Виктория Мас

Бал безумцев

Victoria Mas

LE BAL DES FOLLES

Published by arrangement with

SAS Lester Literary Agency & Associates

© Editions Albin Michel – Paris 2019

© Павловская О., перевод, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Глава 1

ЖЕНЕВЬЕВА

3 марта 1885 г.

– Луиза, пора.

Женевьева одной рукой сдергивает одеяло, под которым девочка-подросток еще спит, свернувшись клубком на узком матрасе; густые темные волосы рассыпались по подушке, под ними видна лишь часть лица. Луиза тихонько посапывает с приоткрытым ртом. Она не слышит, как вокруг, в дортуаре, уже встают женщины. Между рядами железных кроватей вырастают силуэты; женщины потягиваются, воздевают руки, подбирая волосы в шиньоны, застегивают чернильно-черные платья поверх полупрозрачных ночных рубашек и монотонными шажками бредут к столовой под бдительными взорами санитарок. Солнце робко просеивает свет сквозь запотевшие оконные стекла.

Луиза всегда просыпается последней. Каждое утро кто-нибудь из умалишенных – соседок по дортуару – или одна из медсестер приходит ее будить. Сумерки приносят облегчение, и девушка проваливается в сон, столь глубокий и крепкий, что в нем нет места видениям. Когда спишь, не думаешь о том, что случилось в прошлом, и можно не переживать о будущем. Для Луизы это единственная возможность забыть ненадолго о тех событиях, что три года назад привели ее сюда.

– Вставай, Луиза. Тебя ждут.

Женевьева трясет девушку за плечо – та наконец открывает один глаз, поначалу приходит в изумление, увидев у своей постели ту, кого умалишенные прозвали Старожилкой, а потом спохватывается:

– У меня сеанс!

– Собирайся скорей, ты долго спала.

– Да!

Луиза спрыгивает с койки – ноги вместе, приземляется на обе – и хватает со стула платье из черного сукна. Женевьева, отступив в сторонку, наблюдает за ней. Опытный глаз подмечает суетливые движения, неуклюжий наклон головы, учащенное дыхание. Но очередной припадок был у Луизы только вчера – можно не опасаться, что это повторится до сегодняшнего сеанса.

Девушка торопливо застегивает пуговицы на воротничке платья и поворачивается к сестре-распорядительнице. Женевьева, всегда прямая как палка, в белоснежной казенной одежде, с аккуратно собранными в шиньон белокурыми волосами, заставляет ее робеть, хотя за время, проведенное здесь, Луиза немного примирилась с суровостью этой женщины. Женевьеву не упрекнешь в том, что она несправедлива или жестока с пациентками, просто не внушает никому ни любви, ни привязанности.

– Всё правильно, мадам Женевьева?

– Распусти волосы. Доктор предпочитает распущенные.

Луиза вскидывает полные руки к сооруженному в спешке шиньону. Она еще совсем дитя, хоть и выглядит старше. В свои семнадцать полна детских восторгов и воодушевления. Тело расцвело слишком быстро – грудь и бедра округлились в четырнадцать лет, и возраст не уберег ее от последствий сладострастия, которое они пробуждали. Невинность почти исчезла из глаз Луизы – почти, и это давало надежду, что для нее все изменится к лучшему.

– Я так волнуюсь…

– Доверься доктору, и все пройдет хорошо.

– Да.

* * *

Женщина и девушка идут по больничному коридору. Мартовский утренний свет просачивается в окна и разливается по плитке пола, слабо поблескивая, – это ласковое сияние, предвестье весны и средопостного[1] бала, дарует желание улыбаться и обещание, что скоро можно будет покинуть эти стены.

Женевьева чувствует, что Луиза нервничает – та шагает, опустив голову, безвольно свесив руки, учащенно дыша. Пациенток этого заведения всегда охватывает беспокойство перед встречей с самим Шарко, особенно если они избраны для участия в сеансе гипноза. Их пугает такая ответственность, тревожит необходимость предстать перед большим количеством людей. Жизнь не баловала этих женщин вниманием окружающих, всеобщий интерес им непривычен и вгоняет в ступор, заставляя терять рассудок – в очередной раз.

Еще несколько коридоров, распашные двери – и они входят в небольшое помещение, смежное с залом для публичных лекций. Несколько мужчин – врачи, интерны, студенты-медики – уже ждут с записными книжками и перьями наготове. Все как один подтянутые, в черных костюмах и белых сорочках; над верхней губой у каждого топорщатся усы. Мужчины одновременно оборачиваются к предмету сегодняшнего изучения, скользят по телу тренированными взглядами, словно скальпелями, отсекая лишнее, – Луизе кажется, будто они смотрят сквозь ее платье, и в конце концов девушка под любопытными взорами опускает глаза.

Здесь только одно знакомое лицо – Бабинский, ассистент доктора Шарко. Он подходит к Женевьеве:

– Зал скоро заполнится. Начнем через десять минут.

– Вам понадобится что-нибудь особенное для Луизы?

Бабинский окидывает девушку взглядом с головы до ног:

– И так сойдет.

Женевьева кивает и собирается выйти из «предбанника», но Луиза встревоженно заступает ей путь:

– Вы ведь за мной вернетесь, мадам Женевьева?

– Как обычно, Луиза.

Из-за кулисы, скрывающей сцену в зале, Женевьева оглядывает ряды зрителей. Эхо низких голосов набирает силу над деревянными скамьями и заполняет все пространство. Лекторий в Сальпетриер напоминает не столько больничное помещение, сколько музей, а скорее – кунсткамеру. Здесь картины и гравюры, висящие на стенах, и росписи на потолке являют взорам анатомические схемы и тела. В композициях – смешение безвестных персонажей, обнаженных и одетых, смятенных и потерянных; рядом со скамьями – тяжелые, покосившиеся от времени шкафы со стеклянными дверцами выставляют на обозрение коллекцию сувениров, всё, что больница оставляет себе на память: черепа, берцовые и тазовые кости, ребра, десятки банок с заспиртованными органами, мраморные бюсты и россыпи инструментов. Уже само убранство этого зала сулит зрителям нечто необычное.

Женевьева рассматривает публику. Некоторые личности ей известны; кроме интернов и врачей, она узнаёт писателей, журналистов, политических деятелей, художников, и на их лицах любопытство соседствует с заведомым одобрением или, наоборот, со скептицизмом. Женевьева испытывает чувство гордости. Она гордится, ибо лишь один человек в Париже способен внушать к себе такой интерес, что ради него каждую неделю заполняются скамьи в этом зале. А вот и он сам – появляется на сцене, и зрители умолкают. Внушительный силуэт Шарко вырисовывается напротив завороженной публики. Он серьезен и бесстрастен. Долгий профиль напоминает о греческих статуях – в нем столько же изящества и достоинства. У Шарко внимательный и невозмутимый взгляд врача, который годами изучал женщин, уязвимых и уязвленных, отвергнутых собственной семьей и обществом. Он знает, сколь велики надежды, возлагаемые на него душевнобольными. Знает, что его имя гремит на весь Париж. Этого человека наделили полномочиями, и теперь он использует свою власть во благо, с глубочайшей убежденностью, что она получена не напрасно, ибо его редкий дар способствует развитию медицины.

– Господа, приветствую вас и благодарю за то, что вы сюда пришли. Сегодняшняя демонстрация будет представлять собой сеанс гипнотического воздействия на пациентку с тяжелой формой истерии. Ей семнадцать лет, и за те три года, что она находится здесь, в Сальпетриер, мы наблюдали у нее две с лишним сотни припадков. Гипноз позволит нам воспроизвести у девушки еще один истерический припадок и исследовать все его симптомы. Эти симптомы, в свою очередь, дадут нам возможность больше узнать о физиологическом процессе истерии. Благодаря таким пациенткам, как Луиза, наука и медицина движутся вперед.

Женевьева едва заметно улыбается. Всякий раз, глядя на Шарко, который обращается с речью к аудитории, нетерпеливо ждущей очередную демонстрацию, она думает о том, с чего этот человек начинал. У нее на глазах он занимался исследованиями и наблюдениями, лечил, вел записи, старался понять, делал открытия, на которые до него никто не был способен, думал так, как никто не думал до него. Шарко был для Женевьевы живым воплощением медицины во всей ее полноте, истине и благе. Зачем поклоняться богам, если есть люди, подобные Шарко? Нет, не совсем так – Шарко единственный, таких больше нет. Она гордится, да, гордится и чувствует себя избранной, ибо уже почти двадцать лет ей дозволяется вносить свой вклад в труды и достижения знаменитого парижского невролога.

Бабинский выводит на сцену Луизу. Десять минут назад она умирала от страха, теперь же все изменилось: расправив плечи, выпятив грудь, задрав подбородок, девушка идет к публике, которая ждет только ее. Она больше не боится – для нее настал момент славы и признания. Для нее и для маэстро.

Женевьева знает все слагаемые ритуала. Сперва перед лицом Луизы плавно раскачивается маятник, взгляд ее голубых глаз замирает, диапазон качания сокращается, и вот она уже заваливается вперед – два интерна ловко подхватывают безвольное тело. Луиза с закрытыми глазами подчиняется любой команде, для начала выполняет простые движения – поднимает руку, поворачивается вокруг своей оси, сгибает ногу в колене, как послушный солдатик. Затем принимает позу по новому требованию: молитвенно складывает ладони, вскидывает голову, взывая к небесам, изображает распятие. Постепенно то, что должно быть простой демонстрацией силы внушения, превращается в грандиозное зрелище, наступает «фаза больших движений», как возвещает Шарко. Теперь Луиза уже не получает указаний – она на полу и движется сама по себе, сплетает ноги, заламывает руки, совершает рывки из стороны в сторону, падает на спину, перекатывается на живот, конечности напрягаются так, что больше не могут сгибаться, на лице смесь муки и наслаждения, хриплое дыхание вырывается в ритме охвативших тело судорог. Суеверные невежды сказали бы, что она одержима бесами, – впрочем, и среди просвещенных зрителей кое-кто украдкой осеняет себя крестным знамением… Последняя конвульсия опять бросает ее на спину – голые пятки и затылок упираются в пол, тело выгибается, образуя крутую дугу от шеи до голеней. Темные волосы метут пыль по сцене; позвоночник, принявший форму перевернутой буквы U, вот-вот хрустнет от напряжения. Наконец искусственно вызванный припадок утихает – девушка с грохотом обрушивается на доски настила под ошеломленными взорами.

Благодаря таким пациенткам, как Луиза, наука и медицина движутся вперед.

* * *

За пределами Сальпетриер, в салонах и кофейнях, бытуют свои представления о том, что творится в так называемом отделении истеричек, возглавляемом Шарко. Люди воображают себе обнаженных женщин, которые мечутся по коридорам, бьются лбом о стены, раскидывают ноги, принимая вымышленного любовника, и воем воют с утра до ночи. В фантазиях обывателей тела безумных сотрясаются в конвульсиях под белыми простынями, развеваются косматые волосы, кривятся в гримасах женские лица – старые, заплывшие жиром, уродливые. Считается, что этих женщин нужно держать подальше от общества, даже если для такой меры нет конкретной причины, поскольку они не нарушили нормы морали и не совершили иного преступления. В тех, кто не терпит малейших отклонений от нормы, будь они буржуа или пролетарии, мысли об умалишенных в Сальпетриер будят желания и обостряют страхи. Безумные женщины завораживают их и наводят ужас. И если бы нынешним утром эти люди явились в Сальпетриер на экскурсию, их разочарованию не было бы предела.

В просторном дортуаре спокойно совершаются будние дела: женщины протирают пол под железными койками и в проходах, кто-то наспех моется банной рукавичкой над кадкой с холодной водой; одни еще лежат, сломленные усталостью и тягостными мыслями, – у них нет желания ни с кем общаться; другие расчесывают волосы, тихонько переговариваются парочками, смотрят в окна на проступивший в тусклом свете парк, где снег пока что борется за жизнь. Тут есть женщины всех возрастов – от тринадцати до шестидесяти пяти, брюнетки, блондинки и рыжие, худые и толстые. Все одеты и причесаны, как обычные горожанки, блюдущие приличия. Ничего общего с гнездом порока, образ которого засел в несведущих головах, – этот дортуар скорее походит на часть дома отдыха, отведенную истеричкам. И лишь присмотревшись к здешним обитательницам повнимательнее, начинаешь различать тревожные признаки: вон там сведенная судорогой рука прижата к груди, кулак стиснут, кисть неестественно вывернута; здесь кто-то моргает быстрее, чем бабочка машет крыльями, а оттуда на тебя пристально таращатся одним глазом, зажмурив другой. Здесь под запретом звуки духовых и камертона, иначе некоторые могут впасть в каталепсию. Та женщина зевает без передышки, а эта пребывает в постоянном беспорядочном движении. Ты то и дело ловишь подавленные, отстраненные или преисполненные глубочайшей меланхолии взгляды. А время от времени воцарившийся хрупкий покой в дортуаре нарушают пресловутые истерические припадки: женское тело вдруг начинает извиваться на кровати или на полу, борется с незримым противником, изгибается, бьется, встает дугой, скручивается в узел, пытается вырваться из своего плена и не может. К женщине спешат со всех сторон, какой-нибудь интерн нажимает двумя пальцами ей на живот в том месте, где находятся яичники, и это давление успокаивает безумную. В самых тяжелых случаях припадочной накрывают нос и рот тряпицей, смоченной эфиром, – тогда ее глаза закрываются, и приступ проходит.

Истерички не пляшут здесь босыми в стылых коридорах. Изо дня в день они ведут безмолвную борьбу за то, чтобы стать нормальными.

* * *

Вокруг одной койки столпились женщины – смотрят, как Тереза вяжет шаль. Девушка с замысловатой прической – длинной косой, уложенной в венок, – подходит поближе к той, кого здесь кличут Вязуньей:

– Это ведь для меня, да, Тереза?

– Я обещала Камилле.

– А мне ты обещала уж не помню когда.

– Я две недели назад связала шаль – она тебе не понравилась, Валентина, так что жди теперь.

– Злюка!

Валентина удаляется с обиженным видом; она уже сама не замечает, что у нее нервно подергивается правая рука, а по ноге то и дело пробегает дрожь.

Женевьева тем временем в паре еще с одной медсестрой помогает Луизе улечься на койку. Совсем ослабевшая девушка находит в себе силы улыбнуться:

– Я все сделала правильно, мадам Женевьева?

– Как обычно, Луиза.

– Доктор Шарко мной доволен?

– Он будет доволен, когда вылечит тебя.

– Я видела, как они на меня смотрели… все они… Я стану такой же знаменитой, как Августина, да?

– Отдыхай, Луиза.

– Я стану новой Августиной… Обо мне будет говорить весь Париж…

Женевьева укрывает одеялом изнуренное юное тело. Девушка уже заснула с улыбкой на бледном лице.

* * *

На улице Суффло хозяйничает ночь. Пантеон, прибежище прославленных имен, чьи обладатели спят в этой каменной толще, приглядывает с высоты за Люксембургским садом, что прикорнул в конце дороги. Между ними, на шестом этаже жилого дома, распахнуто окно. Женевьева смотрит на тихую улицу, у рубежей которой с одной стороны высится величественный силуэт памятника мертвецам, а с другой раскинулся парк, где каждое утро по зеленым аллеям и цветущим лужайкам среди статуй прогуливаются дети и влюбленные.

Вернувшись со службы ранним вечером, Женевьева в который раз выполнила привычный, обыденный ритуал. Сначала расстегнула белый халат и, прежде чем повесить его в шкаф, машинально проверила, не запачкался ли, нет ли пятен крови. Затем умылась в уборной на своей лестничной площадке – порой ей там встречались другие обитатели того же этажа, к примеру девочка пятнадцати лет и ее мать, обе прачки, оставшиеся одни после смерти кормильца во времена Коммуны. В своей комнатушке Женевьева разогрела протертый суп, поела, сидя на краешке односпальной кровати при свете масляной лампы, и минут десять простояла у окна, как делала каждый вечер.

Сейчас она, неподвижная и прямая, словно все еще облаченная в медицинский халат, с высоты озирает улицу – так же бесстрастно сторож смотрит вдаль с маяка. Женевьева делает это не потому, что хочет полюбоваться городскими огнями или помечтать – она лишена романтических устремлений. Такие минуты покоя нужны ей для того, чтобы похоронить в душе все, что за день случилось в больничных стенах. Она открывает окно и развеивает по ветру накопившиеся к вечеру в памяти образы – опечаленные и ехидные лица, запахи эфира и хлороформа, стук каблуков по плитке коридоров, эхо стонов и причитаний, скрип железных коек под беспокойными телами. Женевьева хранит дистанцию – не думает о душевнобольных пациентках. Они ей не интересны. Ничья судьба ее не волнует, ни одна история не вызывает отклика. С того случая в самом начале своей службы санитаркой она раз и навсегда запретила себе видеть в пациентках реальных женщин. Воспоминания о страшном событии часто возвращаются к ней, и она снова видит набирающий силу приступ у той умалишенной, так похожей на ее сестру, видит, как искажается юное лицо, а скрюченные руки хватают ее за шею и сдавливают с безумной яростью. Тогда Женевьева была молода и думала, что помощь пациенткам предполагает с ее стороны глубокую привязанность. Две другие санитарки общими усилиями с трудом оттащили от нее ту, к кому она относилась с безмерным доверием и участием. Испытанное потрясение стало для нее уроком, и два десятка лет, которые с памятного дня Женевьева провела рядом с умалишенными, лишь укрепили сложившееся под его влиянием мнение: болезнь обесчеловечивает, душевные недуги превращают этих женщин в марионеток, пребывающих во власти причудливых симптомов, в безвольных кукол, которых врачи вертят в руках, изучают, обследуют каждую пядь их тел. Они становятся диковинными зверушками, что внушают лишь научный, клинический интерес, перестают быть женами, матерями или подростками. Они больше не люди, чью личность нужно принимать в расчет, не женщины, способные вызывать желание или любовь. Они всего лишь больные. Умалишенные. Пропащие. И ее работа заключается в том, чтобы в лучшем случае их вылечить, а в худшем – обеспечить приемлемые условия содержания до конца жизни.

Женевьева закрывает окно, берет масляную лампу и садится за деревянную конторку, поставив лампу перед собой. В этой каморке она живет со дня приезда в Париж, и единственный предмет роскоши здесь – печурка, худо-бедно согревающая помещение. За двадцать лет ничего не изменилось. В этих четырех стенах стоит та же односпальная кровать, тот же шкаф с двумя выходными платьями и домашним халатом, та же угольная плита и та же деревянная конторка со стулом – для эпистолярных занятий. Тут все из темного дерева, лишь розовый гобелен, пожелтевший от времени и вздувшийся местами от сырости, разбавляет цветовую гамму. Сводчатый потолок кое-где нависает так низко, что Женевьеве приходится втягивать голову в плечи.

Она берет лист бумаги, макает перо в чернильницу и принимается за письмо.

Париж, 3 марта 1885 г.

Милая сестрица,

вот уж несколько дней я тебе не писала – надеюсь, ты на меня не в обиде. Умалишенные на нынешней неделе чересчур беспокойны. Стоит одной сорваться, как тут же приступы случаются и у других. Такое с ними часто бывает на излете зимы. Долгие месяцы над нами довлеет свинцовое небо, в дортуаре холодно – печурки не могут как следует натопить все помещение, да и зимние болячки дают о себе знать. Все это дурно сказывается на душевном состоянии пациенток, как ты, конечно, и сама понимаешь. К счастью, сегодня выглянули первые весенние лучики, а всего через две недели настанет пора средопостного бала – да-да, уже так скоро, – и это должно их умиротворить. Не сегодня-завтра надобно будет доставать прошлогодние маскарадные костюмы. Вот это уж точно поднимет пациенткам настроение, а заодно и всем интернам.

Доктор Шарко сегодня провел новую публичную демонстрацию. На сей раз опять показывал зрителям малышку Луизу. Бедная безумная девочка, она уже мнит себя новой Августиной, думает, будто ее ожидает тот же успех. Надо было ей напомнить, что успех вскружил Августине голову и она в конце концов сбежала из больницы, да еще в мужском платье! Неблагодарная. Сбежала после всего, что мы, и в особенности, конечно, доктор Шарко, для нее сделали. Впрочем, безумие – приговор на всю жизнь, как я тебе всегда говорила.

Так или иначе, нынешний сеанс гипноза удался. Шарко и Бабинский вызвали у Луизы знатный припадок, публика осталась довольна. Лекторий был набит битком, как всегда по пятницам. Доктор Шарко заслуживает своей славы в полной мере. Я не решаюсь даже помыслить о том, какие открытия ему еще предстоит совершить. И всякий раз поражаюсь сама себе – надо же, простая девчонка из Оверни, дочь сельского лекаря, нынче ассистирует выдающемуся парижскому неврологу. Должна тебе признаться, эта мысль переполняет мое сердце гордостью и смирением.

Приближается твой день рождения. Я стараюсь о нем не думать – слишком уж велика моя печаль. Особенно в этот день, да. Ты, должно быть, сочтешь меня глупой, но годы ничего не лечат. Я буду тосковать по тебе всю жизнь.

Милая моя Бландина… Пора уж мне идти спать. Крепко обнимаю тебя и нежно целую.

Твоя сестра, та, что думает о тебе, где бы ты ни была.

Женевьева перечитывает письмо, перед тем как его сложить. Затем засовывает лист в конверт, помечает в правом верхнем углу: «3 марта 1885 г.», – встает из-за конторки и открывает дверцу шкафа. Под висящими там платьями стоят ряды прямоугольных коробов. Женевьева берет один, из верхнего ряда. В коробе – сотня конвертов, все с датами в правом верхнем углу, как и тот, что у нее в руке. Она проводит указательным пальцем по надписи на конверте, что лежит сверху – «20 февраля 1885 г.», – и кладет на него новый. Закрыв короб крышкой, ставит его на место и затворяет дверцу шкафа.

Глава 2

ЭЖЕНИ

20 февраля 1885 г.

Снегопад продолжается уже три дня. Снежинки колышутся в воздухе жемчужным занавесом; белый хрусткий покров лежит на тротуарах и на деревьях в садах, цепляется за меха и за медные пряжки попирающих его сапог.

Семья Клери, собравшаяся за обеденным столом, уже не обращает внимания на хлопья, что безмятежно кружат за высокими окнами и приземляются на серебристый ковер, выстеливший бульвар Османа. Пять человек сосредоточены на собственных тарелках, режут красное мясо, только что поданное слугой. Над головами высокий потолок с лепниной, вокруг роскошная мебель и картины, предметы искусства из мрамора и бронзы, люстры и канделябры – убранство апартаментов парижских буржуа. Обычное начало вечера: столовые приборы звякают о фарфоровые тарелки, ножки стульев поскрипывают под теми, кто на них сидит, огонь потрескивает в камине, и слуга время от времени ворошит поленья железной кочергой.

Тишину нарушает глава семейства:

– Сегодня приходил Фошон. Он недоволен наследством, полученным от матери, – надеялся на замок в Вандее, но тот достался сестре. Мать отписала ему только квартиру на улице Риволи. В качестве жалкого утешения.

Говоря это, отец не поднимает глаз от тарелки. Но теперь, когда он прервал молчание, остальные тоже могут подать голос. Эжени, бросив взгляд на брата, который сидит напротив, как и все, склонившись над тарелкой, пользуется возможностью:

– В Париже болтают, Виктор Гюго очень плох. Ты о нем что-нибудь знаешь, Теофиль?

Брат вскидывает к ней удивленный взор, дожевывая мясо:

– Не больше, чем ты.

Отец тоже смотрит на дочь, не замечая, что в ее глазах искрится ирония.

– И где же именно в Париже ты это слышала?

– Повсюду. От газетчиков. В кофейнях.

– Мне не нравится, что ты ходишь по кофейням, Эжени. Это неприлично.

– Я хожу туда только для того, чтобы почитать.

– Тем не менее. И не смей произносить в моем доме имя этого человека. Что бы о нем ни болтали, никакой он не республиканец.

Девятнадцатилетняя девушка старается сдержать улыбку – она нарочно дразнила отца, иначе тот не удостоил бы ее и взглядом. Глава семьи Клери смирится с существованием дочери, лишь когда представитель какого-нибудь другого достойного семейства – тут подразумевается династия адвокатов и нотариусов – пожелает избрать ее в законные супруги. Тогда она обретет в глазах мэтра Клери единственное достоинство – супружескую добродетель. Эжени может себе представить, как отец разозлится, стоит ей объявить, что она не желает выходить замуж. Но это решение принято ею давным-давно. Она не приемлет для себя такой же судьбы, как у матери, которая сейчас сидит рядом, по правую руку, и чья жизнь протекает в буржуазных апартаментах, подчиненная распорядку и решениям супруга, жизнь без амбиций и страстей. Она ведь ничего не видит в этой жизни, кроме собственного отражения в зеркале, если, конечно, ей еще доставляет удовольствие на себя смотреть. Жизнь, посвященная единственной цели – рождению детей; жизнь, в которой единственная забота у нее – какой наряд сегодня выбрать. Ничего из этого не нужно Эжени. Зато она жаждет всего остального.

Слева от брата бабушка по отцовской линии с улыбкой поглядывает на нее. Бабушка – единственная в семье, кто видит Эжени такой, какая она есть: гордая и самонадеянная, бледная брюнетка с высоким лбом и пристальным взором, с темным пятнышком на радужке левого глаза. Бабушка видит, что Эжени внимательно наблюдает за всем и все подмечает втихомолку. Еще она видит во внучке потребность разрушать любые ограничения – и в знаниях, и в своих устремлениях, – потребность столь острую, что порой у Эжени от этого сводит живот.

Клери-отец смотрит на Теофиля, который ест с привычным аппетитом. Когда он обращается к старшему сыну, его тон смягчается:

– Теофиль, ты уже прочитал новые книги, которые я тебе дал?

– Еще нет, мне нужно было кое-что еще проштудировать. Возьмусь за них в начале марта.

– Через три месяца ты начнешь работать делопроизводителем, я хочу, чтобы к тому времени ты повторил все, чему успел обучиться.

– Непременно этим займусь. Пока не забыл, завтра после обеда я иду в дискуссионный салон. Кстати, там будет Фошон-сын.

– Не упоминай при нем о наследстве, а то он расстроится. Однако я одобряю твои планы – упражнения для ума весьма полезны. Франции нужна мыслящая молодежь.

Эжени поднимает голову:

– Говоря о мыслящей молодежи, вы имеете в виду и юношей, и барышень, не правда ли, папенька?

– Сколько раз тебе повторять – женщинам нечего делать в общественных местах.

– Как это печально – представить себе Париж, населенный одними мужчинами…

– Довольно, Эжени.

– Мужчины слишком серьезны, они совсем не умеют веселиться. А вот женщины могут и построжиться, и посмеяться.

– Прекрати мне перечить.

– Я вам не перечу – мы всего лишь дискутируем. Ведь вы поощряете Теофиля в его намерении заняться этим завтра с приятелями.

– Хватит! Я говорил тебе, что не потерплю дерзости в своем доме. Выйди из-за стола.

Отец со звоном бросает приборы на тарелку и буравит Эжени взглядом. Ей кажется, что густые усы мэтра Клери и обрамляющие лицо бакенбарды шевелятся от гнева. У него даже побагровели лоб и скулы. Что ж, сегодня ей, по крайней мере, удалось добиться хоть каких-то эмоций.

Девушка кладет вилку и нож на тарелку, салфетку – на стол, поднимается, кивает на прощание родственникам и под их взглядами – удрученным матери и веселым бабушки – покидает обеденную залу, вполне довольная произведенной сумятицей.

* * *

– Стало быть, ты не смогла сдержаться нынче за столом?

За окнами совсем стемнело. В одной из пяти спален апартаментов Эжени взбивает подушки, а бабушка, уже в ночной рубашке, стоит позади и ждет, когда внучка приготовит для нее постель.

– Нужно ведь было немного развлечься. За обедом царила такая скука! Садитесь сюда, бабушка.

Эжени, взяв старую женщину за морщинистую руку, помогает ей сесть на кровать.

– Твой отец дулся до самого десерта. Тебе стоит укротить нрав – говорю это ради твоего же блага.

– Не беспокойтесь за меня – едва ли я сподоблюсь упасть в глазах отца еще ниже.

Эжени берется за голые худые ноги старухи, поднимает их на постель и накрывает ее одеялом.

– Вам не холодно? Может быть, принести еще одно одеяло?

– Нет, милая, все чудесно.

Девушка склоняется к благодушному лицу той, кого она укладывает спать каждый вечер. Ей нравится смотреть в эти голубые глаза, а бабушкина улыбка, от которой щурятся выцветшие глаза и от них разбегаются веселые морщинки, – самая ласковая в мире. Эжени любит эту женщину больше, чем мать; отчасти, возможно, потому, что и бабушка любит внучку больше, чем могла бы любить родную дочь, которой у нее никогда не было.

– Эжени, деточка, твое величайшее достоинство – вместе с тем твой величайший недостаток. Ты слишком свободна.

Морщинистая рука, вынырнув из-под одеяла, касается темных волос внучки, но та на бабушку уже не смотрит – взор Эжени обращен в дальний угол комнаты, там сосредоточено все ее внимание. Она не впервые застывает так, глядя в одну точку в пространстве, но никогда не остается в подобном состоянии надолго, чтобы об этом можно было всерьез беспокоиться. Возможно, какая-то мысль или воспоминание пришли ей на ум и повергли в душевное волнение. А может быть, с ней происходит то же самое, что было в двенадцать лет? Тогда Эжени клялась, что увидела нечто невообразимое. Старуха поворачивает голову в том же направлении – в углу комнаты стоит комод, на нем ваза с цветами и несколько книг.

– Что там, Эжени?

– Ничего.

– Ты что-то увидела?

– Нет, совсем ничего. – Эжени поворачивается к бабушке с улыбкой, гладит ее по руке: – Просто я устала немного, вот и всё.

Она не может признаться, что действительно что-то увидела. А вернее, кого-то. Не может сказать, что он не появлялся довольно давно и теперь она удивилась, хоть и почувствовала его заранее. Эжени видит дедушку с двенадцати лет – он умер в тот год за две недели до ее дня рождения. А позднее вся семья собралась в гостиной, и он показался внучке впервые после смерти. Эжени тогда закричала: «Смотрите, это дедушка, он сидит вон в том кресле, смотрите же!» – ничуть не сомневаясь, что остальные тоже его увидят. И чем больше ее убеждали, что дедушки там нет, тем упорнее она стояла на своем и твердила: «Дедушка там, клянусь вам!» – пока отец не отчитал ее столь сурово и жестоко, что она с тех пор уже не осмеливалась рассказывать ближним о новых визитах дедушки. Дедушки и тех, других. Потому что после дедушки стали приходить другие, как будто своим первым появлением он снял в ней какой-то заслон, отверз врата где-то на уровне грудной клетки – именно там у нее возникло ощущение, что нечто запертое распахнулось одним махом. Другие являвшиеся ей мужчины и женщины всех возрастов были незнакомцами. И возникали они не внезапно, Эжени постепенно осознавала их приближение – все члены наполнялись свинцовой усталостью, ей казалось, она погружается в странный полусон, будто из нее безжалостно выкачали всю энергию, чтобы употребить на что-то другое. Вот тогда они отчетливо проступали в пространстве – стояли в гостиной, сидели на кроватях, замирали у стола и смотрели, как семья обедает. Поначалу, когда Эжени была помладше, эти видения приводили ее в ужас и заставляли замыкаться в тягостном молчании. Страшно хотелось броситься в объятия отца, зарыться лицом в лацкан его сюртука и сидеть так, пока они не оставят ее в покое. Девочка пребывала в смятении, однако испытывала твердую уверенность в том, что это не галлюцинации. Чувство, возникавшее у нее вместе с видениями, не допускало сомнений: эти люди умерли и приходят к ней в гости.

