Это хорошо, что надежда есть! Поговаривают, что ты вчера крупно проигрался?

– Слухи о масштабах преувеличены. – Светиков хотел отделаться смешком, но не выдержал и пустился в путаные объяснения о вчерашней игре. Вчера он проигрался в дым. Даже сам не заметил, как это произошло. Володя, тот самый молодой человек, который с ним сейчас разговаривал, давно предлагал взять у него деньги взаймы – ну, чтобы с долгами рассчитаться, отыграться наконец. Понятно, что под проценты. Не очень большие, но и немаленькие. Светиков до сегодняшнего дня крепился и тешил себя надеждой, что в долги влезать не придется. Тем более что завтра наконец состоится заседание акционеров, все они покажут Кочину кузькину мать. И останутся при своих. Надежда на это обстоятельство была велика – вся тайная подготовительная работа акционерами была проведена с соблюдением строжайшей конспирации. Еще немного… и все они будут еще богаче и… свободнее. Светиков тепло улыбнулся Володе:

– Все нормально. Если что, то я, конечно, сразу к тебе. Но, честно говоря, приход хороший ожидается. – Илья со значением улыбнулся и двинулся в сторону покерных столов. Звонка своего мобильного телефона он не слышал, поскольку еще вчера отключил громкость.

Игорь Евгеньевич Волобуев нехорошо выругался. Иметь дело с таким, как Светиков, – хуже нет. Не человек, а фальшивая монета – вроде деньги, а купить на них ничего нельзя. Вроде бы и компаньон, а положиться на него ну просто невозможно. Завтра собрание акционеров, завтра решается их судьба. Их деньги. Договорились же сегодня еще раз обсудить все детали предстоящей битвы. То, что это будет битва, Игорь Евгеньевич не сомневался. Кочин – человек умный, дотошный, а главное, в равной степени отличный тактик и стратег. И хотя акционеров, замышляющих не вполне красивую авантюру, было больше, никто из них не мог быть до конца уверенным в победе. Только вот Илья Светиков не осознавал всей серьезности вопроса. Откровенно говоря, остальные два участника их коалиции тоже еще не звонили. «Ну понятно, Елене Васильевне не до нас! – Игорь Евгеньевич ухмыльнулся. – А Игнатенко, поди, на рыбалке. Ладно, до завтра уже совсем недалеко. Будем надеяться на лучшее!» Игорь Евгеньевич завел будильник на семь часов.

В большом зале для совещаний были открыты все окна. Ирина Сергеевна, секретарь Кочина, взяла за правило проветривать все помещения не меньше часа. Она уже разложила чистые большие блокноты, ручки. Поставила минеральную воду и стаканы. На угловом столике под салфеткой стояла большая сухарница с печеньем и конфетами. Это на тот случай, если собрание затянется. Еще раз окинув хозяйским глазом комнату, Ирина Сергеевна принялась закрывать окна. В приемной уже слышался голос Олега Петровича. Размашистым жестом он бросил на стол свои папки, повесил пиджак на спинку кресла и сел в ожидании других участников собрания.

– Ну что, Ирина Сергеевна, поборемся?

– Поборитесь, Олег Петрович! У вас это отлично получается, – позволила себе пошутить секретарь.

Еще через десять минут все были в сборе, и решающая битва началась. В соответствии с предварительной договоренностью заговорщиков первым слово взял Игорь Евгеньевич:

– Зачем мы все здесь собрались – известно. Но я не очень понимаю, что здесь можно еще обсуждать. По итогам второго квартала (вы сами это подтвердили, Олег Петрович) и у красноярского филиала, и у иркутского – сплошные убытки. И это несмотря на то, что вы настояли на внедрении новой линии, которая, как вы сами утверждали, изменит ситуацию на производстве. Факты вещь упрямая – ситуация изменилась в худшую сторону! А как мне сказали, настроение на производстве, как бы это сказать помягче, если не революционное, то грозой попахивает…

– Это обстоятельство, пожалуй, самое тревожное… Нам сейчас не найти суммы, которая смогла бы заткнуть брешь, – выплаты по зарплате, отпускные и прочее. Эти долги растут. – Игнатенко, второй акционер и глава одного из региональных филиалов, сделал озабоченное лицо и оглядел всех присутствующих.

– Эка невидаль! Долги растут! Как известно, на определенном этапе степень богатства определяется не количеством денег, а суммой долгов… – произнес Илья Светиков, задолжавший почти всем своим друзьям.

Олег Петрович разгадал замысел бывших соратников ограничиться демагогией:

– Господа, если вы внимательно читали их предложение, то вы должны были обратить внимание на то, что финансирование предлагается узкоцелевое, и результатом его будут изменения, носящие исключительно косметический характер. Меня это настораживает, и я удивлен, что вы этого не осознаете…

Олег Петрович еще долго говорил, но как ни прислушивались акционеры к его голосу, ничего существенного или важного уловить не могли. Казалось, Кочин катает масляный шар – гладкий, блестящий, под руками тает, но взять его нельзя. Акционеры-заговорщики переглядывались, пытаясь уловить момент для решительного броска, но перебить Олега Петровича так никто и не решился. Стенограмма, которую прилежно вела секретарь, не передала всего накала страстей, но сохранила детали поединка. А то, что произносили заговорщики: Елена Васильевна Коршунова, Игорь Евгеньевич Волобуев и Федор Иванович Игнатенко, как нельзя лучше иллюстрировало их намерения.

Елена Васильевна Коршунова: Мы все понимаем, что не очень просто принимать подобные решения. Некоторых из нас с корпорацией связывают годы работы. Но за ошибки в менеджменте, в управлении приходится когда-нибудь расплачиваться. Принятие своевольных решений, Олег Петрович, несколько лет назад привело вас к сегодняшнему тяжелому разговору… Хотя это больше формальность… Как я понимаю, большинство присутствующих здесь в приватных беседах уже высказались за слияние…

Илья Светиков: Вот-вот, давайте закругляться и плавно переместимся… (неопределенно шевелит пальцами).

Игорь Евгеньевич Волобуев: Но мы же должны соблюдать правила… Мы не будем торопиться и нарушать принятый нами же регламент, дабы потом наши решения не были признаны неправомерными… Абсолютно очевидно, надо что-то делать… Олег Петрович, да, порой о «Рыбсвязи» можно услышать нелестные отзывы, руководство компании проводит жесткую политику как внутри компании, так и в отношении внешних партнеров… Но, может, нам это сейчас и надо…

Кочин: Уважаемый Игорь Евгеньевич, вы отлично знаете, что под словами «жесткая политика внутри компании» скрывается не что иное, как многочисленные увольнения и сокращения заработной платы. Не могу сказать, что я приверженец коммунистических идей, но я прекрасно понимаю, что наше производство, его эффективность зависят в первую очередь от тех, кто работает на конвейере. Так что сокращение людей, увеличение нагрузок незамедлительно скажутся на качестве… А это уже будет потеря рынка, на котором появляются конкуренты… Это два года назад мы были монополистами и остались бы ими, если бы уважаемое сообщество приняло решение о модернизации части производства. Давайте подумаем хотя бы об отсрочке слияния. Подумаем, что можно сделать своими силами…

Федор Петрович Игнатенко: Мы можем потерять и эти договоренности. Вот если бы у нас был покупатель с готовыми предложениями, то, согласно принятым нами соглашениям акционеров, мы должны были приостановить переговоры с «Рыбсвязью» и имели бы возможность начать переговоры с покупателем… Вы же сами подписали это соглашение.

Кочин: Да, я подписал и не отказываюсь… Я взываю к здравому смыслу. Хотя логичней бы сейчас говорить о задачах. Они, эти задачи, у меня и у большей части акционеров, похоже, разные.

Елена Васильевна Коршунова: Вы намекаете на то, что кому-то из нас выгодно слияние с «Рыбсвязью»… Я лично могу ответить, мне это выгодно – я хотела бы спасти наше дело.

Кочин: Вы лицемерите, вы отлично знаете, что «Рыбсвязи» мы не нужны, они хотят просто заработать деньжат на продаже наших подразделений… Тот проект соглашения, который они представили, не содержит ни одного пункта о модернизации, ни одного предложения о реорганизации по существу… И мне уже говорили, что некоторым «Рыбсвязь» сделала несколько выгодных предложений в обмен на согласие на слияние…

В этот момент послышался шум. Секретарь вышла узнать, что произошло. Через мгновение она вернулась:

– Олег Петрович, простите, вы говорили, чтобы я вас не беспокоила, но, может, это окажется важным…

– Я уже вам говорил, что меня ни для кого нет…

– Я все объясняла, но они, охрана, настаивают. Сказали, что вы в курсе и не будете возражать…

Олег Петрович не успел ответить, как высокие двустворчатые двери отворились, и в зал заседаний вошла целая делегация. Шествие открывали два охранника, оба невысокие, но крепкие, прямо «двое из ларца, одинаковых с лица». Затем шествовал высокий благообразный господин в дорогом сером костюме с разнообразнейшими папками и папочками под мышкой. Еще у него в руках был плед. Обычный шерстяной плед в крупную бежево-коричневую клетку. Господин был совершенно безликим – нельзя было найти ни одной яркой или своеобразной запоминающейся черты. Следом за высоким господином в кресле-каталке ехал старик с пышной пегой шевелюрой и бакенбардами. По бокам его головы проходили проводки сложного слухового аппарата. Кончики его усов были подкрашены хной, отчего старик имел вид задиристый, почти воинственный. «С таким лучше дело не иметь – злой старый зануда, замучает до смерти своим упрямством и дотошностью», – вот первая мысль, которая приходила на ум при виде этой опереточной фигуры. За дорогим креслом-каталкой, оснащенным всякими кнопочками и дисплеями, шагала дама в темном костюме. В руках у нее было что-то вроде переносной аптечки. Шествие замыкали двое охранников, до боли напоминавших первых двух. Изумленный совет директоров разом замолчал и воззрился на вошедших. Выдержав эффектную паузу, вперед выступил безликий господин:

– Прошу нас простить за столь неожиданный визит, но это, видите ли, связано с тем, что мой клиент сегодня ночью улетает из Москвы. А все вопросы относительно приобретения вашей компании мы изложили в нашем письме от… – Тут господин ловко переложил плед из одной руки в другую и открыл самую толстую папку. – Вот, пожалуйста, шестнадцатого апреля. К сожалению, ответ мы получили очень невразумительный.

Безликий господин наконец выудил из папки какие-то листки и помахал ими в воздухе. Секретарь Ирина Сергеевна приняла упрек на свой счет и бросилась на защиту профессиональной чести:

– Олег Петрович, да не может быть, вы же знаете, вся корреспонденция, я вам сейчас все покажу…

Олег Петрович остановил ее жестом:

– Погодите, Ирина Сергеевна… Господа, вы объясните нам что-нибудь?

Со стороны кресла-каталки послышалось глухое ворчание, подобное тому, что издает огромный пес, когда у него отнимают мозговую кость. Безликий господин почтительно наклонился в сторону старика, и между ними произошел обмен взглядами и малопонятными междометиями.

– Позвольте продолжить. В письме была указана дата собрания акционеров, куда мы и были приглашены для обсуждения всех деталей предстоящей сделки.

В комнате зазвенела одинокая муха. Безликий расценил молчание как разрешение продолжить речь:

– Мой клиент выразил готовность лично обсудить с вами, – тут последовал почтительный поклон в сторону Олега Петровича, – все детали сделки. О чем также сообщалось в нашем письме.

В этом месте Безликий выразительно посмотрел на негодующую Ирину Сергеевну.

Олег Петрович соображал быстро: «Ага, вот, это тот полоумный богатый старик, о котором мне рассказывала Самарина. Она успела ему все передать и даже назвала точную дату собрания! Ай да Самарина! Как она вовремя! Вот только бы хуже этот гном не сделал!»

Олег Петрович и все остальные наблюдали за тем, как старик зло выдергивал из рук Безликого папки. Проявляя чудеса ловкости, старик, не дожидаясь приглашения, подъехал на каталке к огромному столу и обосновался рядом с Кочиным.

Олег Петрович запоздало спохватился:

– Да, да, присаживайтесь! Устраивайтесь, как вам будет удобно.

Охранники рассредоточились по углам, дама присела рядом с пунцовой Ириной Сергеевной. Старик дал знак Безликому. Тот наклонился к нему, а выпрямившись, произнес:

– Мой клиент просит его извинить, он сорвал голос – пришлось принять участие в дискуссии по телефону. А поэтому я буду помогать ему в ведении данных переговоров.

Безликий еще раз коротко всем поклонился и сел немного позади старика.

