Вкус одержимости

Вкус одержимости

Елена Лабрус

Два года назад...

— Здравствуйте! Курьера вызывали?

Звонкий девичий голос заставил Алана оторваться от журнала и поднять глаза.

Тихая музыка. Тёмный интерьер. Мягкая подсветка витрин. Ему здесь нравилось, в этом элитном салоне женского белья. Напоминало его жизнь. Красивую, дорогую, спокойную. Безупречную.

Он стоял, прислонившись плечом к выступу стены у примерочной кабинки и листал новый каталог, когда девчонка из курьерской службы ворвалась в сонную кондиционированную прохладу и пронеслась по залу к столу администратора. Теперь она озиралась, разглядывая развешенные по стенам комплекты из нежнейшего кружева, кожи и тонких цепочек, косилась на плётки в большой прозрачной вазе и явно торопилась.

Красная рубашка поло. Жёлтая бейсболка. Тощий блондинистый хвостик в разрезе кепки на затылке. Не девушка, а сигнальная ракета. Интересно сколько ей?

Её машинка, маленькая, куцая, и похожая на серебристую букашку, с логотипом курьерской службы на двери, стояла на улице за чёрным тонированными стеклом бутика.

Раз водит машину, то не меньше восемнадцати, справедливо заметил Алан. А кажется шестнадцатилетней. Худющая, взволнованная, вспотевшая. С выбившимися из-под кепки светлыми прядями волос. С острыми локтями и коленками. С кожей словно фарфоровой и до прозрачности бледной. Да и вся девушка казалась какой-то неестественно хрупкой, длинноногой и неловкой.

Алан разглядывал её с любопытством стороннего наблюдателя как комара, бьющегося в стекло. Или щенка-подростка, нескладного, настырного и бестолкового. Настолько в ленивой неге, роскоши, интимном полумраке салона она казалась чуждой. Суетливой, беспокойной, шумной. Лишней.

— Проверьте, пожалуйста, данные Адрес. Телефон, — звенел её голос в диссонанс с нежной романтичной мелодией, что мурлыкала из скрытых под потолком динамиков.

Алан не любил блондинок. Особенно вот таких, болезненно белокожих, бледных, анемичных. А эта была просто ходячая анемия. Он знал, что забудет о ней, едва за девушкой закроется дверь. Но что-то было в ней цепляющее, а в её юности — заразное. Энергия, незамутненность, напор. Будущность. Что-то такое, что в свои сорок Алан давно забыл. Или утратил.

Годам к тридцати он сформулировал для себя ряд жизненных правил и неукоснительно следовал им.

Никогда не отступать от цели и принятого решения.

Никогда не объяснять никому своих поступков и не оправдываться.

Никаких девственниц и чужих жён.

Все его женщины были темноволосые, искушённые и свободные.

Зачем он об этом подумал? Ведь уже больше пяти лет был счастливо женат.

И словно ответом на его вопрос острые коготки впились Алану в руку и затянули за шторку.

— Тебе не кажется, что для всего этого я уже слишком стара? — вздохнула его женщина, крутясь перед зеркалом. Её идеальное тело, словно тонкой паутиной опутанное тесьмой белья выглядело безукоризненно.

— Кира, — выдохнул Алан, чувствуя, как по телу вниз прошлась волна горячего желания.  — Тебе двадцать девять.

— Мне почти тридцать. Я вот-вот разменяю четвёртый десяток.

— Ты совершенна.

Он провёл пальцами по тонким коротким шрамам на её плече, белеющим на смуглой коже. Прижался к ним губами.

Как же он её любил. Эту потрясающую женщину, благодаря которой его существование обрело смысл, вкус, краски. Женщину, что сделала его невыносимую жизнь прекрасной и заставила принять себя таким, как он есть.

Сноб, циник, социофоб, замкнутый, отстранённый интроверт, не желающий следовать ничьим правилам, кроме своих, таким он был до встречи с ней. Таким он и остался. Но она делала его лучше. Вдохновляла продолжать исследования. Моталась с ним по миру, где Алан Арье, гематолог с мировым именем, благодаря ей, читал лекции студентам, выступал с докладами перед коллегами и проводил конференции.

Женщина, что стала его женой, другом, помощницей, соратником. Его музой и вдохновением. Его светом и надеждой. Его миром. Его всем.

— Если ты не остановишься, нам придётся задержаться в этой кабинке несколько дольше, чем я рассчитывала, — улыбнулась Кира, принимая его ставшие слишком настойчивыми ласки.

— И мы определённо купим этот соблазнительный комплект, — он слегка оттянул тонкую резинку, щёлкнул по её упругой попке и прижал Киру к стене.

— Спасибо! Я всё поняла. Не волнуйтесь, доставка будет в срок, — где-то за спиной прозвучал звонкий голос, когда Алан, слушая отрывистое дыхание жены, уже начал терять связь с реальностью.

А когда его тело накрыл дерзкий и сладкий спазм в ушах ещё звучало звонкое девичье «До свидания!»

Глава 1. Ника

Два года спустя…

Лампочка бензобака загорелась ровно в тот момент, когда машина остановилась у ворот: топливо на нуле.

— Этого и стоило ожидать. Держись, Джим! Придётся, — вздохнула я, обращаясь к машине. Нервно побарабанила по рулю и глянула на часы — время поджимало.

Чтобы не опоздать, по пути пришлось отказаться от всего, в том числе и от заправки. Я решила, что дотяну, главное — успеть вовремя. И вот до указанного срока пять минут, а передо мной глухие металлические ворота с красноречивой надписью: «Частная территория. Проход и проезд запрещён», кирпичная стена, что явно решила поспорить с Великой Китайской и ни одного намёка на звонок. Даже камеру видеонаблюдения не видно, хотя, уверена, она где-то есть.

Пришлось доставать накладную в поисках номера телефона.

«Получатель: Алан Арье», — гласила бумага. Но, главное, телефон был.

«Надеюсь, русский язык он понимает?» — вцепилась я в руль в ожидании ответа. Уж больно буржуинское имя.

— Алло! Здравствуйте! Это курьер, — затараторила, когда трубку наконец сняли. — Я у ворот и…

— Проезжайте, — строгим низким мужским голосом ответила трубка.

Не произнеся ни единого лишнего звука, абонент отключился.

Ворота, громыхая механизмом, медленно поползли в стороны.

Сказочный лес, по обе стороны от дороги поражал воображение. Ровные, как по струнке, тянулись ввысь деревья. Подстриженные кустарники, в хаотичном беспорядке, явно выверенном рукой дизайнера, росли небольшими группами. Трава в приглушённом вечернем свете казалась мягким ковром.

И дом, что неожиданно вывернул парадным фасадом среди расступившегося буйства зелени, тоже не разочаровал. Хотя в волшебном лесу я скорее предпочла бы увидеть поросший мхом и плющом замок, а не современный особняк, но это приземистое двухэтажное сооружение из камня и стекла, в каждом из огромных окон которого отражалось уходящее за горизонт солнце, казалось не менее загадочным, чем какое-нибудь старинное французское шато.

Невысокий навес у входа опирался на ряд колонн. Без труда проскочив между крайними, я припарковала Джима, как я звала свой маленький джип Сузуки, рядом с автомобилем, на котором впору или траурные услуги оказывать, или президента возить.

Коробка, что всю дорогу простояла на пассажирском сиденье, неожиданно оказалась тяжелее, чем я думала. Но до финишной прямой оставались считанные метры и минуты. Поэтому, прижав к картонному верху накладную подбородком, я побежала по направлению к раздвижным стеклянным дверям.

Под картонным кожухом скрипел пенопласт термоконтейнера. Складывалось стойкое ощущение, что внутри коробки жидкость — так характерно перемещалась в руках её тяжесть. Но в принципе было всё равно. У меня задание доставить груз не позднее чем через час от вручения, и я с ним справилась.

— Здравствуйте! Куда поставить? — буквально влетела я в дом. И, конечно, тут же была наказана за суету — споткнулась на пороге о коврик. Едва не выронила ношу, но к счастью, удержала. Не успела поймать только улетевшую накладную.

— Уже неважно, — прозвучал откуда-то сверху ледяной голос.

— В каком смысле? — опустила я коробку прямо на глянцевый мраморный пол у ног и задрала голову вверх.

Там на высоте лестницы и стоял тот, кому принадлежал голос. Чёрный костюм, чёрная водолазка, чёрные как смоль густые волосы, зачёсанные назад. И глаза, что казались такими же чёрными, как и всё остальное, сверлили меня взглядом тёмным и глубоким, как два бездонных омута. В этом царстве света, стекла и тёплого мрамора он казался не хозяином, а его зловещей тенью, пугающей, безликой и мрачной.

Засунув руки в карманы, мужчина, которому одинаково можно было дать и тридцать, и сорок пять лет, не смотрел — давил. Как давит покачивающийся на краю обрыва валун на путника, стоящего под ним на узкой тропке. Или грозовая туча, что лезвием уже рассёк зигзаг молнии, а не успевших спрятаться прохожих вот-вот оглушит раскат грома.

Таким взглядом убивают.

Желание бежать было сильнее меня. Но он, чёрт побери, ответил.

— Я никому не позволяю сюда входить без моего разрешения. Вы должны были дождаться снаружи.

— Простите, торопилась, — беспомощно оглянулась я.

— И напрасно. Вы всё равно опоздали, — резанул воздух его низкий сильный голос, словно из динамика ударили басы.

— Нет, я успела вовремя, — уверенно покачала я головой. — Но, конечно, опоздала бы, если бы ждала вас на улице.

Он удивлённо приподнял бровь, рассматривая меня как ничтожную козявку. Нет, как мокрое место, что останется от этой козявки, когда он спустится. И, мягко пружиня, стал спускаться, так и не вытаскивая рук из карманов.

Отчаянно скрывая страх, я кинулась за улетевшей накладной и, глянув в неё — Чёрт! А ведь и правда написано «ждать у входной двери», — сверилась с часами на стене.

— Успела точно в срок, — развернула к нему лист, уперев палец в то место, где было указано время получения посылки.

— Не надо тыкать мне в нос этими бумажками, — высокомерно дёрнул он головой. — Раньше надо было смотреть. А сейчас я решаю получено отправление в срок или нет, раз вы нарушили условия доставки. И я за это не заплачу.

— Ах вот как! — зло фыркнула я. Так стало обидно, что хотелось вцепиться в его небритую рожу. Красивую, породистую, но от этого не менее противную.

Да что он себе возомнил!

Из-под густых бровей он сверлил меня ненавидящим ледяным взглядом. Словно я оскорбила его тем, что вошла. У него аж ноздри подрагивали, и верхняя губа приподнялась, словно того и гляди зарычит или покажет клыки.

— Хорошо. Как скажете, — присев перед ящиком, как учили, чтобы не сорвать спину, я снова подхватила его на руки. — Тогда свою посылку вы не получите.

Вот урод! Я отмотала больше восьмидесяти километров без остановок. Раз пять нарушила правила дорожного движения. Пожертвовала заправкой, туалетом, едой, встречей с отцом, лишь бы заработать эти грёбаные пять тысяч. А папа, между прочим, в хосписе. Для него каждый день, каждый час на счету. И для нас — каждая копейка. Мне ещё обратно тащиться. А он решил не платить! Скотина!

— Стоять! — он не рявкнул, скорее просто приказал тоном, которому невозможно было не подчиниться. Но я замешкалась лишь на долю секунды.

— Ага, щаз! Размечтался! — ворча себе под нос, я ткнулась в стеклянные двери, которые почему-то и не думали раздвигаться. И вздрогнула, когда в кармане трелью разразился будильник. — Вот теперь ровно час, как я получила посылку, — зло развернулась я и чуть не выронила коробку. Чёрной тенью хозяин особняка стоял так близко, что сердце ушло в пятки.

Аларм! Аларм! Сос! Сос! Тревога! Опасность! — орали все сигнальные системы моего организма, когда с тихим шорохом всё же разъехалась в стороны створки грёбаной двери.

— Либо вы заплатите и распишетесь в получении, — обернулась я, спасаясь бегством, а точнее быстрым шагом, ещё делая вид, что всё держу под контролем. — Либо посылку не получите.

— Ты и вправду идиотка или прикидываешься? — спокойно и никуда не торопясь дошёл он вслед за мной до машины, которую я теперь пыталась открыть.

Проклятый тяжеленный ящик норовил выскользнуть. Чёртову накладную трепал ветер, и она то и дело закрывала мне обзор. Долбанный будильник орал дурниной. Руки тряслись.

«Какое прикидываешься! Я дура, полная дура, которая так торопилась, что даже не дочитала примечания до конца, согласилась ехать чёрт знает куда, одна, не представляя и близко на что могу нарваться. Да ещё вздумала спорить».

Он вырвал у меня бумагу. Смерив взглядом, полным презрения, достал из нагрудного кармана ручку. И прямо на капоте моей машины поставил в накладной закорючку, пока я так и стояла, замерев с долбанной коробкой в руках.

Затем достал из кармана зажим с деньгами, вытащил купюру и брезгливо сунул как проститутке под лямку бюстгальтера на плече, запустив руку под футболку.

— Да заткни ты этот долбанный телефон! — рванул он на себя коробку.

Ладонь скользнула по острому краю стягивающей пластиковой ленты. Пальцы обожгла боль. Я невольно вскрикнула, подалась за ящиком, освобождаясь. Но из пореза уже потекла кровь и, столкнувшись с рукой мужчины, оставила след.

Увидев её, он вдруг побледнел, шарахнулся от меня, бросил коробку и уставился на окровавленную руку, словно на ней сидел огромный ядовитый паук. Такой ужас отразился на его лице, а потом злость, что я испугалась окончательно.

— П-п-п-простите, — промямлила, пятясь к машине. — К-клянусь, я ничем вас не заражу. У меня нет СПИДа или там гепатита. Я ничем не болею, честное слово. Простите.

А когда его ноздри дёрнулись, я с такой скоростью скрылась в машине и заблокировала дверь, какой и сама от себя не ожидала.

— Да заткни ты телефон! — зарычал он, стукнув кулаком по стеклу.

Но я уже выворачивала со стоянки, убираясь подальше от этого дома. И трели телефона меня занимали сейчас меньше всего.

Глава 2. Алан

Нет, нет, нет, только не кровь! Не кровь! Не сейчас!

Пот тёк по спине. Руки дрожали. Ноги подкашивались. Но, подчиняясь многолетней привычке, помня, что это просто ещё один уникальный образец, который может оказаться полезным, я спустился в лабораторию. Нанёс оставленную на руке каплю на предметное стекло. Каждую из трёх проб накрыл тонким покровным.

И только после этого, следуя внезапному порыву, облизал кожу.

От пятна засыхающей крови уже остался тонкий ободок. Я почувствовал его.

Закрыл глаза. Провёл языком по нёбу, зубам, словно пробуя дорогое вино. Выдохнул. И без сил упал в кресло.

Это же она? Та девчонка?

Всё такая же бледная, словно за всё лето ни разу не была на солнце. Растрёпанная, как тряпичная кукла. Со смешными спутанными волосами. Тонкими запястьями. Розовыми как пух фламинго губами, сухими, упрямо сжатыми, или приоткрытыми от возмущения. Она ещё только криво припарковалась и неловко вылезла из машины, одёргивая брюки, поправляя съехавшую с плеча футболку, а я уже знал, что это она.

Вспомнил. Задохнулся от этих воспоминаний. И снова не смог оторвать глаз.

От её выпирающих ключиц и острых лопаток. От хрупких лодыжек, таких тонких, что ей надо запретить ходить. Лёгкая, прозрачная, как осенний туман. Я ещё не вдохнул сладкий ванильный запах её шампуня. Не глотнул, задыхаясь, незнакомый вкус её кожи. А уже сходил с ума, погружаясь в ад воспоминаний, когда уловил тонкое, едва уловимое присутствие ароматизированной прокладки, но, к счастью, запаха крови не почувствовал. Не почувствовал и только с облегчением выдохнул… как она порезала руку.

И без того обострённое до крайности в период болезни обоняние, опрокинуло.

И без того истерзанный, едва способный себя выносить из-за этого чёртова недуга, истосковавшийся, измученный за эти два года после смерти Киры, я едва стал приходить в себя, как… на! Эта дьявольская курьерская служба прислала девчонку, что заставила меня вспомнить. С убийственной, хирургической точностью вспомнить день, когда я увидел её впервые. Думал, забуду без следа, но на свою беду запомнил. Её. Её анемию. И тот день.

Наш последний день с Кирой.

День, когда я её потерял. Навсегда.

Я с трудом отогнал выжигающие душу воспоминания и ощутил во рту кровь.

Нежный металлический привкус. Лёгкие нотки обезвоживания. Спелая эстрогеновая мягкость. Сочный индекс протромбина. И острый недостаток гемоглобина.

Так я и думал! Не более восьмидесяти грамм на литр.

Какой врач ещё может определить степень тяжести железодефицитной анемии по вкусу?

Я горько рассмеялся.

Кира называла меня гением, когда все вокруг считали сумасшедшим. Считала великим, когда все вокруг — самовлюблённым и заносчивым. Она любила меня таким как есть, со всеми пороками и недостатками. Рядом с ней иногда мне даже казалось, что я нормальный. Не охваченный жаждой понять одну из самых сложных загадок человеческого организма врач, не одержимый изучением крови учёный, не озабоченный на поисках лекарства психопат, а просто страдающий редким недугом человек, который всеми силами хочет избавиться из него.

Когда-то хотел.

Всё это было до того, как её не стало.

Сейчас я одержим другим.

Два последних года я хочу только одного — найти ублюдка, что сбил мою жену и скрылся с места аварии, оставив её умирать, и… дальше фантазия уводила меня так далеко, что, пожалуй, не стоило об этом думать.

Я выложил на стол один из привезённых девчонкой пакетов с кровью.

Усмехнулся. Какая откровенная издёвка — иметь дело с сепарированным шлаком, когда вокруг миллионы людей превращают бесценный ресурс своего организма в кислый кисель из токсинов, холестерина и прочего дерьма.

Остальное поставил в холодильник прямо в коробке. А из нулевого отсека достал контейнер со стёклами. Заветная кассета, где лежали самые дорогие, самые редкие образцы открылась с мягким щелчком. Туда я вложил три полученных пробы. И хотя ощутил давно забытое желание сунуть одну из них в микроскоп сейчас же, чтобы подтвердить свой диагноз, сдержался.

Не сейчас. Не на ходу, с трясущимися руками. Посмотрю, когда голова будет достаточно проветрена от адреналина, а чувства осядут глубоким послевкусием танинов. Тогда и придёт их время — время образцов крови натуральной белокожей блондинки, что в принципе встречались в природе довольно редко. Время анемии.

Каждый учёный — сумасшедший, каждый сумасшедший — коллекционер, а каждый коллекционер — это безжалостная машина, охваченная единственной страстью — обладать. Обладать большим, лучшим, самым ценным, редким. Всем.

И я был одним из них.

Кроваво-красная жидкость наполнила хрустальный бокал на треть. Я покачал её, глядя на причудливые узоры, что оставались на стекле. Включил музыку. Встал у окна.

Солнце почти село. Проплывающие облака в гладком зеркале бассейна. Статуи античных львов, что молчаливо охраняли его по углам. Жёлтые фонари уличного освещения.

— За тебя, моя Кира! Моя боль и тоска. Моя первая и последняя любовь. За тебя! Где бы ты теперь ни была, клянусь, я отомщу, и ты, наконец, упокоишься с миром!

Меня передёрнуло от отвращения, когда жидкость смочила горло. Сильно совру, если скажу, что приятно. Скверный безжизненный вкус. Но это было лекарство. Или его подобие. Не удовольствие. Не кайф. Тупая необходимость, чтобы не сдохнуть. Как укол плохого инсулина. Как вдох пустого ингалятора.

Глоток холодной крови.

Лекарство, что толком и не помогало. Но на удивление голова прояснилась. Дрожь в мышцах прошла. Ярость затихла и улеглась, свернувшись калачиком на дне души.

Вот теперь можно ехать.

Ехать. Что само по себе бесило, но иногда приходилось покидать эти стены и с кем-то встречаться. А сегодня у меня была назначена встреча с частным детективом, который расследовал гибель моей жены.

И я очень надеялся, что у него, наконец, есть для меня полезная информация.

Глава 3. Ника

Машину занесло на гравии обочины, когда я слишком резко затормозила.

Поспешно выключила двигатель. В изнеможении откинулась к спинке кресла и сползла вниз по сиденью.

Руки всё ещё тряслись. Пульс зашкаливал. Паника оглушала. Лампочка горела. А кровь из порезанного пальца испачкала руль.

— Чёрт с ней, потом ототру, — брезгливо выдернув из-под лямки, сунула я деньги в сумку. Сейчас меня больше беспокоило, что с перепугу я, кажется, повернула не в ту сторону и понятия не имела дотяну ли теперь до заправки.

Я вздрогнула от пронзительного звука — снова включился будильник, поставленный на бесконечный повтор.

— Ещё и телефон сел! — выругалась, отключая сигнал, и открыла навигатор.

Связь оставляла желать лучшего. Но, слава богу, карта всё же открылась.

Пятнадцать километров до заправки в одну сторону, к дому. И пять — в другую, от него. А если учесть, что километр со страха я уже отмахала, то четыре.

Я с облегчением выдохнула.

— Вот туда и поедем, Джим, — я даже воспряла духом. Правда снова поймала себя на дурацкой привычке разговаривать вслух. Но, как говорится, беспокоиться стоит не когда вы говорите с собой в пустой комнате, а когда вам отвечают. А мне, к счастью, не отвечали.

И я, конечно, осознавала своё тотальное одиночество, из-за которого постоянно разговаривала сама с собой, с машиной, с цветком. Но мои дела были явно лучше, чем у хозяина особняка. Вот кто точно одичал так одичал. И эта его бациллофобия. Или как называется эта болезнь?

Любопытство меня когда-нибудь погубит. Даже глянув на красный индикатор батареи телефона, я всё равно ткнула в значок браузера и забила в поисковой строке «Алан Арье». Не особо надеясь на результат.

Но обилие фото и ссылок ослепило.

— Твою мать, Людмила! — присвистнула я, повторив любимую папину фразу и заскользила взглядом по ссылкам.

Святая инквизиция!

«Известный учёный… выдающиеся исследования в гематологии… сказочно богат… сноб, циник, социофоб… несносный характер… сексуальный извращенец… приверженец тайного культа… эпатирующие подробности… скандальная репутация… трагическая гибель жены…»

Телефон, с головой погрузив меня в подробности жизни этого странного, загадочного и, пожалуй, опасного человека, назидательно пиликнул, предупреждая, что заряд на нуле, и тут же потух.

Алан Арье. Я завела машину, и по пути, слепо таращась в пятно света, что оставляли в густых сумерках фары, всё перебирала в памяти прочитанное.

Верминофобия — кстати, вспомнила я, как называется боязнь заразиться. Но об этом ни в одной статье не было ни слова. Зато чуть не в каждой говорилось о социофобии, нелюдимости и крайней закрытости личной жизни господина Арье.

Талантливый учёный, он вырос с матерью в России, наследовал титул графа, виноградники и замок отца, потомственного французского аристократа, а огромное состояние досталось ему от первой жены, пожилой американки, разница в возрасте с которой у него была в сорок лет.

Закончил Париж V, то есть Сорбонну, получил ряд премий и наград за выдающиеся успехи в области гематологии. Считался крупнейшим специалистом в мире по заболеваниям крови. Но, как большинство гениев, отличался несносным характером, крутым нравом и возмутительным поведением.

Научное сообщество его и уважало, и презирало одновременно.

А слухи приписывали ему и занятия оккультными науками, и сексуальные извращения, и членство в тайном обществе, и опыты над людьми, и элементарно называли его психопатом, одержимым своими идеями.

После второй женитьбы на Кире Арно, французской проститутке русского происхождения — что с особым удовольствием смаковали таблоиды — он неожиданно изменился. Стал сдержан, уравновешен, даже холоден. Хотя по-прежнему «язвителен и невыносимо заносчив». А потом… потом его вторая жена трагически погибла. И он исчез.

Первое время ещё строили предположения, что Алан Арье замуровал себя в подвале собственного замка заживо вместе с телом жены, или уединился где-то в тибетском монастыре и проводит дни в молитве и уединении, даже — построил бункер в африканской пустыне, в котором ставит опыты над людьми, надеясь то ли её оживить, то ли найти эликсир бессмертия. Были и предположения, что он сам убил свою жену, а потом покончил жизнь самоубийством. Но у меня сложилось стойкое впечатление, что всё это были просто гнусные инсинуации тех, кто любит станцевать над трупом врага, на самом деле никто не знал где он, да и не горел особым желанием его разыскивать или выяснять правду.

И в конце концов о нём забыли.

— Всего за год, — выдохнула я разочарованно.

Последняя заметка об Алане Арье была датирована «больше года назад».

Стремительный мир понёсся вперёд, ища других чудаков и новых кумиров. А он, выходит, осел именно здесь. Один в огромном доме в глубине сказочного леса как Чудовище из «Аленького цветочка». Возможно, оплакивая свою потерю. А, возможно, тупо спиваясь (судя по бульканью в посылке), затаив на весь мир злость и обиду.

Но в любом случае лично я хотела держаться от тайн Алана Арье подальше. Мне не было до него никакого дела. Своих проблем хватало. И самой насущной сейчас была простая задача заправиться.

С облегчением увидев вывеску АЗС, я включила правый поворот и вывернула руль.

На старой заправке с облупленной вывеской нет даже козырька, под которым можно спрятаться от дождя или палящего днём солнца. Но хотя бы светло.

У большого прожектора вился рой мошек и ночных бабочек. Пахло бензином, летом и, глядя на облупленную краску, большую лужу и цветущие сорняки в щелях растрескавшегося асфальта, я бы сказала: ленью, упущенными возможностями и… фильмом ужасов.

Допотопные заправочные колонки высились по две на каждой из бетонных тумб.

Я остановилась у крайней. У той, что была ближе к окошку кассира, стоял длинный, хищный и низкий, как крокодил, автомобиль. Четырёхдверный седан. Чёрный, мощный, агрессивный, слегка потрёпанный жизнью и временем, но оттого ставший даже интереснее, маскулиннее, раритетнее что ли.

Форд? Удивилась я, проходя мимо. Словно привязанный, как и мой Джим, заправочным шлангом, он стоял с открытой дверью. Водитель, видимо, отошёл. Любопытно, кто же на этой тачке приехал.

Глупо потаращившись в грязное окно, спрятанное за массивной железной решёткой на манер тюремной, я прочитала объявление, что касса, оказывается, внутри и, перепрыгнув через лужу, дёрнула дверь, что вела в стылые внутренности облезлого здания.

Дверь истошно заскрипела, поддаваясь моим усилиям.

И я искренне удивилась, увидев спортивного парня моих лет.

В расстёгнутой кожаной куртке поверх белой майки. С длинной блондинистой чёлкой, упавшей ему на глаза. Он изучал меня пару секунд исподлобья, а потом удовлетворённо хмыкнул.

— Привет!

Глава 4. Ника

— Привет! — неопределённо пожала я плечами.

Не то, чтобы парни на меня не заглядывались. Мне в принципе всего двадцать один и я нормальная. Я нравилась. Но сейчас на мне была фирменная футболка. На машине, которую блондин оценил в пыльное окно, логотип курьерской компании. А к девчонкам-курьерам относятся как к пустому месту. Я не человек, я — обслуживающий персонал.

Но хуже другое: быть невидимкой меня пока более чем устраивало. Времени на личную жизнь категорически не хватало. Слава богу, хоть сессия в этом году уже закончилась. Но теперь я работала ещё больше. В общем, не до парней мне.

Только у этого была такая красивая улыбка.

— Ты тут по работе?

— Я? Да, — кивнула я, глядя как он забирает из окошка сдачу. — Была срочная доставка.

— И куда путь держишь?

— Домой, — я протянула в окно карточку, когда он посторонился. — Двадцать литров и-и-и… — задрала голову на небольшую витрину, — Сникерс, пожалуйста.

— Кофе? — равнодушно спросила кассир. — Три в одном?

— Да, если можно, — услышала я радостный вопль своего изголодавшегося желудка. И мозг, что кричал: воду для него наверняка зачерпнули в той самой луже у входа, сдался в предвкушении дозы кофеина и сам предложил ответ, что всё равно вскипятят.

— Домой туда или туда? — показал рукой парень в двух противоположных направлениях.

— Туда, — не стала я лукавить. Да и какой смысл. Ясно же, что мне в город.

Пусть наш городок и был небольшим, но по меркам страны всё же считался крупным, более пятисот тысяч жителей. И пункт доставки моей логистической компании был один на весь регион.

— Так я и думал. Не хочешь с нами прокатиться?

— С вами? — удивилась я. Выглянув из-за его плеча, увидела, что у машины уже о чём-то болтают между собой ещё двое. Такие же молодые, спортивные, мускулистые. Видимо, отходили в туалет или покурить, пока этот платил.

— Здесь недалеко. Мы покажем дорогу.

— А что там? Придорожное кафе? Бар?

— Ну-у-у, можно и так сказать, — сложил он на груди руки. — Обещаю, тебе понравится. Отлично проведём время.

— Даже не знаю, — смутилась я.

Воображение уже нарисовало уютный полумрак, барную стойку, громкую музыку. Зонтик в стакане с коктейлем. Покачивающиеся на танцполе парочки. Его сильные руки на своей спине.

Фак! Да о чём я!

— Я же за рулём. Мне пить нельзя.

Кассир толкнула в окошко пластиковый стаканчик с кофе и батончик. Считывающее устройство лизнуло банковскую карту и подмигнуло зелёным огоньком.

— Можно оставить твою машину здесь и поехать на нашей. А потом мы тебя привезём обратно.

— Вижу, ты уже всё придумал, — усмехнулась я.

— Ярослав, — протянул он руку.

— Ника, — я вложила в неё свою ладонь.

— Очень приятно, Ника. Соглашайся! — не сводя с меня глаз, ярких и голубых совсем как упаковка Сникерса Криспер, что я купила, улыбнулся он. И его рука тёплая, сильная и одновременно нежная, заставила моё сердце дрогнуть.

— Даже не знаю, — ответила я совсем не так уверенно, как собиралась отказаться ещё пару минут назад.

— Ну подумай, — открыл он для меня дверь. — Ещё есть время.

Не знаю о чём переговаривались у своей машины парни, пока я следила как щелкали литры на табло и большими глотками пила горячий кофе. Мне казалось, что ссорились. И, может, за бензин и платил мой Блондин, кто едет с ними на вечеринку, а кто нет, решал явно тот, что держал в руках ключи от машины и был выше Ярослава почти на полголовы. С такими же светло-русыми волосами, но длинными и вьющимися, верхние пряди которых были стянуты на затылке резинкой.

Интересно, брат? Причём явно старший. Или так совпало? Черты лица Высокого были грубее. Не как у короля выпускного бала и первого красавчика школы, кем, как мне кажется, был бы смазливый Ярик, учись он где-нибудь на Калифорнийском побережье, а как у того, с кем не спорят. Волевые. Решительные. Отчаянные.

И он понравился мне даже больше.

— Плохая затея… Нет… Это не обязательно, — доносились до меня отрывки фраз, пока гудел насос, наполняющий бензобак.

— Нет, Ярик, — возражал Высокий, что один стоял ко мне лицом.

Третий из них, темноволосый, больше молчал, опустив голову. Я даже лица его толком не видела, только расписанные татуировками руки, что были похожи на продолжение рукавов чёрной футболки.

— Мы же собирались… Ты собирался!.. Так почему не сегодня?.. Не она?..

Дальше они перешли на шёпот. Но могли бы и не переходить, я всё равно ничего не понимала, да и почти не слышала.

— Ярик, нет! — Высокий слегка оттолкнул Блондина и словно обжёг меня взглядом.

Может, они и были братьями, но глаза у них явно были разные: светлые у Ярослава, и тёмные, прямо как жёсткое дарк фэнтези, у Высокого.

И этот взгляд меня ни на шутку испугал.

Я на батончик в витрине смотрела с меньшим вожделением, хотя ела последний раз вчера, и бросила его на сиденье, даже не открыв. А голодный взгляд Высокого оценивал меня совсем не безобидно. Скользил по груди, животу, бёдрам. И то, что он видел, ему явно нравилось.

Фак, фак, фак! И нет, нет, нет! Никуда я с ними не поеду. Нафиг!

Я схватила шланг. Ткнула заправочный пистолет носиком в трубу, что тут была в качестве держателя. И поспешила запрыгнуть в машину и нажать на газ.

— Ника! Ника, да подожди ты! — побежал за мной Ярослав.

Я затормозила и опустила стекло. Слегка.

— Хоть номер телефона оставь, — улыбнулся он. Очаровательно. Даже соблазнительно, когда мимо проехал их Форд и резко остановился, шаркнув заблокированными колёсами по мелким камням размытой дождями дороги.

— Ярик! Поехали! — выглянув, рявкнул Высокий с водительского сиденья.

— Да сейчас, — огрызнулся тот, снова наклоняясь к приоткрытому окну.

— Нет, — покачала я головой. — Не сто̀ит.

— Не сто̀ит, что? — удивился он.

— Ничего. Прости. Я устала и тороплюсь, — и вдавила кнопку стеклоподъёмника.

Стекло медленно поползло вверх. Но вместо того, чтобы отойти, Блондин просунул в щель руку, словно пытаясь его остановить.

— А, чёрт! — скривился, когда стекло врезалось в пальцы.

Я  чудь сдала его вниз.

— Почему? — освободив пальцы, он потряс рукой.

— Ярослав, я не знаю, что вы задумали, но я с вами никуда не поеду. А телефон тебе мой ни к чему, потому что мы вряд ли встретимся. Мне не стоило тебя обнадёживать. Хорошего вечера!

— Ну как знаешь, — дёрнул он плечом.

Я вывернула руль. И, выезжая на трассу, в зеркало заднего вида видела, как долго Ярослав смотрел мне в след. Как с досадой хлопнул дверцей машины, когда в неё сел.

Вот только зря я решила, что на этом всё закончилось, и они оставят меня в покое.

Сколько бы я ни добавляла газу, круглые фары Форда, как глаза хищного животного, упрямо преследовали меня в темноте.

Глава 5. Алан

Придорожное кафе, где я назначил встречу детективу, не отличалось ни чистотой, ни уютом, ни хорошей едой, ни разнообразием в баре. Но я выбрал его по единственной причине — закусочная «Пит-Стоп», мотель с баней и домашней кухней, как красноречиво гласила вывеска, была ближайшей к дому.

Даже по просёлочной дороге мимо заброшенной скотобойни ехать недалеко.

А ездил я именно через скотобойню, хотя и делал лишний крюк в три километра, по грязи, лужам и бездорожью. Но меня устраивало. Потому что на трассе, на коротком отрезке пути между поворотом к моему дому и этой забегаловкой, стоял у дороги скромный деревянный крест с выцветшим бумажным венком.

И не было для меня во всём мире места страшнее.

Места, где истекла кровью моя жизнь, пропитав ей придорожную щебёнку.

Место, где остались мои мечты и надежды.

Место, мимо которого я ездить не мог.

Серым туманным утром десятого июля два года назад какие-то приезжие с номерами соседнего региона нашли на этом месте тело женщины и сообщили спасателям.

Тело моей жены.

Других причин явиться именно в этот пит-стоп у меня не было, что бы тут о себе ни мнили. Хотя детективу, конечно, пришлось тащиться далековато.

Но это были его проблемы. Мне, мизантропу с интравертированной акцентуацией и диссоциальным расстройством личности, было куда труднее вытащить свою задницу за пределы забора и оказаться среди людей, которых я не выносил, чем ему проехать лишних восемьдесят километров. Для бешеной собаки — не круг.

За угловым столиком шумели уже изрядно накидавшиеся спиртным дальнобойщики. Их гружёные фуры стояли на площадке перед кафе на загляденье ровными рядами. Профессионалы. У барной стойки скучали две жрицы любви.

Дойдёт, дойдёт, девчонки, очередь и до вас. Хотя назвать их девчонками… а, впрочем, не мужики же. Мужики, потные, вонючие, заросшие многодневной щетиной, с мозолистыми от баранки ладонями, на них ещё только посматривали, не торопясь делить жалкий куш. Может, ждали предложения получше. А может, у них сегодня не «банный» день.

Девчонки же с надеждой сверлили глазами одиноко гоняющего по тарелке кусок творожного теста детектива. Оживились, увидев меня. Но я сел к ним спиной.

— Мне сказали, что тут вкусные сырники, — с разочарованием отставил тарелку детектив. — Но скажу тебе честно, в жизни не ел большего дерьма.

Так он говорил мне уже третий раз. Третий раз давился клёклыми фирменным блюдом. И уже дважды оставался ночевать в мотеле, не сообщив ничего нового.

— Если ты и в этот раз скажешь, что у тебя нет для меня информации, Шерлок, сыграем в русскую рулетку.

— В каком смысле? — глянул он на место под мышкой, где когда-то висела кобура с табельным оружием.

— Нет, стреляться, мистер Холмс, мы не будем, — я усмехнулся. — Я просто не скажу тебе у какой из этих двух дам сифилис. И… фифти-фифти, через пару недель зачешется у тебя в паху или нет. Выставит тебя из дома жена с вещами или пронесёт. Пройдёшься по самому краешку или гонорар, что я тебе заплачу закончится быстрее, чем ты думаешь. А он закончится, Пуаро, потому что больше ты не получишь ни копейки.

— Алан, Алан, не кипятись, — с тревогой посмотрев на проституток, частный сыщик, которого к слову звали Олег, а не Эркюль, примиряюще поднял руки. — Мне есть что тебе сказать.

— Да неужели! — откинулся я к спинке скрипучего стула и отрицательно качнул головой в ответ на вопрос назойливой официантки. В этом месте, пропахшем жареной рыбой, кислыми щами, кошачьей мочой и крепким мужским потом я бы не рискнул заказать даже стакан воды. Разве что в бутылке. — Ладно, дай, что там у вас есть? Эвиан? Негазированную, — снизошёл я, лишь бы отстала.

Официантка, а по совместительству повар, дочка хозяина, кассир, и теперь, подозреваю, бухгалтер этого мотеля, натянуто улыбнулась. Протопав до барной стойки и обратно так, что на столах прыгали тарелки, она зло шарахнула передо мной пластиковой бутылкой воды.

— Благодарю, — небрежно отслюнил я пятьсот рублей и кинул на стол. — Сдачи не надо.

— Она тебя не любит, — шепнул мне детектив, проводив её влажным взглядом.

А то я не знаю!

Да, в этом месте меня не любили. Меня — нет, а мою жену — да. Ведь это она помогла заново отстроиться этой придорожной харчевне, когда их дрянная баня сгорела. По-соседски, как говорила Кира. Объективно, сраный мотель действительно был ближайшим к нашему дому и единственным в радиусе пяти километров местом, где жили люди, если не считать круглосуточную заправку и заброшенную скотобойню.

Кира проводила у них кучу времени, пока я работал. Разбиралась с их грёбаной бухгалтерией. Возилась с окаянной девчонкой — далась она ей! — дочкой хозяина, что одарила меня унизительно сочувствующим взглядом, прежде чем уйти. Помогала ей чем только могла, обувала, одевала, учила готовить, даже натаскивала к поступлению в институт.

Надеюсь, она провалилась.

В благодарность они по ней якобы горевали, поставили тот деревянный крест на дороге и даже, говорят, высадили весной живые цветы. Я не видел.

Я был зол на них не из-за смерти Киры, хотя тем злополучным вечером, когда её сбили, она шла именно сюда. А за то, что ни одна камера на их траханном мотеле не работала, а до следующей было целых сорок километров.

Сколько машин успело свернуть, не попав в объектив? Сколько потерялось из вида? Тот ублюдок, что сбил мою жену, за эти сорок километров мог свернуть куда угодно и теперь живёт и в ус не дует.

Я лично объездил каждую деревню на этих сорока километрах. Заглянул в каждый вонючий сарай, каждый проржавевший гараж, каждую узкую дыру в поисках машины, получившей вмятину величиной в человеческий рост. Безрезультатно. Потому и нанял частного детектива.

И работа всех детективов начиналась с того, чтобы проверить каждую машину, что попала в поле зрения камеры, и видеорегистратор каждой машины, что попала в эту камеру. По крайней мере каждый из пяти нанятых мной пинкертонов начинал именно с этого. Вот только ни один так не довёл её до конца — убийца моей жены до сих пор разгуливал на свободе.

— Я всё ещё жду, — напомнил я о себе, когда, скорбно вздохнув, детектив Номер Пять, эта грёбаная Нэнси Дрю с оленьими глазами, засунул в рот последний кусок сырника.

— Да, — опомнился он, и, наскоро прожевав, доверительно наклонился ко мне через стол. — Слушай, Алан. Я тут, знаешь, что подумал? А почему мы ищем только среди машин, что ехали навстречу твоей жене?

Ну начинается!

Глава 6. Алан

— Потому что моя жена шла по правой стороне дороги, где и было найдено тело. А в России, как известно, правостороннее движение, — давил я его тяжёлым взглядом, как клопа, которыми наверняка кишмя кипят матрасы в здешних дешёвых номерах.

Мотель, крест, поворот к скотобойне, — в таком порядке справа налево по ходу движения к городу всё это находилось сейчас на той стороне дороги, по которой она шла. Напротив, где-то между скотобойней и крестом на месте её гибели, был съезд дому и километрах в пяти в противоположную сторону — АЗС. Выезжая, я сразу поворачивал налево, потом съезжал направо на просёлочную дорогу и уже по ней, делая круг мимо скотобойни, подъезжал к мотелю с тыла. Так же и возвращался.

— Машина, что сбила Киру, ехала в город. Так сказал криминалист. А Кира шла ей навстречу, к пит-стопу, — напомнил я.

— А что, если машина, что её сбила, ехала из города? — оживился он. — И плевать на этого криминалиста. Их следователям лишь бы дело не возбуждать. А твоя жена, возможно, потому и не успела вовремя заметить опасность, что она подкралась сзади.

«Моя жена была пьяна! В хлам! Она не увидела бы и пылающий танк, пока не упёрлась в него носом, а уж тем более не обернулась бы», — хотел напомнить я, но лишь скрипнул зубами. Только тот факт, что в моей жене было столько кальвадоса, сколько среднестатистический житель Нормандии выпивает за год, и примирял меня с фактом её смерти: она ничего не почувствовала, не поняла и не страдала.

— Характер повреждений, — выпустил я пар из ноздрей как критский бык. — Удар пришёлся на вентральную, — я показал рукой перед собой, — переднюю часть тела, а не дорсальную, — кивнул за спину. — А какова вероятность развернуться и получить такой удар, когда все машины едут навстречу? Подскажу, мисс Марпл: нулевая.

— И всё же он мог ехать и в этом направлении, — не сдавался Пятый Остолоп, размахивая вилкой как дирижёрской палочкой. — Всё это время мы думали, что он торопился в город, проделал большой путь, устал, мечтал поскорее добраться, поэтому не воспользовался даже мотелем, думал дотянет, здесь и всего-то осталось восемьдесят километров. Но прикрыл глаза всего на секунду и хлоп! — ткнул он вилкой в лужицу сметаны на тарелке, изображая столкновение. — А что если всё наоборот? Что если он только выехал? Может, впереди у него был долгий путь, поэтому он не хотел так быстро делать остановку? Но вдруг ему позвонили, или он что-то нечаянно уронил, наклонился достать, крутанул рулём, выехал на встречную полосу, вильнул к обочине, — детектив замер, очевидно в красках представляя себе, как это было.

— И какой придурок выезжает из города в полночь, если впереди у него долгий путь? — до чёртиков надоело мне это полоскание мозгов, которым занимался каждый получающий от меня за это деньги умник. — Дождался бы утра, выспался, а потом ехал.

— Да мало ли причин, — пожал плечами детектив. — Срочное дело. Задание. Неожиданно вернувшийся из командировки муж.

— Кто же на фуре выезжает на задание в ночь? — усмехнулся я. Кто о чём, а этот комиссар Мегрэ всё о бабах. Вот уж воистину «вшивый о бане».

— А что, если это вообще была не фура, как мы всё это время считали? — он снова поднял вилку, но я его остановил.

— Потому что полученный удар был плашмя, без фазы забрасывания на капот. То есть решётка радиатора машины была выше центра тяжести пешехода, а значит, это была фура, грузовик, автобус, троллейбус или трамвай, мать его, — открыл я сраную бутылку воды, кипя от гнева. — Давай, убеди меня, что это был трамвай.

Тёплая вода и не остудила, и не принесла облегчения, но всё же я вылакал почти половину, когда детектив добавил:

— Или джип.

— Ближе к делу, Братья Колобки. И-и-и? — сказал я с нажимом, отставляя воду.

— И… я её нашёл, — победно улыбнулся он.

Я физически почувствовал, как кровь отлила от лица. Услышал, как хрустнули костяшки пальцев, сжавшись в кулаки.

— Её?! — я подался вперёд.

— Ещё одно предубеждение, правда? — сиял этот Шерлок Холмс местного разлива. — Всё это время ты говорил: ублюдок, урод, он. А ведь за рулём мог быть кто угодно. Старая леди с буклями, пожилая дачница с котомками, юная девушка… — улыбнулся он обезоруживающей улыбкой идиота, которая на удивление ему шла.

— Ага, замечтавшаяся как встретит благородного детектива и нечаянно свернувшая на встречную полосу, — хмыкнул я.

Молодой, лет тридцати с небольшим, мой сыщик Номер Пять был смазливый, необидчивый и неразборчивый. С невинной детской улыбкой, щёчками, едва наметившимися залысинами по бокам высокого лба и тёплыми карими глазами, он казался милым безобидным увальнем, даже несмотря на приличный рост и довольно спортивную фигуру. Я уже тысячу раз пожалел, что нанял его. Но что-то в нём было, из-за чего он мне нравился.

В месте, где я теперь жил, увы, было не так много частных сыскных агентств. А уж детективов, кто легко идёт на сделки с совестью и готов нарушать закон — и того меньше. Поэтому выбор у меня был не велик.

Да, этот бывший мент, который ушёл из органов в частные сыщики, был уже пятым. Да, как и все, строил те же банальные предположения. Да, как и предыдущие его коллеги, топтался на месте. Но, как ни странно, у него это получалось лучше всех.

Вот только невыносимо бесило, что любил поразглагольствовать и довести меня до белого каления, прежде чем выдать нужную информацию.

— Водитель женщина? — удивился я.

— Не знаю, — всё так же непрошибаемо улыбнулся он.

— Что значит, ты не знаешь?! Ты же сказал: я её нашёл.

— Машину, Алан. Машину, что ехала из города, а не в город. Внедорожник, что проезжал в нужное время, с двенадцати до двух ночи, в нужном месте, но… в другом направлении. Алан, — он бросил вилку, — просто подумай об этом. Взвесь все за и против.  Не пересмотреть ли тебе свои, — он смущённо кашлянул, — планы. А что, если водитель окажется инвалидом? Или многодетной матерью? Или…

— Я никогда не меняю свои, кхы-кхы, планы, — перебил я, снова закипая. — Такой уж я. Давай ближе к делу, Нэнси Дрю. Что это за машина?

— Вот чёрт! — перестал он улыбаться и прижал руки к животу. Рыгнул, смутился. И даже побледнел, испуганно прислушиваясь к тому, что происходит в его желудке. — Походу сырники просятся обратно.

— Ты бы ещё манную кашу заказал в десять вечера, — разозлился я, что сейчас из-за его несварения разговор придётся отложить. — Ну дураку же понятно, что сырники жарят утром. Что до вечера в такой жаре они легко могли прокиснуть. А ты их ещё и пивом запил, — мельком глянул я на ополовиненную бутылку, а потом пригвоздил его к стулу злым взглядом. — Говори, что за машина, а потом иди блюй, идиот!

Глава 7. Алан

— Я пока не знаю, Алан, — детектив болезненно скривился, словно в его кишках только что началась революция. — Но точно не фура, как у этих, — кивнул он на шумных дальнобоев. Девчонок они уже с барной стойки прихватили. И теперь немилосердно тискали обеих, усадив на колени.

— Олег, — предупреждающе покачал я головой, окончательно выходя из себя.

— Алан, была ночь. Ночь, понимаешь. Водителя не видно. Номера не видно. Даже марку машины не разобрать, только ясно, что джип старый, левая фара у него разбита, кузов слева помят и ещё вот это, — он достал из кармана, развернул передо мной зернистый снимок, распечатанный на цветном принтере и снова схватился за живот. — Он попал в камеру как раз выруливая со встречной полосы.

— И что это?

Я уставился на кита, радостно пускающего над собой фонтанчик воды по центру голубого овала.

— Видимо, логотип какой-то компании.

— Шерлок, где сам снимок?

— Сейчас, — он оглянулся на шумный угловой столик, пока лез в карман. Явно забыл про свой недуг. (Слава яйцам! Его всё же отпустило! Даже руку с живота убрал!) Подмигнул одной из потасканных девиц. Та расцвела кокетливой улыбкой, но, покосившись на меня, злобно сверлящего её глазами, вновь отвернулась к волосатой груди своего кавалера в клетчатой рубашке.

Я едва сдержался, чтобы не зарычать, сатанея.

— Не ревнуй, дорогой, — оценив выражение моего лица, сверкнул белоснежными зубами детектив, разворачивая лист.

И я бы пристукнул засранца прямо сейчас, но мне вручили первую за два года реальную зацепку — меня переполняли совсем другие чувства.

Я резко выдохнул и под стук гулко забившегося в груди сердца опустил взгляд на распечатанную фотографию.

На ослеплённом фарами, смазанном, выхваченном из темноты пятне и правда не было видно не то что водителя или номера, даже толком самой машины. Она и попала в камеру видеорегистратора не дольше, чем на долю секунды, учитывая скорости проносящихся по пустой трассе машин и чудом избежала лобового столкновения, меняя полосу. Ебать её в жопу! Она и правда ехала по встречной полосе. Издалека, учитывая одну горящую фару, водитель наверняка принял это ведро за мотоцикл. Ещё и видеорегистратор был явно китайский, дешёвый, с которого и при желании лучшего качества не выжмешь, тем более ночью. Уж я этих съёмок за два года повидал разных. Но, отдать должное этому Коломбо, сам я бы не разглядел ничего, а особенно наклейку с китом на лобовом стекле.

— И что это за компания? — кое-как проглотив подступивший к горлу ком, я свернул по очереди оба листа и засунул в карман.

— Я работаю над этим, Алан.

— Так работай лучше! — резанул я ладонями по столу и встал.

Пнул стул. Тот с грохотом покатился по полу. В зале стало так тихо, что было слышно, как в пыльное стекло бьётся рой комаров.

— Найди мне его, — прошипел я. — Или её. Будь это хоть Оно. Найди! Иначе, клянусь памятью своей жены, я найду эту падлу сам, но с тобой сделаю всё то же самое. Ты меня слышишь?

— Алан, Алан, я работаю, — смиренно поднял детектив руки и брови домиком. Будь у него ослиные уши, он бы, наверное, сейчас прижал их как осёл из «Шрека», пока я брызгал слюной. — Не пыли!

Расплылся очередной придурковатой улыбкой.

Но у меня уже не было сил видеть его рожу.

Я выдохся. Хлопнул дверью, затянутой дурацкой москитной сеткой. И вдохнул полной грудью прохладный вечерний воздух.

«Надеюсь, всё же это не многодетная мать», — сделал я несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, как беременная баба во время схваток, что, подозреваю, и в том и в моём случае слабо помогало.

Всё же надо было съездить кому-нибудь по морде. Затеять драку за одну из девиц. Выбить пару-тройку золотых зубов. Почесать кулаки. Самому с благодарностью получить по роже.

Вот что за хрень? Дело наконец сдвинулось с мёртвой точки, а чувство какого-то острого неудовлетворения душило как никогда. Может, потому, что в глубине души я чувствовал, что это именно то, что я так долго искал? А значит, скоро…

— Алан! — выскочил следом за мной Пинкертон.

— Чего тебе ещё? — буркнул я, открывая машину.

— А какую, ну-у-у… девчонку-то можно, — показал он за спину, на светящиеся окна кафе.

— Тебе не всё равно? Они обе уже заняты.

— Так я это, подожду, — ничуть не смутился он.

— Езжай домой, Олег, а? — покачал я головой. — К жене. К женщине, которой ты надел на палец обручальное кольцо и дал клятву, — достал несколько купюр и сунул ему в руку. — Цени то, что у тебя есть. Береги. Дорожи. Держи. Со всей силы держи!

— Да не изводи ты себя так, Алан, — посмотрел он на меня исподлобья и вздохнул, пряча в карман деньги.

— Пошёл ты, а! — отмахнулся я.

Как же мне всё это до чёртиков надоело. Как же я устал. Как же хотел домой. Просто домой.

Дьявол, как же мне плохо.

— Алан! Ну, скажи: какая из них, а? — умоляюще похлопал ресницами детектив.

Я закатил глаза.

— Всё же ты непроходимый тупица, Шерлок! Да откуда мне знать! Я что их венеролог или гинеколог? Я просто хотел, чтобы ты не лез к этим дешёвым шлюхам в трусы и всё. Возвращайся ты уже в город. Будь любезен!

— Я не могу. Я выпил, — вздохнул он. — А с женой мы это… разводимся.

— Дошлялся? — хмыкнул я. — Ну этого и следовало ожидать, любвеобильный ты наш, — покачал я головой, сел в машину и в сердцах хлопнул дверью.

А пока разворачивался, детектив Пятый Непрошибаемый уже отправился угостить огоньком официантку.

«Может, хоть её папаша вправит тебе мозги», — проводил я его глазами.

И, повернув на знакомую просёлочную дорогу, вдавил педаль газа в пол.

Вот только быстро добраться до дома сегодня мне, видимо, было не суждено.

У заброшенной скотобойни, что высилась белой коробкой с заколоченными окнами среди покосившихся загонов, стояло две машины.

Одна из них, старый чёрный Форд, была мне совершенно неинтересна.

А вот вторая, маленький серебристый похожий на букашку джип с красно-жёлтым логотипом курьерской службы был до боли знаком. И то, как он стоял, с разбитым боковым стеклом, открытой дверью и зажжёнными фарами, неловко ткнувшись в забор, заставило меня заглушить мотор и выйти.

Опять она? Дьявол! Похоже, я обречён сегодня на треклятую девчонку.

Я осторожно заглянул внутрь её машины. Потушил фары. Вытащил ключ из замка зажигания.

Под ногой что-то хрустнуло.

Втоптанный в грязь у двери валялся не распакованный батончик Сникерс.

Глава 8. Ника

Может, им просто в ту же сторону?

Может, они едут совсем и не за мной?

Может, я им не нужна?

Все эти вопросы, что я задавала себе по дороге, глядя на неумолимо настигающие жёлтые глаза фар, отпали сами собой, когда Форд резко вырвался вперёд, резко затормозил и развернулся боком, преградив мне путь.

— Придурки! — крикнула я, со всей силы давя на тормоза. Едва не врезалась в бетонный блок на обочине. И наивно обрадовалась просёлочной дороге, оказавшейся справа так кстати. Я себя даже похвалила, ведь мне удалось избежать столкновения, резко свернув на неё.

Только когда Форд медленно сполз за мной вниз по крутой насыпи и, никуда не торопясь поехал следом, я поняла, что меня загнали в ловушку.

Я не могла развернуться, не могла остановиться, не могла свернуть — с двух сторон от дороги рос пусть жиденький, но всё же лес. Всё что мне оставалось — это ехать вперёд, по ухабам, по наполненным жидкой грязью лужам и молиться, чтобы там в конце этой дороги всё же был проезд.

И да, он был. Только ровно в тот момент, когда я сообразила, что белеющее в темноте здание нужно объехать слева, именно слева со мной и поравнялся чёртов Форд и отрезал путь.

Надеяться, что мне удастся протаранить покосившийся забор на машине с литровым двигателем, и продолжить путь по непаханной целине на крошечных колёсиках было глупо, но я всё же попыталась.

И под дружный смех, что раздался из остановившейся рядом машины бесславно ткнулась в забор.

— Остановка, крошка! Приехали! — заглянул в окно тот, которого я назвала Высокий. — Давай, давай, вылезай сама. Не заставляй меня упрашивать. Будет хуже, если мне придётся тебе помогать.

— Нет, — замотала я головой, стараясь не смотреть в его сторону. — Нет, нет, нет, нет!

Удар в стекло. Треск ломающегося стекла.  Щелчок замка.

В салон ворвался запах сырой земли, свежей травы, а потом табака и мужской туалетной воды.

— Шевелись, крошка! — подхватили меня сильные руки и немилосердно потащили наружу.

— Ярик, — беспомощно оглянулась я, на стоящего в стороне Блондина. — Ярик! Пожалуйста, не надо!

— Не скули, — подхватили меня другие сильные руки, скрутили с силой, когда я попробовала брыкаться. — И не дёргайся! Будешь послушной девочкой и ничего с тобой не случится. Слышишь? — схватив за волосы, подтянул меня к себе Третий. — Ничего плохого. Мы просто немного позабавимся и всё. Может, тебе даже понравится, — гоготнул он.

— Нет! Нет, пожалуйста! — выгибалась и дёргалась я как могла, когда они тащили меня вдвоём. Высокий и Третий. — Пожалуйста, не надо!

— Не надо кому? — усмехнулся кто-то из них. — Мне так точно надо. И чем сильнее ты брыкаешься, тем больше надо, — закончил он под дружный хохот.

Какие-то коридоры, стены, потолки. Я вырывалась, озираясь по сторонам. Но сквозь спутанные волосы видела только смутные очертания, да чувствовала запах старой побелки и плесени.

Где мы? Что это за место? Что это за здание? Я что-то бессвязно выкрикивала, пока меня несли, но смысла в этих вопросах, как и в ответах не было никакого.

Какая мне разница где меня изнасилуют и убьют? Какая мне разница что здесь было раньше, если теперь это будет место моей боли?

— Видишь, здесь даже уютно, — швырнули меня на грязный матрас. Но осмотреться я не успела.

Всё было слишком быстро и слишком одновременно, чтобы я могла сказать: сначала с меня сняли футболку, а потом брюки или наоборот. Сначала сорвали лифчик, а потом сдёрнули трусики или в обратной последовательности. Сначала меня накрыл ужас, а потом стыд или мне сперва стало невыносимо стыдно, что я даже не смогу прикрыться, ведь мои руки и ноги привязали распятьем к старой железной кровати, а потом я в ужасе заплакала.

— Вот только давай без соплей, — скривился Высокий и посмотрел на меня сверху оценивающе. — А ты ничего. Худая, но с сиськами. А соски как торчат! Сладенькая, — с силой провёл он большим пальцем по моим губам, сминая кожу, и сделав неприличный жест языком, довольно улыбнулся, отходя в сторону.

— Подожди! Как тебя зовут? — выкрикнула я, стараясь задрать голову, чтобы его увидеть.

— Что, уже хочешь меня? Никак, — отозвался он издалека.

— А меня Ника.

— Ну вот и познакомились, Ника, — гоготнул он. — Слышь, Ярик, глянь, а она везде блондинка.

Я не слышала, что ему ответил Ярик. Я слышала, как они шепчутся. А потом над головой у меня встал Третий.

Запястья с татуировками на всё предплечье и несколько пар кожаных ремешков.

Я выгнулась, чтобы рассмотреть тату: девушка, маска смерти, пистолет, и замерла — в его руке тлела сигарета. Столбик пепла уже опасно накренился, вот-вот сорвётся и упадёт мне на лицо.

Я выкрутила шею до захрустевших позвонков, ожидая худшего, когда он стряхнул пепел в сторону. А потом и вовсе затушил окурок под мой облегчённый вздох.

— Вы там долго шептаться будете? — крикнул он. — Я сейчас выебу её без вас! А вы как хотите.

Брякнула пряжка ремня, словно он его расстёгивал.

— А тебя как зовут? — снова выгнулась я, получив совсем короткую передышку.

— Заткнись! — буркнул он.

— А меня Ника. Ника Тальникова. Я работаю курьером в «ДиЭйчДи». Знаешь такую компанию?

— Я сказал заткнись, сука! — рявкнул он и пнул кровать. Позади меня что-то полетело на пол. — Где этот сраный скотч? Вы что не принесли скотч? — орал он.

Потом что-то затрещало, словно отрывали кусок ткани.

— Лучше завяжи ей глаза, — сказал кто-то из блондинов. Я не поняла кто. У них были такие похожие голоса.

— Лучше помоги, раскомандовался, — огрызнулся Третий.

Он оседлал на меня сверху, пытаясь закрыть повязкой глаза. В нос резанул запах его промежности, несвежей одежды, табака. И я забилась в ужасе от того, что этот грязный урод будет первым. Что он засунет в меня свой немытый член, что топорщился так близко от моего лица, и я уже ничего не смогу сделать.

Но пока я ещё могла.

Могла.

Рискуя сломать себе шею, я вывернула голову и со всей силы вцепила зубами в руку, что пыталась держать мою голову.

— А-А-А! — раздался крик. — Сука!

Оглушительный удар по лицу. Хруст. Звон в ушах. Вкус крови. Всё поплыло перед глазами. Потемнело.

Мне сломали челюсть? Повредили барабанную перепонку?

Я надеялась, что от боли меня накроет спасительным беспамятством, но оказалось, что мне просто завязали глаза.

— Сука! Бешеная сука! — доносилось до меня как сквозь вату.

И я понятия не имела кто из них и что говорит. Больше не понимала.

— Дайте мне что-нибудь, я выбью этой грязной суке зубы!

— Успокойся! Мы сделаем кое-что получше, — зло усмехнулись в ответ.

— Серьёзно?!

— Нет. Нет! Ты не сделаешь этого! — громко заорали в ответ. — Не смей!

Изнутри обожгло надеждой. Ярик? Кто-то за меня заступился?

— Конечно, сделаю! Лучше помоги. Или не мешай!.. Отвали отсюда!

И снова на меня сели сверху. Я облизнула верхнюю губу — из носа текла кровь. Я больше не чувствовала запахов. Не так остро. Но это было не страшно. Страшно, если они всё же найдут скотч и заклеят рот, мне просто нечем будет дышать.

— Меня зовут Ника. Ника Тальникова, — зашептала я как мантру. Почему-то мне казалось, если они узнают обо мне больше, им не захочется меня убивать. Они не смогут. Ведь я буду уже не просто неизвестная девушка, которых тысячи, которая ничего для них не значит, я буду девушкой, у которой есть имя, прошлое. Жизнь. — Вы слышите? Ярик! Никто! Я Ника. Пожалуйста, отпустите меня. Сейчас. Пока вы ещё ничего не сделали. Пока ещё не поздно.

— Заткнись.

— Никто! Это ты? Отпусти меня, Никто. Я ведь всё равно ничего не смогу рассказать. Мне просто будет нечего рассказывать. Пожалуйста, отпустите меня!

— Заткнись!

— Смотри, снова укусит.

— Не укусит.

Ещё один оглушительный удар по лицу.

И оно меня всё же накрыло.

Спасительное ничто.

Глава 9. Алан

— Ну вот, теперь она вся в крови, — разочарованно промычал мужской голос из комнаты, в которой единственной горел свет.

Я замер в коридоре, прижавшись к стене.

— Ты просто конченый псих!  Зачем ты вообще это сделал?

— Я это сделал, потому что она заслужила. Потому что она такая же сука как все. И она меня укусила!

— Она грязная!

— Она и была грязная. Успокойся, мы её помоем. Помоем и выебем.

— Ну наконец уже выебем!

— Помоги мне!

— Куда нести?

— Туда. Надо связать ей руки над головой и зацепить за крюк. Там крюк, видишь. И шланг. Давай, давай, поднимай!

— Сука, а она тяжёлая!

Трое. По голосам оценил я.

Аккуратно выглянул.

Молодые. Здоровые. Сильные. Уложу максимум двоих. Третий или кинется драться, или сбежит. Главное правильно выбрать и первым завалить того, который всё решает.

Два блондина. Симпатичные. Один повыше с длинными волосами. Второй посмазливее с короткими. Третий чернявый страшненький. Это он хочет только ебаться, остальное ему не нравится. Может, его и оставить на десерт?

Я бесшумно спустился к машине, пока они там возились с девчонкой. Пока дотащат, пока подвесят, прикинул я. Хорошо, что она вырубилась.

Не девчонка, а сущее наваждение, выдохнул я. Спасай её теперь!

Не давала покоя мысль что же они с ней сделали, раз она вся в крови, а изнасиловать они её не успели. Но руки не тряслись, заряжая ветеринарное ружьё, и это главное. Голова тоже была светлой и пустой, как у хирурга перед операцией. Жаль только, что заряд в винтовке всего один. Вставить второй я всё равно не успею. Но на всякий случай в карман сунул ещё два дротика с лекарством.

Я не слышал, чтобы девчонка закричала. Не слышал, как пришла в себя. Возвращаясь обратно по выщербленным ступенькам, сначала я подумал, что это только шипение воды, но потом услышал её голос.

— Я Ника. Ника Тальникова. Отпустите меня, пожалуйста. Я обещаю, вас никто не будет искать. Вам ничего не грозит. Мне просто нечего будет сказать. И некому, — она закашлялась, выплюнув воду, но продолжила громче. — У меня есть отец. Но у него рак мозга, и он меня даже не узнаёт. Ещё у меня есть машина. Сузуки Джимни, я зову его Джим. Он мне как друг, — её голос дрожал. — Иногда я с ним разговариваю, и даже советуюсь. А ещё у меня есть цветок. Его зовут просто Цветок. Он очень худой, буквально палка с листьями. Он вырос из лимонной косточки, поэтому никогда не зацветёт и не даст плодов. Но он этого не знает, и я люблю его всё равно. За то, что он очень терпеливый. Иногда я неделями забываю его поливать, а он терпит. Ждёт и терпит. И я тоже вытерплю. Что бы вы со мной ни сделали, я вытерплю, — захлебнулась она, снова закашлялась, но договорила. — Только не убивайте меня, пожалуйста!

— Ну да, тебя ведь ждёт цветок, — заржал чернявый, что держал в руках шланг и направил его вверх, заставляя её захлёбываться.

Именно в этот момент я и выстрелил.

Но не в него. А в одного из блондинов, что стояли чуть дальше. В того, что, сложив руки на груди, смотрел, привалившись плечом к стене, как девчонка дёргается.

В тот самый момент, когда с его мерзкого рта сорвалась гадкая ухмылка, дротик и вонзился ему в руку.

Жаль, что не в глаз.

Он охнул, схватился за плечо и начал оседать.

Второй сидел на столе ко мне спиной. Курил, отвернувшись от происходящего. Он как раз сделал последнюю нервную затяжку, когда услышал непонятный звук. Затушил окурок, обернулся. И, спрыгнув со стола, бросился к товарищу.

На это и было рассчитано. Он получил сзади прикладом по голове и растянулся рядом.

Я развернулся к третьему, к кому, который всё это видел, но так и стоял, открыв рот как полный придурок со шлангом в руках. Испуганно бросил шланг, когда я, глядя на него, прохрустел шеей, качнув головой туда-сюда. Но он явно не собирался драться. Трусливо скользнул спиной по стене и пятясь от меня, скрылся в тёмном проёме двери, только пятки засверкали.

И теперь я бы успел зарядить ружьё и даже прицелиться в пустую глазницу окна в соседней комнате, чтобы подстрелить его, петляющего в темноте как заяц. Если бы пришёл сюда за ним.

Но я пришёл сюда за девчонкой.

С тяжёлым сердцем я развернулся и пошёл туда, где свет горел ярче всего.

В этой комнате с обитой блестящей нержавейкой стенами, крюками под потолком, и сливным отверстием на неровном кафельном полу, видимо, когда-то мыли свежевыпотрошенные туши. Сейчас, стоя навытяжку на самых кончиках пальцев с подвешенными на крюк связанными руками, там дрожала обнажённая девушка.

Глаза её были завязаны мокрой тряпкой.

И она испуганно ахнула, когда приподняв, я снял её с крюка и прижал к себе.

— Его надо привить, — сказал я.

— Что? — слепо крутила она головой, стуча зубами.

— Твой лимон. Взять отросток культурного сорта и привить в крону. Даже я это знаю. И зацветёт твоя палка, Ника Тальникова. А, может, даже заплодоносит.

Не хотелось этого делать. Но пока заговаривал зубы, достал из кармана и вогнал ей в плечо содержимое пружинного шприца.

Обнял, когда она обмякла, вдохнул запах её волос, всё также нежно пахнущих ванилью, бережно укутал в старое одеяло, что нашёл тут же, и понёс в машину.

И как бы мне ни хотелось не ввязываться, я не мог иначе.

Сейчас ей срочно была нужна помощь. И мне придётся что-то с этим делать:

на её груди свежими порезами алело слово «СУКА».

Глава 10. Ника

Тишина. Оглушительная тишина. Плотная, вязкая, густая.

Я поняла, что проснулась, когда сквозь неё пробился звук.

Дождь.

Он стучал в стекло, отбивал дробь по карнизам, шелестел листьями за окном.

Успокаивал. Баюкал. Шептал.

Мужчина.

Мне казалось, я просыпаюсь уже не первый раз. Но когда бы я ни открывала глаза, он каждый раз был в комнате.

Красивый мужчина.

В таких влюбляются окончательно и бесповоротно.

Такие любят однажды и навсегда.

Высокий, стройный, широкоплечий, небритый. Загадочный.

Мне казалось, что я его знаю. А может, он мне когда-то уже снился.

Или я о нём мечтала?

На веки, словно наложили камней, но я всё же сделала над собой усилие, чтобы не закрыть глаза.

Во всём чёрном, он стоит, засунув руки в карманы и смотрит в окно.

Полумрак комнаты. Свет белым прямоугольником рамы. Шорох дождя.

Мужчина смотрит на дождь. Но взгляд его блуждает где-то далеко-далеко…

О чём он думает? Кто он? Я его зна…

В памяти замелькали картинки.

И через меня словно пропустили электрический разряд.

Посылка. Особняк. Порезанный палец. Кровь.

Чёрт! Я его знаю. Нет, о нём я точно не мечтала. Это же Алан Арье!

И в тот момент, когда в моей голове прозвучало его имя, с неумолимостью включённого в темноте света я вспомнила всё остальное. И в ужасе зажмурилась.

Боль. Страх. Стыд.

Стыд. Боль. Страх.

Три всадника моего личного апокалипсиса.

Пережитое затопило сознание. Понеслось по венам расплавленной лавой. Добралось до каждого уголка, нерва, клеточки. Ударило. Опрокинуло. Брызнуло, полоснуло осколками воспоминаний. И заставило мучительно скорчиться.

Если бы могла, наверное, сейчас я бы затрепыхалась в подоткнутых под матрас простынях как птица в силках птицелова. Взвыла. Зарыдала. Забилась как сумасшедшая в смирительной рубашке.

Если бы могла, наверное, это выглядело бы именно так.