Однажды дедушка с ней заговорил. Вернее, она услышала его голос в своей голове, ибо, как и другие видения, он оставался неподвижен и безмолвен. Дедушка попросил ее не бояться – мол, они не желают ей зла и живых нужно опасаться больше, чем мертвых. Еще добавил, что у нее есть дар и они, мертвые, приходят к ней не без причины. Тогда Эжени было пятнадцать, но ужас, испытанный в первый раз, ее еще не покинул. С визитами дедушки она в конце концов смирилась, однако всех прочих умоляла немедленно уйти, едва они появлялись, и покойники выполняли ее просьбу. Она не хотела их видеть, не выбирала этот «дар», который считала вовсе и не даром, а скорее психическим расстройством. Эжени успокаивала себя тем, что это временное явление, убеждала, что все пройдет в тот день, когда она покинет отчий дом, видения перестанут ей досаждать, а пока нужно просто терпеть и хранить все в тайне, даже от бабушки, потому что, если повторится та история, ее немедленно отправят в Сальпетриер.

* * *

Во второй половине следующего дня снегопад наконец утихает, дает столице передохнуть. На белых улицах стайки ребятишек устраивают артиллерийские обстрелы снежками, кружа между фонарями и скамейками. Париж залит белесым и ярким, почти слепящим светом.

Теофиль выходит из подворотни и направляется к фиакру, который ждет у кромки тротуара. Рыжие кудри выбиваются из-под цилиндра. Он поднимает воротник, прячет в него подбородок, на ходу натягивает кожаные перчатки и открывает дверцу. Одной рукой поддерживает сестру, помогая ей подняться на подножку. Эжени в черной накидке с широкими рукавами и накинутым на голову капюшоном. Шиньон украшен двумя гусиными перьями – ей не слишком нравятся шляпки с цветами, которые нынче в моде у парижанок.

Теофиль подходит к кучеру:

– На бульвар Мальзерб, к дому девять. И заклинаю вас, Луи, если отец спросит, скажите, что я был один.

Слуга на облучке жестами изображает, что у него рот на замке, и Теофиль садится в фиакр рядом с сестрой.

– Все еще злишься, братец?

– Уж ты умеешь разозлить, Эжени.

Сегодня сразу после обеда, прошедшего в полной безмятежности за отсутствием главы семейства, Теофиль удалился к себе на ежедневную двадцатиминутную сиесту, а затем начал собираться в дорогу. Он уже надевал цилиндр, стоя перед зеркалом, когда в дверь постучали. Четыре удара – условный стук сестры.

– Входи.

Эжени, открывшая дверь, оказалась полностью одетой и причесанной для выхода в город.

– Опять в кофейню собралась? Отец не одобрит.

– Нет, я еду с тобой в дискуссионный салон.

– Ни в коем случае.

– Это почему же?

– Тебя не приглашали.

– Так сам меня пригласи.

– Там будут только мужчины.

– Какая жалость.

– Вот видишь, ты сама не хочешь ехать.

– Мне просто любопытно взглянуть одним глазком, что там у вас творится.

– Мы сидим в салоне, курим, пьем кофе или виски и делаем вид, что философствуем.

– Если все так скучно, как ты описываешь, зачем ты туда ходишь?

– Хороший вопрос. Наверное, затем, что так принято.

– Возьми меня с собой.

– У меня нет ни малейшего желания навлекать на себя гнев отца. Он меня в порошок сотрет, если вдруг узнает.

– О гневе отца тебе нужно было беспокоиться, когда ты бегал к некой Лизетте на улицу Жубера.

Теофиль, окаменев от неожиданности, во все глаза уставился на сестру, а та ему лишь мило улыбнулась:

– Жду тебя у выхода.

В фиакре, который с трудом пробирается сквозь снежные заносы, Теофиль выглядит озабоченным.

– Уверена, что матушка не заметила, как ты уходила?

– Матушка меня вообще не замечает.

– Ты несправедлива к ней. Никто в этой семье не строит против тебя козней, знаешь ли.

– За исключением тебя самого.

– Воистину. Я как раз собираюсь обсудить с отцом, за кого бы выдать тебя замуж и поскорее. Тогда ты будешь ходить во все салоны, в какие только пожелаешь, и перестанешь мне докучать.

Эжени смотрит на брата с улыбкой. Ирония – единственное, что есть у них общего. Особой привязанности они друг к другу не испытывают, но и вражды не питают. Оба чувствуют себя не столько братом и сестрой, сколько добрыми знакомыми, живущими под одной крышей. У Эжени, впрочем, было предостаточно поводов завидовать брату – он старший, а стало быть, любимый сын, ему дали хорошее образование, в нем уже видят будущего нотариуса, как в ней – будущую мать семейства. Но мало-помалу она пришла к выводу, что положение брата не намного лучше ее собственного. Теофиль тоже обязан соответствовать требованиям отца, ему тоже приходится оправдывать чужие ожидания и хранить в тайне личные устремления, ибо, будь то в его власти, брат уже собрал бы чемодан и отправился путешествовать куда глаза глядят, лишь бы подальше отсюда. Да, безусловно, это их вторая общая черта – они не выбирали, где родиться. Однако тут есть и отличие – Теофиль смирился со своим положением, его сестра свое не приемлет.

* * *

Буржуазный салон похож на гостиную в их доме. Под потолком царит над всем хрустальная люстра. Один слуга, лавируя между гостями, разносит виски в бокалах на серебряном подносе, второй подает кофе в фарфоровых чашечках.

Стоя у камина или сидя на диванчиках прошлого века, молодые люди что-то обсуждают вполголоса, курят папиросы и сигары. Это новая парижская элита, благонамеренная и конформистская. На лицах написана гордость от того, что они родились в респектабельных семьях; их движения раскованны и непринужденны – сразу видно, что эти люди не знали физического труда. Слово «ценности» для них обретает смысл лишь применительно к картинам, украшающим стены, и к общественному статусу, который достался им даром.

Молодой человек с иронической усмешкой подходит к Теофилю. Эжени стоит в сторонке, озирая светское общество.

– Клери, не знал, что сегодня ты явишься в такой очаровательной компании.

Теофиль краснеет до корней рыжих локонов:

– Фошон, позволь представить тебе мою сестру Эжени.

– Это твоя сестра? Вы совсем не похожи.

Фошон подступает ближе к девушке, берет ее руку, затянутую в перчатку. Его липкий взгляд вызывает у Эжени легкое отвращение. Фошон оборачивается к Теофилю:

– Отец говорил тебе о бабкином наследстве?

– Да, я в курсе.

– Мой батюшка обижен до глубины души – сколько его помню, он всегда мечтал о вандейском замке. Но если уж кто и должен обижаться, так это я – старуха мне вообще ничего не оставила. Единственному внуку! Ну да ладно. Эжени, выпьете чего-нибудь?

– Кофе. Без сахара.

– Эти гусиные перья у вас на голове выглядят презабавно. Вы внесете веселое оживление в наше сегодняшнее сборище.

– Стало быть, вы все-таки умеете веселиться?

– Она еще и дерзкая! Восхитительно.

В этом тихом местечке время течет с утомительной неспешностью. Приглушенные голоса бубнят по углам, эхо разговоров в небольших группках сливается в единый мотонный фон, прерываемый звоном бокалов и звяканьем чашек. Табачный дым полупрозрачной нежной пеленой колышется над головами; алкоголь размягчает и без того расслабленные тела. Эжени, сидящая в обитом бархатом кресле, зевает, прикрываясь ладонью. Брат ее не обманул – в подобные салоны можно ходить лишь потому, что так принято. Дискуссии здесь похожи не столько на споры, сколько на пристойный обмен мнениями, а умники, претендующие на образованность, повторяют заученные банальности. Разумеется, говорят о политике – на слуху колонизация, президент Греви, законы Жюля Ферри, – еще немного о литературе и театре, но очень поверхностно, ибо эти области деятельности в их глазах призваны скорее развлекать публику, нежели интеллектуально обогащать ее. Эжени не особенно вслушивается, у нее даже нет желания внести переполох в этот мирок посредственных идей, хотя порой ей хочется вмешаться, разгромить в пух и прах узколобые суждения, указать на противоречия в аргументах. Но она заранее знает, какая последует реакция – эти мужчины уставятся на нее, высмеют сам факт, что она осмелилась заговорить, и взмахом руки отметут все ее доводы, указав ей на место, предписанное приличиями. Гордые умы не любят, когда им бросают вызов – тем более если это делает женщина. Мужчины удостаивают представительницу слабого пола вниманием, только если ее внешность в их вкусе. Другие женщины, способные поставить под сомнение их мужественность, а стало быть, и верховенство, заслуживают лишь насмешек, или хуже того – от таких попросту избавляются. Эжени слышала историю тридцатилетней давности о том, как некая Эрнестина вознамерилась выйти за рамки отведенной ей роли жены и прошла курс обучения кулинарному искусству у своего кузена шеф-повара в надежде когда-нибудь открыть свой ресторанчик. Муж, убоявшись, что она займет главенствующее положение в семье, отправил ее в Сальпетриер. Множество подобных историй, происходивших с начала века, рассказывали в парижских кофейнях и в газетных рубриках со всякой всячиной. Женщину, позволившую себе возмутиться изменами супруга, объявить сумасшедшей было так же легко, как полоумную бродяжку, выставляющую срам на обозрение прохожим. Сорокалетнюю даму, рискнувшую показаться на публике под руку с двадцатилетним мужчиной, заперли в дурдоме за распутство, а молодую вдову туда упекла свекровь, поскольку вдова слишком долго скорбела по мужу. Сальпетриер превратился в выгребную яму, куда сваливали всех, кто нарушал устоявшийся общественный порядок, в лепрозорий для тех, чей душевный строй не соответствовал ожиданиям, в тюрьму для дерзнувших обзавестись собственным мнением. Но говорили также, что с появлением Шарко двадцать лет назад больница Сальпетриер изменилась – теперь там содержатся лишь те, кто действительно страдает истерией. Несмотря на подобные речи, оставались сомнения. Двадцать лет – ничтожный срок, за это время невозможно перевернуть образ мыслей, глубоко укоренившийся в обществе, где всем заправляют отцы и мужья. Ни одна женщина не может быть до конца уверена в том, что ее речи, ее индивидуальность, ее чаяния и мечты не проложат ей путь к страшному зданию в Тринадцатом округе Парижа. Поэтому женщины держатся настороже. И даже Эжени, при всей своей отваге, знает, что есть границы, которые нельзя переступать. Особенно в салоне, полном всемогущих мужчин.

* * *

– …но это же еретик! Его книги должны гореть на костре!

– Слишком много чести. Сжечь его книги – стало быть, признать, что он заслуживает внимания.

– Это калиф на час, порождение моды, скоро его предадут забвению. Да и в конце концов, многим ли нынче известно его имя?

– Вы говорите о том, кто утверждает, будто привидения существуют?

– Не привидения – духи.

– Безумец!

– Утверждение о том, что дух может существовать вне материи, противоречит всякой логике. Это идет вразрез с биологическими законами!

– Да бог с ними, с законами. Если духи и правда существуют, почему бы им не заявлять о своем присутствии почаще?

– А вот сейчас и проверим! Бьюсь об заклад, в этом салоне есть духи. Пусть докажут нам свое присутствие – сбросят книгу с полки или подвинут стол.

– Мерсье, угомонитесь. При всей абсурдности темы, я считаю, что шутить такими вещами недопустимо.

Эжени выпрямляется в кресле, тянет шею, прислушиваясь, – она впервые за все время в салоне заинтересовалась беседой.

– Это не только абсурдно, но и опасно. Вы читали «Трактат о духах»?

– К чему терять время на эти небылицы?

– Нужно знать, что критикуешь. Я вот прочитал и смею заверить, некоторые пассажи глубоко оскорбили мои христианские чувства.

– Что тебе за дело до слов человека, который якобы общается с покойниками?

– Он заявляет, что нет ни ада, ни рая, и оправдывает прерывание беременности на том основании, что плод, дескать, не наделен душой!

– Какое кощунство!

– Да по нему виселица плачет!

– Как зовут человека, о котором вы говорите?

Эжени встает с кресла; к ней сразу подходит слуга, чтобы забрать пустую чашку. Мужчины оборачиваются и с удивлением смотрят на юную особу, которая до сих пор тихонько сидела и молчала, а теперь вдруг позволила себе задать вопрос. Теофиль замирает, охваченный опасениями – сестра непредсказуема, и всякий раз, как она открывает рот, не обходится без скандала.

Фошон, стоя возле канапе с сигарой в руке, улыбается:

– Птичка с гусиными перышками наконец-то подала голосок. И что же тебя так заинтриговало? Надеюсь, ты не спиритка?

– Пожалуйста, скажите, как зовут того человека.

– Аллан Кардек. Чем он раздразнил твое любопытство?

– Вы слишком пылко его обсуждали. Раз уж ему удалось пробудить такие страсти, он, должно быть, в чем-то прав.

– Или грубейшим образом ошибается.

– Я постараюсь составить об этом собственное мнение.

Теофиль проталкивается среди гостей к Эжени, хватает ее за руку и шепчет в ухо:

– Если не хочешь, чтобы тебя распяли на месте, советую немедленно уйти.

В его взгляде читается не столько суровость, сколько беспокойство. Эжени чувствует, как со всех сторон ее полосуют неодобрительными взглядами с ног до головы. Она кивает брату и с прощальным жестом покидает собравшихся. Во второй раз за два дня ее уход сопровождается гробовым молчанием.

Глава 3

ЛУИЗА

22 февраля 1885 г.

– Снег такой красивый. Мне хочется погулять в парке.

Прислонившись плечом к оконному стеклу, Луиза меланхолично водит мыском ботинка по плитке пола; полные руки скрещены на груди, рот кривится в гримаске. За окном идеально ровный снежный ковер поблескивает на парковых лужайках. В снегопады умалишенным запрещены прогулки. Одежда, которую им выдают, недостаточно теплая для зимы, а хрупкие тела уязвимы – подхватить воспаление легких проще простого. К тому же, резвясь в снегу, они могут перевозбудиться. Так что всякий раз, когда вокруг становится белым-бело, пациенткам Сальпетриер дозволяется гулять только по дортуару. Женщины бродят из угла в угол, разговаривают с теми, кто не отказывается их слушать, двигаются безжизненно, играют в карты без особой охоты, разглядывают собственное отражение в оконных стеклах, заплетают косы соседкам – и все это в атмосфере смертельной тоски. Утром они открывают глаза, и сама мысль о том, что нужно как-то пережить долгий день, наполняет усталостью тела и мысли. Здесь нет часов, поэтому время кажется застывшим, а дни – нескончаемыми. В этих стенах, где единственное событие, вносящее разнообразие, – осмотр у врача, время – заклятый враг. Оно выдергивает на поверхность глубоко запрятанные мысли, будит воспоминания, распаляет тревоги, возвращает сожаления. От времени, которое неизвестно когда закончится и закончится ли вообще, здесь страдают отчаяннее, чем от самих недугов.

– Хватит ныть, Луиза, иди посиди с нами.

Тереза – толстуха с морщинистым лицом, – расположившись на своей койке, вяжет шаль под любопытными взглядами поклонниц. Руки с искривленными пальцами неутомимо вытягивают петельку за петелькой. В ее подарки наряжаются с удовольствием и гордостью, носят их как драгоценный знак внимания и заботы, которыми тут никто не избалован.

Луиза пожимает плечами:

– Лучше побуду у окна.

– Если долго пялиться на волю, станет только хуже.

– Нет, наоборот, сейчас как будто весь парк принадлежит мне одной.

В дверном проеме возникает мужской силуэт – молодой интерн обводит взором дортуар и замечает Луизу. Девушка тоже его видит – и сразу расплетает руки, распрямляется, пытается сдержать улыбку. Он кивает ей многозначительно и исчезает в коридоре. Луиза, украдкой осмотревшись, ловит неодобрительный взгляд Терезы, тотчас отводит глаза и торопливо выходит из дортуара.

В пустой палате распахнута дверь, но ставни опущены. Луиза, войдя туда, осторожно прикрывает за собой створку. Молодой человек ждет ее в полутьме.

– Жюль…

Девушка бросается в его объятия, сердце у нее колотится так, что вот-вот выпрыгнет. Жюль гладит ее по волосам на затылке, и все тело Луизы охватывает дрожь.

– Где ты пропадал эти несколько дней? Я тебя ждала.

– Навалилось много работы. Я и сейчас ненадолго, меня ждут на лекции.

– О нет!

– Луиза, потерпи. Совсем скоро мы будем вместе.

Интерн берет ее лицо в ладони, гладит по щекам большими пальцами.

– Позволь тебя поцеловать, Луиза.

– Нет, Жюль…

– Сделай одолжение. Я весь день буду чувствовать вкус твоего поцелуя.

Она не успевает еще раз возразить – Жюль склоняется к ней и нежно целует. Он чувствует сопротивление, но все равно продолжает, ибо лишь настойчивостью можно добиться своего. Его усы щекочут полные губы девушки. Украденного поцелуя Жюлю мало – он принимается мять ее грудь, тогда Луиза его резко отталкивает и пятится. Ее руки и ноги дрожат, колени подгибаются, и она, сделав два шага, опускается на край кровати. Жюль, как ни в чем не бывало, подходит и встает перед ней на колени:

– Ну зачем ты так, крошка? Я же тебя люблю, ты ведь знаешь.

Луиза его не слышит, ее взгляд неподвижен и устремлен в пространство. Сейчас она снова ощущает на своем теле руки тетиного мужа.

* * *

Все началось с пожара на улице Бельвиль. Луизе едва исполнилось четырнадцать. Она спала в дворницкой, в одной каморке с родителями, когда на первом этаже разбушевалось пламя. Проснулась от жара и, еще полусонная, почувствовала, как руки отца подхватывают ее и выталкивают в окно. С другой стороны Луизу приняли соседи, стоявшие на тротуаре. У нее кружилась голова, и было трудно дышать. Она потеряла сознание, а в себя пришла в доме у тетушки. «Теперь мы твои родители», – сказали ей. Девочка не плакала. Смерть представлялась ей временным явлением – настоящие родители обязательно оправятся от ожогов и скоро придут за ней. Так что, решила она, нет смысла впадать в уныние, нужно просто ждать.

Теперь она жила у родной тети и ее мужа в квартирке с мезонином за парком Бютт-Шомон. Вскоре после той трагедии тело Луизы стало наливаться соками, грудь и бедра быстро обретали форму. Не прошло и месяца, а девочка, которой она быть перестала, уже не могла натянуть на себя ни одно старое платье. Тетушке пришлось перешить для нее одно из своих: «Походишь в нем летом, а к зиме что-нибудь придумаем». Тетушка была прачкой, ее муж – разнорабочим. Этот человек никогда не заговаривал с Луизой, но едва она созрела, начал странно на нее посматривать – девушка часто ловила на себе пристальный взгляд темных глаз. В его взгляде было что-то, чего Луиза не понимала, но догадывалась, что просто еще не доросла до этого, и непрошеное взрослое внимание вгоняло ее в глубокое смущение, заставляя чувствовать себя неуютно. В собственном теле Луизе теперь тоже было неуютно, оно словно перестало ей подчиняться, и она ничего не могла с этим поделать, как и с повышенным интересом к своей персоне, сопровождавшим ее теперь не только дома, но и на улицах. Дядя ничего не говорил и не прикасался к ней, но Луиза стала плохо спать по ночам, как будто женский инстинкт подсказывал ей, что нужно бояться с его стороны каких-то действий. Лежа на матрасе в мезонине, она просыпалась от малейшего шороха и скрипа на деревянной лестнице, которая вела к ее распростертому телу.

* * *

Настало лето. Луиза с другими подростками бродила по кварталу. Каждое утро дворовая банда убивала время как могла – ребята носились наперегонки по крутым косогорам Бельвиля, таскали сладости в бакалейных лавках, швыряли щебнем в голубей и крыс, а вторую половину дня обычно проводили в тенечке, под деревьями среди холмов парка Бютт-Шомон. Однажды в августе, когда солнце жарило так, что, казалось, плавились мостовые, друзья решили освежиться в озере. Прочим парижанам тоже пришла в голову эта мысль, так что в парке ступить было некуда среди обитателей квартала, сбежавшихся сюда в поисках тени и прохлады. Подростки нашли на берегу укромный уголок, разделись и в нижнем белье полезли в воду. Купанье перешло в безудержное веселье – вся компания быстро позабыла о пекле, о летней скуке и превратностях взросления.

В озере они резвились, пока не стало смеркаться, а когда вернулись на берег, увидели дядю Луизы, притаившегося за деревьями. Сколько времени он там простоял, никто не заметил. Схватив Луизу за плечи жирными потными лапами, этот человек принялся ее трясти и орать, что она потеряла всякий стыд, после чего на глазах у перепуганной компании потащил за собой к дому. Она не успела застегнуть платье, и черные мокрые волосы падали на грудь, проступавшую под полупрозрачной нижней рубашкой.

В квартире дядя толкнул ее на супружескую постель.

– Я тебе покажу, как позориться на людях, бесстыдница! Уж ты этот урок запомнишь!

Упав на кровать, Луиза смотрела, как дядя расстегивает ремень, и думала, что он собирается ее выпороть, – будет больно, конечно, но быстро заживет. Однако он бросил ремень на пол, и тогда Луиза закричала:

– Нет! Дядя, нет!

Она вскочила, и он ударил ее наотмашь так, что девушка рухнула обратно на кровать, навалился сверху всем телом, не давая пошевелиться, разорвал платье, раздвинул ее голые ляжки и расстегнул панталоны.

Он еще двигался в ней, а Луиза еще кричала, когда вернулась тетя и застала эту сцену. Луиза протянула к ней руки:

– Тетя! Тетушка, помогите!

Ее муж сразу вскочил, и жена набросилась на него:

– Ах ты сволочь! Чудовище! Пошел вон, видеть тебя не хочу!

Мужчина в спешке натянул штаны, накинул рубашку и кинулся за дверь. Спасенная Луиза, испытав огромное облегчение, даже не заметила кровь у себя между ног и на простыне. А тетушка вдруг подскочила к ней и влепила пощечину:

– Потаскушка! Строила ему глазки – гляди теперь, что стряслось! Да ты мне еще и постель испачкала, дрянь! А ну живо одевайся и все выстирай!

Луиза смотрела на нее, ничего не понимая. Понадобилась вторая пощечина, чтобы привести ее в себя и заставить выполнить указание.

* * *

Дядя вернулся на следующий день, и супружеская жизнь продолжилась своим чередом, как будто ничего не случилось. Тем временем Луиза лежала в своей каморке, содрогаясь в конвульсиях, и не могла с этим справиться. Теперь каждый раз, когда тетя кричала, чтобы она спустилась и помыла посуду или подмела пол, девушка, согнувшись в три погибели, сползала по лестнице, а на кухне падала на пол, и ее рвало. Тетка принималась кричать на нее еще пуще, и Луиза теряла сознание. Так прошло дней пять. В конце концов сосед снизу, которому надоело слушать вопли, сотрясавшие небольшой дом, однажды вечером постучал к ним в дверь. Разбушевавшаяся тетка открыла, и он увидел у нее за спиной Луизу на полу, в луже рвоты, бившуюся в судорожном припадке, от которого голова у нее запрокидывалась назад, а ноги дергались вперед. Сосед взял девушку на руки и вместе с женой отвез ее в Сальпетриер. Оттуда Луизу так и не выпустили – она провела в больнице уже три года.

О том событии девушка вспоминала вслух редко, но если уж ей случалось о нем заговаривать, рассказ сводился к следующему: «От того, что тетушка меня наругала, было еще хуже, чем от того, что дядя меня изнасиловал».

В отделении истеричек она оказалась пациенткой, у которой припадки случались чаще и были тяжелее, чем у других. У Луизы обнаружились такие же симптомы, как у Августины – бывшей пациентки доктора Шарко, которая прославилась в Париже на его публичных лекциях. Почти каждую неделю у Луизы случались конвульсии и судороги, она падала, тряслась, выгибалась, теряла сознание. А иногда вдруг замирала, сидя на кровати, воздевала руки в исступленном восторге к небесам и взывала к Господу или к воображаемому любовнику. Интерес со стороны Шарко и успех на показательных сеансах гипноза, где она каждую неделю становилась звездой, привели Луизу к мысли, что она – новая Августина, и от этого ей сделалось легче, пребывание в больнице и воспоминания стали не такими тягостными. Кроме того, теперь у нее был Жюль. Уже три месяца Луиза твердо верила, что этот молодой интерн ее любит, что она его тоже любит, они скоро поженятся и уедут отсюда. Теперь ей нечего было бояться: она выздоровеет и наконец-то станет счастливой.

* * *

В дортуаре Женевьева идет вдоль рядов аккуратно застеленных коек, проверяя, все ли спокойно, чинно и гладко. От ее взора не укрылось, что Луиза только что вошла из коридора, и если бы сестра-распорядительница позволила себе повнимательнее относиться к пациенткам, она непременно заметила бы потерянный взгляд девушки и кулаки, прижатые к бедрам.

– Луиза, где ты была?

– Забыла брошку в столовой, сходила за ней.

– Кто дал тебе разрешение покидать дортуар без сопровождения?

– Это я. Женевьева, не сердитесь.

Женевьева оборачивается к Терезе – та отложила вязание и спокойно встретила взгляд сестры-распорядительницы. Женевьева строит недовольную мину:

– Сколько раз вам повторять, Тереза? Вы пациентка, а не санитарка.

– Я знаю здешние правила лучше, чем все эти ваши зеленые медсестрички. Луизы не было всего три минуты. Да, Луиза?

– Да.

Тереза здесь единственная, с кем Старожилка не вступает в споры. Они обе провели в этих стенах два десятка лет, и хотя годы не сблизили их по-настоящему – Женевьева строго придерживается правила ни к кому не привязываться, – все же вынужденное сосуществование и нравственные испытания, вместе пережитые здесь, породили в обеих взаимное уважение и душевное согласие. Они обе это чувствуют, пусть и не обсуждают. Каждая из них заняла свое место и с достоинством исполняла принятую роль: Тереза – приемной матери для пациенток, Женевьева – матери-наставницы для юных медсестричек. Они часто обменивались полезными сведениями – Вязунья могла рассказать о какой-нибудь умалишенной, чтобы успокоить или, наоборот, предупредить Женевьеву, а Старожилка держала Терезу в курсе достижений Шарко и событий в Париже. Однажды Женевьева с удивлением осознала, что Тереза – единственная, с кем она говорит не только о том, что касается Сальпетриер, но и на отвлеченные темы. Летним днем в тени дерева в парке или в уголке дортуара во время осеннего ливня сестра-распорядительница и пациентка отделения истеричек годами чинно беседуют о мужчинах, с которыми они не общаются, о детях, которых у них нет, о Боге, в Которого обе не верят, и о смерти, которой не боятся.

Луиза садится рядом с Терезой, с деланым интересом разглядывая собственные ботинки.

– Спасибо, Тереза.

– Мне не нравится, что ты якшаешься с тем интерном. Глаза у него недобрые.

– Он на мне женится.

– Неужто сделал тебе предложение?

– Сделает на средопостном балу в следующем месяце.

– Ну жди, жди.

– Вот возьмет и сделает, на глазах у всех наших девчонок и у гостей! Так и сказал!

– Он сказал, а ты и поверила? Бедняжечка Луиза… Мужчины наболтают что угодно, лишь бы добиться своего.

– Он меня любит, Тереза.

– Никто не любит сумасшедших, Луиза.

– Ты просто завидуешь, потому что я стану женой врача! – Девушка вскакивает с койки, ее сердце гулко колотится, щеки раскраснелись. – Я вырвусь отсюда и стану жить в Париже. Нарожаю детей! А у тебя ничего этого не будет!

– Мечты – опасная штука, Луиза. Особенно, если их исполнение зависит от кого-то другого.

Луиза, тряхнув головой, словно для того, чтобы выкинуть из нее эти слова, поворачивается к Терезе спиной, идет к своей койке и, свернувшись калачиком, натягивает одеяло до самой макушки.

Глава 4

ЭЖЕНИ

25 февраля 1885 г.

В дверь спальни постучали – Эжени тотчас захлопнула двумя руками книгу, которую читала, и спрятала ее под подушку. Она сидит в кровати; распущенные волосы, перекинутые через одно плечо, рассыпались по груди.

– Войдите.

В спальню заглядывает слуга:

– Ваш кофе, мадемуазель Эжени.

– Спасибо, Луи. Поставьте вон там.

Слуга неслышно ступает по ковру и ставит маленький серебряный поднос на тумбочку рядом с масляной лампой. Из кофейника струится парок; нежный, бархатистый аромат горячего кофе заполняет девичью спальню.

– Что-нибудь еще?

– Нет, идите спать, Луи.

– Вы тоже постарайтесь заснуть, мадемуазель.

Слуга исчезает за дверью, бесшумно прикрыв ее за собой. В апартаментах все уже спят. Эжени наливает кофе в чашку и достает книгу из-под подушки. Уже четыре дня подряд она с самого утра ждет не дождется, когда наконец ее семья и весь город заснут, чтобы в одиночестве продолжить чтение книги, взволновавшей ее до глубины души. О том, чтобы спокойно устроиться с этим трактатом в гостиной после обеда или в какой-нибудь кофейне на публике, не может быть и речи – одного лишь названия на переплете будет достаточно, чтобы повергнуть в панику матушку и вызвать осуждение со стороны чужих людей.

* * *

На следующий день после визита в унылый дискуссионный салон – об этом ее демарше отец, по счастью, так и не узнал – Эжени отправилась на поиски трактата, чей автор занимал ее мысли с тех пор, как она услышала его имя из уст Фошона-сына. Посещение нескольких книжных лавок в квартале окончилось безуспешно, а потом один букинист подсказал ей, что означенный трактат можно найти в Париже только в одном месте – у Лемари, в доме 42 по улице Святого Иакова.

Брать с собой Луи, чтобы подвез ее на фиакре, Эжени не хотелось – она решила, невзирая на капризы погоды, отправиться туда пешком и в одиночестве.

Черные сапожки бодро загребали снег на тротуарах; мало-помалу от мороза и торопливой походки у нее раскраснелись щеки, а кожу неприятно покалывало. Ледяной ветер носился по бульварам, заставляя прохожих пригибать голову. Эжени следовала указаниям букиниста: прошла мимо церкви Святой Марии Магдалины, пересекла площадь Согласия и зашагала по бульвару Святого Жермена в сторону Сорбонны. Город был белым, Сена – серой. Впереди кареты буксовали в снежных заносах, кучеры прятали носы в воротники плащей. На набережной букинисты сражались с холодом, то и дело бегая греться в бистро на другой стороне дороги. Эжени все старалась поплотнее запахнуть полы накидки с капюшоном, придерживая их руками, затянутыми в перчатки. Корсет ужасно стеснял движения. Если б она знала, что идти надо будет так долго, оставила бы его в платяном шкафу. У этого аксессуара определенно имелось лишь одно назначение – намертво зажать женщину в позе, каковая считалась привлекательной, то есть, помимо прочего, лишить ее еще и свободы движений! Как будто интеллектуальных запретов было недостаточно – понадобилось ограничить женщин еще и физически. Это наводило на мысль, что мужчины расставляют для противоположного пола барьеры не столько из презрения, сколько из страха перед ним.

* * *

Эжени вошла в скромную книжную лавку и сразу попала в тепло; онемевшие от холода руки и ноги начали потихоньку оживать, щеки запылали. В глубине помещения двое мужчин склонились над кипой бумаг. Одному – наверное, книготорговцу – было лет сорок; второй, элегантно одетый, с высоким лысеющим лбом и густой белой бородой, выглядел гораздо старше. Оба одновременно поприветствовали гостью.

На первый взгляд, эта книжная лавка ничем не отличалась от всех остальных – на этажерках редкие старинные тома соседствовали с современными изданиями, в воздухе мешались запахи древней пожелтевшей бумаги и выдубленной временем древесины книжных полок, сплетаясь в единый аромат, который Эжени любила больше всего на свете. Осмотревшись повнимательнее и прочитав названия на корешках, она поняла, что эта книжная лавка все же не похожа на другие: вместо привычных романов, сборников поэзии и эссе, здесь преобладали труды по оккультным наукам и спиритизму, по астрологии и тайным учениям, по мистике и духовным практикам. Их авторы искали ответы в нездешнем, там, куда мало кто осмеливался заглядывать. Немного боязно было ступать в этот мир – как будто предстояло свернуть со знакомой дороги и углубиться в неведомый универсум, благодатный и пленительный, покрытый тайной и молчанием, тем не менее совершенно реальный. В этой книжной лавке царила атмосфера запретного, но манящего царства, о котором не дозволено говорить вслух.