– Ну что ж! Продолжим, господа. – Олег Петрович оглядел изумленных акционеров. – Думаю, что теперь нам надо выслушать предложение потенциального покупателя. Никто не возражает?

Никто не возражал. Появление колоритного старика, да еще с охраной, да еще с адвокатом, или юристом, черт его разберет, повергло в ступор всех заговорщиков. Исключение, может, составляла только Елена Васильевна Коршунова. Она была дама с очень крепкими нервами, готовая ко всякого рода неожиданностям. Она не была похожа на Илью Светикова, человека нерешительного, ненаблюдательного и очень ленивого. Елена Васильевна приготовилась к борьбе. Ей было за что бороться – атлетического вида брюнет сейчас лениво покуривал сигаретку и наблюдал, как рабочие расставляют мебель в его новой квартире, купленной на его имя и на деньги Елены Васильевны Коршуновой.

Пока собравшиеся пытались осознать случившееся и собирались с мыслями, лохматый старик без церемоний заглянул в кофейную чашку, стоящую перед Олегом Петровичем.

– Тут всем это наливают? – наконец-то все услышали его голос – шипящий шепот, переходящий в какое-то дребезжание.

– Да, конечно! – спохватился Олег Петрович. – Ирина Сергеевна, будьте добры! Господа, кому чай, кофе? И за работу!

Когда через несколько минут Ирина Сергеевна поставила чашку перед стариком, он, ухватив ее холодными, почти неживого вида пальцами, прошипел:

– Сахара, голубушка, не пожалела?

– Я варю кофе несладкий. Вы можете по вкусу положить. Я вам сейчас сахарницу принесу. – Секретарь пыталась высвободиться.

– Нет, сама положи мне четыре ложки. Люблю сладкое, – прошипел он, оглядывая окружающих.

Ирина Сергеевна помчалась за сахаром.

Наконец старик, смешно выпятив губы, сделал первый глоток, немного пошамкал, одобрительно кивнул и произнес:

– Купить вас здесь всех хочу.

При этих словах Безликий слегка подпрыгнул на стуле и что-то зашептал старику на ухо. Тот досадливо отстранился:

– Не мешай. Сам пока справляюсь. Когда устану, тогда скажу.

Аудитория возмущенно затихла.

– Я вот что думаю. Доведете вы эту компанию до ручки. В то время как я… – Голос старика вдруг приобрел странный приятный тембр, остался шепот, осталось дребезжание, но появилась какая-то лукавая мягкость, что-то, что заставляло вслушиваться в слова. А слова лились рекой, слова резкие и убедительные. Вырисовывалась картина той прекрасной и спокойной жизни, которая наступит у всех присутствующих, когда компания перейдет к новому владельцу. Все внимали этим словам, постепенно соглашаясь с говорящим. И только Елена Васильевна Коршунова обратила внимание, что в речах старика не было ни одного экономического, финансового или юридического довода. Вся речь была сплошь одно чувство. Опомнившись, Игорь Евгеньевич Волобуев произнес в полголоса, ни к кому, собственно, не обращаясь:

– Кто-нибудь что-нибудь понимает?

Его услышала Елена Васильевна:

– Да, недооценили мы Кочина.

Павел Модестович Кондратенко про себя думал: «И зачем я влез в эту авантюру? Почему я с Кочиным не поговорил?!»

Глуповатый и жадный Илья Светиков, еще не оценивший грозящего им всем ущерба, ухмылялся про себя: «Кель ситуасьен… Сейчас будет спектакль…»

Тем временем, усыпив бдительность аудитории, лохматый старик перешел к самой сути. Он намеренно увел разговор в область возможного будущего, ему надо было сбить с толку, убаюкать:

– У меня немного времени, поэтому предлагаю сразу перейти к делу. Господа, я представляю фонд «Небопром». Мы уже составили предварительную схему перевода ваших активов под нашу, то что называется у политиков, юрисдикцию. То есть мы можем предложить несколько вариантов приобретения контрольного пакета акций вашей компании. Сейчас здесь мне хотелось бы обсудить детали, и если мы с вами сегодня придем к соглашению, то не позднее завтрашнего дня мы пришлем вам официальную оферту. На всякий случай уточню, что о состоянии дел вашей компании я знаю больше, чем можно увидеть из вашей официальной отчетности.

Коршунова неожиданно для себя, как ученица в школе, подняла руку:

– Простите мое любопытство. Вы, очевидно, долго шли к этому решению…

Старик, глядя из-под пегих бровей куда-то в сторону окна, просипел:

– Да, чрезвычайно долго… дня четыре…

– Цирк, – не удержался Игнатенко.

– Как быстро вы принимаете решения? – Коршунова все пыталась выведать хоть какие-нибудь подробности, чтобы в последующем предпринять контрмеры. Старик посмотрел на нее:

– Чтобы вам было понятно, приобретение туфель от покупки бизнеса мало чем отличается, и то и другое примеряют долго, покупают быстро. А я давно за вами всеми наблюдаю.

– Вы точно знаете о всех проблемах, с которыми столкнулись наши предприятия? И что надо будет кое-что изменить? – Волобуев рылся в своих бумагах, готовясь, видимо, обрушить на новоявленного покупателя кучу информации. – Простите, но когда вы так неожиданно ворвались сюда, мы, акционеры, как раз обсуждали, как спасти компанию. Но в наши планы вовсе не входила ее продажа.

– Сожалею, но я хочу ее купить. А потом я потихоньку пополню инвестиционный портфель, займусь сырьевым сектором и покупкой предприятий, пострадавших от кризиса. Что делать с последними – это разговор завтрашнего дня, и вряд ли он уместен сейчас.

Никто не обратил внимания, что экономические термины в речи старика были так же органичны, как и поэтические эпитеты.

– Позвольте спросить, что вы намереваетесь делать с вновь приобретенными активами?

Старик впервые за все время ухмыльнулся, и крашеные кончики его усов поползли вверх:

– Согласитесь, странно было бы мне рассказывать всем присутствующим, какие у меня планы относительно вашей компании. Могу только сказать, что данные о доходности ваших предприятий меня не напугали, в отличие от «Рыбсвязи». Игорь Евгеньевич, по-моему, вы им передали соответствующие документы.

Надо сказать, что вопреки всем правилам до сих пор ни один из акционеров не был представлен старику. Тем не менее лохматый безошибочно угадал Волобуева. Отчего тот растерялся:

– Это ложь, и я не понимаю, почему вы позволяете себе…

– Я стар для вранья, голубчик!

– Эти сведения мы купили у «Рыбсвязи». – Безликий наконец подал голос.

– Если они вам их отдали, то есть продали, значит, им эта сделка уже не особенно интересна? – обратилась Коршунова к старику.

– Вы правы, Елена Васильевна, в логике вам не откажешь.

– Вы и меня знаете?

– Я бы никогда не заработал столько денег, если бы пренебрегал информацией. Я знаю все и обо всех в этом зале.

Старик вдруг закашлялся. Кончик носа, торчащий из обильной пегой растительности, покраснел. Дама-сиделка решительно встала со своего места и произнесла:

– Надо сделать перерыв.

Безликий подскочил со своего места:

– Да, пожалуйста! Не волнуйтесь, не больше чем пять-семь минут.

Глядя на лица своих компаньонов, Олег Петрович Кочин понимал, что это судьба подарила компаньонам подарок. Перерыв, несколько минут для срочных переговоров, для выработки хоть какого-нибудь плана – это могло свести на нет весь эффект от неожиданного появления старика. «Самарина же называла его имя! Как же она говорила? Кадкин, по-моему. Да, Кадкин. Господи, все так ошарашены, что даже не задались вопросом, как его зовут!»

Пока сиделка хлопотала около старика, открывая какие-то баночки, а Кочин, подойдя к окну, разговаривал по мобильному телефону, акционеры собрались в курительной.

Больше всех негодовал Волобуев. Размахивая зажигалкой и сигаретой, он выговаривал Игнатенко:

– Он обладает информацией, которую знали только мы и, естественно, в «Рыбсвязи».

– Да, прыткий старикашка! Интересно, откуда он такой взялся?

– Да черт с ним уже! Похоже, что «Рыбсвязь» сдохла.

– Да уж! Надо что-то срочно делать, надо постараться свернуть сделку.

– А «Рыбсвязь»?

– Что тебе «Рыбсвязь»?! Она нас слила – старикан ей предложил отступных. У него нюх. Он знает, что немного вложений, год-другой, – и цена компании взлетит вверх. Проходимец!

– Знаешь, я где-то его видел. Может, его проверить?

– Спятил? Надо сейчас с Кочиным опять подружиться. Причем срочно – против этого старикана. Ты заметил, Кочин продавать не хочет, надо выступить одним фронтом с Кочиным, против него… Не дай бог, он еще что-нибудь ляпнет… Лицо действительно знакомое, но, знаешь ли, честно говоря, за этими космами и разглядеть мало что можно. Давай вернемся, сейчас главное – не упустить момент.

Войдя в зал, Волобуев в первую очередь подошел к Кочину и громко, рассчитывая, что его все услышат, произнес:

– Вы знаете, что я настаивал на слиянии с «Рыбсвязью», более того, не скрою, буду честен перед вами – наводил справки и делал все возможное, чтобы они нами заинтересовались. Но это было из самых лучших побуждений. И я никогда не рассматривал возможность полной продажи.

Илья Светиков и Коршунова переглянулись – актер из Игоря Евгеньевича был никакой.

Прямодушный Игнатенко ухмыльнулся:

– Спалился…

В зале пахло лекарством, сидящий в кресле старик устало опустил худые плечи. Он сделал знак Безликому, и тот призвал всех к вниманию:

– Господа, прошу по существу, у нас не очень много времени. Продолжим, Олег Петрович?

– Да, да, конечно! – Кочин наконец отошел от окна. – Господа акционеры, что будем делать? Если я правильно понимаю покупателя, решение надо принимать сегодня. «Рыбсвязь» от нас отказалась, это очевидно. Не могу сказать, что это меня очень расстроило. Что же касается покупателя, хотелось бы знать, сколько необходимо времени для обсуждения всех деталей возможной сделки?

Кочин посмотрел на старика. Тот посмотрел на Безликого и сделал неопределенный жест. Безликий его перевел:

– Мы затягивать не будем, у нас есть опыт проведения срочных сделок.

– Отлично! Господа акционеры, а сколько времени нам понадобится для обсуждения и подготовки к сделке? Игорь Евгеньевич, ваше мнение?

– Олег Петрович! Я бы воздержался от скорых решений. Слияние – это слияние. Сейчас же нам предлагают продать все… Вот и у Елены Васильевны есть вопросы.

– Да, да, безусловно. И такая спешка… Надо во всем разобраться… – Коршунова закивала.

– А потом, Олег Петрович, то, что от нас отказалась «Рыбсвязь», а это очевидно из слов потенциального покупателя и из документов, которые он здесь сейчас представил, вовсе не означает, что мы должны сломя голову бросаться на любое другое предложение… – Игнатенко говорил медленно, словно размышляя вслух. – Сломя голову – это не наш метод. Как мне кажется, необходимо ввести мораторий на рассмотрение каких-либо иных предложений. В соответствии с принятым нами соглашением акционеров. Так что покупатель, – тут Игнатенко неожиданно изящно поклонился старику, – может быть спокоен. Либо мы даем согласие по истечении двух месяцев, либо мы приступаем к модернизации производства собственными силами.

Старик тяжело вздохнул, нажал кнопочку на подлокотнике кресла и плавно подкатился к столу:

– Сколько вы хотите обсуждать наше предложение? Два месяца?.. Ну нет, я не могу так долго ждать… У меня определенные планы…

– Мы не можем нарушить свой собственный порядок… – Коршунова с подозрением смотрела на старика. – Откажитесь от покупки…

– Никогда. Лучше я подожду…

Такое упорство озадачило акционеров. То, что старик вцепился в их весьма проблемный на сегодняшний день бизнес, было очевидно. И не похоже было, что старик имел обыкновение поступать опрометчиво. Все это было неспроста. Он либо что-то знал, либо у него были договоренности там, «наверху». Переглянувшись, акционеры решили подтолкнуть Кочина:

– Олег Петрович, давайте вернемся к плану модернизации… – Игнатенко выразительно посмотрел на Олега Петровича. В этом взгляде читались извинения, просьба и решительность одновременно.