Я проснулась, я всё вспомнила…

Но тот, что стоял в комнате, скорее увидел, что я проснулась, чем услышал, ведь всё, что я смогла — только закрыть и снова открыть глаза.

Я всё вспомнила. Всё…

Кроме того, как оказалась в одной комнате с Аланом Арье.

— Доброе утро, — прозвучал в тишине его глубокий сильный голос.

Как же хотелось снова уснуть. Впасть в беспамятство, бешенство, идиотизм. Раствориться. Исчезнуть. Провалиться сквозь землю. Спрятаться. Но почему-то я была уверена, что это не поможет. Он всё равно никуда не денется.

— Сейчас два часа дня, — он посмотрел на часы по-хозяйски, так, словно обед я проспала и второй раз слуги стол для меня накрывать не будут.

Ваше Сиятельство, граф Алан Генрихович Арье. То ли из Тюдоров, то ли из Цепешей, мысленно язвила я.

Он подошёл, встал в ногах кровати.

Святая инквизиция, спаси меня! У него всё тот же чертовски сексуальный голос. На нём всё так же чёрная одежда. Он всё так же дьявольски хорош и, наверное, как обычно, адски зол.

Но что-то изменилось. Что-то незримое.

В его взгляде. Он словно ожил и даже потеплел.

— Я… — прошептала я беззвучно.

Он предупреждающе поднял руку, заставив меня замолчать.

Упс! «Потеплел» вычёркиваем.

— Ты не привязана. Ты не пленница. Тебе ничего не угрожает, — ледяным тоном сообщил он.

— Где… я? — прошептала я с большим трудом.

Горло пересохло. Руки не слушались. Всё болело. И во всём теле была такая слабость, что я скосила глаза в одну сторону, потом в другую и уже устала.

— Что же тебе сказать? — пожал он плечами. — В аду. Обители зла. Логове чудовища.

— Так я и подумала, — едва слышно прохрипела я, рассматривая тёмную мебель, на удивление вполне современную, а не сошедшую со страниц модных журналов пятнадцатого века. И гробы по углам не стоят, и паутина не висит. И то ладно.  — Это ваш дом?

— Да, ты в моём доме, — усмехнулся он. — Вижу, напрасно я надеялся, что это неочевидно. И всё же предвосхищая остальные твои глупые вопросы, — не дал он мне возразить, — отвечу сразу. Я понятия не имею как ты оказалась на заброшенной скотобойне. Добровольно ты туда приехала или просто заблудилась. Знакома ты с этими парнями или нет. Всё это меня не касается и не интересует. Я просто ехал мимо. И нечаянно попал к концу представления, когда тебя подвесили как мясную тушу на крюк и поливали из шланга ледяной водой. Мне показалось умереть там не входило в твои планы. Поэтому, к сожалению, я вмешался. К ещё большему сожалению, пришлось оказать тебе посильную помощь, а для этого привезти тебя в свой дом, что, поверь, не привело меня в восторг и доставляет крайние неудобства, — он снова предупреждающе поднял руку, не позволив мне сказать. — Благодарить не надо…

— Я хотела извиниться, — всё же вставила я.

— Тоже лишнее. Но пока ты здесь, тебе придётся выполнять ряд правил.

— Нет, нет, я больше вас не задержу, — попыталась я потянуть за одеяло, которым была укрыта.

Но два одновременных открытия заставили меня остановиться.

Во-первых, у меня не было сил на то, чтобы встать.

А во-вторых, за исключением моих же трусов, я лежала совершенно голая.

И я точно помнила, что одежды на мне быть не могло.

Это он надел на меня трусы?

Он меня спас и…

— …он видел меня голой? — в ужасе спросила я у крошечной дырочки на пододеяльнике. И накрыла её пальцем, как закрывают глаза тем, кому не следует что-то видеть.

Господи, как же стыдно. Как же мучительно стыдно.

Он кашлянул.

— Поверь, это меньшая из твоих проблем, — молча ждал товарищ граф, когда я, видимо, всё это быстренько переживу, приму, смирюсь и невозмутимо продолжил. — Итак, повторюсь. Ты не пленница. Ты не… — он осёкся, глядя, как мои глаза наполняются слезами. И вот теперь разозлился. — Дьявол! Да, я видел тебя голой. Мне сорок два года. Поверь, ничего нового я для себя не узнал. Я могу продолжить?

Я закрыла глаза. А выглядишь на тридцать.

Вытерла выкатившуюся из-под ресниц слезинку и кивнула.

Валяй! Наверное, это и правда меньшая из моих проблем. Бо̀льшая стоит злится, язвит, сверкает глазами и точно знает, как я выгляжу без трусов.

— Поверь, я бы не задержал тебя здесь ни лишней секунды, но, как врач, вынужден предупредить, — он подождал, когда я снова на него посмотрю. — Двое суток назад я привёз тебя сюда с переохлаждением и массивной кровопотерей, которую пришлось срочно компенсировать. Ты потеряла много крови и ничего не ела два дня, только спала, поэтому будет слабость. Также у тебя растянуты связки на обоих плечах. Возможно, порваны мышцы, руки поднимать будет трудно и больно. Сломан нос. И на груди, — он замолчал, словно запнулся, посмотрев на мою грудь, но тут же продолжил. — На груди порез. Глубокий, инфицированный, из-за чего пришлось начать курс антибиотиков. Как минимум, придётся закончить инъекции, прежде чем ты отправишься домой. И, как максимум, набраться сил, потому что ко всему прочему у тебя ещё серьёзная анемия. А значит, вернёмся к тому, с чего я начал. Пока ты здесь, тебе придётся выполнять ряд правил.

— Мне что-то вырезали на груди? — я была не уверена правильно ли запомнила всё, что он перечислил, но, когда он посмотрел на мою грудь, мне стало плохо до тошноты.

Это ведь единственное чего я не помнила, раз с тем, как я снова попала во владения чёртова графа Дракулы мы уже разобрались. Или не единственное?

Порез я хотя бы чувствовала. Не видела, но помню, как очнулась с завязанными глазами от ледяной воды и почувствовала свою горячую кровь, что текла из раны и боль, невыносимую боль, когда в порез попадала вода.

А вот что было до…

— Алан! — сквозь застилавшие глаза слёзы я видела его нечётко. — Мне можно называть вас Алан?

— Конечно, — натянуто улыбнулся он. — И даже обращаться на «ты». Ведь я видел тебя голой. К чему эти сантименты, — съязвил он.

Спасибо, что напомнил!

— Меня… изнасиловали?

Это была самая длинная пауза на свете.

Три самых страшных секунды в моей жизни.

Три разверзшихся пропасти.

Боль. Стыд. Страх.

Три проклятия. Три несчастливых карты, что мне выпали. Три зубца крепостной стены, на которых меня подвесили. Три стороны света, ни на одну их которых не попадает солнце.

Три очка. Поздравляю! В этом конкурсе неудачников вы проходите в полуфинал.

— Нет, — ответил Алан Арье через три сотни лет, когда я уже поседела, состарилась, одряхлела, да и просто превратилась в прах.

Выдох облегчения вырвался из моей груди.

И какой же живительный это был выдох.

Если бы эта статуя Командора только представляла себе, как для меня это важно.

Впрочем, какое дело Алану Арье до меня. Где он, а где моя девственность.

И у меня, конечно, ещё было много вопросов, какими бы глупыми они ему ни казались, но был среди них один особенно насущный.

— Что мне вырезали на груди? — выдохнула я.

— Неважно, — качнул он головой. — Заживёт.

Я опустила глаза, но увидела только край повязки, что выступала из-под простыни.

И не скажу, что камень упал с моей души, когда он бросил это своё «заживёт». Вот только чёртов камень словно затыкал какую-то дыру, а теперь сдвинулся, а из неё ручьём потекли слёзы.

— Значит, это вы? — закрыла я рукой глаза. — Вы меня спасли?

— Я, — тяжело вздохнул господин Арье, явно поборов порыв сказать: «А не об этом ли я тебе только что рассказывал?» Но промолчал.

— А моя машина?

— В гараже.

— А одежда?

— Постирана. Всё, что тебе нужно, найдёшь в ванной.

— А те трое…

— Не беспокойся о них, — лёд в его голосе ни на градус не потеплел. — В моём доме, тебе ничего не угрожает. Сейчас тебе нужно поправиться. И думать только об этом.

В мою ладонь мягко ткнулся бумажный платок.

— Скоро будет обед.  Не пытайся пока вставать.

— Спасибо! — всхлипнула я. — Спасибо, что меня спасли.

— Не заставляй меня об этом пожалеть, — прямо над головой прозвучал его строгий голос. И сочувствия в нём было не больше, чем у морозильника. — Если тебе нужно кому-нибудь позвонить, твой телефон у подушки. И, будь добра, не упоминай моего имени и адреса.

— Мне некому, — подумав, отняла я от лица платок.

Но комната оказалась пуста.

Он ушёл.

Так и не озвучив свои правила.

Глава 11. Алан

— Вот идио… дурочка, — всё же не повернулся у меня язык назвать её «идиоткой».

Я закрыл за собой дверь, не в силах слышать, как она плачет, и поторопился вниз.

Какая же она ещё дурочка!

Её чуть не убили, едва не изнасиловали, почти изуродовали, а она переживает, что я видел её голой.

«Ну, видел! Можно подумать, там было на что смотреть», — негодовал я, прогоняя прочь эти воспоминания. Мучительно прогоняя. С трудом.

Дьявол, было! Но с этим я как-нибудь справлюсь.

В окна гостиной барабанил дождь. По стёклам косо стекали прозрачные струйки. В доме похолодало. Я давно перестал замечать как этому дому не хватает тепла. Настоящего, живого, женского. Но сейчас, подхватив топор, стал строгать щепу для камина, чутко прислушиваясь и одновременно пытаясь заглушить звуки со второго этажа.

Она плакала.

Уже поленья громко затрещали. По стенам заплясали отблески пламени. А она всё плакала. А я всё строгал и строгал щепу, упираясь в обух топора, словно это как-то могло помочь. Словно это какой-то дурацкий шаманский обряд, изгоняющий злых духов: тонкая щепа, огонь, злость. Словно не знал: злых духов, что однажды селятся в нас, и зовутся плохими воспоминаниями, никто не может изгнать.

Так всегда. Кажется, ты жив, всё осталось позади, всё будет хорошо. Но именно с этого и начинается худшее. Память — вот что делает нас уязвимыми и беспомощными. Мучает, терзает, рвёт на части. Треклятая услужливая память!

Она так отчаянно боролась за жизнь, эта хрупкая девочка. Так стойко сопротивлялась. Так мужественно выдержала всё, что ей досталось.

Жаль, если произошедшее её сломает.

Жаль, что я не тот, кто может ей помочь.

Я тот, кто даже себе помочь не может.

А она как назло появилась в моём доме к очередной годовщине. Один её вид вызывал у меня приступы удушья. Тоски, безумия, ярости. Агонии. Заставляя возвращаться в тот день снова, и снова, и снова…

Я отбросил топор. Сел на пол, упёршись спиной в сиденье кресла. И достал из кармана фотографию жены.

Два года. Два чёртовых года я мечтал отомстить.

Закрывая глаза, представлял, как мои пальцы сжимаются на бычьей шее, ломают кадык, как лопаются чужие глаза, стекая по моим рукам, как в диком безумном крике искажается окровавленный рот, полный осколков зубов… и только после этого мог заснуть. Я видел его сильным, грубым, наглым, самоуверенным. Того, кто сбил мою девочку и даже не остановился. Видел мускулистым мужиком, которого я не собирался щадить. Но этот безумный детектив выдвинул нелепую идею про немощную старушку.

И мне вдруг стало не по себе, что я не смогу.

А значит… значит это никогда не закончится.

Легко ненавидеть того, кого не знаешь. Легко представлять противника равным, а лучше сильнее. Легко не щадить того, кто этого не заслужил. Но как поступать с теми, другими?

Я рывком поднялся.

От этой девчонки надо избавиться как можно скорее, или она меня доконает.

Снимок занял прежнее место в кармане, а я пошёл на кухню.

Она жива, значит, что мог, я уже сделал. Осталось её немного подлатать и всё. А для того, чтобы у неё были силы уйти, а ещё лучше убежать отсюда без оглядки, ей надо есть.

Я вышел из кухни с подносом в руках и твёрдым намерением подняться на второй этаж. Но сухие поленья уже пылали вовсю. Комната наполнилась уютным теплом и мягким, как лучи заходящего солнца, оранжевым светом. А два больших кресла перед камином, что я когда-то так любил, словно звали снова в них присесть.

Я так остро почувствовал это: что снова не один. Сердце сжалось.

Распроклятая девчонка!

Но, повинуясь внезапному порыву, я поставил поднос на столик перед камином и поднялся налегке.

— Войду? — осторожно постучал в дверь.

Тихо.

— Ника, я войду? — постучал громче.

И снова без ответа.

Предчувствуя неладное, я рывком открыл дверь.

Дьявол! Кровать пуста. А в ванной… в ванной хлещет вода.

Идиотка! Самоуверенная идиотка!

— Ника! — рванул я туда.

Дёрнул ручку. Блядь! Она ещё и закрылась.

С одного удара ногой вышиб замок. И сразу даже не понял, где она. Только когда закрыл кран, и шипящий звук бьющей о раковину воды наконец стих, услышал что-то вроде тихого поскуливания в углу и повернулся.

Она сидела на полу, подтянув к груди ноги, уткнувшись лицом в колени и, конечно, плакала.

Растрёпанные волосы. Острые лопатки. Змейка позвоночника.

Не девчонка, а голлум, честное слово. Моя пре-е-елесть!

— Я же сказал: не вставай! — Бестолочь! Ругался я почём свет про себя. — Голова закружилась?

Сел рядом, немилосердно подвинув высокую плетёную корзину, на крышке которой лежали вещи: её фирменная футболка, брюки, бюстгальтер, моя футболка, что сошла бы ей за домашнее платье или ночную рубашку. Рядом стояла обувь. Я побросал в стиральную машину всё, что привёз с траханой скотобойни, даже резинку для волос и летние тряпичные туфли. Их я тоже отшвырнул. Меня трясло.

— Упала? Ударилась? Поранилась? — Р-р-р-р-! — Ника!

— Голова… немного закружилась, — только после окрика она кивнула и подняла ко мне заплаканное лицо. Синяки под глазами придавали ему вид трагический и немного бандитский. Но распухший нос привносил какой-то безобидной детскости что ли. И я сдержался от выговора.

— Это пройдёт, — показал я на своё лицо, предположив, что вид в зеркале её, мягко говоря, немного расстроил. Мало кому нравится, когда лицо выглядит так, словно по нему ударили веслом. Я потянулся, сдёрнул с полки над головой полотенце. Накинул ей на плечи.

— А это? — слегка опустила она руки и ткнула в повязку на груди. — Пройдёт?

Дьявол! А это?

В десятке неудобных вопросов я бы поставил его между «Почему люди не летают?» и «Это платье меня полнит?»

— Зря ты оторвала пластырь, — я делано нахмурился и поплотнее прижал отставший край повязки. — Теперь будет кровить. Только лишней кровопотери тебе и не хватает.

Она сморщилась от боли, когда, приподняв её локоть, я просунул под ним край полотенца, потом второй, и закрепил, чтобы прикрыть её наготу.

— Что это значит? — показала она кивком на грудь.

— Думаю, ничего. Просто узор.

— Узор?! У меня на груди вырезали просто узор?

Да, твою мать! Узор. А как ещё я мог исправить слово «СУКА»? Только скальпелем. Не спицами же вывязать. Шрамирование — работа тонкая и кровавая. И действовать надо было быстро. Пока края раны не схватились и по степени рубцевания в будущем не стало понятно, что было вырезано первоначально. Пришлось попотеть. Зои сделала четыре разных эскиза, чтобы замаскировать, скрыть паршивое клеймо. И я его вырезал, да, один из узоров.

«У» и «К» на нём соединились переплетениями косых линий, образовав по центру что-то вроде изысканного ромба. А крайние «С» и «А» превратились в буквы неизвестного алфавита. Вышло нечто готическое, интересное, сложное. Я бы сказал благородное. Красивое!

Но девчонка посмотрела на меня с отчаянием.

— Это останется на всю жизнь?

Дырявые пирожки! Да не смотри ты на меня так! Ну не умею я утешать девочек, ни маленьких, ни больших. И в гробу видал с ними нянчиться. Конечно, это останется на всю жизнь! Иначе в честь какого праздника я бы так заморачивался?

— Только зарубцуется и побелеет, — холодно ответил я.

И кто её знает о чём она сейчас подумала. В глубине её бледно-бирюзовых, цвета Тиффани, глаз я прочитал недоверие, но она промолчала. А я посмотрел на часы.

Зои. Я попросил её меня навестить. И у меня осталось не так много времени до её визита.

— Ты не возражаешь? — достал я из кармана стерильный вакутейнер: вакуумную пробирку, держатель, двустороннюю иглу. Пакетик с антисептической салфеткой. — Надо взять кровь до еды.

Она качнула головой. На укол даже не поморщилась. И всё то время, пока прозрачный пластик под давлением заполняла тёмная венозная кровь, отвернувшись, смотрела в стену.

— Я бы оставил это здесь, чтобы ты надела сама, — закончив, я приклеил, зажал сгибом её локтя марлевый тампон и протянул самую мягкую из своих старых футболок. — Но будет проще, если я тебе помогу. Терпи, будет больно.

Она согласно кивнула. И закрыла глаза.

Из-за растянутых связок её руки плохо слушались. Любое движение от плеча давалось мучительно. Но она мужественно молчала, пока я просовывал тонкие как веточки руки в рукава. Убирал полотенце. Поверх футболки натягивал мягкий флисовый халат, совал лежавший на краю раковины телефон в его карман, а её ноги — в тёплые носки.

— Это не моя, — показала она на резинку для волос.

— Ну не твоя и ладно, — равнодушно засунул я в карман чёрное мягкое колечко, украшенное красными бусинами и похожее на браслет.

Честное слово, я бы лучше пару раундов на ринге отстоял, столько потратил сил на квест «одень голую девушку ни на что не глядя». Когда она была без сознания, было легче. А сейчас я вспотел, я устал. И пусть мой гнев слегка остыл, это всё ещё был пепел, а не пыль. И восстать из него моему раздражению ничего не стоило.

Её голова бессильно приникла к моему плечу, когда я понёс её вниз.

Мой голем… кроткий каменный зародыш… обёрнутый в домашнюю простуду, словно огонь одетый в дождь…*

Маленькая кукла Вуду. Оживившая худшие из моих воспоминаний.

Хрупкий тотем. Обладающий силой выпускать злых духов.

Как бы я хотел ничего не чувствовать. И как бы хотел именно сейчас не думать о ней как о женщине. Но на свою беду теперь я видел, помнил каждый изгиб её тела, чьё живое тепло откликалось во мне томящей тоской, тянущей болью в паху и опасным предчувствием.

_________

*взято из стихотворения «Голем» Анны Горенко

Глава 12. Алан

— Есть только одна причина, по которой были созданы мужчина и женщина, — с возмущением размахивал я руками в этой самой гостиной вечером в тот самый день, когда увидел эту девчонку первый раз в жизни. — Единственный критерий по которому мы друг друга оцениваем. Единственный смысл нашего существования на земле. Секс, Кира. Половой акт. Коитус. Совокупление. Соитие. Пенетрация. Контакт двух особей с целью получения полового удовлетворения и продолжения рода. Да, когда я смотрю на женщину, на любую женщину, я её вожделею или нет. И третьего не дано.

— Её ты вожделел, — сидя в этом самом большом мягком кресле, что приняло сейчас мою невесомую ношу, ответила жена. — Просто не сводил глаз. Ты даже не заметил, что я это вижу, Алан.

В тот день мы начали ссорится, казалось бы, по совершенно невинному поводу. Из-за мимолётной встречи в салоне нижнего белья. Из-за события, что и событием-то назвать было нельзя. Так, незначительный эпизод. Мелочь. Глупость. Пустяк.

— Я и не отрицаю. Но если это и было, то было неосознанно, — без сил упал я в кресло рядом и умоляюще посмотрел на жену. — Это физиология, Кира. Так заложено природой. Даже когда мне будет восемьдесят, и я уже ничего не смогу, я всё равно буду засматриваться на двадцатилетних девиц и мечтать, как бы я им вдул. Это инстинкт. Но в отличие от животных, у нас есть сознание, моя дорогая. Человек умеет не только желать, но и сдерживать свои желания.

— Но ты же не будешь отрицать, что она тебе понравилась? — она нехотя вложила ладонь в мою протянутую руку.

— Буду, — прижался я губами к её пальцам. — Если бы ты не затеяла этот разговор, я бы про неё и не вспомнил.

— Я бы не затеяла этот разговор, если бы не видела выражение твоего лица. Ты даже рот приоткрыл. Вот этим своим движением, — слегка выдвинула она вперёд нижнюю челюсть, — каким слизываешь с моего тела струйку крови. С каким впиваешься в свежий надрез. С каким целуешь меня в губы или тянешься к возбуждённому соску. Ты её хотел, Алан. Эту девочку, что юна и прекрасна. Ты желал её по-настоящему, а не мечтал. И ты не старец, ты бы ей вдул, — горько усмехнулась она. — Может, поэтому секс в примерочной кабинке и был так хорош?

Я её не хотел, невольно вздохнул я сейчас, всё ещё отвечая жене и складывая на коленях руки девушки, покрытые светлыми едва заметными волосками. Руки той, что, меня и не видела в том салоне. И не подозревала, что засела в памяти гарпуном. И навсегда связала тот день с собой.

Мог ли я подумать, что тот секс с женой в примерочной кабинке будет последним? Мог ли предположить, что застряну в этой чёртовой дыре, замурую себя в доме за кирпичным забором, но так и не найду за два года ответов? Мог ли догадаться, что завязну не только в пространстве, но и во времени, и до сих пор буду жить тем днём, когда моя жена ещё была жива?

Мог ли представить, что однажды спасу жизнь той, с разговора о которой началась наша последняя ссора. Посажу её в кресло жены, разверну к ней лицом своё и вдруг подумаю, что Кира была права: плоская упругость живота, округлая выпуклость лобка, фарфоровая бледность кожи, голубоватая сеточка вен под ней, вкус её анемии — всё это действительно было прекрасно, незабываемо, вожделенно. Но единственное чего я хочу…

…чтобы она убралась отсюда как можно скорее со всеми своими выпуклостями и впуклостями. И начала уже глотать чёртов суп.

Я помешал бульон и приподнял чашку.

— Вкусно, — проглотила она всего ложку. И глаза её снова наполнились слезами.

Чёрт тебя дери! Мысленно зарычал я.

— Вчера был вкуснее, — натянуто улыбнулся. — Вчера он был свежий. Не думал, что ты такая соня. И такая плакса, — покачал я головой, когда она уронила ложку обратно в тарелку.

— Простите, — шмыгнула.

— Прас-ти-ти, — всё же не удержался и передразнил я. Она уставилась на меня удивлённо, даже испуганно. — Да сколько можно! Простите, извините, не обессудьте, не взыщите!

Теперь глаза её вспыхнули. Она зло высморкалась в салфетку.

Вот то-то же! По крайней мере хоть сырость разводить перестала. Но вместо того, чтобы уговаривать её съесть ещё ложечку, я отставил тарелку.

Сходил до бара, откупорил бутылку вина и налил в ложку.

— С моих собственных виноградников. Крайне полезно при анемии, угрызениях совести и настроении себя пожалеть. Микстура «А не пошло бы оно всё!» — протянул ей ложку, как доктор, чтоб его, Айболит.

Она зло перехватила тяжёлый столовый прибор.

— А сейчас посмотри на меня, — остановил я её, дождался пока она поднимет на меня глаза, сверкающие как море у Лазурного берега в ветреную погоду. — Я хочу, чтобы ты запомнила одну простую вещь. Простую, но очень важную. Сейчас тебе будет казаться, что ты сама во всём виновата. Что, если бы ты сделала или не сделала того, другого, третьего, то с тобой бы ничего не случилось. Так вот. Это всё сраное дерьмо. Никто ни в чём не виноват. Плохие вещи случаются, потому что они случаются. Не надо этой иллюзии контроля. От тебя ничего не зависит. Такова жизнь, Ника Тальникова.

Такова жизнь.

Глава 13. Ника

Терпкое вино обожгло горло. Но я его проглотила, хоть и слегка закашлялась.

— С вашей женой тоже это случилось? Плохая вещь, доктор? Фрейд или Кащенко? Как к вам лучше обращаться?

— Доктор Арье, пожалуйста, — дьявольски улыбнулся он. Честное слово, сам сатана улыбался безобиднее. Но сейчас я была так зла, что дала бы фору тому сатане. Он достал меня своим раздражением и стервозностью.

— Желаете подлечить мне заодно и мозги? Хорошо. Только несколько контрольных вопросов. Вас тоже загоняли в ловушку как зайца? Тыкали в морду грязным членом? Подвешивали на крюк для мяса? Нет?

Он опасно сверкнул глазами из-под упавшей на глаза пряди тёмных волос.

— Мою жену сбила машина и она истекла кровью на обочине, так и не дождавшись помощи. Вряд ли это можно назвать вещью хорошей.

На его скулах, покрытых тёмной щетиной, играли желваки, пока он наливал мне ещё ложку вина.

— Но вы вините себя в её смерти? — не морщась, проглотила я и вторую порцию.

Вино, бессилие, а больше всего мрачное отчаяние, что накатывало на меня волнами, как приступы тошноты, делали меня смелее, эгоистичнее, но, честное слово, сейчас мне было так плохо, что я, наверное, просто была не способна на адекватные реакции. На понимание. Сочувствие. Сострадание. На осознание, что задать такой вопрос Алану Арье — всё равно, что сунуть руку волку в пасть. Нет, всё равно что отрубить себе руку и сунуть ему в пасть.

— Послушай, девочка, — зазвенел сталью его голос, разом напомнив, что я не у бабушки в гостях, хоть он и держит для меня тарелку с супом. Сколько ни напяливай на себя очки и чепчик, он не добрая старушка, а ряженый волк, что вынужден меня терпеть и изображать заботу. — Думаешь, прочитала в сети пару гнусных заметок и уже всё знаешь: обо мне, о моей жене, о моей жизни? О том, что я чувствую? Расстрою тебя: ты сильно, очень сильно ошибаешься.

— Ошибаюсь? — посмотрела я на его сведённые злобой скулы и поспешно закрыла глаза, чувствуя, как они снова заполняются слезами. — Вряд ли, потому что ничего такого я не думала. Просто хотела дать понять: не нужны мне ваши советы. Не надо учить меня жить и рассказывать про чувство вины, если вы сами ничего в этом не понимаете, — всхлипнула я, комкая салфетку.

Ни черта не помогает твоё вино, Алан Арье!

Приступ злости резко сменился острой жалостью к себе.

Вот что я тебе сделала? В чём виновата, что ты меня едва терпишь? В чём провинилась лично перед тобой?

Я посмотрела на него ненавидяще.

— Знаете, что? Я не просила меня спасать. И, если вы думаете, что горела желанием снова оказаться в вашем доме, то сильно ошибаетесь. Мне и первого раза хватило. Ни знать вас, ни раздражать, ни стать неожиданной обузой, я тоже не мечтала. И не надо со мной нянчится, — я оттолкнула тарелку, что он держал в руках.

— И не собираюсь, — швырнул он посуду на стол. Встал, скрипнув по полу сдвинутым креслом. — Захочешь — сама поешь.

— Надо было просто вызвать полицию и всё! — крикнула я ему вслед.

— Надо было, — ответил он ледяным тоном, не обернувшись.

Его твёрдые шаги затихли где-то за пределами гостиной.

Стало так тихо, что шелестящий за окнами тихий дождь казался ливнем. Догорающие в камине дрова — настоящим пожаром. И откуда-то издалека долетал странный звук, словно жужжало огромное насекомое.

Грудь невыносимо жгло. От обиды, горечи, несправедливости. От непонимания чем я всё это заслужила. И вот это всё — тоже.

Я хочу домой! Хочу всё забыть! Хочу вернуть свою жизнь!

Пусть в ней было мало радости, очень мало денег и много работы, но это была моя жизнь. И она мне нравилась такой, какая была.

Глава 14. Алан

Чёртова капризная девчонка!

Я рывком открыл дверь на улицу в задней части дома.

— Воу! Воу! Потише, Ваша Дьявольская Горячность, — оттолкнулась Зои от стены, у которой стояла, упираясь рукой. — Я, конечно, знаю, что выдержка не твой конёк, но попа-боль — это не то, за чем я прилетела. Хотя… — она смерила меня взглядом, но даже с высоты своих каблуков и модельного роста снизу-вверх, — прежний Алан Арье всегда нравился мне куда больше, чем та хладнокровная рептилия, в которую тебя превратила Кира.

Она провела острым как стилет ногтем по моей щеке.

— И я рад тебя видеть, подружка Федэ, — гаденько улыбнулся я.

Она фыркнула, как запачкавшая лапы кошка, проходя мимо меня в дом.

Как говорится, вот и обменялись любезностями.

— Ну, рассказывай. Она хорошенькая? — чертила Зои по стене своим чёрным акриловым стилетом с замысловатыми медными узорами, издавая противный скрежещущий звук, пока спускалась по лестнице.

— Она подавлена. И она злится, — шёл я следом, уже жалея, что её позвал.

Во-первых, я не хотел говорить о девчонке. Она мне надоела хуже горькой редьки.

А во-вторых, обтянутая чёрным кожаным платьицем упругая задница и плавно покачивающиеся стройные бёдра Зои — не то, от чего легко оторвать глаз. И то, что мы друзья уже лет десять, а она даритель, донор и любовница одного из самых влиятельных людей Семьи, её главы — Федэ, (в миру известный как Феликс Делоне, разменявший шестой десяток лет владелец одного из французских концернов, объединявших производителей предметов роскоши), не отменяло того факта, что мы с Зои стали близки после смерти Киры, в моём доме была бомба замедленного действия в лице плачущей блондиночки и секс мне сейчас был нужен больше, чем воздух.

— Гнев, мой дорогой, — обернулась Зои на последней ступеньке, — вторая стадия принятия неизбежного. Я бы на твоём месте ему радовалась, скоро она будет торговаться и спорить, потом впадёт в депрессию. Вот это дерьмо так дерьмо. А гнев, — задрала она голову, — ты не вышел из этой стадии до сих пор.

— Как ты жива до сих пор? С твоей-то способностью говорить «приятные вещи».

— Признайся, именно за это ты меня и любишь.

Она замерла в такой опасной близости, что я чувствовал всё: лёгкий фужерный запах её духов, скрип резинок тесного бюстгальтера, стянувшего рвущуюся наружу грудь, масла, которыми пахла кожа её платья и кожа её тела, увлажнённая выскобленная и натёртая до блеска. Кашемировая мягкость её богатых каштановых волос, пахнущих дождём тоже не осталась не замеченной ни одним из моих органов.

— Не провоцируй меня, Зои, — зная, что сегодня вряд ли смогу остановиться, я обогнул совершенное тело этой дьявольски красивой женщины и пошёл вперёд ровно в тот момент, когда после обязательной прелюдии с колкостями, она потянулась бы к моим губам.

— А чего ты ждал? — полетел мне в спину обиженный возглас женщины отвернутой.

— Ты сейчас о себе или о девушке, для которой мне понадобилась твоя профессиональная помощь? — не обернулся я, продолжая свой путь. — И если о ней, то я точно ждал не того, что мне придётся столько с ней возиться. Единственное, чего я жду сейчас — чтобы она убралась отсюда как можно скорее.

— Ей не понравился мой рисунок? — Застучали вслед каблучки.

— А тебе бы понравилось, если бы у тебя на груди вырезали нечто вроде пентаграммы, какой бы небесной красоты она ни была?

— Я художник, а не волшебница. Я создаю крокѝ, рисунки для тканей. Иногда балуюсь мехенди, рисунками хной на коже.

— Боюсь, как бы не был эстетически совершенен любой твой эскиз, она всё равно предпочла бы нетронутую белизну даже рисунку хной, не говоря уже о шраме.

— Хочешь, я с ней поговорю?

— Нет. Хватит о ней, — толкнул я дверь в лабораторию. — Я позвал тебя не за этим. Ещё два-три дня и её здесь не будет.

Я развернулся так резко, что Зои врезалась в мою грудь. Но именно на это я и рассчитывал. Мои пальцы скользнули сквозь мягкие локоны её волос, подхватили за шею. И наши губы встретились. Её несдержанный стон завибрировал между нами, ещё больше разжигая огонь.

Подтянув за талию, я прижал её к себе.

— Алан, — выдохнула Зои, подчиняясь, когда её спина упёрлась в стену. Её полынные глаза потемнели до цвета мха. И тлеющее в них желание вспыхнуло пожаром.

Этот жар опустился вниз от покалывающих губ до настойчивой выпуклости в моих штанах.

— Хочу тебя, — прошептала она, оставляя дорожку горячих поцелуев на моей шее, груди, животу, расстёгивая пуговицы рубашки.

Дьявол! Я покачнулся, упираясь руками в стену, когда она опустилась на колени и её ловкие руки дёрнули вниз молнию на брюках. Её острые зубки прошлись по конкуру возбуждённого члена, и легонько прикусили головку сквозь тонкую ткань.

Дыхание перехватило.

— Я не смогу остановиться, — прошептал я между рваными вдохами.

— Я знаю, — прошептала она, затаив дыхание. Оттянула резинку. — Я так хочу.

Я содрогнулся всем телом, когда её мягкие губы коснулись горячей возбуждённой плоти.

— М-м-м, — застонала она, облизывая головку.

Обхватив ствол пениса руками, она заскользила по нему вниз, потом вверх, размазывая влагу. С каждым движением заглатывая его всё глубже, двигаясь всё быстрее, издавая сладострастные звуки всё громче.

Я импульсивно потянулся к её затылку, задавая темп. Ввергаясь в неё всё активнее, буквально насилуя, я всё сильнее терял связь с реальностью, погружаясь в плотный горячий туман приятнейшего из удовольствий. И когда он вдруг вздрогнул и рассыпался на мелкие искрящиеся цветные осколки, кончил ей в глотку.

— Дьявол! — содрогнулся я в последней мучительной судороге, когда Зои, сочно чмокнув, слизала и проглотила всё до капли.

— Плохой мальчик, — улыбнулась она, поднимаясь с колен. — Надеюсь в следующий раз тебе захочется большего?

— Боюсь, в следующий раз, я не соглашусь на меньшее.

Её возбуждённые соски буквально вспарывали кожу платья, пока я застёгивал одежду.

— О, Федэ будет счастлив, — проследив за моим взглядом, сжала она грудь ладонями. — Давно я не приходила к нему настолько мокрой. Она предупреждающе подняла руку. — Считай, что ты сделал ему подарок. В последнее время он предпочитает удовлетворять меня только пальцами, пока «кормится» моей кровью, радуясь, когда я так теку. Говорит, чем сильнее возбуждение, тем кровь вкуснее.

Мне ли не знать этого о крови. Я сдержано вздохнул, заглушая тоску по жене. Тестостерон, эстрадиол, окситоцин — мощный секс-коктейль, возводящий вкус крови на уровень полётов на воздушном шаре. Но сейчас я работаю над тем, чтобы уносило в стратосферу.

— А свой вялый член он всё чаще теперь толкает в узкие щёлочки «ноликов» или узкие задницы сладеньких мальчиков, — вздохнула Зои, знакомо назвав «ноликами» девственниц. — Так что это подарок, Алан.

— Как скажешь, моя неволшебница, — улыбнулся я. Приятная лёгкость разлилась по телу как хорошее вино. — Но у меня для Федэ есть настоящий подарок.

Пока Зои осматривалась, я достал из холодильника и засунул в бумажный пакет пыльную бутылку с залитой сургучом пробкой:

— Для Федэ.

— С твоих виноградников? — Зои оценивающе изогнула бровь.

— Столетнее. Но это на десерт. А вот это — то, о чём я говорил.

В её руку лёг тёплый вакутейнер с кровью.

— Свежая?!

Я многозначительно пожал плечами.

— Я же сказал: настоящий подарок. Хочу услышать его мнение.

— Ну если эту кровь презентуешь ты, боюсь, чёртов гурман оценит. Ты знаешь толк в такого рода извращениях, — усмехнулась она.

— Как и он, Зои, — грустно улыбнулся я. — Как и он. Мы разбираемся во вкусе нашей одержимости.

Поэтому Федэ так важна Зои, а мне — как воздух была нужна моя жена. Да, мы мерзкие извращенцы, пьющие человеческую кровь. И несчастнейшие из людей, что рады бы избавиться от своей зависимости и жить как нормальные люди. Или хотя бы глотать для облегчения симптомов таблетки. Но увы. Если ты родился сангвинаром, ты умрёшь сангвинаром. Есть жажда, что делает нас вялыми, раздражительными и немощными. Есть голод, что не утолить едой. У каждого глотка крови есть вкус. Но нет лекарства, способного избавить нас от этой болезни.

«Возможно, пока — нет», — добавил я, оглянувшись на свою лабораторию.

— Подожди, ты снова работаешь, — проследив за моим взглядом, спрятала Зои пробирку с кровью на груди, чтобы не остыла, и оглянулась. — Ты два года сюда не заходил, — ревниво обвела она взглядом помещение, похожее сейчас на внутренности большого животного. В каждом уголке что-то происходило: кипело, шипело, испарялось. Чавкало, пульсировало, тряслось. Превращалось. — Это она тебя вдохновила? Эта девчонка?

И вдруг страшная догадка ужасом исказила её лицо.

— Эта кровь… О, боже! Только не говори мне, что ты используешь эту бедняжку как донора. Алан, не смей! Не смей использовать её в качестве своего дарителя! Не смей трахать её! — кинулась она на меня с кулаками.

— Зои! Зои! — схватил я её за руки, стараясь удержать. — Дьявол! Зои, да с чего ты вообще взяла! — вскипел я.

— Вот с этого, Алан! — вырывалась она. — Ты так бесишься из-за неё, что сам на себя не похож. Что происходит, Арье? Кто она, чёрт побери?

— Никто. Никто, Зои! — схватил я её и прижал к себе. Выдохнул. — Зои. — Приник виском к её лицу, когда она затихла. — Никто. Ты не забыла? Я же чёртов гурман, как и Федэ. И чёртов однолюб. Единственный даритель, что был мне нужен... её больше нет. А тот, что нужен сейчас — принадлежит не мне. Этот дар я не приму никогда.

— Не говори «никогда», Алан, — покачала она головой. — Вкус твоего «никогда» до сих пор у меня во рту. Когда-то, десять, семь, пять, даже два года назад ты ещё был так убедителен, когда произносил своё никогда, что я тебе верила: мы никогда не будем вместе, не станем даже любовниками, не говоря о большем. Но сейчас…

— Плохая злопамятная девочка, — улыбнулся я. — Нет, это не её кровь.

Не её, Зои! Её кровь сейчас стоит позади тебя в кюретке анализатора. А кровь, что я дал Федэ, поможет мне, если не найти то, что всю жизнь ищу — способ избавления, антидот, лекарство, то хотя бы станет попыткой спасти одного бесконечно дорогого для меня человека.

— Меня вдохновляет не девчонка, — нежно провёл я пальцем по её щеке. — О ней через пару дней я надеюсь забыть.

— Тогда что?

— Мой детектив нашёл…

— Убийцу? — потрясённо перебила она. — О, нет, Алан, нет, — скорбно коснулась моей щеки. — Даже не представляю каково тебе сейчас.

— Машину, Зои. Пока только машину. Даже её фото. Водителя ещё предстоит найти. Но, мне кажется, да, дело движется к концу.

К концу. Это слово, что я произнёс вслух, всё не давало покоя, пока я провожал Зои до припаркованного на вертолётной площадке бордового четырёхместного Робинсона R44.

— Ей нельзя оставаться с тобой, Алан, этой девочке, — покачала она головой, словно всё, что я ей говорил, не слышала. — Нельзя. Ты же её покалечишь. И если сблизишься — покалечишь, и, если после этого оттолкнёшь — сделаешь ещё больнее. И я не о физической боли сейчас говорю. От телесной боли наш организм может себя защитить, от душевной — нет. Она совсем девочка, Алан. У неё вся жизнь впереди. Не делай этого с ней. Не посвящай в наши тайны. Правда о тебе окажется для неё слишком тяжела. А если она будет с тобой, однажды она узнает правду.

Она или интуитивно чувствовала куда больше, чем я понимал. Или озвучивала то, в чём я даже себе боялся признаться?

— Думаешь, я не знаю? — вздрогнул я от холода, стоя под большим чёрным зонтом. И мурашки по спине побежали от её слов.

— Ты должен избавиться от неё как можно скорее. Должен, Алан, как бы тебе ни хотелось поступить иначе. Или потом будет поздно. Слишком поздно. Она к тебе привяжется. Она влюбится. Она захочет быть с тобой. Поверь, я знаю, что говорю, — Зои тяжело вздохнула.

— Это необязательно.

— Это неизбежно. И неизбежно то, что случится потом. Она захочет отдать тебе себя без остатка. Дать тебе всё, в чём ты нуждаешься. И пути назад уже не будет. Мне было двадцать, когда на моём плече сделали первый надрез. Сейчас мне тридцать пять, я часть Семьи, я его вечный даритель. Мне никогда не вырваться.

— Мне было восемнадцать, кбогда я стал мужем Дианы Гуабен. Она стала моим первым дарителем. Эщто она ввела меня в Семью. Нио, если ты думаешь, что эта престарелая дама была истовой католичкой и скрепила наши узы браком только для того, чтобы иметь возможность официально меня опекать, ввести в нужные круги, вкладываться в моё образование и дарить мне время от времени несколько капель своей густой кислой крови, то сильно ошибаешься. Она была старой похотливой сукой с сухим как пустыня влагалищем и грязными как выгребная яма фантазиями. А я прожил с ней два года. Два бесконечных года. Но я стал тем, кем стал.  Это был мой шанс. И больше я не часть Семьи.

— Таких как ты, — усмехнулась Зои, — дай-ка посчитаю… Один?

— Ты сама выбираешь частью чего быть.

Она грустно улыбнулась и промолчала.

На этот счёт у нас с ней была разная правда. Но сейчас было не место и не время начинать спор.

— Береги себя, Алан! — протянула она руку.

— И ты себя, Зои, — ткнулся я губами в её холодную щёку. — До встречи?

— Надеюсь, до скорой, — улыбнулась она.

Подходя к дому, я услышал, как завёлся её вертолёт. Как взмыл в небо, ведомый рукой женщины, которая была мне бесконечно дорога, но, увы, никогда не любима.

И слово «КОНЕЦ», словно написанное большими буквами после эпилога длинной-предлинной книги вдруг открылось мне во всей своей окончательности.

Что я буду делать, когда убийца моей жены будет найден и наказан? Ради кого жить? Как? Зачем?

Вот что на самом деле так испугало меня, когда я увидел ту фотографию.

Вот из-за чего мне стало так плохо.

Пустота и безразличие — ждут меня впереди, когда убийца моей жены будет найден и наказан.

Я дышу, пока жива моя месть.

Пока у меня есть моя месть, живёт моя любовь, моя душа, моя Кира.

Умрёт она, умру и я.

Глава 15. Ника

Не знаю сколько времени я проплакала. Но кое-как успокоилась.

Да, мне хреново, но я должна думать о тех, кому нужна.

Я едва не задохнулась от боли в плече, когда подняла телефон к уху. В глазах потемнело. Медвежья шкура под ногами, казалось, вздыбилась и ожила. Стены закачались. К горлу подступила тошнота.

— Тс-с-с, лежать! — сглотнув слюну, что потекла ручьём, когда меня чуть не вырвало, пригрозила я и содержимому своего желудка, и распростёртой на полу медвежьей заднице, а в особенности куцему хвостику, что так и норовил вильнуть в вязкой пелене, что стояла перед глазами.

В ванной было то же самое. Тоже дико закружилась голова, подступила тошнота. Такое состояние у меня было только однажды, когда меня змея укусила. Похожие ощущения. И в ванной меня вырвало. Сейчас, к счастью, отпустило. Не то конца, но всё же. Осталась и противная ломота во всём теле как при температуре, и головная боль.

Не знаю, надо сказать об этом «лечащему врачу» или нет? Но раньше у меня не вырезали на груди каббалистические знаки, может, это нормально. Не хотелось бы по каждому чиху жаловаться и беспокоить господина Тирана.

Я несколько раз глубоко вздохнула, приходя в себя, и на мой звонок как раз ответили.

— Алло! Здравствуйте, Ирина Пална! — выдохнула я в трубку.

— Здравствуйте, Ника, — прозвучал голос сиделки. Такой добрый, знакомый, ободряющий, что сердце заныло. — А мы вас ждали вчера.

— Я не смогла. Как папа? — старалась я придать голосу бодрость.

— Без изменений, — давно научилась она сообщать любые новости без вздохов и лишних эмоций.

— Я могу с ним поговорить?

— Да, да, конечно. Сейчас отнесу ему телефон.

Застучали её невысокие каблучки по коридору хосписа. Она с кем-то поздоровалась. Знакомо скрипнула дверь в палату отца. Я не только всё это услышала, но даже увидела, как папа лежит на кровати. Высокая спинка. Его любимое одеяло по грудь. Его любимые очки рядом на тумбочке. Букет пионов, что, наверно, уже пожух или облетел. Я принесла его накануне.

Как они пахли!

— Вы говорите, Ника, — подсказала сиделка, сообщив отцу, что я звоню. — А я пока подержу его за руку.

Да, да, я знала, как это важно для больных в коме — голос, интонация, телесный контакт.

— Алло, пап! — в горле встал ком, но я его проглотила. — Привет! Узнал? Ну всё, богатой не буду. Как у тебя сегодня настроение? Как всегда, на букву «ха»? Хорошо? — сквозь слёзы улыбнулась я.

За столько лет, что мы с ним прожили вдвоём, — а это почти вся жизнь, мама умерла, когда мне было три года, — он знал все мои вопросы, а я — его ответы, его поговорки, выражение лица, голос.

Два года назад у него случился первый приступ. С тех пор он похудел, даже почти высох, до неузнаваемости, но для меня всё равно оставался таким, каким я его упрямо помнила: сильным, здоровым, молодым. Хотя особо крепким он никогда и не был: сутулый, с аскетичным телосложением как у меня. И родилась я, когда ему было уже под сорок. Но я давно поняла, что лица наших близких для нас не меняются.

— А у меня что-то неважно, — призналась я. — Да, ты прав, это всё дождь. В дождь я всегда хандрю. Зато грибы растут, — улыбнулась. — Нет худа без добра. Какие там у нас первые появляются в начале июля? Сыроежки? Точно! Я помню. А к концу месяца подберёзовики, подосиновики пойдут. Они вкусные. Что-то мне есть захотелось от этих твоих разговоров. От картошки с грибами и я бы сейчас не отказалась. С лучком, ага. Большу-у-ю сковородку. Твою.

Я замолчала, слушая звуки. Его тихое дыхание.

Последний раз мы говорили по-настоящему, когда папа ещё понимал где находится, кто он, кто я. В тот день он выглядел таким бодрым, таким жизнерадостным.

Он врал, что ему нравится в хосписе. «Шумно. Люди. Ещё и бесплатно». Я кивала, упрямо умалчивая про две тысячи в день, плюс памперсы, плюс специальное питание, плюс лекарства. Но мы оба понимали, что это всё равно дешевле, чем платить приходящей сиделке. И всё равно лучше, чем в четырёх стенах дома, но в одиночестве.

Когда я его привезла, мне ещё казалось, что он поправится, хотя врачи говорили: не дотянет и до лета, мозг сильно поражён. А он ничего, дотянул. Словно не мог пока умереть. Словно его здесь что-то держало, какое-то незаконченное дело, о котором он мне пытался рассказать в тот день. Но к нему пришли друзья, бывшие коллеги, я заторопилась. И это так и повисло недосказанным — что-то произошедшее в тот день, когда у него случился первый приступ и он за рулём потерял сознание.

Теперь он то приходил в себя, то неделями пребывал в забытьи. И я не знаю какие моменты мне нравились больше: даже когда приходил в себя, меня он больше так ни разу и не вспомнил.

Что бы ты знал о чувстве вины, Алан Арье!

Узнаёт меня отец или нет, в памяти он или в беспамятстве… А две тысячи в день, плюс памперсы, плюс…

Я сцепила зубы. Выдохнула.

Но ты прав: всё это сраное дерьмо! Я жива. Я поправлюсь.

Я должна.

— Я справлюсь, пап, ты не думай. Вообще ни о чём плохом не думай. Особенно о деньгах. И не переживай из-за меня. Честное слово, я выкручусь. У меня даже есть план. Который, правда, чуть не сорвался, — горько усмехнулась я, — но ещё в силе. Ладно, пап! Не скучай! До встречи! Приеду, как смогу. Пока!

Я отключилась, попрощавшись с Ириной Палной.

И решила заодно переделать все дела сразу.

Набила сообщение и на работу, что меня пока не будет.

Просто из вежливости. Не думаю, чтобы меня там потеряли. Такие мелкие курьеры, студенты, как я, со своими машинами, работали по «живой очереди» сдельно, как в такси: кто приехал, тому и дали работу. Приехал снова — очередная заявка твоя. Не приехал — никто и не заметит, желающих всегда было полно.

Отправив сообщение, я оглянулась.

В комнате по-прежнему никого не было. Камин почти прогорел. Дождь так и поливал. Гостиная всё так же была прекрасна. Камень. Дерево. Свечи, стилизованные под настоящие. Кованный металл. Две маленьких злобных горгульи по краям каминной полки.

И, затаив дыхание, словно совершаю что-то постыдное, я ткнула в иконку сайта, спрятанную в далёкую папку, подальше от чужих глаз.

Набрала логин, пароль. Замерла…

Восемь новых сообщений.

Волнуясь до дрожи, открыла первое. Пробежала глазами.

Кто?! Сколько?! Да пошёл ты! Да сам ты бледная! И не спирохета, а трепонема, неуч!

Я расстроилась: вот что за люди! И как раз собиралась удались оскорбительное сообщение, когда над ухом прозвучал мужской голос.

— Мои последние слова были «Да можешь не возвращаться!»

Я дёрнулась от неожиданности.

И выронила телефон.

Глава 16. Ника

— Простите, что? — прижала я руку к груди, перепугавшись.

С трудом переведя дух, превозмогая боль, потянулась за упавшим телефоном и в ужасе застыла… тот лежал экраном кверху, светясь омерзительным сообщением и подозрительным логотипом сайта, словно изнанкой моей жизни.

И мужская рука подхватила его первой.

— Я кое-что понимаю про чувство вины, — протянул мне телефон Алан Арье. — Последние слова, что я сказал жене, были «Да можешь не возвращаться!»

Чёрт побери! Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет.

Видел? Или не видел? Успел прочитать? Или нет?

Мне и так было невыносимо стыдно, неловко и неуютно рядом с ним, а теперь ещё это. И в такой неподходящий момент, когда он решил вдруг поделиться наболевшим.

— Вы поссорились? — не смела я поднять на него глаза, следя только за руками и покраснев, наверное, до кончиков ногтей.

Фак, фак, фак!

— Я не простил себе не её смерть, — налил он вина в два принесённых стакана. В один добавил воды, вставил широкую коктейльную трубочку, подал к самой груди, чтобы мне не пришлось тянуться.  — Она не на моей совести, — пружинисто опустился в мягкое кресло со своим стаканом в руке.

От него пахло дождём, словно он только что пришёл с улицы. И вид у него был расслабленный и даже благодушный, если это слово вообще можно применить к Алану Арье. Я физически чувствовала, как он удивлённо буравит меня глазами, пытаясь понять, что не так, но ничего не могла с собой поделать, чтобы исправить неловкость.

— Что же вы себе тогда не простили?

Поймав губами трубочку, я поспешно сделала несколько больших глотков.

— Того, что был зол и не думал, как сильно её ранили мои слова. Что начал ту ссору, после которой она ушла. Что не остановил её, не попросил прощения, не обнял, даже не повернулся, когда, стоя в дверях, она сказала: «Скоро вернусь». И это я уже не смогу исправить. Но хочу найти того, кто оставил её умирать, и мне всё равно, что будет потом.

— Почему всё равно?

Я всё же глянула на него исподлобья. И только рот, наверное, не открыла от потрясения. Святая инквизиция! Как же он был хорош! Задумчив. Слегка отрешён. И до дрожи красив. Эти слегка взъерошенные, упавшие на лоб тёмными прядями влажные волосы. Небрежно расстёгнутый ворот рубашки. Рельефная грудь. Брутальная щетина. Расслабленная поза. Хрустальный бокал в длинных пальцах. А какой взгляд! Люцифер нервно грызёт ногти в сторонке.

Таинственный, пронзительный, опасный.

В его глазах пороховая синь. В его глазах тлеющий вулкан.

Чиркни — и вспыхнет. Тронь — и обожжёт. Загляни — и спалит дотла.

Когда мы первый раз встретились, его взгляд был мёртвым, пустым, безжизненным, а теперь словно ожил. Блестит. Горит. Жжёт!

— Потому что мои последние слова были «Да можешь не возвращаться!» — повторил он с нажимом, а может, с лёгкой обидой. Наверное, ему показалось, что занятая своими неизвестными ему переживаниями, я слушала невнимательно.

А я — внимательно. Просто как тут сосредоточишься, дорогой граф! Вы неотразимы до боли в глазах.

И как назло то одно, то другое.

Я едва сдержалась, чтобы не выдавить из себя очередное «простите».

От опрометчивого поступка меня спасло вино. Оно вдруг прокатилось по пустому желудку, как шар для боулинга, выбивая страйк.

Я поспешно прижала руку к животу и умоляюще посмотрела на хозяина дома:

Пожалуйста, не надо меня дотла! Я просто есть хочу.

— Вы же не могли знать, что они окажутся последними.

Утешительница, скажем прямо, из меня вышла не очень. Но прощение я себе, кажется, вымолила: осталась жива. И с тоской посмотрела на остывший суп. Пусть он выглядел не таким аппетитным, как Алан Арье, по верху плавали застывшие жиринки, бульон был жидковат, но я должна быстрее поправиться и бежать отсюда. А еда — Вы снова правы, чёртов граф! — скорейший путь к выздоровлению.

— Не мог. Но это моя вина, что мы поссорились и она ушла.

— Поссорились из-за чего?

Он встал, словно не слышал моего вопроса. Прихватив с собой грязную тарелку, ушёл в кухню. Вернулся со свежей порцией супа. Упал в кресло. Отхлебнул вина. И словно специально выбрав неудачный момент, ответил.

Я как раз только склонилась к тарелке. Превозмогая тошноту, что так толком и не отпустила, зачерпнула со дна гущи с кусочком курицы, отхлебнула.

— Она хотела ребёнка.

Чёрт! Я обожглась. Поперхнулась. Закашлялась.

Он подождал, когда прочищу горло, вытру нос и… добил:

— А я не хотел.

— Почему? — выдохнула я, глядя исключительно в тарелку.

— Это сложно. Ешь, — он допил своё вино и встал.

Пересёк комнату, привычно застыл у окна.

Прямая спина. Идеальный разворот широких плеч. Узкие бёдра. Длинные ноги.

Со спины он выглядел ничуть не хуже, чем анфас. И, определённо, видел затылком.

— Если доешь всё, включу тебе здесь телевизор, — не поворачиваясь, сказал он.

— А если нет? — вспомнила я, что действительно должна работать ложкой, а не пялиться куда не следует.

— Отнесу обратно в спальню.

— Ну спасибо, что хоть не обратно на скотобойню, — поделилась я с лужицей супа на дне тарелки.

И клянусь, услышала смешок. К счастью, от окна, не со дна тарелки.

Хотя это его «отнесу в спальню», как ни крути, прозвучало двусмысленно, и я не виновата, что мои мысли свернули в неправильном направлении.

Глава 17. Ника

У него же есть женщина? Наверняка есть! Не может такой мужик столько времени быть один. Интересно, кто она? Какая она?

Чувствуя, что сейчас лопну, я упрямо дочерпала остатки. Конечно, не ради сомнительного «приза». Хотя какую-нибудь незамысловатую киношку я бы сейчас посмотрела — лишь бы не оставаться с собой наедине. Сейчас я сама себе была плохой компанией. Даже этот дьявол во плоти с идеальной осанкой и то был лучше.

Сыто отвалившись к спинке кресла, я прислушалась к ощущениям.

Чёртова тошнота не прошла. А я так надеялась, что это от голода. Но, очевидно, у моего плохого самочувствия и без того было полно причин.

Господин Арье пересёк комнату, склонился к столику на витых ножках, чтобы забрать грязную посуду и с тревогой уставился исподлобья.

— С тобой всё в порядке?

— Какая-то слабость. И постоянно тошнит. Так должно быть?

— Открой рот! — скомандовал он. И когда я послушалась, надавил на подбородок. — Язык покажи.

Единственное, что я узнала по его лицу: две хмурые складки между его бровей идеально симметричны. И, пожалуй, всё. Он не сказал ни слова. Подхватил посуду и ушёл.

— Э-э-э, простите, доктор! — обернулась я ему вслед. — Так со мной всё в порядке?

С таким же успехом я могла бы поговорить с горгульями на камине. Или с медвежьим хвостом.

Почему у медведей такой короткий хвост? Раздумывала я, чутко прислушивалась к звукам из кухни. Хлопнула дверца холодильника. Зашипела вода. Включилась посудомоечная машина.

А зачем медведю длинный? Такие домашние, такие обыденные звуки, словно посудой гремел не Его Сиятельство Мефистофель Генрихович, а моя бабушка.

Уют. Покой. Натопленный камин. Дождь за окном.

И ведь вино, еда и этот чёртов Алан Арье, несмотря на всю свою язвительность, высокомерный аристократизм и раздражительность, несмотря на не проходящую тошноту каким-то чудом заставили почувствовать себя лучше.

Конечно, я не собиралась записывать Сатану Генриховича в друзья, слать открытки к его Дню рождения и подарки на Рождество. Надеюсь, и тошнит меня не от него. Но сейчас, вот в этот самый момент я была искренне ему благодарна за всё, что он для меня сделал.

Я даже сказку про медвежий хвост вспомнила.

И мне хотелось, чтобы он перестал уже громыхать своим столовым серебром и вернулся. Сел, вытянул ноги и рассказал какую-нибудь историю. Да хотя бы сказку о медвежьем хвосте. Как однажды лиса спёрла у рыбака из саней корзину с рыбой, а медведю сказала, что хвостом в проруби наловила. Сунул туда медведь свой хвост, а прорубь то и замёрзла. Медведь дёрнулся и остался и без рыбы, и без хвоста.

Я так явно представила себе эту картину: красиво поседевший Алан Арье в очках и стоптанных тапочках у камина. Щедро дорисовала кучу внучат на облезлом от времени медведе на полу. Большую книгу сказок, что деда Алан захлопнул и строго скомандовал: спать! И себя всё ещё вот в этом самом кресле, что… невольно почувствовала боль его жены, которой он сказал, что детей не хочет.

Что ничего этого не будет.

Будет холодный камин. Побитая молью шкура. И одинокий старик, слепо глядящий на дождь в пыльное окно.

Костлявые руки одинокой старости словно сжались и на моём горле.

И чувство одиночества вполне реальное, настоящее, своё собственное, так сдавило грудь, что я невольно оглянулась.

Звуки из кухни стихли. Неужели ушёл?

Да, он был странным, нервным, желчным. Он пугал меня чуть больше, чем совсем. Но без него было ещё страшнее.

Надвигался вечер. И я знала, чем он грозит. Как стервятники на падаль, к ночи опять слетятся дурные воспоминания, скверные предчувствия, плохие мысли. И будут рвать меня на части. И эти трое тоже прискачут с шашками наголо: боль, страх и стыд.

— Пей больше воды, — прозвучал голос прямо у меня над головой.

Твою мать! Я опять перепугалась так, что подпрыгнула в кресле.

Шайтан-батыр! Разве можно так подкрадываться к живым людям! Чувствую, уйду я отсюда седая и с неизлечимым заиканием.

— С-спасибо, я не хочу, — потрясла я головой, когда как ни в чём ни бывало хозяин дома поставил передо мной стакан воды и прошёл к телевизору с пультом в руках.

— Это не предложение, — небрежно бросил через плечо.

Сложив руки на груди, он стал ждать, когда над камином разъедутся каменные панели, а их место займёт большой плоский телевизор.

И очередной раз глядя на него сзади, я подумала, что ведь он одинок куда больше, чем я. У него даже цветка нет.

— Вы скучаете? По жене? — спросила я у его спины и, повинуясь приказу, сделала большой глоток воды.

— Невыносимо, — ответил он, но ни один мускул не дрогнул от лопаток до ягодиц.

— А месть? Считаете она поможет?

— Не знаю, — пожал он плечами и всё же развернулся. — Но очень на это надеюсь. А тебе разве не хочется отомстить?

— Мне? — удивилась я, оставляя стакан и прислушиваясь какие чувства во мне вызывает слово «месть». — Пожалуй, нет. А просто хочу всё забыть. А ещё мне стыдно и страшно. Стыдно настолько, что я не могу об этом даже говорить. Стыдно смотреть вам в глаза. И страшно, что они вернутся за мной, те, кто это сделал. Они ведь могут вернуться? Не в ваш дом, а вообще?

— Могут, — он наклонился и слегка приподнял моё лицо за подбородок, как тогда, когда просил показать язык. Но сейчас заставил посмотреть на себя.

Я задохнулась от этого взгляда. Тёмного. Прямого. Властного. Словно заглянувшего глубже, намного глубже, чем внутрь меня. В самые далёкие, самые потаённые уголки, в которых я скрывала… Святая инквизиция! Чего я там только ни скрывала! Не у одного Алана Арье есть секреты.

— Но они не вернутся, — коснулось меня его дыхание.

Я вспомнила, что надо дышать, только когда он меня отпустил.

Щёлкнула дистанционка. А когда экран загорелся, обращая на меня внимания не больше чем на валяющуюся на полу шкуру, господин Неожиданность налил себе вина.

Сделал глоток, переключая каналы.

Тёплый от его руки пульт лёг в мою руку, когда на экране замелькала заставка местных новостей.

— Вы уходите?! — обернулась я вслед его спине.

Наверное, нежелание оставаться одной слишком явно прозвучало в моём голосе.

Он остановился. Озадаченно развернулся.

— А ты хочешь, чтобы я остался?

— Ну-у-у, если мне что-нибудь понадобится, или опять закружится голова, или… — мямлила я под немигающим взглядом, по которому ни черта было не понять.

Он удивлён? Польщён? Заинтригован?

— Ты не ответила, — перебил он.

— Хочу, — кивнула я.

Стиснув зубы до играющих желваков, он кивнул в ответ, давая понять, что меня услышал, что ничуть не прояснило для меня его реакцию, только ещё больше запутало.

— Мне надо кое-что сделать, я буду занят, — он посмотрел на часы. — Но вернусь, чтобы поставить тебе укол. Только не подумай, что я отчитываюсь, — опасно сверкнули его глаза.

— Нет, нет, я ничего такого не подумала, — вспыхнула я, словно обожжённая его взглядом спичка.

Заинтригован? Ха! Да он возмущён, как я вообще посмела к нему обратиться.

Всё, всё, остыньте, господин Дракон. Я всё поняла, не надо мне каждый раз напоминать, что от меня легко может остаться кучка пепла. Что я в этом доме случайная гостья и доставляю Его Великому Социофобству уйму хлопот. Что вы снизошли до объяснений, даже до некоторой откровенности, но не собираетесь пускать меня в свою жизнь. Не надо пучить на меня глаза как жареный карась. Не волнуйтесь, я не собираюсь задерживаться и нарушать ваше одинокое одиночество. Упивайтесь им сколько влезет!

— Если я тебе понадоблюсь, мой номер есть в записной книге.

ЧТО?! Задохнулась я. А он как ни в чём ни бывало подошёл к столу.

— Просто нажми вот на эту кнопку, — небрежно ткнул в лежащий телефон.

Глупенькое сердечко ушло в пятки, когда в кармане его брюк раздался гудок.

— Но как вы…

Он сбросил звонок и смерил меня взглядом, каким обычно награждают непроходимых тупиц, не способных отличить луну от задницы.

— Просто на будущее: поставь на телефон хоть простенький, но всё же пароль.

Подлил себе вина. И ушёл, держа в руке бокал.

Он знает?

Дерьмо! Он всё обо мне знает.

Кусая губу, я переживала весь выпуск новостей.

Сама себя успокаивала: да какое ему дело до моих секретов. Подумаешь, заглянул из любопытства, пока я спала. Я, например, тоже заглянула в интернет, даже после того, как спасалась бегством. А он имел право знать обо мне больше: он меня всё же в свой дом принёс, а не куда-то там. Но обо мне в интернетах не пишут, а кто может рассказать о человеке больше, чем его телефон? Который он кстати, заодно и зарядил.

Но меня беспокоило не то, что он в принципе полазил в моём телефоне — нет в моей жизни ничего интересного или познавательного. Да и особых секретов, кроме… одной маленькой постыдной тайны, что скрывал сайт, где лежали мои фотографии.

Нет, нет, вряд ли он стал бы лезть так далеко и заглядывать в каждую папку, уговаривала я себя.  Вряд ли его заинтересовал бы сайт с логотипом сердечком.

И душа тут же сбегала в пятки: у этого сайта такое говорящее название, что трудно не догадаться. Не «Порнхаб», конечно, но всё же.

А потом я злилась и оправдывалась, словно он уже поймал меня с поличным. В конце концов, я взрослый человек! Я давно совершеннолетняя! Что хочу, то и делаю со своим телом! И, сложив руки на груди, дулась.

Только читать оставшиеся сообщения на том сайте всё же не торопилась.

Может мне вообще всё удалить? Раз это меня настолько напрягает. Раз я боюсь, что кто-то узнает, пусть даже чёртов Алан Арье, до которого мне нет никакого дела. Раз я чувствую себя…

Господи, да шлюхой! Как я ещё могу себя чувствовать! Самой настоящей шлюхой.

Справедливости ради, у меня уже есть отличное предложение, на которое я ответила, и мы обменялись контактами вне сайта. Зачем мне другие? Этого достаточно. Для выполнения моего плана — более чем. А ещё Валентин, как он представился, написал, что какую бы сумму мне ни назвали, он даст больше. И когда мне назвали — дал. Так что сайт мне, можно сказать, больше и не нужен. Вот только надо ответить Вале, что я согласна.

Я тяжело вздохнула. Я же согласна?

Но вместо этого снова залезла в Гугл.

Какая же она была красивая! Его жена.

Я смотрела на фото Киры Арно, и чувство собственной неполноценности грызло маленьким червячком. Да, именно такую женщину и мог любить до самоотречения граф Арье. Ради такой мог бы, наверное, и умереть. Или убить.

Её сбили на том же проклятом участке дороги, где меня преследовали чёртовы отморозки. Между «Пит-Стопом» и просёлочной дорогой, куда меня вынудили свернуть.

Семнадцатого июля, Кире исполнилось бы тридцать лет. А десятого её не стало.

Здравствуй, грусть! Ровно через неделю вторая годовщина её смерти.

Зажав телефон в руке, я задумчиво уставилась в телевизор.

Ни в выпуске новостей, ни в хронике происшествий, не упомянули ни о чём, что могло быть связано со мной. Меня не искали. Ни одного из трёх парней — тоже.

Словно упавший в воду камень булькнул, но никто не заметил даже кругов на воде. О чём говорить? Никого не убили, не изнасиловали, не выпотрошили. Мир понёсся дальше, словно стая шакалов в поисках какой-нибудь падали, грязи, сенсации. А эти ублюдки, наверное, как ни в чём ни бывало вернулись по домам, иначе хоть одного из них наверняка бы хватились.

Вот только что означала фраза Алана: «Они не вернутся»?

Он их припугнул? Сделал отеческое внушение? Как он вообще с ними справился?  Чёрт, я даже не спросила. Другой вопрос: а он бы мне ответил?

Святая инквизиция! Дай мне силы поправиться и всё это забыть!

Нет, сначала дай мне силы хотя бы дойти до туалета.

Я обернулась. Ну что, нажать заветную кнопку и попросить Алана Арье отнести меня пописать?

А стоило бы, хотя, конечно, я не могла, в каком бы виде он меня ни видел.

Но прежде чем убрать телефон в карман, я решительно удалила иконку чёртова сайта «Первая ночь». Вот выберусь отсюда, тогда с этим и разберусь.

Чтобы перенести центр тяжести вперёд, и встать, не упираясь руками в подлокотники — каждое движение отдавалось болью в плечах, — я нагнулась. И замерла: у витой ножки столика, в складках медвежьей шкуры лежал белый прямоугольник свёрнутого листа.

— А это ему зачем? — удивилась я, увидев зернистый снимок пускающего фонтанчик кита, наклеенного на машину.

Я прекрасно знала этот логотип.

И отлично знала эту машину со знакомой трещиной вдоль всего лобового стекла.

Глава 18. Алан

Что же такое было в её телефоне, из-за чего она так перепугалась?

Стоя посреди кабинета в лаборатории, я проверял карманы в поисках снимка с изображением кита. И не находил. Снимок машины был, я развернул и кинул его на стол. А вот снимок кита я, видимо, где-то выронил.

— Ладно, найдётся, — я упал на стул, откинул голову к спинке, закрыл глаза.

И зря закрыл. Перед глазами тут же возникло её лицо. Чуть тронутые улыбкой губы. Они приоткрылись, обнажив белые зубки, розовый кончик языка. Он выскользнул, поймал пластиковую трубочку… Волна чистейшей похоти прокатилась по телу.

Чёртова девчонка!

Я резко сел. Резко выдохнул, подавляя душное марево такого острого желания, что впору встать под холодный душ. Беспроводная мышь дёрнулась в руке как живая, осветив гладкую поверхность стола пятном красного света. И каждый из трёх составленных под углом мониторов, приветливо загорелся большим экраном.

Какого дьявола она так на меня действует! Ведь смотреть же не на что. Кожа да кости.

И какого я не сделал этого сразу?

Я барабанил пальцами по столу и злился: что так долго анализирует данные аппарат исследования крови, что так медленно работает электронный микроскоп, загружая срезы, и что с её телефона я сразу не сделал «зеркало» и не удосужился заглянуть в переписку дальше рабочего чата.

— Вопрос, конечно, в другом: зачем я вообще забиваю себе этим голову? — подскочил я пару минут спустя, не в силах сидеть на месте.

Как у Конан Дойля великий Шерлок подозревал даму в убийстве, а причиной её волнения было всего лишь отсутствие пудры на носу. Так и эта блондиночка наверняка переписывалась о каких-нибудь глупостях с подружками, а я уже надумал себе всякого.

Чего надумал? Мужских рук, ласкающих её тело — вот чего.