– Вам чем-нибудь помочь, мадемуазель?

Двое мужчин смотрели на нее из глубины книжной лавки.

– Я ищу «Трактат о ду́хах».

– У нас есть несколько экземпляров.

Эжени подошла ближе. Стариковские глаза в сеточке морщин смотрели на нее из-под густых белых бровей с приязнью и любопытством.

– Вы впервые знакомитесь с этим автором?

– Да.

– Вам его порекомендовали?

– Честно признаться, нет. Я слышала, как некие молодые господа, весьма благонамеренные, хулили его суждения, поэтому мне захотелось почитать.

– Как забавно! Это наверняка понравится моему другу.

Эжени непонимающе взглянула на старика, и тот приложил ладонь к груди:

– Я Пьер-Гаэтан Лемари. Аллан Кардек – мой друг. – Говоря это, издатель заметил темное пятнышко на радужке глаза Эжени. На его лице отразилось удивление, затем он улыбнулся: – Думаю, эта книга многое вам объяснит, мадемуазель.

Из книжной лавки Эжени вышла в превеликом смятении. Это было странное место, там казалось, будто содержание расставленных на полках книг источает необычную энергию, которая накапливается в четырех стенах. И оба господина разительно отличались от тех, кого она встречала в Париже. В их взглядах не было ни враждебности, ни одержимости – оба смотрели на нее внимательно и дружелюбно. Еще казалось, будто они владеют знанием о том, что другим неведомо. При этом издатель разглядывал ее так пристально, словно распознал в ней нечто особенное, но Эжени не понимала, что именно. Она и без того разволновалась, так что решила пока об этом не думать.

Спрятав трактат под накидку, девушка пустилась в обратный путь.

* * *

Часы с маятником в спальне прозвонили три раза. Кофейник уже опустел, на дне чашки осталось немного остывшего кофе. Эжени закрывает книгу, которую только что дочитала до конца, и замирает с ней в руках. В тишине комнаты она не слышит тиканья часов, не чувствует, что голые руки покрылись мурашками от холода. Бывают странные моменты, когда мир вдруг перестает быть таким, каким он раньше казался, и самые незыблемые представления о действительности рушатся под влиянием новых идей, ведущих к осмыслению совсем другой реальности. Эжени думает, что до сих пор она смотрела в неверном направлении, а теперь ее заставили повернуть голову и увидеть именно то, что она должна была видеть всегда. Ей вспоминаются слова издателя, услышанные несколько дней назад: «Эта книга многое вам объяснит, мадемуазель», – и слова дедушки, призывавшего ее не бояться. Но как можно не бояться того, что в твоих глазах столь абсурдно, дико и невообразимо? Раньше она была уверена, что есть лишь одно объяснение: ее видения вызваны психическим расстройством. Видеть покойников – признак умопомешательства. Рассказать об этом кому-то – значит обеспечить себе немедленную изоляцию от общества. И ее не поведут к врачу, а прямиком отправят в Сальпетриер. Эжени смотрит на книгу, которую не выпускает из рук. Ей пришлось ждать целых семь лет, чтобы наконец узнать правду о себе на этих страницах. Семь лет, чтобы перестать чувствовать себя ненормальной. Для нее тут каждое слово исполнено смысла: душа продолжает жить после смерти тела; не существует ни рая, ни полного небытия; бестелесные сущности присматривают за людьми, указывают им путь и всячески опекают, как дедушка опекает ее; некоторые индивиды наделены способностью видеть и слышать духов – в том числе она. Разумеется, ни одна книга, ни одна философская доктрина не может претендовать на абсолютную истину – это лишь попытки найти объяснения, и личное дело каждого, какое из объяснений принять, ибо любому человеку, вполне естественно, нужны конкретные доказательства.

Христианские идеи никогда не казались ей убедительными – Эжени не отрицала возможность существования Бога, но предпочитала думать о Нем как о неком абстрактном понятии. Поверить в рай и ад было еще труднее – жизнь и так преисполнена страданий, поэтому мысль о том, что наказание будет длиться и после смерти, выглядит абсурдной и несправедливой. Следовательно – да, предположение, что призраки существуют и что они тесно связаны с людьми, можно допустить; утверждение, что цель жизни на земле состоит в постоянном нравственном самосовершенствовании, она готова принять, а знание о том, что с физической кончиной ничего не заканчивается, придает ей уверенности и освобождает от страха перед жизнью и смертью. Ее мировоззрение никогда еще не подвергалось такой встряске, и никогда она не испытывала такого облегчения.

Теперь Эжени наконец знает, кто она такая.

* * *

Следующие несколько дней Эжени наслаждалась душевным покоем. Семейство, наблюдая за ней во время совместных трапез, удивлялось – за столом царила безмятежность, отцовские замечания принимались с улыбкой. Так скромно и благонравно она себя еще никогда не вела, и все пришли к наивному заключению, что девица наконец-то образумилась и возмечтала о замужестве. Но тайна, которую она теперь безмолвно хранила, еще не подсказала ей, как быть дальше. Эжени твердо знала лишь одно: ей больше нечего делать в отчем доме. Необходимо сблизиться с людьми, разделяющими ее убеждения. Ее место там, подле них. Свой дальнейший путь предстоит согласовать с новой философией. Перемены, произошедшие в ней, требуют тщательно продумать будущее и действия на ближайшее время.

Весной она покинет этот дом.

* * *

– Ты такая умница в последние дни, Эжени.

Бабушка лежит в постели, умостив голову на подушке. Внучка поправляет одеяла, укрывшие хрупкое старческое тело.

– Надеюсь, вам это по нраву, ведь папенька теперь не сердится из-за меня.

– Ты все время в задумчивости. Неужто встретила молодого человека?

– К счастью, на размышления меня наводят вовсе не молодые люди. Выпьете отвар перед сном?

– Нет, милая. Присядь-ка сюда.

Эжени опускается на краешек кровати. Бабушка берет ее руку в свои. Свет масляной лампы играет с тенями, вырисовывая их силуэты и выхватывая из темноты предметы мебели в спальне.

– Я же вижу – тебя что-то беспокоит. Можешь мне довериться.

– Ничто меня не беспокоит. Наоборот, все хорошо.

Эжени улыбается бабушке. Она уже несколько дней раздумывает о том, не открыть ли ей свой секрет. Бабушка уж точно выслушает до конца и не назовет сумасшедшей. Искушение слишком сильно – Эжени отчаянно хочется излить душу, рассказать кому-нибудь о том, что она видела и чувствовала до сих пор, поделиться своим смятением и радостью. Тогда бремя тайны будет не таким тяжелым. Но она не может решиться. Риск слишком велик – вдруг мать случайно пройдет по коридору в момент ее признаний и что-то услышит, или бабушка попросит почитать «Трактат о духах» и по рассеянности забудет его в гостиной у всех на виду. Эжени не доверяет этим стенам. Она непременно расскажет обо всем бабушке, но потом, когда переедет из отцовской квартиры в другое место.

В спальне распространяется запах парфюмерной воды. Эжени, сидящая рядом с пожилой женщиной, узнаёт этот древесный аромат с нотками смоковницы, тот самый, что помнит с детства. Смоковницей пахла дедушкина рубашка, когда он подхватывал маленькую Эжени на руки. Дыхание девушки замедляется. Знакомая усталость мало-помалу сковывает члены. С каждом выдохом из нее испаряется энергия. Эжени опускает веки, слабея под навалившейся тяжестью, затем открывает глаза – он здесь, стоит напротив, спиной к закрытой двери. Она видит его так же отчетливо, как бабушку, которая в это время с удивлением смотрит на внучку. Эжени узнаёт светлые волосы, зачесанные назад, глубокие морщины на щеках и на лбу, белоснежные усы – он имел привычку подкручивать их кончики двумя пальцами, большим и указательным, – щегольский шейный платок, серо-голубой кашемировый жилет, идеально подобранный к узорчатым панталонам, облегающим длинные худые ноги, неизменный бордовый редингот… Дедушка неподвижен.

– Эжени!

Она не слышит бабушкин оклик – в голове звучит голос деда:

«Медальон не украден. Он в комоде, под самым нижним ящиком, справа. Скажи ей».

Эжени, встрепенувшись, обращает лицо к бабушке – та приподнялась на подушках и протягивает к ней хрупкие руки:

– Деточка, да что же с тобой такое? Ты так замерла, будто с тобой говорит Господь.

– Ваш медальон…

– Что?

– Медальон, бабушка.

Эжени встает, берет масляную лампу и, подойдя к массивному комоду из палисандра, опускается рядом с ним на колени. Она принимается доставать один за другим тяжелые ящики, аккуратно ставит их на пол. Бабушка тоже встала, накинула на плечи шаль. Не решаясь пошевелиться, она некоторое время наблюдает за внучкой.

– Эжени, объясни мне наконец, что происходит. Почему ты вспомнила о моем медальоне?

Все шесть ящиков уже на полу. Эжени шарит рукой в глубине комода, ощупывает доски в дальнем правом углу и поначалу не чувствует ничего особенного, потом вдруг палец попадает в дыру. Дыра не настолько большая, чтобы в нее можно было просунуть кисть, но туда вполне могло бы провалиться небольшое украшение. Эжени несколько раз ударяет кулаком по старой рассохшейся деревянной планке – та с треском поддается.

– Медальон в самом низу. Попросите Луи принести проволоку.

– Эжени, право слово…

– Прошу вас, бабушка, доверьтесь мне.

Встревоженный взгляд пожилой женщины на секунду застывает на ее лице, затем бабушка выходит в коридор. Деда Эжени сейчас не видит, но знает, что он еще здесь, – у комода сильнее пахнет парфюмерной водой. Он совсем рядом.

«Ты можешь ей рассказать, Эжени».

Девушка закрывает глаза. Тело налилось свинцом. Она слышит шаги бабушки и Луи, молча вошедших в комнату. Дверь бесшумно закрывается за ними. Луи без лишних вопросов протягивает Эжени моток металлической проволоки. Она отламывает кусок, сгибает прутик на конце так, что получается нечто вроде крючка, и опускает его в дыру. Под этой планкой есть еще одна, потолще – днище комода, а между ними пустое пространство. Эжени осторожно исследует крючком каждый сантиметр деревянной поверхности.

В конце концов крючок на что-то натыкается. Девушка осторожно сгибает проволоку еще в одном месте, чтобы другой конец мог двигаться точно по горизонтали. Слышно, как крючок чиркает по металлу. Эжени с бьющимся сердцем поворачивает проволоку, пытаясь зацепить то, что может оказаться цепочкой от медальона. Несколько замысловатых маневров – и из дыры показывается серая цепочка, она тянет за собой какой-то предмет. При свете лампы цепочка оказывается запыленной позолоченной, она висит на крючке из проволоки, а на другом ее конце качается вермелевый[2] медальон. Эжени протягивает его бабушке, и пожилая женщина, охваченная чувством, которого ни разу не испытывала после смерти супруга, подносит обе ладони ко рту, чтобы сдержать рыдания.

* * *

В тот самый день, когда бабушка с дедушкой познакомились, он, восемнадцатилетний, поклялся взять ее в жены. Бабушке тогда было шестнадцать. И еще до помолвки в знак подтверждения своей клятвы он преподнес ей подарок – фамильную драгоценность, передававшуюся из поколения в поколение много веков. Это был овальный вермелевый медальон, украшенный по контуру жемчугом в темно-синей оправе. В середине была миниатюра – женщина, наполняющая амфору водой из реки, – а с обратной стороны украшения будущий дед Эжени положил под стеклянную крышку прядь своих белокурых волос.

Бабушка надевала медальон каждое утро, без исключений, с того самого дня, когда получила его в дар, и потом, в ту пору, когда уже вышла замуж, когда родился их единственный сын, когда увидели свет внуки. В младенческом возрасте Эжени очень нравилось это украшение – девочка хваталась за него ручонками, едва увидев, дергала и теребила; тогда бабушка, из страха, что ребенок сломает драгоценную вещицу, спрятала медальон в нижний ящик комода, решив, что будет снова его носить, как только внучка немного подрастет. В то время семейство Клери занимало те же апартаменты на бульваре Османа; ее супруг и сын вели дела в нотариальной конторе, а она вместе с невесткой занималась детьми. Однажды после полудня, когда обе женщины гуляли в парке Монсо с маленьким Теофилем и кормилицей, слуга, которого Клери наняли совсем недавно, воспользовался отсутствием хозяев, чтобы обчистить богатые апартаменты. Он украл сколько смог унести – столовое серебро, часы, драгоценности, все, что мало-мальски блестело. Вернувшись к вечеру домой, женщины с ужасом обнаружили картину ограбления. Медальон, лежавший в нижнем ящике комода, тоже исчез. Решив, что слуга забрал его вместе с остальными вещами, бабушка проплакала целую неделю.

Шли годы, но она никак не могла забыть о медальоне и часто о нем сокрушалась, а после смерти супруга чувство той потери стало еще сильнее. Медальон был для нее не просто украшением – это было первое доказательство любви того, с кем она разделила свою жизнь.

И вот, оказывается, где медальон находился все это время – между планкой и днищем старого комода в ее собственной спальне. Восемнадцать лет назад слуга-воришка очень торопился – в страхе, что с минуты на минуту вернутся хозяева, лихорадочно открывал шкафы и ящики, хватал все, что под руку подвернется, закидывал добычу в холщовый мешок и перебегал из одной комнаты в другую. В спальне он в спешке выдернул нижний ящик комода так резко, что лежавший в глубине медальон выскочил оттуда и завалился в дыру между планкой и днищем. Там он и оставался с тех пор.

* * *

Город спит. В бабушкиной спальне Луи помогает Эжени поставить все тяжелые ящики на место. Они не обменялись ни словом. Сидя на кровати, пожилая женщина баюкает в ладонях медальон, поглядывая на внучку.

Когда задвинут до конца последний ящик, слуга и Эжени поднимаются с колен.

– Спасибо, Луи.

– Доброй ночи, мадам, мадемуазель.

Он бесшумно удаляется.

Луи поступил на службу в дом Клери вскоре после того ограбления. Обстановка была нервная, и хозяйское семейство несколько месяцев зорко наблюдало за всеми действиями нового слуги, опасаясь очередного предательства. Шли месяцы, превращались в годы, а Луи оставался с ними. Скромный и верный слуга, не позволявший себе лишнего слова и жеста, был из тех, благодаря кому буржуа могли тешить себя мыслью, что некоторые люди просто рождены для того, чтобы им прислуживать.

Эжени садится рядом с бабушкой. Аромат смоковницы уже исчез из комнаты – можно было бы подумать, что дедушка ушел, но Эжени еще чувствует тяжесть во всем теле. Обычно всякий раз, как ду́хи удалялись, к ней тотчас возвращалась жизненная энергия, словно, уходя, они отдавали ей то, что позаимствовали, чтобы явиться. Однако сейчас ее плечи по-прежнему налиты свинцом и она сидит неподвижно, опираясь двумя руками о краешек кровати.

В соседних комнатах все спят. К счастью, устроенная ею суматоха никого не всполошила.

Склонившись над медальоном, пожилая женщина делает глубокий вдох и решается заговорить:

– Как же ты узнала?

– По наитию.

– Не лги мне, Эжени.

Девушка с удивлением видит гнев на бабушкином лице – раньше оно всегда было благосклонным и ласковым, а теперь бабушка смотрит на нее в точности как отец. У главы семейства Клери и его матери, оказывается, есть одинаковая способность замораживать взглядом, суровым и осуждающим.

– Я много лет наблюдаю за тобой и молчу, но все подмечаю: порой ты замираешь с таким видом, будто кто-то стоит у тебя за плечом и шепчет на ухо, а твой взгляд устремлен вдаль, на что-то нездешнее. И вот сейчас это опять с тобой случилось, ты застыла, а потом вдруг бросилась вытаскивать ящики, как одержимая, и вернулась ко мне с медальоном, который я оплакиваю восемнадцать лет. Не надо мне говорить, что это было наитие.

– Я не знаю, что еще вам сказать, бабушка.

– Правду. Ты носишь в душе какую-то тайну. В этом доме я единственная, кто относится к тебе со всем вниманием, ты и сама это понимаешь.

Эжени опускает глаза. Руки, сложенные на коленях, комкают сиреневую крепделень[3] платья. Девушка снова чувствует запах парфюмерной воды – как будто дед отлучился, подождал, пока в спальне улягутся эмоции, и вернулся именно тогда, когда это потребовалось для продолжения разговора. Теперь он сидит на кровати справа от нее. Внучка краем глаза различает его тонкий стройный силуэт. Он почти касается ее плечом. Она видит согнутые ноги в старомодных панталонах и покоящиеся на них длинные морщинистые руки, но не осмеливается повернуть голову и взглянуть на него. Еще никогда во время таких визитов он не оказывался столь близко.

«Скажи, что я ее оберегаю».

Эжени нерешительно качает головой и крепче впивается пальцами в ткань платья. Она боится того, что может последовать дальше, как будто ей предстоит открыть шкатулку, глубина которой неведома. От нее ждут не просто признания – исповеди. Бабушка требует правды, но эту правду она, вероятно, не готова услышать. Тем не менее вдова Клери не позволит внучке уйти из спальни и унести тайну с собой. Так что же делать – открыться ей или что-нибудь выдумать? Порой ложь бывает благотворнее истины. К тому же сейчас приходится выбирать не между ложью и правдой, а между возможными последствиями того и другого. Стало быть, смолчать и обмануть доверие бабушки – лучше, чем выложить все начистоту в стенах отцовского дома и уповать на то, что над ее головой не разразится буря.

Но Эжени слишком устала. Годы общения с духами, когда ей приходилось скрывать от всех свой дар, давят тяжким бременем. То, что она наконец смогла разобраться в себе, принесло облегчение, но и вызвало сумятицу в мыслях. И в этот вечер найденный медальон, настойчивость бабушки и полное опустошение одерживают над ней верх. Эжени смотрит на пожилую женщину и всей душой желает заговорить.

– Дедушка сказал мне, где искать медальон.

– Что ты имеешь в виду?

– Вам это покажется вздором, я понимаю. Но дедушка здесь. Он сидит справа от меня. Это не выдумки – я вижу его так же, как вас, вдыхаю запах его парфюмерной воды и слышу его голос у себя в голове. Он сказал мне о медальоне, а сейчас просит передать, что оберегает вас.

Старуха, охваченная головокружением, заваливается назад, и Эжени хватает ее за руки, заглядывая в глаза:

– Вы хотели правды – вот она, извольте. Я вижу дедушку с тех пор, как мне исполнилось двенадцать. Его и других. Мертвых. Никогда не осмеливалась об этом рассказывать из страха, что отец отправит меня в дом умалишенных, но сейчас открываю свою тайну со всем доверием и любовью, каковые питаю к вам, бабушка. Вы не ошиблись, сказав, что заметили во мне нечто странное. Всякий раз, когда вы заставали меня с отсутствующим взглядом, я смотрела на тех, кто мне являлся. Я не больна, это не помешательство, потому что они являются не мне одной. Есть другие люди, такие же, как я.

– Но… откуда ты знаешь? Как это вообще возможно?

Не выпуская хрупких рук бабушки из своих ладоней, Эжени опускается перед ней на колени. Страх уже исчез, теперь девушка говорит со свойственной ей прямотой, поддаваясь надежде и оптимизму, которые переполняют ее и заставляют улыбаться:

– Недавно я прочла книгу, бабушка, чудесную книгу, и нашла в ней объяснение всему. Духи существуют, это не сказка, они присутствуют среди нас, а еще есть посредники – люди, которые могут с ними общаться, и многое другое… Не знаю, почему Господь наделил меня таким даром, сделав одной из них. Я столько лет носила в себе эту тайну, а книга позволила мне понять себя. Теперь я точно знаю, что не безумна. Вы верите мне, бабушка?

Лицо старой женщины окаменело. Трудно сказать, что она испытывает в данный момент – то ли хочет немедленно забыть услышанное, то ли готова заключить внучку в объятия. Тем временем Эжени мало-помалу охватывает неловкость. Говоря правду, никогда не знаешь, как она отзовется. Исповедь поначалу приносит облегчение, а в следующий миг порождает раскаяние – начинаешь злиться на себя за то, что доверилась кому-то, за то, что поддалась острой потребности выговориться и возложила свои чаяния на другого человека. Раскаяние и сожаление заставляют нас давать себе слово, что это больше не повторится.

Но Эжени с удивлением видит, как бабушка наклоняется к ней, чтобы заключить в объятия. Морщинистая щека, прижатая к ее лицу, мокра от слез.

– Внученька моя… Я всегда знала, что ты не такая, как все.

* * *

Последние дни февраля прошли безбурно. Бабушка и внучка больше не заговаривали о том, что случилось, как будто их задушевная беседа канула в прошлое вместе с той ночью и ее нельзя было возобновить из опасений, что признания Эжени обретут реальную форму и содержание при свете дня для них обеих. Со своей стороны, девушка чувствовала, что стало легче, но при этом ей никак не удавалось избавиться от тревоги, которую она не могла для себя объяснить, хотя в бабушкином отношении к ней, казалось бы, ничего не переменилось – вдова Клери вела себя по-прежнему и смотрела на внучку как обычно. Эжени все так же каждый вечер приходила к ней в спальню подоткнуть одеяло, и пожилая женщина не задавала никаких вопросов. Именно это отсутствие любопытства удивляло Эжени. Она думала, бабушке захочется больше узнать о визитах покойного супруга, что она даже попросит поговорить с ним или, по крайней мере, выслушать то, что он пожелает ей сказать. Но нет – бабушка выказывала полнейшее равнодушие к этой теме, словно боялась узнать больше о запретном мире.

* * *

Настал март, первые лучи солнца прокрались в просторную гостиную. Полированное дерево мебели, яркие краски обивки и гобеленов, позолоченные рамы картин на стенах как будто вернулись к жизни в этом нежном долгожданном свете. В Париже почти растаял снег, лишь кое-где в парках, на лужайках и вдоль аллей еще можно увидеть тающие сугробы. Город взбодрился, лица парижан повеселели под прояснившимся небом на авеню, свободных от заносов. Даже Клери-отец, всегда чопорно-сдержанный за завтраком, сегодня утром в добром расположении духа.

– Грех упускать такую солнечную погоду, хочу прогуляться в Мёдон, у меня там дела. Что скажешь, Теофиль?

– Конечно…

– А ты, Эжени?

Дочь, изумленная, что к ней обращаются таким ласковым тоном, поднимает взгляд от чашки с кофе. Семейство собралось в обеденном зале – мать молча намазывает маслом кусочек хлеба, бабушка пьет черный чай с печеньем, отец доедает омлет, и только Теофиль не притронулся ни к чему из того, что есть на столе. Молодой человек сидит, опустив голову и не сводя глаз с остывшего кофе в своей чашке; руки сложены на коленях, челюсти плотно сжаты. У него за спиной в окно льются солнечные лучи, окрашивая багрянцем рыжие волосы.

Эжени испытующе смотрит на отца. Не в привычках главы семьи брать с собой дочь куда бы то ни было, особенно если он едет по делам, – эта привилегия дарована Теофилю. Однако отец, сидящий в торце стола, спокойно встречает ее взгляд. Возможно, отсутствие стычек в последние дни смягчило его отношение к дочери, и теперь, когда она ведет себя благопристойно – так, как ему всегда и хотелось, – он готов снизойти до нормального общения.

– Прогулка на свежем воздухе пойдет тебе на пользу, Эжени.

Бабушка, сидящая напротив, подбадривает ее кивком, держа фарфоровую чашечку за ручку большим и указательным пальцами. Эжени сегодня собиралась еще раз наведаться к Лемари – спросить, не нужна ли ему работница в книжной лавке. Она могла бы, к примеру, расставлять книги на полках или помогать в издании «Спиритического обозрения», да хоть полы мести – что угодно, лишь бы ей дали возможность вырваться из-под отцовской опеки. Но визит в лавку придется отложить – отказаться от поездки в Мёдон под предлогом, что ей нужно сходить туда, где продается эзотерическая литература, никак невозможно.

– С удовольствием, папа.

Эжени делает глоток кофе. Хорошее настроение отца ее приятно удивляет. Она не замечает, как сидящая справа мать украдкой вытирает салфеткой слезу, бегущую по щеке.

* * *

Фиакр катит вдоль Сены, копыта лошадей ритмично цокают по мостовой. На тротуарах цилиндры и шляпки с цветами бросают друг другу вызов над головами прохожих; парочки, еще не расставшиеся с теплыми плащами, прогуливаются по набережным и мостам, оседлавшим реку. Эжени сквозь стекло наблюдает, как город охватывает утренняя суета, а сама чувствует умиротворение. Чистое небо над серо-голубыми крышами, мысли об этой спонтанной поездке с отцом и братом, а еще предвкушение новой жизни, которая ждет ее на другом берегу реки, скрашивают путь. Наконец-то она нашла свое место в жизни, и никто ей ничего не навязывал. Эта маленькая победа будоражит ее и одновременно приносит успокоение – победа, о которой она никому не скажет и даже виду не подаст, потому что внутренними победами поделиться невозможно.

Глядя в окно фиакра, Эжени не замечает, с каким траурным видом брат сидит справа от нее. Теофиль тоже смотрит на город. Каждый квартал, остающийся за спиной, приближает их к цели назначения. Слева мимо проплыло здание Парижской ратуши, впереди уже маячит остров Святого Людовика. Сейчас фиакр преодолеет мост Сюлли, минует Ботанический сад и зверинец, а там уже пора будет выходить. Теофиль подносит сжатый кулак ко рту и бросает взгляд на отца. Тот сидит лицом к детям, положив обе ладони на набалдашник трости, упирающейся в пол между его ботинками. Голова отца опущена, он чувствует взгляд сына, но не желает отзываться.

Если бы Эжени на миг отвлеклась от своих раздумий, она наверняка заметила бы гнетущую атмосферу, которая царит в тесном, обитом войлоком фиакре с той самой минуты, как он тронулся в путь. От нее не укрылись бы ни мрачное лицо брата, ни напряженная поза отца, и она подивилась бы, почему обычная прогулка за город заставляет их нервничать. И еще она бы заметила, что Луи, вместо того чтобы свернуть к Люксембургскому саду, сейчас погоняет лошадей вдоль Ботанического, по направлению к Больничному бульвару.

Лишь когда фиакр внезапно останавливается, Эжени выходит из оцепенения, оборачивается к отцу, к брату и ловит непривычное выражение на их лицах – смесь торжественности и тревоги. Она не успевает ничего сказать, ее опережает отец:

– Выходим.

Озадаченная Эжени повинуется, следует за братом. Ступив на землю, она поднимает глаза к величественной каменной арке: по обеим сторонам открытых ворот высятся две колонны, над каждой высечено: «Свобода, Равенство, Братство», а между ними черными прописными буквами на белых камнях выложено: «Больница Сальпетриер». Сквозь проем в арке, в конце длинной мощеной аллеи, видно еще более величественное сооружение – массивное, гнетущее, будто поглотившее все пространство вокруг себя. Оно увенчано эбеново-черным куполом.

Эжени задыхается в приступе тошноты. Она даже не успевает обернуться – рука стоящего позади отца крепко сжимается на ее предплечье.

– Не спорь, дочь моя.

– Отец… Я не понимаю!

– Твоя бабушка мне все рассказала.

У девушки кружится голова, ноги подгибаются, не выдерживая вес тела, и она чувствует, как вторая рука – старшего брата – осторожно подхватывает ее под локоть с другой стороны. Эжени поднимает голову к отцу, открывает рот, но не может произнести ни слова. Отец бесстрастно смотрит на нее, и эта бесстрастность пугает ее больше, чем привычный гнев в его глазах.

– Не держи зла на бабушку. Она не могла хранить твою тайну.

– Но я сказала ей правду, клянусь вам…

– Правда это была или ложь, не имеет значения. Тому, о чем ты ей наговорила, не место в моем доме.

– Умоляю вас, выставите меня за дверь, отправьте в Англию, куда угодно, только не сюда!

– Ты – Клери, и будешь носить эту фамилию, где бы ни оказалась. Только здесь тебе не удастся опозорить нашу семью.

– Папа!

– Всё, довольно!

Эжени обращает расширенные от ужаса глаза на брата – его лицо, обрамленное рыжими волосами, никогда еще не казалось ей таким бледным. Он сжимает челюсти и не осмеливается взглянуть на сестру.

– Теофиль…

– Прости, Эжени.

Поверх его плеча на маленькой мощеной площади девушка видит Луи – тот сгорбился на облучке, поникнув головой, и тоже отводит взгляд. Эжени тянут ко входу в больницу, она пытается сопротивляться, но безуспешно – тело ей больше не повинуется, оно уже сдалось, поскольку и так ясно, что борьба не поможет. Ноги у Эжени опять подгибаются, и двое мужчин почти несут ее. В последнем порыве спастись она хватается обеими руками за плащи отца и брата, выдыхает слабеющим голосом, как человек, у которого отняли всякую надежду:

– Только не сюда… умоляю вас… не сюда… – и больше не оказывает сопротивления.

Каблуки ее сапожек цокают по брусчатке центральной аллеи, вдоль которой высятся голые деревья. Голова Эжени запрокинулась, шляпа с цветами, которую она выбрала для прогулки, упала на землю. Лицо девушки обращено к чистому голубому небу, солнечные лучи слепят глаза и нежно гладят по щекам.

Глава 5

4 марта 1885 г.

По другую сторону стен Сальпетриер в дортуар проник праздничный дух – из кладовых принесли маскарадные костюмы. Между рядами коек образуется непривычная суета – все вскакивают, охают и ахают, спешат к дверям, возле которых поставили открытые коробы. Некоторые картонки уже выпотрошены – жадные руки зарываются в ткани, щупают оборки, осторожно перебирают кружева. На лицах – блаженный восторг, женщины сияют при виде пестрых одежд, толкаются плечами, стараясь завладеть нарядом по своему вкусу, кто-то уже облачился в трофеи и гордо дефилирует перед товарками, вокруг хихикают, прыскают в кулак и радостно хохочут. И вдруг оказывается, что это место уже не похоже на дом умалишенных – дортуар превратился в костюмерную, где обычные женщины выбирают туалеты для званого вечера. Раз в год здесь все кипит и бурлит. Средопостный бал – «бал умалишенных», как его называет парижская буржуазия, – главное событие не только марта, но и всего года. За месяц до него пациентки Сальпетриер ни о чем другом и думать не могут: они грезят нарядами, оркестрами, вальсами, сияющими огнями, восхищенными взорами, аплодисментами, наплывом гостей – парижской элиты. Господам любопытно взглянуть поближе на умалишенных, а умалишенные рады оказаться в центре внимания хоть на пару часов. Когда за две-три недели до бала из кладовых достают костюмы, это лишь подстегивает всеобщее воодушевление, но оголенные нервы и неустойчивая психика от такой встряски вовсе не страдают – именно сейчас в Сальпетриер устанавливается небывалое душевное спокойствие, ибо скука, извечно царящая в этих стенах, исчезает, и истерички наконец-то могут отвлечься от тягостных мыслей. Они штопают и подгоняют наряды по фигуре, примеряют обувь, подыскивая свой размер, помогают друг другу облачаться в платья, устраивают дефиле между рядами коек, любуются своими прическами, разглядывая отражение в оконных стеклах, обмениваются аксессуарами и, поглощенные всеми этими приготовлениями к балу, не обращают внимания на древних старух, сгорбившихся в уголке дортуара, на тех, кто в прострации не встает с постели, на злючек и дикарок, не захваченных атмосферой праздника, на завистниц, не нашедших наряда себе по душе. Большинство женщин здесь забывают обо всех тяготах, о физической боли, о парализованных конечностях, выбрасывают из головы мысли о людях, которые их сюда привели, о собственных детях, чьи лица стерлись из памяти; они забывают о чужих причитаниях, о запахе мочи, о подвываниях какой-нибудь помешанной, то и дело срывающейся на крик, о ледяном кафеле пола и бесконечном ожидании перемен. Предвкушение бала-маскарада расслабляет тела и разглаживает лица. Сейчас у этих женщин есть пища для надежды.