– Господа, зачем вам модернизация, фонд вам предложит сумму, которая превышает стоимость всей вашей компании в несколько раз. И нет никакой головной боли, неизбежной при процессе слияния. Вы просто получаете деньги. – Старик раздраженно засопел, в его тоне была желчь. – Господа, что же вы так упорствуете? Вы так внезапно полюбили свою компанию, свое дело, которое надобно пестовать и лелеять? Что с вами со всеми случилось? Игорь Евгеньевич, я так понимаю, что своими планами я перекроил, как теперь выражаются, ваш предстоящий летний отдых?

– Что вы имеете в виду и что вы вообще знаете о моих планах? – Волобуев с грохотом отодвинулся от стола.

– Не вы ли вели переговоры о покупке замечательного уютного домика на юге Италии? А деньги за него должны были перевести со счета компании, дружественной «Рыбсвязи»…

– Это можно было бы назвать клеветой…

– Можно, если бы это не было правдой. А вы, Елена Васильевна? Что вы там смешиваете? – Старик выразительно посмотрел на Коршунову, которая добавляла сок в бокал с минеральной водой. – Вы знаете, есть потрясающий рецепт освежающего напитка. Вы берете несколько веточек мяты, несколько ягод смородины, причем любой, можно – красной, можно – черной. Тщательно растираете это с двумя ложками сахара, добавляете холодную газированную воду и лед по вкусу. Иногда хорошо туда добавить немного виски…

– Вы по совместительству бармен? – Коршунова залпом выпила воду. То, что происходило сейчас, ее пугало. Все подковерные игры выплывали наружу, и, как в таких случаях бывает, заодно с ними выплывали тайны, большие и маленькие, разной степени неприличности.

– Нет, это я в перерывах своей основной деятельности… Вам один молодой человек привет передавал.

– Какой молодой человек? Кого вы имеете в виду?

– Молодого человека, на чье имя вами была куплена квартира в Измайлово… Видел его тут недавно, жалуется, что район больно шумный стал… Капризная нынче молодежь, не так ли… А напиток попробуйте, рекомендую.

– А при чем тут моя личная жизнь? Или копаться в чужом грязном белье – это у вас такое хобби, помимо приготовления напитков?

– Простите мою настойчивость, но объясните мне, чего ради вам так срочно понадобилась наша компания? Такая проблемная, требующая кучи вложений… На дворе кризис, люди избавляются от активов – живые деньги всегда нужны… мало ли что… – Игнатенко промокнул платком лоб.

– Мне денег хватает…

– Значит, просто каприз?

– Я бы сказал, движение души.

– Какая непозволительная роскошь – иметь душу. – Игнатенко посмотрел на старика. – Думаю, и про меня вы все знаете. Впрочем, почему-то меня это сейчас мало волнует.

– Вы сильно на мели и поэтому больше не можете себе позволить такую роскошь? А ведь много лет назад вы совершили безрассудный поступок – спасли компанию своего друга… Компания была почти разорена, но для друга это был смысл всей жизни… Вы тогда ему помогли…

– Да, было такое. Давно. Черт, как же я здорово тогда все провернул… Сделка была виртуозная.

– А вы игрок, верно? – Старик остановил взгляд на Илье Светикове.

– С чего вы вдруг взяли… Вообще, ваше появление такое странное, предложение – безумное, а предположение относительно меня, мягко говоря, бесцеремонно-оскорбительное…

– Ну-ну, что вы так волнуетесь? Вам надо следить за руками. Когда вы передавали документы, у вас были привычные движения игрока, раздающего карты… Думаю, кроме меня, это никто не заметил. Вероятно, вы в долгах…

– Кто вам донес на меня…

– Молодой человек, чтобы решиться на такую взятку от «Рыбсвязи», нужны очень веские причины. В вашем случае это долги…

– Откуда вы только взялись?! Копаетесь в том, что вас вовсе не касается.

– Зря вы сердитесь, я вам совет хотел дать… У нас в министерстве когда-то тоже один играл, почти профессионально, так он меня всяким хитростям научил…

Присутствующие как завороженные проследили за руками старика. Из-под пледа он вдруг достал колоду карт и сначала раскинул их огромным веером, затем превратил веер опять в аккуратную стопочку. Что было потом, никто не успел сообразить, только все карты в колоде оказались королями, хотя каждый из присутствующих мог побожиться, что в самом начале это была самая обычная колода.

– Господа, предлагаю продолжить… – Олег Петрович, совершенно ошалевший от происходящего и уже мало соображающий, куда это все может привести, аккуратно постучал по столу карандашом. – Итак, давайте еще раз все взвесим и примем решение…

Он не успел закончить, хор бывших противников заглушил его:

– Что тут взвешивать?! О продаже не может быть и речи!

– Мое мнение таково: надо в соответствии с нашими правилами взять несколько дней, чтобы обдумать предложение о покупке, дабы не обижать столь уважаемого покупателя резким отказом. Я же считаю, что продавать нельзя.

– Послушайте, у нас же еще резерв есть – сибирская компания. Если мы привлечем ее средства – мы вполне сможем выправить ситуацию. И ни слияние, ни продажа не будут нужны, – эти слова произнес Кондратенко.

– Я так долго ждал от вас, Павел Модестович, этого предложения. Честного и дельного… И хорошо, что предложение, против которого все тут были так против, прозвучало с вашей стороны.

– Олег Петрович, не буду участвовать в обсуждении всех вопросов, потому что хочу предложить вам купить у меня мою долю в компании. Мне нужны деньги, а вам удобней будет руководить процессом. Детали готов обсудить, когда вы скажете…

– Если вы все обдумали и взвесили – предлагаю завтра в четырнадцать ноль-ноль. Итак, мы сейчас подписываем соглашение о том, что предложение о продаже мы обсуждаем в течение двух-трех недель… Если же по каким-либо причинам сделка не состоится, мы начинаем модернизацию компании без привлечения сторонних капиталов. Правильно я понимаю? Ирина Сергеевна! Подготовьте решение собрания и дайте всем на подпись.

– Хорошо, Олег Петрович.

Бумаги были подписаны через полчаса. Волобуев подписывал и думал, что слава богу, что все так обошлось, могли остаться на бобах. Коршунова гадала, откуда о ее любовнике стало известно этому лохматому проныре. И вообще откуда он такой взялся?

Илья Светиков очередной раз дал себе слово, что бросит игру. Если не справится сам, пойдет лечиться. От этого, говорят, даже лекарство появилось.

Старик наблюдал за всеми и зло поблескивал глазами. Он понимал, что сегодня уже сделать ничего нельзя. Что остатки здравого смысла и обычная трусость заставили этих жадных и нечистоплотных людей остаться верными своему компаньону. Но еще не вечер. Старик вздохнул и откатился от стола, следом за ним охранники, дама-сиделка и Безликий. Уже в дверях старик оглянулся на присутствующих:

– Ну что ж… Я буду ждать вашего решения. Меня успокаивает, что в нашем с вами договоре есть пункт о моратории на продажу и иные сделки с другими лицами и компаниями, кроме меня. Деньги я плачу хорошие… Вы это уже поняли… Думаю, что я могу попрощаться с вами, господа. Ваше упорство, господин Кочин, мне симпатично. Вы знаете, я бы тоже никогда не согласился продать свою компанию…

Актриса Самарина накрывала завтрак. Чашки, масло, хлеб, сливки – все это было уже поставлено помощницей Наташей. Ольге Леонидовне осталось только поставить розу в маленькую фарфоровую вазочку в центре стола. В дверь позвонили, когда Ольга Леонидовна с удовлетворением оглядывала сервированный стол. На пороге стояли два молодых человека с огромными корзинами цветов – такие на бенефис выносят в театре на сцену.

– Это квартира пятнадцать? Самарина Ольга Леонидовна?

– Все правильно.

– Это для вас. От кого – сказать не могу, а вот открытка в цветах есть. Ну, мы пошли, хозяйка.

– Да-да, спасибо. – Ольга Леонидовна нашла среди листьев большую открытку и подошла ближе к окну.

«Таланту большому, многообразному и очень доброму от спасенных и благодарных зрителей. Ваш старик-миллионер был неподражаем! Олег Петрович Кочин».

– Вот что, голубчик, возьми-ка ты эти цветы и отвези обратно! – обернулась к посыльному Ольга Леонидовна. – Нет, постой, я два слова напишу.

Самарина взяла ручку и на открытке написала: «Пока вы не помиритесь с Алей, я знать вас не хочу!»

Эпилог

А в июле, когда Москва утопала в липовом цвете, в одном из роддомов появился на свет мальчик. Мальчика назвали Алеша. Но мама и папа звали его по-взрослому – Алексей Сергеевич. У Алексея Сергеевича были голубые глаза и светлый чуб. Еще он был румяным и даже немного толстеньким.

– Все из-за тебя, – попеняла мама Аля папе Сергею, – разрешал мне хачапури есть.

– Он просто крепенький ребенок, – отвечал папа, ничуть не обидевшись на упрек. Оглядев комнату, он спросил жену:

– Подарков-то надарили! Когда он еще в эти машинки будет играть?!

– Тебе кажется, что не скоро. На самом деле оглянуться не успеем, сами станем дедушкой и бабушкой, – рассмеялась Аля. Если бы маленький Алексей Сергеевич не клевал носом после сытного завтрака, он бы заметил, что смех у мамы немного грустный. Это заметил папа.

– Перестань, вот увидишь, все наладится. И мои оттают, и Олег Петрович тоже…

Он хотел сказать что-то еще, но в этот момент кто-то позвонил в дверь.

– Посмотри за Лексеем Сергеичем. Я открою. Это, наверное, продукты доставили.

Она пошла в прихожую. Оттуда раздался щелчок замка, наступила тишина, потом раздался вскрик Али.

Сергей встревоженно подскочил:

– Что? Что случилось?

Послышалось шуршание, какие-то шумы, кто-то всхлипнул, кто-то что-то забормотал. Сергей глянул на заснувшего сына и поспешил в прихожую. Там он застал Алю, которая повисла на отце. Олег Петрович Кочин встретился глазами с зятем.

– Прости, брат, виноват. Но тут такое дело… Понимаешь… Характер… – сказал Олег Петрович.

– Прощаю, – ответил Сергей тестю, – вот только думаю, не ваш ли характер у сына будет?!

Хорошие деньги

Деньги у них появились нежданно-негаданно, как появляется младенец у пожилой, давно бездетной семьи. Деньги большие. Такие большие, что они, раздавая все свои долги, вспомнили о том, как лет десять назад перехватили у знакомых энную сумму, да так и не отдали. А не отдали потому, что знакомые переехали жить в Испанию. Так вот, чтобы отдать долг в десять тысяч рублей, Федор взял билеты на самолет, накупил кучу московских гостинцев (хотя такой категории товаров с появлением международных брендов теперь нет) и предстал пред очами совершенно изумленных знакомых. Надо уточнить, что цена билета на самолет равнялась самому долгу, а все затраты были раза в три больше. Ну ничего! Главное, что теперь, после того как отдали последний долг, они вздохнули спокойно и с чистой совестью занялись покупками.

Дом они купили на Рублевке, в Знаменском:

– Заяц, я что, напрасно все эти годы в лепешку расшибался?! Ну да, дороговато, да и черт с ним! Зато дом большой, участок с лесом… Покупаем, все решено!

Заяц, она же Катя, особенно не возражала. За последние лет пять она так соскучилась по деньгам, что даже теперь, проснувшись утром, мысленно перебирала все возможные неприятности, которые стали привычными. «Так, в ломбард не надо, все выкупили уже, слава богу, долг Стасовым отдали, продукты есть, машина…» На этом месте Катя обычно поворачивалась к протяжно храпящему мужу и с умиление целовала его в мокрую от испарины макушку. Макушка, уже почти лысая, с обнаружившейся темной родинкой, была трогательной и любимой. Хотя еще несколько месяцев назад, лежа на этой же подушке, Катя хмуро размышляла, как распорядиться пятьюстами граммами магазинного фарша, чтобы еды хватило на три дня. Ничего не придумав, она с глухим раздражением принималась будить супруга:

– Ты очень громко храпишь!

Федор просыпался, бормотал извинения, а потом сзади обнимал злую супругу. Катя после этого еще минуту лежала, про себя решая, сейчас устроить скандал или подождать завтрака. За столом она ругалась убедительнее. Но Федор, уткнувшийся ей в шею, бормотал что-то вроде «заяц мой», и она отходила. «Ну, не все же умеют зарабатывать деньги. А он добрый, да и живем мы хорошо. И любит он меня…» Катя как бы плотней «упаковывалась» в объятия мужа и опять засыпала. Но за завтраком она все равно скандалила.