Но не эта неконтролируемая ревность, а какое-то внутреннее беспокойство, куда более весомое, чем тупая физиология взрослого похотливого самца, всё же заставило меня открыть нужную программу. И пока трудолюбивый бот создавал нейронные связи, раскидывал сети, тянулся щупальцами к тайнам в глубине сотовых мозгов её телефона, я решительно пересёк лабораторию.

— Да заканчивай ты уже! Я же и так знаю, что там! — пнул я сраный анализатор, что до сих пор думал над пробиркой с её кровью, словно никак не мог решиться: сообщать мне плохие новости или нет.

На самом деле это был нормальный цикл его работы — два с половиной, три часа, в зависимости от поставленной программы. Но сейчас они казались мне вечностью, которая никак не заканчивалась.

Результаты   анализа  крови,   после  того   как   я   увидел  её  язык,   беспокоили   меня  куда   больше,  чем   история  просмотров   её   браузера  и   даже  куда   больше  наличия  в анамнезе какого-нибудь завалящего студентика, который её время от времени потрахивал. Исключительно время от времени и, возможно, они даже расстались. То, что постоянного парня у неё нет, тут, как говорится, и к бабке не ходи. Но в поисках утешения и душевного тепла после всего, что случилось, она ведь легко могла ему написать. Схема стара как мир: напиться — домогаться бывшего — устыдиться. В данном случае «напиться» равно «чудом остаться живой». По выбросу в мозг гормонов дурости и ощущению, что сейчас можно всё — одинаково.

Но к чёрту это! Сейчас меня серьёзно беспокоило только её здоровье.

Привычно слизнув новую каплю её крови с тыльной поверхности ладони, я почувствовал во рту такой острый вкус свежей ржавчины, что опасался этих результатов. Мне категорически не нравился ни жёлтый налёт на её языке, ни слабость и тошнота, ни этот привкус окисляющегося железа, которого раньше в её крови не было.

Дьявол! Ну не мог же я банально ошибиться с группой крови? Первая отрицательная, как и у меня. Первую отрицательную эритроцитарной взвеси я ей и влил, опасаясь за её жизнь.

— Так откуда, чёрт побери, гемолиз? — мерил я шагами лабораторию. — Откуда разрушенные эритроциты? И распад гемоглобина с выделением в кровь железа?

Я переживал. Я ждал результатов и ждал Шерлока.

Ждал как глоток свежего воздуха. Эта девчонка измотала меня так, словно ковырялась в мозгу ложкой для мороженого. Вырезала из него ровные шарики как из арбузной мякоти и складывала обратно в том порядке, в каком нравилось ей.

Я устал от неё настолько, что мне даже Зои не помогла.

А я хотел заниматься своими делами, хотел выбросить из головы её «хочу», что она выдохнула так чувственно, отвечая на мой вопрос, что я забыл о чём спрашивал.

Я посмотрел на вспотевшую ладонь. На влажный след, что медленно испарялся с глянцевой поверхности стола, на который я опёрся.

Нет, Зои! Нет, ты не права! Она ничего для меня не значит. Просто мне нужна кровь. Свежая, горячая, настоящая. И ничто другое тут не поможет, ты же знаешь. Хотя бы глоток, несколько капель, чтобы унять эту дрожь, эту раздражительность, интоксикацию и нездоровую похоть, что разрасталась на пустом месте потому что как долбанный наркоман, или гурман, назови как хочешь, я хотел не просто кровь, а ту самую кровь, кровь возбуждённой женщины. Адский коктейль из гормонов, феромонов и эндорфинов, что выбрасывается в кровь при сексе. Как у собаки Павлова желудочный сок выделялся на свет, так у меня рефлекторно вставал при одной мысли о крови. Потому что кровь — это секс. А секс — это кровь.

А она. Она ничем не виновата. Но она была там, когда мы с Кирой…

Дьявол! Да, я думал о ней, когда последний раз был с Кирой, чего уж теперь!

И теперь этот секс, этот вкус связан с девчонкой, хочу я этого или нет.

Чёрт побери! Нет, я не схожу с ума! Павлов был физиолог. И это физиология. Это от меня не зависит.

И девчонка не привязалась. Невозможно к кому-то привязаться за полдня.  А уж такому мотыльку-пудельку, как она, к такому злому колючему крабу-отшельнику как я — особенно.

Но я в курсе что с ней происходит. Это благодарность. Это одиночество. И это — страх. Страх остаться наедине со своими демонами. Уж мне ли не узнать этот страх.

Так что, в топку!

И, кстати, о Шерлоке. Слава Богу!

Я глянул на экран телефона: прилетел сигнал с датчика движения у ворот, и ткнул в кнопку блокировки — мой сыщик, наконец, приехал.

Пока он подъезжал, парковался, спускался в лабораторию, я закрыл срезы микроскопа на одном из экранов и открыл записи камер наблюдения.

— Ну что, заскучали, голубки? — усмехнулся я, глядя на двух блондинов в разных комнатах здания.

Один спал, отвернувшись к стенке в стеклянном боксе. А другой разминал плечи, меряя шагами узкое помещение настоящей тюремной камеры.

Но сильно сомневаюсь, что такого веселья, какое парнишкам устроил дяденька Олег, им захочется пережить ещё раз.

Глава 19. Алан

О наличие помещений столь сомнительного назначения, как тюремные камеры, в современном особняке, если кто и знал, так это я, моя жена да люди, что устанавливали оборудование ещё до того, как здесь вырос дом.

Ну и теперь Пинкертон. В котором я не только не ошибся, а за эти два дня открыл в улыбчивом безобидном парне такие черты, что, пожалуй, предпочёл бы и не знать.

Я распахнул ему дверь, обрадовавшись, как родному.

— Как рука, детектив Пикачу? — показал я на разбитые в хлам костяшки, покрытые запёкшейся коркой, когда он поставил на стол пакет с вонючей едой из «Пит-Стопа». Самое то для этих ушлёпков.

— Я хулиган, мама, пьяный, кулаки разбиты в кровь. Мама, ты мне подскажи, родная, где живёт любовь, — поддёрнув рукава, прочитал он репчик, слегка пританцовывая, и продемонстрировал очаровательные ямочки на щеках.

Но, боюсь, не меня одного они больше не обманывали.

В тот вечер истерзанную девчонку я привёз домой сам. Но у здания скотобойни осталось две машины, а внутри — два здоровых мудака в отключке. Помощь мне не просто пригодилась бы, помощь мне как никогда требовалась. А Шерлок как раз был в двух минутах езды, в мотеле.

— Еба-а-ать! — вот и всё что он сказал, глядя на окровавленный грязный матрас в стылом помещении сооружения, некогда служащего для убоя и первичной переработки скота на мясо.

И это Шерлок догадался проверить карманы, и у блондина с длинными волосами нашёл уркаганскую самодельную «бабочку», а не какой-то там банальный перочинный нож. Он предупредил на всякий случай ничего не трогать, ну разве что разрешил собрать женские вещи. Он же сделал столько снимков, заглянув в каждую дыру, что память его телефона переполнилась и пришлось дать ему свой.

— А этих куда? — по-деловому поддёрнул он рукава, стоя над двумя телами в багажнике.

Поддёрнул не так, как сейчас, равнодушно осматриваясь в огромной лаборатории, плотно нашпигованной всеми возможными техническими новинками, от электронного микроскопа до 3D-прннтера и аппарата секвенирования генома.

Поддёрнул, как если бы я сказал: закопать, а он и не дрогнул — хоть живьём.

— У меня есть предложение получше, чем пускать их в расход, — похлопал я его тогда по напряжённой спине.

И за все те усилия, что вложил в строительство дома, хоть они и были просто прихотью жены, был неожиданно вознаграждён.

— Я понял на кого ты похож, Шерлок, — чуть позже в этой самой лаборатории я поливал его руку со сбитыми костяшками перекисью. И он морщился как девчонка. — На агента Келлермана из «Побега». Смотрел такой сериал? Он там такой же славный малый, милый, улыбчивый, с щёчками, с ямочками, с карими газельими глазками. Пока не понадобится кого-нибудь утюгом поджарить, или в ванне утопить. Где тебя учили так вести допрос?

Он безобидно улыбнулся, неопределённо пожал плечами и отрывисто подул на защипавшую руку. Честное слово, я бы сейчас презрительно скривился, если бы своими глазами не видел обо что он её разбил. И с какой яростью махал кулаками, пока одному блондину не выбил зуб. А второй, которому он задавал вопросы отдельно, не обоссался как щенок со страха и не заговорил.

— Ты знаешь, Алан, я в своей работе видел немало отморозков. Но больше всего из них я не выношу тех, кто обижает женщин и детей. Это худшие из всех трусливых ублюдков, — он промокнул руку салфеткой, швырнул её в мусор и сел задницей, сволочь, на мой стерильный стол. — Открой секрет, на кой хер ты построил тюрьму?

Я улыбнулся совсем как Келлерман, невинно и обезоруживающе.

— Тюрьма здесь была, мистер Холмс. Ещё при царском режиме. И при советской власти на этом месте ещё высилось трёхэтажное здание исправительного учреждения строго режима с колючей проволокой в три ряда, белёными известью заборами, собаками, бегающими по периметру, и наблюдательными вышками, как полагается. Но к тому моменту как я купил участок, от неё остались рожки да ножки. Разворовали и разрушили, что могли, здесь ещё до твоего рождения, Шерлок.

— Ещё при царском? — присвистнул он. — И что, в те времена строили на совесть?

— Именно так. Поэтому всё, что выше, — показал я на потолок, — и наиболее пострадало, снесли. На первом этаже, где мы сейчас находимся, я оборудовал лабораторию, для неё идеально подошли толстые каменные стены, в раствор при кладке которых, кажется, ещё добавляли свежие яйца. А вот в подвале, где находились карцеры и допросные Тайной канцелярии просто немного прибрались.

— Ничего себе немного, — усмехнулся он, — да любой полицейский участок позавидует такой «уборке».

Показал он пальцами кавычки и подозрительно прищурился.

— Начинаешь верить во всё, что пишут про меня в интернете? — улыбнулся я.

— Боюсь, в сети сильно преуменьшают твои таланты, Алан Арье, — расплылся улыбкой детектив.

Я рассмеялся и ушёл от ответа.

Зачем ему знать: на том, чтобы сохранить старые камеры и построить новые настояла жена. Новые, как Кира назвала три бокса из прозрачного пластика, — нечто среднее между хранилищем Ватикана и хирургического кабинетом в лучших традициях Декстрера, — были подарком мне. В одном из них сейчас спал младший блондин, тот у которого волосы покороче. А другие, старые — оборудованные по последнему слову тюремного шика: с душем, умывальниками и унитазами, где с комфортом расположили старшего, — нужны были ей.

Зачем? Да за тем же, зачем она сюда вернулась. Зачем сожгла деревню, в которой выросла, а затем сравняла бульдозером. Пустую, пустую. Жителей переселили, когда я выкупил участок в десять гектаров, с этим занюханным селом, которое Кира люто ненавидела, бывшей тюрьмой и заповедным лесом.

Какой это был костёр!  Я невольно улыбнулся.

Харли Квинн, что взорвала химический завод, расставшись с Джокером, отдыхает.

Ну что сказать? Каждый по-своему справляется со своими демонами. А её требовали огня, бульдозера и... тюрьмы.

— Что ты будешь делать с этими ушлёпками дальше? — осторожно поинтересовался детектив, рассматривая анализатор, похожий на аппарат управления космическим кораблём. Сейчас я стоял к нему боком.

— Я ещё не решил. Но однозначно пока они послужат науке.

Шерлок испуганно показал на светящийся экран пальцем, привлекая моё внимание:

— Это же не бомба?

— Нет, что ты! Он не опаснее микроволновки, — усмехнулся я.

— И вот то пуленепробиваемое стекло здесь случайно? — показал смышлёный Пикачу на прозрачную стену кабинета.

— Ага, только взрывонепробиваемое, — невинно пожал я плечами.

Повернул голову к экрану и затаил дыхание.

Десять, девять, восемь… заканчивал прибор обратный отчёт. Два, один… Готово! Истошно мяукнув, как придавленная дверью кошка, он наконец выдал на стоящий рядом монитор и утробно зарычавший принтер результаты анализа.

Я сорвал ещё тёплый распечатанный лист. И впился в него глазами.

Ничего не понимаю. Что?! Какая-то идиопатическая форма анемии? Или это я идиот? Механический гемолиз? Реакция на лекарства? Я предположил несовместимость с донорской кровью, но никаких отклонений по всем известным науке тридцати шести системам групп крови. Только гибель огромного количества эритроцитов налицо.

Чёрт!

— Чёрт! Чёрт! Чёрт! — смял я лист, швырнул и в сердцах стукнул кулаком по прибору.

Определённо я идиот! Полный идиот, раз даже не предположил, что всё настолько плохо. Как бедная девочка вообще до сих пор жива?

Не обращая внимания на удивлённо выпучившего глаза детектива, я шарахнул о стол лотком и стал бросать в него всё, чем должен срочно исправить свою ошибку.

Глава 20. Алан

— Алан, что случилось-то? — таращился на меня детектив.

— Ничего. Надеюсь, ничего фатального, — отмахнулся я.

Кроме того, что я дебил, если сразу не понял каких масштабов Бородинское побоище разыгралось у неё в крови.

Смешались в кучу кони, люди…

Я бегал от ящика к ящику, выхватывая из хромированных внутренностей нужные медикаменты, шприцы, флаконы растворов, бросая на покрытый салфеткой лоток из нержавейки, и торопился как мог.

Не удивительно, что девчонка два дня спала, её тошнит и ей так плохо. И я должен был раньше догадаться. Раньше всё это купировать. И, дай бог, её печень ещё справляется.

Дьявол! Всё не слава богу с этой Никой Тальниковой!

Я схватил не тот флакон, покрутил в руке, швырнул обратно в коробку.

Проклятье! Не надо было так долго ждать результатов! Надо было тупо довериться интуиции.

Взял нужный, громыхнув, с силой закрыл ящик.

— Шерлок, не тяни хоть ты, а! — невежливо толкнул я детектива, вытаскивая из коробки одноразовые перчатки. Пусть хоть он мне что-нибудь расскажет, а то башка сейчас лопнет от натуги, а придумать сходу я всё равно ни одной весомого объяснения не смогу. Нужны ещё тесты. Ещё наблюдения. Ещё анализы. И ещё время. — Давай выкладывай с чем приехал. Узнал что-нибудь про этих дегродов?

Обтянув руки тонким нитрилом, через прокол в пробке флакона я вводил в физраствор лекарство и истово молился, чтобы процесс не пошёл дальше и не имел для девушки никаких необратимых последствий.

Дьявол! Я, приверженец точной медицины, пока разбирал её кровь на молекулы, совершил такую глупую ошибку — перебдел. Хотел, как лучше, а вышло как всегда.

Потерял столько времени.

Дьявол, дьявол, дьявол! Я чуть её не убил!

Холодный пот тёк по спине. Но зато голова разом прояснилась от всяких глупостей. Заработала как швейцарские часы.

Секс? Кровь? Всё херня. Работа! Вот что спасает от любой хандры.

— Да не больше, чем они сами рассказали. Зовут Ярослав и Влад Тогуловы, — бросил детектив рядом с лотком свёрнутый пополам файлик с бумагами, что достал из кармана и подошёл к окну.

— Коротко, Олег. Сейчас очень коротко. В двух словах!

— Родные братья, — засунув руки в карманы, он смотрел на меня через плечо. — Отец давно сидит и, похоже, хрен выйдет. Известен в узких кругах по кличке Тагил. Мать второй раз вышла замуж за богатого дяденьку. Родила тому ещё двоих детей, поэтому до этих ей дела особо нет. Да и старшему до неё никакого, они почти не общаются. Он подрабатывает татуировщиком, учился одно время в художественной академии, но бросил. А вот младшенький не гнушается у матери ни деньги брать, ни жить за её счёт. Но старший, который его с детства опекает, как отца посадили, младшего тоже не бросает. Тот везде с ним.

— А Форд этот раздолбанный чей? Ты права пробил?

Я замер, соображая: ничего не забыл? Пробежался ещё раз глазами по заставленному лотку.

— И права, и техпаспорт, и всё, что было в машине. Даже гитару. Привёз её назад, кинул обратно в Форд. Машина старшего. Играет тоже старший. Дорогая гитара, кстати. И настроена под идеальный слух.

— Какой талантливый, — зло усмехнулся я, вспомнив про антибиотики. — Татуировщик, значит?

И это кое-что объясняло. Например, корявенькую для художника надпись «СУКА».

Я открыл ящик, но посмотрел на флакон цефалоспорина и передумал. Он тоже мог стать одной из причин гемолиза. Открыл соседний ящик и выложил на стол нож-бабочку. Тот самый самодельный нож, что был у длинноволосого в кармане.

— Это тоже старшего? Поди подарок отца? — я брезгливо снял перчатки и выкинул.

— Надеюсь, ты не ошибаешься на его счёт? — равнодушно взял нож Шерлок.

— А ты? — прищурился я, последний раз проверяя ничего ли не забыл.

Благодаря его мастерству ведения допросов, мы теперь во всех подробностях знали, как сраные отморозки познакомились с девушкой на заправке и всё, что было потом.

Вот только не всё было складно в их показаниях. Они оба кричали: это не я.

А значит, один из них врал.

И я точно знал кто. Но хотел послушать профессионала.

Только чуть позже.

— Я поставлю капельницу и вернусь, — натянул я белый халат.

И ушёл, что бы он ни ответил.

А, когда вернулся, Пуаро стоял на том же месте, где я его оставил и меланхолично вращал в руке «бабочку», выделывая ножом трюки как заправский уголовник.

Я устало упал на стул.

Откинулся к спинке и стукнул затылком о подголовник. Несколько раз.

Проклятье! Я чуть не поседел за эти десять минут. Я уже и забыл, когда так торопился, так волновался и теперь был так счастлив, что смог всё исправить.

Уверен, что смог. Уверен, что успел вовремя. И теперь всё сделал правильно.

Посмотрел на часы. В груди упрямо заныло, заскребло, зацарапало, требуя бежать назад.

Не сейчас! Я вернусь в её комнату потом. Да заткнись ты глупое, вернусь! Через полчаса. Когда капельницу как раз пора будет снимать, а девчонка уснёт. Уснёт и не почувствует ни тяжести моего тела, под которым тихо прогнутся пружины матраса. Ни моей руки на своей порозовевшей щеке. Ни губ, что прижмутся к её потеплевшим пальцам. Не увидит и улыбки, что я не смогу сдержать, глядя на её безмятежный сон.

Чудная фарфоровая кукла, что я чуть не сломал.

Совсем ещё девочка, дерзкая, колючая, наивная.

Уже совсем женщина, ироничная, сильная, гордая.

Чёрт, я ведь буду по ней скучать! Я уже…

Дьявол!

К счастью, у меня и без неё хватало забот.

Оттолкнувшись от стола, я выехал прямо на стуле в просвет двери.

Детектив Номер Пять, словно застрявший где-то в своих мыслях, так и стоял у окна, смотрел сквозь пелену дождя на рябь бассейна и вращал в пальцах нож-бабочку.

На моём любимом месте. У любимого окна. В моё любимое время дня, когда уже начало темнеть, и мягкий вечерний свет словно прозрачным шёлком накрывал всё вокруг, делая романтично-волнующими и притягательно-загадочным даже самые привычные глазу вещи — воду в бассейне, каменных львов, светящиеся окна особняка.

— А к дому отсюда есть проход? — он неожиданно развернулся.

Вообще-то я ждал пояснений, а не вопрос, мы вроде остановились на том, что один из уродов врёт, но на его счастье сейчас я пребывал в благодушном настроении, поэтому снизошёл до ответа.

— Две галереи под бассейном. Соединяют дом и лабораторию.

— Ясно, — кивнул он. — То есть на улицу можно не выходить?

— Не за чем, — кивнул я. — Так что с ушлёпками? Кто из них ведомый?

Он загадочно улыбнулся.

— Как девушка? — изящно прокрутив вокруг большого пальца, он закрыл нож, сунул его в карман и сел на подоконник.

— Как девушка которую чуть не изнасиловали, подвесили голой на крюк для мяса и вырезали на груди слово «СУКА». Плохо, Шерлок.

— А о ней ты не хочешь узнать больше?

Больше? Узнать? Мистер Холмс! Да я хочу всё, не только узнать!

Хочу понять с чем связан неожиданный гемолиз в её крови.

Хочу выяснить что за секретную переписку она вела.

Хочу, чтобы, когда проснётся, она почувствовала себя по-настоящему лучше.

Чтобы сама рассказала всё, что сочтёт нужным.

Да, и то, о чём я сейчас нецеломудренно думал — тоже хочу.

Но больше всего хочу, чтобы она наконец уехала.

Забыть её и как можно скорее! Забыть к чёртовой бабушке!

Но мало ли чего я хочу.

Пока я молча поставил ей капельницу, накрыл одеялом и, — сам себе не верю, — даже не отругал за то, что она поднялась на второй этаж и чудом не сломала себе шею на лестнице.

И, слава богу, меня отпустила та нервная дрожь, что колотила из-за неё, но это не повод переходить со мной на личные разговоры, Шерлок!

Пока вопросы здесь задаю я.

— Единственное чего я хочу о ней знать: что ей больше ничего не угрожает, — одарил я детектива тяжёлым взглядом исподлобья. — Так кто из них предложил с ней позабавиться?

Шерлок многозначительно приподнял бровь, но мне плевать что он подумал. Главное, что осаженный моим взглядом, о девушке Пикачу больше не спросил.

— Тот же, кто заклеймил её словом «сука», Алан, — ответил он.

Я удовлетворённо кивнул. Так я и думал: худший из двух утырков — младший. Это он стоял и ухмыляясь смотрел как девчонку поливают водой. Старший, отвернувшись, нервно докуривал, но у меня сложилось стойкое впечатление, что, если бы не я, он бы вмешался, чтобы это прекратить. И это ему Шерлок выбил зуб, но он даже не стал защищаться. А вот младшенький обоссался и стал усердно валить всё на брата.

— Тот, у кого укус на руке? — ответил я встречным вопросом.

— И кто так усердно строит из себя невинную овечку, — брезгливо скривился детектив. — И клянётся, что готов искупить свою вину.

Я зло усмехнулся.

— Предоставим ему такую возможность?

— И я даже не буду пытаться тебя отговорить, — расплылся Пятый улыбкой.

А я был сейчас доволен не тем, что не ошибся, а тем, что именно в кровь младшенького с моей лёгкой руки попало столько «нужных» гормонов, что может член, который он собирался засунуть в девчонку (простите, который его чуть не заставили засунуть в девчонку, бедненького), в силу возраста и не повиснет, но Федэ наверняка понравится то, что я ему дал.

А если Федэ что-то нравится, никто не может отказать Федэ.

Значит, у парнишки появится реальный шанс искупить свою вину.

Кровь за кровь.

Вот тогда и посмотрим, насколько глубоко его раскаяние.

— А что с третьим, Шерлок? — я снова посмотрел на часы, встал и покатил стул обратно в кабинет, позвав детектива за собой.

— И что, даже не поделишься со мной своими планами? — усевшись прямо на стол с мониторами, принялся он невинно ковырять свежее пятно кетчупа на груди ветровки. Подозреваю, оставленное всё в том же «Пит-стопе».

Чего ж он так настойчиво крутится в этой сраной забегаловке? Вот точно не из-за меня и не из-за расследования гибели моей жены. И не из-за тех двух местных шалав, на которых печати негде ставить. Неужели из-за дочки хозяина? Как же её зовут? Кристина, кажется.

— Не-а, — приподнял я одну бровь.

И хотел бы сказать, что это его не касается, но пока этот клоун мне нужен.

Конечно, за дополнительные труды я ему приплачивал. Но так далеко в свои планы посвящать не собирался.

А планы у меня были серьёзные, если не сказать грандиозные.

Я проверил кровь братьев на возможные инфекции и токсины. Я начал с ней работать. И пока они оба были нужны мне для моих исследований. То, что они родные я узнал и без Шерлока по результатам ДНК. И это была дополнительная удача для меня как для учёного. Давно уже я не был так воодушевлён тем, что у меня есть две крупных лабораторных крысы, то есть два здоровых молодых донора, готовых сотрудничать. Хоть и не совсем добровольно.

Но к человеку в белом халате, доктору, что лечил их разбитые морды, приносил еду, постиранную одежду, даже вставил на место и шинировал выбитый зуб, каждый из них относился куда радушнее, чем к поддёргивающему рукава менту. А бывших ментов, как известно, не бывает.

— Я задал тебе вопрос, — смотрел я не моргая со своего стула на Коломбо.

— Ты задаёшь мне столько вопросов, Алан, — пожал он плечами, — что даже не знаю с какого начать.

— С того, на который знаешь ответ, — положил я руку на мышь.

Угу, «зеркало» телефона Ники готово. Я поторопился убрать его с экрана и открыл телефоны братьев.

— Ну тогда про третьего, — задвинул он свою задницу дальше на стол, проигнорировав мой недовольный взгляд. — Кассир АЗС его узнала. Он местный. Тут из деревни, недалеко. Я проехался. Но дома его не было.

— Думаешь, где-то прячется?

— Скорее всего. А что, кстати, по их контактам? — кивнул он на монитор, потому что на номер Старшего как раз позвонили.

— Какой-то Харя. Не Третий? — нахмурился я, глядя на входящий звонок.

Сбросил и тут же набрал абоненту с клавиатуры сообщение, пытаясь соответствовать орфографии владельца.

«чо ты хочешь?»

«потрещать на счёт татухи»

«я не в городе»

«а скоро вернёшься?»

«нет»

«я решил чикано хочу»

«рад за тебя, но я не в городе»

«ладно, ок, понял»

Мы с Пинкертоном подождали будут ли ещё вопросы, но абонент слился.

— Не он, — покачал головой детектив. — Третьего зовут Игорь Бусев. И походу вот это он, — немилосердно ткнул он в жидкокристаллический экран.

— Руками аккуратнее, Шерлок! — оттолкнул я его от экрана. — И вообще слезь со стола. Что за дурная привычка всюду лепить свою задницу.

Закончив гневную тираду, я наконец, посмотрел на экран и заржал.

— Кто? Гагарик? Серьёзно?

— Ну, видимо, да. Игорь. Гарик. Гагарик, — усмехнулся Шерлок.

Он притащил из лаборатории крутящийся табурет, плюхнулся на него, теперь положив на стол локти.

— Или Бусев-Гусев, а «гуси, гуси, га-га-га», — предположил я.

— Клички дело тонкое, — почесал он кулак между костяшками, что уже начали заживать.

— Это точно, мисс Марпл, — гаденько улыбнулся я.

— Я там потёрся по соседям, — сладко зевнул он, как обычно не обидевшись. А я опять невольно подумал: кто же не давал ему спать сегодня ночью? — Походил, поспрашивал. Говорят, он дурью приторговывает. Видел, на выезде из Андреевки карман для разворота и стела стоит, что-то типа каменного столба с надписью: «В добрый путь»?

— Ну, допустим, — кивнул я.

— Так вот, там ежедневно в полночь околачиваются страждущие. Приезжают и с окрестных деревень, и с городскими номерами, паркуются и ждут, чтобы отовариться, ширнуться, покурить.

— И Гагарик там банчит травкой?

Шерлок кивнул.

— Но вчера, говорят, его не было.

— Напугался видать серьёзно, парнишка, — хмыкнул я, вспоминая как сверкали его пятки.

— Я сегодня к стеле наведаюсь, — глянул детектив на часы. — Думаю, бабки ему нужны. Обычно у таких как он, деньги в карманах не задерживаются. Высунется не сегодня так завтра из своей норы, приползёт, никуда не денется. Сейчас поеду ещё с мамашей его поговорю. Угадай, где она работает?

— В «Пит-стопе»? — ляпнул я первое, что пришло в голову, но, видать, слишком уж выразительно заблестели у него глаза.

— Бинго! — расплылся довольной улыбкой Шерлок.

— Бинго? Серьёзно? Погоди, если она его мать, то сколько же ей лет? За сорок? — я подозрительно посмотрел на Пинкертона, пытаясь припомнить женщину за сорок в мотеле. И кем она там могла работать. Вспомнил. Ужаснулся. — Вот только не говори, что ты…

— Не, не, Алан, ты чо! — поднял он руки как пленный солдат. — Она же это… с хозяином. Он мне за неё башку оторвёт.

— А за дочку, думаешь не оторвёт? — хмыкнул я.

На его лице было написано что-то вроде «Упс!»

— Шерлок, это Кристинке всего двадцать!

— И, поверь, я был у неё не первый, — сложил он бровки домиком.

Так. Всё. Всё! Выразительно поднял я руки. Посмотрел на часы. У меня там капельница, между прочим. Нет, я не забыл. Но с кем трахается мой детектив слушать не хотел.

— Значит, мать этого Гагарика теперь жена хозяина "Пит-Стопа"? А папаша его где?

— Убили лет пять назад. И она не жена, — сконфужено улыбнулся Шерлок, словно я недалеко ушёл от истины в своих догадках: ей он бы тоже вдул. — Они вроде как не расписаны.

— Да какая разница! Гражданская тоже жена. Живёт-то она с ним, в «Пит-Стопе». И присовывает он своей бывшей официантке на постоянной основе уже не первый год, насколько я понял, — я ещё раз выразительно отмахнулся от Пинкертона. Плевать мне кто там с кем и кто кого как. — Скажи мне лучше, что по логотипу с машины?

Я развернул к нему так и лежащий на столе зернистый снимок.

— Работаю, — пожал плечами детектив, явно сникший. В отличие от меня, кого и как трахают в «Пит-Стопе» его явно интересовало больше, чем моё расследование.

— Ну тогда работай, — я встал. — Не буду тебя задерживать, Коломбо.

Я вышел проводить его до машины и недолго подышать.

— Да, чуть не забыл, — я протянул ему резинку для волос, украшенную красными пластиковыми бусинами, на которую наткнулся, засунув руки в карман.

— Это что? — удивился Шерлок.

— Боюсь, на той скотобойне была не одна девушка, Олег. Это оттуда.

И первый раз он не улыбнулся глупо, а заметно побледнел.

Глава 21. Ника

Если бы этот разговор состоялся вчера, наверное, я бы так не переживала. А, может, и вообще не запомнила бы. Вчера к вечеру мне стало так плохо, что, когда Алан пришёл поставить мне капельницу, меня хватило только на слабую усмешку над его белым халатом.

— Это чтобы я чувствовала себя как в больнице? — послушно повернулась я на бок, спиной к нему. Сначала он делал укол.

— Ну можно и так сказать, — равнодушно всадил он шприц в мою ягодицу.

И, хотя я знала правильный ответ: чтобы не стеснялась, ничего личного. Честное слово, мне было всё равно: рука это, нога или задница — то, к чему он плотно прижал свои пальцы, а точнее антисептическую салфетку.

И когда настраивал капающую в маленьком резервуаре жидкость, что из большой прозрачной бутылки, через это окошко попадала в мою вену, его волевое лицо так расплывалось перед глазами, что я не понимала: хмурится он, злится или сильно озабочен. Хотя о чём я? Это же Его Злобное Сиятельство Алан Арье, какая озабоченность?

Потом я уснула. И чего бы он ни подмешал мне в тот раствор, спасибо ему за то, что я проспала всю ночь без сновидений. А когда проснулась с ощущением невесомости и какой-то пустоты во всём теле, словно я вдруг стала полой: угадайте кто был в комнате?

— Как ты себя чувствуешь?

Мне же показалось, что одними уголками губ, но он всё же улыбнулся?

Я пошевелила руками, ногами, всеми двадцатью пальцами.

— Лучше, — покрутила в разные стороны головой. — Намного лучше, — обрадовалась я, что действительно чувствую себя какой-то отдохнувшей и даже, чёрт возьми, просветлённой.

В этот момент я и увидела уголок листка, торчащий из-под подушки.

И лёгкость, с которой повернулась, чтобы его достать, меня тоже не могла не осчастливить. Поэтому я радостно протянула Алану лист с фотографией.

— Вы, наверно, обронили. Я нашла на медвежьей шкуре.

— А, это, — протянул он руку и вздохнул. — Знал, что он найдётся.

— Решили пробурить скважину?

— Что? — он посмотрел на меня удивлённо.

— Ну, это же эмблема компании «Кит-Бур-Сервис», а они бурят скважины для воды, вернее, правильно говорить «на воду» ...

И не нахмурься он в этот момент так, что тучи за окном стыдливо разошлись в стороны — куда им несчастным до Алана Арье, — я бы выпалила и остальное: что это логотип компании, в которой мой отец работал последние десять лет. И что он ездил на этой самой машине.

Но он нахмурился, я осеклась.

— Как ты сказала?

— Кит-Бур-Сервис, — повторила я, чувствуя неладное. — Простите, я думала…

— Эта машина сбила мою жену, — свернул он лист и переспросил: — Кит-Бур-Сервис?

Это были его последние слова.

За ним захлопнулась дверь. Я слышала, как он сбежал по лестнице, словно куда-то очень сильно торопился. С кем-то разговаривал по телефону. А потом…

Я понятия не имею, что было потом.

Время остановилось в тот момент, когда до меня дошёл смысл его слов.

Машина, что сбила его жену? Машина, из-за которой погибла его жена?!

Холодный пот тёк у меня по спине, когда я звонила в хоспис.

— Ирина Пална, будьте добры, это очень важно, — тараторила я, — посмотрите, пожалуйста, в папиной медицинской карте есть дата, когда у него случился первый приступ? Когда он потерял сознание. За рулём.

— Господи, господи, пожалуйста, только не десятое июля. Только не десятого июля! — держала я скрещёнными пальцы, всё то время, пока ждала звонка, не сводя глаз с заметки, что прочитала вчера.

«Жена Алана Арье погибла в ночь с десятого на одиннадцатое июля». А отец…

Господи, господи, пожалуйста!

— Десятого июля, Вероника, — прозвучал голос сиделки.

Сердце оборвалось. Перед глазами потемнело. Я словно резко ослепла, оглохла и окоченела в один момент.

— Алло, Ника? Ника, ты меня слышишь? — доносилось до меня словно из другого измерения.

— Да, да, слышу. Спасибо, Ирина Пална, — проговорил безжизненный робот, что сейчас открывал рот вместо меня. — Как папа?

— Без изменений. У тебя всё в порядке? — разволновалась она.

— Да, Ирина Пална, у меня всё хорошо. Просто мне надо идти. Спасибо!

Я отключилась, но всё ещё тупо смотрела в экран.

Господи, помилуй! Отец пытался мне рассказать что произошло в тот день, когда он за рулём потерял сознание.

В тот день, когда погибла Кира.

Господи, папа! Что же?.. Как же?.. Почему же ты?..

Я встала, не в силах лежать. И мерила шагами комнату, пытаясь думать логично.

За день в городе происходит сотни аварий, а вместе с пригородами и того больше. Да мало ли где мог попасть в аварию отец! Он работал по всему региону. Уезжал и за сто, и за двести километров в разных направлениях. Вода нужна везде.

Только почему у Алана Арье именно эта фотография?

Боже. Боже!

Десятое июля. Два года назад. Я открыла календарь.

Если бы я могла хотя бы вспомнить что сама делала в тот день, то может, вспомнила бы куда ездил отец.

А что я могла делать тем летом? Я работала. Подала документы в свой политехнический университет. Каждый день по нескольку раз проверяла сколько ещё поступающих по целевому направлению претендует на одно место. Радовалась своему Джимке, что папа подарил мне весной на день рождения и заодно на окончание школы. И, честно говоря, когда он сказал, что ему стало плохо, я даже не придала этому значения.

Да и он особо не нагнетал. Упомянул вскользь через день или два, что его машина в ремонте. Зацепил то ли ограждение, то ли столб. Я и не уточнила. И то, что это был первый признак болезни, никто из нас тогда и не подумал. Стояла аномальная жара, и мы оба решили, что ему стало плохо из-за неё. Он устал, перегрелся. Это уже потом к осени, после обследования, когда состояние его стало катастрофически ухудшаться, он и вспомнил, что первый обморок у него случился летом. За рулём.

А о том, что он мог сбить женщину, а потом не увидеть её в темноте…

Господи! В темноте!

Меня словно окатили кипятком

В темноте. Ну, конечно! А это значит, что он поехал на какой-то объект ночью. Значит, его вызвали. А вызвали, значит, были проблемы. И его начальник точно должен знать: где и когда возникали проблемы. Иван Тимофеевич! Вот кто знает, где папа разбил машину! Это же рабочая машина. А значит, они и ремонтировали её сами. Директор хозяйственный мужик, серьёзный, наверняка всё перепроверил. В конце концов, это его компания, он всё должен знать.

Я села на кровать, чувствуя, как колотится сердце. И снова прижала к уху телефон.

— Иван Тимофеевич!..

Глава 22. Алан

— Иван Тимофеич? Это я звонил, — поднял я руку, привлекая к себе внимание дородного лысого мужчины, с трудом вылезшего из дорогой машины.

Он кивнул, убирая в карман телефон, захлопнул дверь и направился ко мне, прихрамывая на одну ногу и на ходу отдавая распоряжения.

— Кузьмич, там в Петелькино скальник, сказу заправляйте водовозку шнеки поливать. Что «ага»? У соседей два шнека сломали, один перегрели, тот сломался на следующем объекте. Вася!

Он остановился посреди базы, на въезде которой красовалась огромная голубая эмблема с китом и рекламная надпись «Кит-Бур-Сервис: скважины на воду под ключ», будка охранника, и шлагбаум, за который меня пустили только пешком.

Адрес, телефон и даже имя владельца, уже зная название, выяснить оказалось нетрудно. Там же, на их небольшом сайте можно было ознакомиться с расценками и прочей информацией, которая меня мало интересовала. Я приехал с одной целью: найти джип. А потому не стесняясь осматривался на территории, пока ко мне хромал хозяин.

— Приветствую! — крепко пожал он мою руку и посмотрел на нещадно палящее солнце. — Утро, а уже такая жара.

— Лето, — подтвердил я без особого энтузиазма. Хотя на улице действительно распогодилось. И после двух дней проливных дождей стопроцентная влажность давила.

— Зря вы ехали в такую даль. Я же вам ничего другого не расскажу. Схема у нас одна. Мы так уже сто лет работаем, — вздохнул хозяин.

— И всё же, — растянул я губы в сладенькую улыбочку. — Раз уж я здесь. Понимаете, у меня на участке заповедный лес и мне бы хотелось сохранить его в первозданном виде… — и прочее бла-бла-бла.

Делился я с озабоченным видом своими опасениями.

— Да что ж мы браконьеры какие, понимаем, — хмыкнул он. — Мы к вам сначала специалиста пришлём. Вы ему всё покажите и расскажите. Он сверит координаты с картой глубины залегания водоносного слоя. Посмотрит с какой стороны к вам заехать. Не будут ли мешать линии электропередач и прочие. Да он лучше меня всё знает, — махнул рукой Иван Тимофеевич. — Потом вам рассчитают и озвучат смету. А потом уже только, если вы дадите добро, к вам и поедет техника.

— Значит, мне нужно в любом случае сначала общаться со специалистом?

— И обязательно на месте, — вытащил он похожий на маленькую простыню платок и вытер вспотевшую лысину на огромной голове, словно прикреплённой к туловищу напрямую, без шеи.

— А сейчас я могу взять с собой специалиста? — не знаю на хрен он был мне нужен, но надо было поддерживать имидж заинтересованного в скважине владельца участка. К тому же я логично решил, что именно специалист, наверно, мог бы ездить по дачным участкам и частным домам на джипе. Особенно если это недавно купленные участки. К тем проезд только на БТР, или на стареньком джипе, который не жалко.

— Вася, а где у нас сегодня Михалыч? — крикнул Иван Тимофеевич неизвестному мне Васе.

— Так всё там же, в Петелькино, — ответил уже известный мне Кузьмич, меланхолично сбивая комки глины с заднего колеса КамАза с буровой установкой.

— Вы сказали, в каком районе вы живёте?

Я не сказал. Но тут же ответил:

— Не в Петелькино.

— Тогда вам нужно позвонить или зайти в контору, — показал он рукой на затянутое в сайдинг здание, у которого он припарковался. — И диспетчер выберет удобное время, когда к вам подъедет специалист.

Диспетчер! Ну конечно! Оживился я. А кто ещё у нас знает всё, если не диспетчер.

— Но он приедет не на этом? — с нескрываемым ужасом посмотрел я на КамАЗ. — Просто у меня там бездорожье.

— У нас всё предусмотрено. И машина джип, и…

Что он говорил дальше после слова «джип», я уже не слушал.

Не потому, что он подтвердил или опроверг мои предположения, а потому, что тот самый джип, что я искал, только что въехал под открытый шлагбаум.

И там, на смазанном снимке я с трудом мог разобрать квадратные очертания машины, а тут, едва увидев, уже точно знал, что это он — старый бордовый Сурф Хайлюкс с наклейкой кита и трещиной, что ломаной кривой поверху пересекала лобовое стекло. И трещину я тоже не замечал ровно до этого момента, пока не увидел вживую.

Я с хрустом сжал кулаки, ожидая того, кто же выйдет из машины.

И сначала услышал имя.

— Стёпа!

Оно мне уже нравилось!

— Вот как раз Стёпан, наш второй специалист, — отрекомендовал своего сотрудника Иван Тимофеевич.

Словно в замедленной съёмке, как всё происходило для меня, распахнулась дверь. Появилась рыжая голова, конопатое лицо, потом ноги в классических синих джинсах, а потом и весь рослый парень, лет тридцати.

— Иван Тимофеич! — он одёрнул футболку на неспортивном животе, нацепил кепку козырьком назад и поднял руку, приветствуя босса.

— Стёпа, — обрадовался хозяин возможности избавиться от меня.

Ну, здравствуй… Стёпа! Обрадовался я. И кадык прокатился по моему горлу.

Довольный, здоровый, упитанный, поддёрнув сползшие с задницы штаны, Стёпа шёл прямо на меня.

— Поговори вот, с человеком. У него есть вопросы, — показал на меня хозяин.

— Очень, очень много вопросов, — уточнил я и гаденько улыбнулся. — А вы давно работаете в «Кит-Бур-Сервис», Степан?

— Да третий год уже, — приподняв кепку, почесал он затылок, глядя на спину поспешно хромавшего от нас подальше начальника.

— Третий год?! Чу̀дно! — удовлетворённо кивнул я. — То есть третий год ездите на этой машине?

— Ну да, — обернулся он, словно его что-то в моём вопросе насторожило. Но нет, показалось. Он расплылся и хотел бы я сказать «белозубой улыбкой», но, зубы он, похоже почистить забыл, а, судя по сколу, что украшал верхний резец, давно нуждался в стоматологе. — А вообще я в этой отрасли уже лет десять, с универа.

Он, видимо, решил, что я сомневаюсь в его компетентности. И честно говоря, так бы оно и было, будь мне действительно нужен хороший специалист. Видимо, была во мне врождённая склонность не доверять предполагаемым убийцам своей жены. А он именно так и выглядел.

— Вы работали в районе Галкино? Восточное? Лесное? — называл я ближайшие к дому деревни.

— Да, конечно, — уверенно заявил он. И, расставив ноги, скрестил руки на груди, — но в том районе заказов не много.

Ну ещё бы! Усмехнулся я. В том районе на десять гектаров ни одной скважины. Это я тебе как владелец той земли точно могу сказать.

— Но в Андреевке, это чуть дальше, хорошо работали. Года два назад.

— В Андреевке? Года два назад? — повторил я с интонацией человека, который и так нашёл жилу, да не водоносную, золотую.

Да что вы говорите! Я только руками не всплеснул.

— Приходилось, — важно пожал он плечами.

— Далековато ехать, до Андреевки-то, — посочувствовал я. — До меня чуть ближе, но за день уложитесь? Со скважиной?

— Конечно! У нас и прожектора есть и вообще всё необходимое, если приходится задерживаться. Мы можем и ночью работать. Мы всё можем, — самоуверенно заявил он, как любой специалист любого профиля, который резко теряет интерес к клиенту, как только получает деньги. А до этого момента да, все они самые лучшие и всё-то у них ровно, аккуратно и… прожектора.

— Значит, в любое время дня и ночи? — пошёл я к его машине.

И пока он ходил за мной, ещё минут десять отвечая на глупые вопросы из раздела «глупые вопросы» на их сайте, я приседал и заглядывал то под днище, то под арки над колёсами, словно не скважину собрался бурить, а купить этот Сурф.

— Люблю такие машины, с историей, — подмигнул я, невольно отмечая что бампер не выступает, а образует с решёткой радиатора единую плоскость, и находится ровно на той самой «нужной» высоте.

— Значит, до встречи! — крепко пожал я его влажную неприятную руку, когда он сам позвонил диспетчеру, и та записала его на выезд через три дня.

Ну а все остальные вопросы, я задам при нашей следующей встрече, Степан!

Я гнусно улыбнулся, садясь в свою машину.

— Шерлок, ты где? — набрал номер детектива.

— Здесь недалеко, — отозвался он на удивление хмуро.

— Как тебе сырники с утра? — догадался я, что он опять в «Пит-Стопе».

— Не поверишь, — даже хмыкнул он невесело. — Всё такое же дерьмо.

— Тогда жди меня там. Минут через сорок буду. У меня есть новости.

— Подъезжай лучше сразу в Андреевку, к стеле, — вздохнул он. — У меня тоже есть новости, — он снова тяжело вздохнул. — И у меня тоже.

Глава 23. Ника

— У кого спросить? У Степана?! — выдохнула я. — Нет, его номер я знаю. Спасибо, Иван Тимофеич!

Я отключила и в отчаянии бросила телефон на кровать.

Проклятье! Сука!

— А-А-А! — со злости швырнула я об стену блестящий металлический колпак, или как называется эта фигня, которой накрывают горячее. Клош!

Вот этот клош с изысканной золотой ручкой, которым был накрыт мой завтрак и полетел в стену. Помялся немного, оставил вмятину на стене, но плевать. Я была зла. Нет, я была в ярости. Я целый час ждала, когда этот жирный индюк, бывший папин начальник, перезвонит, а он даже не помнит, что папа попал в аварию. Вернее, помял машину.

— Аварию я бы запомнил, — передразнила я и швырнула в стену ещё и книгу. Завыла, теперь уже от боли в плече — книга это не лёгкий клош.

Упав на кровать, закусила зубами подушку.

«А это не авария, это он просто помял машину, — стояли в ушах слова чёртова Кашалота, как его звали за большую голову и отсутствие шеи, а, может, и за что похуже, сейчас я бы не удивилась. — Нет, я подробностей не помню. Да и давно дело было. Ты у Стёпы спроси. Он наверняка помнит. Отец же его тогда учил. Да и сейчас Степан работает на его машине».

Степан, блядь! Сте-пан!

Я снова зарычала в подушку.

— Сбросить тебе номер? — паясничала я.

Развернулась на спину и уставилась в потолок.

Да засунь ты себе знаешь куда этот номер! Я и без номера задолбалась бегать от этого рыжего. И это из-за него между прочим я не дослушала отца в тот день, когда папа пытался мне что-то сказать о происшествии на дороге. Из-за него ушла. Сбежала! Поторопилась слинять, как только увидела, что вместе с другими мужиками с работы пришёл и этот урод.

И это он просто пришёл отца навестить! Представляю, что будет, если я сама ему позвоню. Если дам повод встретиться. Если выяснится: мне что-то от него надо. Я же точно знаю, что он потребует взамен.

Меня аж передёрнуло. Его потные руки. Улыбочка с прорехой. Живот.

— К чёрту Степана! И без него разберусь, — резко села я и, засунув в карман телефон, с тоской посмотрела на остатки завтрака.

Вздохнула. Как мило!

Жаль, что я заметила его так поздно, твой завтрак. Когда он уже остыл.

— Спасибо, Алан, — шмыгнула я носом, засовывая в рот последний кусок холодного омлета. Свёрнутый пополам блинчик был украшен ломтиком помидора и веточкой базилика. Базилик я тоже засунула в рот. Понимаю, что он тут был для красоты, но плевать. Теперь изо рта пахло почти ёлкой, но я его всё равно съела.

Боже, что же делать?

— Людям показываться на глаза в таком виде, я, конечно, пока не могу, — критически осматривала я в зеркале ванной своё отражение.

Поз глазами синяки. Распухший нос. И рана на груди, с которой Алан, очередной раз обработав, снял повязку, чтобы дышала, заживала некрасиво: отёчная, воспалённая, с запёкшейся кровью. Но если останусь в этой комнате, точно сойду с ума.

Подняв слегка помятую крышку — Прости, Клош! Это я с расстройства, — погладила я вмятину и, накрыв грязную посуду, пошла вниз.

— Алан! А-ала-а-н! — кричала я раз двадцать, обходя первый этаж.

Но могла бы и не напрягать связки. Это было какое-то внутренние ощущение, но безошибочное — дом пуст. Я здесь одна.

Одна. Ни пленница. Ни гостья.

Я помыла посуду. Заглянула в холодильник. Разобрала посудомойку. Снова заглянула в холодильник.

Приготовить обед? А если ему не понравится?

Вид своих трудов, отправленных безжалостной рукой Алана Арье в помойку, вряд ли поднимет мне настроение. А за ним не заржавеет. Поэтому, решив не рисковать, я отправилась на экскурсию по дому.

По дому, что оказался изнутри намного больше, что снаружи.

Современный и старинный одновременно. Согревающий песочными оттенками стен и остужающий холодным каштаном мебели. Пугающий глянцевым блеском мрамора и словно приглашающий поваляться на мягких подушках диванов.

Он поражал неожиданными проходами, что вдруг открывались между комнат, завораживал корешками книг в стеклянных шкафах. Удивлял картинами на стенах, а ещё контрастами. Суровая брутальная мужская гостиная, аскетичная кухня и вдруг спальня с ангелочками и пышными розами, словно в будуаре какой-нибудь императрицы.

Конечно, я понимала, что эта спальня с зеркалами, пологом и гнутыми ножками кровати, скорее всего гостевая и нежилая. Но, положив ладонь на ручку приоткрытой двери, из которой так явно чувствовался запах мужского шовинизма, я так и не решилась её открыть. Ещё подумает, что я рылась в его вещах!

Решительно закрыв дверь, я поторопилась вниз.

Но оказалось, эта лестница, что вела от хозяйской спальни со второго этажа на первый, заканчивалась не в гостиной, как та, у которой поселили меня, а шла ниже.

Я спустилась ещё на виток и в открывшемся коридоре потеряла дар речи.

Такой коридор легко мог бы претендовать на замок графа Дракулы, или дом семейки Адамс. В этом подземелье должны быть слышны стоны узников и шёпот неупокоенных душ. Лязг цепей. Стук деревянных башмаков. Скрежет засовов.

И такой коридор очень подходил тому графу Арье, которого знала я.

Каменные стены. Сырые. Холодные. Зловещие. Светильники, стилизованные под настоящие факелы. Так мало света, что через десяток шагов и впереди и сзади стало одинаково темно. И странные звуки, что были едва слышны, но совсем не походили на эхо моих шагов, раздавались тихо, но вполне отчётливо. Вой? Стон? Плач?

Что это, чёрт побери?

На этот звук, почти наощупь, как Дюймовочка в подземелье Крота, обмирая от страха и любопытства, я и пошла.

И, наконец, отчётливо его услышала.

Я остановилась.

Голос, мужской, низкий, красивый, но совсем не голос хозяина особняка, без аккомпанемента, а капелла тянул какую-то дворовую песню.

— Та девушка давно ушла с другим,

забыть её ты сможешь, но едва ли.

На то она и первая любовь,

чтоб мы её с тобой не забывали!  — хрипло выводил неизвестный мне певец.

— На то она и первая любовь,

чтоб мы её с тобой не забывали!..

Я покрутилась на месте, пытаясь понять откуда идёт звук. И удивилась: снизу?

Если отклониться к другой стене, то из-за поворота уже был виден яркий свет и хромированная лестница, что словно вела с мрачного средневековья прямиком на космический корабль. Но если бы не песня, я бы ни за что не заметила, что в самом тёмном участке этой стены есть проход.

Я сделала осторожный шаг внутрь, едва различив ступени каменной лестницы, и… вздрогнула. В кармане зазвонил телефон.

— Чёрт! То есть алло!.. Алло! — поторопилась я выйти обратно в коридор.

И голос, что я бы не перепутала ни с каким другим, спросил:

— Ника! Ника? А ты… где?

— Я? Э-э-э…

Святая инквизиция! Он вернулся? Он — вернулся!

И со всех ног, как Золушка для которой на балу часы только что начали бить полночь, я побежала обратно.

Девчонки! Песню, что услышала Ника, я временно поместила во вкладку "буктрейлер". Она первая в сборнике.

Ваш автор :)

Глава 24. Алан

— Алло! Ника? Ника! Ты меня слышишь?

Связь была такой херовой и голос у неё таким испуганным, а потом запыханным, что на какой-то миг мне показалось: она была в подвале. В моём подвале. Там, где ей точно нечего делать.

Куда ей категорически нельзя ходить!

Я проехал на красный, выругался, что даже по телефону она умудрилась вывести меня из себя. И вместо того, чтобы спросить, как у неё дела и всякие бла-бла-бла и ми-ми-ми, которые так настойчиво крутились в голове, что я даже полез в карман за телефоном, выдал порцию отборной брани, чистейшего гнева и ослепительнейшего раздражения, а потом бросил трубку.

Злой на неё, на себя, на весь мир.

Будет большой удачей, если к тому времени, как я вернусь, она ещё не сбежит, а просто проплачет до моего приезда.

Дьявол! Да что со мной не так? Было немало моментов в моей жизни, когда я сам себя ненавидел, но сейчас просто эталонный момент, когда нужно пойти и убиться об стену.

Лучше бы вообще не звонил!

Я ударил ладонями по рулю. Выдохнул. И пообещал себе, что исправлюсь. Что если приеду, а она не ушла, всё исправлю. Буду душкой, зайкой, паинькой, ну или хотя бы просто взрослым адекватным человеком. Я же могу? Да как два пальца об асфальт!

Именно с таким настроем я повернул к сраной Андреевке.

И даже обрадовался, увидев Шерлока.

— И что мы тут делаем, Уильям Шерок Скотт Холмс? — хлопнул я дверью машины и, глянув в душное марево неба, уже пожалел, что вышел.

Ну ладно, не обрадовался, но точно не расстроился, когда его увидел, чего нельзя было сказать о моём сыщике.

Детектив курил, меланхолично ковыряя носком летней туфли заплёванную траву у такой ужасной стелы, что это покосившее бетонное сооружение с торчащей арматурой органичнее всего смотрелось бы у входа в ад.

И надпись «В добрый путь!» как никогда соответствовала бы случаю.

— Заглянем кое-куда, — затушил он окурок о выщербленный бетон. Коротко пожал мне руку. И кивнул на мою машину. — Только поедем на твоей. Моя тут примелькалась.

— Да как скажешь, — равнодушно пожал я плечами.

Он достал из своей недешёвой, кстати, колымаги (а неплохо нынче зарабатывают частные сыщики!) узелок, напомнив с ним в руках ёжика в тумане. Но, когда забрался на переднее сиденье, я невольно сморщился. Запах пит-стоповской еды из пакета, табака и перегарища в кондиционированной и озонированной прохладе салона резанул в нос как нашатырь.

— Ты что-то отмечал что ли, Шерлок? — скривился я и вывернул руль в указанном его рукой направлении.

— Скорее заливал, — вздохнул он и кинул на приборную панель резинку для волос со знакомыми красными бусинами, что я ему дал накануне.

— У-у-у, — понимающе кивнул я, хотя ни черта не понимал, но жопой чуял личную сердечную трагедь.

— Ага, — швырнул он рядом ещё одну точно такую же резинку, окончательно уверив меня в правильности предположения, что в его нечеловеческих мучениях виновата дама: таким кислым я его никогда не видел.

— Не поделишься?

— Ты первый, — шумно выдохнул он, отворачиваясь к окну. — Ты же сказал у тебя там какие-то новости.

— Ну уж нет! Ты начал первый, ты и рассказывай.

— Не всё сразу, — показал он направо, потом махнул двумя руками как заправский регулировщик прямо.

И пару секунд изучая его осунувшееся угрюмое и небритую харю, я не стал настаивать. Захочет — расскажет.

— Погоди, а мы случайно не вон к тому дому, где покосился забор? — подался я к рулю, выглядывая в лобовое стекло.

— А ты здесь уже был? — удивился он.

— Я же тебе говорил, что я в радиусе сорока километров, я в каждую дыру лично заглянул ещё два года назад, когда искал разбитую машину. И с того времени, скажу тебе честно, здесь не многое изменилось. Этот гараж помню отлично.

— Это дом Третьего, — пояснил Шерлок. — На сходняк он вчера так и не явился. Мать сказала, что даже пожрать в «Пит-Стоп» не заезжал.

— Не заезжал? На чём же он ездит?

— На мокике, как большинство местных. Тут напрямки, по ебеням.

— Какого ж чёрта мы тогда здесь делаем, если он в бегах?

Я припарковался я как раз напротив добротного бетонного гаража. Под аккуратным тяжёлым асбестоцементным забором, что к нему примыкал, треснул фундамент, подмытый дождём. Покосившийся пролёт подпёрли доской. И вид этой старой доски, похожей на костыль, никак не вписывался в здоровый ухоженный вид усадьбы.

— Шерлок, если он сбежал… — начал было я.

— Доверься моей интуиции, — перебил детектив и спрыгнул на землю, не забыв прихватить свой узелок. Внимательно осмотрев доску, пригнулся и исчез в дыре забора.

И мне ничего не оставалось, как последовать его примеру.

В палисаднике набрали цвет высокие георгины. Я пересёк его по дощатой тропинке. Пакет с едой Пинкертон положил на землю у гаража, словно обозначив моё место. Сам же, прикрываясь от солнца руками, заглядывал в окна дома, вскарабкавшись на завалинку.

Прогулявшись вдоль гаража, я заглянул в дровяной сарай.

Дрова, дрова, дрова. Дрова.

— Не там ищешь, — спрыгнул детектив. И показал на гараж.

— Он пустой, — недоверчиво прищурил я один глаз.

— Это тебе так только кажется, — прижал он пальцы к губам, призывая к тишине, и осторожно, двумя руками, чтобы не скрипела, открыл настежь неплотно прикрытую дверь.

Свет, что проник в стылые, тёмные и пустые, как я и говорил, внутренности помещения, упал на бампер у стены, фару и другие запчасти.

— А это ты видел, когда был здесь прошлый раз? — шёпотом спросил Шерлок, показывая на железки.

— Конечно. Это от Нивы, — присел я на корточки и ткнул на логотип по центру прислонённой к стене решётки радиатора. — Старый добрый ВАЗ-2121. Бампер Нивы при столкновении будет вот здесь, — ударил я ребром ладони по колену. А надо чтобы был вот здесь, — разогнулся и провёл сантиметров на сорок выше, куда пришёлся низ удара. — Нива осталась хозяйке от мужа. Вот только не знал, что его убили. Насколько я помню, машину она продала.

— Смотри, — сдвинув в сторону какой-то хлам, поднял Олег тряпку, показав мне плохо спрятанный мокик.

— Что и следовало доказать? Хочешь сказать, что пацан прячется где-то здесь? — шёпотом переспросил я.

— Прямо здесь, — так же шёпотом ответил он и показал на деревянный шит, что прикрывал по центру пола смотровую яму, как в автомастерских.

Вместе мы сдвинули сколоченный из добротных досок щит. Щели, что была, вполне хватило бы пролезть щуплому парнишке, но моему комиссару Мэгре точно понадобилось больше места, чтобы протиснуться.

Оказавшись внизу, он попросил свой узелок.

— Гарик! — постучал он кулаком в железную дверь, которую пока не спустишься и не увидишь. Прислушался, приложив к двери ухо. — Гарик! Меня мать прислала. Я тебе пожрать принёс, — поднял он узелок к глазку, развернул так, чтобы было понятно, что пакет из «Пит-Стопа».

И… о, чудо! Замок изнутри заскрежетал. Дверь приоткрылась.

Но к тому времени как я спустился, поверженный мордой в пол узник подземелья уже визгливо скулил под сидящим на нём детективом.

Пока тот его вязал, встряхивал, усаживал на видавший виды стул, я с уважением учёного и восторгом перфекциониста обходил полки, где в лучах яркого люминесцентного света благоухали бодрейшие кусты конопли. Высаженные ровными рядами и взращённые с большим искусством и любовью.

— Это тебе, сука, за то, что сбежал!

Я невольно внутренне сжался, когда от удара стул упал, а парень замычал от боли.

— А это за то, что мне пришлось тебя искать.

Снова упал стул, теперь в другую сторону.

Хм! Я и не знал, что Нэнси Дрю одинаково хорошо бьёт с обеих рук. Или это потому, что он сегодня не в духе?

— А теперь рассказывай, — встряхнул он хорошенько пацана, и глянул на заново содранные костяшки, из которых заструилась кровь.

— Я ничего не сделал. С той девкой ничего такого, — жалобно гундосил тот сломанным носом, испуганно глядя на меня.

— Конечно, — я отщипнул пальчатый лист каннабиса, потёр, понюхал и бросил на пол. — Потому что я вам не позволил. Но если ты думаешь, что при этом я ничего не слышал, не видел и не понял — сильно ошибаешься. Так сильно хотелось ебаться? А за красивые глазки никто не даёт?

Я презрительно скривился на его замызганную одежду, в которой он явно и спал, и ходил уже не первый день, засаленные патлы. Представил, как эта грязная мразь ложится на девчонку и…

— Её зовут Ника! — рявкнул я и прямым ударом отправил его в очередной нокаут.

Глава 25. Алан

— Зря ты эту падлу ещё и на стульчик посадил, — посмотрел я на ушибленную руку.

— А куда его? Отвезти на крюк подвесить? — хмыкнул Шерлок, очередной раз поднимая урода вместе со стулом.

— И бить не по роже, а по яйцам. Голого. А потом водичкой ледяной поливать.

Я замер. Блядь! Ледяная вода. Ну конечно! У Ники же зуб на зуб не попадал, когда я её снял. И потом никак не мог согреть. От холода, вот отчего гибли эритроциты! Вряд ли анемия пароксизмальная, я бы заметил двухфазные гемолизины, но аутоиммунная идиопатическая с обратимой агглютинацией... или необратимой? Надо охладить, а потом нагреть свежую пробу крови, посмотреть, как будут вести себя эритроциты.

И слава богу, что я влил ей чужие! Меня резко отпустило, что я всё сделал правильно. И тут же бросило в жар. Да, я, конечно, не предвидел гемолиз такого масштаба, но, если бы не влил вовремя кровь, она бы и не очнулась. Никогда.

Сердце сжалось. Ника.  Я первый раз мысленно назвал её Ника.

— Чехлим, парнишку? — обыденно спросил Шерлок, когда тот очухался.

Пацан испуганно дёрнулся.

— Что, жить хочешь? — нагнулся я к окровавленной роже. И едва сдержался, чтобы не плюнуть. — Ника тоже хотела. И просила её отпустить, когда ты, сука, поливал её ледяной водой. Автограф на её груди вырезал ты?

— Нет! — заскулил он и засучил ногами, пытаясь отодвинуться от меня вместе со стулом. — Это не я, клянусь. Не я. Не убивайте меня, пожалуйста!

Мы оба знали, что это не он. Но это ничего не меняло.

— Рассказывай, — пнул стул Шерлок.

— Ш…ш… што?

— Всё! — рявкнул я. — Ты резал?

— Нет, нет, я только держал, — засуетился он, затараторил, брызгая кровавой слюной. — Только держал. Это Ярик. Это всё он.

— За что? — спросил Шерлок, скрестив руки на груди.

— За то, что она его укусила, — озирался он, бегая глазками от меня к Шерлоку, видимо, надеясь, что один из нас всё же добрый полицейский. А зря.

— Врёшь, — небрежно стукнул его Шерлок ногой по колену. Тот дёрнулся. Перепугался. И получил удар по второму. — Говори!

Я удивлённо посмотрел на детектива. Блядь! А ведь он был прав: укуса мало, чтобы схватиться за нож. Слишком мало, чтобы, кипя от ненависти, несколько минут вырезать буквы. За укус он ударил её по лицу. Сильно, сломал нос, но просто ударил. А в этом акте изощрённого надругательства было что-то глубоко затаённое, садистское, личное. С таким остервенением он выводил это «СУКА», словно мстил, вымещал обиду на весь женский пол.  Кто же так задел и унизил блондинчика настолько, что он теперь зол и обижен на весь мир?

И, пока ублюдок Гагарик плевался кровью и умолял его не убивать, я понял ещё кое-что: именно за этим мы сюда и приехали.

Шерлок прекрасно знал где прячется этот ушлёпок — не могла мать не знать, что в гараже у неё нарколаборатория, тем более, если учесть, какой у неё здесь порядок. А он с ней говорил.

Но Шерлок притащил меня именно за тем, чтобы я лично это услышал.

— Это из-за Крис. Из-за Кристины с «Пит-Стопа», — сплюнул выродок кровь.

Ни один мускул не дрогнул на непроницаемом лице детектива.

— Ярик он первый стал к ней яйца подкатывать. Типа стал приезжать, ну там гулять её приглашал, на машине катал, цветы, конфеты, все дела. А потом раз приехал с Владом. Ну машина-то как бы его. И она переметнулась.

— К Владу? — мрачно уточнил Шерлок.

— Ну да. Они, короче, с Крис стали там на этой скотобойне трахаться чуть не каждый день. А у Ярика типа к ней чувства были. А он их там застукал.

— Сам, — усмехнулся я. — Ни с того ни с чего.

— Это, ну, я ему сказал, да. В общем, они сцепились. Влад сказал, что Крис ему нахуй не нужна, только поебаца. А Ярик… ну он типа сильно переживал. Он-то её типа берёг, любил, а она… с братом.

— А Ника тут при чём? — сплюнул я, до того омерзительна мне была его рожа, грязные тряпки, даже тату чикано, что рукавами покрывали его руки сплошь: девушка с маской смерти, пистолет. Гангстер, мать его!

— Да ни при чём, — шмыгнул он. — Ярик предложил с ней, ну, по очереди. Влад был против. Типа нет, плохая идея. А Ярик как с цепи сорвался, особенно когда она чуть не сбежала. И типа сказал, если Влад сделает, как он скажет, и лезть, ну и мешать не будет, они в расчёте. Мы её и притащили. Очень поебаца хотелось, — снова шмыгнул он сломанным носом. — А дальше вы знаете.

— Ну мы то знаем, — я посмотрел на Шерлока.

Он задумчиво-выразительно посмотрел на коноплю.

— Вот так и бывает, когда очень хочется поебаца, — поддёрнул он рукава. — Но за свои поступки надо отвечать, Гагарик.

— Помочь? — спросил я и оттолкнулся от стола, у которого стоял.

— Да, думаю, справлюсь, — гаденько улыбнулся Шерлок, но вместо того, чтобы снова зарядить тому в морду, столкнул ближайший горшок конопли.

— Нет, нет, нет, лучше убейте, — истошно орал ублюдок, пока падали и ломались кусты.

Но я этого уже не видел. Я нашёл за домом старое кострище, принёс из сарая охапку сухих дров. И пятнадцать отборных кустов каннабиса ещё долго чадили, догорая в остывающих углях.

— Думаешь, этого достаточно? — спросил я, откашливаясь в машине и всерьёз подумывая, что эту одежду проще будет тоже сжечь, чем отстирать.

— Я обещал его матери, что не покалечу ушлёпка, и не сдам его ни дружкам, ни ментам. Думаю, худшего наказания для него и не придумать, — забрал Шерлок обе резинки с панели и где-то по дороге выкинул в окно. — Хочешь выпить?

— Ты угощаешь? — удивился я.

— Нет, ты. Ты же не будешь пить в «Пит-Стопе», — откинулся он в кресле, вытянул ноги, но так и не улыбнулся. Я даже соскучился уже по его придурковатой улыбке.

— Просто скажи, чего ты хочешь, Пикачу. Для этого не обязательно со мной пить.

— Отдай мне старшего.

— Не-а, — уверенно покачал я головой.

— Алан, ты не пони…

— Я всё понимаю, Олег! — перебил я. — Больше, чем ты думаешь. Она с ним трахалась, да. Наверно, он был ей не безразличен. Даже уверен: разбил ей сердце. И что? Теперь её ебёшь ты. Всё. Забудь. — Я открыл окно, запах горящей дури так въелся в одежду, что в машине стало не продохнуть. — Я бы на твоём месте больше волновался о младшем. Брата он простит, а вот бабу — никогда. Но младшего я тебе тем более не отдам.

Он смерил меня взглядом, словно хотел возразить, но передумал.

— Мне одному кажется, что у него проблемы? — посмотрел он на свой в хлам измочаленный кулак. — Может, без насилия у него хрен не стоит? Или вообще на баб не стоит? Может, у него с ней не получилось, она посмеялась?

— Мне глубоко срать на его проблемы. И на твои с этой Кристиной тоже, Олег. Это же были её резиночки с красными бусинками, да? Она там забыла, когда со старшеньким шпилилась? Но меня радует, что Ника — не серийный случай, а единственный. И что они использовали эту скотобойню просто как траходром и всё.

Он посмотрел на меня как на бездушного монстра. И ведь правильно посмотрел.

— Значит, Ника? — многозначительно хмыкнул он. — Скажи, Алан, почему твоя жена опекала Кристину? В город возила, шмотки покупала, готовить учила.

— Судя по сырникам, херовая из неё вышла ученица, — усмехнулся я. — Но знаешь что, Шерлок, давай ты сейчас поедешь домой, помоешься, выспишься и… больше никогда не будешь задавать мне эти вопросы. Это тебя не касается.

— Нет, правда, ты не задумывался зачем она так часто ездила с ней в город? Куда её возила? — продолжал он, словно меня не слышал. — А, может, это был только повод?

— Олег! — предупреждающе рявкнул я.

— Ты знаешь, я ведь сначала думал Кристина её дочь, — мы уже остановились у его машины, но он всё не унимался. — Думал, твоя жена из-за неё вернулась с ваших Франций. Это же сильнее всего — любовь, материнский инстинкт. Думал, она родила её лет в четырнадцать, оставила отцу или родителям, в общем, бросила, а сама сбежала, подалась за лучшей жизнью. В Москву, потом в Париж. Она ведь местная, да?

Не глядя на него, я широко улыбнулся.

А ведь он, сука, куда умнее, чем кажется. И явно не заткнётся, пока не скажет всё, что собрался сказать.

— Не ты первый, Шерлок, кто так думал, — Первым как раз был я. — Но, надеюсь, последний. Если бы всё было так, Кире, как минимум, пришлось бы родить в двенадцать, а ей и тридцати не было, когда твоей Кристине исполнилось восемнадцать.

Пикачу криво улыбнулся на словах «твоей Кристине».

— В двенадцать рожают. Опять же, ей ведь не составило труда сделать себе новые документы, могла и убавить пару годков, когда стала Кирой Арно, а не Анной Кирюшкиной.