Медсестер в этом оживленном столпотворении легко отличить по безупречно чистой униформе – они, как белые фигуры на шахматной доске, перемещаются по плиткам слева направо и справа налево, по диагонали и по горизонтали, приглядывая за тем, чтобы страсти вокруг маскарадных костюмов не хлынули через край. В сторонке, прямая и величавая, как главная фигура в игре, Женевьева тоже наблюдает за разбором нарядов.

– Мадам Женевьева…

Сестра-распорядительница оборачивается. Опять Камилла. Никак не может угомониться. Неплохо бы ей причесаться. И одеться потеплее тоже не помешает – на истеричке простая, тоненькая ночная рубашка.

Женевьева строго качает указательным пальцем:

– Камилла, нет – значит нет.

– Ну хоть капельку эфира, мадам Женевьева. Будьте милосердны!

Руки у девушки дрожат. С тех пор как ей дали эфир, чтобы унять припадок, Камилла непрестанно требует еще. Припадок был тяжелый и другими средствами помочь ей не удавалось, тогда одна санитарка утихомирила ее увеличенной дозой эфира. После этого пять дней Камиллу рвало, и у нее постоянно случались обмороки. Едва оправившись, она попросила еще эфира.

– Луизе в прошлый раз дали. А мне почему нельзя?

– У Луизы был припадок.

– У меня тоже был недавно, но вы мне не дали!

– В тот раз тебе эфир не понадобился, все и так быстро прошло.

– Тогда чуточку хлороформа, а? Пожалуйста, мадам Женевьева…

Из коридора в дортуар торопливо входит медсестра:

– Мадам Женевьева, вас ждут в вестибюле. У нас новенькая.

– Иду. Камилла, а ты выбери себе костюм.

– Мне там ни один не нравится!

– Какая жалость.

В вестибюле больницы два интерна принимают на руки бесчувственное тело Эжени. Рядом отец и брат украдкой осматриваются в месте, где они оказались. Первое, что производит впечатление, – не эта довольно тесная приемная, нет, а коридор напротив, откуда появляется Женевьева. Разверстое жерло глубокого, бездонного, бесконечного туннеля, грозящего поглотить вас, затянуть неведомо куда. Под сводчатым потолком носится эхо цокающих каблуков. Издалека долетают женские причитания, но к ним Клери стараются не прислушиваться, и не столько из равнодушия, сколько от слабости.

Один из интернов, держащих Эжени, обращается к Женевьеве:

– Тащим ее в дортуар?

– Нет, там сегодня слишком шумно. Давайте пока в отдельную палату.

– Хорошо.

Теофиль нервничает. Он смотрит на потерявшую сознание сестру, которую сам помог насильно привести сюда по приказу отца, наблюдает, как два незнакомца уносят ее обмякшее тело по бесконечному коридору в чрево ледяной, безжизненной больницы. Голова Эжени запрокинулась назад и раскачивается слева направо в такт шагам интернов. Всего час назад она спокойно сидела за завтраком вместе со всеми и даже не подозревала, чем закончится для нее это утро – что она окажется в Сальпетриер, как какая-нибудь чокнутая простолюдинка, она, Эжени Клери, его родная сестра. Они никогда не были близки – Теофиль уважал сестру, но не чувствовал к ней особой привязанности, однако видеть, как ее уносят, будто мешок с камнями, преданную собственной семьей, увезенную из дома обманом в это про́клятое место, в ад для женщин, обустроенный в самом сердце Парижа, было невыносимо. Более того – это стало для него самым страшным потрясением в жизни.

Все нутро сводит судорогой, и Теофиль бросается прочь, за дверь, оставив отца в вестибюле. Тот в замешательстве протягивает руку Женевьеве:

– Франсуа Клери. Простите моего сына, не знаю, что на него нашло…

– Я мадам Глез. Следуйте за мной.

* * *

В скромном кабинете сестры-распорядительницы Франсуа Клери сидит на стуле и подписывает пером документы. Его цилиндр стоит на столе. Сквозь единственное окошко, давным-давно криво заколоченное, сочится дневной свет; в луче, пронзившем воздух от оконного стекла до мощенного плиткой пола, пляшут пылинки. Серо-белые хлопья пыли скопились под столом и открытым шкафом, в котором уже не помещаются папки и кипы бумаг. Запах сырости и гниющей древесины заполняет помещение.

– Какого лечения для своей дочери вы от нас ожидаете?

Женевьева сидит напротив отца Эжени и наблюдает за мужчиной, который сам привез родную дочь в дом умалишенных. Франсуа Клери заканчивает писать.

– Честно признаться, я не жду, что вы ее исцелите. Мистический бред не лечится.

– У нее раньше бывали припадки – жар, обмороки, судороги?

– Нет. Моя дочь нормальная… за исключением того, что, как я вам уже сказал, она утверждает, будто ей являются покойники. Это продолжается много лет.

– Вы думаете, она говорит правду?

– У Эжени есть недостатки… но она не лгунья.

Женевьева замечает, что у мэтра Клери вспотели ладони. Он кладет перо на лист бумаги и, опустив правую руку под стол, вытирает ее о брюки. Кажется, что сюртук внезапно сделался ему тесен. Под седеющими усами дрожат губы. Редкий случай для респектабельного нотариуса, вечно невозмутимого – сейчас ему приходится делать усилие, чтобы совладать с эмоциями. Стены этой больницы приводят в смятение всех, кто здесь оказывается, и прежде всего тех, кто привозит сюда жен, дочерей, матерей. Женевьева уже потеряла счет мужчинам, которые сидели перед ней на этом стуле – рабочие, цветочники, учителя, аптекари, торговцы, отцы, братья, мужья. Без их участия больница Сальпетриер не была бы столь густо населена. Конечно, случается, что и женщины привозят сюда кого-то – свекровей чаще, чем матерей; иногда тетушек. Но большинство пациенток помещены сюда мужчинами, чьи фамилии они носят. И нет участи страшнее – эти женщины остаются одни, без мужей, без отцов, без какой бы то ни было поддержки, и дальнейшая их судьба уже не идет в расчет, никого не волнует.

Однако в данном случае Женевьева удивлена – мужчина, сидящий сейчас напротив нее, занимает высокое положение в обществе. Обычно представители буржуазного класса страшатся самой мысли отправить жену или дочь в Сальпетриер. И дело тут вовсе не в этических нормах, не в том, что они считают безнравственным запереть женщину в доме умалишенных вопреки ее воле. Есть другая причина – если слухи об умопомешательстве кого-то из родственниц распространятся по светским салонам, репутация главы семейства будет подмочена. При малейших признаках душевного расстройства обитательницу апартаментов с хрустальными люстрами тотчас хватают, назначают курс лечения и запирают под замок в какой-нибудь комнате. Чтобы парижский нотариус лично привез родную дочь в Сальпетриер – дело немыслимое.

Клери-отец протягивает подписанные документы Женевьеве. Она пробегает их взглядом и смотрит мужчине в лицо:

– Вы позволите задать вопрос?

– Прошу вас.

– Зачем вы препоручаете нашим заботам дочь, если не ждете, что мы ее вылечим? У нас здесь не тюрьма. Мы помогаем нашим пациентам исцелиться.

Нотариус погружается в задумчивость, затем встает со стула и решительно нахлобучивает на голову цилиндр.

– Если кому-то мерещатся мертвецы, значит в деле замешан дьявол. Мне не нужны бесовские происки в собственном доме. У меня больше нет дочери.

Он с прощальным жестом покидает кабинет Женевьевы.

* * *

В безлюдном больничном парке смеркается. Он ничем не отличается от других парижских парков, разве что днем здесь можно встретить больше женщин, чем где бы то ни было. Зимой, закутавшись в толстые шерстяные шали или в накидки с капюшонами, они прогуливаются по мощеным аллеям, в одиночестве или парочками, бродят медленными, монотонными шажками, радуясь возможности побыть за стенами больницы, невзирая на холод, от которого стынут пальцы. С наступлением теплых дней лужайки и заросли обретают былое великолепие. Раскинув подолы платьев на траве, умалишенные жмурятся на солнышке и бросают припасенные крошки голубям. Иные, не склонные кормить замызганных пернатых тварей, уединяются где-нибудь под деревом и говорят о том, что нельзя произносить вслух в дортуаре. Вдали от чужих ушей они поверяют друг другу свои чувства, обнимают за плечи, трогают за руки, за шею, касаются лиц, губ, грудей, бедер, слушают убаюкивающий щебет птиц и обмениваются обещаниями не расставаться, когда выйдут отсюда. Ведь они здесь ненадолго – правда? – их жизнь не закончится в этом месте, нет, такое нельзя и помыслить. Однажды черные железные ворота под аркой распахнутся перед ними, и они снова пойдут по тротуарам Парижа, как прежде…

Рядом с тенистыми аллеями высится часовня, словно страж, присматривающий за парком и за теми, кто блуждает по его тропам. Этот храм превосходит в размерах все прочие больничные постройки, он маячит перед глазами отовсюду, куда бы вы ни пошли, – виден с поворота аллеи, над зелеными кронами, из окон. Он словно преследует вас, массивный и величавый, отяжелевший от молитв, сокровенных признаний и таинств, творящихся в его чреве.

Женевьева ни разу не переступила порог этой часовни, не отворила деревянных дверей, окрашенных в пурпур. Пересекая двор, чтобы попасть в другой больничный корпус, она проходит мимо огромного каменного здания с равнодушием, а порой и с презрением. Когда-то в детстве каждое воскресенье ее насильно водили в католический храм на мессу, и всякий раз она читала молитву сквозь зубы. Сколько Женевьева себя помнит, всё связанное с тем местом вызывало у нее отвращение – грубые деревянные скамьи, фигура Христа, умирающего на кресте, облатки, что совали ей в рот; молитвенно опущенные головы верующих, нравоучения, которыми им пудрили мозги. Все слушали проповедь лишь потому, что на том, кто ее произносил, было церковное облачение, он стоял перед алтарем и оттого имел власть над сельскими жителями. Прихожане оплакивали Распятого и одновременно молились Его Отцу, некой абстрактной сущности, обладавшей правом вершить суд над людьми на земле. Женевьеве такая концепция казалась гротесковой, а церковное действо вызывало раздражение. Единственное, что мешало белокурой девочке, во всем остальном прилежной и послушной, открыто выразить протест, – это уважение к родному отцу. Отец был врачом и пользовался доброй славой у жителей всех окрестных деревень, но если бы его старшая дочь отказалась ходить к воскресной мессе, на него стали бы косо смотреть. Церковь в сельской местности играет важную роль, куда важнее, чем в городах. В деревеньках, где все друг друга знают, не приветствуется инакомыслие, здесь нельзя оставаться дома утром по воскресеньям. Кроме того, была Бландина – сестренка Женевьевы, младше на два года. Тоненькая, почти прозрачная, рыженькая куколка. Бландина была чрезвычайно набожной, и все, что старшая сестра молча отвергала, младшая обожала. Она как будто веровала за двоих. Эта набожность, проявившаяся у Бландины в самом нежном возрасте, заставляла Женевьеву испытывать противоречивые чувства. Она любила сестричку, восхищалась ее религиозным рвением, на которое сама была не способна, и думала, что лучше бы ей тоже уверовать. Женевьева чувствовала себя не такой, как все, и гнев, который приходилось скрывать, ее изнурял. Наблюдая за Бландиной, видя, что любовь к Господу странным образом делает ее взрослее и мудрее, Женевьева пыталась изменить собственный образ мыслей, принять новое мировоззрение, заставить себя уверовать, но ничего не получалось. Чем больше она думала об этом, тем сильнее убеждалась, что Бога не существует, церковь – надувательство, а священники – обманщики.

Этот затаенный гнев, сопровождавший ее с самого детства, удесятерился после внезапной смерти Бландины. Женевьеве тогда было восемнадцать. Отрочество она провела, помогая отцу, посещавшему больных в округе, и ее призвание – медицина – определилось естественным образом. Девушка была высокая, с уверенной походкой и умным гордым лицом. Белокурые волосы она каждый день собирала в шиньон. Ее внимательный взор подмечал все симптомы, и она могла диагностировать любой недуг раньше, чем отец, так что в конце концов больные стали звать Женевьеву вместо главы семейства. Она прочитала и усвоила все медицинские руководства, которые были в домашней библиотеке, и именно в них нашла опору для своей веры. Женевьева верила в медицину, она боготворила науку, все ее убеждения сошлись в этой сфере. Она твердо решила стать медицинской сестрой, но не в родной Оверни – девушка мечтала о Париже. Там работали выдающиеся врачи, там наука шагала вперед, и там было ее место. Стремление к цели в конце концов сломило сопротивление родителей, и Женевьева потратила все свои сбережения на переезд в столицу. А через несколько месяцев пришло письмо от отца с извещением о похоронах Бландины, которая «сгорела от чахотки». Женевьева выронила лист бумаги из рук и рухнула на пол в беспамятстве в той крошечной каморке, где жила и по сей день. Очнулась она под вечер и всю ночь провела в рыданиях. Сомнений не осталось – Бога нет. Ибо если бы Он существовал и творил на земле правосудие, как утверждал священник, то не дал бы умереть шестнадцатилетней девочке, веровавшей в Него всей душой, а вместо нее забрал бы безбожницу, отвергавшую само Его имя.

С тех пор Женевьева решила посвятить свою жизнь заботе о людях и по мере возможностей вносить свой вклад в прогресс медицины. Она чтила врачей, как верующие чтят святых, и нашла свое место подле них – скромное место на втором плане, и тем не менее важное. Своей трудоспособностью, внимательностью и острым умом Женевьева завоевала уважение этих мужчин, и мало-помалу в стенах Сальпетриер сложилась ее безупречная репутация.

Замуж Женевьева так и не вышла. Один молодой врач просил ее руки спустя два года жизни в Париже, но она отказала. Часть ее души умерла вместе с Бландиной. Чувство вины от того, что сестры больше нет, а сама она продолжает жить, не позволило ей принимать дары судьбы. У нее была привилегия заниматься любимым делом – желать большего стало бы проявлением гордыни. Сестра не получила шанса сделаться женой и матерью – Женевьева сознательно себя его лишила.

* * *

Сестра-распорядительница вложила ключ в замок и повернула.

В маленькой палате темно и холодно, Эжени сидит на стуле рядом с койкой, затылком ко входу. Руки сплетены на груди, темные тонкие волосы падают на спину. Она сидит неподвижно и смотрит в угол палаты, будто и не заметив, что открылась дверь. Женевьева несколько мгновений разглядывает новенькую, пытаясь угадать ее настроение, затем подходит к койке и опускает на одеяло поднос с миской супа и двумя кусочками черствого хлеба.

– Твой обед, Эжени.

Новенькая не шевелится. Женевьева не решается приближаться к ней и благоразумно отступает к выходу.

– Ты останешься в этой палате на ночь. Утром позавтракаешь в общей столовой. Меня зовут Женевьева. Я сестра-распорядительница в этом отделении.

Услышав имя женщины, Эжени оборачивается, изучает сестру-распорядительницу внимательным взглядом темных глаз, под которыми залегли тени, и на ее губах появляется спокойная улыбка:

– Вы очень любезны, мадам.

– Ты знаешь, почему здесь оказалась?

Эжени еще некоторое время рассматривает женщину с белокурым шиньоном, понимая, что та не решается далеко отходить от двери. На секунду она задумывается, затем опускает взгляд к своим сапожкам.

– Я не держу зла на бабушку. В конце концов, она невольно освободила меня. Теперь не нужно ни от кого скрывать мою тайну – все уже знают, кто я такая.

Женевьева, держась за дверную ручку, не сводит глаз с девушки. Она не привыкла слышать такую отчетливую и ясную речь от умалишенных. Руки Эжени по-прежнему сплетены на груди, она слегка горбится, будто на плечи вдруг навалилась усталость. В следующую секунду девушка снова поднимает взгляд к лицу Женевьевы:

– Знаете, я не останусь здесь надолго.

– Это не тебе решать.

– Я понимаю. Вам. Вам решать. И вы мне поможете.

– Завтра утром за тобой придут, чтобы…

– Ее зовут Бландина. Вашу сестру.

Женевьева крепче сжимает пальцы на ручке двери. Несколько мгновений она не может говорить, потом дыхание восстанавливается. Эжени невозмутимо наблюдает за ней с той же безмятежной улыбкой на усталом лице. Женевьеве неуютно рядом с этой умалишенной, одетой чистенько и прилично, как барышня из хорошей семьи. И вдруг возникает мысль, что она ведьма – да, эта брюнетка с длинными распущенными волосами как раз из тех, кого когда-то так называли. Пленительная внешне, но порочная и порченая внутри.

– Замолчи.

– Она была рыжая, да?

Кажется, будто Эжени видит что-то еще в этой полутемной палате – она пристально смотрит в одну точку где-то позади сестры-распорядительницы, и та чувствует, как по телу от макушки до пят проходит дрожь. В грудной клетке все сжимается, как от порыва ледяного ветра, дрожь усиливается, сотрясая плечи и руки. Ноги сами собой разворачиваются и выносят Женевьеву из палаты, нервные пальцы лихорадочно вертят ключ в замке – все это происходит будто помимо ее воли, – тело шарахается в сторону, пятится по пустому коридору, напряжение вдруг отпускает, и она падает навзничь на холодные плиты пола.

* * *

Часы показывают девять вечера, когда Женевьева наконец добирается до своей каморки. Внутри, за дверью, все тонет в темноте. Женщина медленно продвигается вперед, машинальными движениями снимает плащ, вешает его на спинку стула и садится на кровать, которая тихонько поскрипывает под ней. Обеими руками Женевьева крепко держится за край матраса, словно боится еще раз упасть.

Она не знает, сколько пролежала на полу в коридоре больницы, прежде чем очнулась и сумела подняться на ноги. Заваливаясь назад, она расширенными от изумления и ужаса глазами смотрела на дверь палаты, которую только что заперла. За этой дверью свершилось нечто смутное и необъяснимое – Женевьева не могла четко осмыслить произошедшее. Страх, опрокинувший ее в обморок, и теперь мешал спокойно все обдумать. В памяти осталось только лицо Эжени – красивое, завораживающее лицо, по которому невозможно было догадаться о таящемся в девице пороке. Новенькая сыграла с ней, Женевьевой, злую шутку, проделав это с извращенной ловкостью, вот и все. Хотела над ней посмеяться. Постаралась вывести из равновесия, хотя сестра-распорядительница и не знала, как сумасшедшей удалось выкинуть этот фокус. Стало быть, Эжени куда опаснее других умалишенных в отделении. Остальные – несчастные истерички, припадочные, помешанные, но не зловредные. В отличие от них, у Эжени проворный и циничный ум. В сочетании с психическим расстройством это крайне опасно.

Женевьеве удалось найти в себе силы, чтобы подняться с пола и покинуть спящую больницу; ее шаги звонким эхом отдавались в пустых коридорах. Дальше она пошла по бульвару, свернула направо, когда над крышами показался купол Пантеона, медленно побрела вдоль вереницы бистро и кофеен, охваченных вечерним оживлением. Миновала Ботанический сад – уже десяток с лишним лет, с тех пор как во времена Коммуны голодавшие парижане забили на мясо всех травоядных в зверинце, из-за железной решетки не доносилось ни единого крика животных. Узкими мощеными улочками Женевьева добралась до Пантеона, обогнула здание и направилась к своему дому.

Сейчас она в больничной униформе ложится на кровать и подтягивает колени к подбородку. Тело сковано усталостью, мысли путаются. Напрасно она старается себя утешить разумными объяснениями. Нет, в той палате произошло нечто необъяснимое, но от этого не менее реальное. Женевьева никогда не испытывала такого взрыва эмоций. В редких случаях, когда с ней случалось что-то отдаленно похожее, она, по крайней мере, была способна проанализировать собственные чувства. К примеру, после смерти сестры, а затем матери, она испытывала глубокую скорбь, а когда та умалишенная девочка, напоминавшая ей Бландину, однажды попыталась ее задушить, возникло ощущение предательства и грусти. Но в этот вечер Женевьева сама не понимала, что испытывает, знала только, что чуть не задохнулась в той палате. Слова Эжени, которым не находилось толкования, как будто отверзли врата в неведомый, непривычный, волнующий мир. Усвоившая картезианскую логику и научную систему мышления Женевьева была не готова рассуждать о том, что означает «общение с мертвыми». Она не желала об этом думать. Ей нужно было забыть этот вечер.

Едва закрыв глаза, Женевьева погружается в сон, даже не растопив печурку, чтобы согреться.

Посреди ночи она внезапно просыпается, вскакивает на постели и в безотчетном порыве прижимается спиной к стене. Сердце колотится так, что вот-вот не выдержит. Женевьева обводит взглядом комнату, погруженную во мрак. Ее кто-то тронул за плечо. Чья-то протянутая рука коснулась ее плеча, она твердо уверена. Глаза постепенно привыкают к темноте, и она начинает различать очертания мебели, потолок, тени. Здесь больше никого нет. Дверь заперта на ключ. Но она почувствовала прикосновение.

Женевьева подносит ладонь к лицу, накрывает ею глаза и пытается восстановить дыхание. В городе за окном царит тишина. В доме тоже смолкли все звуки. На циферблате два часа утра. Она встает с кровати, накидывает шаль и зажигает масляную лампу. Затем садится за конторку. Взяв чистый лист бумаги, обмакивает перо в чернильницу и принимается быстро писать.

Париж, 5 марта 1885 г.

Сестричка,

крайняя необходимость понуждает меня обратиться к тебе в неурочное время. Два часа утра, а я не сплю. Вернее, поспала немного, но проснулась. Хотелось бы думать, что мне это пригрезилось, но чувство, посетившее меня, было слишком реальным, чтобы принадлежать к области снов.

Ты, должно быть, гадаешь, о чем я толкую. Не знаю, как объяснить тебе то, что сегодня мне довелось пережить. Час поздний, и я еще слишком взволнована, чтобы привести в порядок свои мысли.

Прости, если это письмо покажется тебе сбивчивым или даже безумным. Завтра, на свежую голову, я попытаюсь обо всем поведать подробнее.

Нежно целую.

Твоя сестра, та, кто всегда думает о тебе.

Женевьева откладывает перо и подносит письмо к глазам, чтобы перечитать его в свете лампы. На секунду она задумывается, затем отодвигает стул и встает. За окном над цинковыми крышами вырисовываются силуэты дымовых труб; небо чистое, над городом сияет луна. Женевьева открывает окно. Лицо обдувает холодный ветер. Она делает шажок вперед, закрывает глаза и глубоко вдыхает стылый ночной воздух.

Глава 6

5 марта 1885 г.

Эжени просыпается, разбуженная скрежетом замка. Вскакивает рывком, садится в изножии койки и шарит взглядом по комнате. На мгновение она забыла, где находится. Это палата в больнице для умалишенных. Она – одна из многих пациенток, преданная собственной семьей, приведенная сюда человеком, сомкнувшим на ее плече руку, которую в детстве она целовала с опаской и уважением.

Девушка поворачивает голову к открывающейся двери, и шею тотчас сводит от боли. Она, поморщившись, закидывает руку назад – помассировать мышцы. Спартанская кровать, отсутствие подушки, беспокойная ночь – не удивительно, что спалось ей плохо и все тело затекло.

В дверном проеме появляется женский силуэт.

– Следуй за мной.

Это другая медсестра, не та, что приходила вчера. Голос у нее моложе, и говорить она старается властным тоном. Эжени думает о Женевьеве. Суровой манерой держаться сестра-распорядительница напоминает Клери-отца – в ней та же холодная отстраненность. Но отец суров от природы, а Женевьева стала такой по собственной воле. Ригоризм – результат ее работы над собой, а не врожденное свойство. Эжени прочла это в глазах Женевьевы и убедилась в своей правоте, когда назвала имя ее сестры и увидела затаенную муку во взгляде.

Эжени не ожидала, что дух явится так скоро, особенно при нынешних обстоятельствах. Она сидела спиной к двери, когда вошла Женевьева. И в тот самый момент, когда сестра-распорядительница переступала порог, Эжени почувствовала, что та кого-то привела с собой. Ощутила настойчивое присутствие – дух хотел, чтобы его увидели и услышали. Выбора не было – Эжени позволила усталости овладеть всем телом, хоть и не находила в себе сил на общение с потусторонней сущностью – только не сейчас, не здесь, не в больничной палате, не в этом наводящем страх месте. Лишь когда Женевьева назвала свое имя, девушка осмелилась взглянуть ей в лицо – и позади сестры-распорядительницы в полумраке уже стояла Бландина. Эжени еще не видела таких юных духов. Мертвая рыжеволосая девочка с округлым белым лицом напомнила ей Теофиля. В первое время Бландина молчала, позволив Эжени отвечать на вопросы, которые задавала Женевьева, затем произнесла:

«Я ее сестра Бландина. Скажи ей. Она тебе поможет».

Эжени, сгорбившись, слушала голос, звучавший у нее в голове, и ей хотелось смеяться – до того все казалось нелепым. Не далее как утром ее свободная жизнь в мгновение ока обернулась заточением в доме умалишенных, она весь день провела в тесной палате, куда едва проникал свет, и здесь ей предстояло остаться по воле отца на веки вечные, а теперь к ней явился очередной дух и обещает помочь. Действительно есть над чем посмеяться, и если бы она не сдержалась, это был бы нервический, маниакальный хохот, перенасыщенный эмоциями настолько, что буря чувств опрокинула бы ее в безумие. По счастью, смеяться не было сил, и Эжени ограничилась улыбкой. Она не знала, ради кого явилась эта мертвая девочка – ради нее или своей сестры, – но понимала, что дух дружелюбен. К тому же ей самой нечего было терять. Пасть ниже было невозможно. Поэтому Эжени заговорила о Бландине вслух, и в долю секунды Женевьева потеряла контроль над собой. Казалось, самообладание этой женщины ничто не может поколебать – она повидала столько чужих бед, скорбей, страданий и боли, но сумела вынести этот груз, и лишь потому, что не позволяла себе на них откликаться, – однако упоминание о сестре глубоко ее потрясло, ибо Эжени удалось проникнуть в тот закуток сознания Женевьевы, куда никто не допускался. И возможно, именно там крылась зыбкая возможность привлечь сестру-распорядительницу на свою сторону.

А сделать это было необходимо, поскольку теперь Эжени думала только об одном: она должна вырваться из Сальпетриер. Непременно.

Эжени следует за молодой медсестрой, которая ведет ее к дортуару. Поверх белой униформы вокруг полной талии повязан черный передник; на прическе шпильками закреплен белый чепец – обязательный аксессуар, отличающий персонал от пациенток. Каблуки обеих женщин стучат по плитке, и эхо шагов носится в пустых коридорах.

Проходя мимо сводчатых окон, Эжени рассматривает прилегающую территорию. Больничные угодья скорее похожи на небольшой городок. Длинные строения с фасадами из бледно-розового камня, составляющие больничные корпуса, напоминают скромные частные гостиницы. На первом и втором этажах сквозь высокие прямоугольные окна свет льется в коридоры и просторные помещения – вероятно, там кабинеты врачей и смотровые покои. На третьем этаже окна квадратные – наверное, в отдельных палатах. На последнем слуховые оконца проделаны в темно-синей кровле, и оттуда, с высоты, можно смотреть на деревья и павильоны. Вдали виден городской парк, расчерченный аллеями, по которым прогуливаются прилично одетые дамы; господа, заложив руки за спину, чинно беседуют, как будто то, что происходит за этими стенами, их ничуть не волнует или, наоборот, вызывает живейшее любопытство. В больничных корпусах много арок, под которыми проезжают коляски и дилижансы, отовсюду доносится перестук копыт по брусчатке. Под определенным углом зрения над крышами виден огромный черный купол – он интригует и поражает воображение.

И куда ни посмотришь – нигде нет признаков безумия. На аллеях Сальпетриер – пешеходы и верховые, они встречаются, переговариваются; у здешних улочек и авеню есть названия; на лужайках – клумбы, где скоро распустятся цветы. И такое умиротворение царит в этом городке, что даже хочется свить себе гнездышко в каком-нибудь павильоне, в тишине и покое. Как поверить, глядя на этот буколический ландшафт, что с XVII века больница Сальпетриер была юдолью страданий? Эжени не может выбросить из головы историю этого заведения. Нет худшей участи для парижанки, чем против воли оказаться здесь, на юго-востоке столицы.

Когда на свое место лег последний камень в этом здании, начался отбор обитателей – в первое время по королевскому указу здесь запирали нищенок, попрошаек, бродяжек, бездомных женщин. Затем настал черед проституток, распутниц, девиц сомнительного поведения – всех «пропащих» свозили сюда целыми группами на подводах под суровыми взорами добропорядочной публики, предавая всенародному осуждению. А за ними неизбежно последовали сумасшедшие, слабоумные, буйнопомешанные, идиотки и лгуньи всех возрастов, от девчонок до древних старух. Сальпетриер наполнился криками, воем, сквернословием, здесь появились цепи и двойные засовы. Выбирая между тюрьмой и домом умалишенных, Париж отправлял в Сальпетриер тех, с кем не мог совладать, – больных и женщин.

В XVIII веке, то ли из этических соображений, то ли от нехватки места, сюда стали принимать только женщин с неврологическими расстройствами. По заросшим грязью помещениям прошлись мокрой тряпкой, сняли кандалы с «пациенток» и расселили переполненные палаты. Страна тем временем переживала годы жестокой смуты и взятие Бастилии; множились публичные казни. В сентябре 1792 года санкюлоты потребовали освободить узниц Сальпетриер – Национальная гвардия подчинилась, и женщины радостно вырвались на свободу, но для них это закончилось изнасилованиями и гибелью от топоров и дубинок на парижских улицах. На воле или в заключении, в конечном итоге женщины нигде не могли чувствовать себя в безопасности. Испокон веков они становились первыми жертвами решений, которые принимались без их согласия.

Начало нового столетия озарилось лучиком надежды – за лечение тех, кого по-прежнему называли «умалишенными», взялись более ответственные врачи. Медицина продвинулась вперед, Сальпетриер сделалась местом лечения и неврологических исследований. В разных корпусах на ее территории была выявлена новая категория пациенток – их стали называть истеричками, эпилептичками, меланхоличками, мономанками и душевнобольными. Цепи и лохмотья исчезли, начались медицинские эксперименты над телами – с помощью «овариального компрессора»[4] удавалось прекращать истерические припадки, введение горячего железа в вагину и матку уменьшало клинические симптомы; психотропными веществами – нитритом амила, эфиром, хлороформом – успокаивали нервы; наложением цинковых и магнитных пластин на парализованные конечности также добивались благотворных результатов. А с появлением в середине века Шарко новой тенденцией в медицине стало применение гипноза. Успех его публичных лекций по пятницам затмевал ажиотаж вокруг популярных постановок в бульварных театрах; истерички из Сальпетриер становились новыми звездами в Париже, имена Августины или Бланш Уитман произносились повсюду порой с насмешливым, а порой и со страстным любопытством. Ибо эти умалишенные теперь внушали страсть, вызывали желание. Их притягательность для публики была парадоксальной – они будили страхи и фантазии, ужас и чувственность. Когда под гипнозом у женщины начинался истерический припадок на глазах у примолкших зрителей, им зачастую казалось, будто это не проявление неврологического расстройства, а неистовый эротический танец. Умалишенные теперь не вызывали отвращения – они завораживали. Из этого всеобщего интереса и родилась традиция устраивать в столице средопостные балы – единожды в год перед теми, кому посчастливилось получить приглашение на торжество, распахивались железные врата и они получали доступ во владения душевнобольных. На один вечер в гости к обитательницам Сальпетриер заглядывал Париж, так что умалишенные возлагали на бал-маскарад все свои надежды – ждали восхищенных взоров, улыбок, ласок, комплиментов, обещаний, помощи, освобождения. А пока они лелеяли сокровенные чаяния, публика глазела на диковинных зверушек – на чокнутых, припадочных, увечных, – и побывавшие на балу горожане долго еще потом судачили об умалишенных, которых им довелось повидать живьем.

Женщины из Сальпетриер перестали быть изгоями, чье существование предпочитают скрывать, – они сделались предметом увеселения, который не стыдно выставить на потеху почтенной публике.