Теперь это было все позади. Теперь она даже не понимала, сколько всего у них денег на счету. Когда Федор примчался домой с шампанским и объявил, что проект закончен, что они теперь богаты, она обрадовалась, но все ее планы дальше покупки новой машины не шли. Это уже потом они ездили в банк и открывали счета, и Федор ей объяснил, что отныне у нее будет свой счет, на котором будет лежать… Он назвал сумму, в которую она не поверила, пока не заглянула в документы.

– Как хочешь, так и распоряжайся. Но лучше снимай проценты каждый месяц. На булавки.

– На булавки? – Она держала в руках бумажки, из которых следовало, что булавки она может покупать килограммами и они вполне могут быть золотыми. У Федора тоже был свой счет – он показал ей бумаги, там стояли такие же цифры, как и у нее. Третий счет они открыли для крупных покупок. Надо было выбираться из малюсенькой квартирки в старом доме рядом с железнодорожным полотном и расписанным бетонным забором. И, наконец, нужна новая машина, а лучше две. Катя терпеть не могла ходить по магазинам, зная, что Федор ждет ее в машине. И хотя он уверял, что может ждать сколько угодно, она нервничала, спешила с выбором и, как правило, ошибалась, что в их безденежье было смерти подобно. Потом начинался процесс возврата, обмена. Одним словом, одна нервотрепка, а не удовольствие от шопинга. Да и шопинг был тогда нечастый.

Дом они выбирали долго. Риелтор, которого они нашли по объявлению, за два дня показала странной, плохо одетой паре почти все свои объекты. Плохо одетая пара вежливо осматривала громоздкие дома за высокими заборами, ухоженные лужайки и пустынные улочки коттеджных поселков. Они почти не переговаривались между собой, а только переглядывались и с извиняющимся вздохом отвергали один вариант за другим. Наконец риелтор начала нервничать:

– У меня даже миллионеры оставались довольны.

На что Федор улыбнулся и произнес:

– А мы ненастоящие миллионеры.

Риелтор занервничала еще больше и повезла их в Знаменское – небольшое Рублевское село. На подъезде к главной улице дорогу им перегородил допотопный катафалк. Катафалк был прицеплен к старой «Ниве», которая потихоньку, боясь делать резкие движения, волокла ритуальный раритет куда-то вниз к реке. За рулем «Нивы» сидел мордатый мужик с выражением озабоченности на лице. Поскольку ехать в темпе, который катафалк диктовал «Ниве», было невозможно, риелтор, Федор и Катя бросили машину и пошли пешком. Пешком оказалось быстрее, и вскоре они поравнялись с «Нивой». Вежливо поздоровавшись с водителем через открытое окно, Федор, на всякий случай скорбно понизив голос, поинтересовался:

– На кладбище?

– На речку, – не моргнув глазом, ответил мужик.

– Зачем, если не секрет?

– Колеса отвинчу, на воду спущу и буду летом рыбу ловить из него. Удобно. Балдахин и все такое. А можно колеса и не отвинчивать. Дождь не замочит, а то мостков от нашей Ладыниной вовек не дождешься.

Федор повернулся к риелтору:

– Мы дом купим здесь. Это решено. Какой бы он ни был.

Дом оказался большой, просторный, с большими корявыми, как все в этих местах, соснами. В довершение ко всему маленький ручеек делил участок на уютные уголки.

– Комары будут летом, – задумчиво произнесла Катя.

– Да и черт с ними, с комарами, зато почти своя речка, – ответил Федор. – Заверните нам, пожалуйста.

Последняя фраза предназначалась риелтору. Риелтор крякнула, достала мобильник и стала названивать хозяину дома и нотариусу. Договорились, что залог покупатели внесут на следующий день.

– Вот славненько, тогда до завтра, – Федор галантно поклонился.

– А где здесь магазин какой-нибудь? – Катя с утра ничего не успела проглотить и теперь мечтала хотя бы о булке.

– Да через километр будет отличный супермаркет. «Азбука вкуса».

– Ой, да что вы, там, наверное, такие цены!

Если дама-риелтор и удивилась, то виду не подала. Покупать за несколько миллионов дом и экономить на булках? На свете, знаете ли, встречается все.

Первым их навестил Синяков – тот самый, который собирался с катафалка удить рыбу. Осмотрев дом и участок, он произнес только одну фразу:

– Хорош, а то сейчас дома все больше на итальянские склепы смахивают.

Синяков знал, о чем говорил. До того как поселиться в Знаменке, он работал директором кладбища в далеком северном городе. Теперь он занимался делом более жизнерадостным – выращивал шампиньоны. Хотя все равно был близок к земле, к почве, так сказать.

Потом приходили деревенские тетки – сообщить, когда привозят молоко в бочке, свежий хлеб из Одинцова и молодых курей. На самом деле они приходили посмотреть на новых соседей и на дом, который долго не имел своего хозяина. О нем в Знаменке так и говорили – «ничейный». Новые соседи теткам понравились, особенно Федор, дом тоже. Хотя каждая из них и поджимала губы:

– Пылищу-то замучаешься собирать, углов-то сколько.

И поскольку в Знаменке даже самая древняя старуха говорила «миллион», а не «мульон», и в слове «олигарх» никогда не делала ошибок, финансовый вес новичков был определен на глаз, но очень точно.

– Побогаче, чем Никитич, победнее, чем сосед за дорогой.

«Соседом за дорогой» называли Дерипаску, его владения уходили куда-то вдаль по правую сторону от шоссе.

Дом и Кате казался огромным. Хорошо, что хоть потолки архитектор замыслил не такие высокие, какие они видели в некоторых домах. Катя считала, что в огромных пространствах человек теряется, что в небольших и невысоких помещениях людям должно быть комфортнее. Она ходила по этажам, их всего было три, и мысленно жалела денег. Зачем им столько места? И ведь его нужно чем-то заставить. Нужны мебель, ковры, люстры. Долгая почти нищая жизнь ее не отпускала. Она по привычке боялась завтрашнего дня. Федор же, наоборот, торопил жену:

– Так, завтра едем по мебельным. Сразу все покупаем – ты список составила? И сразу оформляем доставку. И сборку. Нечего собственного эха пугаться. Потом ковры. Но самое главное – кухня. Надо сразу всю бытовую технику заказать. И чтобы побыстрей…

И Федор, и Катя любили кухню. Даже в их страшной старой квартире кухня была хоть на обложку журнала по интерьерам. Постаралась, конечно, Катя. Все у нее было продумано, со вкусом – никаких клеенок или этой страшной синтетики с волнистыми краями. У нее были всегда полотняные скатерти, хорошее столовое серебро и красивая посуда. Всего этого было мало, но качество было отменное. В своей кухне они отгораживались от проблем и безденежья. Жареную картошку с дешевой курицей Катя умела подать так, как не подают в иных ресторанах. Федор на кухне курил и мечтал о карьере, Катя учила английский, там они вспоминали недавнее прошлое, ругались и мирились. Кухня была их миром, который очень хотелось сохранить и без утрат переместить в новую жизнь. Вопреки всем уговорам, Катя отказалась от стандартной кухни. Она заставила Федора поехать в комиссионный мебельный магазин и купила там огромный немецкий буфет. Буфет был из темного дуба, отлично отреставрирован, к буфету она там же подобрала стол, стулья, небольшую тумбу и диван. Федор уже понял задумку жены и не спорил, а только удивлялся, какая она у него головастая. Всю бытовую технику Катя попросила рабочих спрятать под деревянные дубовые панели, которые нашла по объявлению в газете, в торце под чутким руководством Федора сделали камин (опять же настояла Катя). Когда все было закончено, кухня имела вид просторного зала с красивой резной мебелью, огромным диваном, огромной тяжелой, витой люстрой и ярким камином. И хотя интерьер всего дома еще требовал доработок, на кухне уже можно было наслаждаться жизнью. По вечерам Катя с Федором пили чай, смотрели сквозь частый переплет окна на свой участок и планировали огород. То, что у них огород будет, Катя сказала сразу, и Федор спорить не решился. Более того, потом он и сам загорелся этой идеей и даже достал через знакомых телефон чудака, который выращивает черные помидоры. С наступлением весны значительный участок был распахан, завален черноземом, поделен на грядки. Катя умудрилась так поделить землю дорожками из красного кирпича, а каждую грядку огородить красивыми мореными досками, что ни грязи вокруг не было, ни сорняки не ползли. Сам огород она попросила обнести низеньким деревенским заборчиком и посеяла около него настурции и подсолнухи. Летом огород выглядел как игрушка. На грядках колосился урожай, настурция вилась по заборчику, подсолнухи возвышались, как гвардейцы, несущие охрану.

Жизнь наладилась, установились свои порядки, Катя и Федор теперь большую часть времени проводили дома. Катя бросила свою работу, приносящую копейки и бессмысленно отнимающую время. Федор все свои проблемы решал через интернет. Пока они занимались домом и участком, времени в сутках им не хватало. Когда же было все сделано, оказалось, что со всеми делами в огромном доме можно справиться за четыре часа. Естественно, если хозяйство налажено и ты не отступаешь от заведенных правил. Весь остальной день принадлежал им. Катя опять взялась за английский язык, Федор сам строил баню. Катя любила наблюдать, как муж ловко обращается с инструментом, как огромные бревна под его руками превращаются в витые перила, коньки, ставни с замысловатым узором. Кате странно было глядеть на мужа, ученого, просидевшего большую часть своей жизни за столом, физическими приборами и компьютером. Откуда у него были эта страсть и это умение, Катя понять не могла. Иногда ей казалось, что всю предыдущую жизнь он готовился к этой их счастливой поре. То, что пора наступила счастливая, Катя уже могла сказать совершенно точно. Деньги ничего не поменяли в их отношениях. Они не спорили из-за покупок, старались, чтобы все, что делается, нравилось обоим.

– Какой смысл во всем этом, – говорил Федор и обводил рукой их большое хозяйство, – если нравится это только тебе?

– Да, – соглашалась Катя, и с типично женской последовательностью убеждала Федора отказаться от особенно рискованной идеи. Федор, обычно не подумав, вступал в спор, они горячились, бегали по участку с рулетками и линейками, а потом наперебой соглашались друг с другом. Хотя еще полдня назад занимали диаметрально противоположные позиции. Так бы они и жили, если бы однажды Катя не поехала в тот самый супермаркет, о котором говорила риелтор.

Покупок было много, тележка еле двигалась. Когда Катя подошла к кассам, ее вдруг окликнули:

– Семенова, ты ли это?!

Катя оглянулась. Перед ней стояла ее давняя приятельница Анжела. Анжела была врачом-косметологом. По правде говоря, врачом она себя только называла, поскольку из медицинского образования у нее были только курсы медсестер. Потом она получила какую-то бумажку, позволяющую ей делать массаж, и с тех пор на жизнь она зарабатывала именно этим. Массаж, маски, чистка лица – на этом всем, понятно, много заработать было нельзя. Поэтому Анжела обратила свой взор на дам Рублевского региона. Но и там еще надо было найти клиентуру, поскольку у каждой дамы уже был свой косметолог. И не просто косметолог, а специалист широкого профиля, умеющий за час повернуть время вспять. Так или иначе, правдами и не совсем правдами, но Анжела сумела пристроиться к одной «мыловаренной» даме (у той был мыловаренный завод), к актрисе без ролей, но с богатым поклонником и режиссеру с именем и тайнами. Все клиенты жили на Рублевке. Теперь, где бы она ни находилась, когда звонили по телефону, Анжела досадливо отвечала:

– Я тебе перезвоню. Я сейчас по Рублевке еду, здесь такое движение большое…

Так создавалось впечатление, что Анжела – завсегдатай самых дорогих гламурных мест. Про то, что Анжелу иногда дальше порога не пускают, а иной раз и забывают, что она должна приехать, – про это она никому не рассказывала, да и сама предпочитала побыстрей забыть. Деньги все равно надо было зарабатывать, а иных людей не переделаешь. Приходилось прогибаться. Еще Анжелу выручала внешность – она была, безусловно, красива. Глаза огромные, кожа белоснежная, черты лица – тончайшие. Фигуру ее портили чуть коротковатые ноги, но в целом все было отлично. Природными данными Анжела с удовольствием пользовалась. Но, по сути, личная жизнь не удавалась. С первым мужем она разошлась, второй от нее сбежал. Но вина тут была обоих – неуравновешенный характер мужа и удушающая любовь тогда неработающей Анжелы. Последние несколько лет Анжела жила с молодым человеком моложе ее на… Никто и никогда не слышал, сколько лет теперешнему ее избраннику. Но факт оставался фактом – в магазине их принимали за очень молодую мать и очень взрослого сына. Анжела попереживала на сей счет да и плюнула. В конце концов, пока ее все устраивает, а что говорят окружающие, волновало мало.