— Арно её фамилия по первому мужу, Пинкертон. А имя да, она решила оставить потомственное: Кирюшкина — Кира, — вспомнил я небезызвестного Шарикова, повернулся и уставился на Олега в упор. — Только это не имеет никакого отношения к её смерти. Не зря же ты и сам передумал.

— Передумал. Но что как максимум? — не дрогнул он.

— Как максимум есть тест ДНК. Они даже не родственники.

Я перегнулся через него и красноречиво открыл дверь.

— А жаль. Отличная была версия, — легко согласился он и выпрыгнул из машины. — И жаль, что твоя жена Кристину просто использовала.

— До завтра, Олег! — выразительно махнул я в открытое окно.

— Жаль, что она тебе изменяла.

— Что? — я замер. — Что?!

— Но это же не имеет отношения к её смерти. И… как там ты сказал мне? Всё? Забудь? Так забудь, Алан! Всё! — и вот теперь он привычно невинно улыбнулся. Открыл дверь своей машины. — И да, если ты до сих пор не понял, мы с Крис начали встречаться до того, как она познакомилась с обеими братьями. Я из-за неё на развод подал. До завтра, Алан!

Он сел в машину, захлопнул дверь.

И прежде, чем я успел его остановить, резко развернулся и уехал.

Шерлок подал на развод из-за чёртовой девчонки, которой на него плевать?

Кира мне изменяла?

Дьявол! Ни то, ни другое не укладывалось у меня в голове.

Глава 26. Ника

Не знаю, почему я не разрыдалась, когда Алан Арье наорал на меня по телефону как на кошку, нагадившую в его туфли.

Может потому, что мне и правда не стоило ходить по дому, а особенно в подвал. Может, испугалась, что нарушила его указания и постельный режим. Была слишком расстроена из-за папы. Или именно сейчас на слёзы у меня не осталось сил.

Но если бы он не наорал, сейчас я бы тихо сидела в гостиной у телевизора, или лежала в комнате с книжкой, вышивала на пяльцах, укрощала мирный атом, ковырялась в носу — в общем делала бы что угодно, но не пошла искать свою машину.

Но он наорал, я расстроилась, потом разозлилась и решила его больше не нервировать своим присутствием. Переоделась в своё, проверила ничего ли я не забыла. Решительно повесила на плечо сумку, — Подумаешь, плечи болят. Потерплю. Глаза с эффектом панды? Не смотрите, кому не нравится! — И вышла на улицу.

Вышла там, где я когда-то парковала своего Джима. Где когда-то стояла и машина Его Сиятельство Злого Отшельника.

Но ни его, ни моей машины там не было.

Пустой навес.

Я обогнула дом. Солнце жарило так, словно мы на планете Риддика с недружелюбной местной фауной. Впору сплавиться, ослепнуть и потерять ногу в зубах какого-нибудь мутировавшего питбуля. Но, к счастью, ослепил меня только неземной красоты водоём, прозрачная вода, блики солнца, а встретили задумчивые каменные львы.

— Вот пусть на своих львов и орёт сколько влезет, — обогнула я крайнего к лестнице и решительно пошла дальше по усыпанной белыми камешками тропинке к одноэтажному зданию из стекла и бетона.

Где-то там, с другой стороны, за цветущей вейгелой, похожей на лиловое облако, за огромными кустами пионов, уже роняющих ярко-бордовые, нежно-розовые и белые лепестки, там, куда змеясь, уходила, подъездная дорога, наверное, и мог быть гараж.

По крайней мере, я подумала именно так.

Но, преодолев подъём, замешкалась.

Прямо передо мной в солнечных лучах, словно в ореоле неземного сияния, сверкала стеклянная дверь, за которой, как невеста в хрустальном гробу, покоилась его лаборатория. Святая святых. Его душа, страсть, любовь. Его наука. Его одержимость. Ключ ко всем его загадкам. Сердце дракона. Философский камень. И, подозреваю, смерть на конце иглы.

Это будоражило.

Нет, я не мечтала разгадать его как загадку. К таким сложным ребусам как он не подберёшь буквы, тут нужен двоичный код, матрица, сетчатка глаза, и отпечаток всей ладони, а не одного пальца. Но я могла взглянуть на эту тайну хотя бы одним глазком. Подойти к нему чуть ближе, чем он позволял. Постоять на вершине, где никто не стоял.

Я просто шагнула ему навстречу… и двери с тихим шорохом разъехалась в стороны.

Ещё один длинный коридор, теперь как в больнице. Ещё одна раздвижная стеклянная дверь. И…

Здравствуй, операционная на космическом корабле!

Безлико. Стерильно. Жужжит. Мигает.

Я скептически скривилась.

Так вот ты какой оказывается, Алан Арье. Бездушный робот с хромированными внутренностями? Кибернетический организм с гипертрофированной ненавистью к людям?

И почему я не удивлена?

— А здесь неплохо смотрелся бы мой Цветок, — осмотрев широкий подоконник, сообщила я его белому халату, что одиноко висел на вешалке.

Ведя пальцем по блестящим поверхностям приборов, я не спеша прогулялась туда-сюда. С любопытством позаглядывала в ящики, что сами закрывались с мягким стуком. С интересом попялилась в таблицы, развешенные по стенам. С опаской покосилась на пробирки, что тряслись, качались, вращались, просто стояли — и во всех была кровь, кровь, кровь.

— Фу-у! Бе-е! — захлопнула я холодильник, увидев знакомую коробку. — Так я тебе, оказывается не бухло, а кровь привезла, чёртов ты извращенец.

И, крутанувшись на месте, зашла в кабинет.

Повесила сумку на спинку стула, явно такого же инопланетного происхождения, как и всё остальное. И довольно распрямила плечи, когда умное кресло словно приняло форму моего тела.

— Посчитаем, состоятельные кроты? — стукнула я пальцем по клавише пробела на компактной клавиатуре и скривилась, увидев заставку с какой-то химической формулой, похожую на четыре мотка спутанных ниток и, конечно, окошко пароля.  — Да кто бы сомневался, мистер Запущенная Паранойя! Да не очень-то и хотелось, — опустила я голову вниз и открыла ящик стола.

Бумажки, бумажки, бумажки. Перебирала я распечатки с цифрами, рисунки графиков, листы, от руки исписанные формулами.

— А это что? — выдернула из середины прозрачный пакет файлика и непонимающе уставилась на фотографию.

Крупным планом в альбомной ориентации была сфотографирована верхняя часть женского туловища от ключиц до ткани, прикрывающей грудь. Поперёк большими белыми буквами, словно нарисованными в фотошопе, написано слово «СУКА».

Нарисованными… или просто обведёнными?

Боясь своей догадки, я оттянула на груди футболку.

Долго смотрела на порезы.

А потом вытащила все листы. И разложив их на столе подряд, в ужасе зажала рот.

Четыре разных эскиза. Четыре рисунка. Четыре варианта. И на каждом из них выделенное слово по-разному, но словно растворяется в переплетении линий и искусных завитков, превращаясь из оскорбления в узор. Просто узор.

— Сука? — включив фронтальную камеру, дрожащими руками я навела на грудь телефон.

Но сколько ни старалась, в зеркальном отражении, в переплетении воспалённых, красных, опухших, прихваченных коркой, некрасиво заживающих линиях шрама, проклятое слово так и не увидела.

Потому и не увидела, что не должна была?

Закрыла лицо, упёрлась локтями в колени. И не заплакала.

Хотела, очень хотела бы смыть слезами и груз с души, что теперь лежал там неподъёмным камнем из-за папы, и обиду, что меня заклеймили как шлюху, а у меня и мужчины ни разу не было. И позор, с которым мне всю жизнь предстояло бы жить, с ненавистью глядя на своё обезображенное тело, если бы…

Если бы Он не сделал для меня так много.

Ведь он спас мне не только жизнь.

Он сумел сохранить для меня большее — будущее, жизнь, что ждала меня впереди после моей Хиросимы.

Потому и не отвёз в больницу. Потому и орёт, ненавидит, лечит и… терпит.

Спасибо! — написала я на листе, где был «мой» рисунок, а тот, где было написано «СУКА» засунула в сумку.

И слёзы всё же потекли.

Я знаю, Алан, ты хотел, чтобы я этого не узнала.

Надеялся, что моя трагедия будет невелика.

Но Хиросима не бывает маленькой или большой.

Хиросима она всегда Хиросима.

И это была моя.

Я вытерла слёзы. Оглянулась в дверях, прощаясь. И решительно пошла дальше по коридору.

Глава 27. Ника

Идти по прохладным переходам лаборатории было куда приятнее, чем по жаре на улице. Раз подъездная дорога повернула налево, логично предположила я, гараж наверняка имеет вход со стороны дома, и тоже уверенно повернула налево.

Потом снова налево — другого прохода там не было. Уверенно сбежала по ступенькам вниз. Прошла в очередные двери.

И вместо гаража оказалась лицом к лицу с худшим из своих кошмаров.

— Ника?

Я услышала своё имя. Но осознала происходящее не сразу.

Как не сразу и поняла, что всё это происходит наяву.

Не знаю, сколько времени простояла в оцепенении.

Не знаю, какими причудливыми путями шёл сигнал с сетчатки моих глаз в мозг, прежде чем воткнулся в него с неумолимостью клинка. Когда из памяти, из каких-то далёких подкорковых структур, словно злые птицы с дерева сорвались все пережитые мной ужасы последних дней и вонзились острыми клювами прямо в грудь.

Прежде чем я охнула и попятилась.

— Ты? — произнесла я, не слыша своего голоса.

Не видя перед собой ничего, кроме картинок, что замелькали перед глазами.

— Ярослав, — протянул он руку...  улыбнулся, откинул со лба чёлку…

— Ника! Ника, да подожди ты!.. Я затормозила, опустила стекло…

Коридоры, стены, потолки… Я вырываюсь…

Удар… Его голос, фонящий сквозь заложенное ухо…

Сумка скатилась с плеча, грохнув об пол, и я рефлекторно схватилась за грудь с порезами.

— Ника, — его руки легли ладонями на стекло.

И это стекло, что нас разделяло, я тоже заметила только сейчас.

Это было даже не одно стекло, а стеклянная или пластиковая коробка, что-то вроде прозрачного бокса, с круглыми дырками поверху. С кроватью. Закрытым окошком, через которое, видимо, подают еду.

— Ника!  Подожди! Выслушай меня! Пожалуйста!

Он говорил, быстро, бегло, словно боялся, что я уйду.

И в этот момент меня будто включили.

— Пожалуйста?! — я шагнула вперёд, вместо того, чтобы отступать. — Ты сказал «пожалуйста» ?! Ты, жалкий трус, что стоял и смотрел, как меня вытаскивают из машины. Что ржал громче всех, когда меня несли убивать. Срывал с меня одежду и похотливо таращился, когда меня привязывали к кровати. Ты просишь меня «пожалуйста»?

Я задохнулась от нахлынувших чувств.

— Ника!

— Заткнись! Заткнись, мерзкий ублюдок! Подонок! Мразь! — выкрикивала я, срывая голос. — Где был ты, когда я просила «пожалуйста»? Когда умоляла меня отпустить? Где? Дрочил в сторонке, расстегнув штанишки?

— Ника! Ника, послушай меня!

— Нет, я не буду тебя слушать. А знаешь почему? Потому что сейчас я должна быть мертва. Должна кормить червей, прикопанная где-то там, в старых загонах у скотобойни. Меня уже не должно быть. Я не могла бы тебя услышать, даже если бы захотела. Я жива не благодаря тебе. Не ты меня спас и помог. Не ты привёз в свой дом и лечил. Но я жива. Вопреки вашим планам — жива. И единственное, чего я сейчас хочу — не слушать тебя, урод, а, чтобы это ты был там закопан вместо меня. Ты и твои сраные дружки. Чтоб ты сдох, Ярик! Что вы все сдохли!

Я плюнула в стекло.

Он рефлекторно дёрнулся и закрылся перебинтованной на запястье рукой. Прикрыл свою смазливую разбитую харю, но не отошёл.

— Жаль, что тебя отделали так слабо, мудак!

— Не слабо, просто били не по лицу, — смотрел он на меня хмуро и внимательно, словно что-то обдумывал.

— Ах, не по лицу!  — я сжала кулаки. — Тогда надеюсь тебе отбили, что надо! И ты сдохнешь тут в муках! Сгниёшь в собственном дерьме. Будешь жрать его, гадина, давиться, корчиться от боли и отвращения и жрать, подыхая…

— Ника, — пытался он меня перебить.

— Заткнись, сука! Я сделала бы именно так. И очень рада, что тебя не отпустили. Что ты именно здесь. И что мы снова встретились, мразь! Я даже рада, что ты не сдох раньше…

— Прости! Слышишь, прости! Прости!!! — заорал он, перекрикивая меня. — Я не хотел, чтобы так вышло! Не хотел!

— Как так?! — заорала я громче него.

Его лицо исказила злоба. Губы скривились и дёрнулись. Глаза нехорошо блеснули. И я уже готова была услышать, что сама во всём виновата, ведь именно так говорят всем жертвам насилия их насильники, но он неожиданно осёкся.

— Так, как вышло, — выдохнул он. — Жестоко. Грубо. Ужасно. Да, я виноват. Я очень перед тобой виноват. Ты мне нравишься, Ника. Очень нравишься. Я не думал, что до этого дойдёт. Думал, просто посмеёмся…

— Так это по-твоему была шутка? Ха-ха! А я глупая, не поняла, что было весело. Смешно. Забавно. Видимо, меня забыли предупредить, что это Камеди-клаб и три клоуна. Но ты, конечно, ни при чём. Ты же пытался заступиться. Ты ведь пытался? — уже не кричала я, выдохлась. И, наверное, спросила даже с надеждой.

Не знаю на что. Может, на то, что он не такой пропащий. Ведь я слышала, как кто-то из них кричал: «Нет. Нет! Ты не сделаешь этого! Не смей!»

— Да! Да, я пытался! — ударил он кулаком в стекло. Оно опасно дрогнуло, преломив свет. Я отшатнулась назад, споткнулась о сумку. Но замешкалась лишь на долю секунды, когда комок подступил к горлу.

— Чей это автограф? — рванула я вниз футболку на груди. — Или скажешь, что это ты не видел?

— Нет, — ошарашено покачал он головой, глядя на узор. — Это я… не видел.

Ну ещё бы! Ведь этого там не было.

— А вот это? — выхватила я из сумки лист со словом «СУКА» и припечатала к стеклу.

— Это… это в-Влад, — заикался он, но потом уверенно посмотрел на меня поверх листа. — Влад. Это он. Он… татуировщик.

— Кто? — моя рука с листом бессильно повисла вдоль тела. И его разбитое, но уже подживающее лицо я словно увидела впервые. Рассечённую бровь. Черноту под глазами. Кровоподтёк на скуле. Ссадину на подбородке. Опухшую губу.

— Мой старший брат. Он работает татуировщиком. Это он вырезал. Он! — Его глаза цвета чистейшей лазури наполнились слезами, когда он снова кинулся к стеклу. — Мне очень жаль. Прости меня. Прости! Ника, пожалуйста! Да, я слабак, я трус, я жалкий урод. Я ничего не смог сделать, даже ему помешать. Но я так рад, что ты жива. Я думал, что уже никогда тебя не увижу… — он всхлипнул. Упал на колени и зарыдал.

На меня вдруг навалилась такая усталость, что хотелось лечь прямо здесь, на пол в этой странной комнате с безликими бетонными стенами и стеклянной коробкой по центру. Лечь и уснуть.

Я с трудом подняла сумку и пошла к двери.

— Ника! Ника, пожалуйста! Не бросай меня здесь! — заорал он мне вслед.

— Боюсь, это именно то, что ты заслужил, — взялась я за ручку двери, чтобы не упасть, но повернулась.

— Нет, нет, ты не понимаешь. Если это хозяин особняка тебя сюда привёз, тебе тоже нужно бежать отсюда. Бежать как можно скорее. Он вампир. Вот посмотри, — он вытянул руки, показывая вены как наркоман.

— Кто? — не поняла я о чём он говорит.

— Чёртов Алан Арье. Он чудовище. Пиявка, кровосос. Он пьёт человеческую кровь.

— Что? — потрясла я головой.

— Он каждый день берёт у меня кровь и пьёт её, — тыкал он пальцами в вены в обеих руках. — И он думает, что я не знаю кто он.

— Он учёный, Ярик. Гематолог с мировым именем. Наверно, ему нужна твоя кровь, чтобы…

— Да как ты не понимаешь! — заорал он. — Он — кровосос! Как бы они себя ни называли. Типа истинные вампиры, и бла-бла-бла, они не могут жить без крови. Такие же как он. Но они есть. Они существуют. И они пьют человеческую кровь, — волновался Ярик. — Понимаешь, человеческую? Кем бы он ни был, учёным или нет, сути это не меняет. Всё это только прикрытие. Я знаю, что говорю!

— Откуда?

— От его жены. Она всё про него рассказала Кристине. И даже шрамы на спине показала. Их там было десятки, сотни порезов, которые он делает, когда сосёт кровь.

Я пыталась это не представлять: лицо Алан Арье с торчащими изо рта окровавленными клыками и не могла. В моём воображении это выглядело карикатурно, как в плохом кино.

Но зачем Ярославу такое выдумывать?

— Кто такая Кристина? — спросила я с недоверием.

— Дочка хозяина «Пит-Стопа». Кира, жена этого Арье с ней дружила, ну и помогала там.

— «Пит-Стопа», недалеко от которого она и погибла?

— Ну, да, — уверенно кивнул он. — Но это было давно, года два назад, а мы, — он запнулся, — мы с Кристиной подружились недавно. Вообще она с Владом. А мы с ней… ну в общем мы друзья.

— А его жена? Что ещё она рассказала?

— Да, всё. Всё про него. Она хотела от него сбежать, но он её не отпускал. И тогда она… Крис говорит, что она не просто так погибла. Что она сама шагнула под колёса.

Что?!

Я не знала, что сказать, что думать, что ответить.

Она сама шагнула под колёса папиной машины?

Но Алан. Он спас мне жизнь. Именно Алан Арье. А не этот трусливый щенок, который…

Я сделал шаг назад.

— Ты придёшь ещё? — с надеждой припал он к стеклу. — Ника! Ты придёшь?

Я презрительно скривилась.

— Прощай, Ярик!

— Не бросай меня, пожалуйста! Ника!

Но я не обернулась на его мольбы и решительно вышла.

В голове не укладывалось всё, что он сказал.

Но одно я знала точно: я не могу сейчас просто взять и уехать. Я должна знать правду. Не для себя, для папы.

Я забрала оставленные в лаборатории листы и повернула обратно к дому.

Глава 28. Алан

Я мог бы поклясться, что последний раз дверь своего дома открывал с таким волнением, когда Кира ещё была жива.

Пусть я не поверил ни слову, что сказал про неё детектив, но я подумаю об этом завтра. Сейчас сердце громко бухало о рёбра не из-за Киры.

И ухнуло вниз, когда я услышал, что дом не пуст и с облегчением выдохнул.

Она не уехала. И она… пела. Мурлыкала что-то себе под нос и гремела посудой на кухне.

— Чёрт! — схватилась за грудь Ника, увидев меня в проёме двери. — Нельзя так подкрадываться к людям, Алан Арье, — стукнула бамбуковой тарелкой о стол. Я едва сдержал улыбку: как же смешно она пугалась. — Я чуть салат не уронила.

— Салат? — удивился я, ставя на стол пакет с продуктами. — Ты готовила ужин?

В моём полосатом поварском фартуке, который обернула вокруг себя раза три поверх знакомой фирменной футболки, она выглядела как свежая сигара, спелёнутая верхними листьями табака. Но это было так мило, так по-домашнему, что в груди защемило.

— Да, ужин, — повернулась она и посмотрела на меня строго. — Если вы орали в надежде, что я соберусь и уеду, то просчитались. Я никуда не делась. И, если оправите в помойку мой салат, тоже не уеду, так что можете не стараться. — Гордо задрала подбородок. И подозрительно принюхалась. — Вы что горели?

— Да, н-немного, — с чего-то начал заикаться я. — Мимо пожара проезжал.

— Ясно, — кивнула она. — Ну тогда идите переодевайтесь, а я тут пока, если позволите, — показала она на пакет, — разберу продукты.

— Хорошо, — кивнул я, отвечая разом на все её вопросы и подчинился.

И пока тёрся в душе мочалкой, всё гадал: я так легко подчинился потому, что обещал себе быть душкой, зайкой и паинькой? Или потому, что вдруг почувствовал насколько естественно она вписывается в этот дом, мою кухню, мою жизнь.

Словно в моей унылой жизни как в плотно закрытой коробке не было места ни для чего. Но на то, что я не безнадёжен, осталась маленькая-маленькая, как крохотная щёлочка, надежда, а эта девочка…

— Ника, — произнёс я вслух.

Ника была такой худенькой и хрупкой, что только она и смогла в неё протиснуться. И неожиданно заткнуть огромную зияющую пробоину в моей душе.

А о своём дурацком обещании я ведь на самом деле только что вспомнил.

— Наверное, это странно спрашивать у вас такие вещи, — ловко орудуя двумя деревянными приборами, положила она себе на тарелку салат, на меня и не глядя. — Но как прошёл ваш день?

— Мой день? — удивился я. — М-м-м, — и замычал, когда во рту оказалась первая же ложка салата. — Боже! Как вкусно! Что ты положила? Как?.. — с непониманием уставился я в тарелку. Это действительно было потрясающе. Вроде просто порванные руками на мелкие кусочки листья салата, нарезанные огурцы, помидоры, но…и я увидел это. — Ты обваляла кусочки творожного сыра в измельчённом грецком орехе? — я наколол на вилку шарик и поднял, словно нашёл алмаз.

Девчонка покраснела так, что стала одного цвета с помидором на своей вилке.

— Ну я нашла в холодильнике только сыр и орехи, и… не помню где я это подсмотрела.

— Как человек, который любит и умеет готовить, а ещё разбирается в еде, выражаю искреннее восхищение твоим салатом.

— Как человек, который не привык видеть мужчин, которые картошку не могут почистить, чтобы не порезаться, выражаю искреннее восхищение вашими талантами, — ответила она в тон и вдруг улыбнулась.

Что-то оборвалось у меня в душе. Она улыбнулась? Пусть старается на меня не смотреть. Пусть смущается и отчаянно храбрится. Но она не уехала. И она… улыбается.

Это определённо надо было отметить.

Я достал я из холодильника початую бутылку вина, поставил на стол два бокала.

— Как твой лечащий врач, настаиваю, — заменил я стакан с водой перед её тарелкой на бокал с вином. — И я отвечу на твой вопрос. Хорошо.

— Что? — всё же посмотрела она на меня, когда я сел. Робко, бегло, но посмотрела.

— Ты спросила: как прошёл мой день. Хорошо. А как прошёл твой? — поднял я бокал.

— Я была в вашей лаборатории.

— Вот как? — Она снова меня удивила, второй раз подряд.

И, чёрт побери, мне это нравилось.

Я приподнял бокал, давая понять: выпьем!

— И я не заблудилась, не ошиблась дверью и зашла не потому, что искала гараж. Хотя я его искала. В лабораторию я зашла намеренно, потому что хотела знать о вас больше.

Знать обо мне? Больше? Меня словно накрыло тёплой волной, таким неожиданно приятным оказалось это чувство, что я ей… интересен? Небезразличен? Вот чёрт!

Мои брови удивлённо взлетели вверх и даже, наверно, вопросительно изогнулись, но я мог бы не стараться: отпив полглотка, она снова уткнулась в тарелку.

— Мы вроде договорились, что можно называть меня на «ты». Но спасибо за откровенность, — усмехнулся я. — Как тебе моя лаборатория?

— Она… чистая, — пожала она плечами.

Я едва сдержал улыбку.

Дьявол! Если это говорит во мне ещё не вино, то — мозг, отравленный адреналином, которого я за день хапнул столько, что вряд ли тот выветрился, но она… она потрясающая! Остроумная, милая, непосредственная. И эти сексуальные ямочки, когда она поджимает губки. И растрёпанные волосы, словно только что встала с постели. И бирюзовая бездна глаз, в одном чуть зеленее, в другом голубее. Она определённо потрясающая. Такая же, как её салат и её… сиськи?

А-а-а-а! Заткнись, мозг!

— И зачем ты искала гараж?

Я, конечно, был польщён её вниманием к моей персоне, и тема сисек была не раскрыта, но ничего не упустил.

Подождал. Она промолчала. Но я ведь и сам знал ответ.

— Хотела уехать?

— Простите… — посмотрела она на мой кадык или на подбородок, всё смелее поднимаясь выше. — Прости! Что я доставляю столько хлопот. Я решила, что у твоего гостеприимства настал предел и мне пора.

— Ты решила? И что же не уехала? — издевательски хмыкнул я, вдруг поймав себя на том, что расстроился. Что вопиюще неоправданно ждал совсем другого ответа, и был, мягко говоря, разочарован.

Но, отложив вилку и не сводя с неё глаз, я ждал, когда она уже…

Сердце ткнулось в рёбра, когда наши глаза встретились.

Ничто не выдало бы во мне неуместный трепет в груди, но желание видеть эти испуганно мечущиеся бирюзовые всполохи, пойманные врасплох, было так сильно, что скорее напоминало маленькую и немедленную месть за то, что она решила за меня. Моё гостеприимство? Что бы ты о нём знала! И сейчас она стала пленницей. Пленницей моего взгляда. Того самого взгляда. Голодного. Раздевающего. Блядского. Того, для которого была слишком молода и неопытна, чтобы выдержать.

Она покраснела, смутилась, отвела глаза и — дьявол! — нет, не бросила мне вызов, кажется, теперь была в тихом ужасе.

— Это было бы невежливо уехать молча. Вы так много для меня сделали, — опустила она голову так низко, что волосы едва не коснулись тарелки.

Но могла говорить — уже хорошо.

Стул скрипнул по полу, когда я резко встал и подошёл к окну. Злой как сатана.

На себя. За то, что нашёл с кем играть — с робкой неопытной перепуганной девчонкой. И на неё. За то, что она заставила меня почувствовать, что мне не всё равно. Что я горжусь ей. Восхищаюсь. Переживаю. Что она важна мне.

Твою же мать! Я и не представлял насколько важна.

И лучше бы мне было заорать, взбрыкнуть, взбелениться, но она и так была напугана, а я всё время делал ей больно.

Я стукнул кулаком в торец окна. Скривился. Чёрт! Кулаку за сегодняшний день досталось. Пересёк кухню и сел к ней лицом на своё место.

— Давай закончим этот разговор про вежливость и благодарности раз и навсегда, — я наклонился к столу, протянул руку и поднял её лицо за подбородок, заставив на себя посмотреть. — Давай договоримся так: с этого момента мы в расчёте, — смотрел я спокойно, холодно, твёрдо. Как врач. Или палач. — Вот этот ужин, этот салат и твоё обещание, что ты не будешь сейчас плакать — твоя благодарность. И на этом закроем тему и больше никогда не будем к ней возвращаться. Мы в расчёте. Ты мне ничего не должна. И я тебе тоже. Хорошо?

Глаза у неё сейчас были красные как у кролика-альбиноса, нос такой же розовый, и сердечко стучало так, что я слышал, как оно вот-вот выпрыгнет из груди. Наверное, именно это меня к ней так невыносимо и тянуло. Это неумение лгать телом. Ещё не подавленная способность реагировать искренне: смущаться, заикаться, краснеть.

— Хорошо, — резко выдохнула она, когда я убрал руку, словно всё то время, что я говорил, не дышала.

— Только не забудь сдержать своё обещание.

И видел, что она честно старается не расплакаться.

— Ты похожа на крольчонка, — улыбнулся я уголками губ.

— А вы на злого волка, — посмотрела она на меня хмуро, но смело.

— Мы на «ты», — напомнил я.

Мой храбрый крольчонок!

— Ты похож на злого голодного небритого волка. И я согласна закрыть тему, но только после этого, — положила она на стол свёрнутый лист. — Я хочу, чтобы ты знал, что я знаю. Спасибо!

Я с недоверием протянул руку, развернул лист…

Дьявол!

И впору было опять подскочить и на этот раз разораться. Потому что кто давал ей право рыться в моих вещах. Но этой волной слёз меня уже точно смоет даже не из кухни, из дома. И она меня словно услышала.

— Я не буду плакать.

— Рад это слышать.

— Я не должна была этого узнать, да? Что на груди у меня вырезали не узор, а слово «СУКА»?

— Ну, раз уж всё равно узнала, думаю, ты большая девочка, переживёшь, — сделав большой глоток вина, я принялся есть.

Она молча посмотрела на меня и тоже взяла вилку. Вот и славно!

— Когда шрам подживёт, будет почти незаметно и даже красиво, — подлил я ещё по глотку вина и пояснял сухо, обыденно. — Конечно, пришлось сделать немного больше надрезов чем было, но, к сожалению, никакой лазерной коррекцией, мазями и прочей ерундой, ты бы всё равно не избавились от порезов. Проверено не один раз — эта соединительная рубцовая ткань никогда не станет кожей и до конца не удалится. Ты бы всё равно видела эти буквы. Поэтому это был лучший вариант — замаскировать.

Она кивнула. Что, видимо, означало «я поняла».

И слава богу, что эту тему мы тоже закрыли.

— И ещё кое-что, — встал я, чтобы поставить грязную посуду в раковину. Или для того, чтобы стоять сейчас к ней спиной. — Я бы не хотел, чтобы ты сейчас уезжала.

— Хочешь, чтобы я осталась? — удивилась она. И в её голосе было столько надежды, искренней горячей живой надежды, что я замер, не веря своим ушам. Мы словно только что поменялись местами. Теперь она неоправданно надеялась услышать то, чего я не мог ей сказать. И я заранее возненавидел себя, за то, что собрался ответить.

— Хочу понять с чем связан редкий случай гемолиза, то есть гибели красных кровяных клеток в твоей крови, из-за которого ты чувствовала себя так плохо, — я развернулся. — Это может быть опасно и повториться, поэтому лучше разобраться в причинах, пока есть такая возможность. — Я видел, как с каждым словом её глаза тускнели как у раненого животного, которому не выжить. Дьявол! Нет, Ника, нет, я хочу, чтобы ты осталась совсем по другим причинам. Но так надо! Надо! И лучше помоги мне, или вместе мы с этим не справимся. — Поэтому прошу тебя задержаться ещё на день или два. У меня будут к тебе вопросы. Завтра.

— А сегодня?

— А сегодня мы оба слишком устали. Спасибо за ужин!

И вышел из кухни.

Глава 29. Ника

… ещё на день, или два.

Или… дольше?

А начиналась с нескольких часов. Но мог бы просто сказать: не хочу, чтобы ты уезжала. Я бы даже не стала спрашивать почему.

Я усмехнулась.

Но это и правда был очень длинный и очень тяжёлый день.

Столько всего произошло. Столько переживаний.

Но о том, что тяжёлая и бессонная ночь будет не только у меня, я даже не подозревала.

Я лежала без сна на большой кровати. Перекладывала подушки. Принималась и тут же заканчивала читать. То сбрасывала, то снова натягивала одеяло. Старалась уснуть.

Пыталась думать. Пыталась не думать.

И то, и другое получалось одинаково плохо. Потому что слышала я только одно: по пустому дому, как тигр по клетке, мечется тот, кому, похоже, сейчас гораздо хуже, чем мне.

Ужин прошёл, конечно, отвратительно. Но я переживала не из-за того, что ни о чём не спросила. Я и не знала, как подступиться со своими вопросами. Он же как гранитная скала, этот Алан Арье. Отвесная, неприступная, непоколебимая. Не надеялась я и на откровенный разговор. Не видела смысла даже задавать свои вопросы. Мне и одного хватило.

— Как прошёл твой день?

— Хорошо! — паясничала я.

Сама себя спрашивала, сама себе отвечала, предвосхищая, как и все остальные мои попытки что-то узнать бесславно пали бы на подступах к этой скале как неудачливые альпинисты. Видимо, не родилась ещё на свет та горная коза, что заберётся на вершину по имени Алан Арье. Я точно не та газель. Я вообще не газель, я — кролик. Маленький, белый, пушистый крольчонок. Мне бы морковку в зубы, а не эти бесполезные попытки вывести на откровенность того, кто не выведется, пока сам этого не хочет.

Но пугало меня то, что меня больше это не пугало. Что за всей этой злостью, колючестью и арктическим холодом, которым он на меня дышал как ледяной дракон, я видела зияющую дыру в его душе. Открытую кровоточащую рану. Невыносимую боль. И беспросветное одиночество.

Что бы о нём ни говорили, что бы я ни прочитала и ни услышала, для меня он был дикий, гордый и смертельно раненый зверь, истекающий кровью. Зверь, который помог мне, но теперь, возможно, нуждался в моей помощи.

Я натянула халат и пошла вниз.

В гостиной без звука работал телевизор, создавая причудливую игру бликов по стенам и видимость присутствия. Алан сидел там же, у потухшего камина, в своём любимом большом кресле. Правом. Непривычно было только видеть его в домашней одежде — мягких трико, тонком хлопковом серебристом свитере, слегка всклокоченным и с бутылкой в руках. Но почему-то именно этого я и ожидала.

— Не спится? — забрала я у него бутылку, уселась в соседнее кресло и глотнула.

Крепкий напиток обжёг горло. Глаза наполнились слезами. Я закашлялась.

— Тебе ещё нельзя, — забрал он у меня бутылку.

— Мне двадцать один. Мне уже всё можно, — прохрипела я.

— Ты ещё не поправилась толком, чтобы это пить.

— А что это?

— Кальвадос, — упал он обратно в кресло. Но я проследила за его взглядом.

Обычно закрытый бар — большой шкаф, что стоял слева от камина — сейчас был распахнут. Внутри холодильник с прозрачной дверцей и ячейками для вина. Сверкающее стекло висящих кверху ножками бокалов. Ровный ряд бутылок по центру как голливудская улыбка. И дыра в нём, словно выбитый зуб. Вот на эту прореху Его Бухающее Сиятельство и посмотрел.

Потом на бутылку в своих руках. Глотнул.

— Тоже не можешь уснуть? — откинул он голову к спинке.

— Ожидаемо, — вздохнула я. — У меня со сном вообще сложные отношения. Днём я с детства не могу спать. С вечера засыпаю очень долго. А если проснусь посреди ночи, то всё, уже не усну, можно сразу вставать. Ночь — не моё любимое время дня. А сейчас и подавно. Без своей любимой пижамы. Без любимого Цветка.

— А что Цветок помогает тебе засыпать? — рассматривал он люстру на потолке.

— Ну да, он же моя семья, мой единственный друг, — улыбнулась я. — Я с ним поговорю, поспорю, поделюсь, посоветуюсь, поругаюсь и всё, с чистой совестью можно спать.

Я надеялась он хотя бы улыбнётся в ответ. Но он словно меня не слышал.

— Самыми страшными после гибели моей жены были именно ночи. Бесконечные бессонные ночи. Я не спал почти три месяца. Не мог.

— А лекарства?

— Если только тяжёлые наркотики, остальное уже не помогало, а я не планировал становиться наркоманом.

Он замолчал, словно ушёл куда-то далеко-далеко, туда, где обычно блуждал его взгляд, когда он стоял у окна. Там было страшно. Там было темно. Там его ждали беспощадные демоны, те самые, что терзали его снова и снова, каждой бессонной ночью.

Я потянулась и коснулась его пальцев.

Не ходи туда! Не надо! Я здесь, я с тобой!

Он не вздрогнул, не шевельнулся, никак не отреагировал, даже когда я легонько сжала его руку.

— А потом я научился представлять, как убиваю того, кто убил мою жену, — обыденно сказал он, словно ничего и не заметил: ни моего прикосновения, ни паузы, ни того, как немного разочарованно я убрала свою руку. А убийства и вообще для него дело обыденное.  — Меня ненадолго отпускало, и я засыпал. Так что твой способ с цветком не так уж и плох.

— Хочешь сегодня я буду твоим Цветком?

— Честно? — усмехнулся он, поднял голову и посмотрел на меня в упор. — Сегодня я предпочёл бы хороший секс.

«Не крольчат и цветы», — продолжила я за него. Понятно. И вздохнула.

— А я — хорошее снотворное, — пожала я плечами совершенно спокойно. В том, что чёртов сноб имел в виду не меня, после фиаско с рукопожатием, можно даже не сомневаться. — Можно мне снотворное?

— Больше нет, — уверенно покачал он головой. — На то, что я тебе колол вчера тоже возникает привыкание.

— А алкоголь? — потянулась к его бутылке.

Он подал, но пригрозил:

— Один глоток!

— Есть, сэр, — отдала я честь. Выдохнула, и, уже зная, чего ожидать, глотала, пока могла не дышать.

Он покачал головой, когда, жадно хватая ртом воздух, я вытирала слёзы.

— Какая гадость, — схватившись за горло, я закашлялась, вернув ему бутылку.

— Не могу не согласиться. Не знаю, за что его любила моя жена. Видишь, вон ту дыру? — показал он донышком бутылки на пустое место в баре, что я уже видела. — Там стоял коллекционный кальвадос в хрустальной бутылке, с такими смешными ровными вмятинками на стекле, словно их делали пальцем. Я купил его на каком-то аукционе тысячи за четыре евро только из-за этой бутылки. Мы собирались открыть её на тридцатилетие Киры.

— И где он теперь? — посмотрела я на обычную круглую стеклотару в его руках.

— Кира забрала его с собой. Когда уходила в тот день. В последний день. Коробку выкинула по дороге. Я нашёл её потом в кустах. А бутылка, — он тяжело вздохнул. — Её осколки валялись на обочине… в том самом месте.

Приятное тепло поднималось из желудка, мягко разливалось по всему телу, размывая реальность. Мозг потихоньку затуманивался. Совершенно неоправданно становилось уютно и хорошо даже рядом с Аланом Арье. И его слова словно проходили теперь через какой-то фильтр, прежде чем осознавались.

— Именно эту бутылку, что вы собирались открыть в её тридцатый день рождения? — переспросила я. — Она забрала её и с ней в руках погибла?

— Считаешь символично? — он хмуро усмехнулся.

— Словно она, — я запнулась, оценив его пустой, устремлённый в потолок взгляд, — знала, что не доживёт?

И, не смотря на алкогольную благостность и слабость, изнутри меня словно толкнули.

Или не хотела дожить? Я разволновалась, что эти слухи о самоубийстве, может, были не так уж и далеки от правды. И, может, папа совсем и не виноват, если она сама шагнула под колёса?

Но как спросить, что узнал в «Кит-Бур-Сервисе» Алан Арье? Что он собирается делать с пленником? И один ли у него пленник, или остальные тоже где-то в подвале? А ещё эти слухи про то, что он вампир…

Голова шла кругом то ли от чёртова кальвадоса, то ли от всех этих мыслей.

— А сегодня мне сказали, что она мне изменяла, — явно решил меня добить мистер Неожиданность, словно вывалив на голову ведро льда.

— С кем?! — вырвалось у меня непроизвольно.

То есть теперь понятно какого хрена он сегодня пьёт. Но «изменяла»?

Он засмеялся. Глухо, недобро, нехорошо. И я уже проклинала свою несдержанность, но честное слово, не могла представить: как, на кого можно променять этого бога. Красивого, сильного, умного, привлекательного, — Заткнись, чёртов кальвадос! — привлекательного во всех смыслах. На кого?!

— Хотел бы я это знать. Но, боюсь, тогда у меня будет столько врагов, что это никогда не закончится, — он опрокинул бутылку, выливая в рот последние капли. И швырнул её со всей силы в камин.

По топке разлетелись осколки. А он сел, опустив голову и свесив руки между колен.

— Я поклялся убить того, кто убил мою жену.

— Убить? — едва слышно прошептала я. Сердце оборвалось. Убить?!

— И, возможно, сегодня я его нашёл, — он встал.

— Кого? — следом испуганно подскочила я.

— Того, кто сбил мою жену. Пойдём, — кивнул он.

И я бы с радостью пошла. За ним — куда угодно. Но пол почему-то качнулся под ногами, и я глупо хихикнула.

— Крольчонок, да ты пьяна, — удивился мистер Самый-сексуальный-в-мире-мужик, когда, слегка пошатываясь, я пошла к лестнице.

Убить… он нашёл… он хочет его убить…

Красной лампочкой мигало у меня в мозгу, но ускользал не только пол из-под ног, но и смысл слов.

— Тс-с-с, — повернувшись, подняла я палец, грозя насмешливым злым горгульям, а потом ткнула в грудь подошедшему следом Алану Арье. — Мне нравится, когда ты зовёшь меня крольчонок.

— Не поверишь, мне тоже, — обнял он меня. — Пошли спать, крольчонок.

И от тяжести руки, что легла мне на плечи, я почувствовала такой душевный то ли покой, то ли подъём, что казалось, горы могу свернуть. А вернее одну, ту самую единственную неприступную гору.

Я прислонилась я к его плечу, пока мы поднимались по лестнице.

Нет, он этого не сделает. Никого не убьёт и не покалечит, потому что тогда его посадят. А я не хочу, чтобы его посадили. Я ему не позволю. Я его отговорю. Я смогу…

— Что ты делаешь? — удивилась я, когда уложив меня в кровать, он вручил мне фонарик и достал из комода простынь.

— У меня есть для тебя одно волшебное средство от бессонницы.

— Что? — удивилась я.

— Снотворное. Называется Волшебный плед. Ну или простынь, покрывало, накидка — назови как хочешь. Но в оригинале это был плед, — он невозмутимо развернул и встряхнул тонкую ткань. — Иди сюда, — заставил меня сесть рядом, а потом накрыл с головой вместе с собой.

— Волшебный плед? — включила я фонарик и осмотрелась.

Вышел уютный шалашик.

— Да, крольчонок, — улыбнулся Алан Арье. И я уставилась на него, широко раскрыв глаза, а заодно и рот.

ОН… УЛЫБНУЛСЯ? МНЕ?

— Видишь, уже работает, — улыбнулся он ещё шире, сверкнув зубами. Протянул руку и слегка прикрыл мою отвисшую челюсть. — Настоящее волшебство. Мама придумала его, когда я был маленький. Она работала в больнице сменами, часто по ночам, а я боялся спать без неё. Лежал, ну ты знаешь, как это бывает, — он показал, словно вцепился в одеяло на груди, — и, боясь моргнуть, высматривая монстров, что прятались в складках штор, за креслом, в шкафу, под кроватью. Везде. Тогда она и придумала этот волшебный плед-невидимку. Место, где тебе ничто-ничто не угрожает. Не беспокоит и не мучает. Потому что все-все страхи, плохие мысли и воспоминания остались снаружи. А здесь, — он покрутил головой в маленьком шатре, верхняя точка которого была у него на макушке, — ничего этого нет. Здесь ты можешь разрешить себе быть такой, как захочешь. Свободной, лёгкой, счастливой, беззаботной. И ни о чём плохом не думать.

— И говорить всё, что захочу?

— Конечно. Здесь можно ничего и никого не бояться. Даже злого небритого волка, — улыбнулся он так, что честное слово, стало светлее.

— Тогда можно мне спросить? — выдохнула я, решив воспользоваться случаем, пока не выветрилось моё жидкое сорокаградусное мужество.

— Это убежище для одного. Меня здесь быть не должно.

— Но ты здесь.

— Ладно, — нехотя согласился он. — Иногда мама лежала со мной пока я не усну. Ложись!

Он держал руками Волшебную простынь, пока я расправляла одеяло и двигала подушки, устанавливая в них фонарик. А потом похлопала ладошкой рядом с собой, приглашая его лечь рядом.

Пружины матраса заскрипели под тяжестью его тела. И его лицо оказалось напротив моего.

— Что ты хочешь знать, Ника Тальникова?

— Алан Арье, за что ты меня так ненавидишь?

Глава 30. Алан

Она была так близко и так пьяна, да и во мне плескалось столько алкоголя, что реальность под этой тонкой простыней от нас ускользала.

— За что, — коснулась она моей небритой щеки, — ты меня так ненавидишь?

Дьявол! И что я мог ей ответить?

Что я обижаю её потому, что пытаюсь защитить? От себя.

Что, когда не ответил на её прикосновение — это не потому, что ничего не хотел сильнее, чем почувствовать пальцами бархатистость её кожи, и поблагодарить за то, что она протянула мне свою руку. А потому, что не хотел давать надежду. Ни на что. Даже на такую малость как дружеское рукопожатие.

А когда сказал, что предпочёл бы секс, имел в виду секс с ней. Что надеялся: она испугается, будет осторожнее со мной.

И… просчитался.

— Я не ненавижу, — убрал я волосы с её плеча за спину. — Я не…

И замер, когда этот Крольчонок своим холодным розовым носом ткнулась в мою шею и прижалась.

Дьявол! Дьявол! Дьявол! Дьявол, а не девчонка!

Но сейчас это было сильнее меня. Я был пьян. Она пьяна.

Я привлёк её к себе. Обнял. Вдохнул запах её волос.

Она пахла моим шампунем. Моим!

Моя.

Я содрогнулся всем телом. Она не могла этого не заметить.

Но какая уже разница.

— Я тебе не ненавижу, — повторил я. Сглотнул, покачал головой. — Всеми силами хочу ненавидеть, оттолкнуть, прогнать. И не могу.

— А зачем меня прогонять? — выдохнула она. Мурашки рванули табуном. И если бы только мурашки. Волна горячего желания, штормового, ударного, неудержимого прокатилась по всему телу, грозя опрокинуть, утопить и к чертям разрушить сраную плотину, что я так тщательно возводил между собой и этой девочкой.

— Просто я такой. Злой, жёсткий, нервный, — я выдохнул.

— Неправда, — потёрлась она щекой. — Это неправда. Ты добрый, сильный, смелый, и очень ранимый, поэтому и отгораживаешься этой непрошибаемой стеной. Но сейчас мы под волшебным пледом. Здесь можно всё.

— Нет, не всё, — остановил я её руку, что уже забралась под тонкий свитер и коснулась моей спины.

Меня прострелило тысячами иголок от этого невинного прикосновения так, что я мысленно взвыл.

Плохая, очень плохая бесстрашная девочка! Что ты делаешь?!

— Ладно, сдаюсь, — позволил я её руке отправиться в путешествие вверх по моему позвоночнику, точно зная, что это ненадолго. — Просто ты напоминаешь мне тот день, в который я не хочу возвращаться.

— Я?! Какой день? — отодвинулась она, убрав руку, чтобы на меня посмотреть. Разочарование в её голосе физически делало мне больно.

Я знаю, крольчонок, ты хотела услышать совсем, совсем не это. Но это правда.

— Тот день, когда я увидел тебя первый раз.

— Ты… мы, — хлопала она ресницами, — уже встречались?!

— Один раз. В магазине элитного белья, — я произнёс французское название, как открытую книгу читая эмоции, что сменялись на её лице. Удивление. Непонимание. — Два года назад.

Её глаза округлились. А потом заметались по моему лицу, пытаясь вспомнить.

— Ты меня не видела. А я тебя видел. Я и моя жена. В тот день, когда она умерла.

— Десятого июля? — ужаснулась она. Её грудь поднималась и опадала с прерывистым дыханием под тонкой футболкой. На ней не было белья. И сказать, что меня это нервировало — ничего не сказать.

— В тот день мы начали ссорится из-за тебя, — всеми силами старался я не видеть проступающие сквозь тонкую ткань бутончики сосков и заодно сцену из примерочной кабинки. И там я тоже видел изгиб её шеи, когда целовал жену и, чёрт побери, всё остальное — тоже. Всё остальное, что тогда я себе дорисовал, а сейчас… сейчас просто помнил.

— Из-за меня? — приоткрылись её губы, да так и замерли, остановив на себе мой взгляд. Мой жадный, голодный, ненасытный взгляд. Её розовые как пух фламинго губы, приоткрытые, до безумия желанные губы…

Они потянулись и накрыли мои.

Алан! Алан, остановись!

Но это были не мои руки, что срывали с неё одежду. Она сама через голову сняла футболку. И её гибкое обнажённое тело с тонкой полоской чёрного кружева трусиков на бёдрах, её тяжёлые грудки с торчащими сосками и подживающие на коже шрамы просто не оставили мне шансов.

Её рука прошлась по моей груди, помогая снять свитер и заскользила, исследуя новизну кожи, когда моя собственная рука безрассудно легла ей на талию.

Из-за тебя, мой крольчонок! Я хотел тебя уже тогда.

— М-м-м, — застонала она, прижимаясь сонно, лениво, пьяно. — Как же вкусно ты пахнешь.

Сердце сжалось, когда её губы заскользили вниз по животу, издавая томительные стоны и посылая электрические сигналы туда, где напряжение и так почти достигло предела. Эти звуки сводили с ума.

Я рисковал и вовсе потерять разум с этой девчонкой.

И разум, и самообладание, и осторожность — всё летело к чертям.

Она выдохнула, подняв лицо. Меня коснулся запах спелых яблок, горького шоколада и жареного миндаля шестилетнего кальвадоса, что она пила вместе со мной. Её волосы пахли холодной мятой шампуня. А лёгкую ваниль её кожи я не спутал бы ни с чем на свете.

— Что ты делаешь со мной? — прошептал я чуть слышно и подтянул её вверх, разворачивая к себе лицом.

— Хочу, — выдохнула она.

Здесь и сейчас, путаясь в складках чёртовой простыни, эта самая соблазнительная женщина в мире подавала такой отчётливый сигнал чего именно она хочет, что я больше не мог этому сопротивляться.

Я провёл по мягким прядям её светлых волос, коснулся губами шеи. И поиграл кончиком языка с мочкой уха. Она была такой сладкой и такой грешной, эта Ника.

Я мог определить уровень гемоглобина по одной капле крови. Мог пробежать десять километров и не запыхаться. Мог два года жить единственной мыслью о мести. Мог сделать что угодно, но не мог оторваться от этой девчонки, когда её нежные требовательные губы впились в мои.

Спелые яблоки и несбыточные мечты. Вот на что сейчас она была похожа на вкус. Я держал её лицо в своих руках, и она опрокинула меня навзничь в прямом и в переносном смысле. Она снова застонала, двигая бёдрами вверх и вниз по всей длине моего возбуждённого члена. Я прижал её к себе. Мой любопытный язык глубоко впился в её рот. Руки сжали маленькие упругие ягодицы. Её набухшие грудки ткнулись в мою обнажённую грудь. И она оседлала меня, сжимая в невысказанной, но жадной, тревожной и соблазнительной просьбе.

Я вдохнул и проглотил ещё один её хриплый стон.

Дьявол! Эта девчонка играла с огнём.

Я хотел её так неистово, что не собирался щадить. Я грубо перевернул её на спину. Прижал всем телом к кровати. Смял её губы поцелуем. Эта чёртова горячая девчонка не сможет завтра ходить, но будет знать, как искушать меня. Как доводить до исступления.

В гробу я видал сегодня осторожность.

В ответ на мою грубую ласку она улыбнулась. Её руки взметнулись вверх, приподнимая, поправляя чёртову простынь и упали за головой, демонстрируя полное подчинение.

Возьми меня… как хочешь? Ты это хочешь сказать, сладкая моя?

Я ведь возьму.

Как ты чертовски красива, Ника!

Я был старше на целую жизнь. Но никогда и никого не хотел так.

Мои губы прижались к её телу, навсегда привязывая к себе.

К чёрту штаны. Я сбросил их, обнажая все девять дюймов горячей плоти, все двадцать три сантиметра пульсирующей от возбуждения длины.

Захватил губами тонкую кожу на её шейке, проложил дорожку поцелуев до уха, потом снова спустился вниз. Прикусил.

Мурашки побежали по её коже. По шее, груди, рукам.

Она ахнула и выгнулась, когда я провёл рукой по внутренней поверхности её бедра и поднялся выше — по тонким трусикам из чёрного кружева. Я отодвинул их в сторону и пальцем погладил тёплую влажную кожу.

— Только осторожно, — прошептала она, открывая глаза. — Я никогда не делала этого раньше.

Дьявол! Что?!

Я словно на полном ходу нажал на тормоза.

Они заскрипели, и меня понесло юзом, в клочья сдирая покрышки.

Что?!

Я убрал руку и внимательно посмотрел на неё.

— Ты никогда... не делала… чего именно?

И смущение, что заалело на её щеках было красноречивее слов.

— Я девственница, — прошептала она чуть слышно.

Дьявол! Я попаду отсюда прямо в ад.

— Как это вообще возможно? — не веря собственным ушам, покачал я головой. — Посмотри на себя. Что никто никогда не пытался затащить тебя в постель?

— Пытался, — виновато пожала она плечами.

О, боги! И я едва не уподобился тем трём отморозкам, что её чуть не изнасиловали.

Блядь, в аду меня ждёт самый глубокий котёл. И я всё ещё лежал на ней, с хером в полной боевой готовности наголо.

Нет. Пусть будет миллион причин, по которым я должен оказаться в аду, но эта не станет одной из них.

Никаких девственниц и чужих жён. Никаких!

— Нет, детка, — накинул я на неё одеяло. Поцеловал в макушку. Вылез из-под чёртовой простыни и спрятал свой гордый тяжёлый пенис в штаны.

Нет.

Глава 31. Ника

Я открыла глаза.

Утренний свет проникал сквозь прозрачные шторы.

Голова гудела. Во рту — словно в пустыне насрали кошки.

И это стало чёртовой традицией: я просыпаюсь с головной болью в душевных муках в доме Алана Арье.

Что, твою мать, было в этом кальвадосе?

И ведь не сказать, что я никогда не пила. Но никогда я не была настолько пьяна, чтобы умолять мужчину заняться со мной сексом. Иначе до двадцати одного года я бы точно не дожила девственницей.

Может, этот чёртов Алан Арье так на меня действовал?

Но уж точно ни один другой мужчина на его месте не отказался бы.

А он отказался.

Святая инквизиция! Чёрт, чёрт, чёрт!

Чёрт!

Его «нет» было таким трогательным и таким унизительным одновременно. Радость от того, что он этого не сделал, наполняла благодарностью моё сердце. Но стыд был в тысячу раз хуже того, когда он надел на меня трусы, притащив с чёртовой скотобойни.

Утренний свет слепил. И серебристо-серые стены оттенка свитера, что был вчера на Алане, казались седыми. Се-ды-ми. Седина — старость — разница в возрасте. Недолго думая, составила я смысловой ряд. Он назвал меня «детка» и поцеловал так, словно я была ребёнком, над которым он чуть не надругался.

Какой кошмар! Я натянула одеяло до самого подбородка. В его чёрных как смоль волосах не было ни одного седого волоска. Но, подозреваю, после сегодняшней ночи они появились.

«Вот только сейчас водички бы!» — я повернула голову к тумбочке у кровати и обомлела.

Стакан воды, две таблетки растворимого аспирина. Но всё это была такая ерунда, по сравнению с тем, что там стоял мой тощий Цветок.

Мой любимый несчастный Цветок.

Единственное живое существо, выжившее в моём запущенном доме.

— Привет, задохлик, — едва сдержала я слёзы.

Он привёз мою жизнь сюда, Его Сиятельство Алан Великолепный! Мои вещи в большой спортивной сумке, моё снотворное с кожистыми листьями и единственного друга, что у меня был.

Ему было не всё равно. Он же это хотел мне сказать?

— Мой герой! — погладила я пыльный листик, и сейчас совсем не Цветок имела в виду.

А того, кто, похоже, так и не смог уснуть после бутылки кальвадоса и неудачного секса, тогда как я спала как младенец.

— И он меня одел, — натянула я на груди знакомую бесформенную футболку. — Снова.

На полу у кровати валялась скомканная Волшебная простынь. И мне понадобилась вся моя сила воли, чтобы от стыда не зарыться под неё с головой, а встать.

Я бережно свернула её, заправила кровать, почистила зубы. И трижды перекрестившись у двери, как делала моя бабушка на дорожку, пошла вниз.

— Привет! — смущённо кашлянула я в дверях кухни, вцепившись как в спасательный круг в стакан аспирина, что по дороге выпила наполовину.

— Привет! — кивнул Алан, не поднимая на меня глаз. — Завтракать будешь?

Сегодня на нём был другой свитер, не серебристый, как вчера, а снова чёрный. Строгие чёрные брюки, словно он куда-то собрался идти. И полосатый фартук, что так ему шёл. Только зря я на всё это засматривалась.

— Алан, — села я на высокий барный стул, приставленный к кухонному острову, за которым у раковины хлопотал хозяин.

— Ни слова, — остановился он, закрыл воду и посмотрел на меня в упор. — О том, что произошло, ни слова.

— Но ты привёз мой Цветок, ты… — растеряно хлопала я ресницами, глядя на его непроницаемое лицо.

— Это я попросил тебя задержаться. И моя обязанность постараться сделать так, чтобы тебе было комфортно, — вытер он руки, бросил на стол полотенце. — Поэтому я привёз твои вещи и цветок. Закатай рукав. Для работы мне нужна твоя кровь.

Он выразительно глянул на часы на запястье, словно торопился.

Я отвернулась, когда игла вонзилась в вену. Не потому, что мне не нравился вид крови. А чтобы не смотреть на его руки. Руки, что доводили меня вчера до исступления. Руки…чёрт! Он в кровь разбил костяшки. Из-за меня.

Чёрт, чёрт, чёрт!

Взяв кровь, Алан молча зажал ватку в сгибе моего локтя.

— Можно мне с тобой в лабораторию? — повернулась я вслед за его спиной.

— Нет.

— Посмотреть на твою работу?

— Я же сказал: нет.

Омлет, жареный бекон, ломтик помидора — всё это он положил на тарелку и поставил её передо мной.

— Я задам тебе пару вопросов, пока ты ешь?

Да, да, конечно! Я воспряла духом, но, глянув на его непроницаемое лицо, опять сникла. А, те самые обещанные вопросы.

— Валяй! — принялась я жевать без особого энтузиазма.

Что бы я о себе ни возомнила, а я всего лишь подопытный кролик. Вот кто я для него на самом деле. Просто кролик.

— Да, мне говорили и раньше про анемию, — кивнула я. Мой голос, конечно, звучал не так нейтрально и холодно, как его. Рука дрожала, вцепившись в вилку. И неровное дыхание выдавало с головой насколько меня волнует его близость или что я вчера крепко перепила. Но и с тем, и с другим я ничего не могла поделать. Поэтому просто ела и отвечала на его вопросы.  — Говорили, что уровень гемоглобина катастрофически низкий, но я этого не замечаю. Как раз наоборот, начинаю себя плохо чувствовать, когда пью препараты железа и пытаюсь лечиться.

— Серьёзно? — удивился он.

Серьёзней некуда, мистер Деловая Колбаса. Серьёзней некуда то, что я готова была тебе вчера отдаться, когда за мою девственность предложили полмиллиона и я отчаянно нуждалась в деньгах. Вот что серьёзно. А эти твои вопросы…

Я посмотрела на него в упор. Но с таким же успехом могла бы пялиться в окно. В бесстрастное равнодушное блестящее окно.

— И что ты будешь делать с моей кровью?

— Буду охлаждать и следить в микроскоп за тем, что происходит.

Охлаждать? Я усмехнулась. Отличная работёнка для Его Сиятельства Арктического Холода. Можешь просто дыхнуть.

— Под большим увеличением, доктор Арье? — с благодарностью приняла я большую кружку кофе, что он мне подал, хоть это и не мешало мне язвить.

— Под очень большим, — сказал он с нажимом. — Под таким увеличением можно видеть частицы величиной в десятую долю микрометра. Для сравнения каждый эритроцит величиной восемь микрометров… — он осёкся. — Ладно, это скучно и неинтересно.

— Это моя кровь. И мне интересно всё, что ты делаешь.

— Вот именно поэтому тебе и нельзя со мной в лабораторию, — забрал он грязную тарелку.

— А что можно? — проводила я глазами его разбитую в кровь руку.

— Найти себе занятие по душе в доме. Или в саду. У бассейна. В той стороне, — показал он рукой, — на участке есть лес.

— Лес! — притворно радостно улыбнулась я. — Супер! Спасибо, доктор Арье.

За то, что послал меня лесом.

— Всегда пожалуйста! — церемонно откланялся он. — Если понадоблюсь, ты знаешь, как меня найти.

И ушёл.

— Да и чёрт с тобой! — швырнула я в раковину кружку.

И в этот момент зазвонил телефон.

— Доброе утро, Вероника. Надеюсь не разбудила? — смущённо кашлянула в трубку сиделка.

— Ирина Пална? Что-то с папой? Что случилось? — схватилась я за телефон двумя руками.

— Ничего, ничего. Не волнуйтесь так, пожалуйста. Папа без изменений, — и снова этот неловкое покашливание. — Я немного по другому вопросу.

Всё оборвалось у меня внутри. Я знала по какому.

— Ирина Пална, я же обещала, что заплачу̀. Обязательно заплачу̀. И директор обещала мне отсрочку.

— Я знаю. Это она попросила меня с вами говорить. Э-э-э, — тянула она невыносимую паузу. — Дело в том, что сумма вашей задолженности немного превышает сумму, на которую по правилам возможна отсрочка. И мы хотим вам предложить перевести папу в общую палату.

— Что? Нет!  Нет, нет, нет, Ирина Пална…

Сердце зашлось от ужаса.

Для папы и так унизительно: памперсы, немощность, зависимость, болезнь, беспомощность. А в общую палату, в этот запах, старость, беду, где на виду у всех его будут переодевать, кормить…

— Ника, послушайте меня, — тоном холоднее, чем у самого Алана Арье, перебила она. — Вам необходимо погасить хотя бы половину суммы. И сделать это буквально в считанные дни. Иначе мы уже не будем вас предупреждать, а вынуждено переведём вашего папу в общую палату. Возможно, это будет даже хорошим решением для вас. Потому что существенно снизит финансовую нагрузку и…

Что там ещё объясняла профессиональными терминами эта бывшая бухгалтер, я почти не слышала, едва сдерживая слёзы. В горле стоял ком.

Нет, это будет очень плохим решением. Очень.

— Ирина Пална! Пожалуйста! Дайте мне несколько дней, — я оглянулась в поисках календаря.  Святая инквизиция! Какое сегодня число? Какой день недели?  — Неделю. Дайте мне всего неделю!

— Три дня, Ника. Я могу дать вам три дня.

— Хорошо, хорошо, три дня, — поспешно согласилась я, и она отключилась, даже не попрощавшись.

Проклятье! Ну вот этот день и настал! День, когда дальше тянуть уже нельзя.

Я без сил опустилась на стул. Мой план пора приводить в исполнение. Ледяным холодом пробежало по спине, что вчера я чуть не совершила ужасную ошибку. И совсем другое чувство, которого не должно быть, которому запрещено было появиться, кольнуло в груди — глубокое сожаление, что не Алан Арье теперь станет моим первым мужчиной.

Не Алан.

— Спасибо, что ты не воспользовался моей слабостью, — тяжело вздохнула я.

Как жаль, что ты ей не воспользовался!

Я открыла «контакт» с именем Валя, отправила сообщение:

«Привет! Ты ещё не передумал?»

И, помня, что отвечает он быстро, села ждать ответ.

Глава 32. Алан

Звук сообщения, прилетевшего на чужой телефон и прозвучавший из кабинета, заставил меня поднять глаза от микроскопа.

Сначала был звонок. Разговор программа запишет, его можно будет прослушать потом, я не стал отвлекаться. Теперь полетели сообщения.

— Ну если это опять одному из ушлёпков, — зло сорвал я перчатки, бросил в мусор и встал. — Будут сидеть сегодня голодом. Оба.

Честно говоря, то, что я должен был сделать, я уже сделал, просто сидел, задумавшись и тупо пялясь в одну точку. Теперь всё, что будет происходить с кровью при медленной заморозке, снимет камера. Но это же был не повод меня отвлекать. Тем более всякими глупостями.

К счастью для этих двоих, купленные через интернет настоящие армейские пайки с суточным рационом прекрасно решили задачу с их питанием. И в «Пит-Стопе» не задавали лишних вопросов. И я не стоял как Золушка у плиты.

Одно дело завтрак для женщины… живущей в твоём доме (поостерегся я громких эпитетов), и совсем другое — для уродов, что её чуть не изнасиловали.

Дьявол! Я посмотрел на разбитые в кровь костяшки и медленно, превозмогая боль, сжал руку в кулак. Вчера я не чувствовал боли пока бил кулаком в стену. Вчера болью физической я пытался заглушить боль, что разрывала душу в клочья.

Я был так виноват перед ней.

Сначала я её напугал — из-за меня она свернула не в ту сторону и приехала на проклятую заправку. Потом чуть не убил, когда вовремя не понял про гемолиз в её крови. Вчера чуть не изнасиловал, даже не подозревая, что она девственница.

Осёл! Идиот! Дебил! Просто конченый кретин!

Я же видел, что она пьяна. Что печень ещё не справлялась: хватило одного глотка, чтобы опьянеть. Знал, насколько уязвима. Понимал, как зависима от меня, моего настроения, от ситуации в целом. В каком она эмоционально нестабильном состоянии. Но всё равно позволил себе зайти так далеко.

Я зарычал и снова ударил кулаком в стену.

Равнодушно посмотрел на потёкшую по пальцам кровь.

Каким чудом она вообще держится, эта хрупкая девочка? Отец в хосписе и надежды нет. В квартире нищета. Вроде всё чистенько, покрашено, сложено, убрано, но так скромно, что у меня сердце болит до сих пор. Особенно когда я увидел диагноз на выписке из больницы, а потом счета за хоспис, специальное питание, памперсы, лекарства и квартиру, а из одежды одни фирменные футболки да пару платьиц. Она вообще ест? То, что плохо спит, я уже понял. Но хотя бы ест? Она же потому и светится насквозь, что элементарно недоедает. И при этом ещё учится, работает и умудряется не унывать.

Мой тощий боевой крольчонок. Нет, мой элитный боец! Таких как она… да одна, чёрт побери! Одна она. Единственная. Такая. Та самая. Та, что не отступила, пробилась даже сквозь мою броню и ещё нашла в себе силы протянуть мне руку помощи, великодушно поблагодарить и простить. За всё.

Я хотел сделать для неё хоть что-то хорошее, когда поехал за её вещами. И теперь меня ломало, корёжило, крючило и раздирало на части. Нет, не от жалости. Хотя мысль просто пойти и оплатить её счета — была самой первой и самой глупой. Если я хочу потерять её навсегда — отличное решение. Оскорбить, обидеть, заставить быть мне должной и унизить милостыней. Но я понятия не имел как предложить ей помощь. Этому гордому крольчонку.

Но главное, я не знал, как теперь защитить её от себя.

Потому что я — её основная опасность. Я, заболевший ей настолько, что не знаю, как отпустить. Готовый пожертвовать своим одиночеством. Забывший с ней про боль, страх, стыд. Первый раз в жизни забывший, что такое жажда.

Когда вчера, подминая её под себя, я предвкушал момент, когда ей овладею, то хотел только одного — овладеть. И ничего больше.

Проклятье! Я упёрся лбом в холодную стеклянную стену.

Я не хотел крови. Я даже не вспомнил. Я был с ней, потому что хотел быть с ней. «На ней», «в ней», «под ней» — как угодно. Только она и всё.

Никаких других причин.

Она что-то пошатнула во мне. Что-то незыблемое. Мою сущность, злого идола, жажду. Она заставила меня сомневаться: а так ли уж я любил жену или я любил то, что она мне давала. Потому что сейчас всё изменилось.

И этому, конечно, должно быть логическое объяснение, которое я истово искал в её крови. Но даже сейчас её крови, вообще крови, любой, я не хотел. Хотя меня трясло. И последние две капли у меня во рту — эти были две капли именно её крови. Две, мать его, капли! И это не метафора. Это количество, которого мне едва хватило размазать по языку.

Но жажды не было.

Изболелась душа. Изнылось в груди. Но никогда я не чувствовал себя больше человеком, обычным нормальным человеком, как с этим порванным в лохмотья нематериальным составляющим личности, истрёпанным как старая книга.

Я опёрся на толстое стекло и, заставив себя сделать несколько шагов до кабинета, упал в кресло.

— Ну что тут у нас? — дёрнул я «мышь», привычно прижав палец к сканеру отпечатка.

«Привет. Конечно, нет. Очень рад, что ты написала» — светилось на экране сообщение, полученное от контакта «Валя».

И это был телефон Ники. Ники, твою мать!

Я подпрыгнул в кресле и чуть не врезался я лбом в экран. Что?!

«Валя» — «рад»? А я, идиот, прочитал только её свежую переписку, и переписку с контактами мужского пола. И ведь расслабился: обсуждались исключительно рабочие или учебные моменты. И хоть жопой чуял неприятности, решил, что смутилась Ника потому, что искала информацию на мою жену, как показала история запросов её браузера.

Рано я расслабился.

Ты вообще кто такой? Всматривался я в невнятную фотку мужика в кепке на аватарке. Прокрутил их короткую переписку на начало.

И пульс опасно набирал обороты с каждым новым прочитанным сообщением.

Сначала простое бла-бла-бла. Мужик весь такой вежливый, деликатный. Наделал комплиментов, наговорил приятных слов. Я удивился, что она его сразу не послала — мало ли кто там шляется в сети.

Но нет, они мило поболтали обо всём на свете.

И опять поболтали.

И на следующий день снова поболтали.

А потом он начал задавать ей вопросы о сексе и девственности. И я пророс.

«Значит, хочешь, чтобы первый раз был с опытным мужчиной? С таким, который мог бы хорошо заплатить?»

«Да»

«Один мой хороший знакомый ищет девственницу. Я показал ему твои фотки на сайте. Он готов рассмотреть варианты, но без сайта»

«Почему?»

«Потому что он заплатит больше. Сколько бы тебе ни предложили, больше. А на сайте комиссия и своими данными надо светить. Ну ты понимаешь. А он женат».

Что, блядь, за сайт? Что это вообще за нахуй?

Я двумя руками схватился за голову, когда ёбаный Валя объяснил зачем это ему.

«Ты мне очень запала как человек. Не хочу, чтобы ты попала в плохие руки. Хочу помочь, раз уж ты так сама решила — продать девственность. Хоть буду знать кто тебя её лишит. Обязательно поговорю с ним, чтобы всё прошло аккуратно, вежливо и не больно)»

А потом он озвучил начальную сумму. Триста пятьдесят тысяч.

Но она прислала скрин, где ей предложили пятьсот.

И только что, вот прямо сейчас ответила, что она согласна.

Пиздец!

Я ударил лбом о стол. Потом ещё пару раз, пока думал.

А потом схватил ключи от машины и выбежал на улицу.

Глава 33. Алан

— Да открывай ты уже! — долбился я кулаком в дверь. — Олег! Открывай!

И когда я уже подумал, что перепутал адрес и полез смотреть правильно ли запомнил, где этот дурень снял квартиру, когда ушёл от жены, замок наконец щёлкнул.