* * *

Эжени стоит у окна, разглядывая парк и мертвые деревья. Прошли времена, когда нищенки, скорчившись в углу какой-нибудь камеры, отбивались от крыс, объедавших им пальцы на руках и ногах. Прошли времена, когда узниц сотнями выпускали отсюда лишь для того, чтобы зверски перебить за воротами Сальпетриер. Прошли времена, когда женщину могли запереть здесь до конца жизни за супружескую измену. Сейчас в больнице все чинно и гладко. Но призраки несчастных женщин не покинули эти места. Сальпетриер полнится воплями, фантомами, истерзанными телами. Само пребывание в этих стенах лишит вас рассудка, даже если вы не были безумны, когда сюда пришли. В этой больнице из каждого окна за вами наблюдают, за каждым углом чье-то присутствие, в каждой палате незримое бдение.

Эжени закрывает глаза и делает глубокий вдох. Ей нужно вырваться отсюда во что бы то ни стало.

* * *

В дортуаре она с удивлением застает утреннюю суету: на койках ворохи разноцветных тряпок, рюшек, кружев, перьев, лент, перчаток и митенок, чепцов и мантилий. Пациентки продолжают начатые вчера приготовления к балу со всем воодушевлением – подшивают, латают, штопают, дефилируют в пестрых нарядах, кружатся, демонстрируя платья, ссорятся из-за кусочка шифона. Одни оглушительно хохочут над какой-нибудь презабавной шляпкой, другие жалуются, что ничего не нашли себе по вкусу. Лишь несколько женщин не участвуют в кутерьме – древние старухи и пациентки в глубокой прострации. Под их безучастными взорами остальные толкаются, пританцовывают, вышагивают павами, кружатся в вальсе сами с собой, задевая соседок руками и плечами; несмолкаемый гомон экзальтированных женских голосов почти опьяняет – возникает ощущение, что никакая это не больница, а рай для женщин.

– Вон твое место.

Полная медсестра с порога указывает Эжени на койку, и та, опустив голову ступает на эту ярмарку маскарадных костюмов, идет в гущу толпы, изумленная и оробевшая от праздничной суматохи в мрачных стенах Сальпетриер. Стараясь не привлекать к себе внимания, она пробирается к нужному ряду и пятится вдоль него, пока не упирается спиной в стену. Дортуар огромен – здесь сотня женщин, а может, и больше. В дальнем его конце – высокие окна с видом на сад. По обе стороны стражу несут медсестры – наблюдают за умалишенными, равнодушные к атмосфере праздника, царящей в дортуаре. Эжени ошеломленно озирает помещение и в конце концов натыкается на взгляд Женевьевы. Та стоит в левом углу и пристально смотрит на нее с открытой неприязнью. Эжени отводит глаза и, сев на койку, подтягивает ноги к подбородку. Ей слишком неуютно. Она чувствует, что ее внимательно изучают, анализируют каждое движение, будто хотят найти мельчайшие недостатки, хоть какой-то изъян, который оправдает ее заточение в Сальпетриер. Вокруг бодрая кутерьма, но чувствуется, что равновесие слишком хрупкое – в любой момент все может обернуться коллективной истерикой. От этой атмосферы полурадости-полуотчаяния Эжени становится еще хуже. В вихре платьев и головных уборов она мало-помалу начинает различать сведенные судорогой руки, лица, дергающиеся в нервном тике, лица безо всякого выражения, лица, искаженные гримасой веселья, хромые ноги под пестрыми подолами, апатичные тела под простынями на койках. Воздух в дортуаре прогорклый, здесь пахнет смесью этанола, пота, металла, и хочется распахнуть все окна, чтобы впустить свежий ветер из парка. Эжени смотрит на платье, которое на ней со вчерашнего утра; она все отдала бы за возможность вернуться сейчас в свою комнату, привести себя в порядок и выспаться в собственной постели. Несбыточность этого желания заставляет острее осознать, в каком положении она оказалась. У нее безжалостно забрали все, что было знакомо и привычно, не заботясь о ее согласии, и уже никогда не отдадут обратно. Ибо, даже если ей удастся отсюда вырваться – но как и, главное, когда? – двери отцовского дома для нее закрыты. Вся жизнь, какой она была до сих пор, всё, что ее составляло – книги, наряды, уединенность, – канула в прошлое. У нее больше нет ничего – и никого.

Напряженные пальцы комкают край одеяла. Слегка наклонившись вперед, Эжени закрывает глаза и пытается сдержать рыдания. Терять самообладание нельзя, только не сейчас, не в присутствии надсмотрщиц. Сестра-распорядительница будет счастлива увидеть, как она впадает в истерику, ибо тогда появится возможность снова запереть ее в одиночной палате.

– Ты новенькая?

Рядом раздается девичий голосок, и Эжени открывает глаза.

К койке подходит Луиза. На округлых щеках нежный румянец. Каждый год с приближением средопостного бала девушку охватывает приятное волнение. В марте ее лицо обретает живые краски, которые затем снова поблекнут на целый год. Как по волшебству, в этот весенний период прекращаются истерические припадки – и у Луизы, и у большинства остальных.

Девушка прижимает к груди красное кружевное платье.

– Меня зовут Луиза. Можно мне присесть?

– Конечно. Я Эжени.

Эжени откашливается – от подкативших рыданий сдавило горло. Луиза садится рядышком и улыбается ей. Густые, черные, вьющиеся волосы юной пациентки волнами падают на плечи; лицо у нее нежное и совсем детское, да и ведет она себя как ребенок – от этого Эжени слегка успокаивается.

– Ты уже выбрала себе наряд? Я вот что нашла – испанское платье. И остальное, все, что нужно, у меня тоже есть – мантилья, веер, серьги. Красивое, правда?

– Очень.

– А твое где?

– Мое?..

– Где твое бальное платье?

– У меня его нет.

– Тогда тебе лучше поторопиться – бал всего через две недели!

– Какой бал?

– Средопостный, конечно, какой же еще? Когда тебя привезли? Вот увидишь, это будет чудесно! На нас придет посмотреть весь Париж! И еще я тебе открою секрет… только ты никому не говори, ага? На балу мне сделают предложение.

– Правда?

– Жюль попросит моей руки. Он интерн и красивый-прекрасивый. Я стану его женой и уеду отсюда. Представляешь, скоро я буду женой врача!

– Не слушай эту чушь, новенькая.

Луиза и Эжени оборачиваются одновременно. Сидя на соседней койке, Тереза невозмутимо вяжет шаль. Луиза вскакивает с обиженной гримаской:

– Помолчала бы! Это не чушь! Жюль попросит меня выйти за него замуж.

– Хватит ездить нам по ушам байками о своем Жюле. Тут и без тебя оглохнуть можно.

– Это ты нам по ушам ездишь своими спицами, с утра до ночи только и слышно – клац-клац, клац-клац. У тебя пальцы еще не заржавели от этих железяк?

Тереза прыскает от смеха. Еще пуще разобиженная Луиза поворачивается к ней спиной и удаляется.

– Бедняжка Луиза… Очень уж доверчивая. Этот недуг будет похуже безумия. Меня зовут Тереза, но тут все кличут Вязуньей. Терпеть не могу это прозвище – дурацкое какое-то.

– Эжени.

– Да, я слышала. Когда тебя привезли?

– Вчера.

Тереза качает головой. На ее койке высится целая гора клубков шерсти и аккуратно сложены несколько шалей. Одно из своих творений женщина накинула себе на плечи – безупречно связанную, петелька к петельке, толстую черную шаль. Терезе, должно быть, около пятидесяти, а может, чуть больше; из-под головного платка выбиваются надо лбом седые пряди. Полная, мягкая, с грубоватым, но безмятежным лицом, Тереза вид имеет скромный и материнский. На фоне других женщин она кажется относительно нормальной, хотя неизвестно, что нужно принимать за норму. Так или иначе, на взгляд Эжени, ни в облике, ни в поведении Терезы нет признаков помешательства.

Девушка наблюдает, как полные руки проворно орудуют спицами.

– А вы? Когда вы здесь оказались?

– О… Так давно, что потеряла счет годам. Должно быть, больше двух десятков лет прошло. Уж наверняка.

– Больше двадцати лет…

– Да, детка. Но я это заслужила. Вот, смотри.

Тереза откладывает вязание и закатывает правый рукав кофты до самого плеча. На внешней стороне руки у нее зелеными, выцветшими от времени чернилами набито сердце, пронзенное стрелой, и мужское имя – «МОМО». Тереза улыбается:

– Я его в Сену столкнула. Но он сам виноват. И вот ведь сволочь, даже не утонул. – Она закрывает рукавом татуировку и натягивает его до кисти, затем опять невозмутимо берется за свое вязание. – Любила я его до смерти. Никто на меня до него не зарился – дурная я была и хромая, с тех пор как мой пьянчуга-папаша столкнул меня с лестницы. Думала, так и пропаду пропадом. Но потом вдруг появился Морис и давай мне байки лепить о красивой жизни. Поначалу чуть ли не на руках носил, а дальше я и глазом моргнуть не успела, как стала по его наущению уличной девкой. Каждый вечер ходила на заработки, а коли мало денег приносила, он меня поколачивал. Да только мне все это было как с гуся вода – от папаши-то я и не такого натерпелась. Ну и любила я его опять же, Мориса, моего Момо. Десять лет так с ним прожила, и ни разу такого не было, чтобы вечером я не стояла на улице Пигаля. И такого, чтобы вечер без тумаков обходился – от Момо или от клиента какого, – тоже не упомню… Но когда Момо меня целовал, я обо всем забывала. И было так до того самого дня, когда я застала его с другой. Как увидела, что он стучится в дверь к Клодетте, так кровь у меня и вскипела, можешь поверить. И это после всего, что я для него сделала… В общем, дождалась, пока он выйдет, и пошла следом. Долго шла – этого засранца понесло куда-то к черту на кулички, – а на мосту Согласия я уж не стерпела, догнала его, задохлика, да и столкнула в реку. Хиленький он был, тощий, как палка от метлы.

Тереза перестает вязать и смотрит на Эжени с улыбкой – холодной и спокойной, освоенной за годы смирения и самоотрешенности.

– Меня прям там, на месте, и повязали. Уж как я орала! Словами не передать. Но ни разу с тех пор не пожалела, что его столкнула. Об одном лишь сокрушаюсь – что не сделала этого раньше, и не потому, что он меня бил, а потому что разлюбил ради другой.

– И за все двадцать лет… вас так и не выпустили на свободу?

– А я не хочу никуда идти.

– Как же это?

– Да вот так. Понимаешь, я никогда не чувствовала себя так покойно, как здесь, среди чокнутых. Мужики дурно со мной обращались. Все тело у меня изувечено – хромаю, нога зверски ноет, пописать не могу, не скрючившись от боли в три погибели, шрам через всю левую грудь – мне ее ножом отрезать хотели. А здесь я вроде как под защитой, среди своих, женщин. Вяжу шали для девчонок. Покойно мне. Так что нет, за ворота я ни-ни. Пока у мужиков будет хер между ног, беды для нас на земле не закончатся.

Эжени краснеет и отворачивается. Она не привыкла к таким грубым выражениям, и в рассказе Терезы ее поразило не столько содержание, сколько форма. Эжени выросла в буржуазной среде, где единственной вольностью в поведении, которую время от времени можно было себе разрешить, считался смех на публике, а о нищете и о жизни в том Париже, откуда вышла Тереза, она лишь читала в газетах и в книгах Золя. Теперь ей придется иметь дело с другой столицей – с той, где чащобы Монмартра и косогоры Бельвиля, где грязь, нечистоты, арго и где крысы снуют по канавам. В платье, скроенном портным с Больших бульваров, Эжени чувствует себя непростительно буржуазной. Уже одно это платье, обычный предмет одежды, отделяет ее от остальных женщин в дортуаре. И отчаянно хочется его снять.

– Тебя не слишком коробит от моей истории, надеюсь?

– Нет-нет.

– Посмотри вон на ту пухляшку лет тридцати с руками, прижатыми к груди. Это Роза-Анриетта. Она была служанкой в буржуазной семье. Хозяин ее домогался, принуждал всячески и до того довел, что она умом тронулась. А вон ту видишь, которая ходит на цыпочках? Анна-Клод. Муж ее избивал, в конце концов она упала с лестницы и оказалась здесь. А на малышку Валентину, вон на ту, с лентами в волосах, у которой рука все время дергается, напал насильник, когда она вышла из прачечной. Врочем, не все женщины тут по вине мужиков оказались, конечно. Аглая, та, в углу, с парализованным лицом, выбросилась с третьего этажа после смерти маленькой дочки. Эрсили, напротив нас, ту, что сидит неподвижно, покусала бродячая собака. А есть здесь и такие, которые о себе ничего не рассказывают, все время молчат. Мы даже имен их не знаем. Вот такие дела. Не очень-то веселая картина для первого дня, да?

Не переставая вязать, Тереза рассматривает Эжени. Эта молоденькая барышня из богатых не кажется ей такой уж чокнутой, хотя порой настоящее безумие не сразу и разглядишь. Тереза помнит разных клиентов – самые приличные и почтенные, на первый взгляд, едва оказавшись в ее комнатушке за закрытой дверью, превращались в буйнопомешанных. Но мужское безумие нельзя сравнивать с женским – мужчины обращают свою ярость на других, женщины – на себя.

Действительно, есть что-то странное в этой растерянной брюнетке, что-то в ней привлекает внимание и дразнит любопытство не только потому, что эта девушка образованна и принадлежит к буржуазному классу, не это мгновенно бросается в глаза и отличает ее от других, а нечто более важное, таящееся внутри. Да и Старожилка не смотрела бы так пристально в их сторону из дальнего конца дортуара, если б тоже не приметила что-то особенное в Эжени.

– А ты как сама оказалась в Сальпетриер?

– По воле отца.

Тереза перестает вязать и кладет спицы на колени:

– Да уж, куда легче, когда тебя сюда притаскивают жандармы.

Эжени не успевает ответить на это соображение – посреди веселой кутерьмы раздается вопль. Санитарки в белом бросаются на середину дортуара; пациентки расступаются – одни напуганы, другие раздосадованы тем, что им помешали готовиться к балу. В проходе между койками на коленях стоит Роза-Анриетта и содрогается всем телом – руки прижаты к груди, кисти вывернуты и похожи на клешни, опущенная голова трясется, дыхание вырывается с хрипами. Медсестры никак не могут ее поднять – сведенные судорогой ноги не хотят отрываться от пола. Приближается Женевьева твердой походкой – прямая, неколебимо уверенная, – расталкивает пациенток, мешающих пройти, достает из кармана склянку и выливает из нее немного жидкости на тряпицу. Опустившись на колени рядом с несчастной женщиной, которая уже не слышит и не видит ничего вокруг, она прижимает тряпицу к ее лицу. Через несколько секунд крики смолкают и расслабившееся тело с глухим стуком падает на пол.

Эжени переводит взгляд на Терезу:

– Куда легче быть где-нибудь в другом месте.

* * *

Припадок, случившийся у Розы-Анриетты, всех лишил желания продолжать веселье – словно ледяной ветер пронесся по дортуару, – и вторая половина дня прошла в тишине и скуке. Некоторые умалишенные воспользовались разрешением прогуляться в парке, прочие предпочли остаться в койках – рассматривали молча свои наряды и мечтали о приближавшемся празднике.

На ужин в столовой, как обычно, раздают суп и по два куска хлеба; всё по-прежнему тихо.

Эжени, охваченная внезапным приступом голода, скребет ложкой по донышку миски, выгребая остатки супа. Боковым зрением она видит, как кто-то справа протягивает ей половую тряпку, и поднимает голову – рядом стоит Женевьева.

– Здесь нет бездельниц – будешь прибираться вместе со всеми. Когда закончишь, жду тебя у выхода из столовой. И оставь в покое миску, в ней уже ничего нет.

Эжени повинуется без лишних слов. Через полчаса скамейки расставлены ровными рядами, посуда вымыта и вытерта, пол надраен до блеска, деревянные столы протерты. Сложив тряпки на место, пациентки возвращаются в дортуар. Часы показывают восемь вечера.

Женевьева, как и обещала, ждет Эжени. Девушка устала, под глазами у нее резче обозначились тени.

– Иди за мной.

Эти сухие приказы без пояснений злят Эжени. Раньше с ней так разговаривал отец, теперь эта суровая медсестра. Неужели до конца дней другие люди будут все решать за нее и указывать, что ей делать? Она крепко сжимает челюсти и следует за Женевьевой по тому самому коридору, которым ее вели в дортуар сегодня утром. За окнами редкие фонари на аллеях пятнами света разбавляют сумрак.

Женевьева наконец останавливается и достает из кармана связку ключей, а Эжени узнаёт дверь палаты, где ее запирали прошлой ночью.

– Я опять буду спать здесь?

– Да.

– Но мне отвели койку в дортуаре.

Женевьева вставляет ключ в замок и открывает створку:

– Заходи.

Эжени, стараясь совладать с нервами, переступает порог выстуженной палаты. Женевьева, как и накануне, остается в проеме, положив ладонь на дверную ручку.

– Вы можете хотя бы объяснить?

– Доктор Бабинский завтра тебя обследует и решит, можно ли тебе находиться в общей спальне. А пока я не желаю, чтобы ты будоражила остальных своими байками о привидениях.

– Прошу прощения, если вчера я вас напугала.

– Ты меня не напугала, это не в твоих силах. Но не смей более заговаривать о моей сестре. Не знаю и знать не желаю, откуда тебе известно ее имя.

– Она сама мне сказала.

– Замолчи сейчас же. Привидения не существуют, ясно?

– Привидения – нет. А ду́хи – существуют.

Сердце Женевьевы начинает колотиться как бешеное, и она старается восстановить дыхание. Разумеется, вчера она испугалась, и сейчас тоже испытывает страх, глядя на темный неподвижный силуэт в изножии кровати. Никогда еще умалишенные пациентки не выбивали ее из колеи настолько, чтобы поколебать уверенность в себе, а новенькой это удалось. Теперь нужно срочно взять себя в руки и не подать виду.

Женевьева делает глубокий вдох и слышит собственный голос будто со стороны:

– Твой отец правильно сделал, что привез тебя сюда.

В полумраке Эжени молча принимает удар, а сестра-распорядительница мгновенно испытывает сожаление о своих словах. С какой стати она позволила себе намеренно уязвить пациентку? Не в ее привычках бить по больному месту, и собственные моральные установки ей это запрещают. Ничего подобного она в жизни не делала. Сердцебиение опять учащается. Женевьева понимает, что нужно немедленно уйти, покинуть эту палату, но не может сдвинуться с места. Замирает в нерешительности на пороге, будто ждет чего-то, хоть и не решается себе в этом признаться.

Эжени сидит в изножии койки и неотрывно смотрит на стул, который она занимала вчера. Бегут секунды.

– Стало быть, вы не верите в духов, мадам Женевьева?

– Естественно нет.

– Почему же?

– Потому что это нелепица. Существование духов противоречит научной логике.

– Но если вы не верите в духов… зачем тогда пишете послания сестре столько лет? Зачем эти тысячи писем, которые вы так и не отправили? Вы пишете ей, потому что втайне надеетесь и в глубине души считаете возможным, что сестра вас услышит. И она слышит.

Женевьева вынуждена опереться о стену одной рукой в приступе головокружения.

– Я говорю это не для того, чтобы снова вас напугать, и вовсе не стремлюсь посмеяться над вами, мадам. Я хочу, чтобы вы мне поверили и помогли отсюда выбраться.

– Но… если… если ты говоришь правду… если действительно видишь… тогда тебя отсюда никогда не выпустят. Так еще хуже!

Эжени встает и подходит к Женевьеве:

– Вы же понимаете, что я не сумасшедшая. Вам, должно быть, неизвестно о том, что в Париже есть спиритическое общество, в которое входят ученые, истинные исследователи. Они пытаются понять, что такое жизнь после смерти. Я собиралась присоединиться к ним, но отец привез меня сюда.

Женевьева ошеломленно смотрит девушке в лицо. Искренность Эжени мешает ей и дальше притворяться невозмутимой. Внезапно все ее самообладание, весь стоицизм и суровость куда-то исчезают. Освободившись от этого груза, о котором раньше она и сама не подозревала, Женевьева наконец произносит вопрос, обжигавший ей губы с самого начала:

– Бландина… она здесь? В этой палате?

Эжени удивлена, но в следующий миг она тоже чувствует облегчение – как будто рухнул первый барьер на пути к пониманию и сочувствию этой женщины, единственной, кто способен помочь ей вырваться из проклятого дома умалишенных.

– Да.

– Где?

– Сидит на стуле.

В глубине помещения, слева от входа, стоит деревянный стул. Он пуст. Головокружение усиливается; Женевьева отступает в коридор и резким движением дергает дверь на себя – створка захлопывается с таким грохотом, что в коридоре сотрясаются и звенят оконные стекла.

Глава 7

6 марта 1885 г.

– Мадам Женевьева! Вы меня слышите?

Медсестра осторожно трясет Женевьеву за плечо. Та открывает глаза и с изумлением узнаёт собственный кабинет. Подол ее платья накрывает туфли, и к нему прицепились барашки пыли. Постепенно до нее доходит, что она сидит на паркете, прислонившись спиной к шкафу и подтянув колени к подбородку. Затылок ломит от боли. Женевьева поднимает голову к медсестре, которая смотрит на нее с озабоченным видом.

– Вы хорошо себя чувствуете?

– Который час?

– Восемь утра, мадам.

Белесый свет, просеянный сквозь утреннюю дымку, проникает в помещение. Женевьева подносит руку к затылку. К ней только что вернулись воспоминания о том, что произошло вчера: разговор с Эжени, захлопнулась дверь палаты, а потом навалилась такая чудовищная усталость, что не было сил идти домой. Женевьева тогда решила немного посидеть за своим столом, отдышаться и собраться с мыслями, кое-как добрела до двери – а остальное в памяти не сохранилось. Ясно было одно – домой она так и не попала, провела ночь здесь, сидя на пыльном полу в кабинете, где почти каждый день подписываются бумаги на принудительную госпитализацию.

Женевьева с трудом распрямляет затекшие конечности, поднимается на ноги и отряхивает платье.

– Мадам… вы ночевали здесь?

– Разумеется, нет. Пришла сегодня рано, не выспалась. Голова вдруг закружилась, вот и присела где стояла. А ты, собственно, как здесь очутилась?

– Пришла за картами пациенток для утреннего обхода…

– Это не твоя обязанность. Ступай, тебе тут нечего делать.

Медсестра, опустив голову, покидает кабинет и закрывает за собой дверь. Женевьева принимается мерить шагами тесную комнату, скрестив руки на груди и озабоченно хмурясь. Она злится на себя за слабость, а еще больше недовольна тем, что ее застукали в таком состоянии. Слухи в Сальпетриер распространяются быстрее, чем в каком-нибудь провинциальном городке. Единственный неверный шаг, любая странность в поведении мгновенно привлекают ненужное внимание. Сестра-распорядительница не может позволить, чтобы на нее здесь смотрели с подозрением. Еще одно такое проявление слабости – и ей отведут койку в дортуаре истеричек.

Это не должно повториться. Она оплошала, попала в ловушку, поддавшись соблазнительной мысли о том, что любимые люди остаются с тобой навсегда, что конец земной жизни не означает конец существования. Она поверила в эти байки, потому что Эжени разбередила глубокую рану, попала пальцем в самую больную точку. Но Эжени безумна. Она безумна, нет сомнений, а Бландина мертва. Таков единственный вывод.

Женевьева делает глубокий вдох, выдох, хватает со стола медицинские карты и покидает кабинет.

* * *

Эжени входит в смотровую. Здесь уже ждут пять женщин – стоя посередке, они испуганно оборачиваются все разом к распашным дверям, решив, что это явился врач.

С первого взгляда помещение похоже на маленькую галерею в музее естественной истории. Над желтовато-коричневыми стенами под самым потолком, – карнизы с лепниной. По бокам от входа – книжные шкафы; здесь целая библиотека, сотни томов: труды по естественным наукам, по неврологии и анатомии, иллюстрированные медицинские руководства. Напротив, между больших прямоугольных окон с видом на парк, – шкафы из потемневшего дерева со стеклянными дверцами, за которыми видны разнообразные склянки с жидкостями: банки, пузырьки, колбы. На столике – медицинские инструменты, довольно большие, замысловатые, незнакомые публике, чуждой научному миру. В стороне за ширмой скромно притулилась медицинская кушетка. Пахнет деревом и этиловым спиртом.

Никто так не любит смотровые, как сами врачи. Для них, людей с научным складом ума, это царство прогресса. Именно здесь обнаруживаются патологии, изучение которых позволяет медицине двигаться вперед. Они обожают инструменты, которые наводят ужас на тех, кого с помощью этих инструментов обследуют. Для обследуемых же, которых вынуждают раздеться, смотровая – место всевозможных страхов и неуверенности. Двое, остающиеся здесь наедине, уже не равны – судьба одного отныне в руках другого, и первый должен во всем второму довериться. Результат осмотра – это вопрос жизни для первого и вопрос карьеры для второго. Неравенство обозначается еще отчетливее, когда порог врачебного кабинета переступает женщина, ибо предметом обследования становится тело, одновременно желанное и непостижимое. Врач всегда уверен, что во всем разбирается лучше, чем пациент, а мужчина считает, что он знает больше, чем женщина, – истерички, ожидающие сейчас начала осмотра, понимают это на уровне интуиции, оттого и нервничают.

* * *

Медсестра, которая привела в смотровую Эжени, приказывает ей присоединиться к группе умалишенных. Паркет поскрипывает под сапожками девушки. Остальные пациентки на вид ее ровесницы; ожидание длится бесконечно, и они не знают, куда девать руки – прячут их за спину, сплетают и расплетают пальцы, теребят подолы платьев.

Напротив них – исключительно мужская публика. За большим прямоугольным столом сидят трое ассистентов в темных сюртуках и галстуках, переговариваются вполголоса, не обращая внимания на растревоженных пациенток. Позади ассистентов стоят пятеро интернов в белых халатах – эти с похабными улыбочками без зазрения совести рассматривают девушек, скользя взглядами по груди, бедрам, губам, слегка подталкивают друг друга локтями, обмениваясь впечатлениями, шепчут на ухо скабрезности. Глядя на них, Эжени думает, что эти парни, должно быть, видели за свою жизнь слишком мало женщин, если уж им доставляет такое наслаждение таращиться на беззащитных умалишенных.

Она чувствует смертельную усталость – от того, что ее все время гоняют по коридорам из одного помещения в другое и говорят с ней приказным тоном; от того, что до сих пор неизвестно, где она будет спать этой ночью. Ей хочется выпить стакан чистой воды, вымыться, сменить платье. Нервы звенят от абсурдности и непреодолимости обстоятельств. Заметив, что ее исподтишка рассматривает один интерн, Эжени прожигает его таким яростным взглядом, что молодой человек фыркает в усы и толкает приятелей, указывая им на дикарку справа – «Видали, как зыркнула?!» Она бы вцепилась ему в глотку, если бы в этот момент не распахнулись обе створки дверей. Все пациентки вздрогнули.

В смотровую входит врач – высокий, с короткими вьющимися волосами, напомаженными и уложенными на косой пробор. Набрякшие верхние веки и усы, которые слегка топорщатся над уголками губ, придают ему серьезный и озабоченный вид. Поприветствовав других докторов и интернов, он усаживается за стол. Женевьева кладет перед ним медицинские карты и отходит в сторонку.

Девушки начинают перешептываться.

– Это же не Шарко…

– Нет, Бабинский.

– А где Шарко?

– Если он не придет, я им не позволю к себе прикоснуться…

Бабинский, быстро просмотрев карты, передает их соседу справа, Жилю де ла Туретту, и поднимается со стула.

– Что ж, начнем. Люсетта Бадуэн, подойдите ближе.

Худенькая блондинка, совсем утонувшая в платье, которое ей слишком велико, робко подступает к столу. Неаккуратно заплетенные косы покачиваются вдоль спины. Она вскидывает тревожный взгляд на сидящих перед ней мужчин:

– Господа, простите… а месье Шарко сегодня не будет?

– Я его заменяю. Меня зовут Жозеф Бабинский.

– Тогда простите еще раз, но… я не хочу, чтобы ко мне прикасались.

– В таком случае я не смогу вас осмотреть.

– Я только месье Шарко разрешаю к себе прикасаться… Больше никому.

Девушка начинает дрожать, безостановочно потирает руки, будто моет их в воде, и неотрывно смотрит под ноги. Бабинский невозмутимо пожимает плечами:

– Хорошо, вы пройдете осмотр в другой день. Проводите ее в дортуар. Кто у нас следующий?

– Эжени Клери.

– Подойдите сюда, мадемуазель.

Эжени делает два шага вперед. Сидящий за столом Туретт зачитывает вслух ее карту:

– Девятнадцать лет. Родители здоровы, старший брат также здоров. Анамнез отсутствует, ранее никакие клинические симптомы не отмечены. Заявляет, что вступает в общение с духами. Отец настаивал на госпитализации, называя причиной спиритический бред.

– Стало быть, это ты?

– Да.

– Расстегни воротник платья.

Эжени бросает быстрый взгляд на Женевьеву – та отводит глаза. Сестра-распорядительница никогда не принимала участия в подобных медицинских мероприятих. Здесь право голоса имеют лишь врачи и их ассистенты, в редких случаях – интерны, а ее роль – стоять в сторонке и молчать, что она и делает неизменно.

Стиснув челюсти, Эжени расстегивает пуговицы на платье до груди. Бабинский отстраненным, бесстрастным взглядом врача изучает ее зрачки, язык, нёбо, горло, прослушивает легкие, просит покашлять, замеряет пульс, проверяет рефлексы. Он комментирует процесс осмотра вслух, и у него за спиной мужчины прилежно записывают все замечания, перья порхают по бумаге.

Под конец Бабинский с любопытством смотрит Эжени в глаза:

– Не вижу никаких отклонений.

– Значит, вы меня отпустите?

– Все не так просто. Ваш отец привез вас сюда по определенной причине. Это правда, что вы вступаете в общение с духами?

В смотровой устанавливается полная тишина, как будто присутствующие ждут положительного ответа, ибо здесь всех разбирает любопытство, особенно интернов. Они живут и дышат наукой, но подобные темы их невероятно увлекают и никого здесь не оставляют равнодушным. Все связанное с потусторонним будоражит умы, щекочет нервы, подстегивает мысли; у каждого на сей счет есть своя теория, каждый старается найти доказательства или опровергнуть факты, и никто не может претендовать на истину. Задумываясь о таких вещах, люди чаще всего испытывают двойственные чувства – желание выяснить правду и страх ее узнать; этот страх обычно приводит к отказу верить во что бы то ни было, ибо куда удобнее и спокойнее вовсе не тревожить себя неудобными вопросами.

Эжени чувствует нетерпеливые взгляды аудитории.

– Если вам нужна очередная диковинная зверушка на потеху парижской публике, я не стану никого развлекать.

– Мы здесь для того, чтобы попытаться понять и помочь, а не для развлечения.

– Весьма печально, что Сальпетриер превратился в цирк, где на арену выгоняют женщин.

– Если вы намекаете на публичные лекции доктора Шарко, это достойнейшее событие в медицине.

– А как же ваши балы? Раньше я и не догадывалась, что больницы могут служить местом светских увеселений.

– Средопостные балы идут на пользу самим пациенткам Сальпетриер – участие в таких празднествах дает им возможность почувствовать себя нормальными.

– Средопостными балами вы радуете только парижскую буржуазию.

– Мадемуазель, извольте ограничиться ответами на мои вопросы.

– Если вам нужен прямой ответ, вот он: я не вступаю в общение с духами.

Вмешивается Туретт, который сидит за столом с ее медицинской картой в руках, указывая пальцем на строчку:

– Здесь говорится, вы сами признались бабушке…

– Что мой покойный дедушка передал мне послание? Верно. Но я его ни о чем не спрашивала, а стало быть, не вступала в общение. Это случилось само собой.

Бабинский улыбается:

– Слышать послания духов – явление, не принадлежащее к разряду тех, что случаются сами собой, мадемуазель.

– Вы можете честно ответить мне, на каком основании меня здесь удерживают?