Катю она заметила давно. Ей бросился в глаза нелепый хвостик на макушке, неопределенный цвет волос и старая стеганая куртка. «Куртку в секонд-хенде покупала. Куда ее сдала аккуратная немецкая владелица, поносив лет эдак пять. Да, видать, дела совсем неважно у них идут». Анжела еще раз внимательно осмотрела Катю, приосанилась, положила на видное место в своей корзине дорогой сыр и бисквиты. Она уже обратила внимание, что ассортимент Катиных покупок унылый. Гречка, говядина, лук и прочая тоска. Нельзя сказать, что Анжела не любила Катю, но всегда чувствовала в ней соперницу. Даже несмотря на то, что рядом с Анжелой Катя была дурнушкой. Иногда, чтобы подчеркнуть свое природное превосходство, Анжела уговаривала Катю привести себя в порядок:

– Ну, ты бы хоть массаж лица иногда делала. Это очень полезная процедура.

Катя смущенно отшучивалась:

– Муж разбогатеет, тогда и займусь собой.

А соперницей Катя считалась потому, что было очевидно ее семейное счастье с мужем Федором, несмотря ни на что. Правда, общие знакомые придерживались совершенно иной точки зрения на природу этой тайной ревности. Когда-то давно, на дне рождения Анжелы, Катя оказалась за столом рядом с молодым человеком из числа старинных поклонников подруги. А поскольку точек соприкосновения Кати и молодого человека было немного, а общаться за столом надо, они завели беседу о влиянии искусства на порядочность людей. Тема была странная, но тем интереснее было спорить. Через какое-то время уже все присутствующие присоединились к ним, и вечер превратился в диспут, от которого получили удовольствие все, кроме виновницы торжества. Вопреки многолетней традиции, гимны красоте пели не так усердно, как обычно. Более того, поскольку Федор приехать не смог, а расходились гости поздно, то молодой человек вызвался довезти Катю до дома. Анжела, привыкшая видеть всех только у своих ног, обиделась и на Катю, и на молодого человека. Хотя, кроме интересной беседы, ни тот ни другая впоследствии ничего не могли вспомнить о собеседнике. Тем не менее общие знакомые заметили, что с этой поры Анжела перестала приглашать Катю в гости, когда там был кто-то еще.

К мужу Кати, Федору, у Анжелы были свои претензии. Во-первых, она терпеть не могла его шуток. Он был беспощаден на язык, и ни одно Анжелино лукавство не было им пропущено. Он всегда ловил ее на слове, на неточностях, а если говорить по правде, на вранье. Но то вранье было женским, бесхитростным, и Катя, понимая это, нападала на Федора и извинялась за него перед Анжелой:

– Он у меня не Пушкин, он – Белинский. Всех вечно критикует, – говорила Катя. Анжела делала суровое лицо и обижалась. Но Федор не щадил Анжелу не из-за ее женской суетности. Он не мог простить того, что когда у Кати резко поднялось давление, а «Скорая» приехала и не помогла, Анжела не разбудила своего молодого мужа-врача. Федор набрал тогда номер Анжелы от отчаяния – он не знал, как помочь Кате. «Он спит, у него завтра дежурство. Вы с ума сошли? Вызовите еще одну «Скорую», – Анжела еще долго что-то объясняла, но Федор уже положил трубку.

– Пожалуйста, о ней при мне не упоминай. Я с такими даже… на поле не сяду. – Федор позволил себе запрещенную в их доме резкость. Катя все поняла, вдаваться в подробности не стала. Анжела не считала, что она как-то обидела друзей или поступила не очень красиво. Или делала вид, что ничего такого не произошло, а охлаждение между ними приписала козням Федора. Но тем не менее сами собой их отношения потихонечку свелись к нечастым разговорам по телефону. А потом и вовсе прекратились. Сейчас Катя Анжеле обрадовалась. Они давно не виделись, надо было многое обсудить. Да и не ссорилась она никогда с подругой.

– Привет! Как же рада тебя видеть! – Катя уже стояла у кассы и рассчитывалась. Из-за ее огромной тележки за ними собрался хвост, а еще Анжела неторопливо выкладывала свои деликатесы. Невнимательная суетливая кассирша все быстро пробила и, не глядя, кинула Анжелины покупки в Катину тележку.

– С вас отдельно за сыр и печенье восемьсот рублей. Покупки я положила в тележку вашей домработницы.

Наступила немая сцена. Катя, не успевшая отъехать от кассы, вспыхнула, Анжела тряхнула головой, качнула бедрами и с притворно недовольным видом оглянулась. Хвост очереди все слышал и теперь с интересом наблюдал за невзрачной, неопределенного возраста женщиной и эффектной черноволосой молодой дамой. За хозяйкой и служанкой. Катя так смутилась, что не обратила внимания на то, что Анжела даже не удосужилась поправить кассиршу. Можно же было сказать: «Простите, вы ошиблись, это моя подруга» или «Мы отдельно». Она не сказала, а ее суетная душа вполне насладилась триумфом. Уже на стоянке машин при магазине они обменялись последними новостями, посудачили об общих знакомых и, еще немного постояв, отправились к своим машинам. Анжела села в яркую глазастую машинку, Катя погрузила в багажник старенького «Форда» свои припасы.

Анжела, не успев отъехать, набирала телефон подруги:

– Ты не представляешь, кого сейчас видела! Семенову Катьку, в супермаркете, она, видимо, у кого-то здесь в доме работает… Кем, кем… Служанкой, горничной, поварихой… Я не знаю, как это теперь называется. Выглядит ужасно, в обносках. Довел ее этот умник Федор…

Катя тем временем дома раскладывала продукты. Ей почему-то так было стыдно из-за реплики кассирши, что слезы наворачивались на глаза. Когда вошел Федор, она сидела с ногами в углу их роскошного антикварного дивана и рыдала.

– Это что такое? Ты что, плохо себя чувствуешь? – Федор бросился к Кате. Но вместо слов он услышал писк и всхлипывания. А еще через полчаса они сидели за столом. Перед Федором стоял хрустальный запотевший графин с серебряным горлышком (самая удачная покупка Кати на последнем антикварном аукционе), серебряная стопка, на кобальтовом блюдце аккуратно нарезанное сало, а Катя прихлебывала свой любимый молочный ликер так, словно это был не напиток крепостью тридцать градусов, а детский коктейль из мороженого.

– Ты ведь умная женщина?! Ну чего ты из-за ерунды всякой ревешь? – Федор после работы на воздухе – баню он делал тщательно, не торопясь, – раскраснелся. А выпитая водка сделала его пунцовым и решительным.

– И потом, что такого – помощник по хозяйству. Подумаешь! Мне не стыдно было по ночам извозом заниматься, когда у нас денег не было. А между прочим, у меня два высших образования. И одно из них – физико-математическое. И ничего, рулил… А твоя Анжела, прости меня, дура. Суетная дура.

Катя молчала и только пила. Ликер был сладким, тягучим, вкусным. Сейчас уже было стыдно за свои слезы. Но еще было стыдно, что она сама себя довела до «такого состояния». Под «таким состоянием» подразумевала Катя свой внешний вид. За весь этот год, который они потратили на обустройство дома и участка, она ни разу не была в парикмахерской, забыла про маникюр, нормальную, а не спортивную одежду. Катя покосилась на мужа. Тот сидел подтянутый, помолодевший на свежем воздухе, довольный собой и жизнью. Она же выглядела хуже, чем тогда, когда они занимали деньги до зарплаты. И в этом была только ее вина.

⁂

Катя проснулась от гортанных возгласов на улице. Это Федор разводил по участку рабочих. Федору мало было, что он сам целый день, обросший бородой, работает то молотком, то дрелью и с невероятным упорством доводит до ума каждую мелочь. Рабочих он привел, чтобы через их ручей они сделали мостики. Супруг вчера, чтобы отвлечь и успокоить Катю, показал ей собственный чертеж такого мостика. Мостик действительно был хорош, не хватало только леших и водяных. Катя вздохнула и посмотрела на часы. Ничего себе поспала! Было уже два часа дня. Но вставать Катя не спешила. Она потянулась под одеялом, повернулась на бок и, неотрывно глядя на голубой квадрат, стала думать дальше. От мыслей ее отвлекал только бас мужа, который раздавался из разных концов участка. Федор не мог остановиться. Его энергии могло хватить на четырех прорабов, а идей – на целое конструкторское бюро. Он искал и находил способы улучшить, модернизировать и обустроить их дом и землю. А сколько денег он уже так потратил! Катя не хотела думать об этом. Хотя бы потому, что она так и не привыкла к их богатству. Весь этот год она весьма рачительно тратила деньги. Только тогда, когда становилось ясно, что за меньшую сумму искомый предмет не купишь, она решалась на покупку. Но еще долго бродила по магазину, прежде чем подойти к кассе. Такое ее поведение просто бесило Федора. Для кого он эти деньги зарабатывал, для кого он столько сидел в лаборатории, дышал химическими миазмами?! Он так и говорил ей с укором: «Я миазмами дышал, чтобы ты себе ни в чем не отказывала, а ты копейки считаешь!» Ничего себе копейки! Прихожая, которая ей приглянулась, в неполной комплектации стоила как новая машина. Но прихожая была необыкновенная, из светлого натурального дерева, отделанная латунью и с узорными витражными стеклами. Она идеально встала в их просторный холл. Но ведь дорого! Катя вздохнула, легла на спину, закинув руки за голову. Они богаты! Они богаты! Она как заклинание произнесла это несколько раз. Но не помогло. Не помогало и то, что каждый месяц Катя забирала проценты (те, которые должны были пойти на килограммы золотых булавок). Потратить все деньги она все равно не могла. Остаток суммы складывала в большую резную коробку, стоящую на камине. Там, наверное, накопилось уже на машину. Кстати, о машинах. Надо бы купить новые. Это и ребенку понятно. Все-таки у нас встречают по одежке… И одежку купить надо… Ага, значит, вчерашняя встреча не прошла бесследно. Катя вспомнила взгляд Анжелы, такой иронично-сочувствующий, и эта тетка за кассой… Ничего стыдного, а тем более унизительного в работе горничной или повара Катя не видела. Если бы необходимо было для семьи, она, не задумываясь, пошла бы на подобную работу. И все же что-то было неприятное в самой ситуации. Наверняка подруга уже всем раззвонила об этой истории. Кате, которой всегда, по большому счету, было наплевать на мнение окружающих, вдруг стало обидно. Ну не могла же она сразу так, с ходу, похвастаться подруге о том, что у них теперь много денег. Да Анжела и ничего не спрашивала, все о себе говорила: «Я так и мотаюсь – между Жуковкой и Барвихой. Столько работы, да и знакомых тут много живет». Выглядит она хорошо. И стрижка короткая. Очень ее молодит, ну а глаза, кожа… Впрочем, у нее всегда было очень красивое лицо. Катя старалась быть объективной по отношению к подруге.

В спальню вбежал Бублик, разбрызгивая хвостом капли ледяной воды. Опять в ручье купался… Небось потом еще в песке вывалялся. Катя покосилась на смешного безродного пса. Глаза его светились радостью и преданностью. Тело, черное в рыжих подпалинах, было упитанное, лапы крепкие. Даже больная лапа, которую Катя на протяжении всей зимы лечила мазями и массажем, почти прошла.

В новом доме Кати и Федора было две собаки, которых звали Бублик и Пончик. Они были подобраны на строительном рынке, куда Федор приехал за корабельным лаком. Псов они с Катей заметили давно. Те бегали парой, охраняя друг дружку. Особенно верным сторожем был здоровый Пончик – у Бублика была перебита лапа, и он не всегда мог удрать от злобствующих двуногих. Тогда на выручку приходил приятель. Он начинал скалить огромные зубы и угрожающе рычать. Катя сначала собак прикармливала, потом они стали ее встречать у ворот рынка и сопровождать от лавки к лавке. В один прекрасный день Федор уехал на рынок с работником-таджиком, а вернулся с вязанкой каких-то хитрых деревяшек и двумя псами. Катя не удивилась. Их с мужем взгляды на животных полностью совпадали. Так «сладкая парочка» поселилась в их доме. Никакой конуры они собакам не строили. Собаки жили в теплом большом доме, разнося по комнатам песок и шерсть. Но супруги добровольно с этим смирились. Мы же миримся с недостатками наших любимых половин, так отчего же не смириться с недостатками любимцев? Бублик покрутился около кровати, призывая хозяйку наконец встать. Катя вздохнула и вылезла из-под одеяла. Сев на кровати и спустив ноги на пол, она увидела себя в большом овальном зеркале. Внимательно себя оглядев, Катя состроила рожу и приняла решение.