— Алан? — всклокоченный помятый детектив, почёсывая волосатую грудь, непонимающе пялился на меня сквозь щёлки опухших глаз.

— Спасибо, что в трусах, — оценил я наспех натянутые наизнанку боксёры. — Вижу всю ночь плакал? — пройдя по прокуренному, провонявшему перегарищем помещению, распахнул я настежь окно. И швырнул сонно замычавшей под одеялом девице поднятую с пола тряпку. Двум девицам. — Одеваемся, девочки! И на выход с вещами. Банкет окончен.

— А ты что его папа? — нехотя вылезла из-под одеяла одна из них.

— Нет, я сейчас твой папа, — покачал я головой, примерно оценив по торчащим девчоночьим сиськам, что ей не больше восемнадцати, и укоризненно посмотрел на Шерлока.

— Она сказала, что совершеннолетняя, — пожал он плечами.

— На заборе тоже «хуй» написано, а там дрова лежат, — я поднял почти пустую бутылку водки со стола, заставленного остатками еды и засыпанного окурками, словно кто-то перевернул пепельницу. Но подавил мысль вылить в себя остатки, поставил на место.

— Я это… — виновато почесал затылок детектив, уже умытый, побритый и взбодрённый бутылкой холодного пива, сидя в моей машине.

— Я сам не лучше, — поставил я ему на колени ноутбук, что был синхронизирован с моим компом и открыт на новых сообщениях от «Вали». Я кипел, шипел и пузырился как лава в жерле вулкана, увидев про депиляцию и прочие инструкции, что этот хер выдал Нике, и едва сдержался, чтобы не зарычать. — Мне до лампочки как ты проводишь своё свободное время, Олег. Мне нужен парень, который дал тебе эту «зеркальную» программу и его хакерские способности. Сейчас! — добавил я, когда, прочитав переписку, детектив с пониманием кивнул.

— Что ты имел в виду, когда сказал, что сам не лучше? — спросил он, названивая в допотопный звонок, что наверняка прицепили у массивной двери согласно какой-нибудь последней инструкции ВЦСПС. Уверен, они ещё выходили при строительстве этого дома. — Ты что тоже всю ночь пил и развлекался со шлюхами?

— Ты мне не друг, чтобы я изливал тебе душу, — усмехнулся я. — И не смотри на меня так. Ты сказал, что жена мне изменяла, урод. Конечно, я пил.

— А ты мне сказал, чтобы я бросил свою мокрощелку.

— Я не говорил, чтобы ты её бросил, я сказал, чтобы не убивался из-за того, что твоя ля фам фаталь Кристина трахается со всеми подряд.

Он не успел ответить. Дверь открыли.

Я честно надеялся увидеть какого-нибудь ботаника в роговых очках с копной давно нестриженых волос и в клетчатой рубахе. Но в большую сталинскую квартиру с трёхметровыми потолками нас пригласил взрослый мужик в строгом костюме, военной стрижкой и обручальным кольцом на пальце.

Я коротко изложил суть своего дела. Он озвучил цену.

И с тем, и с другим не возникло никаких проблем.

— Первая ночь? — разглядывал Шерлок страницу сайта с розовыми страничками, сердечком на логотипе и фотографиями девушек, для незарегистрированных пользователей закрашенные зелёными овалами.

Я потянулся, чтобы нажать на красную кнопку с надписью: «Как продать девственность». Шерлок — к синей «Как купить девственницу?». Нас обоих опередил эксперт по компьютерной безопасности, как его отрекомендовал детектив, запустив программу, подбирающую пароли.

— Я же правильно понял: от меня требуется удалить её страницу с сайта? — предложил нам сигареты эксперт, и закурил сам, когда я отказался, а Шерлок достал свои.

— И удалить все кэши, куки, хуюки, как там у вас называется след, что остаётся в информационном поле. В общем, чтобы от этого аккаунта не осталось и следа, — уверенно кивнул я.

И скрипнул зубами, глянув на экран монитора. «Ника, 21 год» в том самом чёрном ажурном белье, что я уже видел, стояла на главной странице между «Пенни, 18, Лос-Анжелес» и «Джон, 18, Чикаго».

То, что её пароль был, похоже, «123456», раз программа подобрала его за пять секунд, — эксперт даже докурить не успел, — не удивило. А вот то, что девственность продают не только девушки, оказалось неожиданностью. Но я открыл её личный кабинет и мне стало не до девственности какого-то там Джона.

Потому что ужаснулся: ей оставили тридцать два личных сообщения. И в первом же, что она уже прочитала, написали, что за её дырку такой тощей бледной спирохете он заплатил бы пару штук рублей не больше.

«Ах ты урод! — вскипел я. — Сраный нищий дрочер! Так бы и написал, что хочешь, но не можешь. Бабок нет. И не спирохета, а трепонема, мудак!»

— Удаляй это нахуй! — меня аж потряхивало.

— Может, её данные на сайте всё же оставим? — уточнил эксперт.

— Удаляй! — зарычал я, чувствуя, как багровею под пристальным взглядом детектива. — Или вместо одного ушлёпка, который решил свести её со своим «знакомым», она найдёт следующего. Пусть её заблокируют якобы за нарушение правил, раз она сама не поняла, как тупо её разводят.

Я с облегчением вздохнул только когда на сраном сайте из вместо «457» девушек из России осталось «456».

— Торговля людьми. Максимальное наказание до десяти лет лишения свободы, — пояснил мне Шерлок, когда с чувством полного удовлетворения я снова сел за руль.

— Вот пусть твои друзья из уголовного розыска этим Валей-Хуялей и займутся плотненько. Наверняка у него в «работе» не одна Ника.

— А что будешь делать ты? — прищурился детектив.

— Много будешь знать скоро состаришься, — завёл я машину. — Кстати, ты нужен мне завтра, — глянул я на часы, — к десяти утра у меня на участке.

— Что будем делать? — знакомо подтянул он рукава.

— Да, Шерлок, будем чехлить одного рыжего хера, который разъезжает на бордовом Сурфе девяносто восьмого года с наклейкой кита на лобовом стекле.

Он вытаращил на меня глаза.

— Ты его нашёл?

— Угу. И завтра он приедет посмотреть где и как в моём глухом лесу удобнее пробурить скважину. Так что нам никто не помешает. Но сейчас, — я посмотрел на него в упор, — я хочу знать всё об изменах моей жены. И мне плевать насколько у тебя натянуты отношения с Кристиной. Сейчас мы едем в «Пит-Стоп». И либо твоя роковая женщина мне всё сама добровольно расскажет, либо я её загну и…

Я невольно сделал паузу, выезжая из арки. Встроился в плотный поток движения в центре города. И едва сдержал улыбку, когда увидел вытянувшееся лицо детектива.

— Выпорю. Ремнём, Олег. Ремнём. А не то, что ты подумал. Пиздец, Шерлок! У тебя мозг напрямую только с членом связан? Больше ни с чем?

Я покачал головой, но он в ответ как всегда только пожал плечами и невинно улыбнулся.

Глава 34. Ника

«Нет, мне не надо отпрашиваться у родителей и искать подругу, к которой я якобы поеду на несколько дней. Я просто могу приехать в Москву, если надо»

Я отправила очередное сообщение.

Чёрт! Да, я бы поехала и в Москву, но это же долго, а у меня всего три дня.

Два сообщения назад я заикнулась о том, что мне хотелось бы решить «вопрос» побыстрее, пока я не передумала. А он намекнул, что я и так уже слишком стара. Мол, до двадцати одного думала-думала, а тут решила поторопиться?

«Узнаю, не согласится ли он прилететь сюда. Но тогда будет дешевле» — был ответ.

— Да кто бы сомневался! — зло засунула я телефон в карман, когда он назвал всё те же изначальные триста пятьдесят тысяч рублей, получил в ответ моё «узнавай», и вышла на улицу.

Проклятье! Как же противно, что приходится торговаться. Как же омерзительно чувствовать себя шлюхой. Но мне катастрофически нужны деньги.

Машины Алана у дома опять не было.

— Опять уехал, — расстроилась я. Но, может, это и к лучшему.

Солнце пряталось где-то за низкой пеленой облаков. И то, что день был пасмурным тоже было хорошо. Можно прогуляться, не рискуя обгореть.

А прогуляться я хотела не только, чтобы проветрить голову. Я хотела поговорить с Кристиной, раз уж Ярик сказал, что она там работает. Поговорить о самом Ярике, о Владе, о Кире, о чёртовом Алане Арье, раз уж она была так близка с его женой, что всё о них знала. А ещё я хотела попросить прощения у Киры. Ведь она погибла где-то недалеко от «Пит-Стопа» и это место наверняка как-то отметили.

Вчера Алан сказал, что видел меня в салоне элитного белья десятого июля, в день гибели его жены. И я вспомнила что делала в тот день. Вспомнила бутик — я была в нём единственный раз — и куда доставляла заказ.  Вспомнила, что торопилась — в тот день было очень много работы. И вспомнила, что папа ждал меня вечером, жарил картошку с грибами, но не лёг как обычно спать после выпуска местных новостей — у него был очень сложный объект в Андреевке. Он ждал, что его могут вызвать. И его вызвали.

Он уехал около одиннадцати вечера. В сраную Андреевку, что была дальше за той вонючей заправкой, где я попала в передрягу. А значит, он точно проезжал мимо «Пит-Стопа». И не удивительно, что у Алана Арье была фотография его машины.

Я должна была его увидеть. Это место. Место гибели Киры.

Преодолев небольшой подъём, я оказалась на трассе и уверенно повернула направо, как и прошлый раз, когда выезжала с этой дороги с горящей лампочкой бензобака. Мимо проносились машины: гружёные фуры, быстрые легковушки, дорогие джипы, рычащие грузовики. Но днём всё выглядело совсем не так как ночью.

Я думала, что идти придётся далеко. Но они оказались рядом: бетонный блок, в который я чуть не врезалась, уходя от погони, просёлочная дорога к скотобойне — если оглянуться назад; простой деревянный крест с выцветшим венком — если смотреть вперёд.

Мне казалось, что я не смогу видеть эту просёлочную дорогу: будет слишком тяжело. Но, черт побери, после того как я плюнула в лицо Ярику и выоралась, мне вроде как полегчало. Я даже переживала какие планы на него у Алана, ведь Ярик хотел мне помочь. Куда тяжелее оказалось стоять у небольшого огороженного холмика земли, где отцветали хилые и забитые дождём анютины глазки.

Очень, очень тяжело.

— Прости, — я опустилась на корточки, задумчиво поправила поникшие «мордашки» цветов и положила руку на липкое дерево креста. В голове крутилось столько всего, о чём я хотела бы сказать Кире, но я решила обойтись самым главным. — Прости, что я люблю его…

Нет, оно не вырвалось само, моё признание. Не прозвучало под влиянием момента. Но оно проросло, попросилось откуда-то из глубины души и сейчас стало так очевидно.

— Люблю, — кивнула я, не отказываясь от своих слов. Я не понимала, зачем, как, когда Его Неприступное Сиятельство успел забраться так далеко в сердце. Казалось, вот я только что обижалась на него, спорила, ненавидела. Но то, как толкнулось сердце в ответ на это «люблю», словно всё и расставило по своим местам. — Он… — я зажала рот рукой. В нос ударил тяжёлый смолистый запах скипидара, которым был пропитан столб, но я вдохнула его полной грудью. — … потрясающий. Умный, смелый, надёжный, сильный. Настоящий. Я не знаю, как вы жили, Кира. Правда ли то, что про него болтают. Не знаю почему он не хотел детей. Но он так любил тебя. Почему же ты ушла в тот день? Зачем шагнула навстречу своей смерти? За что ты заставила его так страдать?

Обдавая порывами ветра и выхлопными газами, мимо проносились машины, но я их не замечала. Я перебирала в голове всё, что узнала за эти дни, и теперь не меньше, чем Алан, хотела знать, что произошло на этой обочине в ночь с десятого на одиннадцатое июля два года назад.

Больше, чем Алан.

Мне нужны были ответы на мои вопросы. Жаль, что Кира на них ответить не могла.

Я осмотрелась вокруг себя и у самых ног подняла палочку, чтобы немного взрыхлить землю. Почему-то вспомнилось как каждое лето мы пололи цветы в школьном палисаднике во время практики. Там была такая же ужасная глинистая земля. Сухая палочка сломалась в руках, когда я попыталась воткнуть её поглубже. Опираясь рукой на землю, я потянулась за новой… и увидела его.

— Святая инквизиция! — очистила я от грязи осколок стекла. Маленький толстый осколок по центру которого красовалась аккуратная вмятинка, словно выдавленная в стекле подушечкой пальца.

Сама ли Кира шагнула под колёса или это был несчастный случай, папа её сбил или кто-то другой, одно я знала точно — Кира действительно погибла здесь. И в руках у неё была та самая бутылка.

Я встала, сжав в руке осколок, и повернула к «Пит-Стопу»: хоть посмотреть на ту Кристину, если поговорить не удастся.

По дороге убрала осколок в карман, достала телефон и набрала давно заблокированный номер.

— Какие люди! Привет, привет, малыш! — раздался в трубку радостный голос.

Я сделала вид, что не заметила его «малыш».

— Степан, скажи, пожалуйста, а кто сейчас ездит на папином Сурфе. Ты?

— Ну, я, — всё ещё улыбался Стёпа хотя в моём голосе не было ни грамма радости. — А что?

— А видеорегистратор у этой машины есть?

— Ну, есть. Ник, в чём дело? — заподозрил он неладное.

— Не знаю, помнишь ты или нет, но два года назад папа попал в аварию. Разбил фару, что-то там ещё.

— В тот день, когда у него случился первый приступ?

Я с облегчением выдохнула: неужели помнит?

— Да, да, да, — зачастила, разволновалась я. — Скажи, а запись того происшествия кто-нибудь видел? На видеорегистраторе же она наверняка была.

— Конечно, — заявил он так уверенно, что в этот момент я его даже чуть-чуть полюбила. — Даже я её видел.

— И что там?!  Ты помнишь?!

Я затаила дыхание.

— Ш-ш-ш! Хр-хр-хрррр! И корвик под ногами, — заржал он. Как идиот. И только когда закончил паясничать, сказал: — Он упал, видеорегистратор. Липучка отклеилась от стекла, камера свалилась, твой отец, наверное, наклонился её поднять, у него закружилась голова и он вырубился.

Чёрт! Я остановилась. В отчаянии закрыла глаза.

— Но что было перед этим, видно?

— Немного. Он ехал в Андреевку. И впереди на встречной полосе видно то ли ограждение, то ли столб…

— …то ли бетонный блок, — добавила я тихо и перестала дышать.

На встречной полосе, чёрт!

— Вот в него он, похоже, и врезался.

По спине пополз холодок.

…или в женщину, что шла чуть дальше, но из-за темноты в обзор камеры не попала.

— А где сейчас эта запись?

— Понятия не имею. Наверно, где-то у твоего отца осталась. Или стёрлась.

— Как стёрлась?! — ужаснулась я.

— Обычно. Когда карта памяти заканчивается, запись начинается сначала, стирая предыдущие. Если ничего не произошло, карту никто не меняет.

— Значит, эту карту не меняли? Чёрт! — выдохнула я обречённо.

Но он словно не заметил, как сорвался мой голос.

— Ну, рассказывай, ты как, где? Может, встретимся?

— Нет, Стёп, извини. Я только узнать.

— В смысле ты только ради этой ерунды что ли звонила? — разочаровано хмыкнул он.

— Да, только ради этой ерунды. Спасибо. Пока, — отключилась я, поторопилась заблокировать номер и засунуть обратно в «чёрный список».

Чёрт побери! Чёрт, чёрт, чёрт!

Я отошла подальше от дороги, вниз по насыпи, туда где стоял рекламный щит «Пит-Стопа». Основание его опиралось точно на такой же бетонный блок, что был у просёлочной дороги. Видимо, когда-то давно там тоже стояла какая-нибудь рекламная вывеска. По крайней мере понятно откуда он там взялся и зачем лежал.

Но я села не на бетон, а прямо на землю. Ноги подкашивались.

Как же мне плохо. Как же невыносимо хочется плакать.

Что же делать? Как сказать Алану, что это мой отец? И это уже не оставляет сомнений. Вряд ли его жена сама шагнула под колёса машины, что съехала со своей полосы. Она её, наверное, даже не видела. Но как доказать, объяснить, что папа не виноват, что это был несчастный случай?

— Да чего тебе ещё? — схватила я пиликнувший телефон.

«Встреча сегодня в семь. Адрес кафе сброшу. Будь готова) Ты же помнишь, как? Он сразу рассчитается и тебя заберёт».

Конечно, я помню. В его прошлой инструкции было про то, что надо сбрить всё наголо или сделать полную депиляцию. Ещё бы у меня были на неё деньги и время.

Господи, как же это унизительно.

«А цена?» — отправила я ответ.

И тот прилетел немедленно: «300».

Что?! Как триста? Вот урод! Да сам ты отдавайся за триста!

Трясущимися руками я открыла браузер. Может, кто-ниубдь сделал предложение получше? Подумаешь, снесла мобильную версию сайта. Зайти-то я на него всё равно могу.

Сердце остановилось, когда зайти я не смогла.

— Нет! Нет, нет, нет! Этого не может быть! Это какая-то ошибка, — напирала я логин и пароль снова и снова. Но снова и снова вылетало одно и то же сообщение:

«NOTICE». Ваша страница заблокирована. Причина: нарушены правила сайта».

Что значит нарушены правила сайта? Какие правила?

— Чёрт! Чёрт! Нет! — обняв колени, уткнулась я в них лицом. — За что-о?

Только какая уже была разница, если меня заблокировали.

Можно, конечно, писать в техподдержку, выяснять, объяснять, ждать пока они разберутся. И всё это, конечно, унизительно, и, наверно, не так сложно, если бы у меня было на это время.

Я обречённо посмотрела на экран телефона.

«Я буду. Давай адрес».

Нажала «отправить». И слёзы брызнули из глаз сами.

Ну почему ты не переспал со мной вчера, Алан?

И то, как он вчера сбежал, услышав про девственность, с новой силой хлестануло так больно, что я зарыдала в голос.

Зарыдала так, что даже не услышала, как рядом остановилась машина.

— Ника!

Я подняла лицо. Вспомни дьявола!

Алан Арье сидел передо мной, упираясь коленями в землю.

— Уйди! — снова уткнулась я в колени. И зарыдала с новой силой.

— Нет, — обняли меня его руки, прижимая к себе. — И ты прекрасно знаешь, что я не уйду.

Если бы я могла сейчас говорить, не знаю, что бы я ему сказала: как я его ненавижу, или как люблю.

Но я могла только плакать.

Глава 35. Алан

Проклятье! Если бы я не поехал в «Пит-Спот», а сразу повернул к дому, я бы даже не знал, где она. Если бы не взял с собой Шерлока — проехал бы мимо и не заметил её на обочине дороги. Но всё сложилось именно так как сложилось. И какая уже к херам Кристина, с которой мы, конечно, не поговорили, — я не знал кого благодарить за то, что пусть зарёванная, заикающаяся, нервно подрагивающая, но Ника всё же сидела теперь на кровати в своей комнате.

— Выпей, — протянул я стакан.

— Что это? — рука её заметно тряслась, когда она его взяла.

— Просто вода.

— А это кто? — взялась она за стакан двумя руками и показала глазами на стоящего в дверях Олега.

— Это Шерлок. То есть детектив. Он занимается расследованием убийства моей жены. Зовут Олег.

— Детектив? — повторила она, посмотрев на него с ужасом. Губы её снова затряслись, и она снова разразилась слезами.

— Выйди, — махнул я Шерлоку. Прикрыв за собой дверь, вышел следом. Забрал свой ноут, что он зажимал под мышкой. Там был ещё один записанный разговор, с контактом, что Ника красноречиво назвала «Урод». И я, конечно, порву этого урода, если это он её так расстроил, и моя девочка по его милости оказалась на дороге, но пока мне было не до него.

— Они назначили ей встречу. Сегодня. В семь вечера, — Шерлок назвал адрес кафе и словно ждал моего разрешения.

— Работайте парни! — похлопал я детектива по плечу.

— А ты? — прищурился он и не двинулся с места.

— А я тут сам разберусь. — Я протянул ему ключи от машины. — Возьми, завтра вернёшь.

Он кивнул и побежал вниз по лестнице. А я поспешил обратно.

И думал, что найду Нику на том же месте, что оставил. Но не тут-то было.

Она металась по комнате: то вытаскивала, то снова кидала в сумку свои вещи. И честно говоря, я с трудом понимал, что происходит.

— Ника! Ника, да остановись ты! Что ты делаешь? — пытался я её удержать, но она вырвалась.

— Я еду домой, Алан!

— Хорошо, — кивнул я. — Давай я тебя отвезу.

— Нет, — оттолкнула она меня, когда я встал у неё на дороге по пути в ванную. — Я сама доеду.

— Конечно, нет. Конечно, в таком состоянии я тебя никуда не отпущу. Не хочешь рассказать, что случилось?

— Ничего не случилось, — она вышла из ванны с шампунем и полотенцем. Опомнилась, что это не её полотенце, замешкалась.

— Если оно тебе нравится, возьми.

— Нет. Мне не нужно твоё полотенце! Мне вообще ничего от тебя не нужно, — швырнула она шампунь на кровать, где из её вещей уже лежало платье, что я сам ей и привёз. — Слышишь, ничего?

— Слышу, — обнял я её, когда она снова врезалась в мою грудь, забрал чёртово полотенце, кинув туда же в кучу, и не отпустил. — Только ты тоже меня послушай, хорошо? Сядь, — легонько подтолкнул я её к кровати. — Пожалуйста, сядь!

Я опустился перед ней на пол, когда она всё же подчинилась и прижала задницу к матрасу.

— Посмотри на меня, — таким холодом веет от арктических льдов, какой звучал в моём голосе, но, главное, что её он, наконец, остудил.

Она всхлипнула, вытерла рукой слёзы, но глаза на меня подняла.

— Ника, дело не в тебе. Не ты виновата в том, что я не довёл до конца то, что начал. Дело во мне. Когда-то давным-давно я вывел для себя ряд правил, по которым живу до сих пор. Никогда не отступать от цели и принятого решения. Никогда не объяснять никому своих поступков и не оправдываться. И, — я тяжело вздохнул, — никаких девственниц и чужих жён. Никаких, — покачал я головой.

Она смотрела на меня не моргая.

— А если бы ты не знал? Если бы я не сказала, что девственница, и ты пошёл бы до конца? Что бы ты делал тогда?

Дьявол! У меня сердце сбоило, видя, как она расстроена. Как я обидел её тем, что остановился. Как оскорбил тем, что отверг.

— Я стал бы в тысячу раз несчастнее, чем сейчас. У меня появилась бы ещё одна причина чувствовать себя виноватым и ненавидеть себя ещё больше. И это была бы моя вина, не твоя.

— Это не твоя вина.

— Моя, — посмотрел я на платье, что валялось на кровати. — Я знаю куда ты собираешься, Ника. С кем встречаешься в семь часов вечера. И это я заблокировал твою страницу на сайте «Первая ночь».

Её глаза округлились в ужасе.

— Что? Ты?!

— Я, — кивнул я холодно. — И я понятия не имею, что творилось в твоей чудной светлой головке и заставило тебя пойти на столь отчаянный шаг, но я не позволю тебе совершить эту глупость.

— Глупость?! — подскочила она. — Ах глупость?!

И отвесила мне такую знатную затрещину, что у меня зазвенело в ушах.

— Ты не имеешь права вмешиваться в мою жизнь! Не имеешь! Читать мою личную переписку! Бывать в моей квартире, куда я тебя не приглашала! Указывать, что я могу делать, а что нет!

— Ах, не имею? А ты рыться в моих вещах значит, имеешь? Ходить в мою лабораторию? Брать мои бумаги? Шляться по моему дому как по своему собственному?

— Так надо было сказать, чего делать нельзя. Озвучить свои сраные правила! И определиться уже наконец ты хочешь меня трахнуть или нет, — орала она.

— А я значит по-твоему не определился?

— Ну раз я буду трахаться не с тобой, я же по-твоему совершаю глупость?

— Ещё какую глупость, дура ты малолетняя, — ходил я за ней по комнате и тоже орал. — Похер мне с кем ты будешь трахаться, но тебя же разводят как последнюю лохушку. Неужели ты этого до сих пор не поняла? Неужели ты думаешь, что тебе правда заплатят? Неужели не понимаешь, что сайт был хоть какой-то гарантией, что ты получишь свои деньги? А что ты знаешь про этого Валю?

— Что он даст мне триста тысяч, вот что я про него знаю. И я никуда не пойду с ними пока их не получу.

— Серьёзно? — усмехнулся я. — Будешь драться со здоровым мужиком или надеешься, что убежишь? В лучшем случае это посредник уйдёт с твоими деньгами, а тебя просто выебут и всё. Просто всё то же самое, что могло случиться на скотобойне. Никакой разницы!

— Да пусть выебут! — схватила она платье. — И лучше бы ты оставил меня там! На скотобойне!

Она хлопнула дверью ванной. Щёлкнул замок, я поменял его с прошлого раза, когда выбил. Потекла вода.

Чёрт бы тебя побрал Ника Тальникова! Чёрт бы тебя побрал!

Я стукнул кулаком в дверь.

Дьявол! Ненавижу эту девчонку!

Или люблю?

Я мерил шагами комнату.

Весь мой чёртов план летел к чертям!

А я хотел никуда её не пускать, даже если придётся держать силой. Но, твою мать, теперь пусть! Я был так зол, что пусть. Пусть едет куда хочет. Раз зря я её не оставил на скотобойне, я даже сам её отвезу, если она такая дура, и жизнь её ничему не учит.

Я метался по комнате как раненый зверь в клетке. Пока немного не остыл.

— Ника! — постучал я, отдышавшись и придав своему голосу столько спокойствия, сколько мог. — Зачем тебе деньги? Заплатить за лечение отца? Ника!

— В хосписе не лечат! — крикнула она из-за двери. Всё ещё злая, нервная, обиженная. — Там только облегчают боль и ждут конца.

— Насколько я знаю хоспис вообще должен быть бесплатным.

— Он и бесплатный. Но только часть коек, в общих палатах. И папу туда переведут, если я не закрою долг. А если мест не будет, то выкинут на улицу.

Она чем-то стукнула. Что-то упало на пол. Что она вообще там делает? Такое ощущение, что вскрывает себе вены. По крайней мере то, что упало было очень похоже на бритвенный станок.

— Послушай меня, — я набрал воздух в грудь. — Давай я заплачу!

Резко выдохнул. Дьявол! Ну вот я это и сказал. Но это ещё не всё.

— Давай я куплю твою девственность! — произнёс я чётко и громко, не дрогнув.

Молчание стало мне ответом.

Я ждал, что она разразиться очередной гневной тирадой, и я буду идиот, скотина, козёл, который может засунуть в задницу свои вонючие деньги. Или набросится с кулаками.

Но всё было ещё хуже. Она молчала.

— Ну или хочешь, давай я сам отвезу тебя на эту встречу, — не знал я, что сказать с отчаяния. Меня пугала эта воцарившаяся тишина. Она даже воду закрыла.

Я стоял у двери как дурак, прислушивался и боялся. Боялся гнева малахольной девчонки, что там словно умерла. И ещё больше боялся этой тишины.

Я с тоской посмотрел на новый замок. Ну она же понимает, что я его сейчас выбью?

Но вдруг он щёлкнул.

И сначала я увидел её полные слёз глаза. Огромные, бирюзовые, только один чуть голубее, а другой зеленее, и такие несчастные, что в них впору было утопиться. А потом платье в тон, что она прикрывала на груди руками.

— Купишь мою девственность? А как же твои правила?

— В моих правилах нет ничего о том, чего нельзя покупать, — смотрел я на неё, боясь моргнуть. Господи, лучше бы она орала. С таким лицом выходят на эшафот. — Так тебя отвезти? — равнодушно спросил я.

Она отрицательно покачала головой. И опустила руки.

— Никто мне за это не заплатит. Никто такое не купит. Никому я не нужна.

В глубоком разрезе платья на груди заживающими шрамами бугрился вырезанный узор. Некрасивый, красный, воспалённый.

Я едва успел её подхватить, когда она рухнула без сил и уткнулась лицом в мою грудь.

— Я заплачу̀, — достал я телефон, держа её одной рукой. — Ты мне нужна. Мне. И я это куплю… Уже купил.

Я перевёл по номеру её телефона пятьсот тысяч.

Усадил Нику на кровать. Подал её телефон с прилетевшим сообщением.

— Только не вздумай больше писать этому сраному Вале. На встречу с ним вместо тебя поедет Шерлок и его друзья из полиции.

— Хорошо, — кивнула она, держа телефон так, словно не знала, что с ним делать.

А потом всё же прочитала сообщение от банка. Замерла.

— Тебе очень идёт это платье. А это задаток. Заплати долги. И ты получишь ещё столько же, когда выполнишь свою часть сделки.

— Сделки? — подняла она на меня безжизненное лицо.

— Ничего личного, — приподнял я его выше и провёл большим пальцем по губам. — Просто бизнес, детка. Ты продала, я купил. Но я хочу получить то, на что потратил такую кучу денег, — нагнулся к её уху. — Сегодня.

Она невольно вздрогнула. Её бархатистая кожа покрылась мурашками.

Но я вышел от греха подальше, закрыв за собой дверь. В горле стоял ком. В штанах — кол. Но мой чёртов телефон в руке опять ожил.

— Алан, — взволнованный голос Зои. — Федэ. Я только что узнала. Он летит к тебе!

— Дьявол! Как не вовремя! — обернулся я к окну и увидел зависший над площадкой вертолёт.

Он не летит. Он уже здесь, Зои.  Федэ уже здесь.

Глава 36. Алан

— Ты, знаешь, у меня было несколько предположений на счёт твоего подарка, — пружинисто поднялся Федэ, держа в пальцах только что предложенную сигару. И говорил он не о бутылке вина, конечно.

След его костлявой задницы ещё не исчез с сиденья кожаного кресла в курительной комнате, а его скрипучий голос уже раздался от шкафа с коллекцией табака.

— Сначала я подумал, что это девочка. Совсем юная, «нолик», столько свежести было во вкусе этой крови, словно целуешь тугой розовый бутон. Но потом я подумал, — развернулся он, разминая в пальцах сигару, — что ты не так прост, Алан. Что ты знаешь мои вкусы, а девственница — это так банально. Хотя бесспорно это молодая кровь.

Я загадочно улыбнулся под его внимательным взглядом.

Как бы внезапно он ни явился, как бы всё чуть было не полетело в тартарары, а в результате всё равно сложилось. И сложилось как нельзя лучше. Завтра у меня в руках будет убийца моей жены. А сегодня у моей девочки будет такая первая ночь, о какой можно только мечтать. Её первая ночь. Со мной.

Бокал вина и хорошая сигара сделали этот день ещё лучше. День, который даже появление Феликса не могло испортить. Впрочем, Федэ и не смог ничего испортить, ведь я его ждал.

Федэ! Допив вино, я смерил его взглядом. Ты не позвонил! Я три дня ждал звонка, понимая, что ты обдумывал не ответ, не свои вкусовые ощущения, растирая по нёбу предложенный тебе подарок. Ты знал, как знал и я, что он тебе понравится.

Ты обдумывал как дать понять: ты меня не простил, хоть и отпустил из Семьи — это раз. Ты знаешь, что Зои куда охотнее раздвигает ноги мне, чем тебе — это два. Тебе глубоко плевать кому она раздвигает ноги, но она твоя собственность — это три. А это значит, что, если хоть капля её крови коснётся моего нечестивого рта без твоего согласия — ты убьёшь её. Её, а не меня. Я тебе важен, нужен, интересен куда больше, чем ласкающий твой изысканный вкус коктейль её крови.

Но я сделал тебе предложение вкуснее.

И ты не позвонил! Ты прилетел сам, неожиданно, без предупреждения и договорённости, потому что точно знаешь, что я попрошу взамен. И потому, что ты так возбуждён этим предложением и этим подарком, что не мог терпеть дольше.

Я зажёг лучину и встал.

— Это мальчик, Феликс.

Протянул ему огонь, чтобы он прогрел сигару. И ждал, когда он прикурит, прищурив умные, скрытые под густыми бровями глаза.

Худой, невысокий, невзрачный, эдакий типичный французский старикашка, что носит одно пальто всю жизнь, а когда оно изнашивается, заказывает второе точно такое же. Один из богатейших людей Франции, один из опаснейших людей мира.

Отец изгнал его из семьи, лишив всего, когда увидел, как сын, весь перепачканный в крови, слизывал её с тела умирающей проститутки. Наверное, однажды, много веков назад, именно так и родилась легенда о вампирах, когда какой-нибудь умирающий от жажды граф, сангвинар, наследовавший свою злосчастную болезнь от предков, сделал неудачный разрез, убил своего «донора» и прослыл кровососом.

Но Феликс Делоне, не был бы Феликсом Делоне, если бы не создал свою Семью. Назло всем, объединив столько сангвинаров, сколько смог найти во Франции, Германии, других странах старушки Европы и частично России.

Говорят, сейчас нас в мире чуть больше десяти тысяч, тех кто пьёт человеческую кровь. Но это только те, кто так или иначе признался — нашёл единомышленников на форумах, вступил в какое-нибудь сообщество.

Говорят, большинство из сообществ, горизонтальные, то есть не имеют ни явных лидеров, ни условностей, ни порядков. Люди вступают и покидают их по добровольному желанию. Делятся друг с другом своими сложностями, общаются, помогают искать доноров. Сами находят, приглашают или приводят «дарителей». Никто никому ничего не должен, свобода и анонимность.

Но Семья — сообщество, созданное Феликсом Делоне, даёт тебе куда больше, чем посильная помощь и информация. Не только защиту и средства к существованию. В чём бы ты ни нуждался, от пары капель свежей крови до нового Ягуара, будь это даже твоя блажь или прихоть — Семья даст тебе это, но в ответ отнимет всё. Отныне и навсегда, вступив в Семью, ты принадлежишь Семье. Будешь жить дорого, богато, красиво, обеспечено, но всё, что ты будешь делать — работать на благосостояние Семьи. Кем бы ты ни был: сангом или донором, если тебя взяла под своё крыло Семья, всеми своими знаниями и талантами ты будешь обязан ей. Таков Кодекс. Таков Закон, созданный Федэ.

— Мальчик?! — удивлённо приподнял он кустистые брови. Высокий лоб собрался морщинами как задница шарпея, приподнялся даже пушок редеющих тёмных с проседью волос, уложенных на косой пробор.

— Совершеннолетний мальчик, — потушил я в пепельнице лучину.

— Блондин, — изрёк он скорее утвердительно, чем вопросительно.

О, да! Федэ всё же понимал толк во вкусе крови больше, чем я. Блондинка или брюнетка, мальчик или девочка, юная кровь или зрелая — такие тонкости он определял безошибочно.

Но я многозначительно пожал плечами, глядя как под тонкой сухой кожей забилась жилка на его виске. Он взволнован. Он возбуждён. Он заинтересован.

— Я могу его увидеть? — затянулся он, неспешно выпустил дым, но попытка скрыть, насколько ему не терпится, лишь обострила его чувства.

— Конечно. Но это мой мальчик, Феликс.

— Ты с ним работаешь? — удивился он.

— Ещё как.

— Есть успехи? — спросил он, словно боялся услышать «нет», но я-то знал, что больше всего на свете он боялся услышать «да». Ведь если я найду лекарство, простое решение, волшебную таблетку, что будет снимать для каждого сангвинара его проблему как для любого аллергика — элементарным приёмом препарата, его возлюбленное детище, его Семья рассыплется.

Я купил себе выход из неё тем, что обещал: он первым узнает, если я найду это средство.

— Есть, — кивнул я.

— Я могу ознакомиться? — невольно стиснул он в пальцах сигару.

— Ты уже ознакомился, Феликс, — довольно улыбнулся я, бессовестно солгав.

Его брови снова взметнулись, в этот раз испуганно.

— Эта кровь? Она, — он побледнел как Моцарт, испив вино, предложенное Сальери.

Увы, я не настолько коварен. Хотя улыбкой, что я наградил Федэ, Сальери остался бы доволен.

— А что, твоя жажда прошла? — иронично изогнул я бровь и жестом пригласил его пройтись. Он затушил сигару и последовал за мной.

То, что я собрался ему показать, не было чистой воды фикцией или красивым фокусом, каким пичкают людей продавцы БАДов, демонстрируя чудесные свойства акульего жира растворять пенопластовые чашечки как холестериновые бляшки. Но это были мои старые наработки, те, что были сделаны до смерти Киры.

Не знаю насколько близко я был к истине, сейчас мне всё придётся начинать заново. Но если я не покажу Федэ, насколько продвинулся, он не захочет забрать себе Блондинчика и поменять его на Зои. Вкус, что я искусственно придал крови парнишки, добавив нужные ингредиенты, словно присадку в бензин, — этого слишком мало для Федэ. Страх, что этот «мальчик» важен для меня, желание забрать то, что может разрушить его Семью должно быть в нём куда сильнее, чем желание наслаждаться его кровью как хорошим вином.

Худшее, что было в Федэ — он был из тех редких кровососов, кто получал удовольствие и от процесса, и от вида, и от вкуса. Он был сраный гурман, что из своей зависимости сделал культ и гордился этим.

Смеясь над разными пустяками, мы прошли через гостиную.

Я первый раз вёл Федэ в святая святых.

Но сначала должен показать ему чёртова смазливого ублюдка.

Глава 37. Ника

Ты продала, я купил…

— Я продала, он купил, — ходила я по комнате, заламывая руки, всё повторяя и повторяя одно и то же.

Ну вот, теперь я должна ему девственность. У меня куча денег. Папу не переведут в общую палату. Только одна маленькая проблема: Алан заплатил за убийцу своей жены.

И я хотела пойти и сказать ему об этом сейчас же, пока ещё не потратила его деньги. Но спустилась в гостиную в тот момент, когда хозяин дома и его неожиданный пожилой гость, смеясь, пошли вниз, в тот коридор, где была галерея.

Стараясь не издавать лишних звуков, я пошла за ними.

И даже, благодаря изгибу коридора, нагнала.

Вот только одна маленькая незадача — они говорили на французском. А значит, о чём бы они ни говорили, мне всё равно не понять. Чёрт!

Я остановилась в том же месте, что и прошлый раз. И сейчас слышны были только удаляющиеся голоса Алана и его гостя, но я-то помнила, что вниз есть лестница. И, честно говоря, догадывалась, кого я там увижу. Второго блондина, Никто, Влада, как назвал его Ярик. Ну, или Третьего.

Не ожидала я только, что в отличие от стеклянного бокса, где сидел Ярик, внизу окажется настоящая тюрьма. И самые настоящие камеры за тяжёлыми блестящими решётками.

В третьей по счёту камере от крутой лестницы, по которой я спустилась, оказался Никто.

И на меня, вставшую в паре метров от его решётки, у стены, по верху которой были узкие зарешеченные окна, он обратил внимания не больше, чем на солнечный свет, что падал из этих окон, благодаря сильно скошенным подоконникам, прямо в камеры.

Он ел. Ел! Сидел на кровати, прикреплённой к стене изголовьем и, разложив на столе, похожем на стол в купе поезда какие-то коробочки, ковырялся одноразовой вилкой в одной из них.

Рядом с ним на кровати были разбросаны рисунки. К стене прислонена гитара. И сам он сидел весь такой чистенький и свеженький, в белой футболке, с вымытыми и всё так же прихваченными под резинку на затылке волосами, что я опешила.

Супер! Просто супер! Эта гнида вырезала у меня на груди слово «СУКА», подвесила меня на крюк и собиралась насиловать под дружное гиканье дружков, а его тут держат как на курорте.

Он поднял на меня глаза. Да, ладно! Неужели даже перестал жевать?

— Рад, что с тобой всё в порядке, — разглядывал он меня пару секунд, а потом опять уткнулся в свою банку, судя по запаху, с какой-то мясной кашей.

— А уж как я рада, что со мной всё в порядке, — хмыкнула я и подошла я к решётке вплотную, справедливо решив, что времени отпрянуть у меня будет больше, чем у него — вылезти из-за стола и кинуться.

— Влад, — он вытер рукой рот и встал. — Меня зовут Влад, Ника.

Я сделала шаг назад, он два шага вперёд, схватился руками за прутья решётки.

— Мне жаль, что так вышло, — вздохнул он, — что у Ярика совсем сорвало крышу. Когда до меня дошло насколько он невменяем, было уже поздно, — смотрел этот высокий мускулистый блондин на меня сверху вниз. — Но, если бы меня не вырубили, я не позволил бы им дальше над тобой измываться. Чего бы мне это не стоило, не позволил бы.

У него был такой спокойный и сильный голос. И столько уверенности в нём, что я невольно сглотнула.

— Жаль, что ты этого не сделал, — сделала я ещё шаг назад.

— Этого трусливого щенка надо было пристрелить ещё при рождении. Придушить собственными руками, когда он только появился на свет. Но я всё нянчился с ним, всё думал он станет человеком. И я должен был всё это увидеть, чтобы понять, какое он дерьмо и уже не питать никаких иллюзий.

— Рада, что помогла тебе разобраться, — усмехнулась я. — Вот только какой ценой?

— Сладкая моя, я бы не позволил тебе умереть.

Меня словно отбросило к стене волной и припечатало к ней лопатками. Я растерялась. Я… охренела. Что? Сладкая моя?

Да как ты смеешь, урод, ещё делать вид, что я тебе небезразлична.

— Значит, это всё Ярик? — гневно выдохнула я, глядя на хмурую складку на его лбу. Покрываясь мурашками от этого упрямого взгляда. Вот же чума!

— А ты считаешь, что мне нужна компания, чтобы трахнуть девчонку? Считаешь, это я визжал как свинья и размахивал ножом? — сжал он кулаки на прутьях до хруста.

— Я не видела кто из вас это сделал, — выдержала я его взгляд. — Так что можешь говорить что угодно. Но я рада, что ты сидишь здесь. Что вы оба здесь. И я пришла не за тем, чтобы ты просил прощения или извинялся. Плевать я на это хотела. Я хочу знать, что ты слышал о смерти Киры. Если Кристина твоя девушка, наверняка, вы об этом говорили.

— Кристина?! — скривился он. — Нет, моя сладкая. Кристина не моя девушка. И если мы с ней о чём и говорили, то только о том, чтобы она не залетела. Мы просто трахались, малыш. На той самой скотобойне, куда Ярик решил притащить тебя. И мне жаль тебя расстраивать, но кто такая Кира я не знаю.

Чёрт! Выругалась я про себя.

— Но, если ты хочешь поговорить, давай поговорим, — улыбнулся он белозубо и плотоядно.

Вот же гад! Всё аж кипело во мне от возмущения. Определённо, ему не нужна компания, чтобы затащить кого-то в койку. Он бы справился и один, с любой. Но, чёрт побери, это никак его не оправдывало. Он даже не раскаивался, в отличие от Ярика. Не чувствовал себя виноватым. И его руки, сплошь покрытые татуировками, очень похожие на те, что я видела у Третьего, тоже не добавляли ему очков. Этот соврёт — много не возьмёт, и чему угодно поверишь.

— Санта муэрте, — задрал он рукав футболки на плече, проследив за моим взглядом.

— Что? — не поняла я.

— Святая смерть, — повернулся он так, чтобы я увидела во всей красе девушку с лицом, разрисованным под череп, распущенными волосами, цветком и оружием в руках. — Это стиль чикано. Один из самых узнаваемых в тату. Я в нём тоже работаю. Раньше эти рисунки были отличием латиноамериканских банд.

— Значит, ты и правда татуировщик?

— Да. И неплохой. Я бы никогда не оставил у тебя на груди такую грубую надпись, — одёрнул он рукав и как ни в чём ни бывало вернулся в глубину своей камеры. Прихватил по пути гитару, завалился на койку и издал мелодичный звук, проведя по струнам. — Я бы не причинил тебе вреда. Не обидел, не оскорбил. И вообще не сделал бы ничего, на что бы ты не согласилась. А на что согласилась, поверь, тебе бы понравилось.

Он взял ещё несколько аккордов.

— Бродить вдоль берего-о-ов… — зазвучал его голос, низко, сильно и, чёрт побери, завораживающе. — Не спать ночей, сидеть в дыму табачном… На то она и первая любовь… — узнала я песню, что пошлый раз слышала. — Чтоб быть ей не особенно удачной…

Та девушка давно ушла с другим,

Забыть её ты сможешь, но едва ли…

Ещё слышала я, поднимаясь обратно по лестнице.

Нет, это не я плевать хотела на его извинения, это он плевать хотел на меня. И как мне вообще пришло в голову о чём-то его спрашивать? Хотя в моей ситауции, наверно, все способы узнать правду хороши, но Алан прав: я такая дура. Добрая, доверчивая, наивная. У меня ещё шрам на груди не зажил, а мне уже кажется, что всё это был просто дурной сон. Я уже готова их простить.

Простить, забыть и жить дальше.

— А вообще, я есть собиралась, — выбралась я из чёртова подземелья и прижала руки к животу. Его вонючая каша из солдатского пайка напомнила мне, что я ещё не обедала.

И должна волноваться о другом. О том, сегодня у меня, может быть, будет самая настоящая первая ночь. И не с каким-то неизвестным мне мужиком, что тупо меня трахнет. А с тем, о ком я и мечтать боялась. И думать...

Если он не передумает, когда узнает.

Чёрт! Я же совсем забыла, что с этим богом у меня есть прямая телефонная линия.

И позвонить я не решилась, а вот написать…

«Мне нужно сказать тебе что-то очень важное» — отправила я сообщение.

«Это подождёт до завтра?» — ответ прилетел, когда я как раз зашла в кухню.

М-м-м… Ну раз ты упрямо не хочешь слышать, что я хочу сказать... «Да».

«Тогда сегодня забудь об этом. Забудь обо всём. Я жду тебя в гостиной в восемь»

Святая инквизиция! Это выглядело как приглашение на свидание.

Настоящее свидание!

«Я буду» — ответила я с замиранием сердца.

И схватив кусок холодной пиццы, которую они, видимо, привезли со своим детективом, поднялась в свою комнату.

Конечно, доктор Арье не ждёт ничего особенного, он и так видел меня голой и не раз. Но подготовить операционное поле я определённо должна.

Глава 38. Алан

Она будет.

Я невольно улыбнулся. Засунул телефон в карман и всё же рискнул отвлечь Федэ от просмотра записи из камеры, в которой сидел Блондинчик.

Пусть я не успел ничего подготовить, но то ли мне, то ли ему несказанно повезло, что камеру я включил, когда паренёк как раз принимал душ. Я скромно отвернулся и занялся своими делами, оставив их наедине: так у Федэ заблестели глаза. Он даже кончик языка высунул между зубов, старый извращенец. Впрочем, я тоже поймал себя на том, как выдвинул вперёд челюсть, предвкушая сегодняшний вечер. И я бы мог сразу предложить Феликсу Делоне новую порцию свежей крови парнишки, но пусть потерпит. Пусть его желание разгорится так, что он не сможет с ним совладать. Дьявол! Как и я.

— Чем же так ценен для тебя этот юноша? — поправив ширинку, Феликс вышел ко мне из кабинета.

— У тебя достаточно времени, чтобы меня послушать? — улыбнулся я, видя, что он даже раскраснелся и точно не из-за вина.

— Именно за этим я и прилетел, — принял он ещё один бокал, что я ему подал.

— Тогда начнём с азов. Вспомним молодость. Поговорим?

— С удовольствием.

— Опиши мне жажду, — улыбнулся я.

— Нашу жажду? О-о-о! — опёрся Федэ спиной на стол. — Что может быть хуже нашей жажды. Ну-у-у, прежде всего это от нас не зависит, увы. Это не позёрство и не желание выделиться. Это физически ощутимая потребность. И когда жажда начинается, прежде всего это слабость. Слабость до трясущихся рук и ног. Головная боль. Мучительные спазмы желудка, — болезненно скривился он. — У меня порой неделями не было стула, и я ничего не мог есть, вообще.

— Синдром раздражённого кишечника, — подсказал я.

— Не буду спорить с доктором, возможно это называется именно так. Я знаю лишь, что этот голод нельзя утолить едой. А долгий голод — это всегда ухудшение здоровья и падение иммунитета до госпитализации. Организм разваливается. Это хворь, от которой загибаешься и ничто не помогает. Ни лекарства, ни уговоры, ни лечение. Его просто нет.

— Но всё проходит стоит выпить хоть глоток крови, — продолжил я. — Мышечные и суставные боли стихают. Мозг работает быстрее. Голова светлая. И настроение резко улучшается. Любой из сангов описывает свою жажду именно так, — подвёл я итог. — Но на что больше всего похожа жажда для тебя, Феликс? Может, на ломку? На зависимость? На психическое отклонение?

Он улыбнулся.

— Если бы. Для меня она что-то сродни отравления. Или несварения. — Я удовлетворённо кивнул. А он продолжил. — И уж сколько с нами работали и психиатры, и наркологи, и те спецы, которые считают, что человеческая кровь не может быть ничем фантастическим. Но никто из них до сих пор так и не дал точного ответа что это.

— В оправдание тех спецов, что против фантастических свойств крови, подтвержу: так и есть, — щёлкнул я по клавишам клавиатуры, открывая снимки электронного микроскопа. — С точки зрения пищевой ценности — это ничто. Кровь — это плазма и немного белка. По сути пользы от неё даже меньше, чем от мяса. Из белков — один гемоглобин, и того незначительное количество, а плазма — девяносто процентов воды, — тыкал я в картинку, показывая. К тому же при приёме внутрь всё это разрушается кислой средой желудочного сока как любые другие продукты.

— Так в чём же секрет? — отпил Федэ глоток вина, глядя на меня внимательно

— Может, в энергетической составляющей? — спросил я хитро.

— Помнится, ты из тех учёных, что исключает эту составляющую, рассматривая нашу зависимость исключительно как медицинскую проблему, — прищурился он, не поддавшись на провокацию.

— Ты прав. Я занимаюсь исключительно тем, чтобы найти не оправдание нашему «вампиризму», а более приемлемые в глазах общества способы восполнять дефицит и потребность, которая у нас как ни крути, а есть.

— Да, тема вампиризма в любом обществе близка к непристойной. И это настоящая проблема — найти донора. Не приставать же на улицах к людям с просьбой попить их крови, — потягивая вино, повторял он для меня азы, как я и просил.

— И многие с радостью бросили бы это занятие, потому что не испытывают никакого удовольствия от приёма крови, если бы был другой способ себе помочь.

— Да, большинство такие, как ты. Если бы могли, бросили. Но к чему ты клонишь, Алан? Ты всё же нашёл причину нашего состояния или таблетку от него?

— Одна из популярных версий на сегодняшний день: у нас нарушена функция желудочно-кишечного тракта. Кровь нам нужна для усваивания каких-то веществ, которые растворяются в ней при приёме и купируют симптомы.

— Ты пришёл к такому же выводу? — удивился Федэ.

— Или пошёл немного дальше. Ты знаешь, что такое микробиом?

Я открыл новую цветную картинку, что для него ничего не значила, но наглядно демонстрировала то, что я хотел сказать.

— Микробиом? — переспросил он.

— Это совокупность всех бактерий нашего организма.

— Бактерий? — скривился он.

Да, слышать про бактерии людям ещё неприятнее, чем знать, что кто-то пьёт человеческую кровь.

— Ну ты же знаешь, например, про бифидум-бактерии, что способствуют правильному перевариванию пищи? Или про лактобактерии? Наверняка, слышал. Так вот согласно новейшим исследованиям, в нашем теле микроорганизмы есть везде. Кожа, слизистые, лёгкие, мозг — каждый наш орган населяют разные бактерии, археи, грибы, вирусы. Их так много, и они играют такую важную роль, что микробиом предлагается считать таким же органом как сердце или печень. Потому что он даже больше, чем кожа. А кожа — самый большой орган человека. Микробиом влияет на всё: на вес, уровень глюкозы и холестерина, самочувствие и даже настроение.

— Ох, ничего себе, — он осушил бокал до дна. — Я ещё только свыкся с мыслью, что всё в нашем организме решают гены и наследственность, а тут выходит моё настроение зависит от того какая бактерия живёт у меня в заднице?

— И если бы только это, Федэ, — я показал на снимок экрана, на цветные точки, расположенные большими группами. — Это бактерии ротовой полости. Их назвали «микробная радуга». И они все живут по собственным законам. Делятся на группы. Селятся целыми колониями именно там, где им место. Вот это актиномицеты на эпителиальная ткани, — показал я на красную полосу, а потом ткнул в зелёную — стрептококки образовали тонкую корочку по краю языка…

— Всё, не рассказывай мне ничего. Я не хочу это знать. Это противно. Нет, это отвратительно, — он скривился и посмотрел на меня с недоверием. — И что в крови они тоже есть? Все эти бациллы? Нет, я знаю, что кровь транспортная система и переносит все эти вирусы и прочую дрянь: гепатиты, СПИД сифилис и так далее. И мы очень рискуем, когда тянем в рот всю эту гадость с кровью, — усмехнулся он. — Но что кровь сама по себе этот, как его, микро…

— Микробиом, — кивнул я. — Увы, а может, к счастью, но да. Микробный состав крови при шизофрении, например, сильно отличается от нормального. А микробиом крови сильно отличается от микробиома кишечника, ротовой полости, дыхательных путей или мозга. Так сильно, что его можно отличить даже невооружённым глазом, — открыл я следующий снимок.

— Так ты считаешь дело именно в этом? Что в крови содержится что-то, чего не хватает в нашем мозгу?

— Скорее в нашем кишечнике, Феликс. Ведь ты сам описал жажду, и все эти колики, отсутствие стула, вялость. И она пропадает, когда кровь ты пьёшь, питаешься ею, кормишься, а не вводишь внутривенно. А из того, что это именно свежая кровь, а не консервированная, не сепарированная и не замороженная, напрашивается простой вывод: она должна быть живая, а значит содержать живые, не убитые воздействием температур и антисептиков микроорганизмы, которые восполняют какой-то врождённый дефицит в нашем организме.

— Иисус, Мария, Иосиф! — выдохнул он, оглушённый собственной догадкой. — Так эти, мать его, микроорганизмы тогда есть в любой крови, ведь от жажды помогает любая кровь, от любого донора, главное, свежая.

— Да, — кивнул я. — Это что-то является частью любого обычного стандартного человеческого микробиома. Но ни один санг ещё не смог помочь другому, напоив своей кровью. А ещё хуже становится, если при жажде пытаться пить свою кровь.

— Твою мать! — подкатил он к себе табурет и сел. — Значит, в нашей крови этого нет, и мы восполняем дефицит единственным возможным способом?

— А ещё микробиом человека наследуется, как и гены, поэтому мы и получаем его аномалию от предков, а потом передаём свои детям.

— К счастью, не всегда. Не всегда, — закрыл он больную для него, да и для меня тему. — Но почему тогда все в разное время проходят «инициацию»?

— Я не знаю точно. Это только теория, Феликс. Одна из теорий. Но этот вопрос в неё тоже вписывается. Мне кажется потому, что с рождения имеется какой-то запас нужной микробиоты, то есть микробной биомассы, которая кстати не приносит организму никакого вреда, скорее наоборот, мы сосуществуем и помогаем друг другу, поддерживая баланс. И некоторое время после рождения её недостаток компенсируется. Но этот запас не вечен, и когда начинается гормональная перестройка организма, половое созревание, какие-то гормоны или ферменты этот запас «подъедают», ведь большинство сангов испытали первую жажду в как раз в четырнадцать — восемнадцать лет. Кто-то раньше, кто-то позже, но именно тогда эта брешь в микробиоме становится больше, и организм сам её уже не в состоянии залечить.

— Значит, орган нашего организма, который за это отвечает — микробиом.

— А знаешь, как первый раз обратили на него внимание?

— Ну давай, добей уже меня, — сам он налил себе ещё вина.

— Взяли двух мышей: одну худую, а другую с ожирением, и от каждой пересадили кишечную флору двум здоровым мышам. И одна из них исхудала, а вторая через то же время сильно поправилась. Микробиом — это скопление микробов в нашем организме, влияет на всё, Феликс.

— И ты нашёл эту самую бляцкую бактерию или что там ещё, которая делает нас сангвинарами? Её можно просто убить? Или нет, подожди, раз она исчезает, когда пробуждается жажда, значит, наоборот, подселить?

— Ну если твоя жажда уже прошла… — сделал я многозначительную паузу.

— Сукин ты сын! Ты что-то всё же ввёл в кровь парнишки? Подсадил какую-то живую дрянь? — посмотрел он на меня пристально. Но я тоже ждал его ответа, и он это знал. — Нет, чёрт побери! — выдохнул он шумно. — Нет, Алан! Не прошла. Моя жажда только усилилась. И я приехал получить свою дозу, новую, свежую дозу его крови. И ты как никто это знаешь, иначе не прислал бы мне ту пробирку. Как знаешь и то, что я не показатель. Что меня не вылечишь. Что я люблю кровь. Что я буду её пить всегда. Пока не сдохну.

— Знаю. Но я только начал, Феликс. Здоровая мышь не сразу похудела. Это процесс. Это работа. Это время.

— Но почему именно он?

— Честно?

— Уж сделай одолжение.

— Просто так сложилось. Он поступил плохо, этот малолетний гандон. Так плохо, что мне пришлось вмешаться и немножко объяснить ему, что так поступать нехорошо. Ну а пока он здесь и сильно зависим от моего расположения, я и использовал образец микробиома, что получил два года назад  из… — я запнулся.

Но он всё понял.

— Из крови Киры?

— Пять лет работы, — вдохнул я тяжело. — Пять лет, Феликс. И она…

— …погибла. И унесла в своей крови на дно могилы все твои труды, — кивнул он и поднял вновь наполненный бокал. — За мою девочку. Мою любимую девочку. Как же я не хотел тебе её отдавать, Алан. Как знал!

Он выпил до дна и встал:

— Я даже не спрашиваю, что ты хочешь получить за мальчишку.

— Мы оба это знаем, — вздохнул я.

— Конечно. Кто же ещё, если не любящая тебя до самоотречения женщина согласиться превратить свою кровь в поле твоих исследований. Ведь тебе придётся начинать с ней заново. А мальчишку рано или поздно отпустить. Он всего лишь пленник.

— Приятно иметь с тобой дело, Федэ. Тебе ничего не надо объяснять.

— Но ты прав, чёрт побери, Алан. Прав! Ни одна кровь не вызывала во мне такой подъём, такое ощущение праздника, исцеления, упоения, свободы, как эта. Хотя она и не работает, иначе ты бы давно исцелился сам, что-то в ней действительно есть. Что-то невыносимо прекрасное, пусть ты и зовёшь это всего лишь микробы. Но это как магия.  Как восторг от картин Пикассо, что тоже называют просто мазнёй.

— Я рад, — скромно потупился я.

— Нет, ты знал. И ты на это рассчитывал, сволочь, — перебил он. — Но ты гений, Алан. И я хочу, чтобы ты продолжал работать. Я знаю, ты думаешь, что я боюсь потерять Семью. Но ты ошибаешься. Я не вечен. И мне плевать, что станет с Семьёй потом. Я устал. Я просто хочу прожить остаток своей жизни так, как нравится мне, трахая «ноликов», пока ещё могу, и наслаждаясь кровью, которая мне нравится. И ты это тоже знал. Знал, мерзавец, — он похлопал меня по груди, тяжело вздохнул и нахмурился. — Я сообщу, когда захочу поближе познакомиться с блондинчиком. И ты в курсе, что нужно сделать. Мне не нужны проблемы. Мне нужен послушный, готовый к моим прихотям мальчик.

— Я знаю, Феликс, — кивнул я.

Знаю. И это моя проблема и только моя, как её решить.

— Но я не для того пролетел через три страны и провёл в воздухе пять часов, чтобы вернуться ни с чем.

И в этом он был прав.

Я знал, что он вернулся к экрану монитора, когда я взял вакутейнер и пошёл к камере Блондина.

Не знал Федэ только одного: что не было у меня никакого образца микробиома. Всё что у меня было — Кира. А всё, что осталось — ничего. И мне не просто придётся с чего-то начинать, мне придётся начинать сначала.

Я проводил его до вертолёта и вернулся.

Всё это потом. А сейчас мне нужны цветы, мне нужны продукты на ужин. И у меня осталось не так много времени на всё это до восьми.

Сегодня я не хотел больше ни о чём думать.

Нет, я не планировал это. Но совру, если скажу, что не хочу.

Я хочу провести этот вечер с Никой. Поговорить, вместе поужинать, поцеловать и заняться с ней любовью.

И это всё, чего я сегодня хочу.

Глава 39. Ника

Святая инквизиция!

Уверена, где-то зарыдала от зависти Золушка, когда ровно в восемь я сделала первый шаг на лестницу и у её подножия увидела своего сказочного принца. К счастью не в жабо и смешных белых лосинах, а во всём чёрной, как всегда. Но, главное он стоял там.

И это был Алан Арье.

Провалиться мне на этом месте, но у него в руке был букет. В камине горел огонь. И по всей гостиной — настоящие свечи.

— Ты самая красивая Золушка на свете, — улыбнулся он, словно прочитав мои мысли.

— Алан, это всё необязательно, — смущаясь, взяла я розы.

— Обязательно, — шепнул он. — Я читал. Ужин, свечи, музыка, цветы.

— Тебя жестоко обманули, — сообщила я ему на ухо по секрету. — Чтобы лишить девушку девственности всё это можно опустить.

— Тогда тебе крупно не повезло, что я прочитал неправильную книжку, — пригласил он меня в кухню. — Я хочу, чтобы эта ночь для тебя стала особенной и незабываемой, несмотря ни что.

Стол был уже накрыт, когда мы вошли. Я поставила цветы в вазу. Он зажёг на столе свечи и включил музыку. Я понятия не имела что это была за музыка, кто пел и о чём. Французский шансон? Но сердце замирало.

Алан пригласил меня пока сесть за барную стойку.

И я откровенно наслаждалась великолепной акустикой, потрясающими ароматами и видом на его цветы и… его тело: прежде чем нацепить фартук, он снял рубашку и надел его на голое тело.

Святая инквизиция!

Не знаю, что было вкуснее: вид Алана Арье, который готовил на своей кухне — пряди тёмных волос упали на лоб, мускулы играли под атласной кожей, когда его руки что-то перемешивали, рубили и обжаривали, — блюдо, что уже выглядело как прямой путь в мои трусы, или запах этой еды на небольшом гриле.

Ароматы креветок и чеснока. Рот наполнился слюной.

— Ты всегда готовишь без рубашки? — я сглотнула.

Он налил в мой бокал вина и подал.

— Только сегодня. Хочу, чтобы ты немного привыкла ко мне и расслабилась.

О, да! Именно так я, конечно, и расслаблюсь. Вот когда всё это великолепие в полуметре от меня и мне обещана ночь, что я никогда не забуду.

Если бы ещё, чёрт возьми, это было просто тупое влечение. Просто договор, что он мог привести в исполнение в любом месте в любое время. Я бы так не дёргалась. Но он как назло словно решил мне доказать: он лучше, чем кажется.

Словно я этого не знаю. Словно мне надо что-то доказывать.

Алан подпевал себе под нос, нарезая овощи, и подал их с поджаренными на шпажках креветками как настоящий шеф-повар. Но, прежде чем сесть за стол, снял фартук и, пусть не застегнул, но всё же надел на себя рубашку.

— У тебя очень красивый голос, — сказала я, когда он пригласил меня к столу.

— Когда пою? — улыбнулся он. — Или когда ору?

— И когда говоришь, я тоже нервничаю, — кашлянула я.

— Я заставляю тебя нервничать? — удивился он.

— Да, — честно кивнула я.

Желудок сделал сальто, когда наши взгляды встретились.

Чёрт, я нервничаю, а он, кажется, наслаждается происходящим и не скрывает этого.

Ему словно нравится мне нравиться. Только мне от этого не легче. Я никак не могла перестать волноваться. И это он тоже видел. Протянул ладонь, заставив положить в неё мою руку.

— Представь, что сейчас весь дом специально для тебя накрыли волшебным пледом. И здесь больше нет никого и ничего. Только ты и я. Ты такая, как хочешь быть. И я здесь только ради тебя. Такой, каким никогда не был. Одушевлённый тобой. Окрылённый. Влюблённый, — поцеловал он кончики моих пальцев, всё ещё глядя мне в глаза. И отпустил.

— Значит, сегодня можно врать?

— Это чистая правда. Но да, сегодня можно всё. Всё, что хоть ненадолго сделает тебя счастливой. Попробуй, — показал он на тарелку. — Поверь, я в этом разбираюсь.

— М-м-м… — я не смогла сдержать стон, когда сочная поджаренная креветка оказалась у меня во рту. — Чёрт!

Алан выдохнул, словно он моего слишком эмоционального стона его прострелило.

— Мне тоже нравится твой голос, — набрал он воздуха в грудь и медленно выдохнул. — И твоё платье и…

— Алан, не надо, — покачала я головой. — Не говори того, о чём ты потом пожалеешь.

— А если я пожалею о том, чего не сказал? — его взгляд так потемнел, что какими бы ни были вкусными креветки, я не могла больше проглотить ни кусочка. — А я не хочу сегодня ни о чём жалеть.

— Алан… — я внутренне сжалась.

Чёрт, он разобьёт мне сердце! Вот именно сегодня и разобьёт. И он, может быть, не пожалеет, но я… как я буду жить дальше без него?

— Что бы сделало тебя счастливой, крольчонок?

— Кроме твоей еды? — попыталась я изобразить улыбку.

Но и он был так серьёзен сейчас, словно хотел показать, что не шутит.

Только разве я могу ему сказать правду? Или могу?

— Ты. Ты бы мог сделать меня счастливой, — постаралась я придать своему голосу лёгкость. Только вряд ли он в неё поверил, потому что нахмурился.

— Ты ничего не знаешь обо мне.

Он скользнул по мне взглядом, что словно проникал в самую душу. Этот взгляд держал меня в плену, предупреждая: «И лучше тебе не знать».

Но у меня было не меньше опасений на свой счёт.

— А ты обо мне, — покачала я головой. — Только здесь и сейчас это ничего не меняет. Здесь и сейчас ты тот, кто заставляет моё сердце биться чаще. И раз уж ты спросил, что сделает меня счастливой, расскажи мне о себе.

— Ладно. Спрашивай, — великодушно разрешил он, наколов на вилку кусочек креветки и засунув в рот.

— Ты правда наполовину француз и граф? — я тоже вернулась к своей тарелке.

— Уи, мон шер, — улыбнулся он. — Мама познакомилась с отцом на каком-то приёме в посольстве. Мой дед был дипломатом. И то, что ей тогда едва исполнилось четырнадцать, потомственного аристократа Генриха Арье не сильно беспокоило. Потом она подросла, они снова встретились. А потом родился я. И рос с мамой. Только когда стал вопрос о получении паспорта и гражданства, отец прилетел к единственному наследнику и дал свою фамилию. Когда мама умерла, я уехал к нему.

— А бабушка с дедушкой?

— Они погибли при теракте, когда мне было семь.

— А что случилось с мамой?

— Разрыв аневризмы. Кровоизлияние в мозг.

— Ты из-за этого стал гематологом?

— Ну-у, почти, — улыбнулся он.

— А твой отец? Он был хорошим человеком? — от его еды не хотелось отрываться, но разве я могла упустить шанс узнать о нём больше.

— Это сноб, старый брюзга и лицемер? — хмыкнул Алан. — Возможно, по сравнению со мной, да.

— Ты слишком строг к себе, — улыбнулась я.

— Или слишком снисходителен. Но всё же порой я по нему скучаю.

— А почему ты не хотел детей? — после двух бокалов вина явно встала я на опасную тропу.

Он замер на секунду, но потом поднял на меня глаза.

— Не хочу обрекать своих детей на жизнь, что досталась мне.

— Обрекать? На что?! Ты богат, известен, талантлив, успешен, красив как дьявол, привлекателен, умён. А ещё ты ответственный, добрый, терпеливый и ты умеешь заботиться о других. Уверена, ты стал бы отличным отцом. Что с тобой может быть не так? — я осеклась под его насмешливым взглядом, проклиная себя за горячность. — Ты… не здоров?

— Ну-у-у, — словно у него резко пропал аппетит, он положил вилку, — можно и так сказать. Это то, чего ты точно не захочешь обо мне знать.

— А если захочу? Если я хочу знать о тебе всё?

— Я имел в виду, что это тебе знать не нужно, — остудил он мой порыв таким взглядом, что я тут же пожалела и о своей смелости.

Выдохнула, понимая, что на этом разговор об Алане Арье окончен.

— А о результатах анализа моей крови можно спросить?

— И даже нужно. Мой вердикт: тебе нельзя мёрзнуть ни в коем случае. То есть если ты решишь отправиться в экспедицию на Северный полюс или подняться на Эверест — это будет стоить тебе жизни. Клетки твоей крови разрушаются под действием холода. А если учесть, что эритроцитов у тебя меньше, чем у любого другого человека, и твоя анемия исключение из правил, раз ты чувствуешь себя с таким низким уровнем гемоглобина хорошо, то переохлаждаться тебе никак нельзя. И лучше спать с грелкой во всё тело, — улыбнулся он. — Будешь?..

— Буду, — ответила я уверенно. А не надо провоцировать меня «грелками».

— Э-э-э… — приподнял он одну бровь. — Ты же не знаешь, что я хотел предложить.

— Не знаю. Но уверена, что я это буду. Что бы ты ни предложил. Уверена, что хочу этого, хоть ты и не спросил. Пусть и не имею права хотеть или не хотеть.

— Имеешь, — опустил он голову так, глядя на меня исподлобья, что у меня сердце забилось как у самого настоящего испуганного крольчонка. — И я спрошу.

— Да, — снова ответила я, не дав ему задать вопрос.

Он протянул руку, помогая мне выйти из-за стола, а, когда мои губы оказались в опасной близости от его, переспросил:

— Да?

Я подняла голову и, глядя прямо в его глаза, уверенно повторила:

— Да, Алан.

Да.

Глава 40. Алан

Недопитые бокалы вина, мерцающие свечи, ароматный букет, две пустые тарелки на столе. И её губы… так близко, что искушение слишком велико.

Я ещё не забыл её обнажённое тело под собой. Я бы его уже никогда не забыл. Те ощущения, что вызывала во мне её близость. И будет лучше для нас обоих, если в этот раз я дойду до конца. Нет ничего хуже неутолённой жажды. Невыносимее неукрощённых страстей. Мучительнее неисполненных желаний. Получить что хочешь — и забыть. Дойти до конца, вкусить сполна ощущение завершённости, полноты, свершения и отпустить её.

Отпустить тебя, Ника! Моя богиня победы. Крылатая и окрыляющая.

Отпустить и забыть.

Я приподнял её лицо за подбородок, как обычно. И как обычно её тело покорилось этому прикосновению.