– А разве ответ не очевиден?

– Однако никого не удивляет, что некая девочка в Лурде видела Деву Марию.[5]

– Это не имеет отношения к вашему случаю.

– Почему? Почему верить в Бога можно, а в духов нельзя?

– Вера и религия – совершенно другое дело. Но видеть и слышать покойников – ненормально.

– Вы же сами прекрасно понимаете, что я не безумна. У меня никогда не было припадков, нет ни одной причины удерживать меня здесь. Ни одной!

– У нас есть основания полагать, что вы страдаете неврологическим расстройством, и…

– Я ничем не страдаю. Вы просто боитесь того, что не поддается вашему осмыслению. Делаете вид, будто заботитесь о пациентках… а вы хоть раз обратили внимание, что эти олухи в белых халатах у вас за спиной таращатся на нас так, будто мы для них – куски мяса? Вы все достойны презрения!

Женевьева чувствует, как в зале сгущается напряжение, и замечает, что Бабинский сделал знак двум интернам – те тотчас подходят и с двух сторон берут Эжени под локти. Женевьева подается вперед, но останавливается, глядя на девушку, которая только что была спокойной и сдержанной, а теперь дико верещит, отбивается и теряет последнюю надежду, по мере того как ее тащат к выходу из зала.

– Мне больно! Вы звери! Отпустите меня!

Шиньон рассыпался, темные волосы падают на лицо. Поравнявшись с Женевьевой, Эжени, бьющаяся в припадке, устремляет ей в лицо взгляд, которого сестра-распорядительница у нее раньше не видела. Голос изменяет девушке, на исходе сил она хрипло выдыхает слова:

– Мадам Женевьева… помогите… Мадам…

Распашные двери открываются, и пациентки, стоящие за ними, расступаются, напуганные воплями Эжени, которые теперь становятся все отчаяннее.

Мало-помалу вой и крики удаляются, затихают в конце коридора, а у Женевьевы перехватывает горло.

* * *

Ласковый послеполуденный свет заливает тропинки и аллеи в парке. В этот мартовский день еще прохладно, но все так соскучились по солнышку в последнее время, что пациентки спешат прогуляться под прояснившимся ненадолго небом. Одни, сидя на скамейках, смотрят на воробьев и голубей, другие, прислонившись к какому-нибудь дереву, поглаживают кору, третьи бесцельно метут подолами брусчатку на аллеях.

Светлый силуэт медленно пересекает парк. Белокурый шиньон Старожилки можно узнать издалека, а разглядев ее поближе, женщины дивятся – всегда прямая, с высоко поднятой головой и внимательным взором, озирающим окрестности, сестра-распорядительница в безупречно белой медицинской униформе нынче днем кажется рассеянной, задумчивой, равнодушной ко всему, что может происходить вокруг. Заложив руки за спину и опустив голову, она идет по тропинкам медленнее обычного. Проходит мимо пациенток, и те удивляются, что она не удостаивает их и взглядом, – то ли огорчена чем-то, то ли впала в меланхолию, хотя о том, чтобы представить мадам Женевьеву в меланхолии, и помыслить невозможно. Никто из пациенток не ждет от нее поддержки и утешения; более того, эта женщина заставляет их робеть и умеет усмирять страсти одним-единственным взглядом, но несмотря на это, все здесь чувствуют, что мадам Женевьева – оплот стабильности в отделении. Ее неизменное ежедневное присутствие успокаивает само по себе. От ее настроения зависит, хорошо или плохо пройдет день: атмосфера будет расслабленной, если Старожилка в добром расположении духа, и напряженной, если та напряжена. Так что сейчас, глядя, как она потерянно бредет по аллеям, умалишенные тревожно перешептываются и сами чувствуют себя потерянными.

Женевьева смотрит под ноги, не видя ничего вокруг, и вздрагивает, когда слева ее окликают:

– Женевьева, что это с вами? Вы сегодня кажетесь печальной.

Тереза сидит на скамейке, подставив лицо солнечным лучам, жует краюху хлеба и делится крошками с воробьями, которые прыгают перед ней на газоне; круглый живот мерно поднимается и опускается в такт дыханию.

Женевьева замедляет шаг:

– Сегодня не вяжете, Тереза?

– Решила дать пальцам отдохнуть – грею их на солнышке. Присядете?

– Нет, благодарю.

– Чудесно, что весна пришла. Скоро парк зазеленеет. Девчонки вроде повеселели немного.

– Это из-за того, что скоро бал. Приготовления их успокаивают.

– Верно, есть на что отвлечься. А у вас что стряслось?

– У меня?

– О чем вы так задумались?

– Ни о чем особенном, Тереза.

– А по виду не скажешь.

Женевьева, засунув руки в передние карманы платья, поворачивается к Терезе спиной – ей не хочется признавать, что пациентка права. Обе женщины смотрят на парк. Вдалеке, под арками больничных корпусов, видно, как время от времени проезжают фиакры, запряженные лошадьми, которые рысью пересекают парковые аллеи. Париж отсюда выглядит странным и далеким. Здесь, под защитой от суматохи, сомнений и опасностей большого города, кажется, что жизнь в таком тихом местечке почти сладка. Но вместе с тем стены Сальпетриер отделяют тех, кто в них заключен, от свобод и возможностей городской жизни, тут остро чувствуются ограничения и отсутствие будущего.

Тереза бросает хлебные крошки птицам, сбившимся в стайку у ее ног.

– Небось, ваши мысли занимает новенькая? Та брюнетка, которая умеет хорошо говорить?

– Она сейчас на обследовании.

– Вы ведь знаете, что эта барышня не сумасшедшая, верно? Уж я-то сумасшедших повидала, и вы тоже, Женевьева. Девочка здорова. Ума не приложу, почему отец притащил ее сюда, но, должно быть, она страшно его обидела.

– Как вы узнали про отца?

– Она сама мне вчера сказала.

– Что еще она сказала?

– Ничего такого. Но сдается мне, она много чего могла бы сказать.

Женевьева глубже засовывает руки в карманы. Утренняя сцена в смотровой и особенно лицо Эжени не идут у нее из памяти. А что она может сделать, в конце-то концов? Не в ее компетенции принимать решения, заслуживает пациентка госпитализации или нет. Женщин в Сальпетриер не привозят без причины, а ее работа состоит в том, чтобы следить за порядком в больничном отделении и служить посредницей между умалишенными и врачами. Ставить диагнозы и вступаться за кого бы то ни было из пациенток она не вправе. И с каких это пор она считает допустимыми подобные сомнения? Раньше все ее мысли о подопечных были связаны только с питанием и режимом, она заботилась лишь о том, как их вылечить – или хотя бы попытаться улучшить их самочувствие. Эта история с Эжени отнимает у нее слишком много сил. Нужно перестать о ней думать.

Оттолкнув ногой голубя, который подковылял слишком близко, Женевьева быстрым шагом пересекает парк под встревоженными взглядами истеричек.

* * *

Идут дни. Наряды уже выбраны, теперь пора готовить к балу большой зал, где раньше была богадельня. В просторном помещении под изящными люстрами все заняты декором для предстоящего действа: распределяют по четырем углам кадки с растениями и цветы, приносят столы для банкета, под окнами ставят обитые бархатом скамеечки, выбивают пыль из занавесок, подметают помост, на котором будет играть оркестр, моют оконные стекла. Каждая пациентка вносит свой вклад, и все заняты общим делом, пребывая в приятной гармонии.

За стенами больницы парижское высшее общество тем временем получает открытки: «Радушно приглашаем вас на средопостный костюмированный бал, каковой состоится 18 марта 1885 г. в больнице Сальпетриер». Врачи, префекты, нотариусы, писатели, журналисты, политики, аристократы, все представители привилегированного парижского класса предвкушают бал, охваченные эйфорией в не меньшей степени, чем умалишенные из Сальпетриер. В салонах все только и говорят что о предстоящем событии, вспоминают прошлогодние балы, описывают друг другу это зрелище – триста умалишенных в маскарадных костюмах, – делятся любопытными историями, свидетелями которых становились: одна истеричка забилась в судорожном припадке в разгар мероприятия, и ее успокаивали овариальным поясом, пятнадцать женщин впали в каталепсию при звуках кимвал, нимфоманка льнула ко всем мужчинам, собравшимся на балу, и кто-то узнал в этой несчастной с безумным взглядом бывшую театральную актрису. У каждого свой опыт, свои впечатления, свой анекдот к случаю. Для этих буржуа, увлеченных полоумными женщинами, которых им раз в год дозволяется рассмотреть поближе, средопостные балы увлекательнее театральных спектаклей и любых званых приемов в высшем свете, где им доводится бывать. На один-единственный вечер в Сальпетриер сходятся два мира, два класса, у которых при иных обстоятельствах не было бы ни причины, ни желания сойтись.

* * *

Позднее утро. В своем кабинете Женевьева занимается текущими административными делами. Раздается стук в дверь.

– Войдите.

Она перекладывает папки с документами в шкафу и не видит, как в кабинет неуверенно ступает молодой человек, снимая цилиндр. Рыжие волосы падают на лоб.

– Женевьева Глез?

– Это я.

– Меня зовут Теофиль Клери, я брат Эжени. Мы… мой отец поместил ее к вам на прошлой неделе.

Женевьева замирает и оборачивается к Теофилю. Тот держит цилиндр в руках, смущенно глядя на нее. Она помнит, как этот юноша опрометью бросился прочь из вестибюля, едва успев туда войти.

Сестра-распорядительница указывает ему на стул и сама усаживается за свой рабочий стол. Теофиль старается не смотреть ей в глаза.

– Не знаю, с чего начать… Я пришел к вам, потому что… Не уверен, что в Сальпетриер это разрешается, но я бы хотел увидеться с сестрой. Мне нужно с ней поговорить. Вы позволите?

Женевьева впервые слышит такую просьбу в этих стенах. Редкий случай, когда кто-то из родственников умалишенной справляется о ней в письме, но чтобы человек нарочно приехал и добивался встречи – ничего подобного здесь не случалось.

Она откидывается на спинку стула и отводит взгляд. После того медицинского осмотра, проведенного Бабинским, она не видела Эжени. Прошло уже пять дней. Женевьева знает, что девушку заперли в одиночной палате. Когда ей приносили еду, Эжени яростно швыряла в стену все, что было на подносе, и медсестры перестали брать для нее посуду и столовые приборы – теперь ей предлагают только хлеб с маслом, но она отказывается есть. Женевьева выслушивает жалобы взволнованных медсестер с полнейшим безразличием. Перестав общаться с Эжени, она немного успокоилась и чувствует себя не такой уязвимой. Ее вполне устраивает, что девушка сидит взаперти и теперь от нее можно держаться подальше.

– Весьма сожалею, месье Клери. Ваша сестра не может принимать посетителей.

– Как она?.. Глупый вопрос, простите.

Молодой человек заметно краснеет и оттягивает пальцем атласный шейный платок, внезапно сдавивший горло. Рыжие локоны обрамляют бледное лицо – Теофиль напоминает ей Бландину. Хрупкое телосложение, деликатные жесты, на носу и скулах россыпь веснушек… Женевьева старается изгнать образ сестры, вставший перед глазами. Эти Клери будто сговорились – оба тем или иным образом пытаются разбередить память о Бландине.

– У Эжени сильный характер. Она справится, я уверена.

Ответ не кажется Теофилю удовлетворительным. Встав со стула, он подходит к окну и смотрит на больничные корпуса, выстроившиеся вдоль аллей парка.

– Здесь огромная территория.

Женевьева, повернувшись на стуле, наблюдает за молодым человеком. В профиль он похож на Эжени – тот же тонкий прямой нос, та же вздернутая верхняя губа.

– Видите ли, мы с сестрой никогда не были близки. В нашей семье всех объединяет лишь фамилия, нас так воспитали. Однако, несмотря на это, я чувствую, что свершилась чудовищная несправедливость. С прошлой недели не могу спать. Ее лицо постоянно стоит перед глазами. Ведь мы не оставили Эжени выбора, я проявил слабость, согласившись участвовать в этом. И теперь горько раскаиваюсь. Простите, что позволил себе разоткровенничаться с вами – это неприлично… Однако, раз уж мне нельзя увидеть сестру, быть может, вы согласитесь кое-что ей передать от меня?

Женевьева не успевает ответить – Теофиль уже достал из-под сюртука книгу и протягивает ее дрожащей от волнения рукой. На переплете название – «Трактат о духах». Женевьева недоуменно смотрит на юношу.

– Мне удалось найти эту книгу прежде отца, иначе он сжег бы ее. Прошу вас, передайте книгу Эжени. Я делаю это не ради того, чтобы заслужить ее прощение. Просто мне хотелось бы, чтобы она чувствовала себя не такой одинокой. Пожалуйста…

Захваченная врасплох Женевьева медлит, не решается взять трактат. Она не желает общаться с Эжени никоим образом, и прежде всего не намерена больше слушать о духах, призраках, покойниках и прочем – обо всем, что связано с жизнью после смерти. Но Теофиль стоит с книгой в протянутой руке и смотрит умоляюще. В коридоре вдруг раздаются шаги, а в следующий миг кто-то три раза стучит в дверь. Вздрогнув, Женевьева хватает книгу и поспешно прячет ее в ящик стола. Теофиль благодарит ее улыбкой, надевает цилиндр и покидает кабинет, разминувшись у порога с медсестрой.

* * *

Женевьеве было четырнадцать, когда она прочла первое в своей жизни руководство по анатомии, найденное в рабочем кабинете отца. Это был поворотный момент в ее жизни. С каждой страницей она постигала научную логику, ясно говорившую, что в человеческом организме все поддается объяснению. Для Женевьевы та книга стала потрясением и величайшим открытием – как Библия для ее сестры. Круг чтения оказал на обеих огромное влияние и определил выбор на будущее – медицина для Женевьевы, религия для Бландины.

Ничего, кроме трудов по естествознанию, Женевьева не читала. Проза ее не увлекала, она не находила ничего интересного в вымышленных историях, а поэзия казалась ей и вовсе бесполезной. По мнению Женевьевы, у книг могла быть только практическая цель – они несли знание о человеке, о природе и мире. При этом она прекрасно понимала, какое сильное воздействие некоторые сочинения способны производить на умы, – не только убедилась в этом на собственном опыте и на примере сестры, но и слышала, с какой жаркой страстью умалишенные в больнице обсуждают романы. Она видела истеричек, читавших наизусть стихи и утиравших слезы, и таких, кто обсуждал литературных героинь с веселой фамильярностью, будто своих знакомых, а иные вспоминали какой-нибудь сюжетный поворот, сдерживая рыдания. Здесь и таилась разница между научной литературой и художественной: первая не имеет эмоциальной составляющей. Научные сочинения ограничиваются фактами и выводами, вымысел же обращен к сантиментам, рождает бурю чувств, бередит душу, волнует воображение, он не взывает к разуму, не требует рефлексии, а всего лишь увлекает читателя – и прежде всего читательницу – к эмоциональной катастрофе. Женевьева не просто не находила в художественной литературе пищи для ума – она всегда боялась ее пагубного воздействия. Поэтому романы в отделении истеричек под запретом: зачем колебать шаткое равновесие, подогревая страсти?

В этот вечер Женевьева держит в руках томик в переплете и смотрит на него с привычным недоверием. За окном ее комнатушки сгустилась ночная тьма. Наскоро умывшись в уборной на лестничной площадке и проглотив миску супа, Женевьева достала книгу из кармана плаща и села на краешек кровати в пятне света от масляной лампы, стоящей на тумбочке. «Трактат о ду́хах». Она краем уха слышала, как врачи упоминали это произведение в беседе, неожиданно принявшей метафизический оборот. Трактат высмеивали на все лады, возмущались, что подобные мысли не только могли прийти кому-то в голову, но и были опубликованы. Насколько поняла Женевьева по обрывкам услышанного, автор пытался, основываясь на разрозненных фактах, доказать, что жизнь после смерти вполне реальна, но поскольку его сочинение тоже вызывало разнообразные эмоции, она им тогда не заинтересовалась.

Напротив кровати деревенская печурка пышет теплом, слегка согревая воздух. На улице Суффло тишина. Женевьева смотрит на книгу, не решаясь ее открыть. Из-за этой книги почтенный месье Клери привез в Сальпетриер свою дочь, что вполне объяснимо. Кому же понравится, что его ребенок заявляет о знакомстве с потусторонним миром? Для человека неестественно пересекать границы познаваемого, ставить под сомнение конечность жизни, видеть незримое. Подобное поведение – следствие бреда, помутнения рассудка.

Руки Женевьевы сами переворачивают томик, быстро пролистывают, откладывают на тумбочку, снова хватаются за него. Ничто не мешает ей открыть трактат и прочитать хотя бы первые страницы… Если его содержание столь абсурдно, как утверждали коллеги, она вскоре начнет испытывать раздражение и захлопнет книгу навсегда. В любом случае не может быть и речи о том, чтобы отдать «Трактат о духах» Эжени и тем самым усугубить ее состояние.

Стенные часы бьют десять раз. Ладони Женевьевы лежат на переплете. Она до сих пор не открыла книгу, словно боится узнать то, о чем автор может ей поведать.

«Ну что ты, Женевьева? Это всего лишь книга. Не валяй дурака».

С решительным видом она подтягивает ноги на кровать, откидывается на подушку и открывает наконец трактат на первой странице.

Глава 8

12 марта 1885 г.

В Париже занимается рассвет. Ранние пташки уже выпорхнули на улицы – вдоль Сены и канала Святого Мартина десятки прачек идут к бато-лавуарам[6], закинув на спину мешки, набитые буржуйским грязным бельем. Старьевщики всю ночь собирали товар на перепродажу и теперь тянут за собой тяжелые тележки, груженные добычей. На каждом перекрестке в стороны расходятся фонарщики, вручную тушат газовые фонари. На Центральном рынке, который Эмиль Золя назвал чревом Парижа, лавочники и торговцы ворочают ящики с овощами и фруктами, достают рыбу из корзин со льдом, рубят мясо. Неподалеку, на улице Святого Дионисия, можно увидеть те же сценки, что на Провансальской и Пигаля, – одни проститутки поджидают припозднившихся клиентов, другие отбиваются от пьянчуг. Из типографий выходят разносчики с сумками на ремне, набитыми свежими выпусками, размахивают газетами над головой. В каждом квартале аромат утреннего горячего хлеба ласкает ноздри рабочим, водоносам и угольщикам, метельщикам и путевым обходчикам; благодаря им Париж мало-помалу наполняется движением и жизнью, пока заря занимается над крышами.

Сальпетриер еще спит, когда Женевьева шагает к главному двору, стуча каблуками по холодной брусчатке на длинной аллее, ведущей от арки в воротах больницы. На лужайке справа кошка развлекается с дохлой мышью, и больше вокруг никого – ни прохожих, ни проезжих.

Пока она шла из дома, небо нахмурилось, и теперь, по пути к часовне Святого Людовика, на нее сыплется мелкий дождик. Шляпка, скромно украшенная сбоку несколькими цветочками, защищает голову от утренней мороси, руки в перчатках придерживают на талии запахнутые полы плаща. Под глазами у Женевьевы круги – она не спала всю ночь.

Дорога ведет под арку с надписью «Отделение Лассе» и на двор Святого Людовика. Напротив – парк с голыми деревьями, слева – часовня со строгим белым фасадом и черным шлемом-куполом. Женевьева направляется к ней; во внутреннем кармане плаща, прижатая к груди, лежит книга, прочитанная этой ночью.

У деревянных дверей, выкрашенных пурпурной краской, она некоторое время медлит, затем делает глубокий вдох и открывает створку.

С первого взгляда поражает суровая обстановка и умеренность во всем – здесь нет ни позолоты, ни фигурной резьбы, ни лепнины. Каменные стены, местами потемневшие от времени, лишены ненужных украшений. Часовня кажется почти заброшенной.

Слева направо перед входом выстроились шесть изваяний святых в нишах на постаментах. Размеры этого храма не менее удивительны, чем его убранство: здесь четыре придела с четырьмя нефами, а в центре над всем царит купол, столь высокий, что достать до него взглядом можно лишь запрокинув голову до головокружения.

Женевьева машинально снимает шляпку и стряхивает с нее капельки дождя. Она сама не понимает, почему вдруг решила войти сюда, в это здание, мимо которого ходит двадцать с лишним лет, дав себе слово, что нога ее никогда не ступит в эти стены.

Она делает несколько робких шагов по холодным и сырым каменным плитам. У каждого нефа своя конструкция, свое скромное убранство, но там есть все необходимое для молящихся: скамьи и деревянные стулья, алтарь, свечи и статуя Девы Марии. Здесь на редкость тихо и покойно. Женевьева слышит собственное дыхание, и кажется, что оно отдается эхом под гигантскими сводами.

Потом ее внимание привлекает едва различимый шепот. Во втором нефе слева низенькая пухлая женщина молится перед изваянием Богоматери. На женщине платье и фартук прачки; в руках, поднесенных к подбородку, четки из черных шариков. Ее веки опущены, она ведет чуть слышную беседу с каменной женской фигурой, что возвышается впереди. И глядя на эту прачку, единственную в ранний час прихожанку во всей часовне, чересчур просторной для нее одной, на ту, кто возносит молитву на рассвете, начиная с этого свой день, можно почти позавидовать ее вере. Женевьева наблюдает за ней пару мгновений, но собственное любопытство вдруг кажется ей нескромным, и, отвернувшись, она отходит в первый неф справа от входа.

На алтаре горят несколько свечей. Женевьева садится на деревянный стул, скрипнувший под ее весом, пристраивает шляпку на коленях и обводит взглядом эту вселенную, в детстве наводившую на нее ужас. Все здесь напоминает о воскресных утрах – мучительно нескончаемых. Она ненавидела церкви и возненавидела их еще больше после смерти Бландины. Неужели люди настолько беспомощны, что им нужны верования, идолы и даже особые «культовые места», чтобы молиться, как будто этого нельзя сделать дома, в своей комнате? Вероятно, да, беспомощны. А сама-то она зачем сюда пришла, если по-прежнему не верует? Книга, прочитанная ночью, страницы, которые она переворачивала до самого рассвета, привели ее сюда, в часовню. В «Трактате о духах» не проповедовалась религия, отнюдь, даже наоборот, но Женевьеву переполняла потребность немедленно оказаться в часовне так же, как содержимое книги переполняло мысли. Она не знала, что именно хочет здесь найти, – возможно, даже не ответ, а всего лишь попытку объяснения, хотя бы направление, в котором можно двигаться дальше. Бороться с собой было бесполезно – Женевьева это понимала. За неделю, прошедшую со дня появления Эжени, всё, что, как Женевьеве казалось, она давно взяла под контроль и запрятала в самых дальних уголках сознания, вырвалось на волю. Теперь ею владело тягостное чувство, но она больше не сопротивлялась. Пыталась сопротивляться – не вышло. Если нужно упасть на самое дно пропасти, чтобы потом оттолкнуться от него и подняться обратно, что ж, она это сделает.

За спиной звучат шаги, и Женевьева оборачивается – толстая прачка, закончив молитву, направляется к выходу. Порывисто вскочив, Женевьева бросается к ней, и женщина останавливается с озадаченным видом.

– Я выйду с вами. Не хочу оставаться здесь одна.

Прачка улыбается. У нее усталое лицо, а кожа на пальцах и запястьях потрескалась от того, что ей всю жизнь приходится вручную стирать чужое белье.

– Вы здесь не одна и никогда не будете в одиночестве. Здесь и где бы то ни было.

Она удаляется, оставив Женевьеву неподвижно стоять на месте. Растерянная, с блуждающим взглядом, сестра-распорядительница подносит правую руку к груди и щупает плащ – книга под ним, никуда не делась.

* * *

В замке скрежещет ключ. Эжени открывает глаза, и в первую же секунду пробуждения возвращаются болезненные спазмы в животе, отчего ей приходится свернуться на койке в три погибели. Ноги у нее голые – за последние несколько дней лодыжки отекли в тесных сапожках, она с трудом стащила обувь и уже не смогла надеть. В узком платье тоже сделалось тесно, и тогда Эжени в раздражении оторвала пуговицы и завязки на манжетах, на плечах и воротнике.

Она прижимает ладонь к животу и морщится от боли. Темные волосы, всегда блестящие и тщательно расчесанные, теперь засалились и вываляны в пыли. Вчера вечером она решилась съесть кусок хлеба, к которому не притрагивалась с самого утра, когда ей принесли завтрак. Это было первое, что она проглотила за прошедшие четыре дня, хоть и сама понимала, что ослабеет без пищи, а для того чтобы выжить здесь, необходимы все силы – и физические, и умственные. Это место уничтожит кого угодно при первых же признаках слабости, рассчитывать на чью-то помощь бессмысленно. Все это Эжени понимала, но ярость, охватившая ее во время медицинского осмотра, так и не утихла, и она не нашла ничего лучше, как продолжить свой одинокий протест, наотрез отказываясь от еды, которую исправно приносили медсестры. До сих пор она не знала, что такое настоящий мятеж. У нее были глубочайшие разногласия с отцом, это верно, и, слыша, как мужчины в городе посмеиваются над женщинами, она испытывала затаенный безмолвный гнев, однако до того самого момента в смотровой не ведала, что ярость может накрыть тело и разум бурлящей волной и единственное, на что она будет способна, – это орать от возмущения. Возмутившись несправедливостью, Эжени восстала против нее. И если гнев не утихал до сих пор, то тело все больше слабело – теперь, когда она пыталась встать с койки, у нее кружилась голова, живот сводило спазмами, от голода постоянно тошнило, с трудом удавалось выпить кружку воды. Дни проходили в полумраке – ставни на оконце были закрыты, но сквозь щели в трухлявых досках пробивалось немного солнечного света. Эжени была разгневана, и одновременно ее одолевала страшная усталость. Никогда в жизни она не чувствовала себя такой беспомощной и всеми покинутой. Раньше Эжени наивно полагала, что одинока в доме родителей, ибо ее независимый нрав, словесные пикировки, провокационные замечания отвращали родственников, которые ее не понимали, и ей приходилось держаться особняком от всех. Как же она ошибалась! Была непонятой, возможно, но одинокой – никогда. Одиночество – это совсем другое. Одиночество – это быть запертой в доме умалишенных среди истеричек, без права на свободу, без права на будущее. Одиночество – это знать, что нет ни единого человека в мире, близкого или далекого, которого хоть немного заботит твоя судьба.

– Эжени Клери…

Девушка с изумлением слышит знакомый голос и приподнимается на койке.

На пороге палаты стоит Женевьева, обводя взглядом бардак: осколки битой посуды валяются на полу, рядом раскиданы сапожки, стул перевернут, одна ножка у него сломана пополам.

Эжени сидит на койке и смотрит на сестру-распорядительницу, как мертвая – лицо кажется безжизненным, а надежда и доверие, раньше сиявшие в ее глазах, исчезли.

– Может быть, поешь в столовой? После этого я бы хотела с тобой поговорить.

Эжени удивленно вскидывает бровь: прежде всего необычно то, что Женевьева обращается к ней с вопросом и пожеланием, а не с приказом, но вдобавок изменился и сам тон Старожилки, да и выражение лица у нее странное, хотя против света его не очень-то и разглядишь. Однако сомнений быть не может – вся фигура Женевьевы уже не выглядит такой напряженно-суровой, как прежде. Словно она внутренне расслабилась, отпустила себя. Впрочем, какова бы ни была причина вежливого обращения сестры-распорядительницы, Эжени рада, что сможет покинуть одиночную палату и выпить горячего молока.

Она свешивает ноги с койки, с трудом просовывает ступни в сапожки, несмотря на боль, застегивает уцелевшие пуговицы на платье и откидывает за спину грязные волосы.

– Спасибо, мадам Женевьева.

– Потом тебе надо будет здесь прибраться.

– Конечно. Я позволила себе лишнее.

– И еще умойся после обеда. Я тебя подожду.

* * *

На цилиндрах и шляпках горожан, проходящих по аллеям, оседает морось – мелкий дождик не прекращается с самого рассвета.

Когда Эжени наконец подходит к Женевьеве, поджидающей ее в парке, вымытые и еще мокрые волосы девушки заплетены в длинную темную косу, перекинутую через одно плечо. На ней бежевая накидка, голову укрывает просторный капюшон, а взгляд обрел былую твердость и решительность – Эжени достаточно было утолить голод и привести себя в порядок, чтобы к ней вернулись бодрость и уверенность в себе. Она почти не чувствует той слабости и беспомощности, что одолевали ее в палате. Уже то, что Женевьева пришла и отперла дверь одиночной палаты, позволило девушке выйти из ступора, парализовавшего ее на несколько дней.

Стоя под деревом, вдали от чужих глаз, Женевьева смотрит, как Эжени приближается к ней. Оглядевшись и удостоверившись, что больше никого нет поблизости, сестра-распорядительница выходит на тропинку и делает знак:

– Идем.

Девушка ее догоняет. Справа, у ограды в глубине, шныряют мыши и прячутся от дождя в дырах между камнями. Лужайки медленно превращаются в грязные болотца – морось сгустилась, и на парк уже сыпятся крупные капли.

Две женщины идут, склонив головы. Через несколько шагов Женевьева, просунув руку под плащ, достает «Трактат о духах» и протягивает его Эжени. Та смотрит с недоумением.

– Возьми скорее, пока никто не увидел.

Озадаченная девушка хватает книгу и прячет ее под накидку.

– Твой брат хотел передать ее лично. Но это было невозможно, сама понимаешь.

Эжени обхватывает себя руками, прижимая книгу к груди. У нее сдавливает горло при мысли, что брат приезжал сюда, в больницу, специально, чтобы повидаться с ней.

– Когда вы с ним встречались, мадам?

– Вчера утром.

У Эжени щемит сердце – она грустит и радуется одновременно. Теофиль был здесь, он не забыл о ней. Значит, она не так одинока, как ей казалось. Она задумывается на какое-то время, потом украдкой бросает взгляд на Женевьеву:

– Так почему же все-таки вы передали мне книгу, если это запрещено?

Женевьева молчит, но девушка заметила странный блеск в ее глазах.

– Вы прочитали трактат, мадам?

Та игнорирует вопрос:

– Пациенткам здесь читать не дозволяется, и взамен мне нужна услуга.

Женевьеве трудно дышать, слегка кружится голова – она сама поражается собственным словам. До сих пор у нее и в мыслях не было, что такое возможно, что она, сестра-распорядительница, будет в стороне от всех шептаться с пациенткой, нарушит правила, ею же самой установленные, и потребует услугу за услугу. Ей неприятно об этом думать. Она прекрасно понимает, что ведет себя нелепо и недопустимо, но в очередной раз намерена добиться своего, даже если потом придется пожалеть.

– Я бы хотела… поговорить с сестрой.

Дождь все усиливается, в водяной пелене проплывают силуэты горожан, быстро шагающих вдоль корпусов больницы. В глубине парка Эжени с Женевьевой прячутся под арочным сводом. Эжени откидывает промокший капюшон и, поразмыслив немного, поднимает глаза на Старожилку:

– Мадам… если речь идет о сделке, я бы предпочла вместо книги получить свободу.

– Ты прекрасно понимаешь, что это невозможно.

– В таком случае мне очень жаль, но разговор с сестрой для вас тоже будет невозможен.

Женевьева старается сдержать гнев. Не хватало еще торговаться с умалишенной. Надо было отправить эту буржуйскую девицу в одиночную палату и забыть о ней навсегда. И в то же время у Эжени есть все основания для шантажа – она, Женевьева, глупейшим образом сама отдала ей все козыри в руки. Можно было догадаться, что в качестве платы за спиритический сеанс она потребует нечто более ценное, чем какая-то книга. Решительно, эта Эжени выводит ее из себя, но идти сейчас на попятную Женевьева не может. Надежда – единственное, что у нее есть. И в конце-то концов, пообещать можно что угодно, а держать слово, данное умалишенной, она не обязана. Пусть это аморально, но обещания к чему-то обязывают только тех, кто в них верит.

– Хорошо. Я сделаю что смогу, замолвлю о тебе словечко доктору. Но только если поговорю с сестрой.