Через два часа Катя сидела в самом дорогом спа-салоне, который можно было отыскать на Рублевке. Администратор была дрессированной. Она и глазом не моргнула при виде Кати. Старая стеганая куртка, совсем неновые кроссовки и вязаная кофта с катышками – это вполне могло быть хитрой конспирацией. Диана, проработавшая на своем месте уже пять лет – небывалый срок для администратора в этих местах, – научилась сохранять на лице невозмутимую улыбку. За каждой причудой здесь могли стоять миллионы и власть, а потому надо делать вид, что тебя ничего не удивляет.

– Что бы вы хотели сделать у нас? – Диана склонилась почти в поклоне перед Катей, сидящей в глубоком белом кожаном кресле. Пять минут назад другая девушка, не иначе «королева красоты», принесла Кате кофе.

– Все, что необходимо. Все, что вы подскажете мне сделать. Все, что вы можете сделать здесь. – Катя, кроме слов «чистка лица» и «массаж», ничего не знала.

Диана с доброй улыбкой оглядела Катю.

– Как у вас со временем? Боюсь, вы покинете нас только поздно вечером.

– Ничего страшного, время у меня есть. – Катя вытянула ноги в слегка потрескавшихся кроссовках.

Диана отвела взгляд – женщина нравилась ей своим спокойствие и достоинством. И Диане не хотелось смущать ее.

– Вам нужно пройти со мной. Вы переоденетесь в наши халат и тапочки, а потом пройдете к косметологу. Вашим гидом и помощником будет Лена. Если вам что-нибудь понадобится, обращайтесь к ней.

Лена – приятная, улыбчивая блондиночка – материализовалась откуда-то из-за спины Кати. Посетителям этого салоны выдавали тапочки и огромные мягкие халаты вердепомового цвета. Это старое название нежно-зеленого оттенка Катя вспомнила уже лежа на кушетке. Ее натирали какой-то колючей смесью. Было приятно и немножко неловко. Над ней трудилась женщина за сорок, с натруженными руками и вежливой полуулыбкой. Было ясно, что улыбка надета, а мысли ее далеко и они вовсе не праздные. Катя, не привыкшая обременять своей персоной, вздохнула и закрыла глаза. В воздухе запахло апельсинами и шоколадом. Где-то играла тихая музыка. Кате наконец удалось остаться наедине с собой. Мысли текли плавно. Она думала о том, что за последний год ей в голову не пришло, что выглядит она ужасно. Что Федор это тоже наверняка заметил. Что он, ужасно деликатный, ни разу не намекнул, что надо покрасить волосы, сделать маникюр и одеться. Одеться так, как полагается одеваться женщине. А может, он тоже настолько погрузился в хлопоты, домашние и строительные, что ему до всего этого и дела нет. Хотя Катя несколько раз ловила его взгляд. Взгляд немножко смущенный, словно бы он извинялся перед окружающими за нее. А может, она все это придумывает? Мысли потекли дальше – в их недавнее бедное прошлое. Сколько же сил понадобилось им обоим, чтобы выстоять и выдержать бремя безденежья. И отношения сохранили, не озлобились. И Федор ее, конечно, любит, несмотря ни на что…

Кто-то аккуратно теребил ее за плечо. Катя открыла глаза. Над ней склонилась массажистка:

– Екатерина Сергеевна, я все закончила, вы можете пройти в бассейн. Там поплаваете, сможете перекусить, а потом вас ждет педикюр и дальнейшие процедуры.

Катя не сразу поняла, где она находится. И только аромат вернул ее к действительности. А тут еще вошла Лена. В руках у нее были новые халат и тапочки, только голубого цвета.

Лена помогла Кате одеться и повела ее в бассейн. Ощущения были изумительные. Кате показалось, что после процедуры она похудела килограмма на два, а ноги, обычно нывшие от ее плоскостопия, стали легкими.

– Как вам понравился массаж и обертывания? – Сопровождающая Лена вежливо улыбалась.

– Я заснула, даже неудобно.

– Что вы, это как раз очень хорошо! Ваш организм отдохнул, расслабился. Это главная цель данной процедуры.

Катя укуталась поплотней в мягкий душистый халат и поняла, что ей совсем не хочется надевать ту одежду, в которой она сюда приехала. Особенно ненавистны стали кроссовки. Она повернулась к девушке:

– Лена, вы не могли бы мне помочь?

– Конечно.

– Это не очень обычная просьба. Если сложно, сразу скажите, я пойму…

– Я слушаю вас.

– Лена, пока я буду в бассейне, вы не могли бы съездить в ближайший магазин и купить новую одежду. Я деньги дам и буду еще очень благодарна вам, – последнюю фразу Катя сказала запинаясь.

– Если вы не боитесь, что я ошибусь с размером, могу поехать прямо сейчас. – Как и у всего персонала этого заведения, нервы и выдержка у Лены были железными.

– Ой, не боюсь. Потом мне нужны джинсы – самые обыкновенные, узкие, синие или голубые. Без всяких там побрякушек. Футболка белая и что-то наверх, пиджак или кофточка. Нет. – Катя остановилась. – Купите, пожалуйста, короткую черную кожаную куртку, но только без всяких украшений. Я вам дам деньги и на такси.

– Нет, спасибо, у нас есть своя машина. А какой у вас размер?

– Джинсы и футболка сорок четвертый, куртка, наверное, сорок шестой.

– Простите, а на ноги… – Лена запнулась, боясь сказать лишнее.

– Ох да, конечно! Туфли, темные. Черные или синие, без каблука, на плоской подошве. Тридцать седьмой размер.

– Балетки?

– Да-да, балетки. Давайте я вам дам деньги. – Катя достала косметичку, в которой лежали помада, телефон и деньги, забранные сегодня из шкатулки. Отсчитав стопку купюр, Катя протянула их Лене.

– Не волнуйтесь, чеки я все привезу. – Лена пересчитала деньги.

– А вам хватит? Я даже не знаю, сколько здесь все стоит.

– Дорого стоит, но вы дали больше чем достаточно. Не волнуйтесь, я постараюсь все быстро купить.

Лена заговорщицки улыбнулась. Во всем этом чудилась какая-то тайна. Собственно, как в любой сказке о Золушке.

Лена проводила Катю до бассейна, объяснила, как можно заказать ланч, куда потом идти, и попрощалась. Катя вошла в просторное, гулкое помещение, в котором был мерцающий полумрак. Кроме нее здесь никого не было. И было неясно, как здесь заведено – бассейн предоставляется в полное распоряжение одного клиента или кто-то в любой момент может сюда прийти. «Надо было спросить у Лены», – подумала она. Катя походила вдоль мокрых бортиков, потом сбросила халат на стоящий у окна шезлонг и осторожно спустилась по голубым ступенькам в воду. Вода была чуть-чуть прохладная, ровно такая, какая была летом в Прибалтике, куда Катя ездила с родителями на каникулах. Катя немного проплыла на спине, потом резко ушла под воду и с радостным возгласом вынырнула на поверхность. Ощущение радости и свободы было точно такое же, как тогда, много лет назад, на море. Она заколотила руками по воде, подсвеченной голубым светом, подняв фонтан брызг. Ей было безумно хорошо – именно сейчас ее отпустили все страхи, вся усталость, накопившаяся за прошлые годы, покинула ее. Впереди ее ждала чудесная жизнь, наполненная легкими и интересными днями, путешествиями и покупками, свободным временем, которое можно было бездумно тратить на любые увлечения. Катя не спеша поплыла. И ее больше совершенно не смущало, что она абсолютно голая.

Чудеса свершились, и прощалась с Дианой и остальными сотрудницами салона уже совсем другая Катя. Все покупки оказались впору, только балетки немного жали в пальцах, но ведь новая обувь всегда не очень удобная. Зато куртка была восхитительна своей простотой. Коротенькая, со стоячим воротничком из тончайшей черной кожи. Катя не могла удержаться и все норовила ее погладить.

– Заходите к нам еще. Будем очень рады. – Диана была абсолютно чистосердечна. Редкий случай в их заведении. Человек с деньгами и абсолютно не капризный, вежливый, без придури. А какое преображение! Пришла к ним женщина без возраста, а сейчас перед администратором стояла совсем молоденькая, с коротенькой мальчишеской стрижкой, миловидная ухоженная девушка. И какие у нее глаза! Зеленые, немного удлиненной формы, с припухшими веками. Почти кошачьи. Диана улыбнулась и протянула Кате пакет с ее старыми вещами:

– Не забывайте нас.

– Да что вы! – Катя смущенно улыбнулась и скрылась за большими тяжелыми дверями.

Федор чуть не свалился с крыши своей бани. Катя стояла внизу, кричала какие-то слова, а он во все глаза смотрел на жену. Это была она и не она. Такой он ее помнил, когда она еще училась на инязе, а он начинал за ней ухаживать. Они столкнулись на кинофестивале, где она переводила фильмы конкурсной программы. С тех пор прошло десять лет, а Катя стояла перед ним точно такая, как в то лето.

– Значит, так, завтра мы едем покупать тебе одежду. – Катя взбивала яйца. Федор сидел на диване и как завороженный наблюдал за супругой.

– Купим тебе джинсы нормальные, костюм, обувь и все, что необходимо. Потом поедем покупать машину. Не откладывая на потом, как ты любишь, именно завтра. Я вообще удивляюсь, как это ты в первую очередь не побежал в автосалон. – Катя теперь месила тесто.

– А куда он, этот автосалон, денется. Я думал, что с домом закончим, а потом и машинами займемся.

– Ты прав, но дом уже почти закончили. Надо теперь собой заняться.

– Это на тебя Анжела так повлияла? – Федор ехидно улыбнулся и запыхтел трубкой. Трубку он завел, как только появились деньги. Не потому, что раньше это было дорогое удовольствие. Просто ему казалось, что воображать себя этаким морским волком с тремя рублями в кармане смешно.

– И Анжела тоже. – Катя наспех вытерла руки, подошла к Федору и уткнулась ему в плечо. – Мне страшно стало, что ты меня разлюбишь, я такая стала… некрасивая.

– Это ты-то?! – Федор поперхнулся вишневым дымом. – По-моему, это мне надо начинать волноваться!

В этот день у них был необычный ужин – с деликатесами, над которыми колдовала Катя, с дорогим шампанским и огромным букетом алых роз, за которыми срочно съездил Федор. С долгим сидением у горящего камина, с поцелуями, горячим шепотом, страстными объятиями на антикварном диване и, наконец, со сброшенной на пол одеждой, на которую тут же улегся пришедший погреться Бублик.

Через полгода крупный мужчина с рыжеватой бородой и его зеленоглазая спутница стали привычными персонажами всех светских московских мероприятий. Кто они и как проложили они дорогу в этот заносчивый мир, никто не знал. Сплетничать сплетничали, но вопросы здесь не задавали, а мнение относительно этой пары было единое – очень богаты и очень приятны. Федор «выезжать в свет» не любил. Делал он это только ради Кати – в памяти еще сохранились дни, когда поход в «Макдоналдс» был самым ярким событием за целый месяц. И вина за эти времена у Федора не прошла. Ему самому нравилось вечерами сидеть дома, читать у камина книжку, наблюдать за Катей, снующей по кухне. Еще он увлекся строительством и ковкой металла. На дальнем конце участка была поставлена избушка – мастерская. Целыми днями он пропадал там. И только два дня в неделю Федор бывал в Москве. По понедельникам он читал лекции в университете, а по пятницам заседал в Академии наук в каком-то комитете. Из Москвы супруг приезжал злой и сразу уходил к себе в мастерскую. Поработав часа два, Федор превращался в «обычного Федора» – благодушного и веселого. Катя посещала мероприятия, потому что ей было интересно. Там знакомыми становились люди, которых она видела раньше только по телевизору и о которых в лучшем случае говорили нейтрально, а в худшем – плохо. На деле оказалось, что многие из тех, о ком ходила дурная слава, были людьми приятными, неглупыми и очень страдающими от нелепых выдумок. Но журналистам тоже надо что-то есть. Писать хорошее надо уметь, а написать дурное можно любыми словами, даже самыми бездарными. Катя подружилась с известной телеведущей, о семье которой сплетничали уже год. Ее мужу приписывали чуть ли не трех любовниц и двух внебрачных детей. Оказалось, что семья дружная, супруги любят друг друга и заботятся о своей единственной дочери.

– Я сначала ночами не спала. Хотела даже детектива частного нанять, чтобы проверил, правда ли то, что в газете пишут. А потом плюнула – я-то лучше знаю, что у меня в доме происходит.