Наши губы встретились. Мои пальцы легли на её шею, прошли сквозь волосы, мягкие и сегодня пахнущие её шампунем, ванильным и опьяняющим, что я привёз ей из дома. Её тихий стон завибрировал на губах, разжигая такой огонь, что я уже не мог сдерживаться.  Я сильнее прижал её к своему рту, сжимая хрупкое тело в руках. Провёл по комнате, пока её спина не упёрлась в стену. Подтянул к себе за талию.

Она вздохнула так, словно задыхалась. Дьявол! В этом рваном вздохе было больше страха, чем вожделения. Я ведь снова почти забыл, что она никогда не делала этого. Я должен быть терпеливым и осторожным. Но, глядя в её глаза, я увидел в них то же тлеющее желание, что сейчас полыхало во мне. И этот огонь, что словно стекал вниз до уверенной ноющей выпуклости в моих штанах, ещё больше его распалял.

Её глаза жадно смотрели на мою обнажённую грудь в расстёгнутой рубашке, потом опустились вниз по животу и… ещё ниже.

— Прикоснись ко мне, — приказал я.

Её пальцы прошлись по спине, заставив меня вздрогнуть. Коснулись живота. А когда неуверенно легли на пряжку ремня, я наклонился, упёрся ладонями в стену по обе стороны от её лица. И резко вдохнул, когда она расстегнула ремень и положила ладонь на возбуждённую плоть, скрытую тканью боксеров.

— Так? — дрожала она, волнуясь.

— Ты этого хочешь? — между рваными вдохами я ощущал тепло её руки.

— Да, — прошептала она и затаила дыхание. — Я тебя хочу. Хочу всего.

У меня перехватило дыхание, когда её пальцы оттянули резинку, и я содрогнулся всем телом, когда коснулись освобождённого члена.

Дьявол!

— М-м-м, — прошептала она, пытая его.

Я схватил её руки за запястья, положил на стену над её головой и наклонился к её губам.

— Держи их там, пока я не скажу иначе.

Она кивнула, когда я отпустил её запястья. Её глаза потемнели от решимости.

Я целомудренно поцеловал её в губы, затем, опускаясь по шее и груди, коснулся губами шрама, заставив её вздрогнуть, лизнул ложбинку между стиснутых тканью платья грудок, что испуганно вздымались вверх и вниз, вслед за её дыханьем.

Мои руки скользнули по тонкому изгибу её тела. Я опустился на колени, целуя её в платье, по пути вниз.

Встал на колени, и теперь мои руки двинулись вверх по её голым ногам, от икр до подола платья, а потом под платье к сексуальным кружевам. Осыпая поцелуями её бедра, я двигался вверх, пока не коснулся её живота над трусиками.

Дальше, к югу от границы, я ждал сопротивления, но вместо этого она раздвинула ноги шире и её длинное протяжное «м-м-м-м-м», едва не опрокинуло меня.

Дьявол!

— Это да? — на всякий случай спросил я.

— Ты убиваешь меня своими вопросами, — прошептала она.

Это «да», улыбнулся я.

— Держи руки там, где они есть.

Её маленькие чёрные трусики были уже мокрыми, когда я сдвинул их и коснулся языком нежным складочек. Сюрприз, которого я точно не ожидал — они были голенькие, гладенькие, побритые, и я ответил благодарным стоном, что не смог сдержать, смакуя эти ощущения. Она дрожала, когда я провёл руками вверх и обхватил руками её маленькую симпатичную задницу, пока мой язык скользил между складочек медленно вперёд и назад, вглубь и наружу.

— О, боже! — выгнулась она. — Это потрясающе.

Я улыбнулся её идеально розовым аппетитным губкам. Она и понятия не имела насколько хорошо будет сегодня чуть позже. И завтра. Дьявол! И если бы моим мечтам суждено было сбываться, то каждый день всю оставшуюся жизнь.

— Скажи, что любишь меня, — вдохнул я запах её кожи.

Она дрожала от прикосновений, но сейчас замерла и хихикнула, словно я пошутил.

— Что?

— Скажи, что ты любишь меня, — повторил я, не поднимая глаз.

Она задержала дыхание и сказала именно так, как я хотел услышать. Уверенно. Убедительно.

— Я люблю тебя, Алан.

Сердце отмеряло удар и замерло, словно ни одна женщина никогда не говорила мне этого раньше. Никогда.

Я поцеловал её влажные складочки. Встал. И чуть отступил, встретившись с ней взглядом.

— Ты потрясающая на вкус, — сказал я, наблюдая за ней. Она вжалась в стену, всё так же держа руки над головой и посмотрела на меня выжидающе. — Я тоже люблю тебя, крольчонок, — взял я её лицо в свои руки.

Поцеловал.

Поднял её на руки и отнёс в спальню.

В свою спальню.

Я никак не мог оторваться от её жадных губ, пока не опустил на кровать. На разбросанные розовые лепестки.

Пока я зажигал свечи, Ника отползла к спинке кровати, сняла платье и бельё, упала на подушки. Её тонкая фарфоровая кожа на тёмных простынях светилась молодостью, вожделением и гормонами.

Я встал у кровати оттягивая этот момент и прислушиваясь к своим ощущениям. Это было потрясающее зрелище: стройные ноги, изящные изгибы, нежный пушок белоснежной кожи, выпуклость лобка — всё это вызывало во мне только одно желание, как и прошлый раз. Одно — обладать ею. Ладно, полтора. Ещё я немного хотел любить её до конца своей жизни. Но где был я, где она, а где конец всего этого. Всё, что я знал о нас сейчас: она моя. И я покажу ей, насколько.

Я разделся и опустился рядом с ней.

И то, что было потом, не было просто объятиями. Это было слияние, поглощение, покорение. Эмансипация.

Наши тела обжигали, полировали, запоминали друг друга в тусклом свете спальни, в хриплом вокале шансона, что ещё звучал из кухни. Но как голодный зверь я хотел погрузиться в её тело, чувствовать её влажную обнажённую кожу, запутавшуюся в моих простынях, и ощутить, как её девственно упругое лоно сожмёт мой член.

Её бёдра обхватили мою талию. Запах её духов и кожи смешались, вторгаясь в мой разум и вызывая в нём адский плотский голод. Я прижал её к себе и сел на колени, едва справляясь с дыханием.

— Медленно. Мы пойдём очень медленно. Я не хочу, чтобы завтра тебе было больно. И сегодня тоже.

— А кровь, будет кровь? — разволновалась она, боясь испачкать простыни.

— Крови не будет. Доверься мне. Будет немного неприятно, но терпимо. Готова?

— Да, — смотрела она на меня широко раскрытыми и немного дикими глазами. И один выглядел совсем зелёным, а другой почти синим. Он них невозможно было отвести взгляд. И я терял драгоценные секунды, утопая в таинственных оттенках. Но вряд ли когда-нибудь в своей жизни я ещё был так очарован.

Я перенёс свой вес на неё. И наклонился ближе.

— Подожди, — остановилась она. Немного приподнялась, взлохматила мои волосы, чтобы пряди падали на лоб. — Мне нравится, когда они выглядят так и касаются меня.

Я усмехнулся. Наверное, так я выгляжу моложе. Скользнул глазами по её бледной коже. Она смотрела спокойно и слегка вызывающе.

Дьявол, она была так мила и молода, что это было похоже на мой первый раз.

Сердце стучало как отбойный молоток. Её возбуждённые розовые сосочки просили прикосновений. Просили ласки. Просили поцелуев. Им нельзя было отказать.

Но другая рука потянулась к тому сладкому месту между её бёдер, что ждало ласки ещё больше. Двумя пальцами я дразнил губки, мокрые и тёплые, проводя вверх и вниз. Покружил вокруг бугорка её клитора, а потом медленно погрузился внутрь.

Чуть-чуть подготовить её, слегка растянуть. Для меня давно канули в лету представления о девственности как о некой плеве, что рвётся. Современная анатомия теперь называла эту защитную складочку кожи на входе во влагалище девственной короной. Складочку, что прекрасно приспосабливалась к потребностям владелицы столь чудной влажной пещерки, и при достаточной опытности и аккуратности партнёра не должна повреждаться, а всего лишь растягиваться. Даже под такой весомый инструмент как у меня.

И она была как дьявольская ловушка, что сжимала мои пальцы пока они путешествовали внутри её тела. Впивалась губами в мою шею, скользя от ключицы до мочки уха. И гладила мой живот, от груди, задевая соски и до низа, заставляя мою кожу гореть и покрываться мурашками. Я стиснул её грудь в идеальную горстку.

И она выгнулась, издав высокий и пронзительный стон. Сжала мою руку бёдрами. Господи, она готова. Я чувствовал каждое движение, каждое прерывистое дыхание, дрожь её тела, что хотело меня и стекало с моих пальцев. Я мог бы смаковать это удовольствие, дразнить её, сводить с ума, но теперь мой член пульсировал так, что готов был саморазрядиться, и тянуть дальше уже некуда.

Я погладил её бёдра и живот пальцами, что только что были в ней. Поцеловал в приоткрытые губы, напряжённо и требовательно. И подмял её под себя.

Она дрожала от предвкушения, или от страха, или от того и другого. Я осторожно развёл её ноги и упёрся своей эрекцией в то влажное место, попасть в которое хотел сейчас больше всего на свете.

— Он такой большой, — она опустила глаза вниз, где соприкасались наши тела.

— Хочешь остановиться?

— Нет. Чёрт, нет, — приподнялась она навстречу.

— Тогда иди ко мне.

Я целовал её, когда медленно-медленно проникал в неё сквозь боль, сантиметр за сантиметром, прежде чем полностью врезался в неё одним плавным толчком.

Она тихонько застонала, немного сопротивляясь, вцепилась в меня. А потом наши тела стали двигаться в идеальном слаженном ритме.

— Ты невероятна, крольчонок, — прошептал я, когда она нашла свой собственный темп и теперь держала его. И больше я ничего не мог ни говорить, ни думать. Только видеть, как она выгнулась назад, чтобы встречать мои толчки и звучать моим эхом.

Эхом этой страсти. Этой нечаянной и такой невозможной любви.

Она вскрикнула. Вздрогнула всем тело и забилась подо мной в тот самый момент, когда мир и для меня рассыпался фейерверками совершенно нового ощущения — я никогда ни у кого не был первым, и это было что-то с чем-то.

Потому что она… потому что я любил её, чёрт побери. Просто любил.

— Ты была восхитительна, — поцеловал я её и свалившись рядом без сил, и в блаженной истоме положил её голову себе на плечо, чтобы сказать это ещё раз. — Это было прекрасно. Совершенно. Идеально.

— О, да! — улыбнулась она, закрывая глаза. — Ты именно такой.

Глава 41. Ника

Скажу честно, я никогда не спала голой.

Никогда не просыпалась с ощущением, что на моей коже нет ничего, кроме простыни. А тем более — лежит мужская рука.

И больше всего это было похоже на то, что чёртов сон ещё продолжается. Но это был такой красивый сон, что я бы хотела не просыпаться.

Он спал рядом, этот бог. Этот дьявол.

Его комната пахла розами, свечами и сексом. Моим первым сексом. Моим первым признанием в любви. Моей сказкой, хоть она и длилась всего одну ночь.

Не каждая Золушка, конечно, просыпается по утру всклокоченная, ощутимо сознавая, что крупный горячий предмет побывал в её промежности на всю длину и это было прекрасно. Не каждой бы такое понравилось, особенно с первого раза. Но я была из тех, что содрогнулась приятной дрожью воспоминаний, и эта истома во всём теле, которой я никогда прежде не чувствовала, отозвалась в душе тоской.

Неужели на этом моя сказка закончилась? Неужели на этом всё?

Но не передать словами как я была благодарна ему за эту ночь.

Этому богу. Этому дьяволу.

— Спасибо, — прошептала я, глядя в такое умиротворённое сейчас и неизменно прекрасное лицо Алана Арье, лежащего на животе.

— Хочешь сбежать? — открыл он один строгий глаз.

— А ты хочешь оставить меня себе? — улыбнулась я.

Но он сделал равнодушное движение плечом, от которого сердце моё оборвалось и разлетелось на тысячи осколков, а улыбка сошла с губ.

— Алан я… я всё понимаю, что это было не по-настоящему. Просто под влиянием момента. Просто потому, что было так красиво, что должно было сорваться с губ само. Но ты сказал… что любишь меня.

Он безжалостно смотрел, как я блею.

— Угу, — кивнул. — Ты тоже сказала. Я за это заплатил. А ты старалась мне угодить. Я попросил: скажи, что любишь. И ты сказала. Приказал: иди ко мне, и ты раздвинула ноги. Так? Я ничего не упустил?

— Ты так… несправедлив, — натянула я повыше на грудь простынь. Она сползла, открыв его обнажённое тело. Алана Арье это бы вряд ли смутило, лежи он и на спине. А мне хотелось кричать.

Нет, ты не просто несправедлив. Ты гад, сволочь, скотина. Ты дал мне надежду.

— Я реалист, крольчонок. Реалист, — развернулся он на бок, но всё же прикрылся углом простыни. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он как врач на утреннем обходе.

— Прекрасно. Просто прекрасно, — отвернулась я к окну.

— Везде?

— Да, — выдохнула я, чувствуя, что злюсь, но всё равно краснею.

— Что ж, я рад, что не обманулся в своих собственных ожиданиях.

— Не обманулся? — развернулась я, кипя от возмущения.

— Для меня это тоже был первый раз, — он заглянул под простыню. Исключительно по-деловому. Хотя от меня и не осталось незамеченным, как его глаза скользнули по моему обнажённому бедру. — Крови не было?

— Нет, — я напряглась. — Это действительно нормально?

— Ну, сдерживать себя было трудно, а ты, — он подпёр голову рукой и теперь смотрел так, что я покрылась мурашками, но при этом говорил сухо, словно лекцию студентам читал, — ты оказалась куда горячей, чем я мог представить.

— Я сейчас чувствую себя плитой, что с успехом прошла нагревательные испытания и оказалась куда горячей, чем заявлено производителем.

— До плиты тебе, конечно, ещё далеко. Так, нагревательный элемент, конфорка. Но согласно статистике и последним исследованиям кровь при первом половом акте бывает лишь у небольшого числа…

Он задумался.

— Пользовательниц, видимо, — подсказала я нужное слово.

— Ну пусть так, — усмехнулся он. — Знания женской анатомии в последние годы значительно продвинулись вперёд. Например, сейчас известно, что клитор и пенис имеют единых предков. Они оба развиваются из полового бугорка, лабиоскротальных валиков и урогенитального синуса.

— Дяденька, это вы сейчас с кем разговариваете? — не удержалась я, многозначительно посмотрев по сторонам.

Он усмехнулся невесело, но не замолчал. Видимо, повысить моё культурное развитие, обогатив его сексуальным просвещением входило в прейскурант.

— Клитор — гомолог полового члена.

Гомолог. Хм. Ну-ну.

— Угу, — кивнула я.

— Но про пенис написаны библиотеки, пенисами изрисованы стены всех городов мира, мы знаем про пенис больше, чем про все другие человеческие органы. А про клитор? Что это бугорок удовольствия? А ведь он не бугорок, он полноценный орган, как показали МРТ и 3D-снимки. И его единственная функция — удовольствие. Все пресловутые точки «G» и вагинальный оргазм — всё это тоже клитор. В общем, женская сексуальность — это куда важнее и куда масштабнее, чем репродуктивные функции. Вот что я хотел сказать.

— То есть получать удовольствие от секса для женщины не менее важно, чем рожать детей?

— Намного важнее, — кивнул он. — Так создано природой. Хотя веками нам усиленно навязывались совсем другие догмы, и женская сексуальность тонула под грузом этих истин, где женщине вменялась лишь одна функция — продолжение рода, а получать удовольствие и хотеть его получать — считалось постыдным.

— А девственность?

— Очень условна. И это тоже миф. Особенно, что должно быть очень больно, обязательна кровь во время первого секса и нельзя получить удовольствие.

Я густо покраснела. Да, черт побери, моё сексуальное воспитание как раз и состояло из этих мифов.

— Девственная плева, или, как сейчас предлагается говорить, вагинальная корона — это эластичная складка, прикрывающая вход во влагалище. Складка, не плёнка. И во время проникающего секса половой член, палец или любой другой предмет растягивает её вместе с влагалищем и «подстраивается» под вкусы владелицы. В общем, много лубриканта или собственной смазки, сильное возбуждение, аккуратность партнёра — и всё негативное можно свести к минимуму.

— Поздравляю, господин Арье, — не удержалась я от сарказма. — Теперь из разряда теоретиков вы перешли в разряд гуру дефлорации. Можете написать научную работу или даже защитить диссертацию на эту тему, — сдёрнула я с него простынь и встала, придерживая её на груди.

Бесчувственный, самовлюблённый болван!

— Я уже могу идти? А то мне бы пописать после вашей качественной дефлорации. Но я очень рада, что вошла в те сколько-то там процентов, что лишаются девственности без крови. Ну и, конечно, что мне попался настоящий мастер, — склонилась я в реверансе.

— Кстати, — равнодушно потянулся он за телефоном. — Я же вам кое-что должен, ассистентка Тальникова. И, возможно, даже упомяну вас в своей научной работе.

— Ах, не стоит. Обойдусь, — смотрела я, как он тыкает в телефон, — без столь сомнительной славы.

— О, да. Войти в анналы сайта «Первая ночь» куда почётнее, — вернул он свой гаджет на место и посмотрел на меня. Зло, в упор, но так, что у меня волосы по всему телу встали дыбом. Я забыла куда шла, что хотела сказать, и как ему ответить. У меня всё вылетело из головы от его потемневшего взгляда.

— Ты не сме… Я… — не находила я слов, чувствуя, как возмущённо вздымается грудь.

Но он оказался быстрее, чем моя мысль. Прежде чем слова успели сорваться с губ, их накрыли его горячие губы.

— Конечно, смею, — буквально сгрёб он меня в охапку, содрав чёртову простынь.

— Алан, — выдохнула я, едва справляясь с дыханием, оказавшись спиной на кровати.

Он был так близко. И он всё ещё пах мной. Я пахла им. Его тело вызывало во мне дрожь. Его губы — трепет. А его требовательная рука, что стиснула мою грудь, играя с соском, распаляла. Я едва сдержала стон.

Чёрт побери! Меня дефлорировали так, что я теперь маньячка секса.

Я хочу его. Снова.

Вот только насколько он был нежен, точен и сдержан вчера, насколько сегодня его словно подменили.

— Сказать, что я люблю тебя? — усмехнулась я, глядя в его потемневшие глаза.

— Нет, ты мне больше ничего не должна, — не остался он в долгу, усмехнувшись уголками губ и… остановился.

Он дышал тяжело и часто, не сводя с меня глаз. Я боялась дышать, глядя на него. И эти несколько секунд, что сражались наши взгляды, показались мне вечностью. Вечностью, что решала — разверзнется ли между нами пропасть, он оттолкнёт меня и уйдёт. Или…

Не знаю, что происходило в его душе и голове в эти бесконечные секунды.

Но они прошли, когда он почти взвыл и впился в мои губы поцелуем.

А я с облегчением выдохнула: да! Как же я люблю тебя, сволочь!

В этом сплетении рук, ног, тел, в страстном соитии, оголившим чувства, как провода под напряжением, он подчинял меня, принуждал, но словно боролся сам с собой.

Вдавливая меня в матрас своим телом, сминая грудь, терзая кожу щетиной, целовал, покусывал и облизывал, словно собрался съесть. В этот странном огненном сумасшедшем танце на углях я возбудилась так, что позабыла всякий стыд.

— А-А-А! — орала я в голос, выгибаясь. Подчиняясь его языку, его пальцам, доводящим меня до исступления. Повинуясь Его Величество Члену, что врывался в меня снова и снова. Он то ли пытал меня, то ли уносил в стратосферу, где в конце концов они остались только вдвоём — его двадцать с лишним сантиметров чистого удовольствия и мои лёгкие, уставшие выкрикивать его имя.

— А-Алан! Чёрт! Твою мать! Боже! Я люблю тебя! — дёрнулась я как от удара электрического тока. И меня всё ещё трясло, когда он прижал меня к себе, и его тело тоже содрогнулось в конвульсиях.

— Я люблю тебя, — всхлипнула я, прижимаясь к его груди, едва дыша, задыхаясь в накрывшей меня горячей волне и растворяясь в нём.

— Крольчонок, — он нашёл мои губы. Но не поцеловал. Зашептал в них: — Это не любовь, дурочка. Не любовь. Это просто секс, выброс в кровь гормонов удовольствия. Это благодарность организма за оргазм. Это влечение, инстинкты, вожделение. И это одиночество, Ника. Крайняя степень одиночества, когда привязываешься к любой живой душе рядом. Но не любовь.

— Повтори, — обняла я его за шею, выдыхая в губы.

— Не. Любовь, — посмотрел на меня, сжигая в прах взглядом. — Я чувствую то же самое. Мне невыносимо с тобой расставаться.  Ты для меня больше, чем я мог представить. Но этого ты не должна знать. Поэтому забудь. И никогда не вспоминай, что я сказал.

— А ты? Ты забудешь?

— Никогда. Но большего ты от меня не услышишь, — он вдохнул мой запах, уткнулся в плечо лбом, коснувшись кожи волосами и прижал меня к себе, словно прощаясь.

— Почему? — я подняла его голову. — Алан, посмотри на меня. Почему?

— Потому что ты не можешь быть со мной, — глядя в глаза, покачал он головой. — Не потому, что я этого не хочу. А потому, что я не такой, как тебе кажется. Не такой, Ника.

— Так расскажи мне! И позволь самой решать, что я могу, а что нет.

— Нет.

Он разжал руки. Встал. И скрылся в ванной.

Я встала вслед за ним. И скривилась от боли.

Чёрт! По ногам потекла кровь.

Как бы я ни язвила про его мастерство в постели, а оно было налицо.

Да, он мог быть нежным, а мог быть грубым. Он мог впустить меня в свою жизнь, а мог наглухо отгородиться. Он мог всё.

А что могла я?

Оглушённая, я долго смотрела на дверь, что за ним закрылась.

А потом подняла вещи и ушла в свою комнату.

Это сказка была страшной. Эта сказка была прекрасной.

Но все сказки когда-нибудь заканчиваются.

Мне пора домой.

Глава 42. Алан

Я и правда так думал? Что получу желаемое, переверну страницу и её забуду?

А я ведь никогда не считал себя наивным глупцом. Идиотом — да, но не глупцом.

И я так не думал. Я надеялся. Очень надеялся, что я её с душой трахну и меня отпустит.

Приятная пустота в яйцах, сладкая истома в теле, блаженная лёгкость в голове — именно это я должен был сейчас чувствовать, стоя на кухне и тупо пялясь в окно.

Но стоять я стоял и даже тупо пялился. Смотрел, как ветер гнёт верхушки деревьев и треплет листья — сегодня был тёплый, но ветреный день. Но обо всём остальном осталось только мечтать. В штанах у меня теперь словно поселился дикий зверь, вечно голодный и поднимающий голову каждый раз, когда слышит её имя. Тело физически страдало и кровоточило, словно я оторвал её от себя с мясом. А дурная голова, что вечно ногам покоя не даёт, искала любые варианты, чтобы её остановить. Задержать ещё хоть на день. Или… оставить себе навсегда.

Вот только я не мог её себе позволить. Не мог загубить её жизнь, как сделал это с Кирой. Не мог положить на алтарь своей науки и зависимости ещё одну душу, в этот раз совсем неопытную, чистую, невинную. Я не должен даже мечтать об этом. Должен опустить её, а лучше — прогнать. Грубо, жестоко, некрасиво — так, чтобы ей никогда не захотелось вернуться.

Должен. И я ненавидел себя за то, что снова придётся её обижать. Говорить слова, что ей больно будет слышать. Слова, что и близко не похожи на те, что я чувствую на самом деле.

Сегодня такой важный день для меня. Убийца моей жены вот-вот появится в воротах этого дома. Федэ наверняка позвонит с пожеланием поближе познакомиться со смазливым ушлёпком и предложением отпустить в обмен на него Зои. А я стоял и думал, что сказать глупой девчонке. Чёртовой блондинке, что поставила мою жизнь раком.

Ну вот опять, усмехнулся я. Раком я сказал про жизнь, а этот в штанах уже дёрнулся, представив, что так тоже было бы неплохо. Вернее, очень даже хорошо. И так мы ещё не пробовали.

Дьявол!

Я слышал, что Ника собиралась. Бегала по комнате, складывая свои вещи. Жужжала феном, пока я жарил сырники. Кому-то звонила, отзываясь в моём кармане звуками. Проклятье, к ней был привязан даже мой телефон. И я обжёг руку, неудачно переставив сковородку, но выхватил чёртов смартфон из кармана и удалил программу, что записывала все её сообщения и звонки. Всё! Это и правда было отвратительно — следить и лезть в её жизнь без спроса.

Но это, чёрт побери, снова был шаг вперёд, а не назад. Я хотел ей доверять. Я хотел, чтобы она мне доверяла. Я хотел будущего.

Дверь хлопнула. Я напрягся.

Её осторожные шаги по лестнице. Бряканье замка сумки. Она бухнула ей об пол, оставив в гостиной. И так трогательно пояснила Цветку, что они едут домой, словно он ребёнок, которому нужно немного подождать пока она попрощается с дядей Аланом.

— Алан, — ко мне она обратилась голосом тихим и грустным. — Мне… пора.

— Хорошо, — развернулся я, не глядя на неё. — Только поешь.

Два румяных сырника. Ложка сметаны. Несколько ягод свежей малины.

Я поставил перед Никой тарелку, но она поймала меня за руку:

— Алан!

— Кофе? — посмотрел я на неё равнодушно и забрал руку.

— Ладно, кофе, — кивнула она, словно соглашаясь играть в эту дурацкую игру, где я только и жду, когда она уедет.

Я снова отвернулся. Стукнул колбой кофемашины, хлопнул дверцей холодильника, доставая сливки. И всё это время чувствовал, как мой бойкий крольчонок взглядом прожигает дыру между лопаток.

— Ника, — поставил я перед ней кружку и сдался. — Я бы мог сказать, что мне снова нужна твоя кровь и попросить тебя остаться ещё на день, два, неделю.

— Но в моей крови нет ничего примечательно, и она тебе не нужна? — понимающе вздохнула она.

— Да. Кроме врождённой и совершенно уникальной анемии. И, не скрою, я был ей озадачен, но это не то, что мне интересно и нужно сейчас.

— Ясно, — взяла она вилку и отломила кусочек сырника.

— Я мог бы сказать, что тебе опасно покидать этот дом, пока твои мучители на свободе.

— Но два из них сидят в подвале этого дома, и ты о них позаботишься, как они того заслуживают. А третий…

— А третий, — сдержал я удивление. Хотя, чему я удивлялся, если в лаборатории она нашла даже эскизы. — Без этих двоих ничего из себя не представляет. Просто шестёрка. Он не опасен. И тебе ничто не угрожает.

— Есть ещё варианты? — посмотрела она на меня с эдаким нарочито лёгким презрением. Словно я сам не понимал, как всё это гнусно звучит.

— Масса. Я мог бы предложить тебе пожить у меня, пока я сдам в ремонт твою машину. Там всё же разбито боковое стекло, и ты не сможешь её нигде оставить, а значит работать, пока не отремонтируешь.

— Логично, — она кивнула утрированно понимающе.

— Но несостоятельность выдвинутых аргументов очевидна, — горько усмехнулся я. — Всё это были бы просто жалкие попытки тебя удержать. И все они одинаково отвратительны, глупы и нечестны.

— Возможно, ты мог бы просто попросить меня остаться, — склонила она голову набок, глядя на меня как на неразумного ребёнка.

— Возможно.

— Но ты этого не сделаешь?

— Нет, — покачал я головой. — Этого я не сделаю.

— И правильно. Потому что я не останусь, Алан, — огорошила она меня.

Дырявые пирожки! Вообще-то это были мои слова, что она не может остаться.

Что?!

— Не потому, что не хочу остаться, — звучал голос Ники спокойно и твёрдо. — Не потому, что боюсь тайн, которые заставляют тебя жить так, как ты живёшь: в одиночестве, практически в заточении. А потому, что у меня тоже есть секрет, который всё разрушит.

Я удивился. Секрет? Ещё один секрет? У этой девочки, вся жизнь которой работа, дом, хоспис и снова работа, есть секрет?

— И ты не можешь им со мной поделиться?

— Нет. Как и ты не можешь раскрыть свои тайны.

— Тебе не понравится то, что я скажу, — выдохнул я. — Не понравится настолько, что ты сможешь смотреть на меня только с ужасом или с презрением.

— А тебе не всё равно как я буду на тебя смотреть?

Дьявол! Ну дьявол же, а не девчонка!

— А тебе?

— И всё-таки «нет», — ответила она за меня и едва заметно улыбнулась. Это выглядело как «что и следовало доказать».

И я был с ней совершенно согласен: нет, мне не всё равно.

Я поймал себя даже на большем: ужас в её глазах разобьёт мне сердце.

— Тебе тоже не понравится мой секрет, — вздохнула она. — Но у тебя есть только один выход: если ты не расскажешь, то никогда не узнаешь. Да, возможно, я отвернусь и стану тебя презирать или бояться. А, возможно, и нет. Даже я этого не знаю.

— А я знаю, — упрямо покачал я головой.

— Ты кого-то убил?

— Нет, — я запнулся. — Ещё нет. Хотя и собираюсь.

Она заметно побледнела. А потом слезла со стула и подошла.

— Видишь, тебя даже это пугает, — хмыкнул я.

— Как и любого нормального человека. Но я не любой, Алан. Поэтому я не буду говорить: не делай этого. Не буду умолять или уговаривать. Это твой выбор. Только твой. Даже если всю оставшуюся жизнь мне придётся возить тебе в тюрьму передачки, я не буду тебе мешать. Но я хочу, чтобы ты подумал, — положила она свою руку на мою.

— О чём? — я убрал её руку. — Не слишком ли много я на себя беру? И око за око — не выход? Пусть убийц и насильников карает бог или закон? А пока пусть живут, радуются жизни, дальше насилуют, убивают и бросают своих жертв умирать на обочинах дорог? Ведь это так важно: самому не запачкаться и предстать перед богом чистеньким! — швырнул я на стол полотенце, что висело у меня на плече.

— А может, тебе важно не это? — сказала она. — Не возмездие. Не месть. Не справедливость. Может, важнее всего — возможность? Даже не исправить ошибку, — смотрела она в упор, заставляя меня услышать. — А сделать то, что тогда ты сделать не смог. Да, ты не смог спасти жену. Удержать, остановить. Да, она умерла. И этого уже не исправишь. Но я жива, благодаря тебе. Я — жива. Ты не можешь воскресить жену, но ты дал жизнь мне. Целую жизнь, Алан. Так, может, давать куда важнее, чем забирать? Может, это и есть долг, что ты уже оплатил? То, чем искупил свою вину? Это и есть твоё отмщение, — она сделала шаг назад. — Спасибо за мою жизнь, Алан. За эту ночь. За этот завтрак. За всё, что ты для меня сделал, — она тяжело вздохнула. — Но не вини себя. Это не ты не нашёл слов, чтобы меня удержать. Это я не могу остаться. Прощай!

— Ника! — оглушённый, я не сразу пришёл в себя и кинулся вслед, когда она уже вышла. — Ника! — я нагнал её в гостиной. — Не уходи так.

— Хочешь дать мне повод пожалеть о своём решении? Или всё же дать выбор?

— Дьявол! Да. Да, пусть у тебя будет больше поводов не возвращаться, — ударил я кулаком в ладонь и сжал до хруста. — Пусть лучше так. Пусть лучше ты всё узнаешь от меня. Правду, какая она есть. И если не вернёшься — я пойму.

И я уже поднял руку, чтобы позвать её пойти за мной, когда раздался звонок в дверь.

Мы оба вздрогнули.

— Алан! — в дверь стучали. — Это я! Олег!

— Чёрт, Шерлок! — я глянул на часы. Какого хрена он так рано? — Я повернулся к Нике. — Не уходи, хорошо? Вот прямо сейчас не уходи.

Она кивнула. Я открыл дверь.

Взволнованный детектив практически вбежал, держал в руках ноутбук:

— Алан, ты должен это увидеть. Привет, Ника!

— Олег, — выдохнул я, опустив плечи.

Дьявол тебя побери! Ну, какой может быть серьёзный разговор, когда меня ждёт гарцующий от нетерпения детектив.

— Я понял, — замер он. — Не сейчас. А есть что пожрать?

— Ну иди на кухню, — заскрипел я зубами. Я бы его ни за что не впустил, заставив дожидаться у ворот. Но я забыл, что в моей машине, на которой он приехал, лежит брелок со считывающим устройством. Ворота открылись сами. И не удивительно, что он беспрепятственно добрался до двери сам.

Я развернулся к Нике, втайне надеясь, что, возможно, она захочет задержаться хотя бы ради этого. Ведь мы не закончили. Я уже открыл рот предложить, но тут позвонили ей.

— Прости, это важно, — умоляюще посмотрела она на меня и ответила на звонок. — Здравствуйте, Ирина Пална! Ирина Пална, я уже сегодня говорила с директором, если вы на счёт оплаты… Что?! — её глаза округлились в ужасе.

— Папа? — предположил я, глядя как меняется её лицо. Как глаза наполняются слезами. — Умер?

Она часто-часто замотала головой.

Нет?

— Конечно, я сейчас приеду. Я уже, уже еду, — отключилась она и в смятении засунула в карман телефон. Грудь вздымалась так, словно она задыхалась. — Алан, он пришёл в себя! Это просто невероятно, но папа пришёл в себя! Где моя машина?

— Она в гараже. Но она разбита, Ник!

— Плевать! Она на ходу, — металась она: то хватала свою сумку с вещами, то бросала сумку и хваталась за горшок с Цветком. — Куда идти?

— Давай я тебя отвезу.

Она остановилась.

— У тебя же важная встреча.

— Да, — глянул я на часы. — Но, мне кажется, это важнее.

— Это точно важнее, — пробубнил Шерлок с полным ртом и тарелкой сырников в руках, материализовавшись в дверях. — То, что я хочу тебе рассказать и даже показать, делает твою встречу бесполезной, Алан.

— Серьёзно? — почему-то с облегчением, даже с радостью выдохнул я.

Неужели, сегодня мне никого не придётся убивать?

— Угу, — засунул он в рот следующий сырник целиком и замычал от удовольствия. — Чёрт! — наконец прожевал он. — Если их делал ты, ты — мог бог, Алан. Я тебя люблю!

— Да заткнись ты уже! — покачал я головой.

— Ладно езжай, а я останусь и поговорю, — он покосился на Нику, — ну с кем ты там должен был поговорить в десять.

— Ладно, — легко согласился я. — Ника, я за твоей машиной. Да брось ты эти вещи, — усмехнулся я, когда она снова подхватила сумку. — Вон Шерлок с ними поможет.

— Есть, шеф, — сунул он в рот ещё один сырник и, отставив тарелку и вытерев руки о джинсы, свин, забрал у неё поклажу.

Я подхватил её сумку и бросил в багажник, когда вернулся минут через пять на Джимнике. Они мило беседовали с детективом, когда я поставил в машину цветок и пригласил Нику на место пассажира.

— Будешь показывать дорогу, — широко открыл я дверь.

— Алан… — покачала она головой, словно хотела сказать, как мне благодарна. А может, восхищена.

— Т-с-с! — не позволил я ей сказать. Привлёк к себе.

Запрокинул её голову. И поцеловал, показав Шерлоку за спину «фак».

Заткнись, Шерлок! Сейчас — заткнись!

И ты там, в штанах, тоже заткнись. Но тебе обещаю: я дам нам шанс. Всё же дам.

Глава 43. Ника

— Папа! — ворвалась я в палату как ураган.

Пронеслась по коридору так, что весь хоспис, наверное, перепугала.

И заплакала, когда он улыбнулся, увидев меня с чёртовым цветком в руках, а потом у папы затряслись губы. Я кинулась его обнять, поставив Цветок на тумбочку.

— Ну чего ты, па? — вытирала я слёзы с его впалых морщинистых щёк. И его худобы не замечала.

— А ты? — пытался он улыбаться. Я скорее читала слова по губам, чем слышала.

Он пришёл в себя. Он меня узнал. Он был… господи, он был таким, каким я всегда его знала. Разве что говорил плохо и невнятно. Но я почти всё угадывала и так. Почти.

Ирина Павловна, что встретила меня на входе, предупредила, что, скорее всего это ненадолго. И что обычно такое бывает перед самым концом — резкое и невероятное улучшение. Чтобы я не обнадёживалась, а скорее наоборот: готовилась с худшему. Но сейчас, я не хотела об этом думать.

Папа пришёл в себя. Я успела. И это главное. Поседела, правда, на полголовы — шумахер за рулём моего Джима выжимал из него такие скорости, что я от страха закрывала глаза. И зажимала уши: без стекла от шума и ветра в салоне можно было оглохнуть.

Сейчас Алан ждал меня внизу. Но совершить ошибку, что я сделала прошлый раз, и уйти, даже ненадолго, не поговорив с папой, я не могла.

— Пап, ты мне однажды говорил про какую-то запись. Это с видеорегистратора? — я задавала наводящие вопросы, чтобы он не пытался говорить сам, а только кивал.

Он уверенно качнул головой.

— В тот день, когда ты попал в аварию?

Кивок снова.

— Десятого июля? Два года назад, когда у тебя был первый приступ?

И всё остальное, что я уже успела узнать, его склоняющаяся к груди голова подтвердила тоже.

Осталось узнать последнее:

— И где она? Эта запись? Ты же её сохранил?

Раньше я думала, что в нашей квартире немного укромных мест. Но что бы я сейчас ни называла: ящики письменного стола, карманы старой одежды, встроенный шкаф с его инструментами и рыбацким инвентарём, папа всё с сомнением отвергал и переживал, что не мог вспомнить точно.

— Ладно, пап. Главное, что она где-то дома. А значит, я найду.

О том, что на записи, я не стала его спрашивать. Он не помнит. Он знал, что это важно, но почему важно — забыл. Иначе просто рассказал бы, что именно записала камера. Он пытался вспомнить это в тот день, когда я его не дослушала, и не смог. И я знала, что попытается вспомнить сейчас. Но мучить его, заставляя говорить, напрягая слабые связки, и страдать, вспоминая то, что он, возможно, хотел забыть, было бы слишком жестоко.

— Я побуду с ним до завтра, — предупредила я Ирину Павловну, снова встретившую меня в коридоре. — И внесу деньги. Не волнуйтесь, у меня есть. Только пойду куплю что-нибудь из еды и вернусь.

Всё остальное знать ей было необязательно.

— Я уже обзвонил ближайшие автосервисы, — Алан поднялся мне навстречу. Он ждал меня на лавочке в сквере у онкоцентра, в котором и находился хоспис. Назвал адрес, и ткнул в карту на своём телефоне. — Я отвезу твою машину вот сюда.

— Скинь мне координаты, — похлопала я себя по карманам и суетливо достала телефон.

— Забрать можно будет уже сегодня вечером. Или завтра в любое время, если сегодня не успеешь, — в отличие от моего, его голос звучал ровно, сухо и по-деловому.

— Хорошо. Спасибо! — кивнула я.

Как же хотелось его обнять! Но я не рискнула. Меня и так заметно трясло. Руки ходили ходуном, и я никак не могла найти им место: то убирала за спину, то засовывала в карманы. Я перенервничала и переволновалась. Но пока не увижу своими глазами запись, Алану решила ничего не говорить. Деньги на папу потратить: всё равно Его Сиятельство не возьмёт их обратно. Ни те пятьсот тысяч, что сбросил сразу, ни те, что перевёл с утра. Да и выбора у меня особо не было. Гордость — это не для бедных. Но эта запись…

Сердце сжалось. Возможно, она всё и разрушит. Но сначала её надо найти.

— Ник! — он посмотрел на часы, словно на них была какая-то шпаргалка, с которой он сверялся. Да, меня трясло. Но и он волновался. — Мы не успели поговорить. И сейчас это вряд ли уместно, но если ты…

— Алан, пожалуйста, дай мне время, — перебила я. — Немного. Хотя бы день. Это очень важно.

— Я понимаю, — выдохнул он. — Для меня тоже. Важно.

— Я приеду. Обещаю. И не только потому, что нам надо поговорить.

Господи! Что бы ни было на той записи, пусть он узнает это от меня.

— Давай так. У тебя есть три дня. Семьдесят два часа, — он снова посмотрел на часы. — Даже чуть больше. Ровно в полдень в пятницу…

— Моя карета превратится в тыкву? — улыбнулась я.

— Ну-у-у… почти, — усмехнулся он. — Хочу избавить тебя от ненужных разговоров и объяснений. Будем вести себя как взрослые люди, способные мыслить трезво.

— Это как? — я покачала головой, ничего не понимая.

— Если до этого времени ты не приедешь, я всё пойму. Хорошо?

— Алан! — я сделала к нему нерешительный шаг, но он сам подтянул меня к себе и обнял.

— Ника, это сейчас тебе кажется, что я тебе нужен. Важен, дорог, нравлюсь. Но это просто секс. Привычная жизнь сильно отрезвляет. Ты приедешь домой, подумаешь, взвесишь все за и против, вспомнишь всё, что случилось, снова залезешь в интернет и увидишь, что я не тот, кто тебе нужен. Я старше тебя в два раза. Я сломлен. У меня куча тараканов и невыносимый характер. Я злой, угрюмый, нервный, неуравновешенный. Со мной трудно. И это всё только верхушка айсберга.

Его дыхание шевелило волосы. Но на его груди было так хорошо и так спокойно, что я с трудом верила в его слова.

— Ты так говоришь, словно ты чудовище. Или превратишься в него через три дня.

— Возможно, да. И раз я так говорю, значит, это действительно важно. Какие бы ни были у меня на это причины. Семьдесят два часа, Ника. Не надо звонить или писать. Не надо объяснять почему ты не приедешь. Просто не приезжай.

— Я помню, что ты никому не объясняешь своих поступков и не оправдываешься. Но я…

Он перебил:

— И это тоже. Ещё один мой минус — требовательность. И ты либо ты делаешь как я прошу, либо в этом разговоре уже нет смысла.

— Хорошо. Хорошо, Алан, — дёрнулась я, отстраняясь. — Но почему?

— Потому что, когда ты взвесишь все «за» и «против», остынешь и трезво оценишь ситуацию, скорее всего, нам уже не понадобится ни встречаться, ни что-то друг другу объяснять. Я буду ждать тебя в любой время в эти семьдесят два часа. Или не буду ждать уже никогда.

— Алан, люди сходятся, люди расходятся. В этом нет ничего страшного. Я могу приехать в срок, могу принять тебя со всеми твоими тараканами, а потом мы не сойдёмся характерами, и ты сам меня выгонишь.

Он тяжело вздохнул. И поднял моё лицо за подбородок.

— Просто сделай так, как я прошу. Хорошо?

— Хорошо, — кивнула я. — У меня есть семьдесят два часа.

— Да, — кивнул он.

— В пятницу в полдень и ни секундой позже, — улыбнулась я.

Он кивнул, но не улыбнулся.

Я надеялась, что он меня поцелует. Но он закрыл глаза, качнул головой и убрал руки, словно меня отпустил.

«Я приеду, Ваше Строгое Сиятельство!  Обязательно приеду! — смотрела я ему вслед. На его прямую спину. На лёгкую походку. Потом — как моя машинка выезжает с парковки. — Я не передумаю, как бы тебе этого ни хотелось».

Очнувшись, я поторопилась в магазин.

А когда вернулась, с букетом, пакетом грибов и парой готовых бутербродов, папа меня ждал.

Мы проговорили до позднего вечера. Хотя и говорила в основном я.

Это был такой замечательный день! Полный воспоминаний, лета и тихой грусти. Букет ромашек стоял на тумбочке рядом с Цветком. Пахли детством свежие подосиновики. В открытое окно доносился хор квакающих лягушек.

Я пожелала папе спокойной ночи, пожав сухую тёплую руку.

А когда он уснул, тоже прикорнула рядом на раскладушке.

Казалось, закрыла глаза всего на секунду.

А проснулась от того, что пожилая санитарочка тормошила меня за плечо.

— Он умер, девонька, — сказала она тихо и приложила палец к губам: — Только не шуми. Умер, — и обняла, прижав к себе узловатой рукой.

Папа умер.

Глава 44. Алан

Утро только тогда можно назвать добрым, когда встречаешь его не с Шерлоком.

Я посмотрел на часы. Ещё нет и семи. А он уже сидел на кухне за своим ноутбуком и, судя по количеству пустых фантиков от шоколадок и круглых пятен от кружки кофе, похоже, и не ложился.

Не знаю, как так получилось, что вчера поговорить нам так и не удалось.

Но сначала с тем автосервисом, что я назвал Нике, вышла накладка. У них в наличии была только дверь целиком. И я бы заплатил за замену всей двери, а не только бокового стекла, плевать, если бы она была нужного цвета. Но она не была. Пришлось бы ещё и красить, а это лишний день и ненужные расходы. Поэтому мне пришлось искать стекло, потом ехать за ним на другой конец города, чтобы самому привезти в автосервис.

Машину в ремонт я, наконец, сдал. А потом у такси, что везло меня в пригород, пробило колесо. И мне пришлось менять ему самому. Потому что водитель, худенькая женщина лет пятидесяти, не смогла даже провернуть баллонный ключ, хотя сначала вежливо и смущённо отнекивалась от любой помощи. Но даже я не смог провернуть эти прикипевшие гайки, пока мне в помощь не дали трубу, и только тогда дело пошло.

В общем, когда измученный, потный и грязный я, наконец, оказался дома, Шерлока уже и след простыл. Этот сраный Пинкертон опять уехал на моей машине и теперь ещё и с ключами от дома.

А вернулся, сволочь, без спроса, когда я уже на редкость безмятежно спал.

— Кофе налить? — поднял он на меня глаза поверх экрана.

— Да справлюсь как-нибудь сам, — хмыкнул я, взяв курс на кофемашину.

— Скажи, а откуда Ника знала эмблему «Кит-Бур-Сервиса»? — просил Шерлок, когда с кружкой кофе в руках я сел за торец стола, боком к детективу, развернувшему на моей кухне штаб военных действий: кроме пустых обёрток вокруг ноубука были разбросаны и листы, разрисованные какими-то схемами.

Я поднял одну их них.

— Не знаю. Она же курьер. Наверно, доставляла им какую-нибудь посылку, — отхлебнул я «американо» и уставился в лист.

В принципе интуитивно и так было понятно, что именно нарисовал детектив. Но он потрудился подписать: «просёл.дорога», «бет.блок», «место гибели» (обозначенное крестиком в кружке). И выше между «Пит-Стопом» и «местом» — ещё один крестик, без кружка. Рядом стояло время: «23.44». И ещё одно время «00.22» у кривой линии, обозначенной пунктиром, что шла с просёлочной дороги по встречной полосе до «места гибели» и потом уходила на правильную полосу.

— То есть ты не спросил? — собрались на его лбу многозначительные складки.

— А надо было? — снова опустил я глаза в схему. Что это за?..

— В принципе нет, — невинно пожал плечами детектив и развернул ко мне ноутбук.

— Это то, что я должен был увидеть вчера?

— Угу, — кивнул он и включил запись.

Справа мелькнули огни «Пит-Стопа», потом его рекламный шит, потом фары выхватили с той же стороны белый прямоугольник цементной глыбы и всё это не заняло и минуты, а потом запись прервалась.

— Ещё раз? — спросил Шерлок, когда я поднял на него недоумённый взгляд.

Я пожал плечами и сам нажал кнопку воспроизведения.

Снова ничего. И снова. Куда я только не смотрел, снова и снова прокручивая запись, пока Шерлок лениво зевал: как нерадивый ученик, я не внушал ему никакой надежды на успех. Но он ошибался. Я был не так плох.

И я буквально прирос к стулу, когда догадался остановить запись на «23.44».

Нет! Этого просто не может быть! Просто не может! Но в размытом свете фар, чуть дальше мелькнувшего рекламного щита, я видел спину своей жены. И бутылку кальвадоса в её правой руке, отразившую этот свет.

— Нет, — покачал я головой, не веря своим глазам. — Она идёт в обратную сторону? Она… — в горле встал ком, —… идёт домой?

— Да, — поднял детектив лист, отброшенный мной, и ткнул карандашом в крестик с отметкой «23.44». — В 23.44 она ещё была жива, Алан, и шла не к «Пит-Стопу», а уже от него. Я измерил, а точнее прошёл это расстояние сам. Даже если идти очень медленно, покачиваясь и с остановками, то до места гибели она дошла бы за двадцать минут максимум. Но думаю, потратила на это не больше десяти.

— А это? — ткнул я в цифры «00.22», хотя уже и сам догадался. — Траектория движения Сурфа с китом на лобовом стекле и время, когда он выехал на встречную полосу?

— К тому времени как этот Сурф совершил свой странный манёвр, — кивнул детектив, — Киру уже сбили, Алан. Её уже не было на дороге.

— Но в той камере, что его сняла, могло быть неправильное время. Зато теперь становится понятно, как она получила удар в лицо, а не в спину — она шла в другую сторону.

— Могло быть и неправильное время. Но, во-первых, я просмотрел все записи с камер всех машин, что у нас есть, входящие в нужный интервал времени, покадрово, уже зная, что искать. А во-вторых нашёл вот это, — достал он как фокусник пакет и бросил передо мной.

Осколки фары. Даже двух, судя по стеклу. Уголок левого «габарита» с маркировкой производителя. И стекло фары, тоже сохранившее часть букв и цифр. Сам бы я, конечно, не догадался, но я увидел другой лист, где Шерлок дорисовал по осколкам эти фары.

— Нашёл где? — с недоверием посмотрел я на рисунок.

— У бетонного блока, Алан. Вот у этого бетонного блока, — ткнул он в обозначение «бет.блок», у выезда с дороги на скотобойню.

— Да мало ли там могло случиться аварий за два года, — не сдавался я. Но спорил уже скорее для порядка: мой скрытный и осторожный Шерлок не стал бы кидаться заявлениями, что Сурф нам не нужен, если бы не был уверен.

Он открыл фото на телефоне и ткнул мне в нос.

Что и следовало доказать. Я вздохнул, листая снимки. Бордовый Сурф, стоящий на дороге у зарослей орешника, с которых начинался мой лес. А потом обе его фары по очереди. И я понимал разницу обозначений правой и левой, но цифры можно было даже не сверять — они совпадали.

— Дьявол! — вернул я ему телефон и шумно выдохнул. — И мы снова там, с чего начали. Это не та машина, каких бы странных манёвров на дороге она ни совершала. Проклятье! — толкнул я стол.

— Но я знаю почему она так странно ехала. И кто был за рулём, — растянул губы в кроткую улыбку Шерлок.

— И ты думаешь сейчас мне это важно? — встал я и в сердцах пнул стул.

— Думаю, да, — невинно пожал он плечами. И словно ждал, что я должен дать ему на это разрешение.

— Да говори уже, Олег!

— Алексей Иванович Тальников.

Я пару секунд соображал. А потом вытаращил глаза.

— Что?!

— Он самый, — по-детски похлопал он ресницами. — Отец твоей Ники.

— Но он же, — вспоминал я выписку из медицинской карты. — У него же злокачественная… В общем, рак мозга.

— И в тот день у него случился первый приступ. Поэтому он съехал с дороги и врезался в блок. А потом, видимо, ещё не совсем придя в себя, или просто растерявшись после аварии, выбрал такую странную траекторию движения, что поехал сперва по встречной полосе.

— Боже! — схватился я за голову.

Так вот откуда Ника знает эту машину! И какой секрет от меня скрывает. Она думает, что это её отец сбил мою жену. Её несчастный умирающий отец. Вот отчего каждый раз, когда я говорил, что расправлюсь с убийцей, она смертельно бледнела и едва не бухалась в обморок.

Дьявол! Я упёрся руками о стол, словно и сам сейчас потеряю сознание. Сделал глубокий вдох. Да, это и правда могло бы всё разрушить. И, конечно, она была права, что боялась.

— Но как? — поднял я лицо к Шерлоку. — Откуда ты узнал?

— От верблюда, — хмыкнул он. — От одного рыжего конопатого верблюда…

— По которому стоматолог плачет? — хмыкнул я.

— С радостью ещё проредил бы ему калитку, — встал Шерлок с кружкой в руках и пошёл к кофемашине, — но к несчастью, было не за что. Хотя, — он обернулся, словно думая, сказать или нет. Я выдохнул, раздувая ноздри как огнедышащий дракон, в ответ на эту его манеру и с явным подтекстом: «Да говори ты уже!» — Он так сально лыбился, когда говорил о твоей Нике. И она, кстати, тоже звонила ему и узнавала, что он помнит о той аварии.

И тут, к изумлению детектива, я с облегчением выдохнул и довольно улыбнулся. Кажется, я только что узнал кто в её телефонной книге назван «Урод». И сильно сомневался, что она питала нежные чувства к тому, кого так красноречиво окрестила.

Как бы сально тот ни улыбался — Уроду ничего не обломится, пусть и не мечтает.

— Дай догадаюсь, — улыбнулся Олег. — Меня это не касается?

— Совершенно верно!

И пока Пинкертон чертыхался, что разлил кофе и устранял последствия своей косорукости, я благодушно лыбился, глядя в окно.

Мой боевой крольчонок! Да, это была бы очень сложная ситуация, если бы виновником аварии был отец Ники. Но это будет первое, что я ей скажу, когда она вернётся: он не виноват. Это не встанет между нами.

А в том, что она вернётся, я настолько не сомневался, что всё время поглядывал то на часы, то в окно на дорогу к дому — в её Джиме теперь тоже есть датчик, перед которым ворота откроются сами. Пусть маленький, но я надеюсь, для неё это будет приятный сюрприз.

— Ну а что мы будем делать дальше? — проводил я глазами Шерлока, что снова вернулся за стол.

— Поедем в «Пит-Стоп». У тебя же были, кажется, вопросы к Кристине.

— Что, соскучился? — коварно засмеялся я и тоже пошёл к кофемашине налить новую кружку кофе. — И не мечтай! К твоей «безумной любви» я съезжу сам. А пока иди спать, комиссар Мэгре, хватит бесцельно переводить мою дорогую арабику итальянской обжарки. У тебя всё равно глаза слипаются.

— А ты что уже поехал, жадина? — крикнул он в след. — Время семь утра.

— Уже восемь, Шерлок, — не обернулся я. — Но у меня пока и без твоей Кристины есть дела.

Глава 45. Алан

— Привет, красавчик! Помнишь меня? — открыл я дверцу прозрачной коробки, что служила люком внутрь камеры, и поставил кружку кофе.

Блондин нехотя потянулся на кровати, словно я его разбудил. Экий барин! Но всё же встал.

— Что только кофе? — недовольно скривился он.

— Ты и его не получишь, если будешь разговаривать со мной в таком тоне, — не торопился я закрывать дверцу люка со своей стороны, а люк был устроен так, что открыть его изнутри можно только когда снаружи он заперт.

— А как ты хочешь, чтобы я с тобой разговаривал, урод? Спасибо, дяденька кровосос? Премного благодарен?

— Что ты сказал? — застыла моя рука на полпути. И от благодушного настроения, в котором я пребывал после разговора с Шерлоком, не осталось и следа.

— А ты думал, я не знаю? Думал, не догадаюсь кто ты такой? — выкрикивал говнюк.

— Догадаешься? — усмехнулся я. — Да ты бы не догадался как жопу себе подтирать, если бы тебе не показали, а тут вдруг сообразил. Дай угадаю: Кристина?

И желание оторвать болтливой официантке паскудного «Пит-Стопа» язык, а заодно и голову, крепчало с каждым словом, что вырывалось изо рта чёртова ублюдка.

— Ну, допустим, Кристина. И что? — с вызовом задрал он подбородок.

— И ничего. Я же правильно понял, что не сложилось у тебя с ней? Тебе она не дала, а братишке твоему ножки раздвинула охотно.

— Это тебя не касается, сраный вампир, — стукнул он в стекло кулаком.

Я подавил порыв открыть дверь и отмудошить его до полусмерти. За всё: за этот псих, за кривляние, за то, что он просто гандон. И в другой раз я бы махом сбил с него спесь, но сегодня я пришёл сюда не за этим. Какое бы отвращение я к нему ни испытывал, он был мне нужен. А значит, я притворюсь хоть Папой Римским, чтобы добиться того, ради чего его здесь держу. Пусть сейчас ему кажется что угодно: что можно мне хамить, что я добрый как фея, что он меня задел — я-то знаю зачем мне это нужно и что его на самом деле ждёт.

Вот только с чего это он сегодня весь такой дёрганный? Я бы даже сказал отчаянный. Трусливый ублюдок решил, что всё равно никогда отсюда не выберется и потерял всякий страх? Хотелось плюнуть ему в рожу: слабак! Ника и в безвыходной ситуации боролась до последнего, а этот, фу, распсиховался, разнюнился.

— Такой большой, а в сказки веришь? — хмыкнул я. — Да ещё рассказанные кем? Лживой тёлкой, что трахалась со всеми, кроме тебя, — я взялся за кружку. — Но, вижу, кофе ты не хочешь.

— Э, стой, стой! — напрягся он, видя, как двигается кружка, покидая люк.

— Стою, хоть дой, — гаденько улыбнулся я, но люк всё равно не закрыл. — Но раз ты так хорошо осведомлён о том, кто я, может, знаешь и что такое Семья?

— Какая ещё на хер семья?

— Ну, видимо, та семья, которой у тебя никогда не было. Семья, что может дать всё: деньги, сытую жизнь, хорошее образование, надёжную защиту. Всё, что только душа пожелает.

— В каком смысле?

— В самом прямом, мальчик. Так ты будешь свой кофе или и дальше будешь нарываться?

— Буду, — дёрнул он головой. — Кофе. Что ты хочешь?

— Я? — удивился я и хлопнул крышкой люка. — Это не я хочу, это ты хочешь, парень, — намеренно не употреблял я оскорблений, хотя они как никогда просились на язык. — Хочешь богато жить, красиво одеваться, ездить на дорогой тачке, а ещё желательно ничего ради этого не делать. Ведь кто-то так и живёт всего лишь родившись в нужной семье. Но, увы, не ты.

— У меня нормальная семья, — сделав стоя несколько жадных глотков, он вернул задницу на кровать.

— Серьёзно? — искренне округлил я глаза. — Папаша уголовник, мотающий пожизненный срок. И мамаша, которой на тебя плевать. Это твоя нормальная семья?

— Ей не плевать. Матери не плевать, понял? — и он бы подскочил. Но кофе был вкусный, а он явно любил вкусно пожрать больше, чем что-то доказывать.

— Так не плевать, что она за неделю ни разу тебе даже не позвонила, — достал я из кармана его телефон, покрутил в руках и убрал обратно. — Хотя я её понимаю. Ты ей зачем? У неё и так всё хорошо. Большой шикарный дом, богатый влиятельный муж, очаровательные детки. А ты? Она поди сотню раз пожалела, что не сделала аборт. И она с облегчение перекрестится, если ты в её жизни больше не появишься. Перестанешь клянчить у неё деньги, мозолить глаза, раздражать её богатого ёбаря.

— Заткнись! — всё же подскочил он.

— А то что? — усмехнулся я. — Или думаешь твоя мать из другого теста? Не такая как Кристина? Они все тебя предали, Ярик. Все!

— Заткнись, сука! — он выплеснул остатки кофе в стекло.

Ай, маладца! Горяч. Вспыльчив. Резок. Хорош! Федэ точно понравится совать свой дряблый член в эту узкую глубокую задницу, которой на месте не сидится.

И я бы заткнулся, Ярик. Ты мне в принципе нахуй не нужен. Я бы прикопал тебя прямо там, на скотобойне и, можешь не сомневаться, не дрогнул бы. Но этого было слишком мало за то, что ты сделал.

Я растянул губы в сладенькую улыбочку. Паскудную, но искреннюю.

— А ведь я хотел тебя отпустить. — Он застыл, глядя на меня с недоверием. — Но знаешь о чём подумал? Вот выпущу я тебя, а дальше что? Чем ты собираешься заниматься по жизни?

— Я? — с сомнением качнул он головой.

— Ну не я же. Чем буду заниматься я, я и так знаю. А вот ты… Опять будешь стрелять деньги у матери? Или, думаешь, брат тебя будет содержать? Универ ты бросил. Жить тебе негде: квартира опять же с братом у вас на двоих. Профессии никакой. Что ты умеешь делать, Ярик? Чем будешь добывать себе на кусок хлеба?

— Я… мне… — мямлил он, а потом разозлился. — Не твоё дело, урод!

— Моё, Ярослав. Как раз моё. Убеди меня, что я могу тебе доверять и я тебя отпущу.

— Чего ты хочешь?

— Ну для начала давай-ка убери срач, — кивнул я на заляпанное стекло.

Он пару секунд медлил в нерешительности, но под давлением моего взгляда сдался. И поступил радикально: содрал с себя футболку, в которой спал и принялся возить ей по стеклу.

Похвальное, похвальное старание. Вижу жить хочет. А на свободе — ещё больше.

— И что теперь? — остервенело тёр он разводы.

— А теперь я тебе расскажу, как можно жить богато и за границей. Например, во Франции. Уже завтра. Париж, дорогие тачки, шикарные шмотки, даже личный самолёт — всё что угодно может стать твоим.

— Гонишь? — замер он с тряпкой в руках.

— А похоже? — отступил я назад. И разочарование на моём лице всё сказало само за себя. Я сделал вид, что на этом разговор закончен и развернулся к двери.

— Стой, стой! Ладно, я верю. Только в чём прикол? Надо что, как ты, стать кровососом? Ты можешь меня инициировать? — судя по его интонации, теперь для него это звучало даже как «неплохой вариант».

Дебил! Хотя, чему я удивляюсь. До сих пор. Для большинства людей то, что показывают в кино и есть истина. А уж насколько затёрт и растиражирован образ вампира — любой злодей позавидует.

— Всё это про вампиров сказки, Ярик. А правда такова: люди, что пьют кровь действительно существуют. Их зовут сангвинары. Но они такими уже рождаются, и никак иначе. Те, кого знаю я, состоят в Семье. А Семье нужны доноры куда больше, чем другие кровососы, как ты изволил выразится.

— Те, кто даёт им кровь? — нахмурился он заинтересованно.

— Да, те, кто их кормит. Это называется кормление, когда на теле делается надрез и через него «забирается» немного свежей крови.

— Немного? — сомневался он.

— Ярик, никому не нужен мёртвый донор. Никто не вонзает ему зубы в шею. С острыми зубами ходят только клоуны, что пересмотрели фильмов. И вены донору резать никто не будет. Крупные сосуды резать опасно, они лопаются и взрываются фонтаном — это грязно, это нерационально, если нужно всего с рюмку крови. И они долго заживают. Надрез делают обычно на спине, там, где безопасно и незаметно, и есть только мелкие сосуды. Небольшой и аккуратный разрез или стерильный шприц, чтобы взять из вены несколько миллилитров крови.

И хотелось бы мне сказать: куда аккуратнее и меньше твоих художеств ножом на груди у Ники, но, сцепив зубы, я молчал, пока он обдумывал мои слова.

— Несколько миллилитров? — переспросил Блондин с недоверием.

— И не каждый день. Иногда, раз в неделю. Иногда реже.

— И это всё? — с сомнением буравил он меня глазами. — И я за это буду жить в Париже? И летать на собственном самолёте?

— Нет, не за это. А за свою преданность Семье, Ярослав. За послушание и верность человеку, который будет готов для тебя на всё. В том числе и платить.

— То есть я стану чьим-то донором?

Слава богу, стало до него доходить.

— Даже больше. Ты станешь донором главы Семьи. Человека, который может всё.

— В каком смысле всё?

— В самом прямом. Например, вызволить тебя отсюда. И прилететь за тобой хоть завтра на личном самолёте.

— Завтра?!

— Но тебе не обязательно принимать решение прямо сейчас. У тебя будет время с ним познакомиться и тогда уже выбрать.

— Выбрать что?

— Остаться здесь и служить мне материалом для опытов или поселиться где-нибудь на Лазурном берегу и попивать шампанское на яхте.

Он бросил на пол грязную футболку, что так и держал в руках:

— Я могу с ним просто встретиться, а потом вернуться?

— И никаких других вариантов. Ты с ним встретишься и вернёшься. Ещё не факт, что ты ему понравишься. Ты. Вкус твоей крови. И твоё поведение. Будешь дерзить, спорить и показывать характер и… ну ты понял свою незавидную судьбу.

— А если я не понравлюсь этому…

— Феликс. Его зовут Феликс.

— Если я не понравлюсь Феликсу, или он мне не понравится, меня может взять кто-нибудь ещё? Например, какая-нибудь баба кровосос?

О, да! Это уже стало похоже на деловой разговор. Даже больше: на торг.

— Конечно, Ярослав. Если ты вступаешь в Семью донором, то Семья обеспечит тебя всем, что душа пожелает, и ты сам будешь вправе выбрать кому быть донором, — изрядно приукрашал я истину.

— Уже завтра? — переспросил он без ужаса, скорее с интересом.

— На «подумать» у тебя будет пару дней.

— А эти дни меня будут как-то особенно кормить? Или что-нибудь колоть, как вы делали прошлый раз? Я подумал, что если ему важен вкус моей крови…

Я усмехнулся: а быстро сообразил парнишка.

И опять это «вы» и смиренная дрожь в голосе. Хороший знак. Так глядишь, и правда получится обменять его на свободу Зои. Лишь бы Федэ раньше времени не развернул его к себе задницей и не напугал парнишку перспективой сделать своей тёлочкой.

— Да, я буду тебя как-то особенно кормить, — растянул я губы в улыбку и пошёл к двери.

Я как раз собираюсь в «Пит-Стоп». Там твоя дражайшая Кристина наверняка наварила к завтраку какой-нибудь бурды. Вот этой бурдой по иронии судьбы из рук «любимой женщины» ты и будешь сыт сегодня.

К слову, одно время, ещё в Париже, я знатно увлекался темой влияния питания на состав, свойства, а заодно и вкус крови. Тогда и научился готовить. Но потом мне это наскучило. К тому же ни на шаг не приблизило к решению задачи, что я перед собой поставил.

Потому что мы не только то, что мы едим. И вкус крови для таких как я или Федэ определялся не чесноком или соевым соусом в съеденном блюде, а набором совершенно других показателей. Тех, что я добился, искусственно подогнав кровь Блондинчика под вкус Федэ. И этот коктейль, что Федэ принял за мою работу с микробиомом, я, конечно, повторю и он ещё нескоро выветрится. Но на самом деле: молодой здоровый парень, блондин — это уже было определяющим для Феликса. Остального «вкуса» он легко добьётся и сам, если паренёк ему понравится.

Почему одним сангвинарам требуется по пять-семь рюмок крови каждую неделю, а другим — одна рюмка и раз в месяц? Почему один донор, даже без любого другого контакта, особенно сексуального, анонимный, однополый, (многие сангвинары, скрывающие от семьи свою особенность, предпочитают именно однополого донора, чтобы без ненужной ревности и подозрений) вызывает желание воспользоваться его услугами вновь, а с другим дарителем всё заканчивается после единственного кормления? Что влияет на наши предпочтения? Какие показатели?

Я задавал себе эти вопросы с семнадцати лет, когда понял, что один из них.

И я для себя уже тогда определил, что предпочитаю кровь противоположного пола и никакую другую в рот не возьму. А Федэ вот нравились блондины.

Что делать с одним из них — я понял сразу. Но что мне теперь делать со вторым?

Я остановился в дверях.

Я хотел использовать Влада для давления. Чтобы он заслужил свободу тем, что уговорит брата. Но брат и сам согласился. И то, что они родные, уже дало толчок моей работе. Но Федэ был прав — нельзя работать с пленником. К тому же мне нужна женская кровь — это я понял после первых же проб, ведь мне придётся тестировать её на себе…

Если я собираюсь продолжать свои исследования.

А я уже не был уверен хочу ли их теперь продолжать.

Какими бы честолюбивыми и долгосрочными ни были мои планы, эти двое для них, увы, не подошли. И с младшим и так всё понятно, но со старшим в ближайшее время тоже надо что-то решать. Но что? Этого так просто в Семью не отправишь. И не отпустишь…

Дьявол! Это становилось проблемой.

Погружённый в свои мысли, что уже унесли меня далеко от этой комнаты, я взялся за ручку двери, когда меня остановил неожиданный вопрос Блондина.

— А Ника? — выкрикнул он.

— Ника?! — застыл я как вкопанный и медленно развернулся.

— С ней всё в порядке?

Я открыл было рот от возмущения: у него хватало наглости спрашивать, как дела у Ники? Но сдержался.

— У Ники всё в порядке.

— Она ещё здесь, в вашем доме? Или вы её отпустили?

В этом театре абсурда, похоже, всё смешалось, как в небезызвестном доме Облонских. И теперь я злодей, что держу девчонку насильно, а он прямо благородный рыцарь, озабоченный благополучием дамы.

— А это важно для тебя?

— Просто, когда она приходила... — он вдруг снова сник.

Что?! Она приходила? Да, я помнил: она знает, что оба урода здесь, но я думал, что она всего лишь видела записи с камер, когда была в моём кабинете.

— Вы отпустили её домой, да?

И я неожиданно понял причину его истерики: она приходила, они о чём-то говорили, и он ждал. Ждал, что она придёт снова. Но она не пришла. А ещё он спросил меня: я могу вернуться? Неужели надеялся, что Ника поможет ему сбежать?

— Что ты ей сказал? — нахмурился я.

— Ничего, — испуганно подскочил он. — Ничего такого.

— Какого такого? — зло, холодно звенел мой голос, отражаясь от стен. — Что ты сказал ей про меня? Что я кровосос?

— Ну, да, — ответил он почти беззвучно.

— Когда? — подошёл я вплотную к стеклу. — Когда она приходила?

Засранец отпрянул, словно стекло могло треснуть от моего взгляда.

— Я… я не знаю… может, два, а может, три дня назад, — заикался и частил он. — Но она всё равно мне не поверила. Она сказала, что вы учёный и что всё это ерунда.

Может, и не поверила. Но, чёрт побери, она знала! Знала. И если её это не остановило, не озадачило, не насторожило, не заставило задать мне кучу вопросов, то она или полная дура, или…

Я заткнул слабую надежду, что, я ей и правда дорог. Любой. Такой какой есть. И укол совести, что зря я не рассказал правду сразу, отозвался болью в груди.

Но что проку изводить себя сейчас, когда я дал ей время подумать.

А когда покинул комнату, меня уже волновал совсем другой вопрос: если этот ушлёпок ждал Нику и злился, что она не пришла, значит, она ему обещала?

Но спасибо ему за то, что к «Пит-Стопу» я подъехал в правильном настроении.

Злой, раздражённый и бессердечный. Впрочем, как всегда.