Эжени с облегчением кивает. Она еще не позволяет себе возрадоваться скорой свободе, но для нее это уже маленькая победа. Быть может, Бландина сказала правду и Женевьева действительно поможет ей вырваться из Сальпетриер. И быть может, это произойдет раньше, чем она думает.

– Когда?

– Сегодня вечером. Я отведу тебя в палату. А сейчас возвращайся в дортуар. Одна. Нас уже и так слишком долго видят вместе.

Эжени смотрит на Женевьеву – с ее мокрой шляпки падают капли на лицо и на плечи; всегда безупречный шиньон растрепался, из него выбиваются светлые локоны. Она так долго работала над собой ради всеобщего уважения, что лицо превратилось в маску – на нем всегда одно и то же суровое выражение. Ее может выдать только взгляд. Стоит заглянуть повнимательнее в эти голубые глаза, и сразу видны слабость и неуверенность. Но поскольку никогда в жизни на нее никто не смотрел внимательно, то, что таится в этих глазах, остается незамеченным.

Эжени смотрит на сестру-распорядительницу несколько мгновений, а потом, поблагодарив ее улыбкой, накидывает на голову капюшон, выходит из-под арки под дождь и бегом пересекает парк.

* * *

В дортуаре новое событие и всеобщее оживление вокруг него. Между рядами коек стоит мужчина – черная борода на пол-лица, волосы коротко подстрижены, тесноватый костюм топорщится складками на жирной талии. Такой куда уютнее чувствовал бы себя в поле за плугом, чем здесь, в отделении истеричек. Он занят тем, что аккуратно устанавливает на треножнике какой-то агрегат. Это черный фотографический аппарат, похожий на миниатюрный аккордеон. Две медсестры по бокам от него отгоняют любопытных женщин, которые тянут руки – всем хочется потрогать диковинку. Вокруг уже собралась небольшая группка поклонниц, они поочередно рассматривают то упитанного фотографа, то аппарат с «гармошкой».

– Как забавно. Прежде до нас никому и дела не было.

В стороне, на своей койке, с ногами на матрасе полулежит Тереза и наблюдает за этой сценкой, не прерывая вязания. На соседней койке Эжени помогает Луизе заштопать дырочки в ее испанском наряде. После разговора с Женевьевой она успокоилась, гнев исчез. Эжени поверила, что ее пребывание здесь не продлится больше нескольких часов, и мысль о том, что она выйдет из этих инфернальных стен, вернется в город, будет свободна, приносила облегчение и переполняла ее ликованием. Едва ее выведут отсюда, она напишет Теофилю, он приедет за ней с Луи – тот умеет хранить секреты, всегда умел. В первое время она поживет в гостинице, а потом пойдет к Лемари, поведает ему обо всем, что видела и слышала, и попросит разрешения писать для его журнала. Все будет так, как она и планировала, до того как попала сюда, в Сальпетриер. Она здесь совсем ненадолго. И это заточение в доме умалишенных дало ей возможность порвать с семьей, на что сама она, возможно, так и не решилась бы. Оставшись в одиночестве, она уже никому ничего не будет должна.

Дождь стучит в оконные стекла. Луиза, растянувшись на животе позади сидящей на ее койке Эжени, перебирает пальцами кружева красного платья. Ее рассеянный взгляд останавливается на фотографе:

– Мне нравится этот Альбер Лонд. Он меня уже фотографировал и тоже говорил, что я похожа на Августину.

Эжени наблюдает за фотографическим сеансом. Альбер Лонд установил фотоаппарат напротив лежащей на койке пациентки лет двадцати. На ней больничный халат, волосы забраны назад и повязаны розовой лентой. Умалишенная неподвижна, взор устремлен в пустоту – этот сон наяву столь глубок, что она не замечает суеты вокруг себя.

Эжени поворачивается к Терезе:

– Кто эта женщина, которую он фотографирует?

Тереза пожимает плечами:

– Жозетта. Она никогда не встает с постели. Говорят, меланхоличка. Я стараюсь в ее сторону не смотреть, мне от нее не по себе.

От вспышки и звука спускового механизма все подскакивают, и полумесяц вокруг фотографа рассыпается с дружными вскриками. Только Жозетта, объект съемки, остается безучастной ко всему.

Не обращая внимания на любопытные взгляды, Альбер Лонд переносит аппарат и треножник к другой кровати. Группка поклонниц следует за ним, перешептываясь и хихикая. Вторая фотомодель тоже лежит – одеяло натянуто до подбородка, она крепко вцепилась в него пальцами, будто боится уронить. Под одеялом женщина безостановочно сучит ногами; взгляд блуждает по дортуару, но она никого не видит.

Эжени перестает штопать:

– По-моему, это бестактно.

Луиза вопросительно смотрит на нее:

– Бестактно?

– Я хочу сказать… неправильно это – вас фотографировать.

– А по-моему, правильно. Так другие люди в городе узнают, как мы здесь живем. И кто мы такие.

– Если бы они действительно хотели об этом узнать, то выпустили бы вас отсюда, а не…

Эжени замолкает, решив, что лучше не продолжать. Не время демонстрировать инакомыслие и тем самым уменьшать свои шансы на особождение. После того как она несколько дней метала посуду и проклятия в медсестер, благоразумнее будет сидеть потише. И потом, иногда надо выбирать, ради чего сто́ит бросаться в бой, а ради чего не сто́ит. Невозможно и бессмысленно протестовать по каждому поводу без передышки и призывать к ответу всех, кто, по-твоему, повинен в несправедливости, каждого человека и каждую институцию. Гнев – слишком сильное чувство, нельзя ему поддаваться безотчетно. Эжени понимает, что на сей раз ее приоритетом должно стать собственное благо, а не чужое. Конечно, это эгоистично, и ей немного стыдно, но главное сейчас – все сделать для того, чтобы вырваться из Сальпетриер.

Тереза откладывает спицы и проверяет длину недовязанной шали.

– Деточка, я тебе уже объясняла… Здесь есть такие, кто не хочет никуда уходить. Я такая не одна. Даже если тут стены рухнут, мы с места не сдвинемся. Ты видала в городе бродяжек, которым некуда податься? У них нет никого и ничего, они не знают, что делать. Выкинуть таких, как мы, на улицу – преступление. Нет, здесь, конечно, несладко, но мы чувствуем себя в безопасности.

В фотоаппарате в очередной раз срабатывает спусковой механизм – раздается все то же дружное аханье в группке поклонниц. Женщина на кровати, перепугавшись, натягивает одеяло на голову и принимается еще быстрее сучить ногами.

Луиза садится на краю койки и разглядывает свое платье на коленях у Эжени.

– Ну? Эти противные дырки уже заштопаны?

– Вот, сама проверь.

Луиза внимательно изучает каждую складочку на ярком наряде и после тщательного обследования детское личико расплывается в широкой улыбке. Спрыгнув с кровати, она прикидывает на себя платье и гордо задирает подбородок:

– До бала всего шесть дней! Они пройдут, и я в этом платье приму предложение выйти замуж!

Прижимая платье к себе, Луиза вертится на месте в алом вихре кружев и оборок, скачет вприпрыжку между рядом, пританцовывает в такт слышной только ей музыке, кружится, подхваченная ураганом собственных фантазий, – уже представляет себе, как она, сирота из Бельвиля, становится невестой врача на глазах парижской публики.

* * *

Когда ужин подходит к концу, Женевьева и Эжени незаметно выскальзывают в коридор. Сестра-распорядительница с масляной лампой в руке ведет девушку уже знакомой дорогой. Эжени следует за Старожилкой, опустив голову; ей страшно, и от этого слабеют ноги. Раньше она никогда не пробовала вызывать духов – каждый раз они являлись сами, без ее желания и даже вопреки ему. «Трактат о духах» объяснил многое, но не все, эти визиты все еще были покрыты тайной, да и сам момент преодоления границы между миром живых и миром мертвых ее не вдохновлял. Однако страх был вызван, несомненно, не только этим, ведь на кону стояла ее свобода. Если Бландина не пожелает явиться или явится, но не даст ответов, которых ждет Женевьева, шансы Эжени покинуть Сальпетриер сведутся к нулю. Наверняка Женевьева согласится помочь ей, только если поверит. Значит, придется звать Бландину.

Они уже приближаются к одиночной палате, и Эжени мысленно обращается к той девочке, рыженькой и бледной, что уже представала перед ней дважды. Девочка сама просила сказать Женевьеве о себе, сама открыла ей то, что, кроме Женевьевы, никто не мог знать, чтобы та убедилась в ее присутствии. Эжени шагает по коридору и представляет себе лицо Бландины, безмолвно произносит ее имя в надежде, что дух услышит и покажется.

Из-за поворота доносится стук каблуков, и женщины одновременно оборачиваются – к ним направляется молодая медсестра. Узнав ее, Эжени краснеет – это та самая девушка, которая принесла ей еду в палату наутро после медосмотра и перепугалась, став свидетельницей приступа ярости.

Поравнявшись с ними, медсестра тоже узнаёт Эжени и, побледнев, встревоженно смотрит на начальницу:

– Вам нужна помощь, мадам Женевьева?

– Все хорошо, Жанна, спасибо.

– Я не знала, что ее разрешено выпустить.

– Я позволила ей умыться и привести себя в порядок. В любом случае, она уже успокоилась. Ты ведь успокоилась, Клери, я правильно поняла?

– Разумеется, мадам.

Женевьева ободряюще улыбается молодой медсестре и продолжает путь. Она нервничает, хоть и не подает виду. С тех пор как они с Эжени ступили в этот коридор, ее сердце гулко колотится в груди. Правая рука не дрожит только потому, что Женевьева держит ею масляную лампу; левую она засунула в карман белого передника.

У двери палаты сестра-распорядительница достает связку ключей, отпирает замок под аккомпанемент беспорядочного звона и пропускает Эжени вперед. Дождавшись, когда молодая медсестра скроется за поворотом коридора, она озирается, чтобы убедиться, что поблизости нет других свидетелей, и тоже переступает порог палаты.

Сидя на краю койки, Эжени, болезненно морщась, стягивает сапожки и начинает массировать опухшие ноги. Женевьева ставит масляную лампу на тумбочку, достает из кармана передника несколько белых восковых свечей и протягивает Эжени:

– Зажечь их?

– Зачем?

– Как зачем? Для спиритического сеанса.

Эжени смотрит на Старожилку с недоумением, затем улыбается:

– В ритуалах нет необходимости. Если вы прочли Аллана Кардека, должны об этом знать.

Женевьева смущенно убирает свечи обратно в карман.

– Он ведь не может претендовать на абсолютную истину. Его трактат – всего лишь теория.

– Вы верите в Бога, мадам Женевьева?

Эжени забирается с ногами на койку, садится по-турецки, прислонившись спиной к стене. Темные глаза пристально смотрят на Женевьеву, которая заметно удивлена вопросом.

– Мои личные убеждения тебя не касаются.

– Есть вещи, которые существуют независимо от того, верим мы в них или нет. Я не верила в духов, но они реальны. Можно отвергать веру, предаваться ей всей душой или бояться, но нельзя отрицать то, что видишь своими глазами. Эта книга… помогла мне понять, что я не безумна. Впервые за долгое время я перестала чувствовать себя иной в толпе нормальных людей. Быть может даже, я единственная нормальная среди них.

Женевьева изучает девушку взглядом. Определенно, перед ней не сумасшедшая – и об этом можно было догадаться с самого начала. Пожалуй, Эжени вообще не стоило упоминать о Бландине, не надо было так стараться убедить ее, Женевьеву, в своем особом даре. Тогда эта барышня не внушала бы ей сейчас неприятного чувства, состоящего из страха и любопытства. Два-три клинических обследования сняли бы все подозрения в неврологическом расстройстве. Не прошло бы и месяца, как врачи отправили бы Эжени отсюда восвояси. Но девушка сама все усложнила. Во-первых, она слишком много наговорила. Упомянула такие детали, о которых самостоятельно могла узнать лишь в одном случае – если бы проникла в каморку Женевьевы в ее отсутствие. А во-вторых, устроила буйство в присутствии врачей и интернов, да еще потом несколько дней пребывала в неистовстве, швырялась посудой, выла, сыпала оскорблениями… Даже если сама сестра-распорядительница сейчас попросит за нее перед медицинским советом, едва ли врачи сочтут возможным выпустить буйнопомешанную из Сальпетриер.

Женевьева обводит взглядом помещение. Она чувствует себя нелепо здесь, в тесной палате, наедине с незнакомкой, в ожидании призрака своей покойной сестры.

– И… что же мы будем делать?

– Ничего.

– Ничего?

– Будем ждать, что она появится, вот и всё.

– А ты не должна ее… призвать?

– Она приходит не ради меня, а ради вас.

От этих слов Женевьева вздрагивает, затем, заложив руки за спину, принимается мерить шагами тесную комнатку. Ее челюсти плотно сжаты. Время идет. За запертой дверью то и дело слышатся шаги – и обе женщины каждый раз задерживают дыхание, но шаги удаляются по коридору, и они снова начинают дышать, слегка расслабившись. Со двора вдруг доносится мяуканье – два бродячих кота спорят в темноте из-за дохлой крысы, а может, из-за своих владений. Через несколько минут страсти накаляются, ссора переходит в схватку – в ход идут острые когти, коты визжат и шипят, наконец кто-то из них одерживает победу или оба отступают с поля битвы, и мало-помалу снова воцаряется тишина, больница погружается в сон.

Проходит больше часа. Женевьева, сидевшая на краешке койки, вскакивает, потеряв терпение:

– Ну что? По-прежнему ничего?

– Я не понимаю… Раньше она являлась сразу.

– Ты лгала мне с самого начала?

– Разумеется, нет. Она приходила два раза, вместе с вами.

– С меня довольно. Я знала, что тебя нельзя слушать. Ты останешься здесь.

Эжени не успевает возразить – Женевьева уже направилась нервным шагом к двери. Она хватается за ручку, но не может открыть створку – дергает, толкает и недоумевает, в чем дело.

– Да что же это…

– Она здесь.

Женевьева оборачивается. Эжени, сидящая на койке, поднесла руку к горлу – ей трудно глотать; темноволосая голова слегка склонилась вперед, лицо сделалось таким бледным, что сестру-распорядительницу охватывает дрожь.

– Что-то… с вашим отцом… Ему было плохо… он упал и расшибся…

Эжени расстегивает воротничок платья, чтобы вдохнуть. Женевьева прижимает руку к животу – внутри все скрутило от страха.

– Что ты такое говоришь?

– Он ударился головой… о край деревянного стола на кухне… поранился… разбил бровь… левую… и потерял сознание.

– Да откуда ты знаешь?!

Эжени сидит с закрытыми глазами, речь ее изменилась – голос тот же, знакомый, но она говорит размеренно и монотонно, будто читает какой-то текст без выражения. Женевьева в ужасе пятится от нее, пока не упирается спиной в дверь.

– Он лежит на кухне, на черно-белых плитках пола… Это случилось сегодня вечером. После ужина он почувствовал себя дурно… Утром ходил на кладбище… Принес желтые тюльпаны на могилы вашей матушки и Бландины… Два букета, шесть цветов в каждом… Ему нужна помощь. Езжайте к нему, Женевьева.

Девушка открывает глаза и смотрит в пустоту. Она сгорбилась, ей все еще трудно дышать; тело, лишенное энергии, обмякло и отяжелело. Неподвижная на краю койки, Эжени с широко распахнутыми глазами похожа на тряпичную куклу, брошенную ребенком.

Женевьева стоит несколько мгновений, окаменев. У нее сотня вопросов, но она не в силах произнести ни слова. Рот приоткрыт, на лице – ошеломление. Вдруг тело, словно подстегнутое кем-то, начинает действовать само – Женевьева поворачивается, резко опускает дверную ручку, которая на сей раз поддается, с силой распахивает створку и, шумно хлопнув ею за собой, бросается прочь из этой палаты, в которой все началось.

Глава 9

13 марта 1885 г.

Городок Клермон еще спит, когда Женевьева останавливается перед отчим домом.

Накануне все происходило очень быстро. Она помнит, как выбежала из палаты, как по дороге столкнулась с двумя медсестрами и предупредила их, что будет некоторое время отсутствовать, затем торопливо миновала главную аллею и остановила на Больничном бульваре первый попавшийся фиакр. На улицах Парижа царило оживление, будто все эти люди сбежались сюда, услышав о том, что случилось в палате.

Последний поезд шел с остановками в Клермоне и в дюжине других городков на своем пути. Сев у окна, Женевьева обнаружила, что на ней все еще медицинская униформа, и невольно провела рукой по складкам белого передника, будто этот жест мог волшебным образом превратить рабочую одежду в обычную. Собственное отражение в стекле ее испугало: под глазами темные мешки, белокурые локоны со всех сторон выбиваются из шиньона. Она пригладила безжизненные прядки назад. Пассажиры вагона с любопытством поглядывали на запыхавшуюся медсестру, и Женевьеве казалось, что у каждого уже сложилось свое неколебимое мнение о ней, что ее поведение представляется им ненормальным, и теперь, что бы она ни сказала в свое оправдание, что бы ни сделала, это мнение уже не изменится. За годы, проведенные в Сальпетриер, Женевьева усвоила, что домыслы куда сильнее фактов и приносят непоправимый вред – излечившаяся пациентка останется в глазах общества больной, никакие доводы тут не помогут, истина будет бессильна перед ложью.

Поезд оглушительно засвистел, и от этого свиста сотрясся весь вокзал. Механизмы черной махины начали оживать один за другим, тяжелые колеса завертелись, с натугой набирая обороты в неумолимом, сокрушительном движении.

Утомленная чужими взглядами, Женевьева прислонилась головой к оконному стеклу и мгновенно провалилась в сон – глубокий, без видений. Изредка она просыпалась, если вагон начинало сильнее трясти или когда паровоз разражался свистом на очередном полустанке, и понимала, что от усталости, сковавшей тело и разум, не может разомкнуть веки. Она пробуждалась, чувствовала, что поезд все еще пребывает в движении, и снова засыпала. Ей казалось, так можно проспать несколько дней подряд. В редкие секунды бодрствования перед глазами тотчас вставала картина: отец, лежащий на кухонном полу, – и Женевьева вспоминала, где она находится и почему. Хотелось громко позвать его, крикнуть во весь голос, но на это не было сил, оставалось только мысленно обращаться к нему, умолять продержаться еще чуть-чуть, дождаться ее, она скоро приедет.

Окончательно проснулась Женевьева уже на рассвете, в той же позе, привалившись головой к оконному стеклу, и открыла глаза – вдали, на фоне чистого неба с бледно-розовыми мазками облаков, на горизонте, будто гигантские валы, вздымались силуэты овернских гор. Над этим волнистым ландшафтом величественно возносился вулкан Дом – выше и осанистее прочих, король в этих владениях спящих вулканов.

Перестук колес еще звучал в ушах, когда Женевьева шла по Клермону, по улочкам родного городка, и тряска не отпустила тело, которое словно качалось в ритме, заданном всем путешествием на поезде. Над крышами с рыжеватой черепицей торчали башни-близнецы собора, как две грозные темные пики. В облике этого храма – черного скелета, резко вычерченного на безмятежной зелени гор, – было что-то неколебимо суровое и пугающее.

Женевьева свернула в узкий переулок и остановилась перед домом отца.

* * *

В доме тишина. Женевьева закрывает за собой дверь и делает пару шагов по гостиной.

– Папа!

Ставни здесь закрыты. Пахнет луковым супом. Она надеется найти отца в обитом зеленым бархатом кресле, с чашкой утреннего кофе в руках. Только бы не на полу в кухне, без сознания, а то и хуже. В этот момент ей отчаянно хочется, чтобы слова Эжени оказались обманом, жестоким розыгрышем, который умалишенная девица придумала с единственной целью – отправить сестру-распорядительницу подальше из Сальпетриер.

Женевьева сжимает кулаки и идет на кухню.

Там пусто. На прямоугольном столе сохнет разложенная на полотенце вымытая с вечера посуда. На полу никаких следов. У Женевьевы подгибаются ноги – она хватает стул и опускается на него, вцепившись одной рукой в спинку. «Значит, солгала. Это розыгрыш. Какая же я наивная…» Она опускает голову, облокотившись второй рукой на колено и подперев лоб. Сейчас Женевьева сама не может сказать, что она испытывает – облегчение или разочарование, – и не знает, на что теперь надеяться и чего ждать. По сути, она не чувствует ничего, кроме усталости, и замирает так, склонившись вперед, на некоторое время, потом случайно натыкается взглядом на темное пятно на полу. Хмурясь, наклоняется ниже – между черными и белыми плитками засохла кровь.

Порывисто вскочив, Женевьева бежит в гостиную и чуть не сбивает с ног взявшуюся невесть откуда старуху. От неожиданности обе женщины вскрикивают почти одновременно.

– Женевьева, меня чуть удар не хватил! Я слышала, как хлопнула дверь, и пришла проверить…

– Иветта… где мой отец?

– Право слово, тебя Господь прислал. Твой отец вчера скверно себя почувствовал.

– Где он?

– Не волнуйся, с ним уже все хорошо. Он в постели, я за ним присматривала всю ночь. Идем.

Пожилая соседка улыбается Женевьеве, которая выросла в этом доме у нее на глазах, ободряюще берет за руку и ведет на второй этаж, тяжело поднимаясь по ступенькам и держась за перила второй рукой.

– Мы с Жоржем вчера вечером принесли ему кусок пирога, постучали – а никто не открыл, вот и забеспокоились. По счастью, у нас есть ключи от вашего дома. Вошли мы, а он лежит на полу в кухне. Но батюшка у тебя крепкий – очнулся почти сразу, когда Жорж и другой наш сосед несли его по лестнице наверх, в спальню.

Женевьева взволнованно слушает. Ее переполняет радость, почти ликование, подгоняет вверх по крутым ступенькам. Эжени не солгала – отцу сделалось дурно, он упал и расшибся. Ничего хорошего в этом, конечно же, нет, но само по себе происшествие подтверждает, что вчера Бландина была с ними в палате. Только она могла знать, что случилось с отцом, и сказала обо всем Эжени. Женевьева тоже хватается за перила – ее душат эмоции, хочется одновременно рыдать и смеяться, схватить Иветту за плечи и рассказать ей, почему она, Женевьева, сюда приехала, откуда узнала о несчастном случае, поведать, что сестра всегда рядом, хранит ее и отца. Одолевает желание выскочить на улицу и прокричать об этом на весь город.

Старуха, спиной почувствовав волнение Женевьевы, оборачивается с ласковой улыбкой:

– Не расстраивайся, милая, он всего лишь бровь себе расшиб. Твой батюшка сдюжит.

На втором этаже Иветта пропускает Женевьеву вперед. Всякий раз, возвращаясь в отчий дом на два дня в Рождество и входя в эту комнату, где время будто застыло среди предметов мебели, к которым давно никто не прикасается, она снова чувствует себя маленькой девочкой. Левую стену загромождает комод, по сторонам от кровати втиснуты две тумбочки; маленьких окошек не видно под белыми кружевными занавесками. Дерево трескается, под кроватью копится пыль, свет едва пробивается в тесную комнатушку. Нельзя сказать, что здесь уютно или, наоборот, слишком мрачно. Здесь привычно.

Месье Глез лежит под бледно-голубой вылинявшей периной, с двумя подушками под головой. Он удивлен при виде старшей дочери, но не успевает и рта раскрыть – Женевьева бросается к нему, падает на колени у кровати и целует морщинистую руку.

– Папа… Я так рада.

– Откуда ты взялась?

– Я… Меня отпустили ненадолго. Хотела сделать вам сюрприз.

Старик в изумлении не сводит с дочери глаз. Его левая надбровная дуга разбита, сам он выглядит изможденным, но не только от того, что плохо себя чувствует. Еще в прошлое Рождество он казался Женевьеве серьезнее и молчаливее обычного. Отец сильно похудел и теперь щурится, чтобы лучше видеть. Еще он стал хуже понимать чужую речь – до него медленнее доходит то, что ему говорят. Смотрит на собеседников, будто те изъясняются на неведомом языке, обдумывает некоторое время услышанное, пытаясь разобраться, и лишь потом отвечает.

Женевьева сжимает иссохшую руку отца. Что может быть тягостнее, чем видеть, как стареют родители, всякий раз замечать, как силы покидают людей, которые когда-то казались бессмертными, а их тела становятся безнадежно хрупкими?

Старик обхватывает голову дочери ладонями и наклоняется, чтобы поцеловать ее в лоб.

– Я тоже рад тебя видеть, хоть и удивлен.

– Вам что-нибудь нужно?

– Только поспать немного. Еще совсем рано.

– Хорошо. Я останусь на весь день.

Отец откидывается на подушки и закрывает глаза. Его левая ладонь остается на голове дочери, и Женевьева, стоя на коленях у кровати, боится пошевелиться, убрать эту руку, никогда раньше не дарившую ее благословением.

День проходит неспешно. Пока отец отдыхает в спальне, дочь берется за домашние дела – выметает пыль из-под мебели, утюжит рубашки и панталоны старика, проходится метелкой из перьев по книжным полкам, широко открывает все окна, чтобы впустить свежий воздух. Затем отправляется на рынок, покупает овощи и сыр, сгребает в крошечном саду перезимовавшие листья. При этом не забывает между делом наведываться наверх, в спальню – принести отцу чашку чая и спросить, не нужно ли чего. Ходит из комнаты в комнату в тишине и душевном спокойствии. Медицинскую униформу она сменила на синее платье, которое хранит на всякий случай в доме отца, волосы расплела, и локоны свободно падают на плечи. С безмятежным видом Женевьева делает уборку и ходит за покупками.

В безмолвии родного дома до сих пор царит печаль. Сначала его покинула сестра, спустя несколько лет за младшей дочерью последовала мать. С тех пор как отцу тяжело стало работать, сюда не заглядывают пациенты и смолкли все звуки – нет больше ни разговоров, ни движения, ни смеха в этом скромном жилище. Когда Женевьева приезжает к отцу на Рождество, все здесь кажется ей зловещим – кресла, в которых никто не сидит, посуда, которой слишком много для одного человека, запертая комната Бландины на втором этаже, увядшие цветы и сорняки в саду, пришедшем в запустение. Если бы сюда не наведывались так часто соседи, муж с женой, дом потерял бы все признаки жизни раньше, чем его единственный обитатель.

Часы с маятником в гостиной бьют четыре раза. Женевьева на кухне осторожно помешивает деревянной ложкой овощи в чугунке над огнем. Рука у нее слегка дрожит. Усталость от долгой дороги и от эмоций дает о себе знать. Накрыв протертый суп крышкой, она устраивается на канапе в гостиной. Подушки слишком жесткие, сидеть неудобно, выпрямить спину невозможно, но хотя бы не клонит в сон. Облокотившись на соседнее кресло, Женевьева подпирает голову рукой и блуждает взглядом по комнате. В этот раз гостиная не кажется ей угрюмой, нет того привычного неприятного чувства, которое всякий раз охватывало ее в этом доме. Книжные шкафы, кресла, картины на стенах, овальный обеденный стол – ничто здесь больше не нагоняет тоску. Отсутствие не означает пустоту. Если в доме ее детства уже нет ни матери, ни сестры, возможно, от них что-то осталось – вовсе не личные вещи, а мысли, мечты, чаяния? Женевьева думает о Бландине. Представляет ее здесь, где-то поблизости, в уголке комнаты, как сестра сидит там и смотрит на нее. Эта бредовая мысль странным образом приносит утешение. Ведь так утешительно знать, что ушедшие близкие на самом деле никуда не уходят, они здесь, всегда рядом. Тогда смерть теряет свою непоправимую значимость, а жизнь обретает новую ценность и смысл. Нет никакого «до» и никакого «после», есть единое, цельное бытие.

Неподвижно сидя на краешке канапе в безмолвии дома, которое ничто не нарушает, Женевьева с изумлением ловит себя на том, что она улыбается. Это совсем не та улыбка, что припасена у нее для медицинского персонала Сальпетриер. Сейчас ее улыбка – искренняя, неожиданная, удивительная. Рука сама тянется прикрыть счастливое лицо, будто от стыда. Смежив веки, Женевьева делает глубокий вздох. Теперь она наконец-то знает, что такое вера.

* * *

Овернский городок накрыла ночь. За окнами еще слышны перестук деревянных башмаков и голоса припозднившихся прохожих, но солнце уже село, а в маленьких провинциальных городках принято рано укладываться спать. Местные жители торопятся по домам, ускоряют шаг, проходя мимо торговых лавок с закрытыми витринами. Повсюду захлопываются ставни, в жилищах гаснет свет. Вскоре на улицах и в домах стихают все звуки. Здесь распорядок жизни и сна определяется солнцем.

Огонь, горящий в кухонной печи, согревает воздух и освещает часть помещения. На столе, за которым ужинают Женевьева с отцом, горит масляная лампа. Деревянные ложки постукивают по донышкам мисок, собирая остатки протертого супа. Женевьева собиралась отнести еду в спальню, но отец, которому уже наскучило валяться в постели, решил спуститься сюда.

– Хотите еще супа, папа?

– Нет, спасибо, я сыт.

– Там целый чугунок, останется вам на несколько дней. Мне этим вечером пора возвращаться в Париж – завтра утром публичная лекция в Сальпетриер, к тому же мне надобно проследить за последними приготовлениями к балу.

Отец поднимает взгляд на дочь, внимательно изучает ее лицо – что-то в ней изменилось. Нет, она не выглядит больной, наоборот – не такая суровая и напряженная, как обычно. Даже кажется, что волосы посветлели, а голубые глаза стали ярче.

– Ты встретила мужчину, Женевьева?

– Что?.. О нет. Почему вы спросили?

– Значит, ты хочешь сообщить мне что-то важное.

– Не понимаю…

Отец оставляет ложку в миске и вытирает губы клетчатой салфеткой.

– Ты сказала, тебе нужно возвращаться в Париж уже сегодня. Стало быть, ты приехала всего на один день не без причины. Так что же у тебя за новость? Ты не заболела?

– Нет, уверяю вас.

– Что же тогда? Только не надо ходить вокруг да около, у меня не хватит терпения ждать.

Женевьева краснеет – такое с ней случается лишь в присутствии отца. Ноги сами дергаются, будто ей хочется сбежать, и скамейка, скрежетнув по кафелю, отодвигается от стола – Женевьева встает, делает несколько шагов по кухне, сцепив руки перед собой.

– Причина действительно есть. Но я боюсь вашего осуждения.

– Когда я тебя осуждал?

– Никогда…

– Я считаю, что осуждению подлежат только бесчестность и ложь, тебе же это известно.

Женевьева нервно расхаживает туда-обратно перед огнем, который еще потрескивает в печурке. Наглухо застегнутый воротник платья стесняет дыхание, но она этого не замечает.

– Я… Я знала, что вы упали в обморок. Поэтому и приехала.

– Откуда ты знала? Иветта даже не успела тебе написать.

– Знала. И приехала без промедления.

– Что ты такое говоришь? У тебя видения?

– Не у меня.

Женевьева садится подле отца. Возможно, ей лучше держать эту тайну при себе, но если она поделится с кем-нибудь, ее открытие станет ощутимым, обретет реальность. Женевьева хочет, чтобы об этом знали другие люди. Хочет, чтобы отец поверил так же, как верит она.

– Я боюсь и вместе с тем счастлива от того, что могу вам довериться. Понимаете… это Бландина… Бландина предупредила меня.

Отец невозмутим. У врачей это профессиональное – нельзя подавать виду, если обнаруживаешь у человека тяжелую болезнь. Облокотившись на стол, он наблюдает за дочерью, которая говорит быстро и таким тоном, которого он у нее раньше не слышал.

– У нас появилась новая пациентка, ее привезли на прошлой неделе. Родственники сказали, она якобы общается с умершими. Я не верила в это – вы же знаете, что мне передался ваш картезианский склад мышления. Не верила до тех пор, пока она не доказала мне, что не лжет. Доказала, отец. Трижды. Знаю, вам это кажется абсурдным, и я поначалу тоже так считала. Однако впервые в жизни я готова поклясться чем угодно и клянусь здесь и сейчас, перед вами: Бландина говорила с ней. Она рассказала о том, чего эта девушка знать не могла! И это Бландина предупредила нас о несчастном случае с вами. Она рядом, папа. Присматривает за вами и за мной. Она всегда с нами. – Женевьева внезапно садится и хватает отца за руку. – Мне понадобилось время, чтобы в это поверить, и я понимаю, что вам оно тоже нужно. Если вы еще сомневаетесь, приезжайте в Сальпетриер, пообщайтесь с ней сами и всё поймете. Бландина всегда рядом. Быть может, прямо сейчас она здесь, в этой кухне, подле нас.