– А судиться не пробовали?

– А им только того и надо – чтобы на нашем имени деньги сделать. А если не реагировать, то никто о них не узнает.

Иногда к Кате и Федору приезжал молодой известный музыкант со своей девушкой. Вчетвером они играли в карты, спорили о музыке, обсуждали театральные постановки. Федор не мог не удивляться своей супруге – та была в курсе всех новостей. И театральных, и книжных, и музыкальных. Сам он на концерты и в театр ходил с большой неохотой:

– Мне так хорошо деревенским бирюком быть! А ты меня тянешь куда-то, – ворчал он, влезая в костюм.

После одного спектакля, особенно яркого, Катя написала большую рецензию и отправила в одну из столичных газет. Каково было их удивление, когда из редакции пришел ответ: «Ваш материал будет опубликован в следующий четверг».

Продолжить занятия журналистикой Катю заставил Федор. Она, несмотря на хороший отзыв, стеснялась того, как она пишет. Ей казалось, что это дилетантство. Муж прочитал еще несколько ее статей, сделал несколько дельных замечаний и объявил, что будет очень глупо, если эти свои способности она зароет в землю. Они провели в спорах неделю, потом заключили пари: если следующую Катину статью опубликуют, то Катя разрешит Федору оборудовать на участке кузницу (Катя долго сопротивлялась этому, кивая на то, что их участок и так уже похож на «город мастеров»). Статью все же опубликовали, кузницу Федор оборудовал, а Катя занялась журналистикой. Ее печатали охотно. Слог у нее был легкий, метафор было много, и все статьи были на удивление добрыми, замечания были уважительными и корректными. На общем скандальном фоне отечественной журналистики она явно выделялась.

Потом случилось так, что Федор получил престижную международную премию за достижения в области химии. Премию вручали в Лондоне. После всех официальных мероприятий, на приеме, журналисты центральных каналов брали интервью у лауреата. Федор, задыхающийся в тесном смокинге, перекладывая из руки в руку свою трубку, пытался внятно ответить на все вопросы, но у него это плохо получилось – волновался. Тогда шаг вперед сделала Катя. Она с улыбкой, спокойно рассказала, как ее муж смог достичь таких высот, что и кто им помог и кому они благодарны. Потом, когда уже монтировали видеоматериал, редактор обратил внимание на то, как держится Катя, как и что она говорит.

– Это находка. Во-первых, персона. Во-вторых, симпатичная, умеет говорить и держаться.

Помощникам редактора было дано указание разыскать жену теперь уже очень известного ученого. И через месяц Катя вела свою программу на телевидении.

«Останкино» завораживало Катю своими лицами. По длинным коридорам ходили люди, которых Катя до этого видела или на экране, или иногда на различных светских мероприятиях. Но и там и там это были всего лишь маски. Настоящее проглядывало только тогда, когда человек начинал работать. Один ведущий на экране производил впечатление изнеженно-капризного человека, а на записи своей программы работал как вол, не делая поблажек ни себе, ни своим сотрудникам. Другая ведущая, казавшаяся телезрителям радостно-доброжелательной, в жизни была груба, обожала зло посплетничать и изводила ассистента бессмысленными поручениями. Катя, не разучившаяся удивляться, вела себя естественно, проявляя интерес и уважение ко всем, с кем работала. Но теперь свободного времени у Кати почти не было. Она тщательно готовилась к программам, не доверяя редакторам, сама встречалась с героями своих передач, читала и правила тексты, выбирала реквизит. Ее, как новичка в этом деле, увлекало и забавляло все. Так, фактически играя в новую игру, она вскоре стала известной и уважаемой персоной. Федор за жену радовался. По его мнению, Катя была талантлива во многих областях, и он был счастлив, что ей удалось реализовать себя.

– Ты у меня не только красавица, – говорил он ей после каждой передачи, которую обязательно, несмотря ни на какие дела, смотрел по телевизору. – Ты у меня еще стерва! Причем умная стерва! Как ты его отбрила, он даже не смог ничего ответить.

Они подолгу обсуждали поведение людей в студии, музыкальное оформление, саму Катю. Федор входил во все обстоятельства дотошно, стараясь хоть чем-то помочь жене. К невероятному удивлению Кати, за такую интересную работу платили неплохие деньги. С первой своей зарплаты она купила Федору набор инструментов для «чугунного» дела, чем привела его в искренний восторг. Он почему-то думал, что Катю раздражает его увлечение, а самому потратить такие деньги на хобби было совестно. В их семье появление внушительных текущих счетов абсолютно не повлияло на установленный когда-то порядок – все траты обязательно согласовывались с женой.

Иногда Катя приезжала поздно ночью. Федор уже спал, а ее встречали сонные Бублик и Пончик. Ужинать она одна не хотела, перехватывала что-то на скорую руку, принимала душ и, старясь не потревожить шумно спящего мужа, укладывалась в постель. В эти дни она от усталости долго не могла уснуть. Глядя в темное окно, Катя размышляла о том, как вдруг круто изменилась их жизнь, какое это благо – деньги. Ей нравилось ничего не бояться, не ждать неприятностей от завтрашнего дня, ей нравилось чувствовать себя свободной от всевозможных превратностей судьбы. Однажды она сказала об этом Федору. Тот рассмеялся:

– А как же болезни? Они от денег не зависят.

– Это другое, – ответила разумная Катя. – Это что-то, что распределяется свыше. А деньги? Деньги – это то, что сделал сам.

Оказалось, что теперь, когда недостатка в деньгах они не знали, мысли все равно были заняты ими. Катя, покупая какую-то вещь, мысленно возвращалась в бедное прошлое и радовалась новым возможностям, но очень осторожно, суеверно, держа в памяти те времена. Сейчас она старалась чаще навещать своих приятельниц, подруг, соседок, с которыми дружила тогда, когда перехватить пятьсот рублей до зарплаты мужа было так же естественно, как занять луковицу. Она дарила подарки их детям, привозила горы вкусностей, но умела делать это так деликатно, так просто, что никто и не думал завидовать их удаче, а только радовались, охали, глядя на новое пальто, и внимательно слушали о новых хозяйственных изобретениях Федора. В Новый год и другие длинные праздники Катя приглашала всех в гости, устраивала шашлыки, развлечения для детей. Она была счастлива оттого, что теперь может сделать так много хорошего для людей, которые, в отличие от них, не смогли пока выбраться из бедности. И опять ее мысли возвращались к деньгам. Иногда она приставала к Федору:

– Скажи, а если бы у тебя ничего не получилось тогда и у нас не было бы этих денег?

Федор пыхтел трубкой, пофыркивал и отвечал:

– Ну, во-первых, все равно когда-нибудь что-нибудь получилось бы. Так не бывает, чтобы деньги не нашли того, кто их сам ищет. Просто это случилось бы позже и немного по-другому.

– Нет, а вдруг совсем бы не случилось? – не отставала Катя.

– Такого быть не может по определению.

– По чьему определению? – упорствовала Катя, которой не давали покоя мысли об их богатстве.

– По определению жизни. Перефразируя одну английскую поговорку, можно сказать, что мы – это все то, что наша жизнь не смогла нам дать.

Оставив Катю размышлять над последней фразой, Федор уходил трудиться на ниве семейного благополучия и удобства. По всему выходило, что деньги, как и любовь, – это две вещи, не думать о которых не получается.

Любовь в их доме жила. Хотя виделись они теперь не так часто и большую часть времени Федор проводил в своей мастерской. Катя иногда приходила к нему, но, видя его разгоряченное лицо, вздувшиеся вены, вдохнув жар угля и железа, она спешила на воздух. Федор, натура увлекающаяся, решив постичь тайны чугунного литья, в мастерской забывал обо всем на свете. Под вечер он шел в баню, оттуда возвращался бодрый, оживленный. Уютно расположившись на кухне, принимался рассказывать Кате о проведенном дне, но засыпал на полуслове. Катя подкладывала ему под голову подушку, накрывала пледом и оставляла спать на кухне до утра. С утра все повторялось вновь.

Иногда Кате хотелось куда-нибудь сходить с мужем, где было бы много людей, был бы праздник, но Федор все чаще и чаще отказывался:

– Катюш, я прошу тебя. Ты уже всех знаешь, тебя уже все знают. Поезжай одна или с Соколовыми.

Соколовы, семья той самой телеведущей, с которой Катя познакомилась в самом начале, были на редкость людьми приятными. Но Кате хотелось поехать с мужем. Как хотелось иногда поговорить по душам о чем-то тонком, возвышенном, о том, о чем они любили говорить в пору их бедности. «Нет, надо что-то поменять. Самую малость», – думалось ей. Но это, пожалуй, было лукавство – и Федор, и жизнь с ним, и все, что ее окружало, ей нравилось.

Программа Кати имела успех, человек, который когда-то пригласил ее на телевидение, уже несколько раз предлагал поучаствовать в других проектах, но Катя, сердечно поблагодарив, отказалась:

– У меня не получится хорошо сделать программу, если я еще чем-то буду заниматься. Я себя знаю.

На другом конце провода посетовали, но в конце концов согласились, тем более что ее программа была выдвинута на одну престижную премию в номинации «Дебют года». До этого в редакции даже не могли и помыслить о таких успехах. По общему мнению, заслуга в этом была только Кати. Но так считал коллектив, с которым у Кати сложились ровные, рабочие отношения, а начальство думало по-другому.

Однажды рано утром в кабинет к Кате вошел Владимир Иванович Бондаренко. Бондаренко был большим телевизионным начальником, попасть к нему на прием стоило многих трудов – надо было найти вескую причину для беседы, заручиться поддержкой секретаря Марианны, предвидеть благоприятное расположение светил на небе и, наконец, воспитать в себе изрядную выдержку. Выдержка очень нужна была для того, чтобы не обращать внимания на довольно хамские выпады, которые этот начальник позволял себе в адрес подчиненных. Поэтому подчиненные не стремились в кабинет начальника, а сам начальник, понятно, не баловал своим обществом коллектив. Из комфортного убежища со множеством телеэкранов Бондаренко вылезал нечасто и только в исключительных случаях. Поэтому, когда на пороге Катиного кабинета появилась плотная фигура в сером костюме с искрой, ее сердце екнуло.

Она знала, о чем пойдет беседа, но не предполагала, что она состоится так скоро. Катя думала, что у нее в запасе хотя бы пара часов.

Дело в том, что совсем недавно она беседовала с замом Бондаренко, дамой мрачной и злой, и та выразила опасения по поводу участия одного известного писателя в Катиной передаче.

– Катюша, голубчик, вы такая сегодня красивая, просто слов нет, – прошипела дама. – Тут мелочь одна досадная: надо вычеркнуть из списка Давыдова.

– Спасибо за комплимент, Галина Николаевна, а за что мы Давыдова из программы убираем?

– Ах, радость моя, – перешла на зловещий шепот Галина Николаевна, – он там такие вещи наговорил. Впрочем, что уж обсуждать, вычеркиваем, и все тут.

– Я и обсуждать не хочу, и вычеркивать не буду. – Катя упрямо посмотрела на даму.

Та секунду размышляла – в поведении этой богатой выскочки был явный вызов. Но ругаться не хотелось. Галина Николаевна знала, что Катю пригласили на телевидение люди известные, а ее программа давала такие рейтинги, что все молодежные каналы просто отдыхали. Оставалось только улыбнуться и нажаловаться Бондаренко.

Теперь Бондаренко стоял на пороге Катиного кабинета.

– Екатерина Сергеевна, скажите, у вас завтра писатель Давыдов в передаче участие принимает? – Большой начальник Бондаренко не имел привычки здороваться с подчиненными.

– Да, – ответила Катя.

– Екатерина Сергеевна, личная просьба, сделайте так, чтобы господин Давыдов завтра участие в передачи не принимал. Это возможно?

Катя оторвалась от своих бумаг и посмотрела на начальника.

– Да нет, думаю, вряд ли. Он уже приглашен. Эфир завтра в восемь утра, и замену найти сложно, и перед человеком неудобно. Писатель он известный, человек уважаемый.

– Так-то оно так, да только на наш канал его лучше было бы не приглашать.

– Почему? – Катя абсолютно искренне сделала большие глаза.

– Не формат, – ответ прозвучал сухо и больше не подразумевал никаких пояснений.