По крайней мере Кристина, что подошла к единственному посетителю, кем был я, занявший угловой столик, ни капельки не удивилась, увидев мою злою рожу.

Глава 46. Алан

— Сядь! — показал я на стул напротив.

На лице чёртовой Кристины было написано «Да пошёл ты!». И она демонстративно развернулась с меню в руках. Но вряд ли меня можно было напугать недовольным выражением смазливого личика и гордо задранным подбородком. Тем более со мной эта фам фаталь всегда вела себя так. Наша неприязнь была взаимна.

— Кристина, я сказал: сядь!

Она замерла, но потом резко развернулась и бухнулась напротив меня на стул, припечатав к столу картонку меню:

— Чо надо?

— Спасибо за цветы, — смерил я её ледяным взглядом.

Сегодня я первый раз проехал мимо места гибели жены.

Ехал медленно и ждал душащего приступа боли, а почувствовал... обиду. Гнев. Раздражение. Злость. Всё, что угодно, но только не скорбь и отчаяние, что душили меня эти два года, не давая вздохнуть. И для них у меня были причины.

Прежде чем приехать, я посмотрел запись разговора Ники с Блондинчиком. И будь моя жена жива, наверное, я придушил бы её собственными руками. Ведь с его слов выходило: я кровопийца, тиран, урод, что держал жену в плену и лакал литрами её кровь, даже не в переносном смысле слова. И, может, слова Киры и были на два раза перевраны: сначала Кристиной, потом для пущего эффекта Блондинчиком, но я был зол, что она вообще сказала обо мне этой чужой девчонке то, чего не следовало говорить. Ещё и шрамы показала. И эта коза тоже не сочла нужным держать язык за зубами.

Тоже бы голову ей за это оторвать. Тем более она мне никогда не нравилась.

Я ревновал жену, что она проводила с девчонкой времени больше, чем со мной. Ревновал, конечно, не по-настоящему, я всё же взрослый мужик, а не озабоченный подросток. Своей неприязнью и скепсисом я просто пытался защитить Киру от разочарований. Слишком уж привязалась она к этой Крис. Слишком была щедра и добра. Я боялся, что Кристина просто этим пользовалась.

Для меня же в этой сопливой девчонке неприятие вызывало всё: и симпатичная мордашка, и складная фигурка, и пухлые губки. Здоровый румянец на смуглой коже, густые тёмные волосы, упругая задница, тонкая талия — всё это я, конечно, замечал. Не мог не заметить. Особенно её схожесть с Кирой, из-за чего я и решил, что она её родная дочь. Но именно это в ней и бесило: что она есть, а Киры нет. Ещё и смотрит на меня с укором.

И этот вызов, и укор всё ещё хотелось стереть с её лица. Правда сегодня уже не хорошей оплеухой или хотя бы плевком, а просто внушением. Сегодня я вдруг посмотрел на неё по-новому. И увидел обиду. Её обиду на меня за смерть Киры.

— Спасибо за цветы, что ты посадила у дороги, — уточнил я.

— Они не ради тебя, — хмыкнула она.

Входная дверь скрипнула. Девушка обернулась. Но в помещении мы по-прежнему остались одни — сквозняк.

— Ради меня посадишь на моей могиле, — хмыкнул я в ответ.

— С удовольствием, — огрызнулась она.

Ну что ж, неплохое начало разговора.

— Ответишь мне на пару вопросов?

Она искренне удивилась, а потом пожала плечами:

— Валяй!

— Куда вы с Кирой ходили, когда она возила тебя в город?

— Что?

— Ты слышала.

— Никуда. Ну то есть в разные места. В универ подавать заявление.  На день открытых дверей. Платье на выпускной покупали, туфли. Много куда. А что?

— То есть каждую неделю, а то и пару раз в неделю она таскалась в город только по твоим делам?

— Не только.

— Послушай меня, девочка, — вздохнул я устало. — Я прекрасно знаю, как ты ко мне относишься. И поверь, это взаимно. Но прекращай делать вид, что я бездушная скотина, из-за которой она шагнула под колёса, а ты по ней скорбишь. Ты скорбишь по её деньгам. Без них тебе невыносимо. Тяжело смириться с их потерей. И ты винишь в этом меня.

— Это неправда! — крикнула она.

Я склонил голову, разглядывая её с любопытством.

— Да ладно! Хочешь сказать, что, даже если это и была чистая корысть, всё равно Кира была тебе дорога?

— Я любила её! — снова выкрикнула Кристина. — Искренне любила! Хоть вы никогда в это и не верили. Она была мне не просто другом. Она была мне больше, чем мать, которой у меня никогда не было. Она была мне самым близким и дорогим человеком. И я ни в чём вас не виню. Мне обидно, что вы всегда считали меня лживой корыстной сукой. А это не так!

Где-то в глубине души, я, наверное, всегда знал, что на самом деле она неплохая. И знал, что рано или поздно это случится: однажды её прорвёт, она разрыдается, кинется мне на грудь. Может, поэтому два года и вёл себя так — холодно, зло, отчуждённо.

К счастью, между нами был стол. Поэтому она просто заплакала.

— Она, конечно, рассказывала тебе про родную мать?

— Да, — она прикрыла глаза рукой. — Вы её тоже знали?

— Я — нет. Это Кира была её лучшей подругой. А мы познакомились уже после. Что именно она тебе рассказывала? Как она умерла?

— Да. И о том, что единственное о чём мама попросила: позаботиться обо мне.

— А что мать тебя родила и бросила?

— Об этом мне каждый день напоминает отец, — всхлипнула она.

Я подал ей всю кучку нарезанных уголками салфеток, что стояли на столе.

— А знаешь, что я думаю по этому поводу?

Она промокнула глаза ужасной шелестящей бумагой и кивнула, давая мне слово.

— Что они оба не правы. Твоей матери было шестнадцать, когда её трахнул твой отец. И по какому бы обоюдному согласию это ни произошло, безответственно они повели себя оба. Он не мог не знать, что от этого бывают дети. И как бы у него не чесалось после армии, надо было предохраняться. И она не должна была оставлять тебя ему и сбегать, оставив записку с единственным словом «Прости!».

— И всё же она меня бросила, а он — нет.

— Думаю, она сильно об этом пожалела. Даже больше: чувство вины и разрушило её жизнь. Именно поэтому она начала пить и баловаться сначала травкой, а потом подсела на героин. От передоза и умерла.

— И она забрала Киру?

Вопрос прозвучал двусмысленно. И пока Крис вытирала нос очередной партией шелестящих салфеток, я думал о том, что сейчас «забрала» для меня значило — навсегда. Но Крис имела в виду другое.

— Она же из-за моей матери поехала в Москву? — уточнила она.

— Да, вслед за ней, — коротко кивнул я и вздохнул.

Работать проституткой та ещё перспектива. Но у нищих девчонок из глухой деревни в то время других, как им казалось, и не было. Поэтому одна устроилась и позвала к себе другую. А потом наоборот, когда Кира познакомилась с Федэ, её единственным условием вступления в Семью было забрать в Париж и подругу. Правда ничего хорошего из этого всё равно не вышло: та с иглы так и не слезла. И умерла у Киры на руках.

Из-за чёртовой девчонки, её брошенной дочери, Кира сюда и вернулась. И честно выполнила данное подруге обещание. Почти заменила ей мать.

Но именно поэтому версия самоубийства жены в моей голове не укладывалась. Пусть не ради меня, но ради этой похотливой дурищи, что тёрла сейчас грубой бумагой распухший нос, Кира ни за что не наложила бы на себя руки.

А то, что хотела стереть с лица земли деревню, в которой выросла, — укладывалось.

Киру насиловал отец с того возраста, как у неё пошли месячные. С тринадцати лет. При молчаливом согласии вечно пьяной матери. Это для них в первую очередь она отстроила те камеры. И на всякий случай с запасом, если вдруг у неё появятся новые враги. Хотя мать к тому времени уже умерла. Но над отцом Кира мечтала поглумиться всласть. К его счастью, тот тоже не дожил. Увидел дочь, обделался и умер от сердечного приступа. Или скорее наоборот: умер и обделался, но это неважно.

Похоронила его социальная служба. Но как ни странно Кира не расстроилась. Я стоял рядом с ней на кладбище, когда она приехала плюнуть на его могилу, и думал, что она будет в ярости. Но сейчас, когда и мне не пришлось убивать Рыжего и узнать, что это не отец Ники, я мог понять её облегчение как никогда. Пусть лучше так. Пусть разрешится само. Всё же убить человека — это рубеж, переходить который опасно.

Переходить который нельзя.

В груди кольнули слова Ники:

Это твой выбор. Только твой. Даже если всю оставшуюся жизнь мне придётся возить тебе в тюрьму передачки, я не буду тебе мешать.

Всю жизнь! Она сказала про всю жизнь. Она хотела связать её со мной.

Моя мудрая глупая девочка! Как же я по тебе скучаю.

Как же невыносимо мне делать этот выбор.

Только благодаря Нике я нашёл в себе силы сегодня проехать по дороге, а не окольным путём. Смог поговорить с Кристиной. И больше не хотел мести в том виде, в каком я о ней два года мечтал.

Не потому, что самое страшное начнётся потом: жить с осознанием, что я это сделал. Путь саморазрушения до Ники я выбирал сознательно. Но теперь я не хотел разрушать свою жизнь, я хотел жить. Мне было ради кого и ради чего жить дальше.

Умоляю тебя, крольчонок!

Но о чём? Возвращайся или всё же НЕ возвращайся?

И я не мог не спросить Кристину:

— С чего ты взяла, что это было самоубийство?

— Я?! — удивилась Кристина. Она пару секунд моргала, соображая, с чего я задал такой вопрос. И, кажется, вспомнила. — Даже не знаю, — смущённо пожала она плечами, — но так сказала Оксана, а она видела Киру последней, и я подумала, что, наверное, Кира могла так поступить.

— Оксана?! — теперь удивился я.

— Ну жена отца.

Мать Третьего видела Киру последней в день смерти? А Шерлок об этом знает?

— И что именно она сказала?

— Что Кира была очень расстроена, подавлена и буквально на грани. Оксана не хотела её отпускать: она бродила вокруг «Пит-Стопа», словно не знала куда идти или ей некуда. Та предложила её даже проводить, но Кира её послала, вырвалась и ушла.

— Она была расстроена из-за меня? — никак не мог я поверить в отчаяние жены. Да, мы поссорились. Но это была рядовая ссора. Ничего особенного. Ничего нового. Ко мне была единственная претензия, старая как мир: я не хочу детей. К тому же она была пьяна. Полгода или дольше не пила и вдруг… Дьявол! Она же не просто так не пила...

— Кристина, правду! — рявкнул я.

— Ладно, я скажу, — вздохнула девчонка. — Теперь это всё равно не важно. Нет, не только из-за вас. Да, она не просто так ездила в город. Не только по моим делам.

Она посмотрела на меня как на чудовище. И, возможно, заслужено. И, наверное, сейчас в ней боролось две Кристины: одна плохая, что хотела сделать мне больно, мелко отомстить и соврать, и другая — хорошая, что хотела сказать правду.

— Она пыталась забеременеть? — догадался я, не оставив шанса Кристине плохой.

— Да, — выдохнула она. — Кира наблюдалась в клинике. Лечилась. Делала какие-то процедуры. Но в тот день ей сказали: из-за аборта, что она когда-то сделала, она выносить ребёнка не сможет.

Проклятье! Я резко выдохнул. Так вот к чему опять был тот разговор. Кира во что бы то ни стало хотела получить моё согласие. И я, возможно, смирился бы, если бы она забеременела. Но ей, видимо, предложили суррогатную мать, а это уже без моего ведома не провернёшь…

— А с кем-то ещё она там встречалась, в городе? — на всякий случай спросил я.

— Кира? При мне ни с кем, — уверенно потрясла девчонка головой. — Она брала меня, чтобы скрыть свои визиты в клинику. И я ходила с ней на приёмы. Не в кабинет, но сидела в холле.

С чего же тогда Шерлок решил, что она мне изменяла? Ведь он именно на её отлучки с Кирой намекал так откровенно.

— Точно? Или ты ещё что-то скрываешь?

— Это правда, Алан. Она просила вам не говорить.

Но теперь я понял и другое: зачем Кира показывала Кристине шрамы — покупала её откровенность и преданность. И наверняка объяснила почему я не хочу ребёнка, про генетический изъян, который я боюсь передать детям. Дьявол!

— И всё же ты сказала Ярославу, что я измывался над ней, что держал её силой, истязал.

— Я?! — вытаращила она глаза. — Ярославу?!

Пришлось поведать ей подробности разговора этой мрази с Никой. И я ждал новых откровений, видя, как меняется выражение лица Крис, но в глаза бросились её сжатые кулаки.

— Вот урод! Не знаю зачем этот придурок такое выдумал. Я же с ним по-дружески поделилась. Я сочувствовала вам с Кирой, а он...

— Ну, возможно, он был зол на тебя. Ведь ты трахалась с его братом.

Она стиснула зубы. О, да! Эта боль в глазах. Боль брошенной женщины с разбитым сердцем. Мне искренне стало обидно за Шерлока. Сейчас, возможно, из мужской солидарности я был на его стороне. Если эта смазливая мартышка любила Влада, то Шерлок… Я попробовал увидеть его глазами маленькой шлюшки, явно наследовавшей гены матери, и увидел взрослого мужика, на дорогой машине, с деньгами и неравнодушного к ней. Уж не вторую ли Киру она в нем искала? Покровителя, спонсора...

— Я бы и с ним трахалась, — хмыкнула она. — Мне было всё рано с кем. С Владом, с Яриком. Но Ярик не смог. А мне в тот день было надо. Очень надо.

— Зачем?! — опешил я.

— Потому что я узнала, что ваш детектив женат. Женат, сука! А ещё он трахался с женой моего отца.

Конечно, я выглядел глупо, когда открывал и закрывал рот, ничего не говоря. Но я просто не знал, что сказать. Дьявол! Так это не долбанный Влад разбил ей сердце, это чёртов Шерлок!

— Так она ему всё же жена? — может, задал я и неуместный вопрос, потому что напрашивалось «Что?! Он всё же вдул той Оксане?!», но Крис второй раз называла мать Третьего женой отца, а я не забыл слова Шерлока, что они не женаты.

Или это он, сраный блядун, так оправдывался? Типа ну и ладно, присунул, но она же ему не жена?

— Ну, гражданская жена. Какая разница! — повторила Крис чуть ни слово в слово мои слова. — Вы даже не представляете себе каково это: узнать, что твой парень женат и буквально тут же застать его утром в номере мотеля в постели с женой отца.

— Нет, я не представляю, — честно признался я, всё ещё слегка потрясённый.

Хотя и был близок к тому, чтобы понять. Ведь я тоже думал, что жена мне изменяет.  Не мог в это поверить, но не я первый и не последний рогоносец, который не может в это поверить. Но теперь мне стало понятно куда больше.

Во-первых, долбанный детектив понятия не имеет, что Кристина их застукала. Иначе не был бы так оскорблён и расстроен её «отношениями» с Владом.

А во-вторых, теперь я знал откуда у Шерлока информация об изменах Киры. Не от Кристины. Чёртова вдовушка, недожена и недомачеха Крис, явно была склонна к распусканию слухов: Кристину она убедила в неадекватности Киры в ту ночь, Шерлока — что моя жена погуливала, когда увозила девчонку в город.

И не могу сказать, что она мне когда-то нравилась, чтобы особо изменить своё отношение к этой Оксане. У меня не было о ней никакого мнения. Но я не мог не заметить, как преобразился «Пит-Стоп» с её появлением. Эти клумбы, цветы, покрашенные заборы. Её хозяйственность пошла на пользу заведению. А остальное мне было по хер.

Мне было и невдомёк как активно люди, о существовании которых я и не подозревал, обсуждают нашу жизнь. Хотя, чему я удивлялся: зависть, сплетни, злословие — всё это старо как мир. Просто мне никогда не было дела до других людей. Особенно до того, что думают эти люди обо мне. Я всегда был отшельником. Весь в работе, потом в трауре. Какое мне было дело до местных сплетниц?

Дверь снова скрипнула. Кристина оглянулась. В этот раз зашли посетители — выползшие на завтрак заспанные дальнобойщики.

Она встала, положила им на столик меню, пошла за вторым.

Мне тоже было пора.

— Крис, ты в универ-то поступила? — спросил я, уже в дверях, когда она вручила мне пакет с купленной едой.

— На платное, — кивнула она.

— Кира заплатила?

— Она сказала, что это мамины деньги. И заплатила за все четыре года вперёд.

Я усмехнулся. Нет, это были мои деньги. Но это неважно. Важно, что данное подруге обещание Кира выполнила — позаботилась о её дочери.

— Кристина!  — снова заставил я её обернуться, перед тем как вернуться на кухню. — У меня к тебе только одна просьба.

— Какая? — удивилась она.

— Не жарь больше сырники.  Пожалуйста! — сложил я руки ладонями. — Прости, но они отвратительные.

— Я знаю, — улыбнулась она. — Но это не я. Это Оксана. Что настолько плохи?

Я выразительно скривился. Она засмеялась. И пусть не предложила заходить, и я нечего больше не добавил к сказанному, кажется, нам обоим стало легче.

Всё же нас связывало куда больше, чем сомнительное соседство — одно время мы оба невыносимо скучали по одной женщине. Но сегодня наша скорбь стала выносимой.

Я привычно глянул на часы и заторопился к дому.

Пошли вторые сутки. А вдруг Ника уже приехала? Вдруг уже ждёт?

Глава 47. Ника

Как же хотелось ему позвонить.

Каждый раз, когда накипали слёзы. Каждый раз, когда сердце обрывалось: ну вот и всё, папа умер. Каждый раз рука тянулась к телефону. Но он сказал не звонить и не писать. Просил поверить, что так будет лучше и сделать так, как он просит, и я старалась.

Да и не с чем мне было ему звонить. Собирая папе в морг одежду, я перетрясла каждую его вещь, залезла в каждый карман, заглянула в каждый ящик и засунула свой нос под каждую газету, которыми были застелены полки старого, ещё бабушкиного шифоньера. Нашла старую пожелтевшую фотографию, где папа ещё босоногий сорванец, нашла давно потерянную мамину серёжку, нашла заначку: целую тысячу рублей. Но карту памяти так и не нашла.

Я обзвонила всех папиных друзей и знакомых, сообщить что прощание в траурном зале при крематории. И прокаталась весь день. Вроде и похоронами занималась менеджер ритуального агентства, что курировала хоспис, и всё заранее было обговорено, но на деле оказалось, что нужно успеть за день в столько мест, что хоть разорвись.

Весь день прошёл в жуткой суете. Карту искать я начала только к ночи. И это было как искать иголку в стоге сена: такой маленькой казалась вещица и таким огромным наш дом.

Теперь мне надеяться было не на кого. Никто не подскажет. Папа умер. Но я твёрдо решила заглянуть в каждый уголок и найти чёртову запись до похорон. И отпустить папу с миром, что бы там ни было.

Я дала себе обещание не ложится спать, пока не найду. И не ложилась.

— Где же ты, чёрт тебя подери? — засунула я тяжеленный старый портфель с каким-то давно забытым хламом обратно в шкаф.

Конечно, трудно предположить, что папа приложил бы столько усилий, чтобы спрятать карту с записью в чемодан на антресолях. Но перед тем как совсем слечь, он стал страдать провалами в памяти и мог сделать это неосознанно. Поэтому я старалась не пропустить ничего. И словно ходила по раскалённым углям, ведь с каждой вещью, что я доставала, с каждой мелочью, что замечала, были связаны воспоминания. И это было очень тяжело.

Папа умер. Эта мысль свербела, ныла, звучала фоном в голове и не отпускала ни на минуту, когда я перебирала его вещи.

Папа умер.

— Всё! Надо передохнуть, — сказала я Цветку, захлопнув дверцы антресолей, и спрыгнула с табуретки.

Цветок стоял на окне в кухне. И как никогда сейчас касался живым: сквозняк из открытого окна шевелил листья. И свет кухонной лампочки поблёскивал на их глянцевой поверхности. Да, его я тоже помыла, заодно. Разбор вещей невольно совместился с уборкой. Но выкинуть папины вещи, какими бы ненужными те ни казались, у меня рука не поднялась. Поэтому я всё сложила обратно, как было, и пошла налить кружку чая и хоть что-нибудь за день съесть.

Села с куском хлеба и кружкой чая к окну.

— Папа умер, — сказала я своему тощему лимону.  — У меня такая куча денег, а он умер. И что мы с тобой вдвоём будем с ними делать? Хочешь куплю тебе подружку? — улыбнулась я. — Или две? Гулять так гулять. Или какую-нибудь мощную подкормку, на которой ты попрёшь как на дрожжах? Нет?! Что нет? Не хочешь быть жирным? Ну и ладно. Тогда куплю тебе самый красивый горшок. Настоящий, глиняный. Хочешь? Будешь модным, стильным, молодёжным. Нарядным. Соглашайся хотя бы на горшок, пока я не передумала… — я резко развернулась.

А в этих разговорах вслух оказывается была польза. Потому что я вспомнила...

На холодильнике стояла хрустальная вазочка. В неё бросали, не задумываясь, всякую ерунду: оторванные пуговицы, открытые упаковки таблеток, какие-то винтики, что казались нужными, батарейки, что казались не до конца использованными.

И вазочку с окисленными и прикипевшими ко дну копейками я вытрясла в первую очередь. Но… салфетка! Она же стоит на салфетке, что я связала крючком в третьем классе. Мне её снизу не видно. Но папа был намного выше меня.

Не знаю какими странными путями разговоры о горшке вывели меня на эту салфетку.  Но я приставила табурет к холодильнику, с замиранием сердца приподняла розовое мулине и…

Да!

Вот я дура! Весь дом перебрала, перемыла, а она… вот где.

Не желая в такой волнительный момент оставаться одной, я поставила Цветок в комнате у ноутбука.

— Обещай мне не падать в обморок и не орать, что бы мы с тобой ни увидели, — пригрозила я, вставляя картридер в разъём. — Нет, я тебе такого пообещать не могу, я же девочка. И не смотри на меня так. Не могу.

Я щёлкнула мышкой. И совершила самое нелогичное действие в своей жизни — закрыла глаза.

— Ш-ш-ш… Хр! Хр-р-р-р...— звучало и правда убедительно, как и сказал Рыжий.

Я открыла один глаз. Что-то невнятное, похожее на коврик на полу. Гул двигателя.

Открыла второй. Мелькнула рука, наверное, папина. Потом долго ничего не происходило. А потом картинка вздрогнула и всё потухло. Стихло и потухло.

Всё? И это всё?!

— Но записи ещё на час! — разочарованно вела я стрелкой мыши по длинной шкале. Но где бы ни включала, видела только тёмный мёртвый экран пустой карты и всё.

Я перекрутила запись на начало. Увидела съезд на просёлочную дорогу. Вернее, догадалась, что это он, по белому предмету далеко на обочине дороге. Дальше обзор был обрезан, так что даже если там и шла женщина, в кадр она всё равно не попала.

— Ничего не понимаю. Чем же тогда папе была так важна эта запись?

Не видя другого выхода, я просто включила запись в окошке видео, сдвинув его в угол экрана, надеясь увидеть, если там будет что-то происходить. И чтобы скоротать этот час, открыла браузер и набрала запрос «Алан Арье».

Сноб, циник, социофоб… бла-бла-бла, всё это я уже видела. Хотелось бы что-то новенькое, а не бред про то, что где-то в подземном бункере граф Арье хранит обескровленное тело своей жены, надеясь оживить. Что-то такое, о чём говорил Ярик. Не может же быть в интернете одна чепуха. Обычно в довесок к ней сообщают и настоящие факты.

— Магистр тайного культа… Бессмертный как Дракула… Новое обличие графа Сен-Жермена в наше время, — лениво пролистывала я заголовки, проговаривая вслух. И дошла, наверное, до пятой или шестой страницы поиска, когда вдруг стали попадаться ссылки на научные статьи и новые слова: микробиом, секвенирование, сангвинары.

Вот это уже было похоже на настоящего Алана Арье, объясняющего мне в постели про какие-то там бугорки, от которых произошли и пенис, и клитор. Кстати, гомологи — любезно подсказал мне сайт «ШкольныеЗнания.ком» — это вещества, которые имеют разный состав, но схожие строение и свойства. Как метан и этан.

Понятнее не стало. Но в этом весь Алан Арье. И теперь я последовательно открывала запросы на каждое незнакомое слово в статье о нём.

— Микробиом, Цветик мой, это совокупность всех бактерий нашего организма. О, как! Коллективные геномы резидентных микроорганизмов. Я это выговорила, святая инквизиция! Жесть! — закрыла я вкладку. С чувством лёгкого стыда, конечно. — Но в два часа ночи разбираться кто такой мутуалист, — закрыла я ещё одну, — а кто из бактерий комменсал, — снова щёлкнула крестиком. — Простите! О, а тут про людей! — вытаращила я глаза на запрос «сангвинары».

И первая же фраза убедила меня в том, что это именно то, что я искала.

«Они работают с нами в одном офисе, стоят рядом в очереди в «Пятёрочке», а ещё раз в несколько месяцев вместо утреннего кофе хотят выпить человеческой крови… В России, как и во всём мире, существует целое сообщество настоящих вампиров, которые ищут доноров, встречаются с ними за закрытыми шторами отельных комнат, пьют кровь и часто стесняются рассказывать об этом родным… сангвинары…»

«Я считал, что они настоящие психи, начитавшиеся «Вампирских хроник», но это не так…»

«Они утверждают, что поражены странной хворью, излечить которую может только человеческая кровь…»

«Поведение этих людей и проявляющиеся у них симптомы — настоящая тайна…»

«Для многих людей тема вампиризма близка к непристойной. Это явление стало ассоциироваться с жуткими убийствами, например, в США подросток, вдохновлённый ролевой игрой и вообразивший себя вампиром, убил супружескую пару во Флориде…»

«Такие люди живут замкнуто и с подозрением относятся к чужакам…»

«Эти люди не хотят, чтобы о них знали…»

«Их называют "медицинскими вампирами". И они убеждены: потребность в крови у них чисто физиологическая…»

«Образ вампира для нас ничего не значит… Но, если ты пьёшь кровь - особенно человеческую, - от этого ярлыка никуда не деться…»

«"Когда я "голодная", у меня больше недели может не быть стула, и что бы я ни ела, кроме своей "целебной пищи", меня сразу начинает тошнить… А после приёма крови сразу становится легче. Мозг работает быстрее. Я могу есть всё что захочу, не бегая в ванную каждые пять минут; проходят раздражительность, слабость, мышечные и суставные боли…»

«Мы не испытываем удовольствия от приёма крови и рады бы бросить это занятие, но врачи пока так и не придумали другого способа облегчить симптомы этой болезни… Если можно было бы найти причину, я, разумеется, предпочла бы лечиться таблетками…»

Я вздрогнула от резкого звука. И не сразу поняла откуда он раздался. Но характерное бляканье, словно что-то воткнули в розетку, повторилось, и я скосила глаза на экран внизу.

Пришлось положить голову на плечо — камера валялась на приборной панели у лобового стекла и снимала боком. Но она снимала. И спустя десяток секунд, когда глаза привыкли, я разобрала что.

Большая безобразная машина, похожая чёрт знает на что: на бульдозер с огромными колёсами, стояла на обочине дороги и в свете её фар ссорились две женщины. Две женщины, ни одну из которых я не знала, размахивали руками и явно что-то выясняли.

Холодок пробежал у меня по спине, когда в руке одной из них блеснула бутылка. Кира! Вторая женщина была чуть ниже, но тоже стройная, темноволосая. И, судя по напору и жестам, претензии к Кире были именно у неё.

Наверное, они кричали друг на друга, но из звуков раздавалось только негромкое папино кряхтение да тяжёлое дыхание. Я физически чувствовала, как ему плохо, с каким трудом он дышит. И снова сфокусировалась на сцене, что записывала камера, когда женщины разошлись.

Вторая села в машину, зло хлопнув дверью. Машина тронулась с места и уехала. Стало темно. Ничего не видно. Но через недолгое время темнота снова взорвалась светом фар. Я вскрикнула…

Безобразная машина на полном ходу сбила Киру и, не останавливаясь, уехала.

На это ушло не больше секунды. Страшной секунды, унёсшей жизнь жены Алана.

И камера в машине моего папы это засняла.

Господи, помилуй!

Я зажала руками рот, когда папа в машине выругался. Потом зажглась единственная фара. И я поняла, где стоял Сурф — на той самой просёлочной дороге.

Сколько раз ещё я пересматривала видео и не сосчитать. И каждый раз открывала для себя что-то новое, пока картинка не сложилась для меня полностью.

Папину машину, когда ему стало плохо, понесло на встречную полосу и бетонный блок, когда, завалившись на сиденье, он схватился за руль и потянул его влево. Уже теряя сознание, он успел повернуть ключ в замке зажигания, поэтому машина врезалась в блок и заглохла. Машину развернуло и по отвесной насыпи, задними колёсами она сползла вниз.

Камера долго снимала темноту под ногами. Но потом папа очнулся, кинул камеру на лобовое стекло. И она сняла всё, что происходило на дороге, пока он приходил в себя. Киру уже сбили, когда он открыл стёкла, выпил воды, завёл машину. Вылез, не подозревая, что метрах в ста от него умирает женщина, осмотрел повреждения — камера сняла его силуэт в светлой рубашке в свете единственной фары. Потом снова сел в машину и поехал — его ждали на объекте.

А Кира… Кира смотрела прямо на машину, что неслась на неё.

Это был не несчастный случай, это было самое настоящее убийство.

Кира кинула бутылку в лобовое стекло и отлетела в темноту обочины. Бутылка разбилась вдребезги. Стекло пошло трещинами.  А чёртова уродина на огромных колёсах понеслась в сторону «Пит-Стопа».

Когда папа увидел запись, я не знаю. Но, думаю, спустя много дней, а может, даже месяцев после происшествия. Возможно, нечаянно нашёл карту в кармане или в машине, когда увольнялся. Зачем пересматривал и почему никому ничего не сказал — я уже никогда не узнаю. Могу только предположить, что это было выше его возможностей: он был так болен, что жил в каком-то среднем времени, ни в прошлом, ни в настоящем. Ему трудно было адекватно оценивать даже свои физиологические потребности, что уже говорить про запись. Но он запомнил, что это важно. И он сделал даже больше, чем мог: теперь человек, который мне так дорог, узнает правду.

Этот странный, с кучей тараканов, но очень важный для меня человек.

За окном уже светало, когда голова моя коснулась подушки.

Но прежде чем закрыть глаза, я всё же нарушила запрет и написала сообщение.

«Алан, папа умер. Сегодня прощание. Завтра мне выдадут урну с прахом. Я похороню её на маминой могиле. И сразу приеду.

Дождись меня, пожалуйста! Это очень важно».

Глава 48. Алан

Я посмотрел на экран телефона.

Прилетело сообщение от пилота Федэ, подтвердившего время вылета.

Зачем я ждал сообщения от той, которой сам запретил и писать, и звонить — кто бы мне сказал? Но я необъяснимо надеялся, что она нарушит запрет.

А ещё больше, что не нарушит, а приедет.

Я ждал её так мучительно, что буквально заставлял себя не смотреть в окно.

Нет, нет, нет, девочка моя! Пожалуйста! Не заставляй меня забывать тебя! Не заставляй, умоляю! Знаю, что должен. Знаю, что так будет лучше для всех, если ты не приедешь. И так надо.

Надо, чёрт побери! Но, если ты не приедешь мне придётся сказать «да» не тебе и назад пути уже не будет.

Если ты не приедешь… я просто умру.

Надо. Я дал нам время ровно до самолёта.

Поставил условия. Определил координаты. Задал параметры: себе, ей, судьбе.

Да, я странный, жёсткий и требовательный. С прихотями, с придурью, с дурацкими принципами. Но никогда мне не было так тяжело принять решение: разум тянул в одну сторону, заставляя гнать её от себя, а сердце рвалось в другую — к ней.

Только она опять меня удивила. Никак я не ожидал, что пойдут третьи сутки, а она так и не вернётся. И совсем не ожидал, что буду настолько по ней скучать.

Что ночью я пойду в её комнату и упаду на кровать, чтобы вдохнуть её запах, оставшийся на простынях. Что буду слепо пялиться в потолок, сжимая в руках её подушку и буквально умолять, чтобы она вернулась.

Я не просто скучал. Я надеялся, ждал, верил. Тосковал. Невыносимо.

И боялся себе признаться, что не могу без неё. И уже не хочу.

Во мне поселилась совершенно новая для меня тоска — тоска по живой женщине, юной и прекрасной.

Да, это всё чёртово одиночество.

Это её молодость и непосредственность.

Это всё секс.

И я мог назвать сотни причин почему мне с ней так хорошо, но не мог назвать ни одной почему с ней я не чувствовал жажды.

С ней не чувствовал, а вот без неё...

Чёртова жажда к началу третьего дня подняла голову как голодный дракон. И к моим душевным страданиям добавились физические.

Меня мутило. Голова раскалывалась. Желудок то и дело поднимался к горлу. Волнами накатывала усталость и слабость. Но я боролся, заставляя себя нырять в работу.

Я потёр виски. Сглотнул. И вновь открыл снимки электронного микроскопа.

За два дня я поднял свои записи и освежил в памяти результаты пятилетней работы. Я прочитал наблюдения и более ранние. Особенно те, что уже забыл и вёл с семнадцати лет.

Теперь мне казалось, что меня тошнит от самого себя.

Но то, что происходило в последнюю неделю, странное чувство, будто я излечился — такого не было со мной никогда. Даже когда донорской крови было в избытке. Даже когда рядом всегда была Кира. Это было совсем другое.

И что происходит занимало меня сейчас больше всего.

Зря я легкомысленно отмахнулся, что мне неинтересна анемия Ники. Проблема анемий для меня правда всегда была скучна и пресна, как еда без соли. Но, может быть, дело именно в ней? Должна же быть причина, по которой я вдруг чувствовал себя с Никой настолько здоровым, что мне ни разу даже в голову не пришло глотнуть из той пробирки, в которой была её кровь.

Я снова уставился в экран.

Компьютерный мозг сравнивал всю имеющуюся в моей базе данных кровь. Во всей красе микробных таксонов, большинство из которых принадлежало бактериям. За пять лет я исключил их почти все. И сейчас меня интересовали не бактерии — археи.

Именно археи, одноклеточные безъядерные микроорганизмы, подавляющее большинство которых никогда не выращивались в лабораторных условиях, казались мне самыми перспективными в решении задачи, что я себе поставил.

И они меня завораживали.

С латыни домен живых организмов «археи» переводился как «извечные», «древние» и «первозданные». Они имели свою независимую эволюционную историю и сильно отличались от других форм жизни уникальными биохимическими особенностями. А ещё всегда считались экстремофилами, то есть живыми организмами, живущими в самых суровых экстремальных условиях — горячих источниках, солёных озёрах, болотах, вулканических котлах. Они могли выжить в щелочи, и в кислоте, не гибли при самых высоких температурах. И при этом ни один вид архей не являлся ни паразитом, ни патогеном, то есть никому не приносил вреда.

Эти мирные и дружественные микроорганизмы отвечали за переработку серы и азота на Земле. И единственное, что им инкриминировали учёные — это разложение органики с образованием метана, а метан — один из газов земной атмосферы, вызывающих парниковый эффект. Говорят, глобальным потеплением человечество обязано именно археям. Но это можно понять, всё же большинство из них — термофилы, любящие потеплее, поэтому неудивительно, что археи сами того не подозревая, старались создать комфортную для их жизни среду.

Всё это, конечно, была лирика. Существовали среди «древних» и те, что любили холод и жили в вечной мерзлоте, просто меня интересовали именно термофильные.

Те, которых в моей крови почти не было. Зато были в крови обоих блондинов и Ники.

Микробиом блондинов, что и следовало ожидать, был практически идентичен. Это подтвердили и мазки из ротовой полости и кровь. И пусть одна пара доноров — это не результат, но никогда не мешает убедиться лично, что микробиом действительно передаётся по наследству.

Ещё одно откровение я получил, когда появилась жажда. Именно аммиак и сера были в избытке в моём организме, когда я чувствовал себя так плохо.

Аммиак — это азот, сера — это болота и геотермальные источники. Всё, что так любят археи. То есть именно археи, возможно, и были тем «волшебным веществом» крови, что снимало «жажду». Они не погибали в кислой среде желудка и, попадая в кишечник, убирали последствия жизнедеятельности каких-то колоний, или изъян в их жизнедеятельности, что приводил к избытку серы и аммиака.

Но чёртовы археи, что я выделил ещё из крови Киры, не хотели размножаться и жить вне её организма. Они гибли даже при остывании своей естественной среды обитания — при остывании крови. Из них невозможно было получить ни живую культуру, ни лиофизат. И причины почему их невозможно было подселить в другой организм, например, в мой, тоже пока оставались за гранью моего понимания и возможностей.

Всё это требовало работы. Долгой и упорной.

Но на то, чтобы понять то, что я сейчас мог уместить в две фразы, даже в одно слово — археи, у меня ушла вся жизнь. И, возможно, я даже не прав. Сколько времени у меня уйдёт на остальное? Но если бы дело было только во времени. Кроме него мне катастрофически нужен был постоянный и добровольный донор, чтобы продолжить свои исследования.

Зои. Для этой работы мне нужна была Зои.

Как мой донор мне нужна была Зои.

Как человек, что меня понимает и поддерживает — Зои.

Зои, что я вырву из рук Федэ, чего бы мне это ни стоило.

Но чего мне будет это стоит — сейчас я не хотел об этом думать.

Как и о том, что теперь мне придётся выбирать между Зои и Никой.

Между перспективой будущих исследований и страхом потерять ту, что стала мне куда дороже работы. Но выбирать придётся.

Зои не согласиться быть всего лишь лабораторной крысой. И если я с ней, то я должен быть с ней. Именно поэтому я дал нам эти семьдесят два часа.

А Ника… я боялся и думать, что будет, если она не вернётся.

А если вернётся, то как воспримет мою жажду? Отвернётся и уйдёт? А если останется? Когда я захочу сделать на её коже первый надрез? Ведь, чёрт побери, сейчас я этого не хочу. Категорически не хочу видеть на её спине шрамы и чувствовать боль, что ей доставляет скальпель. Не хочу ничем омрачать эти отношения. Не хочу повторения того, что уже было. Хочу видеть в ней любимую женщину, а не еду. Хочу, чтобы она была рядом, потому что я ей важен и дорог, а не потому, что она готова жертвовать собой ради меня. Хочу, чтобы поддерживала, верила в меня, слушала весь тот бред, что я порой несу, увлечённый своими исследованиями, но не участвовала в них.

Дьявол! Как же многого я хочу!

И как же донимала меня чёртова жажда!

А жажда плохой советчик. Очень плохой. Она мешала трезво мыслить и принимать адекватные решения. Она заставляла совершать глупейшие поступки и говорить ужасные вещи. Я пытался её глушить как мог и снова погружался в работу.

Почему?

Я расхаживал по лаборатории, раскидывая распечатанные листы.

Почему с Никой я чувствовал себя здоровым?

Получив очередной результат с принтера, я хватался за новую зацепку.

Мне казалось я близко, я так близко к отгадке. Словно все кусочки этой головоломки у меня в руках. Но я никак не могу их правильно сложить, и она… снова ускользала.

Я посмотрел на часы.

Полночь. Осталось ровно двенадцать часов.

Всего двенадцать часов.

Если утром она не приедет…

Острый приступ слабости заставил меня закрыть глаза.

Дьявол! Почти неделю с того дня как Ника оказалась в моём доме, целую неделю я был нормальным человеком. И вот её третий день нет и всё повторяется. Опять. Даже хуже, чем всегда. Словно я уже пару месяцев «в завязке» и близок к кризису, когда рухнет иммунитет и без крови я не смогу.

Меня уже потряхивало. Я уже сходил с ума и еле таскал ноги.

Почему?!

Мне нужен был перерыв и хотя бы алкоголь. Слабое утешение, но иногда помогало.

— Вставай! — толкнул я Шерлока, уснувшего в гостиной на диване. — Пошли выпьем!

Глава 49. Алан

Этот лентяй Шерлок вчера весь день отсыпался, потом где-то шлялся всю ночь, заявился в обед пешком, — свою машину я ему уже не дал, — и до вечера опять дрых.

— Шерлок, подъём! — гаркнул я. — Дома выспишься.

— Где я, а где мой дом, — сладко потянулся он. — Что ты там сказал: выпьем? А чем-нибудь закусим?

— Отвали от меня с едой! — болезненно скривился я. — Вон холодильник, ищи сам, что будешь жрать. И вали уже с утра домой. Хватит у меня бомжевать.

— Гонишь, зверюга? — поскрёб он небритую рожу и зевнул, когда приплёлся за мной на кухню. Открыл холодильник. — Яичницу будешь?

— Бу-э, — скривился я, доставая вино. — Если хочешь, ешь. Жарь, парь, свари себе что-нибудь, только не говори мне про еду. И, если будешь готовить, я уйду.

— А что с тобой? — задрав футболку, теперь он почесал пузо, всё так же бесцельно палясь в холодильник.

— В «Пит-Стопе» отравился, — хмыкнул я.

— Так ты с ней всё же поговорил? — закрыл он холодильник и замер, глядя на меня с надеждой.

— С Кристиной? Конечно, поговорил. Ещё вчера, — достал я штопор.

— И-и-и? — робко спросил он.

— И… мудак ты, Шерлок! — покачал я головой.

Он виновато повесил гриву.

— Знаю.

— Ну ладно, жена была в курсе, что ты шляешься, но строить из себя обиженного, когда... — я махнул рукой.

— Да мы бы всё равно развелись, Алан.  Ну не сказал я, что женат и что? Это просто был вопрос времени.

— Вопрос времени? — хмыкнул я и вытер пот.

Проклятье! Мне едва хватало сил вкрутить штопор в пробку. Я словно грипповал пятый день.

— Ну, может, и времени. Только если уж у тебя такая любовь, трахаться с её мачехой было зачем? Или ты надеялся, что она не узнает?

Непривычная тишина, в которой раздался звук открытой бутылки, заставила меня повернуться. И сказать, что у Шерлока было ошарашенное лицо — ничего не сказать.

— Я трахнул её мачеху? — смотрел он на меня, бессмысленно моргая.

Я поперхнулся воздухом.

— Прости, что? — болезненно откашлялся, как старый туберкулёзник. — Ты что, не в курсе кого трахал в «Пит-Стопе»? — пришла моя очередь удивляться. — А что Крис застала вас с этой Оксаной в постели?

— Что?! Нет! — покачал он головой. — Крис вообще не было в тот день в «Пит-Стопе». А с Оксанкой мы сидели втроём. Я, она и её… ну отец Крис. Хороший мужик, кстати. Серьёзный, спокойный, даже суровый. Потом он ушёл спать, мы ещё немного посидели. Наверное, ещё выпили. Остальное я помню смутно.

— И как оказался с ней в номере ты не помнишь?

— Да нет же, Алан! Я и проснулся один! Я бы её в номер и не потащил, каким бы пьяным не был. Да что там в номер, я бы даже целоваться с ней не стал. Я вообще с этой Оксанкой только ради тебя и бухал, — в сердцах ударил он по столу. — Вот сука!

— Ну скажи ещё, что это я виноват, — усмехнулся я, достал бокалы и очередной раз вытер со лба холодный пот. — Скажи, что это я заставляю тебя информацию собирать через постель.

— Так иногда иначе никак. Это же самый верный способ.

— Серьёзно? И много узнал? — поставил я рядом бокалы и в оба налил.

— Да почти всё, — пожал плечами детектив, когда я поставил перед ним его дозу алкоголя.

— Что значит, почти всё? — опёрся я задницей о подоконник, скрестил руки на груди и сделал глоток.

— То и значит, Алан, — отмахнулся он и расстроенно хлопнулся на стул.

— То есть ты знаешь кто убил мою жену? — нахмурился я.

— Я работаю над этим, — качнул он бокал и задумчиво уставился на бордовые разводы на стекле. — Вот сука! Нет, какая же она всё-таки сука! — всё повторял он, качая головой.

А потом вдруг уставился на меня так, что у меня вино встало поперёк горла...

— Да говори ты уже! — не выдержал я, глядя на его застывшее лицо. — Олег!

— Мне надо кое-что проверить, — подскочил он быстрее, чем я успел спросить.

— Шерлок! — рявкнул я, выбегая за ним на улицу. Но где там!

Он, сволочь, опять запрыгнул в мою машину. И пока я справлялся с чёртовой одышкой и слабостью, его уже и след простыл.

— Да и хрен с тобой, — выругался я, тяжело дыша. Сцепился в стену — так закружилась голова. Сглотнул вмиг пересохшим горлом, мечтая о глотке воды.

И вдруг… тоже понял.

Всё понял! Про Нику, про её кровь, про свою жажду.

В шоке я опустился прямо на холодные плиты крыльца и прижался спиной к стене.

Но этого же не может быть!

Или может?

Дьявол! Это было так просто и так естественно, что мне даже не пришло в голову, что так бывает.

Я знал о крови всё, что только можно. Я читал лекции о микробиоме. Я с закрытыми глазами мог нарисовать схему трансмембранного протонного градиента, что приводит в движение механизм жгутиков архей. Я мог по памяти назвать две тысячи микробных таксонов, обнаруженных в здоровой крови. Но что доминирующие таксоны микробиома крови, а их всего пятнадцать, наиболее тесно связаны с микробиотой рта и кишечника — забыл. Даже не забыл, просто не подумал, что это тоже работает. Что… простой поцелуй может работать куда эффективнее глотка свежей крови.

Просто поцелуй!

Я добрался до лаборатории бегом, забыв про свою слабость. И пусть у меня не было мазка, чтобы убедиться наверняка. У меня было столько всего, кроме этого: образец её крови, когда она порезалась коробкой, без донорских эритроцитов; снимки с ними; снимки гемолиза…

У меня тряслись руки, когда я загружал данные для секвенирования РНК. Когда запускал анализ с использованием маркерных генов. И пока он шёл, всё больше и больше убеждался в том, что на фоне остальных неспецифичных профилей образцов, что были примерно идентичны, без поправок на пол, возраст и технические факторы, образцы Ники всё равно выделялись. Врождённой особенностью.

Редкое отклонение от нормы послужило толчком для роста уникальных колонии архей, что были не только устойчивы в любой агрессивной среде: солёной (кровь), кислой (желудок), нормальной и щелочной (ротовая полость и кишечник), гибли при низких температурах и имели повышенную устойчивость к антибиотикам. Но ещё и вынужденно, из-за ограниченного количества эритроцитов — мест своего обитания, имели не только более высокую концентрацию и численность, но и охотно поселились во рту. Возможно, в слюнных железах, возможно, нет.

Возможно, я и вовсе был не прав: дело вовсе не в Нике, не во мне, и не в археях. Но что-то работало. Ведь единственная капля её крови вернула меня к жизни, когда я всего лишь слизнул её остатки с руки. Это была она, а не тот сепарированный шлак, что приехал со станции переливания. И это была она, когда я тестировал её кровь на гемолиз и невольно снова ограничился лишь каплей. И снова — когда всего лишь поцеловал.

Я не мог объяснить. Я не мог доказать. Да что там, я пока сам не мог поверить. Просто я знал, что это так. И единственный способ проверить…

Я посмотрел на часы.

Только если Ника приедет… Или забыть об этом уже навсегда.

Без неё моё никчёмное открытие станет бессмысленным.

Потому что она одна такая. Вот и весь ответ.

Одна, чтобы убедиться, что я нашёл причину, а не очередную иллюзию исцеления.

Одна, чтобы окончательно принять: сколько бы я ни бегал от себя, как бы ни пытался себя обмануть, по сути я — раб жажды.

Всю ночь я упрямо пялился в темноту, борясь с тошнотой и слабостью, но всё ещё её ждал.

И даже, когда понял, что она уже не вернётся, всё равно стоял у окна в свете полуденного солнца и смотрел как стрелка отсчитывала последние секунды и надеялся…

На что?

Двенадцать.

Ровно двенадцать.

Нет, твоя карета не превратится в тыкву, моя девочка.

Но ты… не пришла.

Я просто полный кретин, если думал, что ей нужен. Конченый идиот, раз решил, что она была искренней, когда сказала, что любит меня. Отчаянно истосковавшийся по душевному теплу и нежности дебил, влюблённый в глупую ветреную девчонку. Впустивший её в своё сердце и оставшийся ни с чем.

— Господин Арье, пора, — окликнул меня пилот.

— Да, да, — рассеянно откликнулся я, не сводя глаз с ворот.

Последний раз скользнул взглядом по пустой дороге и запрыгнул внутрь.

— Долго лететь? — спросил взволнованный, но тихий Блондин.

И пока пилот объяснял ему полётный план, я достал телефон и набрал Зои.

— Ты нужна мне, — вот и всё, что я сказал, оставив ей голосовое сообщение.

И другой номер, по которому больше не ждал звонка, отправил в чёрный список.

Глава 50. Ника

— Чёрт побери, Алан, да возьми же ты трубку! — уговаривала я телефон.

Но, судя по коротким гудкам, он уже отправил мой номер в чёрный список.

Чёртов педант! Да! Да, я безбожно опоздала. Не на час или два. На все пять.

Но, святая инквизиция, что я могла с этим поделать? Что? Если в крематории в полдень мне только отдали урну. И я бы опоздала, даже если приехала вместе с ней.

Но с урной я не могла приехать! Меня ждали на кладбище. Я должна была похоронить папу. В конце концов, у меня не каждый день умирают отцы.

— Чёрт! — выругалась я, глядя на сраный семафор.

Сегодня как назло я встала даже на переезде, которым пользовались раз в год. Но именно передо мной шлагбаум закрылся, и три несчастных вагончика, толкаемые паровозом, ползли так медленно, словно он до сих пор работал на пару.

И всё же одно приятное событие случилось: ворота, что в отсутствие связи с хозяином особняка, я решила брать на таран, неожиданно открылись сами.

Воодушевлённая тем, что меня ждут, я неистово трезвонила в дверь.

— Алан! Алан, это я! — барабанила я уже кулаком, когда двери внезапно разъехались и меня на пороге встретила… женщина в банном халате с полотенцем на голове.

— Простите, а вы?.. — осмотрела она меня с ног до головы, потом Джима. Увидела логотип курьерской компании на двери машины и уже было расплылась в улыбке, но я её опередила.

— Нет, я не с курьерской службы. Я к Алану. А вы?.. — переспросила я в тон.

— Я Зои, — опешила она. А потом догадка на её лице приняла вид лёгкого разочарования. А может, и не лёгкого, когда губы её презрительно скривились. — А, вы, должно быть, спасённая им девушка?

— Ника, — от волнения только что не подпрыгивала я на месте, как щенок. И, наверное, рядом с этой холёной дамочкой так и выглядела — худым нескладным щенком, виляющим хвостом.

— Ну, проходите, Ника, — хмыкнула она, — раз приехали, — и неохотно отступила в сторону, хотя места было разъехаться, не то, что разойтись. А потом улыбнулась так, словно на кухне уже кипит котёл с пучками трав и зельями, и меня впустили исключительно чтобы в него засунуть.

— Мне нужен Алан, — предприняла я попытку как-то разъяснить ситуацию.

— Я бы удивилась, если бы вам была нужна я. Ведь это его дом, — изогнула она одну красивую бровь, не сводя с меня глаз. — Но его нет.

«А ты кто?» — так и просилось на язык. И пусть я, конечно, затупила от волнения с этим «мне нужен Алан», но в принципе была не дура, и не слепая. Ответ был только один: его женщина.

Та, кто скрашивал его одинокие ночи после смерти жены.

Та, с которой он спал.

Та, с которой я и рядом не стояла.

Я сглотнула подступивший к горлу ком. Ладно, чёрт с тобой, Ваше Сиятельство! Да, я опоздала. Я не выполнила твои условия. Но я приехала, потому что у меня есть то, что тебе нужно.

— Он меня ждал. Но я немного опоздала, — я посмотрела на часы.

О, боже! Почти шесть часов. Ничего себе немного! Но какая уже разница. Наверное, эта фря ждёт здесь с одной минуты первого. Наверно, ей он назначил время точно за тем, что истекло для меня, и эта Зоя с мезозоя, конечно, ни на секунду не опоздала.

В душе клокотала обида. И нечто похожее на отчаяние, смешанное со злостью. Не знаю есть ли для того, что я сейчас чувствовала, одно слово, но…

«Ебать её в жопу, твою педантичность! И твою подружку тоже!» — вот что я сейчас чувствовала.

— А где он? — повернулась я к ней в пустой гостиной.

— Понятия не имею, — пожала плечами Мезозоя. — Он оставил сообщение, что я ему нужна. Я прилетела. Но его и след простыл, — не особенно любезничала она. Явно была недовольна, что Алана нет. А моё появление раздосадовало её ещё больше.

Она прошла мимо меня на кухню. И добавила себе из початой бутылки в недопитый фужер вина.

— Выпьете? — спросила она, держа бокал за тонкую ножку.

— Нет, спасибо, я за рулём, — оказавшись на кухне я хотя бы перестала выдавать трели фальцетом, на который обычно переходила, когда волновалась.

Села на своё любимое место за барной стойкой. И взгляд, которым Зои оценила моё привычное движение, от меня не ускользнул.

Она усмехнулась и села на подоконник.

Разрез распахнувшегося халата обнажил длинные загорелые ноги. Ухоженная рука, держала бокал, слепя ноготками. Свои руки с ногтями скорее обгрызенными, чем накрашенными мне захотелось спрятать под стол, но я сдержалась.

Да плевать мне, что она обо мне думает. Меня за эту неделю чуть не убили, дважды чуть не изнасиловали, я влюбилась, я потеряла девственность, я похоронила отца… В общем, не до маникюра мне было.

И я вовсе не хотела с его подружкой ни разговаривать, ни пить. Но вдруг поняла, что торопиться мне больше некуда. Совсем некуда. Совершенно некуда. Абсолютно. Я свободна. Так почему бы просто не выпить и не подождать Алана.

А ещё посмотреть на его невозмутимую рожу, когда он вернётся и обнаружит здесь наш тандем.

— Я передумала. Я, пожалуй, выпью, — сама достала я бокал и поставила рядом с запотевшей бутылкой.

— И правильно, — хмыкнула Мезозоя, повела изящным плечиком, наполняя мой бокал. — Мы и без Алана прекрасно проведём время. Неужели нам с вами нечего обсудить?

— Обсудить? — удивилась я и сглотнула. Чёрт, мне бы ещё поесть чего-нибудь.

— Например, как заживают ваши шрамы? — проследила она за моим взглядом на холодильник.

— Шрамы? — решительно пошла я добыть себе что-нибудь перекусить.

— Вы всегда переспрашиваете? — усмехнулась Зои.

— Нет, — достала я сыр, пакет с фруктами и большой кусок пиццы в коробке. Не знаю, кто и когда её купил, но она казалась свежей.

Пиццу я сунула в микроволновку, виноград и груши помыла и положила на тарелку, а сыр нарезала тонкими ломтиками. Наверно, вышло по-хозяйски, но как уж вышло.

— Угощайтесь, — разрезала я кусок пипперони пополам и подняла бокал. — Мои шрамы подживают, спасибо! Но давайте выпьем за то, чтобы их не оставалось ни на нашей коже, ни в душе.

Она красиво и звонко засмеялась, изящно изогнув шею.

— Что бы вы знали о шрамах, дорогая моя. Но я поддержу ваш тост.

Я сделала лишь маленький глоток, а Зои осушила бокал почти до дна. И именно по этому отчаянному жесту, я вдруг поняла, что она тоже нервничает. Неужели из-за меня?

Хотя и так было заметно, что в этом большом доме я почему-то чувствовала себя куда увереннее, чем она. И когда взялась разобрать посудомойку. И когда перенесла наши посиделки в гостиную. И потом, когда, рассказав мне, что это по её эскизу Алан вырезал узор у меня на груди, она пошла в ванную — высушить волосы и привести себя в порядок: не сидеть же в полотенце, — я не собиралась ждать, когда она намарафетится к встрече.

Я, ободрённая бокалом вина, пошла проведать Ярослава.

Проведать, конечно, неправильное слово. Но я была так зла, что мне нужно было себя чем-то занять.

И каково же было моё удивление, когда Ярика на месте не оказалось.

На стуле в камере сохло мокрое полотенце. На заправленной кровати остался след, словно Ярик лежал поверх одеяла. На столе — кружка с недопитым кофе. В мусорном ведре… мусор.

Ковыряться в объедках я не полезла. В конце концов, пленник Алана был не Му-му, чтобы кормить его перед казнью. И о том, что он увёз его казнить я боялась и думать, но и поверить, что он его отпустил, не могла.

Недолго думая, я вернулась в другой длиннющий коридор и побежала вниз в подвал.

Глава 51. Ника

— Влад, — выдохнула я у камеры. Вцепилась в прутья, тяжело дыша.

— Ника? — удивился он. Встрепенулся. Пружинисто спрыгнул с кровати. — Привет!

И мне даже не показалось: обрадовался.

Да и я была рада, что он жив. Но переживала я не из-за него. Я переживала, что чёртов идиот, озабоченный на мести и понастроивший в своём замке подвалов, кого-нибудь всерьёз пришьёт. И ведь я не сомневалась, что он сможет. Как не сомневалась, что его не остановит болезнь моего отца, если бы тот был виноват. Но всё же надеялась, что у исчезновения Ярика была другая причина.

— Я так рад тебя видеть, — вцепился Влад в мои руки, сжав горячими ладонями.

— Не могу ответить тебе взаимностью, но я рада, что с тобой всё в порядке, — даже не попыталась я вырваться.

Только бы он не наделал глупостей, этот Алан чёртов Арье!

— Ник, помоги мне! — смотрел блондин умоляюще. — Давай сбежим! Вместе.

— Влад, ты не понимаешь, — покачала я головой. — Меня никто и не держит. Но ты, падла, хотел меня изнасиловать. Ты вырезал у меня на груди слово «сука». И если бы не Алан, эта надпись осталась бы там на всю жизнь.

— Ник, — покачал он головой. — Это не я. Чем хочешь тебе поклянусь, но это не я. И я всё понимаю, что ты по гроб жизни должна быть благодарна этому Алану, но если ты меня выпустишь, я не побегу в ментовку. Я никому не расскажу где был и почему. Я виноват. Я сожалею. Но я не хочу сгинуть здесь как подопытный кролик.

— А чего ты хочешь? — вырвалась я из его захвата.

— Хочу, чтобы ты меня простила. Хочу начать новую жизнь. Хочу уехать отсюда. Заебало всё это дерьмо. Ник, пожалуйста! Выпусти меня! Или скажи уже этому Алану, — он тяжело вздохнул. — Пусть меня пустят в расход, раз я заслужил.

— Ты сказал, что ты Никто. Ты смеялся, что я блондинка во всех местах. Ты говорил, что, если я буду послушной девочкой, мне даже понравится, — покачала я головой. — А теперь хочешь, что я тебя простила?

— А что я должен был говорить, сладкая моя? Пацаны, давайте её отпустим? Это знаешь, когда уже начал делать какую-нибудь хуйню и мозгами понимаешь, что это пиздец, а остановиться всё равно не можешь. Вот со мной было так. Но я тебя не трогал. Не меня ты укусила, чтобы я озверел и ударил тебя по лицу. Не я тебя резал со злости. Видишь? — показал он руки. — Мои запястья чистые. Ника!

И что это доказывало? Это легко мог быть и Третий, а не Ярик, на которого он всё валил прошлый раз.

— Нет, Влад, — упрямо покачала я головой.

И много слов крутилось у меня на языке. Про то, что не я его сюда посадила, а значит не мне и отпускать. Про возмездие. Про несправедливость. Но всё это были просто слова. И сейчас я была слишком вымотана, слишком расстроена и слишком хотела кого-нибудь придушить, но совсем не его, поэтому просто помотала головой и ушла.

Расстроенная ещё больше.

— Что ты знаешь про сангвинаров? — с порога спросила я у Зои, едва вернулась в гостиную.

С красиво уложенными волосами, макияжем и ногами, сложенными одна на другую под идеальным углом, она сидела в кресле Алана и задумчиво смотрела на холодный камин.

Честное слово, сейчас, когда она сняла халат и полотенце, на одну секунду, на целую долгую секунду, мне показалось, что это она спорила с Кирой на дороге. Что она сбила её и уехала. И это ощущение опасности, что от неё исходило, заставило меня даже попятиться. Но я справилась с инстинктами и сделала шаг навстречу: всё же она была выше меня почти на голову. А женщина, что орала на Киру была невысокой.

— Я знаю, что ты не хочешь этого знать, — покачала она головой, и невозмутимо наполнила мой бокал доверху.

— Ты тоже одна из них, да? — выхвалила я из её рук бокал. И она смерила меня взглядом скорее ревнивым, чем равнодушным, когда я выпила вино как сок.

— Я не санг, Ника. Я — донор. И если Алан до сих пор не рассказал тебе кто он, значит, собирай свои вещички и… беги! Беги, девочка! Мой тебе совет. Тебе не нужно быть частью нашего мира.

— А если нужно? — выдохнула я. — Если мне очень нужно?

— Так я и знала! — она добавила какое-то сочное французское ругательство к своим словам. Уверена, неприличное. — Он тебе нравится, да?

— А если да, то что? — вызывающе задрала я подбородок.

В ответ она снова выругалась.

— Так я и знала! Так и знала, что ты, глупая, влюбишься! — подскочила она. — Так и знала, что этим закончится. Снимай! — дёрнула она чёрную блузку, что была на мне. — Я сказала: снимай! — рявкнула она так, что я не посмела ослушаться.

Расстегнула верхнюю пуговицу и стянула шёлк через голову.

Её ледяные пальцы развернули меня спиной. Она сдвинула лямки бюстгальтера. Потом расстегнула его, разглядывая мою спину. Затем застегнула и развернула к себе лицом. Осмотрела ключицы, руки, живот. А потом швырнула мне в руки блузку.

— Одевайся! И убирайся отсюда.

— Я никуда не поеду, — вернула я на место свою одежду.

— Конечно, поедешь. И больше никогда сюда не вернёшься. Слышишь меня? — сорвалась она на крик. Нервный. Истерический. — Никогда! Я даже не спрашиваю, трахнул ли он тебя. Это и так понятно, — трясущейся рукой схватила она бокал. — Но ты должна уехать и забыть о нём. Навсегда! — рявкнула она и припала к бокалу, словно у неё внутри пожар, который нужно немедленно погасить.

— Я никуда не поеду. Я дождусь Алана. И пусть он сам мне скажет, что я должна уехать.

Она допила вино. Выдохнула. Налила снова. А потом только подняла на меня глаза. Сверкающие зелёными искрами глаза влюблённой, оскорблённой и расстроенной женщины, которой изменил мужчина. А может, в них было что-то другое. Но я видела именно это.

— Посмотри на меня, — показала она на себя руками. — Тебе нравится то, что ты видишь?

— Ты очень красивая, — пожала я плечами.

— Спасибо, — усмехнулась она. — Ты тоже. Но я не об этом. Что ты видишь, когда смотришь на меня? Кого ты видишь? Ты видишь счастливую женщину?

— Простите, — покачала я головой, — но нет.

— И правильно. Потому что Алан Арье не умеет делать женщин счастливыми. И уж поверь, за те десять лет, что я его знаю, он искалечил не одну жизнь, в том числе и мою. И ты будешь следующей, Ника. Просто следующей. Такой же глупой, сладкой, наивной девочкой, теряющей рассудок в его руках. Изнывающей от тоски по его телу. Мечтающей только об одном — о его чёртовом члене. А он будет трахать не тебя. И кого-то ещё, не только не тебя. И кого-то кроме. И кого-то помимо их всех. А потом женится. И будет трахать только ту, что выбрал, а тебе говорить красивые слова о любви и верности, о дружбе и честности, о долге и чести.

И я не сомневалась ни в одном её слове. А ещё точно знала, что это про неё.

— Но какое это имеет отношение ко мне? — спросила я.

— А ты думаешь меня он позвал зачем? — развела она руками. — Может, стряпать ему пирожки? Или стирать носки? Того, что я здесь и он сам мне позвонил тебе мало?

Меня словно окатили ледяной водой. Кровь отлила от лица.

— Убирайся, девочка! — рявкнула она, показывая на дверь. — Если ты сама ещё не поняла, что с тобой всё кончено, я не знаю, как ещё тебе объяснять. Вали! Уезжай отсюда и никогда не возвращайся! Забудь его и никогда не вспоминай! Радуйся, что он не сделал на твоём теле ни оного разреза и живи дальше. Это единственное, что ты должна сделать, даже если сейчас не представляешь, как жить без него. Как бы тебе ни было больно и обидно, на этом всё. Забудь про Алана Арье. Навсегда. Оревуар!

Я сделала шаг назад. Не сводя с неё глаз, нащупала брошенную на кресло сумку. Накинула лямку на плечо. И кивнула.

Да, до меня дошло. Дошло, чёрт побери! Что со мной всё кончено.

Я буду ждать тебя в любой время… Или не буду ждать уже никогда.

Дверь закрылась с мягким стуком.

Вечерняя прохлада дохнула в лицо.

Я залезла в машину, свернулась на сиденье калачиком и закрыла глаза.

Как же я устала! Как невыносимо устала. У меня не было сил даже плакать, не то что ехать. Просто полежу здесь немножко, а потом поеду, ладно?..

Я проснулась, услышав стрёкот.

— Алан, — выскочила я из машины и увидела низко летящий вертолёт. — Алан!

И побежала за ним.

Что бы ни говорила Зои, это было сильнее меня.

Алан!

Глава 52. Ника

— Давай без глупостей! — перекрикивая шум винтов, крикнул Алан и открыл заднюю дверь дома.

Я с облегчением выдохнула: на землю спрыгнул Ярик. В строгом костюме и белой рубашке, что очень ему шли. И я понятия не имела куда Алан его возил при параде, но была искренне рада, что он вернул блондина живым и невредимым.

Слава богу! Они вернулись. И этот придурок жив.

Ярослав, держа раздуваемые ветром волосы пятернёй, вошёл в дом.

Я отлепилась от стены, у которой стояла и пошла за ними.

И думала, что Алан меня не заметит, когда закроет дверь, за которой была камера блондина, но он вдруг замер ко мне спиной, а потом медленно развернулся.

Яркий неоновый свет делал его лицо мертвенно бледным. Или он и правда был так бледен, что, когда поднял на меня глаза, мне показалось только они и остались на его осунувшемся лице. Он словно три дня не ел. И столько же не спал.

— Алан! — я сделал шаг навстречу, но он остановил меня рукой.

— Ты опоздала, — равнодушно скользнул он по мне глазами. Развернулся и пошёл прочь.

— Я знаю, но я приехала. Алан! — побежала я за ним вверх по лестнице и едва нагнала в длинном коридоре. — Алан! Папа умер. Я отправила тебе сообщение, что задержусь из-за похорон.

— Да? — хмыкнул он, не замедляя шаг. — И где же оно?

— Я… я… — полезла я в сумку за телефоном, открыла сообщения и даже не заметила, как остановилась, потому что ткнулась в каменную грудь Его Обиженной Неприступности.

Вот чёрт! Сообщение так и висело в неотправленных.

— Я… — подняла на него глаза. Но в его лице не только не осталось ни одной кровинки, за непроницаемой маской невозможно было причитать ни одной эмоции. Ничего. — Но ты же сказал не писать, — едва слышно произнесла я от страха.

От страха, что ледяным холодом проникал под кожу, когда я смотрела в его глаза и видела пустоту. Окончательность, которой ровно до этого момента я и не подозревала в наших отношениях. Словно или он уже умер. Или я для него умерла.

— День ещё не закончился, — качала я головой, отчаянно не желая верить, что на этом всё. — Ты мог немного подождать.

— Я подождал, Ника, — ответил он спокойно и равнодушно. — Я прождал почти до двух часов. Столько, на сколько смог задержать вертолёт. Но сегодня десятое июля. И меня тоже ждали на кладбище.

— Сегодня ровно два года как умерла твоя жена? — всё оборвалось у меня в груди.

Господи! Я забыла. Как я могла забыть, что сегодня годовщина.

— Я опоздал на два часа. Я пропустил мессу. Я попал на кладбище, когда все родные и друзья уже разошлись. Но я ждал. Я ждал тебя! Так что не говори мне, чего я бы мог или не мог. Это единственное о чём я тебя попросил — успеть. Но ты всё равно сделала по-своему.

— Алан! — вцепилась я в его руку.

— Зачем ты приехала сейчас? — равнодушно скинул он мою ладонь и убрал руки за спину.

— Мне надо тебе сказать… я хотела сказать, что папа… — я нервно сглотнула, не находя слов.

— Твой отец не виноват в смерти моей жены, — перебил он.

— Ты знаешь?!

— Конечно. Но больше нам не о чем говорить, — категорично покачал он головой.

— Почему? — выкрикнула я. — Потому что ты уже позвал Зои?

— Зои здесь? — удивился он и побледнел ещё больше. Дёрнулся тут же пойти, но остановился.

— Да, чёрт побери, она здесь! — взмахнула я руками. — Вся намыта, набрита и горит от нетерпения. Да и ты я вижу тоже… горишь! Иди, иди! Нет, беги, Алан! Я же опоздала. Но скажи, почему мне кажется, что если бы я приехала вовремя, было бы то же самое?

— Может, потому, что ты и не собиралась приезжать? — зло сверкнул он глазами.

И стиснул зубы до заигравших желваков: на его осунувшемся лице они выделялись как никогда.

— Что же тогда я здесь делаю, если не собиралась? Ты вообще меня слышал?

— Да, я слышал, — усмехнулся он.

— Алан, мой папа умер! А ты живёшь не в соседнем подъезде. И я тебе написала, что задержусь. Хоть ты и запретил. По крайней мере пыталась написать. Я тебе звонила! Хотя… какая разница! Ты бы всё равно и читать моё сообщение не стал и не ответил бы, да? Потому что всё должно быть только так, как скажешь ты. Потому что у тебя правила, у тебя принципы, у тебя… Зои! — скривилась я. — Да пошёл ты, Алан Арье! — я резко развернулась и пошла в ту сторону, откуда пришла.

— Ника, — устало выдохнул он.

— Отвали! — показала я ему над головой «фак» и побежала.

Побежала со всех ног, словно он хотел за мной погнаться. Словно собирался меня догонять. Но только когда оказалась на улице и услышала зловещую тишину, что осталась за спиной, остановилась и заплакала. Нет, он и не собирался.

Зло размазывая по щекам слёзы, я вернулась к машине.

Не хочу быть и близко к этому дому!

Выехала за ворота и только там остановилась и уронила голову на руки.

Он даже не спросил, что я хотела ему сказать. Даже не поинтересовался как прошли похороны и как я. Единственное, что его интересовало: я опоздала. И всё!

— Как?! Зои уже здесь?! — паясничала я, размахивая руками и рыдая. — Конечно, зачем мне эта лохудра, когда у меня есть Мезозоя!

Как же было больно. И горько. И обидно. И… безнадёжно.

Так безнадёжно, что я рыдала в голос и никак не могла остановиться.

Папа умер. Алан променял меня на расфуфыренную гадину с французским акцентом. Да я ему никогда и не была нужна — эта сука права. И он был прав, когда говорил, что у нас ничего не получится. Он предупреждал, предостерегал меня не влюбляться. Он всеми силами отталкивал меня, но я как тот баран билась и билась в закрытые ворота лбом. И чего добилась?

Я завела машину и хотела уехать вместе с таким трудом добытой правдой и записью, что ему привезла, но не смогла.

Ладно, чёрт с ним! Наверное, просто я одна верила, что мы можем быть вместе. А меня одной слишком мало: для этого нужны двое. А чёртов Алан Арье не верил в это никогда. Вот только его жена заслужила правду. Отдам ему запись и уйду. И пусть он делает что хочет.

Я развернула машину и снова въехала в медленно распахнувшиеся для меня ворота.

Глава 53. Алан

— Спасибо, что приехала, Зои.

Я пошатнулся и схватился за спинку дивана, чтобы не упасть — так закружилась голова.

— Алан! О, боже! — подскочила Зои. — Алан! Что с тобой?

Она хотела меня обнять. Но скорее это было похоже на то, что она меня поймала. И теперь держала, крепко прижимая к себе.

Господи! Что я наделал! Зачем я позвонил Зои? Почему так легко поверил, что она не приедет? Какого чёрта решил, что я ей не нужен? Какого дьявола мне даже в голову не пришло, что с ней опять что-нибудь случилось? Какого лешего поторопился?

У меня чуть сердце не разорвалось, когда я увидел Нику.

И чуть не остановилось, когда она сказала, что Зои здесь.

— Зои, не надо, — попытался я отстранился. — Мне так плохо, что я…

— Я вижу, Алан. Я знаю, что с тобой. И я могу тебе помочь, — горячо выдыхала она каждое слово в мою шею.

Она всё так же пахла кожей и маслами, дождём и лёгким фужером дорогих духов.

А я всё так же её не любил.

— Нет, — упрямо покачал я головой.

Та, что могла мне помочь, только что развернулась и убежала.

Та, что была мне дороже всех на свете, даже не знала, что я сдохну без неё.

Без неё это уже будет не жизнь, а просто жалкое существование.

Без неё я как никогда остро чувствовал себя ничтожным вампиром, жизнь в котором по гроб жизни будет поддерживать лишь тонкая струйка чужой крови.

И пусть так. Но хочу ли я жизнь без неё?

— Я не спрашивала тебя, Алан. Я сказала, что могу помочь. И ты не посмеешь отказаться, — взвалила Зои мою руку на свои плечи и повела наверх.

В гостевую спальню, что обычно стоит закрытой. Для неё.

В спальню, оформленную как будуар. В её вкусе. И где никто, кроме Зои, не был.

— Нет, — упрямо покачал я головой, когда она толкнула меня на кровать и упал.

— Я всё сделаю сама, — шепнула она, расстёгивая мою рубашку.

Стянула пиджак. Стащила брюки. И улыбнулась, медленно снимая с себя платье.

Её совершенное тело в тонком кружеве белья отражалось в узких зеркалах. И загорелая кожа матово светилась в отблесках тусклых, стилизованных под свечи ламп.

И в их мягком свете мне вдруг стало казаться, что всё ведь не так уж и плохо, если рядом со мной будет Зои. Всё будет так знакомо, так легко, просто, привычно. Вкус крови во рту. Работа. Светлая голова. Хороший секс. Свобода…

Свобода? Но разве можно это теперь назвать свободой?

Я закрыл глаза и облизал пересохшие губы.

Вечная зависимость от крови. Нелюбимая женщина. Несчастная женщина, что я не смогу сделать счастливой. Её потухшие глаза. Пустой дом, что никогда не услышит детского плача. И работа — как спасение от всего.

— Зои, не делай этого, — покачал я головой, слушая, как она раздевается: шуршание чулок по стройным ногам, скрип резинок бюстгальтера. Как достаёт инструменты: антисептические салфетки, одноразовый скальпель. — Не надо!

В груди невыносимо болело. Совсем не от жажды. Но и чёртова жажда была невыносима как никогда. Она терзала как тяжёлая ломка. Она довела меня до истощения и крайней слабости всего за три дня, чего со мной раньше никогда не было.

Душу адовым огнём выжигала тоска: если я это сделаю, пути назад уже не будет. Один надрез, один глоток крови — и уже ничего нельзя будет изменить. Зои не простит. Ника не поймёт. И я буду ненавидеть себя до конца жизни. Себя и свою жалкую жизнь.

А ведь я мог Нику просто поцеловать. Коснуться губами её нежных и розовых как пух фламинго губ, вдохнуть запах ванили, что словно до сих пор витал вокруг меня в воздухе и плюнуть на всё остальное. Просто обрадоваться, что она вернулась. Просто поверить, что она вернулась… ко мне, а не что-то мне сказать.

Ко мне ли?

Я мучительно скривился и открыл глаза. Горло горело так, что за глоток крови я уже готов был перерезать кому-нибудь глотку.

Жажда туманила разум. А обнажённая женщина рядом — ещё больше.

Только протяни руку — и она моя. Её кровь, её преданность. Её тело.

— Зои! — я рванулся встать.

— Молчи, — коснулись моих её губы.

Проник вглубь рта горячий язычок. Рука уверенно коснулась обнажённой кожи. Она снова уронила меня на кровать. И проклятое тело откликнулось. Чёртово тело привычно потянулось к ней, поднимаясь, жаждая, пульсируя.

Я сел, подтянул её к себе и зажал между ног. Она округлила спину, перекинув на грудь волосы. Послушно подставила плечо. И… протянула скальпель.

Бережно я коснулся губами нежной кожи, где собирался сделать разрез. Она стиснула мою руку между ног. И застонала, сама двигаясь по моим пальцам.

Скальпель аккуратно рассёк кожу. Крест на крест легко лёг второй разрез. Выступили мелкие кровавые капли. Они медленно набухали, превращаясь в крупные, пока мой рот невольно наполнялся слюной. Тонкая струйка сорвалась и потекла. Зои вскрикнула и дёрнулась, сжав мою руку бёдрами. И я… послал всё к чёрту, когда вдруг увидел тень, метнувшуюся в зеркалах.

Тень, мелькнувшую в приоткрытой двери светлыми волосами.

И ужас, что я увидел на лице, которое думал уже никогда не вижу, резанул куда больнее всего, что я когда-либо чувствовал.

— Ника! — рванулся я, словно очнувшись. — Ника, подожди!

От моего резкого движения Зои неловко подалась вперёд, вскрикнула и кровь из её раны полилась струёй.

— Чёрт побери! — ругался я, разрывая очередную упаковку с салфетками. Но они промокали, а кровь всё текла и не хотела останавливаться. — Сейчас, сейчас, Зои, — уговаривал я рану, прижимая к ней пальцы. — Сейчас она остановится. Чёрт!

— Оставь, — сама дотянулась Зои до раны.

— Я держу, держу, не дёргайся.

— Я сказала оставь! — рявкнула она и спрыгнула с кровати. Развернулась ко мне, сверкая глазами. — Ника? Значит, Ника? Ну и чего же ты стоишь?

— Зои, я…

— Иди ты к чёрту, Алан! — увернулась она, едва сдерживая слёзы. — Иди к чёрту! А лучше беги! Беги за своей Никой! Беги, чёртов урод! Ты хотя бы представляешь, что ты наделал? Ты представляешь, что сделает со мной Федэ, когда увидит твой фирменный, крест на крест разрез? Я же…

Я с трудом попал в штанину под её вопли. Рубашку натягивал уже на ходу.

Мне в спину полетел туфель, что я не успел надеть. Потом другой. Но я не стал останавливаться. С Зои я поговорю потом, сейчас мне куда важнее была Ника.

— Ника! — бежал я по дому, не зная, где её искать. — Ника!

Это было словно наитие, куда я поворачивал и в какие коридоры спешил.

Не знаю был ли я когда-нибудь в этой комнате раньше. Что это за комната. Но именно в ней, неубранной и пыльной, я и нашёл дрожащую в углу Нику.

— Ник! — сел я рядом на пол, с трудом переводя дыхание. На эту гонку я потратил последние силы, но плевать.

— Кто ты? — посмотрела она на меня с ужасом и отползла.

Проклятье!

— Кто ты, Алан?! — заорала она. — Ты весь в крови, — показала она на мои руки.

— Я же говорил. Я совсем не тот, кто ты думаешь, — устало выдохнул я. — Не тот благородный рыцарь, что ты рисовала в своих мечтах.

— Ты пьёшь кровь? — дрожали её губы. — Так ты пьёшь кровь?

Я закрыл глаза и сглотнул, представив, как это выглядело со стороны. Разрез, кровь, дрожащая от возбуждения Зои. Я, голый и зажимающий её между ног.

— Да, — кивнул я и посмотрел на Нику. — Именно так я и пью кровь. Я трахаю своих доноров и в это время делаю разрез.

— Зачем? — её руки ходили ходуном. Её всю трясло.

И больше всего на свете мне хотелось сейчас её обнять и успокоить.

Но именно сейчас этого делать и не стоило.

— Потому что так кровь вкуснее, — выдохнул я, понимая, что уже даже не яму себе рою, что уже зарываю в ней себя с головой.

— Вкуснее? — она уставилась на меня, в ужасе округлив глаза. — Вкуснее?! Я думала ты болен. Думала, это жажда, которую нельзя контролировать. Думала, что ты можешь умереть без крови. А ты… — она упёрлась руками в пол и отодвинулась. Отползла ещё дальше, качая головой. — Ты… просто чёртов извращенец. Кровопийца, которому так вкуснее?

— Ника, — я повесил голову на грудь, уже даже не пытаясь ничего объяснять. — Да, я сраный кровопийца. Долбанный кровосос. Проклятый урод, пьющий человеческую кровь. Это всё я. Ты права, — я поднял голову, потому что она уже встала. И сейчас стояла надо мной, готовая пнуть, а, может, плюнуть.

Но я был согласен с любым её решением:

— Хочешь ещё что-нибудь сказать? Скажи!

— Нет, — покачала она головой. — Не хочу. Я вернулась отдать тебе вот это. И я сделаю то, что собиралась и просто уйду. Двадцать шестая минута.

Она швырнула в меня коробочку. Я не поймал, и пластмаска покатилась по полу. Но я и не хотел ловить предмет, я хотел поймать ту, что его бросила. И я схватил её за руку, уронил на себя и впился в губы. Впился как истинный вампир. Жадно. Смело. Неистово.

Удар, что хлестанул по моей щеке был таким же. Со всей силы. Наотмашь. С душой.

Она отвесила мне звонкую пощёчину, вырвалась и отбежала.

Её грудь ходила ходуном. Глаза сверкали. Но от гнева она ничего даже не смогла сказать. Только круто развернулась.

— Что это? — крикнул я ей в след. — Что ты в меня кинула?

— То, что ты точно захочешь увидеть, — хлопнула она дверью.

Я сжал в ладони пластиковый прямоугольник, медленно сполз и, вытянувшись на грязном полу, закрыл глаза.

Я испортил всё, что только можно.

И если я всё это заслужил, то пусть я просто умру, господи.

Просто отпусти уже меня и всё.

Таким уродам как я не стоит жить.

Зачем я пытался что-то изменить, зачем старался быть нормальным, если всё равно в глазах других людей всегда буду сраным кровососом и всё.

Я пытался бороться. Я пытался найти выход.

Но всё было напрасно. И стало бессмысленно.

Бесполезно. Нелепо. Самонадеянно. И адски, чудовищно бессмысленно.

Я лежал на грязном полу и ждал, прислушиваясь к себе.

Чего? Смерти, а, может быть, озарения.

И получил.

Эта чёртова девчонка сейчас же обязательно натворит каких-нибудь глупостей!

Меня словно прострелило.

Я открыл глаза и резко сел.

Дьявол! Ведь она обязательно вляпается в какие-нибудь неприятности.

Я обречённо выдохнул, опёрся руками о пол и встал.

А кто, если не я?

Глава 54. Ника

Сангвинары. Кровососы. Вампиры.

Истинные. Медицинские. Хуецинские.

Я прочитала про них в сети всё, что нашла. И мне казалось, что я была готова. Казалось приму, научусь уважать его недуг, пойму. Но это было так ужасно, так грязно, пошло и отвратительно, что меня мутило от отвращения.

Очередной раз торопясь по длинной подземной галерее, я то и дело останавливалась, чтобы перевести дыхание. И в этот раз остановилась на развилке. Куда? Направо к Владу или налево к Ярику? Кого из них выпустить? Кому дать второй шанс?

А я дам! И пусть эта сволочь побесится.

Этот гад ещё посмел меня поцеловать!

Губы до сих пор горели от его грубой ласки. Я согнулась пополам, прижав руки к правому боку, в котором резко закололо. И очередной раз подумала, что мечтаю это развидеть: как сплелись их обнажённые тела, как…

Сука! Я разогнулась. Нет, меня мутило не от вида разреза и стекающей по спине Зои крови. Меня выворачивало от того, что он её трахал. Вот что кислотой въелось в сетчатку глаз и душило, не давая вздохнуть.

Он её трахал! Он…

Нет, он не клялся мне в верности. Не говорил, что любит. Не обещал, что будет только со мной. Так почему же я видела в этом предательство? Почему мне так больно? И невыносимо знать, что он так легко от меня отказался и уже воткнул свой чёртов член между ног этой…

Я закусила губу и побежала, чтобы заглушить боль в груди.

Налево. Всё же Ярик пытался мне помочь. Он раскаялся. Он сожалеет. И он меня убедил, что имеет право начать всё сначала.

Я ворвалась в комнату со стеклянной камерой. И то, с какой скоростью её узник поднялся мне навстречу приятно удивило. Даже поразило, что он был так рад меня видеть. Что он ждал. Значит, я не ошиблась.

— Ника! Слава богу! — затряслись его губы. — Слава богу, что ты вернулась!

Всё в том же чёрном костюме с иголочки и слегка мятой белоснежной рубашке, он выглядел безупречно и… обречённо. И слёзы отчаяния на его лице, и красные глаза… я не знала, что и думать.

— Что с тобой? — нахмурилась я.

— Спаси меня, Ник! Спаси, пожалуйста! Умоляю! — опустился он на колени и пополз ко мне, пока не упёрся в стекло. — Спаси!

Сорвал с себя пиджак, потом закатал рукав рубашки. Свежие бинты украшали браслетами оба запястья. Дрожащими пальцами он размотал одну повязку и протянул мне руку.

Тонкий разрез уже схватился корочкой и подсох.

— Это Алан? — тяжело выдохнула я.

— Это Феликс. Или Федэ, как они все его зовут.

— Кто? — не поняла я.

— Глава Семьи. Их Семьи. Семьи истинных вампиров, к которой они все принадлежат. Меня возили на встречу с ним.

— Зачем?! — вытаращила я глаза.

— Затем, чтобы я стал одним из них. Донором. А он будет трахать меня и пить кровь, — скривился Ярик и заплакал, свесив голову между колен. — Старый пидор, вот кто глава их семьи. А я должен стать его тёлкой, понимаешь?

— Понимаю, — кивнула я сухо. Ещё как понимаю. А ещё знаю, что не все они такие. Что большинство их них несчастные больные люди, страдающие от своего недуга, а только эти из Семьи такие, сраные гурманы. И я только что видела, как один из них это делал. Я оглянулась по сторонам. Ключ. Я знала: Алан держит его где-то здесь.

И тут же увидела тонкое металлическое колечко, блеснувшее между кирпичей.

— Что ты?.. — Ярик перестал рыдать и ошарашенно уставился на меня.

Я никак не могла попасть в маленькую замочную скважину. Но мольбы чёртова блондинчика тут ни при чём. Пусть бы из него сделали хоть пидора, хоть донора органов, мне то что, я просто решила дать ему второй шанс, потому что была зла на чёртова предателя! Я хотела сделать что-то, что ему тоже не понравится. Очень не понравится.

И я выбрала Ярика.

Пусть уходит! Пусть катится отсюда на все четыре стороны.

И пусть будет проклят, и он, и это место, и его чёртов хозяин.

— Вали! — распахнула я дверь.

Он встал, но застыл, не веря своим глазам.

— Ярик! — рявкнула я. — Я сказала: вали! Там в гараже ваш Форд, бери его и беги!

— Нет, — покачал он головой, пятясь, а потом решительно посмотрел на меня. — Только если ты поедешь со мной.

— Ты с ума сошёл? Я сказала: вали!

— А я сказал: нет! — подхватил он пиджак, натягивая его на ходу. — Или ты думаешь, я тебя здесь оставлю? Думаешь, тебе это сойдёт с рук? Что будет с тобой, когда он узнает?

— Ну, наверное, меня будут трахать вместо тебя в задницу всей Семьёй, — невесело пошутила я. Но это от растерянности. Я и не ожидала, что заплаканный блондинчик подумает обо мне в такой момент.

— Вот именно поэтому ты уезжаешь со мной, — вдруг обнял он меня за плечи и потянул к выходу. — Куда идти? Давай, давай показывай!

— Кажется… сюда, — отказавшись в коридоре, энергично указала я направление, заряжаясь от него азартом погони. Куда и от кого убегала я, чёрт его знает. Наверное, от себя. Но гори оно всё синим пламенем!

— За мной! — перехватил он меня за руку и потянул за собой.

Я послушно побежала, словно за нами гнались. И почему-то это было весело. Как мы повернули не туда и вдруг оказались на улице. Потом вернулись и, наконец, оказались в гараже.

Кроме Форда там стояло ещё три или четыре машины. Дорогих, блестящих новой краской, мощных и красивых. Но Ярик выбрал свой Форд. Открыл мне дверь.

— Помнишь, я говорил, что ты мне нравишься? — остановил он меня. — Так вот, ты мне очень нравишься. Очень-очень, Ника, — легла на шею его рука. И влажные холодные губы ткнулись в мои. Облизали их, словно хотели съесть, смяли и оставили солёный привкус его слёз.

— Ярик, я не знаю, — смутил меня неловкий слюнявый поцелуй и словно отрезвил. Я отстранилась, но он и сам уже меня отпустил. — Я, наверно, не поеду…

— Конечно, поедешь! Садись, садись! — скомандовал он.

— Ярик, я…

— Я сказал: садись! — толкнул он меня в машину. Пыхтя в ухо, пристегнул. Но потом словно одумался и, улыбнувшись, чмокнул в щёку. — Я не поеду без тебя, Ник. Но если хочешь, давай вернёмся.  Только вместе. И мне всё равно, что они сделают со мной. Но, думаешь, оно стоит того?

— Нет. Нет, — потрясла я головой. И решилась. — Ладно, едем.

С громким лязгом поднялись вверх раздвижные ворота. И, тарахтя как несмазанная телега, чёртов Форт выехал из гаража.

Глава 55. Ника

— Йух-ху! — орал Ярослав и радовался как ребёнок, добавляя газа и громкость музыки, что бухала басами из магнитолы.

Машина неслась по ухабистой дороге, взрывая фарами темноту.

Я понятия не имела куда мы держим путь, как он собрался проехать через закрытые ворота и что из всего этого выйдет. Но, когда дом остался далеко позади, впереди показались совсем не ворота, а лес.

Лес, в который меня однажды послали. Самый настоящий лес, пахнущий грибами и цветущей полынью, дыхнувший в открытые окна запахом преющей хвои и сырым мхом.

Лес, до который я всё же дошла, Алан. А точнее доехала, — злорадно подумала я.

— Йух-ху! — тоже крикнула в открытое окно.

— Блин, а ты классная! — обнял меня Ярик одной рукой и притормозил на ухабе. — Поцелуешь меня?

— Нет, — покачала я головой.

— Да брось, детка! — нажал он на тормоза, и машина встала колом. — Иди сюда!

Его мягкие губы впились в мои. Рука больно стиснула грудь. Но я вырвалась.

— Ярик, нет, — отодвинулась я на сколько могла и вжалась в кресло.

Его взгляд так быстро изменился и потемнел, что мне стало не по себе.

Но не страх, что он может наброситься и взять меня силой, меня вдруг парализовал. Хотя об этом я тоже подумала. Я до смерти перепугалась другого — шрама на его запястье.

«Я ошиблась! — застыла я в ужасе. — Ошиблась!»

Повязка с его руки сползла. И на запястье алел укус. Заживающий укус, что оставили мои собственные зубы.

«Это он, — заледенело всё внутри. — Это… Ярик! Влад был прав. Я выпустила того, кто меня изуродовал! Я села с ним в машину…»

— Ну же, детка, — наклонился он и по-хозяйски подтянул меня к себе. — Давай сделаем это прямо сейчас!

Не знаю, вовремя ли я отвела глаза. Заметил ли он, куда я смотрю. Но могильная бледность, что наверняка покрыла моё лицо, точно не осталась для него незамеченной. Он сверлил меня глазами.

— Что-то не так? — спросил с нажимом.

Уголок его рта опасно дёрнулся. Моё сердце ушло в пятки.

Господи, он взял меня с собой не потому, что позаботился, а потому, что решил отомстить.  Он прихватил меня с собой, чтобы довести до конца то, что ему не дали закончить. Боже, что же делать?

Я подумала нащупать рычаг открывания двери и вывалиться, но я была пристёгнута, и чёрт его знает, где в этом сраном Форде открывается дверь. Надо импровизировать.

Надо срочно импровизировать!

— Нет. Всё так. Конечно, давай! — улыбнулась я, отстегнула ремень безопасности и принялась суетливо возиться с застёжкой брюк. — Блузку снимать? Может, на заднее сиденье?

Он снова изменился в лице. Или не знал, как реагировать. Или просто мне не поверил. Зло заткнул магнитолу.

Нас оглушила тишина. И в этой гудящей тишине, чёртов Ярик замер в нерешительности. Я понятия не имела о чём он думал: прибить меня прямо здесь, изнасиловать и бросить в этом лесу или везти дальше?  Я мысленно молилась всем богам, каким только знала, чтобы он решил, будто я его простила, и он меня убедил, что я ему нравлюсь. Да и он мне нравится, и я на всё согласна. Я даже справилась с молнией на брюках.

А потом смущённо выдохнула, расстегнув верхнюю пуговицу блузки.

— Слушай, а может, сначала выберемся? — робко предложила я.  Выразительно оглянулась назад и жалобно улыбнулась. — Как-то мне не по себе. Мы же ещё в его лесу.

— Ну… ладно… — смерил он меня настороженным взглядом, но словно с облегчением выдохнул и даже натянул улыбку на лицо. — Куда нам торопиться, да?

Я забыла, что надо дышать, когда он снова нажал на газ.

Он только сейчас заметил, что повязка сползла. Одёрнул рукав рубахи, скрывая укус. Коротко глянул на меня. Но я усиленно делала вид, что пялюсь в окно и ничего не заметила.

Чёрт! В одну секунду я словно протрезвела или прозрела. И всё поняла.

Услужливая память тут же начала подсовывать воспоминания. Но теперь я точно знала, кто и что из них говорил на скотобойне. Кто и что сделал.

— Сука! Бешеная сука! — это орал Ярик, когда я прокусила ему руку.

— Дайте мне что-нибудь, я выбью этой грязной суке зубы! — выслуживался Третий.

— Успокойся! Мы сделаем кое-что получше, — зло усмехнулся Ярослав.

— Нет. Нет! Ты не сделаешь этого! — заорал в ответ Влад. Влад пытался его остановить. Влад! Это его сильный голос прозвучал: — Не смей!

— Конечно, сделаю! Лучше помоги. Или не мешай!.. Отвали отсюда! – рявкнул Ярик.

Ярик!

А я… Господи, я сама его выпустила! Сдуру, с обиды, со злости…

И я понятия не имела, куда мы едем. Мы в лесу. Мы одни. Мы чёрт знает где…

— Я писать хочу. Остановимся? — спросила я как можно безмятежней.

— Тебя комары сожрут, — так же невозмутимо улыбнулся он. — Потерпишь? Тут недалеко.

— Недалеко? — удивилась я.

— Да, заедем кое-куда.

На заправку? На скотобойню?.. Всё оборвалось у меня внутри.

Господи, какая же я дура! О чём я только думала? Что же делать?

Алан, прости меня! Алан, пожалуйста, помоги мне! Пожалуйста, не бросай меня! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Алан! Я совсем не думаю, что ты урод или сраный кровопийца. Мне просто было обидно, и больно, и горько. Но я люблю тебя! Люблю таким, как ты есть. Только не бросай меня сейчас! Не бросай! Алан!

Глава 56. Ника

Алан!...

Больше надеяться было просто не на кого. На него и… на себя. И кому бы я мысленно ни молилась, внешне со всей силы делала вид, что всё в порядке.

— Хорошо, давай заедем, — безразлично пожала я плечами. — А куда?

— Увидишь, — обогнул Ярик какую-то корягу, или камень, в темноте было не разобрать.

По днищу проскрежетало. Он выругался. Я скрестила пальцы: хоть бы мы сломались! Но боги устали меня слушать и помогать: мы не заглохли и даже не сбавили скорость. А, протаранив что-то вроде шлагбаума, выехали на дорогу.

На обычную дорогу. Ту самую дорогу. Я поняла это, увидев знакомые места. Я даже с облегчением вздохнула, когда мы вдруг повернули к «Пит-Стопу», а не к скотобойне.

И этот вздох, что вырвался нечаянно, всё и решил.

— Туалет вон там, — показал Ярослав рукой, когда машина остановилась. Злой оскал. Хищный взгляд. И презрение, с которым он скривился, и больше, видимо, решил не скрывать, оставляли мне мало шансов. — Тобой я займусь потом. Но имей в виду, — он демонстративно достал из-под сиденья монтировку и взвесил в руке, — если я вернусь, а тебя здесь не будет, то я тебя найду и сначала переломаю ноги. Потом руки. А затем пробью твою дурную башку, Ника Тальникова, — словно выплюнул он моё имя.  И усмехнулся: — Ещё хочешь пѝсать? — приоткрыл дверь, но обернулся. — Я задал вопрос.

— Нет. То есть да, — замерла я, боясь шевельнутся. — То есть я буду здесь, да.

— То-то же, — усмехнулся он.

И я ещё ждала: вдруг мне всё это снится, кажется, грезится. Вдруг он засмеётся и скажет: «Да шутка, не бойся!», но он смерил меня таким взглядом, что мне стало страшно не за себя, а за того, к кому он собрался с монтировкой в руках.

— А ты… куда?

— Да так, пройдусь. Сиди, не дёргайся.

И вышел. Сжимая монтировку в руке.

Не дождёшься!

И, наверное, он не сильно рассчитывал на моё послушание, и я не особо была ему нужна. Но и сидеть и ждать я, конечно, не собиралась.

Я выскользнула из машины, не успел он сделать и пары шагов. И перебежками, согнувшись в три погибели, прячась за другими машинами, поторопилась в противоположную от туалета сторону. Я понятия не умела, куда. Всё равно. Лишь бы спрятаться или позвать на помощь. Но мне не с чего было даже позвонить. Я оставила в своей машине всё: сумку, телефон, ключи, документы. Ведь я собиралась только отдать Алану карту памяти и попала, нет, сама себе устроила очередную передрягу.

Проскользнув между двух фур, я побежала дальше. Как назло, все машины стояли пустые и запертые. На улице тоже никого не было и стояла такая тишина, что шорох гравия под ногами с головой выдавал куда я иду. Я пыталась идти медленнее, но тише не получалось.

Хлопнула дверь. Я прижалась к стене неизвестного здания. Раздался мужской голос. Я с перепугу юркнула в первую же щель, что мне попалась — за отогнутый лист железа. И оказалась в кромешной темноте.

Глаза привыкли к темноте не сразу. Но всё же они привыкли.

Правда до этого наступила в лужу мазута или машинного масла. Перевернула то ли стул, то ли стул с инструментами. И наделала столько шума, что весь «Пит-Стоп» должен был сбежаться к этому сараю. Поэтому даже не удивилась, когда за стеной раздался злой оклик:

— Ника!

Чёртов Ярик вернулся и меня нашёл. И так со злости саданул в стену своей монтировкой, что я шарахнулась к противоположной стене, не глядя. И словно получила под дых, врезавшись в машину, что там стояла. От боли в рёбрах хотелось взвыть. От страха описаться. Но от ужаса, когда я поняла, что именно стояло передо мной, я не могла пошевелиться.

Это же было оно. То самое чудище на огромных колёсах, что сбило Киру. То самое, что я видела на видео.

— Ника! Выходи оттуда, сука! — снова ударил Ярик по стене. — Или я зайду сам, и ты об этом пожалеешь.

Пожалею? Как бы ни так!

Я подняла с полу обрезок арматуры и крепко сжала в руке, пятясь к дыре, через которую влезла. И с ужасом отпрыгнула от неё, когда что-то упало с грохотом. Железный ящик, старый генератор, верстак — перебирала я в памяти всё, что видела у сарая. Но что бы там ни было, это что-то отрезало мне путь к отступлению.

Вот чёрт! Я безуспешно ткнула в дыру арматурой. Я упёрлась со всей силы двумя руками в холодный железный предмет. Но сумела сдвинуть его не больше, чем на пару сантиметров. Проклятье!

— Ника!

— Только сунься сюда, сука, и, клянусь, живым отсюда ты не уйдёшь, — снова сжав в руках арматуру, прошептала я. Стоя в полный рост, я поворачивалась на звук его шагов.

Он остановился у двери. Я — к нему лицом и спиной к чёртовой машине.

Мне повезло: брякнул висячий замок — дверь была запета.

Я с облегчением выдохнула. Но обрадовалась рано. Это был лишь вопрос времени. От удара монтировки доски и не дрогнули. Но и Ярик был не дурак. Он подсунул её под петли. Я с ужасом слушала, как он кряхтит. Видела, как разгибаются гвозди. И, вырывая из досок щепки, медленно, но верно, сдаются под натиском инструмента петли запора.

Мои руки вспотели. Нога в промокшем насквозь туфле противно хлюпала. Тонкий прут был тяжёлым настолько, что ломило плечо.

— Я без боя не сдамся и не мечтай! — шептала я, сжимая скользящую в руках арматурину. — И не буду тебя больше ни о чём просить, а уж тем более умолять.

— Эй, парень! — прозвучал снаружи мужской голос, и я замерла, не дыша. — Да, да, я к тебе обращаюсь. Ты, в костюмчике. Ты же вроде Кристину только что искал. Ты какого хера там делаешь?

Гравий под ногами неизвестного мне мужчины громко захрустел. И звук упавшей монтировки раздался явно куда громче, чем хотел её владелец. Я вздрогнула.

— Да я тут это… — невнятно промямлил Ярик. — В общем, я уже ухожу.

— В каком это смысле ты уходишь? — насмешливо произнесли за дверью. — Вообще-то это мой сарай. Я его хозяин. Так что нет, дружок, ты никуда не… Эй, стой! Стой, сука! Стой, кому говорю!

Погоня закончилась звуком заскрежетавших по гравию покрышек, визгом тормозов, взорвавшим тишину клаксоном, а потом отборным матом, что раздался след уехавшей машине.

— Сбежал, козёл! — выдохнула я.

Не знаю сколько я простояла, боясь пошевелиться. С ужасом думая о том, что он искал Кристину. Что это с ней он хотел «поговорить» с монтировкой в руках. И что было бы, если бы он её нашёл…

Я легонько толкнула дверь, выставив вперёд арматуру. Она, скрипнув, открылась.

Но больше я ничего не увидела. Меня ослепил свет фар.

Я сжала двумя руками и подняла повыше своё орудие, собираясь защищаться.

Но рука, что её перехватила, не оставила мне шансов.

— Тихо, тихо! А то ещё покалечишься, Ник!

— Шерлок, — выдохнула я, узнав детектива.

Он едва успел меня подхватить — ноги отказались держать.

— Позвони, пожалуйста, Алану, — всхлипнула я на его плече. — Я… я выпустила одного из уродов…  Ярик… Он сбежал…. И я… нашла машину, что сбила жену Алана.

Глава 57. Алан

— Что?! — прижал я к уху телефон и с облегчением выдохнул. — С ней всё в порядке? Слава богу! Да, Олег! Да, я слышал, что блондинистый гандон сбежал. Но с ним я сам как-нибудь разберусь. Нику береги! И не отпускай её от себя ни на шаг. Я сейчас приеду.

Шерлок отключился, а я привалился к спинке стула перевести дыхание.

Слава богу, что всё обошлось! Слава богу! Что Кристины не оказалось на месте. Что хозяин «Пит-Стопа» его спугнул. И что с Никой всё в порядке.

Я чуть пол мира на ноги не поднял, чтобы перехватить беглецов. Я сам рванул за ними в погоню, хоть это и было глупо: к тому времени как я узнал, что они сбежали, Форд уже проехали и мой лес, и шлагбаум. И кто знает, куда повернул дальше. Но, к счастью, позвонил Шерлоку, он сам оказался неподалёку и приказал вернуться и ждать новостей на сидя на попе ровно. И, чёрт побери, теперь я был ему должен! Сволочь! Я с ума сходил, каждая секунда была на счету, а он ещё со мной торговался.

Но это мелочи. Главное, она нашлась. Ника жива. И с ней всё в порядке.

Я выдохнул. Ткнул в кнопку записи камеры наблюдения.

Сердце врезалось в рёбра.

Я сотый раз пересматривал этот поцелуй у машины, и каждый раз одно и то же: в горле ком, в ногах слабость. Сука!

Убить его, конечно, мало за это. И, слава богу, она нашлась. Но как он её уговорил? И уговорил ли? Что-то мне подсказывало: она ведь мне назло. Глупый крольчонок! На зло маме отморозить уши. Я предал её, она предала меня. Ну что ж, мы квиты!

Я наклонился, чтобы встать, но не успел.

— Значит, нашлась? — прозвучал знакомый голос.

— Зои? Что ты здесь делаешь? — я выразительно осмотрел кабинет, на пороге которого она нарисовалась и всё же встал.

— А ты как думаешь? — хмыкнула она. Покачивая бёдрами, обошла меня и оттолкнула стул. — У-у-у, какая сцена!

Да, на экране Нику у машины целовал Блондин.

— Зои, мне некогда, — попробовал я закрыть картинку, но она перехватила мышь.

— Да, конечно, Алан. Беги! — включила запись. И сложила руки на груди, глядя в монитор.  — Мне кажется, ей не понравилось. И он это понял. Так что ты зря ревнуешь.

— Я не ревную. Зои!

— Что Зои? — обожгла она меня презрением. — Что, Алан?

— Я сказал: мне пора, — остудил я её ледяным взглядом.

— Ты же понимаешь, что если сейчас уедешь, то больше никогда меня не увидишь? — упёрла она руки в бока.

— А тебе никогда не приходило в голову, что я буду этому только рад? — слегка её потеснив, пошёл я к выходу.

Она задохнулась от возмущения. Я скривился.

Дьявол, когда? Когда она стала сварливой и всем недовольной бабой? Когда вдруг из лучшей в мире любовницы превратилась в ревнивую жену, которой я к тому же, как выяснилось, был неверен, и теперь она бесится?

Этот единственный разрез на её спине, что я сегодня сделал, изменил её просто до неузнаваемости. И, конечно, я знал почему.

— Я пожертвовала собой, чтобы вернуть тебя к жизни, сукин ты сын! — крикнула она, заставив меня остановиться.

— Ты пожертвовала? — развернулся я.

— Я дала тебе свою кровь.

— Я даже не притронулся к ней, Зои.

— Ты сделал разрез, Алан!

— А сколько раз перед этим я сказал тебе «нет»? Я отговаривал тебя. Я просил тебя этого не делать. Но ты меня разве послушалась? Нет. Так что не вини в этом меня. Это не я тебя использовал, это ты воспользовалась тем, что у меня больше не было сил сопротивляться: я подыхал от жажды.

— Ты знал, что я не смогу тебе отказать. И посмотри на себя, — взмахнула она руками. — Ты пришёл в себя благодаря мне. И теперь всё, жив здоров и на хрен я тебе не нужна? Бежишь вызволять свою блондинку?

— Я пришёл в себя благодаря ей, моя дорогая. Это сделала она, даже не подозревая. А ты… — я покачал головой.

— Что я? — вспылила Зои. — Нет, чего же такого сделала она?

— Тебе не понять, — я резко выдохнул.

Я и сам ещё не до конца понял. Но одно знал точно: это работает. А ещё: Ника об этом никогда не узнает. Никто не узнает. И плевать мне, что будет с моими исследованиями. Я что-нибудь придумаю. Но о ней я не расскажу никому. Иначе она будет думать, что я с ней только из-за её «волшебной» крови. А я собираюсь прожить с ней всю оставшуюся жизнь совсем по другой причине. По самой простой причине на свете. Потому что люблю.

— Ну как же! Куда мне! — разорялась Зои. — Глупенькая недалёкая Зои, которую можно позвать, всего лишь сказав: «Ты нужна мне!», и она прибежит как послушная собачонка. И раздвинет ножки, и подставит плечо. И даже позволит сделать на нём разрез. Ты хотя бы понимаешь, что мне теперь нельзя возвращаться? Что Феде меня не просто не примет обратно? Что он меня убьёт? Это ты понимаешь? Что я жизнью ради тебя пожертвовала?

— Я понимаю куда больше, Зои, — покачал я головой. — Например, почему ты до сих пор от него не ушла. Почему столько лет говорила мне, что ничего не можешь сделать, но ничего и не делала. Потому что на самом деле тебя просто всё устраивало. Эта сытая жизнь. Деньги, шмотки, защита, свобода.

— Свобода? Ты называешь это свободой?

— Ты донор, Зои. Донор! Ты не санг. Тебя не будет ломать, если кто-то не выпьет твоей крови. Ты не будешь корчиться в муках и сдыхать от жажды, если уйдёшь из Семьи и некому будет тебя поддержать. Ты свободна с рождения. Ты никому ничего не должна. Но тебя настолько всё устраивало, что ты ничего не хотела менять.

— Я хотела, Алан!

— Нет. Ты никогда не любила Феликса. Но тебе было удобно с этим властным и сказочно богатым стариком. Тебе было всё равно с кем он спит, всё равно чем он занимается, есть ли у него дети, хотел ли он когда-нибудь детей. Тебе всегда нравились только его власть и его деньги. Если бы ты захотела, он бы тебя отпустил.

— А ты разве не на деньгах женился в восемнадцать лет? — хмыкнула она.

— На деньгах. И ещё на возможности иметь к завтраку хоть раз в неделю ложку крови, без которой мне было не прожить. Но я смог отказаться, когда такая жизнь мне стала невмоготу.

— Ты? Отказаться? — посмотрела она на меня с удивлением. — Да просто твоя жена…

— Что? — усмехнулся я. — Умерла?

— Ты хочешь сказать, что это ты… — в ужасе округлились её глаза.

— Это был сердечный приступ, Зои. Сердечный приступ, — криво улыбнулся я. — Диана Габен была стара, грузна, больна и вела нездоровый образ жизни.

Зои выдохнула, но это недоверие, с каким теперь на меня смотрела… Но плевать! Плевать, что писали в прессе. И пусть Зои думает, что хочет. Я не убивал жену.

— Но после её смерти я сбежал. И не торопился возвращаться.

— Ах да, наш гордый скиталец, — скривилась она презрительно. — Вот только мыкался ты недолго. До того, как получил папочкино наследство. Его виноградники, его замок. Почему бы после этого и не отказаться от поддержки Семьи совсем? — хмыкнула она, развернув стул, села и уткнулась в монитор, словно это было её рабочее место. — А ещё ты придумал себе очень удобную профессию.

— А что сделала ты? — усмехнулся я. — Может, закончила университет, ординатуру, аспирантуру? По восемнадцать часов в день сидела в лаборатории? Выучила четыре иностранных языка, чтобы читать лекции?

— Может, я встретила тебя? — щёлкала Зои по клавишам. И я не видел, что за вкладки она открывала, но на это мне тоже было плевать.

— Меня?

— Тебя, сукин ты сын, — подняла она глаза. — И ждала, когда ты, наконец, поймёшь, как сильно я люблю тебя. Когда захочешь забрать себе. Но ты… выбрал Киру. Киру, не меня. Мной ты просто пользовался. Ты бы ничего не сделал ради меня, правда?

— Зои, — выдохнул я. — Я бы сделал всё, что угодно ради тебя, но я…

— Да. Конечно, Алан! Ты бы сделал. Если бы любил. Но ты никогда меня не любил. Вот и весь разговор. Просто никогда не любил. И всё.

— Прости, — посмотрел я на часы. — Мне надо ехать.

— Да, конечно. Нике привет! — фыркнула она. — И не волнуйся, мой вертолёт будет через час. Я тебя не стесню.

— Зои, — покачал я головой.

Проклятье! Её глаза покраснели. Но я не смог бы её утешить, даже если бы хотел.

— Наивная дура. Лучше бы прилетела на своём, — вытерла она слёзы. — Я думала ты позвал меня навсегда. Думала, что ты, наконец, решился.

— Зои, пожалуйста! Ты знала. Всегда знала, что я… — и сказать «не люблю» я не смог. Да, я её не любил, но она была мне дорога. Была моим единственным другом. Только как ей сказать, что как друг она была мне куда важнее, чем как любовница?

— Ну да. Конечно! Я же знала, — вздохнула она. — А это кто? — ткнула она в экран и заставила меня обойти стол и посмотреть.

— Второй пленник. Влад.

— Серьёзно? — сложила она руки на груди и, шмыгнув, оценивающе приподняла одну бровь. — Да твоя глупая блондинка, похоже, выбрала не того.

— Зои, — покачал я головой предостерегающе и снова поднял глаза на часы. — Мне правда пора.

— Езжай, Алан! — крикнула она мне вслед. — Езжай к чёрту! И гори в аду!

Как же хотелось остановиться и сказать ей, что я выкупил её у Федэ. Что я всё же сделал для неё всё, что смог. Всё, о чём она так мечтала. Дал ей настоящую свободу. Сказать, что ей ничего не угрожает. Она вольна делать всё, что захочет, если не хочет возвращаться к Феликсу. Но… она ждала от меня совсем других слов. Всю жизнь ждала слов, что я не мог ей сказать. И я промолчал. Остальное она узнает сама.

Только, надеюсь, не узнает, чего мне этого стоило.

Да, я поменял её на Блондина, но чёртов пацан сбежал. И если я его не найду и не верну, то это уже мне не поздоровится, а не ей.

Я тяжело вдохнул и вышёл.

Искренне она хотела мне помочь, когда подала скальпель, или всё же использовала, чтобы я уже не смог отдать её обратно Федэ — вряд ли она когда-нибудь признается.

Да и мне это было уже неважно.

Я знал, что придётся выбирать.

И я выбрал.

Не Зои.

Глава 58. Алан

— Шерлок, что происходит? — прикрылся я рукой от слепящих глаза проблесковых маячков.

Парковка «Пит-Стопа» была похожа на арену цирка, залитую огнями, или на празднование «Дня ВДВ», когда на каждой площади стоят машины полиции во избежание беспорядков. Я насчитал минимум шесть.

— В общем, прости, Алан, но я не мог поступить иначе, — виновато пожал плечами детектив.

— Что?! — совсем не понравился мне его виноватый вид. — Где Ника?! — кинулся я к нему.

— Тихо, тихо! С Никой всё хорошо. Я сейчас не о ней.

— А о ком? — ничего не понимал я.

— Об убийце твоей жены.

— О ком?! — вытаращил я глаза. — Ты его нашёл?

— Её, — кивнул он. — И я решил, что ты всё же мой друг. Я не позволю тебе вершить самосуд, поэтому вот, — невинно улыбнулся он, обводя взглядом окружающую обстановку.

— Ты мне не друг. А я сказал, что мне плевать, даже если это баба, — вдруг совсем иначе увидел я происходящее. Все эти машины, парней в портупее. И до меня дошло. — Сукин ты сын! Да как ты посмел вызвать ментов? — кинулся я к нему и схватил за грудки.

— Поверь, Алан, так будет лучше, — схватил он меня за руки.

— Для кого? — с трудом сдерживался я, чтобы не съездить ему по роже.

— Для всех. Для тебя. Для меня. Для правосудия. Для… Ники.

— Только Нику сюда не приплетай, — оттолкнул я его, скрипя зубами. — И кто она?

— Так Ника же тебя будет ждать… — он осёкся на полуслове. — А эту… менты её уже приняли.

— Дьявол!

Дьявол, дьявол! Дьявол! Я что-то пнул со злости и скривился от боли.

— Помогло? — заботливо спросил чёртов детектив.

— Немного, — закряхтел я. — Сука!

— Да, в схватке человек против рельса обычно побеждает рельс, — многозначительно кивнул он. — Так ты, выходит, до сих пор ничего не знаешь?

— А что, чёрт побери, я должен знать? — разогнулся я.

— Ника же дала тебе запись.

— Опять Ника! И что? Ты думаешь у меня было время её смотреть?

— Но она хотя бы у тебя с собой?  — спросил он осторожно.

— Ты заебал! Да! Да, она у меня с собой! — пошарил я по карманам и протянул ему видеокарту. — На! И что там?

— Пойдём, — довольно махнул он рукой. — Сразу всё и узнаешь.

— Не могу поверить, — щёлкнул я сигнализацией машины, всё ещё не веря своим глазам. — Я заплатил тебе столько денег, я ты взял и просто всё слил ментам.

— Эй, я отработал каждую копейку! И ты мне должен, помнишь?

— В каком смысле?!

— Как это в каком? — обернулся он. — Ты буквально час назад умолял меня найти засранца и твою девчонку и пообещал за это что угодно. Так вот, мы в расчёте. Девчонка у меня, жива здорова. У засранца в машине маячок: как знал, что один из них обязательно сбежит. Так что у меня всё под контролем, Алан. А в тюрьме должны сидеть те, кто заслужил, а не ты.

— Сукин сын! — покачал я головой. — Так значит, когда ты со мной торговался, ты уже знал и где машина, и где Ника?!

— Конечно! Я же говорю: у меня всё под контролем, — улыбнулся он как всегда невинно. Но мы уже дошли до двери в забегаловку. И два парня в форме — не те свидетели, при которых мне хотелось бы зарядить Шерлоку по роже. К тому же они вежливо поздоровались и подвинулись, пропуская нас внутрь.

Вот только зайти мы не успели.

— Олег! — звонкий голос Кристины, заставил нас остановится.

— Крис? — повернулся он.

— Олег, что происходит? — заламывала она руки. Заплаканная, с размазанной косметикой. Её слегка потряхивало. — Отца допрашивают. Оксана в наручниках даёт показания. Мне ничего не объясняют и ничего не говорят. Олег!

Шерлок стиснул зубы до заигравших желваков. И пусть я сам пока ничего не понимал, вежливо отвернулся.

Оксана?! Неумевал я, пока они там нежничали.

— Прости меня, — выдавил из себя Пинкертон еле слышно.

— И ты меня, — всхлипнула Крис. — Прости, что я…

Я покосился назад. Она бросилась ему на шею. А он… он её, конечно, поймал.

— Т-с-с! — прижал к себе. — Забудь! Давай просто забудем. И начнём всё сначала. Давай?

— Да, — часто закивала она и сглотнула слёзы.

— Холмс, — показал я пальцем на дверь, — может уже зайдём? А то мы тут с парнями задолбались отворачиваться и строить из себя глухих, — покосился я на охранявших дверь полицейских.

— Пошли, пошли, — сделал мне Шерлок поверх головы девчонки злую рожу.

Но меня этим не проймёшь. Меня самого ждал впереди нелёгкий разговор, а тут ещё он со своими примирениями.

— Ника! — единственное слово, что сорвалось с моих губ, когда я вошёл и рванул к ней. Всего остального я просто не заметил. Ни сдвинутых столов. Ни конвоя с автоматами. Ничего кроме её, почему-то перепачканного сажей как у трубочиста, лица.

— Алан! — кинулась она ко мне. Уронила по дороге стул, но посмел бы её кто-нибудь остановить! — Алан!

— Мой глупый крольчонок! — подхватил я её на руки. — Мой чумазый глупый крольчонок, — прижал к себе. — Где ты испачкалась-то?

— Я потом тебе расскажу, — ткнулась она в мою шею холодным носом.

И наверно, в этот момент мой мир и стал по-настоящему цельным. И всё остальное отошло на второй план.

Потому что на самом деле мне больше ничего было и не надо. Ни правды, ни мести, ни огрызков того прошлого, что меня никак не хотело отпускать. Оно только что отвалилось, словно отрубленные щупальца чудовища, что не пускали меня вперёд.

Больше ничего не было.

Только она. Со мной. Мой тощий маленький крольчонок.

Та, что только что сказала: у нас будет «пото̀м».

— Прости меня, — вздохнула она тяжело. — Я такая дура!

— Т-с-с! — покачал я головой. — Забудь!

— Эй, за мной не повторяй, — легонько толкнул меня в бок Шерлок.

— Да пошёл ты! — огрызнулся я. И вернул моего крольчонка на землю. Приподнял её лицо. Вытер со щеки грязь. Выкатившуюся слезинку. Улыбнулся.

Мой крольчонок!

— Господа, у вас есть что добавить? — спросили откуда-то из-за стола.

— Да, да, — шагнул вперёд Шерлок и протянул мою карту памяти. — Запись!

— Двадцать шестая минута, — развернулась Ника и, крепко сжав мою руку, повела за собой.

Глава 59. Алан

Включённый ноутбук ещё горел, показывая тёмную дорогу. И запись ещё не закончилась. Но в комнате стояла такая тишина, что мне показалось я потерял слух. Следователь кашлянул. А растрёпанная женщина, что я знал, как Оксану и гражданскую жену хозяина «Пит-Стопа», вскинула голову и зло посмотрела прямо на меня.

— Она сама виновата. Понял, сама!

— Не понял, — покачал я головой, осмысливая то, что только что увидел. Как намеренно и хладнокровно она наехала на мою жену. И не мог поверить, что два года, все два года, что я встречался с детективами в этом заведении, она подавала мне напитки, здоровалась, улыбалась, смотрела в глаза, выращивала цветы, которые потом посадят на месте гибели моей жены и… все эти два года знала, что это она. Она её убила. Она.

— Зря твоя выдра вернулась. Зря приехала, — выплёвывала она слова. — Сидела бы в своём Париже и горя не знала. Но нет…

— В Тулоне, — позволил я себе поправить.

— Что? — женщина скривилась, не расслышав.

— Мы жили в Тулоне. В фамильном замке моего отца.

— Вот и дальше бы жили! — выкрикнула она. — А не отбивали чужих мужей!

— Она считает, что твоя жена мечтала залезть в койку к её отцу, — показал Шерлок на Кристину, поясняя вполголоса, пока разбушевавшуюся женщину успокаивали два конвоира.

— Кира?! К нему? — показал я на мужика, что сидел, стиснув голову двумя руками.

— А она?.. — повернулся я к Кристине с открытым ртом.

— Нет! — выкатила та глаза. — Ты что! Конечно, нет, Алан! У отца вообще поначалу отношения с Кирой были очень натянутые. Он сколько раз её прогонял, ведь она мамина подруга, а мама меня бросила. Отец был очень обижен. Но потом отошёл. Они иногда болтали. Но она никогда… Клянусь, я бы знала…

— Да что бы ты знала! — заорала Оксана. — Что бы ты знала! Ты в своих-то мужиках разобраться не можешь. А у нас только всё стало налаживаться, когда она нарисовалась и давай тут свои порядки устанавливать. На кухне командовать, тебя бестолковую учить. Только от неё избавилась, всё обошлось… Как появился этот, — кивнула она на Шерлока. Растрёпанная, страшная, с безумными глазами. Некогда миловидная и безобидная женщина, какой она мне казалась, сейчас была похожа на ведьму. Я невольно прижал к себе Нику.

— Вот видишь, — повернулся Шерлок к Кристине. — Она меня подставила. Просто подставила. Я с ней не спал.

— И радуйся, что только подставила, — шёпотом сказала ему Ника. — Могла бы и...

— Да не спал, не спал! — крикнула та. — Упал как убитый и уснул. Но ты слишком близко подобрался. Слишком! А я не могла допустить, чтобы ты всё разрушил.

Крис закрыла глаза и сжала кулаки, сопя и явно давая понять, что готова её сейчас убить. И я как никто её понимал. А Ника… Ника повернулась ко мне. И в её глазах была такая тоска.

— Ник, в той спальне есть камера, — нагнулся я к её уху и зашептал тихо-тихо. — Клянусь тебе у нас с Зои ничего не...

— Мы потом об этом поговорим, Алан, — так же тихо ответила она.

— Как же мне нравятся эти твои «пото̀м».

Я сгрёб её в охапку. Прижался губами к волосам. И вдруг понял, что не хочу больше ничего знать. А особенно это всё слушать.

— Надеюсь, ей дадут максимальный срок, — развернулся я и, обняв Нику, пошёл к выходу.

— А если ещё добавить к нему нарколабораторию в её доме, — тихо слинял следом за мной Шерлок.

— Не бери грех на душу, Олег, а то придётся рассказать и всё остальное.

— Не придётся, — расправив лёгкие, вдохнул он прохладный ночной воздух. — Помнишь те запчасти у них в гараже?..

— Кстати, — повернулся я. — А что это за машина? И где она?

— Там, — потащила меня за руку моя девочка.

Я зажмурился, когда под потолком сарая вспыхнула лампочка.

— Еба-а-ать! — вот и всё что сказал детектив и шумно выдохнул, увидев машину. — Так я и знал! Нива! Я же её обыскался. Но я знал, что они её не продали. Я же и документы поднял: нет договоров купли-продажи. И всю чёртову Андреевку облазил вдоль и поперёк. А она всё это время стояла здесь?

— Простите! Не помешаю? — мужской голос, заставил всех нас обернуться. Хозяин «Пит-Стота», крупный мужик лет сорока, заслонил собой дверь и по-хозяйски засунул ручищи в карманы. — Могу вам чем-нибудь помочь, господа?

— Наверно, уже нет, — робко улыбнулся детектив. — Вить, ну неужели ты не знал?

— Клянусь тебе чем угодно, Олег, даже не догадывался, — нахмурился мужик. — Она всегда была ревнивой, Оксанка, но, чтобы настолько, — он тяжело вздохнул, глядя на меня.

Я кивнул. А Шерлок присвистнул, оглянувшись на машину и пошёл вокруг, приговаривая и ощупывая её руками.

— Расширители колёсных арок, силовой бампер, лебёдка, экспедиционный багажник. И колёса, — покачал он головой и повернулся к нам. — Целое состояние, а не колёса. На сколько они её подняли? Сантиметров на сорок? — он обратил этот вопрос ко мне. Но толку уже было всё это мерить, когда было видео. Когда всё теперь было ясно как божий день.

— Понятия не имею, — пожал плечами хозяин «Пит-Стопа». — Это Оксанкина машина. Её муж занимался тюнингом. Я только знаю, что кузов от Нивы когда-то был жёлтым или оранжевым, но его перекрасили в чёрный глянец.

— И откуда знаешь? — и не дрогнул детектив.

— Так я же в ней стекло менял, — пожал тот плечами. — Мне и в голову не пришло, что на самом деле не булыжник с гружёного Камаза поймала она по дороге, как сказала.

— Лобовое? — переспросил я.

— Лобовое, — снова тяжело вздохнул он.

И я оглянуться не успел, как Ника вскарабкалась на ступеньку и перегнулась, осматривая капот.

— А можно открыть? — удивила она всех.

— Зачем? — удивился хозяин.

— Мне надо посмотреть сюда, — показала она на прорези для вентиляции.

— Да, можно, — открыл он дверь, дёрнул запор внутри салона и поднял багажник на весь свой исполинский рост, придерживая у неё над головой.

— Ну давай же, давай! — уговаривала она пыльные внутренности, — не может быть, чтобы ничего не попало.

— Ник, что ты ищешь? — запрыгнул Шерлок на ступеньку с другой стороны и нагнулся рядом с ней.

— То, что вы, наверняка, не увидели на видео. А я рассматривала его не один час. Стекло от бутылки. Хрусталь, — она повернулась ко мне: — Алан, Кира не сводила счёты с жизнью. Она боролась за свою жизнь до последнего. Она не хотела тебя бросать. Не хотела, чтобы ты остался один, чтобы страдал.  Она швырнула в стекло бутылку.

— Эту? — с ошарашенным видом просунул детектив руку между агрегатов и протянул мне осколок.

— Да, — кивнул я на половину вмятинки, словно сделанную пальцем на стекле. И вздохнул. — Коллекционный кальвадос, купленный на аукционе за четыре тысячи евро.

— Живут же люди, — присвистнул Шерлок.

Но моя девочка смерила его сердитым взглядом и спрыгнула.

— Ты аккуратней, а! — едва успел подхватить её Шерлок, когда она споткнулась. — А то господин Арье мне башку за тебя оторвёт.

Она улыбнулась. Грустно.

— Сейчас не оторву, — обнял я Нику двумя руками. — Но ещё раз к ней прикоснёшься, и я подумаю об этом всерьёз.

Он в ответ только улыбнулся. А Ника прижалась ко мне крепко-крепко.

— Не печалься, моя девочка! Не печалься, — слегка баюкал её я, прижимая к груди. — Главное, что ты со мной. А остальное уже не важно. С остальным мы разберёмся.

— Господа, — с озабоченным видом достал Шерлок телефон, словно он пиликнул. — А вы не хотите кое-куда проехаться?

И ткнул мне экран в нос с огоньком маячка на карте.

Ах вот она где, моя пропажа Ярик! Отправился домой к маме! Задумал пересидеть за высоким забором её дома? Как бы не так!

— Мы хотим, — протянул я детективу руку, прощаясь. — А вот ты уже нет, — пожал и похлопал я его по плечу. — Спасибо за работу, Шерлок. Дальше я сам. А у тебя, кажется, здесь ещё остались дела, — кивнул я в сторону мнущейся в дверях Кристины.

— Тогда до встречи, друг Алан! — улыбнулся он.

— И не мечтай! — фыркнул я, но отвернувшись, всё же улыбнулся.

Да как я уже без него, засранца. Всё же он был прав. Они оба были правы.

Порой в жизни куда важнее спасти, чем отомстить.

Куда важнее дать, чем забрать.

И куда важнее друг, чем детектив.

Я потянув Нику за руку, торопясь в машину.

— Садись, моя Золушка, — открыл ей дверь, усадил и занял своё место.

— Спасибо, Ваше Сиятельство, — улыбнулась она. — А мы куда?

— А не всё ли равно, — протянул я ей руку и легонько сжал. — Главное, ты рядом. И я тебя больше никуда не отпущу. Я задолбался вытаскивать тебя из передряг.

— Посадишь меня в камеру?

— Очень может быть. Пристегну наручниками, — мечтательно закатил я глаза. — И не знаю, стоит ли говорить это сейчас, но я хочу…

— Я тоже, — стащила она через голову блузку. И быстрее, чем я успел сказать, что люблю её, засранку, махнула на заднее сиденье.

Отъехав от «Пит-Стопа», я свернул с дороги, не спеша вышел и открыл заднюю дверь:

— Вообще-то я имел ввиду совсем не это. Но мне нравится твоё предложение.

Снял пиджак и захлопнул за собой дверь.

Год спустя...

— Ничего не говори, — тяжело дыша, я прижалась к мокрой груди Алана и закрыла глаза.

— Я не могу ничего не говорить, — вытер он лицо тонким шёлком простыни и откинулся на подушки. — Это сильнее меня. Можно?

— Нет, — покачала я головой и улыбнулась. Это был уже третий раз за сутки.

Первый в машине. Второй вчера прямо в гостиной, когда мы не поехали на какой-то важный приём и вернулись домой. И наконец, утром.

И третий раз он пытался сказать то, что обещал мне не говорить никогда.

— Я больше не буду спрашивать, — подтянул меня выше.

— Хорошо, — подняла я голову и посмотрела на Алана. — Говори.

— Я согласен, — выдохнул он с облегчением. — Давай назовём её София.

— А если мальчик? Марк? — улыбнулась я.

— Да, — обречённо кивнул он. — Но это девочка.

— Всё?

— Нет, — покачал головой Алан. — Я люблю тебя, Ника Арье.

— Вероника с твоей фамилией звучит лучше.

— А ещё лучше Веро̀ника, как зовёт тебя Гастон.

— Уи, мон шер, — улыбнулась я и скатившись с него, легла на спину и положила руки на живот.

— И всё? — возмутился он. — И это твой ответ, что Вероника лучше?

— А что я должна ответить? — невинно улыбнулась я.

— Ты мне сейчас Шерлока напоминаешь, тот тоже вечно так улыбается, а ещё отвечает вопросом на вопрос.

— Как он, кстати? — взъерошила я его волосы.

— Хорошо. Наверняка, свинячит в моём доме, пьёт коллекционное вино и водит туда баб, — тряхнул он головой, возвращая порядок на своей шевелюре.

— А где же его настоящая любовь Кристина?

— Там же, где и все остальные его настоящие любови. Пали жертвами новой, другой, следующей. Очередной единственной.

— Можно подумать, ты однолюб, — улыбнулась я.

— А ты? Кто был твоей первой любовью? Признавайся, — навалился он. — Он разбил тебе сердце? Ты долго по нему сохла? А, может, любишь его до сих пор? — напирал он.

Но как ни старался, всё равно не вырвал у меня признания. Да, да, я злопамятная. Он сказал, что это не любовь. Не. Любовь. Я не забыла. И то, как он позвал Зои — тоже. Каждый раз, когда он ждал от меня признания, я теперь его мучила.

— А сегодня нас завтраком накормишь ты или твой управляющий Гастон? — невинно повела я плечиком.

— Конечно, я, — поцеловал он едва выпирающий холмик живота и тяжело вздохнул. — И я знаю, почему я уверен, что это девочка. Она уже вьёт из меня верёвки.

Алан натянул штаны, а когда я спустилась вниз в кухню, поверх них нацепил только полосатый фартук.

В этом старом каменном доме в Провансе, что имел громкое название шале, пахло совсем не так как в его доме с камином. Здесь пахло историей, солнцем и морем, но, если бы меня спросили, я бы не могла сказать, где мне нравится больше.

Везде. Где есть Алан.

Его Сиятельство жёсткий и принципиальный граф Арье.

Глядя в окно на цветущее поле лаванды, что уходило вдаль до самого горизонта, я думала о том, как он изменился за этот год. Да и я рядом с ним.

Святая инквизиция! Я поправилась на пять килограммов!

Я покосилась на мужа.

— Ты не туда смотришь, — показал он глазами на Цветок на подоконнике.

— Что? Ему здесь не нравится? Ты его тоже закормил? — подскочила я с своему заматеревшему лимону. — Задохлик, ты как?

— Теперь ты по праву можешь звать его Цветком, — улыбнулся Алан.

— Что? О, боже! — я открыла рот, глядя на крохотные набухшие белые бутончики в пазухах листьев. — Он набрал цвет? Он… зацвёл? — нашла я один распустившийся и не удержалась от слёз

— Вот ты рёва, — укоризненно покачал головой муж. — Я же говорил: его просто надо привить. А ты не верила.

— Я верила. Я всегда верила, — вдохнула я полной грудью. Тонко пахло цитрусом. И не смотря на все возражения, обняла мужа. — Спасибо, Алан! Спасибо!

Чмокнула его в щёку.

— Поблагодаришь, когда сорвёшь с него настоящий лимон. А сейчас садись ешь! — он поставил на стол тарелку. — Мы торопимся.

Мы и правда торопились. Сегодня была годовщина смерти Киры.

— А сколько ещё бутылок этого кальвадоса осталось в мире? — показала я на деревянную коробку в своих руках, когда мы уже ехали на кладбище.

— Не знаю, — равнодушно пожал плечами Алан. — Но, кажется, я купил их все. Ближайшие двадцать лет нам точно будет с чем приезжать на годовщину.

— Я тебя столько не выдержу, — фыркнула я.

— Конечно, выдержишь, — усмехнулся он. — Меня и пятерых наших детей. Или шестерых. Я ещё не решил. Смотри, что я купил, — он потянулся назад и положил мне на колени тяжеленный свёрток.

— Книга сказок? — я всего лишь надорвала бумагу, но этого уже было достаточно, чтобы снова расплакаться от умиления.

Он вздохнул и промолчал, глядя на дорогу.

— У нас всё будет хорошо, Алан, — сжала я его руку. — Им очень повезёт, если наши дети унаследуют твои гены, а не вырастут плаксами, как я, — невинно похлопала я ресницами. — Но даже если им достанутся твои злобные хромосомы, мы справимся. Ведь у них будешь ты.

Он загадочно улыбнулся.

И ты, мой язвительный злопамятный крольчонок.

А что ещё я мог ей ответить? Что она меня уже излечила? Что моя девочка и есть лекарство? Моё. Наше. Будущее. Моя персональная одержимость. Вкус, запах и цвет моей свободы. Моей любви, преданности и нежности.

Не знаю, чем я её заслужил, моё счастье…

— Ай! — дёрнулся я. Она ущипнула меня за ногу.

— И Зои там, конечно, тоже будет?

Нет, иногда я думал, что она всё же моё проклятье. Зои она мне так и не простила.

— И, между прочим, не одна, — ответил я.

Впрочем, мы уже подъехали и все эти вопросы больше не имели значения, всех и так было видно.

Зои в тот день, год назад, улетела не одна. Она прихватила второго блондина. Оставив мне на память такую эпичную видеозапись, как они трахались в камере, что её впору на Порнохабе продавать. И сегодня тоже приехала с ним, с Владом.

Сегодня на кладбище собрались все.

Друзья Киры, из тех, что её ещё не забыли. Мои родственники по отцу, что уважали традиции. Федэ. Члены Семьи...

Короткая месса.

Бутылка кальвадоса, что стала символом мужества, распитая на её могиле.

— Ты так боялась цифры тридцать лет, — поднял я свою рюмку, глядя на портрет. — Теперь тебе вечно двадцать девять. И я признаюсь: ты была права, — покосился я на Нику.

— За тебя, моя девочка! — вздохнул Федэ. — Ты отомщена. Теперь мы знаем, не только правду, но и то, что ты боролась. До конца.

— Надеюсь, ты знаешь всё, что я думаю, — выдохнула Зои. — И знаешь, за что я тебе это скажу, но… спасибо!

— Надеюсь, ты знаешь не всё, что я думаю, — подошла следом за ней Ника и положила руку на блестящий чёрный мрамор. — Но на свои вопросы я нашла ответы. И я надеюсь, что ты на свои — тоже. — А потом прошептала тихо-тихо: — Если встретишь там моего папу, скажи, что лимон всё же зацвёл.

Что говорили остальные, я уже не слышал.

— Говорят, ты занялся проблемой глобального потепления, — пошли мы прогуляться с Федэ между могил.

— Занялся, — улыбнулся я.

— А как же лекарство?

— Помнишь, что ты сказал мне в тот день, когда я приехал за твоим Блондином?

— Конечно, Алан. Я сказал, что это теперь моя проблема, а не твоя. И я разберусь сам. Кстати, это было нетрудно. Муж его матери довольно известный и влиятельный человек и мои люди его уже проинструктировали. Так что он сдал парнишку с потрохами, едва тот нарисовался. Я держу своё слово. Всегда. Мне жаль, что напоследок он доставил тебе столько хлопот. Но это и правда теперь мои проблемы.

— А работа над лекарством — мои, — усмехнулся я. — И я тоже держу своё слово, Феликс. Если я его найду, ты первый об этом узнаешь.

— Хорошо, — похлопал он меня по плечу. — Рад был повидаться. Ну, беги к жене. Не оставлял бы я её на твоём месте без присмотра, — улыбнулся он и качнул головой в сторону.

Что? Ну нет! Ах ты мелкая интриганка!

Она уже увела Влада в сторону. И вроде они просто мило беседовали. Но он так на неё смотрел, что Зои в сторонке зеленела от злости, а у меня аж челюсти свело.

Я стиснул зубы, но выдержал не больше пяти секунд.

— Ника! Нам пора! — крикнул я.

И она ведь, коварная, не сразу повернулась.

Дьявол! Убью, засранца! Я шагнул в их сторону. Но она словно одумалась: сделала шаг ко мне. И всё равно обернулась и что-то ему сказала.

Он покачал головой, она возразила, и он… сдался.

— Бродить вдоль берегов… не спать ночей сидеть в дыму табачном…— зазвучал его голос ей след, низко, сильно и, чёрт побери, завораживающе. — На то она и первая любовь… — пронеслось нам кладбищем как гимн. — Чтоб быть ей не особенно удачной!

Товарищ мой, не надо, не горюй,

Люби ты так, чтоб от конца до края.

На то она и первая любовь,

Чтоб стала настоящая другая…

— На то она и первая любовь… — прошептал мой крольчонок, прижимаясь ко мне. — Ты моя настоящая, Алан, — ткнулась она в шею холодным носом. — Я люблю тебя! Я всё ещё тебя люблю… Не прошло и года, — засмеялась она, вырвалась и побежала к машине.

Я сокрушённо покачал головой и… рванул её догонять.

В тёплом летнем воздухе пахло грибами, спелыми яблоками и счастьем.

И всё ещё звучало сильно и пронзительно:

На то она и первая любовь,

Чтоб стала настоящая другая…

Content

Вкус одержимости

Вкус одержимости Елена Лабрус

Два года назад...

Глава 1. Ника

Глава 2. Алан

Глава 3. Ника

Глава 4. Ника

Глава 5. Алан

Глава 6. Алан

Глава 7. Алан

Глава 8. Ника

Глава 9. Алан

Глава 10. Ника

Глава 11. Алан

Глава 12. Алан

Глава 13. Ника

Глава 14. Алан

Глава 15. Ника

Глава 16. Ника

Глава 17. Ника

Глава 18. Алан

Глава 19. Алан

Глава 20. Алан

Глава 21. Ника

Глава 22. Алан

Глава 23. Ника

Глава 24. Алан

Глава 25. Алан

Глава 26. Ника

Глава 27. Ника

Глава 28. Алан

Глава 29. Ника

Глава 30. Алан

Глава 31. Ника

Глава 32. Алан

Глава 33. Алан

Глава 34. Ника

Глава 35. Алан

Глава 36. Алан

Глава 37. Ника

Глава 38. Алан

Глава 39. Ника

Глава 40. Алан

Глава 41. Ника

Глава 42. Алан

Глава 43. Ника

Глава 44. Алан

Глава 45. Алан

Глава 46. Алан

Глава 47. Ника

Глава 48. Алан

Глава 49. Алан

Глава 50. Ника

Глава 51. Ника

Глава 52. Ника

Глава 53. Алан

Глава 54. Ника

Глава 55. Ника

Глава 56. Ника

Глава 57. Алан

Глава 58. Алан

Глава 59. Алан

Год спустя...