Катя откинулась на спинку кресла. Она вдруг вспомнила, что писатель, о котором шла речь, в свое время разгромил художественное произведение Бондаренко. Такая злопамятность ее не удивила – за свой короткий срок работы в этой редакции она успела столкнуться и с завистью, и с мстительностью. Но до сегодняшнего дня все это касалось скорее мелочей. Сейчас же от нее требовали обидеть уважаемого, известного человека, чьи книги читали и еще очень долго будут читать. Катя посмотрела на Бондаренко. На его лице большими буквами было написано: «Условия диктую я». Катя не спеша сложила все свои бумаги в сумку, выключила компьютер и отчетливо произнесла:

– Поскольку я ваше требование выполнить не могу, то не считаю возможным задерживаться на этом рабочем месте.

Спускаясь по длинной лестнице «Останкино» к своей машине, она неожиданно подумала: «А ведь это тоже деньги! Имея их, легко быть независимой и принципиальной. Какое счастье, что они у нас с Федором есть!»

Дорога в Знаменку оказалась свободной, и она мигом долетела до своего поворота, а свернув и оказавшись на широкой дороге, ведущей к церковной площади, она вдруг почувствовала облегчение. Нет, сомнений в том, что она поступила правильно, не было. Было немного неудобно перед людьми, которые когда-то предложили ей эту интересную работу. Доехав до площади, Катя остановила машину, чтобы зайти в магазин и купить любимые конфеты Федора – «морские камешки» и изюм в разноцветной сахарной глазури. Продавщица Лариса радостно ее приветствовала и похвалила последнюю передачу:

– Я обрыдалась! Просто обрыдалась! – со значением сказала Лариса. – Такой мужчина, такой одинокий. Всеми забытый.

Катя вспомнила, что последняя передача была про одинокого, из Владимирской области, вдовца, владельца страусиного стада. Мужик действительно был незаурядный, и передача получилась захватывающей. Катя поблагодарила Ларису и, взглянув на ее восторженное лицо, решила ее удивить:

– А передач больше не будет. Я ушла из программы. Заметьте, Лариса, сама ушла, не выполнив требований начальства.

У Ларисы под занавеской-челкой округлились глаза.

– Да что вы говорите! – пробормотала она, судорожно соображая, на сколько времени можно будет сейчас закрыть магазин, чтобы первой сообщить эту новость знаменским. «Минут на двадцать закрою, напишу: обед! Нет, двадцати минут не хватит. Объявлю технический час. Вот!» – пронеслось у нее в голове. И не успела Катя отойти от дверей, как на заднем дворе магазина хлопнула калитка – Лариса огородами бежала к жене Никитича. Та, дама образованная и прогрессивная, не пропускающая ни одной общественно-политической программы, оценит весть по заслугам.

Катя подошла к машине, бросила пакетик с конфетами на заднее сиденье и оглянулась. Домой не хотелось. Хотелось пойти погулять, побродить или, на худой конец, посидеть, посмотреть на речку, насладиться всем тем простором, который окружал Знаменку. На небе бежали мелкие облачка, на асфальте после недавнего дождя остались мелкие лужи, в которые уже успели нападать отцветшие лепестки сирени. Катя закрыла машину и решила пройти в церковный садик. Там, на высоком холме, стояли скамейки. Вид открывался изумительный – река в бурунчиках, синие сосны, зеленые поля и белый, безумной архитектуры дом – дача какого-то начальника. Все это тонуло в летней тишине, нарушаемой знаменским церковным колоколом. Катя прошла по кирпичной дорожке и свернула за угол, к церкви. Прямо перед ее носом высокая долговязая фигура в рясе прыгала через лужи. Прыжки иной раз были неудачными, и брызги воды разлетались во все стороны. Катя, глядя на это, расхохоталась. Фигура от неожиданности дернулась, поскользнулась на мокром песке и шлепнулась в лужу.

– Давайте я вам помогу, – обратилась Катя к человеку, запутавшемуся в мокрой рясе.

– Спасибо, я сам, – ответил человек и поднял на Катю глаза цвета неба.

С новым молодым батюшкой знаменской церкви были уже знакомы почти все сельчане. Но Катя и Федор, убежденные атеисты, в церковь не ходили. Сейчас, застав батюшку за таким легкомысленным делом, как прыжки через лужи, Катя решила сделать вид, что она ничего не заметила.

– Видимо, вы так спешили, что поскользнулись.

– Вы все видели? – рассмеялся батюшка. – Нет ничего хуже, чем на глазах у прихожанина смешным показаться.

– Странно, а что в этом страшного – быть смешным?

– Да вроде ничего, только…

Продолжить батюшка не успел, поскольку из недр рясы послышался звонок мобильного телефона. Батюшка извинился и начал с кем-то длинный разговор о модемах и серверах. Ветерок трепал мокрую рясу батюшки, по плиткам к их ногам неслись цветы сирени и жасмина, старый рыжий кот открыл охоту на пса Васю, который дисциплинированно жался у церковных ворот. Тем временем батюшка закончил разговор:

– Извините, скажите, вы в церковь ходите?

– Нет, – ответила Катя, – мы с мужем атеисты.

– Правда? – почему-то обрадовался батюшка.

– Да, но в нашу церковь мы приходили, красиво тут.

– Красиво, – подтвердил священник, думая о своем. – Вы чем занимаетесь, кто вы по профессии?

– Я переводчик с английского языка. Работала не по специальности, но сегодня вот уволилась.

Священник внимательно на нее посмотрел:

– А я вас знаю.

– Ну да, мы здесь живем, в Знаменке.

– Да нет, я вас в вашей программе видел.

– Вот оттуда я сегодня и уволилась.

– Ну, значит, так надо было. Вы не похожи на человека, который принимает необдуманные решения.

Катя задумалась. Сегодняшнее решение она приняла мгновенно, но нельзя сказать, что оно было необдуманным.

– Что делать теперь собираетесь?

– Не знаю.

– Приходите к нам, мы хотим в Знаменке детский дом творчества открыть. Пусть будет и английский кружок. Но работать придется бесплатно.

Катя внимательно посмотрела на священника, который стремился ветхозаветное соединить с тем современным, что само по себе могло считаться чудом, и подумала, что обязательно придет в церковь. Не сейчас, много позже, когда поймет, что на все вопросы о богатстве, деньгах, доброте и благодарности она не сможет найти ответы.

– Я согласна, я буду заниматься с детьми английским, – ответила Катя батюшке.

Дома они все обсудили с Федором и решили, что дело нужное, тем более Кате любая языковая практика очень полезна.

Жизнь Федора и Кати закольцевалась теперь в Знаменке. Они окончательно втянулись в размеренную сельскую жизнь со своим непреложным уставом, написанным природой. Иногда, правда, Катя доставала какое-нибудь забытое вечернее платье и устраивала маленький скандал. Результатом был поход в ресторан, но не в Москве, а где-нибудь здесь, в Жуковке или Барвихе. Еще они ездили к друзьям Соколовым, которых уговаривали почти год отказаться от покупки большой квартиры в Москве и купить небольшой, но уютный домик здесь, неподалеку от Горок-2. Посещение разных светских мероприятий Катя и Федор теперь считали «внеклассной нагрузкой», то есть делами, которыми вообще-то можно пренебречь, но лучше все-таки сделать. Они посещали благотворительные вчера, концерты, просто вечеринки, устраиваемые соседями по Рублевке. Про Катины уроки английского языка, про увлечение кузнечным делом Федора все уже знали. Те, кто поглупее, закатывали глаза в неподдельном осуждении, а иногда крутили пальцем у виска. Те, кто поумнее, старались с ними сблизиться, поскольку здесь, в этих местах, ничем никого нельзя было удивить, кроме как обычными, человеческими, вещами. А Катя и Федор были воплощением простоты и порядочности. Но только с огромными деньгами.

К девочкам в салон красоты Катя наведывалась теперь регулярно, подружилась с ними и очень была тронута, когда директор предложила ей быть лицом заведения:

– Мы, конечно, не Диор, а всего-навсего салон красоты, но нас все знают.

– Что вы, я вам так благодарна, что буду только рада вам помочь, – ответила Катя и безропотно выдержала утомительный сеанс фотосъемки. Фотография получилась великолепной, ее разместили на фасаде здания, и теперь Федор, возвращаясь со своих лекций, каждый раз сначала встречал одну Катю, а потом уже и другую. Настроение у него от этого поднималось – своей женой он по-прежнему гордился. За этот свой поступок Катя от рублевского общества получила и порцию порицания, и порцию одобрения. Противницы морщили одинаковые носы:

– Как моделька какая-то дешевая!

Сторонники анализировали ситуацию и меняли свой салон на тот, который рекламировала Катя, при этом рассуждая про себя: «У нее нюх на то, что ок!» А при встречи отпускали вполне заслуженные комплименты.

Если бы Катя была наделена всеми теми недостатками характера, что и ее подруга Анжела, то теперь она сполна могла бы ощутить прелесть реванша. Анжела, по-прежнему посещавшая своих клиентов на Рублевском шоссе, как и Федор, каждый раз наталкивалась взглядом на Катину смеющуюся физиономию. Что испытывала при этом Анжела, никто не знает. Но однажды они все-таки встретились. Катя заехала в магазин и на кассе среди множества рекламных листовок увидела знакомое имя. Листовка рекламировала косметический массаж. И тут Катя совершила поступок, о котором долгое время не могла рассказать Федору. Ей было стыдно. Набрав указанный номер, она договорилась о визите. В назначенное время в дверь позвонили – на пороге стояла Анжела. Она знала, что в Катиной жизни произошли перемены, пару раз видела ее по телевизору, но даже не предполагала, что Катя так богата. Анжеле пришлось пройти по дому, заглянуть в сад, погулять по участку и осмотреть мастерскую Федора. От сеанса массажа Катя, конечно, отказалась. Вместо этого они пили чай в большой красивой кухне, а Катя неторопливо рассказывала о своих делах, о Федоре, о том, как она работала на телевидении. Поздно вечером Катя проводила Анжелу до машины. По лицу подруги Катя видела, что та обескуражена увиденным и очень завидует. Катя понимала, что, может, так делать не стоило, но отказать себе в этой маленькой женской мести она не смогла.

Этот не очень правильный поступок Катя скоро компенсировала. Человек богатый, но вменяемый, Катя иногда ездила на общественном транспорте. На одной из остановок в автобус зашла группа девушек с тетрадками, книжками – студентки. Две их них оказались рядом с Катей, и та случайно подслушала их разговор.

– Ты знаешь, – сказала первая девушка, – я иногда вечером укачиваю Ваньку и мечтаю, вот вдруг у меня много-много денег. Такое иногда сочиняется…

– Да, хорошо бы, – ответила другая.

– Вот чтобы так глупо не мечтать, надо бы сессию не завалить.

Девушки помолчали, а потом, уткнувшись друг в друга меховыми капюшонами, задремали. Катя не поленилась и узнала, что девочки вошли на остановке около Строительного института. Она поставила на уши ректорат, деканат и учебную часть и по описанию разыскала девочку, чей разговор нечаянно подслушала. А узнав ее имя, открыла счет и положила на него довольно большую сумму. Чтобы и на учебу ей хватило, и на сына. Катя искренне считала, что добро должно быть исключительно адресным. И еще ей очень нравилось, что так просто, буквально росчерком пера, она меняла жизнь человека, и происходило то, о чем человек мог мечтать всю свою жизнь или идти к нему долгим трудным путем.

Деньги помогли Кате стать феей, а Федору – сельским старостой. После того как он за свой счет заасфальтировал дорогу к кладбищу, все односельчане единогласно проголосовали за него. Теперь Федор разрывался между своей мастерской и проблемами соседей. Но характер у него был легкий, на шею себе сесть не позволял, а потому казалось, что все у него решается просто. Жизнь текла размеренная, наполненная смыслом, друзьями, достатком.

«Интересно, мы так и будем жить – просто, ясно, гладко? И с нами ничего не случится?» – этот вопрос волновал Катю, как и читателя, который читает эти строчки и ждет несчастных случаев, роковых совпадений, тайных врагов и внезапного разорения. Нет, с этими героями ничего не случится. Они будут иногда ссориться, иногда болеть, иногда грустить, обманывать друг друга по мелочам, ошибаться, делать друг другу больно, но ничего страшного с ними не произойдет. Они проживут долгую, счастливую, обеспеченную жизнь с красивыми вещами, увлекательными поездками и добрыми делами, ровно такую, какую предвкушала когда-то Катя, плавая в просторном пустынном бассейне. У них будут дети – девочка и мальчик, которые после смерти родителей унаследуют большой дом, мастерскую, участок с соснами и ручейком. Но из-за наследства они не перессорятся, а сохранят и приумножат то, что приобрели их родители. Потому что хорошие деньги еще никому не навредили.

Content

Наталия Миронина
Не разлей вода

Не разлей вода

Хорошие деньги