Отец высвобождает свою руку из дочкиных ладоней и кладет ее на стол. Несколько секунд, показавшихся Женевьеве вечностью, он, склонив голову, смотрит в пустую миску. Такое же сосредоточенное лицо у него было во время медицинских осмотров – он словно анализирует замеченные симптомы, обдумывает наиболее вероятный диагноз. Наконец он качает головой, прерывая молчание:

– Я всегда думал, что работа с умалишенными в один злосчастный день сведет с ума и тебя…

Женевьева холодеет. Ей хочется протянуть руку к отцу, но она не может пошевелиться.

– Папа…

– Я мог бы написать в Сальпетриер и рассказать им о том, что услышал от тебя. Но я так не поступлю, ибо ты моя дочь. Тем не менее я хочу, чтобы ты покинула этот дом.

– Почему вы меня прогоняете? Я вам доверилась…

– Ты говоришь о мертвой сестре. О мертвой, которая общается с тобой. Ты отдаешь себе в этом отчет?

– Папа, вы должны мне верить! Вы же знаете меня, вы должны понимать, что я не сумасшедшая.

– Вероятно, то же самое ты слышишь от сумасшедших в Сальпетриер с утра до вечера.

У Женевьевы кружится голова. От огня в очаге идет жар, она задыхается. Развернувшись на скамье спиной к столу, обводит взглядом кухню. Ничто здесь более не кажется привычным и родным – кастрюли, сложенные одна в другую на полу, полотенца на стенах, длинный деревянный стол, за которым в ее детстве проходили семейные трапезы с сестрой и родителями; даже старик по ту сторону стола представляется ей незнакомцем. Он вдруг становится похож на всех тех отцов, сидевших перед ней в рабочем кабинете, на чужих мужчин, исполненных презрения и стыда за собственных дочерей, которые им больше не нужны, на тех, кто без зазрения совести и без сожалений подписывал документы на госпитализацию своих детей, уже преданных ими забвению. Женевьева встает, но приступ головокружения заставляет ее пошатнуться, она задевает ступней за ножку стола, спотыкается и, выставив ладони вперед, упирается двумя руками в стену. Пытается выровнять дыхание и оборачивается к старику – тот сидит не шелохнувшись.

– Папа…

Теперь он соизволил поднять на нее взгляд. И этот взгляд Женевьева уже видела – у отцов, смотревших на своих дочерей, которые навсегда потеряли их доброе расположение.

* * *

Луизу трясут за плечо.

– Луиза, вставай. У тебя сеанс.

Вокруг медсестры, которая пытается разбудить девушку, уже просыпается дортуар. Женщины лениво выбираются из-под одеял, надевают платья, накидывают шали на плечи, вяло подбирают волосы в пучки и бредут в столовую. За окном третий день не утихает дождь. На лужайках парка прибавилось воды, по тропинкам она течет ручьями, на мокрых аллеях безлюдно.

– Луиза!

Девушка недовольно натягивает одеяло на голову и переворачивается на другой бок.

– Я устала. Не пойду.

– Не тебе решать.

Луиза широко открывает глаза и садится в постели. Медсестра, увидев выражение ее лица, слегка пятится.

– А где мадам Женевьева? Почему она не пришла меня будить?

– Ее сейчас нет в больнице.

– Все еще нет? Но она уже должна была вернуться, сегодня лекция!

– На этот раз тебя отведу я.

– Нет. Нет, я без нее с места не сдвинусь!

– Да неужели?

– Ни за что.

– Но ты же не хочешь подвести доктора Шарко? Он на тебя рассчитывает, сама знаешь.

Луиза опускает глаза, как ребенок, которого шантажом заставляют уступить. Сейчас в дортуаре тихо, слышно только, как дождь барабанит по оконным стеклам. Здесь холодно и сыро.

– Ну так что? Не станешь его сердить?

– Нет.

– Вот и славно. Иди за мной.

В «предбаннике» лектория их ждет уже знакомая группа врачей и интернов. Медсестра открывает дверь, держа пациентку за руку, и к ним сразу подходит Бабинский:

– Спасибо, Адель. Мадам Глез так и не появилась?

– Сегодня ее еще никто не видел.

– Что ж, начнем без нее.

Бабинский окидывает взглядом Луизу – ее пухлые руки дрожат, растрепанные черные волосы падают на бледное, встревоженное лицо.

– Адель, приведите ее в божеский вид – застегните платье, причешите хоть немного, а то все решат, что она слабоумная.

Медсестра сердито вздыхает и, развернув Луизу за плечи к себе лицом, застегивает пуговицы на платье под взглядами молчаливых мужчин. Затем неловкими пальцами пытается убрать со лба и пригладить волосы, царапая ногтями кожу. Луиза кусает губы, сдерживая всхлипы. Она все ждет, что вот-вот появится Женевьева, прислушивается к звукам в коридоре, неотрывно смотрит на дверную ручку в надежде, что та повернется. Без сестры-распорядительницы она теряет уверенность. Эта женщина не сумела заслужить любовь пациенток, но только от нее зависит их более или менее сносное существование. Она следит за режимом, предотвращает возникновение неурядиц, ее присутствие на гипнотических сеансах успокаивающе действует на Луизу само по себе – оно означает внимание, заботу и вызывает доверие у девушки, стоящей перед зрителями. Женевьева – хранительница и защитница, важный элемент, без которого шаткая конструкция из представлений о происходящем рухнет в голове Луизы. Женевьева – женщина, которая понимает других женщин. И теперь, когда до девушки окончательно доходит, что Женевьева не придет, она позволяет отвести себя в зал с апатией человека, потерявшего последнюю надежду.

Луиза выходит на сцену, и публика, состоящая исключительно из мужчин, дружно затихает. Доски помоста поскрипывают под ногами девушки в полной тишине. Обычно Луиза появляется в этом зале в приподнятом настроении, но сейчас никто не обращает внимания на ее понурый вид – пока она выходит на середину сцены, все четыре сотни зрителей жадно разглядывают ее, ожидая увидеть тик, судорогу, нервный жест, который докажет, что она действительно больна. Луиза не сопротивляется врачу. Ей уже не важно, кто к ней прикасается, чей голос звучит над ухом, кто погружает ее в состояние гипноза и кто подхватывает, когда она начинает падать назад. Девушка покоряется чужой воле, зная, что сеанс продлится всего пятнадцать минут, по истечении которых ее приведут в чувство. Тогда все закончится, Шарко будет доволен, а ей разрешат вернуться в дортуар, уснуть и забыть о неудачном эпизоде. Да, сон – это счастье, он дает возможность не думать.

Но возвращение в сознание на сей раз происходит не совсем так, как обычно. Открыв глаза, Луиза видит столпившихся вокруг врачей – мужчины с обеспокоенными лицами склонились над ее распростертым телом. В зале, в рядах зрителей, непривычный взволнованный гомон, от которого у нее гудит в ушах, и она трясет головой, словно хочет отогнать назойливый звук. Затем к девушке проталкивается Шарко, опускается справа от нее на колени и показывает медицинский инструмент – металлический стержень с острым концом. Невролог что-то говорит, но Луиза не слышит. Тогда он опускает стержень, направив его на голое правое плечо пациентки – рукав платья закатан. Она рефлекторно пытается отстраниться, опасаясь укола острием, но не может – рука не двигается. Шарко не останавливается, колет инструментом всю правую половину ее тела – руку, ладонь, бок, бедро, колено, голень, стопу, пальцы. Врачи с озабоченным видом наблюдают за Луизой в ожидании хоть какой-то реакции. У Шарко вид не столько озабоченный, сколько серьезный и сконцентрированный; теперь он берет левую руку девушки, колет в ладонь – и Луиза наконец-то охает от боли. Собравшиеся вокруг врачи вздрагивают.

– Правосторонняя гемиплегия, – констатирует Шарко.

Эти слова Луиза услышала, ее сознание уже прояснилось. Она поспешно хватает левой рукой правую, заснувшую, безвольно лежащую у нее на животе, трясет ее, хлопает по ней, но ничего не чувствует, тогда принимается щипать предплечье и правую ногу, которую не может поднять, нервно дергается левой половиной тела, чтобы разбудить правую, но правая не отзывается.

– Я ничего не чувствую! Почему я ничего не чувствую?!

Луиза злится, ругается, приходит в неистовство, терзает парализованную руку и ногу ногтями в тщетной надежде вернуть их к жизни, перекатывается с боку на бок, чтобы добиться хоть какого-то отклика от онемевшей половины. Вскоре ярость сменяется паникой – Луиза кричит от страха, пытается подняться, но ничего не выходит, она зовет на помощь, эхо этих криков носится под сводами зала и повергает в ступор ошеломленных зрителей. И только теперь, растолкав врачей и интернов, застывших вокруг в полной растерянности, появляется Женевьева. Изнуренная двумя ночами в поезде, сестра-распорядительница видит Луизу на полу. Та тоже смотрит на нее, узнаёт и выкрикивает срывающимся голосом:

– Мадам!

Луиза тянет левую руку к той, кого она уже не ждала, и Женевьева, охваченная тем же порывом, бросается к ней, падает на колени и заключает девушку в объятия, прижимая к себе. Они замирают, объединенные общей бедой, понятной только им обеим, а вокруг них застыли мужчины – смущенные, растерянные – и не решаются вздохнуть.

Глава 10

15 марта 1885 г.

Площадь Пигаля. Городской служащий поднимает шест и зажигает газовый фонарь. Дождь прекратился, но вода еще льется из водосточных труб; на тротуарах лужи. Горожане хлопают деревянными ставнями, стряхивая с них капли, лавочники и официанты кофеен колотят черенками метелок по навесам, чтобы слить набравшуюся в брезент дождевую воду. Фонарщик переходит на другую сторону площади, продолжая делать свою работу в сгущающихся сумерках.

Добравшись до конца улицы Жан-Батиста Пигаля, Женевьева останавливается и, упершись руками в бедра, пытается отдышаться. От больницы Сальпетриер до крутой дороги на Монмартр путь неблизкий, а она спешила изо всех сил, шла так быстро, что ее шляпку несколько раз чуть не сорвал и не унес ветер на Больших бульварах. Из страха оказаться ночью одной в квартале Пигаль, сестра-распорядительница вышла из больницы раньше, чем закончился рабочий день, и очень торопилась. На последнем подъеме успела подивиться, заметив над вершиной Монмартра строительные леса новой базилики, о которой давно говорил весь Париж. Величественный силуэт вырос на самой макушке холма, напоминая парижанам о том, что они предпочли бы забыть, – о Коммуне.

Женевьева озирается с опаской – тишина и покой в квартале ее настораживают. Если верить репортерам и романистам, места здесь неблагополучные – сплошные кабаре да публичные дома, прибежище разномастных пройдох, развратников, мошенников, девиц легкого поведения, неверных мужей, чудаков и художников. Ни один другой квартал в Париже не вызывает столько пересудов, насмешек и любопытства. Его дурная слава всегда отпугивала Женевьеву, и до сих пор она здесь не бывала ни разу, так что не имела возможности составить собственное мнение. Ее жизнь проходила между больницей Сальпетриер и комнаткой рядом с Домом инвалидов, а прогуляться куда-нибудь еще, посмотреть на другие парижские районы никогда не возникало желания.

Она перешла на противоположный тротуар, миновала на углу кофейню «Новые Афины», битком набитую посетителями – их столько, что не видно банкеток с бордовой обивкой. Утомленные бесконечным дождем, обитатели квартала нашли пристанище в этих стенах, выкрашенных темно-желтой краской, в привычном месте рандеву. Окруженные клубами табачного дыма, ведут беседы интеллектуалы, спорят, распаляются, хлопают по столу в такт аргументам, требуют новую порцию абсента. Иные, поскромнее, наблюдают за кем-нибудь из толпы, делают наброски в блокнотах, курят, отводят глаза. Здесь женщины с ироничными взглядами и осиной талией, а мужчины словоохотливы, остры на язык и раскованны. У каждой кофейни своя неповторимая атмосфера, и в «Новых Афинах» всегда царит творческое воодушевление – даже Женевьеве это заметно сквозь витрину, – здесь собираются авангардисты, здесь они черпают вдохновение.

Перпендикулярно бульвару Клиши идет улица Жермена Пилона, Женевьева сворачивает туда и входит в четырехэтажный жилой дом. На лестничной клетке тесно, сыро и темно. Она поднимается на последний этаж – в глубине коридора дверь, из-за которой доносится женский смех. Женевьева стучит три раза, и по ту сторону створки слышатся шаги.

– Кто там?

– Женевьева Глез.

Дверь открывает молодая женщина, и в глаза сразу бросается ее алая помада – сестра-распорядительница к такому не привыкла, ей не случается видеть лица с ярким макияжем. Незнакомка замечает ее удивление, демонстративно окидывает гостью взглядом с головы до ног и с хрустом откусывает от яблока, которое держит в руке.

– Чего изволите?

– Я ищу Жанну. Жанну Бодон.

– Ее так больше никто не зовет. Жанна осталась в прошлом. Теперь она у нас мамзель Джейн Авриль, на английский манер.

– О…

– А вы ей кто будете?

– Я Женевьева Глез, из Сальпетриер.

– А…

Девушка открывает дверь пошире. Она в коротком, до колен, пеньюаре, тоже ярко-красном. Огромный шиньон богато украшен цветами.

– Заходите.

В тесной квартирке до гостиной не так просто добраться – тут повсюду коробы с одеждой, ростовые зеркала, деревянные стулья, комоды, набитые разнообразными вещами и уставленные безделушками; откуда-то все время выныривают кошки и жмутся к ногам. В гостиной мешаются запахи розовой туалетной воды и табака, четыре женщины при свете масляных ламп играют в карты, сидя кто на диванчике, кто прямо на паркете. Они тоже одеты легко и удобно – в основном в пеньюары, оставляющие голыми руки; у кого-то на плечах шаль. Женщины курят и пьют виски из маленьких бокалов.

Миловидная брюнетка, прислонившись спиной к дивану, наблюдает с пола за игрой в карты и ворчит:

– Опять Лизон выигрывает – ну как такое возможно?

– Это называется талант.

– Это называется шулерство!

– Учись проигрывать, а то тебя аж перекосило.

– Меня перекосило от твоих вонючих духо́в – небось, от них и на площади Клиши народ в обморок падает.

– Пусть уж лучше тут духа́ми воняет, чем мужиками.

Едва Женевьева входит в гостиную, самая младшая, семнадцатилетняя, девушка в этой компании ее сразу узнаёт. Открыв рот от удивления, Жанна бросает карты и протягивает руки к сестре-распорядительнице:

– Мадам Женевьева, вот это сюрприз! Что вас привело?

– Хотела тебя повидать. Ты не занята?

– Ничуточки, идемте в кухню!

В простой по-деревенскому кухне, освещенной несколькими свечами, девушка сразу принимается готовить кофе на медленном огне. Чуть больше года назад она спала в дортуаре среди других истеричек. Жанну определили в Сальпетриер после того, как эта миниатюрная, хрупкая, нервная девочка, доведенная до отчаяния эпилептическими припадками и побоями от матери-пьянчуги, бросилась в Сену. Ее спасли проститутки, проходившие мимо по набережной. В отделении Шарко она провела два года и там открыла для себя, что такое танец, освоилась с собственным телом, которое вдруг заняло место в окружающем пространстве, явив грацию, красоту движений, только и ждавшую быть явленной. Выйдя из больницы, Жанна поселилась на Монмартре и продолжила танцевать – в трактирах и кабаре, повсюду, где находилась сцена, на которой можно было забыть о детстве, чуть не закончившемся для нее погибелью. С тех пор Жанна два раза приходила в Сальпетриер – в гости. Она вытянулась и обрела стать, овальное лицо с бархатисто-карими глазами косули и дерзко вздернутой верхней губой привлекало взоры и внушало симпатию – на эту девушку, печальную, но чарующую, хотелось смотреть, наблюдать за каждым движением; ее образ долго не шел из головы у тех, кто встречался с ней.

– Кажется, у нас сахар закончился, мадам.

– Ничего страшного. Присядь.

Жанна, протянув Женевьеве чашку, усаживается напротив за маленький деревянный стол. Сестра-распорядительница охватывает двумя ладонями чашку, в которой исходит паром кофе. Ни шляпку, ни плащ она так и не сняла.

Из окна видны пересекающие площадь Пигаля фиакры.

– Средопостный бал уже прошел в этом году, мадам?

– Нет, будет через три дня.

– О… Девчонки, наверно, ждут не дождутся.

– Да уж, все в предвкушении.

– А как поживает Тереза?

– Как всегда. Вяжет.

– Я до сих пор ношу шали, которые она мне связала. Смотрю на них и улыбаюсь.

– Ты сохранила вещи из Сальпетриер? Разве они… не навевают грустных воспоминаний?

– О нет, мадам. Мне нравилось в Сальпетриер.

– Правда?

– Без вас и без доктора Шарко… я бы ни за что не выкарабкалась. Мне стало лучше только благодаря вам.

– Но… сейчас, когда уже прошло столько времени… неужели тебе не вспоминается ничего плохого?

Девушка смотрит на Женевьеву с удивлением, задумывается ненадолго и отворачивается к окну, обронив:

– Там, в Сальпетриер, я впервые почувствовала, что меня любят.

Женевьева тоже смотрит в окно. Она чувствует себя виноватой оттого, что пришла сюда и задает такие вопросы, – виноватой вовсе не перед Жанной, а перед Сальпетриер. Ей кажется, что тем самым она предает больницу. Раньше ей не приходило в голову ставить под сомнение тамошний режим и лечебные практики. До сих пор у этого заведения не было лучшего защитника, чем Женевьева, даже среди интернов. Она чрезвычайно высоко ценила врачей, создавших Сальпетриер серьезную репутацию, и до сих пор относится к ним с уважением. Но сомнения уже не дают ей покоя. Как можно столько лет верить во что-то, а потом вдруг поколебаться в своей вере? Чего сто́ят убеждения, которые не выдерживают критики? Бессмысленно за них цепляться, это значит не уважать себя, а стало быть, ей ничего не остается, как отказаться от своей присяги на верность Сальпетриер, чьи достижения она всегда отстаивала.

Женевьева думает о Луизе. Когда сегодня утром поезд прибыл на вокзал, она села в первый же фиакр, направлявшийся в сторону Сальпетриер, а выйдя из него у ворот, сразу поспешила к лекторию и еще не успела пройти за распашные створки, как услышала доносившиеся из-за них крики Луизы, а как только вошла в зал, первое, что ее поразило, это полное бездействие собравшихся там мужчин. Луиза лежала на сцене, дергаясь всей левой половиной тела, кричала, звала на помощь, и никто из этих мужчин не сделал к ней ни шага, будто картина женского отчаяния обратила их в камень. Женевьева уже поняла, что происходит, – издалека было видно, что правая половина тела девушки неподвижна. Она взбежала на сцену, растолкав оцепеневших зрителей, и в неосознанном порыве обняла Луизу. Для нее это было внове – никогда в жизни она не обнимала пациенток, да и вообще никого, кроме сестры. Бландина была последней, кого Женевьева заключала в объятия.

Она сидела, прижимая к себе Луизу, до тех пор, пока та не перестала биться в рыданиях. После этого лишившуюся сил девушку отнесли в дортуар, а Шарко извинился перед ошеломленной публикой.

Тем же утром, чуть позже, Бабинский объяснил Женевьеве, что во время сеанса гипноза они зашли дальше обычного, и искусственно вызванный истерический припадок оказался значительно сильнее, вследствие чего Луизу постигла правосторонняя гемиплегия. «С исследовательской точки зрения это весьма примечательно и любопытно, мы займемся подробным изучением результатов, а на следующей публичной лекции постараемся обратить паралич вспять». Эти слова Бабинского вызвали у Женевьевы неприятный холодок. Усталость, накопившаяся за две ночи, проведенные в поезде, лишь усиливала тревогу, а после того, что сказал ей отец, она чувствовала себя уязвимой, беспомощной и не способной здраво мыслить. В итоге сестра-распорядительница решила погрузиться в работу, занять голову привычными обязанностями, чтобы больше не думать. Только ближе к вечеру, когда две умалишенные упомянули в разговоре юную Жанну Бодон и Женевьева случайно это услышала, ее посетила идея навестить девушку, которая лечилась в Сальпетриер и вернулась к нормальной жизни. Женевьеве необходимо было поговорить с кем-нибудь, кто знал ситуацию изнутри.

* * *

В кухне Жанна встает и открывает одну за другой дверцы шкафа в поисках коробка спичек. Находит, достает из кармана передника сигарету и прикуривает. Стоя напротив, она с интересом наблюдает за белокурой женщиной, с которой общалась каждый день в течение двух лет. Женевьева по-прежнему смотрит в окно. Маска суровости, казалось бы, навек приросшая к ее лицу, исчезла, и теперь на нем только печаль.

– Вы изменились, мадам Женевьева.

– Правда?

– Взгляд у вас теперь совсем другой.

Женевьева делает глоток кофе и кивает, не отводя глаз от чашки:

– Может, и так.

* * *

После полудня жизнь в Сальпетриер скрашивает солнце, то и дело выглядывающее из-за туч. Дождь, который, казалось, зарядил навсегда, все-таки прекратился, и одни женщины пользуются этим, чтобы прогуляться в парке, другие идут в часовню. Опустив очи долу перед Девой Марией или Христом, они молятся – безмолвно либо шепотом, – просят об излечении, о милости для своих мужей и детей, чьи лица стерлись из памяти, а иные возносят молитвы безо всякой причины, просто ради того, чтобы кто-нибудь их услышал, как будто докричаться до Господа больше шансов, чем до какой-нибудь медсестры или соседки по дортуару.

В дортуаре остаются те, кто еще не закончил приготовления к балу. Солнечные лучи, падая из окон, освещают сидящих на койках женщин, которые делают последние стежки, приводя в порядок костюмы, отрезают, подгибают, подшивают, подклеивают, разглаживают ткани и кружева, кто в одиночестве, кто в веселых компаниях. Бал состоится через три дня, все охвачены нетерпением – то тут, то там кто-нибудь заливается нервным смехом от избытка чувств.

В уголке дортуара, вдали от рукодельниц, Тереза сидит на койке Луизы и поглаживает девушку по волосам. Самая старшая среди умалишенных, отложив вязание, присматривает за младшей. Луиза лежит на спине, левой рукой придерживая на груди правую, парализованную; ладонь Терезы ласково скользит по густым темным волосам. Со вчерашнего дня девушка не произнесла ни слова, молчит и блуждает невидящим взглядом по дортуару. Медсестры регулярно пытаются ее чем-нибудь накормить – приносят кусок хлеба или сыра, даже раздобыли где-то плитку шоколада, но Луиза отказывается есть. Глядя на нее, неподвижную под одеялом, можно подумать, что у нее парализовано все тело.

С соседней койки за ними наблюдает Эжени. Вчера по распоряжению Женевьевы ее перевели в общую спальню, и она оказалась здесь одновременно с Луизой, когда девушку в полуобморочном состоянии принесли интерны. Ошеломленная Тереза, бросив вязание, кинулась тогда к своей подопечной, которую после гипнотического сеанса было не узнать: «Ох нет! Луиза, бедняжечка, что с тобой стряслось?!» Сдерживая слезы, Тереза пыталась помочь интернам уложить девушку-подростка на койку. В дортуаре сразу поселилась печаль, и потому сегодня с утра женщины рады немножко развеяться.

Эжени сидит на койке по-турецки, скрестив руки на груди. Глядя на Луизу, она чувствует, как внутри поднимается волна гнева, но понимает, что ничего не может сделать. Как выразить протест медсестрам, врачам, тому самому врачу, всей больнице, если, сто́ит лишь повысить голос, ее сразу запрут в одиночной палате, а то и прижмут платок с эфиром к лицу.

Она переводит взгляд за окно. Вдалеке умалишенные гуляют по аллеям, расцвеченным лучами солнца, и сразу оживают детские воспоминания о том, как родители водили ее в парк Монсо. Весной и летом по воскресным дням они бродили по главным аллеям и по тенистым тропинкам, смотрели на фонтаны и колоннады, пересекали белокаменные мостики с перилами, встречая на своем пути других детишек, женщин в чудесных нарядах, респектабельных господ, что-то вещавших и отбивавших ритм тросточками. Еще Эжени вспоминает о семейных пикниках на лужайках, о том, как ладони пахли свежей травой, о толстой шершавой коре восточного платана, о чириканье воробьев, порхавших с ветки на ветку, о праздной толпе – целом облаке из кринолинов и зонтиков от солнца, о стайках детей, гонявшихся за собачками, о черных цилиндрах и шляпках с цветами, о безмятежном покое огромного парка, где время будто застыло, где жизнь казалась прекрасной; о временах, когда они с братом еще могли наслаждаться настоящим, не страшась будущего.

Эжени отгоняет воспоминания, тряхнув головой. По натуре она не склонна к меланхолии, но вороха ярких картинок, взметнувшегося в памяти, оказалось достаточно, чтобы повергнуть ее в оцепенение, и освободиться от него не было сил.

* * *

Луиза на соседней койке наконец поворачивает лицо – бледное, круглое, сейчас похожее на луну, – к Терезе.

– Теперь он никогда меня не полюбит, Тереза.

Та, поначалу удивившись, а затем обрадовавшись, что девушка наконец-то заговорила, с улыбкой вскидывает брови:

– Кто?

– Жюль.

Вязунья сдерживается, чтобы в очередной раз при упоминании этого имени не закатить глаза к потолку, и нежно гладит Луизу по волосам.

– Он ведь тебя уже любит, ты сама говорила.

– Да, но… не так.

– Тебя вылечат. Я видела, как Шарко справлялся с параличом.

– А если со мной не получится?

Тереза молчит. Она солгала – за все время в Сальпетриер ей ни разу не доводилось видеть, чтобы доктор Шарко исцелял пациенток с гемиплегией, – и от этого ей неловко перед Луизой, но иногда ложь не просто неизбежна, она спасительна.

– Тереза!

Оклик, прозвучавший с порога дортуара, заставляет всех трех женщин вздрогнуть – медсестра, стоящая в дверном проеме, делает Терезе знак подойти.

Вязунья поглаживает Луизу по плечу, радуясь, что ее избавили от необходимости лгать дальше.

– У меня сегодня обследование, Луиза, я скоро вернусь. Оставляю тебя в хорошей компании.

Тереза, улыбнувшись Эжени, выходит из дортуара. В дверях она чуть не сталкивается с Женевьевой и каменеет лицом. Обе женщины, застыв, смотрят друг на друга. В глазах Терезы злость мешается с грустью:

– Вы не смогли ее защитить, Женевьева.

С этими словами она уходит по коридору, оставив сестру-распорядительницу стоять на месте. Женевьеве больно от упрека. Отыскав взглядом Луизу в дортуаре, она видит неподвижно стоящую в ногах ее койки Эжени – та слегка наклонила голову вправо, словно прислушивается к чему-то у себя за спиной. Или к кому-то.

Другие умалишенные ничего не замечают – их внимание поглощено нарядами для предстоящего бала, – а санитарки незаметно переходят от одной группки к другой, следя за тем, чтобы страсти не накалялись.

Женевьева осторожно подступает поближе к двум девушкам в углу. Эжени по-прежнему стоит рядом с Луизой не шелохнувшись. Ее темные волосы подобраны в шиньон на макушке, видна голая шея, и это придает всей фигурке изящный силуэт. Она не видит Женевьеву – смотрит в другую сторону и прислушивается, а время от времени слегка качает головой, будто кивает кому-то; эти движения были бы неразличимы, если бы Женевьева не наблюдала за ней так внимательно.

Вдруг Эжени кладет ладонь на левое плечо Луизы и тихонечко, чтобы не привлечь внимания остальных, склонившись над девушкой, начинает напевать:

Глазки сияют, щечки румяны —

Как же ты хороша.

Доченька, ангел мой, рядом с тобою

Радуется душа.

Луиза широко открывает глаза и переводит взгляд на Эжени:

– Эту песенку… эту самую песенку мне пела мама. – Ее левая рука тянется к правой, безвольно лежащей на груди, и крепко ее сжимает. Глаза девушки затуманиваются от воспоминаний. – Откуда ты ее знаешь?

– Ты один раз напела.

– Правда?

– Конечно.

– А я не помню…

– Мне кажется, твоя матушка была бы рада, если бы ты через три дня пошла на бал.

– О нет, мама бы подумала, что мне нельзя там показываться в таком безобразном виде.

– Наоборот, твоя мама думает, что ты красавица. Она хочет, чтобы ты надела свое прекрасное платье и танцевала под музыку. Ты ведь любишь музыку?

– Да.

Луиза нервно теребит правую руку левой, на лице застыло выражение нерешительности. Через несколько мгновений она вдруг хватает край одеяла и резко натягивает его на голову. Теперь на подушке видна только масса густых, спутанных волос.

Эжени разворачивается, вытянув руку к своей койке, будто в поисках опоры, и чуть не падает на нее, неуклюже опустившись в последний момент на краешек матраса. Другой ладонью она закрывает лицо, тяжело дыша.

Женевьева не осмеливается пошевелиться. В тот самый момент, когда она поняла, что происходит, у нее остановилось дыхание – она действительно не дышала несколько секунд и не сразу это заметила. Одно дело все разложить по полочкам у себя в голове, другое – быть свидетелем настоящего чуда, увидеть его со стороны.

Она подходит к Эжени. Та сидит, поникнув и сгорбившись, но, услышав стук каблуков, поднимает бледное лицо, а узнав Женевьеву, выпрямляет спину.

– Я видела, что ты только что сделала.

Две женщины мгновение смотрят друг другу в глаза. Они не разговаривали с того вечера, когда Эжени сообщила Женевьеве, что ее отец упал и расшибся. Эжени и сама удивилась тому, как было получено это послание. Тогда они с Женевьевой целый час ждали визита духа в одиночной палате, и ничего не происходило, а потом вдруг вся палата будто налилась свинцом, и тело сковала неодолимая усталость. Эжени казалось, на все вокруг давит бремя – на предметы мебели, на пол и стены, на дверную ручку, которую Женевьева не смогла повернуть, когда хотела выйти из палаты. Бландину она не видела – на этот раз дух девочки описывал ей картинки, и они обретали форму перед глазами Эжени. Это было как галерея цветных фотографий, как альбом, пролистанный у нее перед глазами, но картинки казались живыми, настоящими, на них отчетливо просматривались мельчайшие детали. Эжени видела дом месье Глеза – отца Бландины и Женевьевы, – кухню и стол, за которым он ужинал, тело старика, лежащее ничком на плиточном полу, и разбитую левую бровь. Еще она видела кладбище, две могилы, матери и дочери, и желтые тюльпаны, положенные на них вдовцом. В голове звучал настойчивый голос Бландины – она повторяла, что нужно убедить Женевьеву поверить ей, и Женевьева в конце концов поверила. Сестра-распорядительница выскочила из палаты, и Бландина исчезла вместе с ней. После этого Эжени, упав на койку, не могла заснуть до утра. Явление духа ее взволновало как никогда раньше. Она едва начала привыкать к тому, что видит покойников и слышит их речи, а теперь оказалось, что она к тому же способна видеть места и сцены, которые определенно не являются предметом ее воображения. Эжени почувствовала себя инструментом в чужих руках; ее словно лишали собственной воли и личности – использовали ее энергию и способности для того, чтобы передать послание, и уходили, оставив опустошенной, когда в ней больше не было нужды. Она никак не контролировала происходящее и не понимала, почему должна терпеть эти странные приступы, изнуряющие ее физически и психически; в своем даре Эжени больше не находила смысла.

С тех пор ее не отпускал страх. Возникли новые вопросы, и единственного человека, способного дать на них ответы, не было поблизости. Его нужно было искать на улице Святого Иакова.

* * *

Женевьева замечает, что в их сторону смотрят обитательницы дортуара, и, напустив на себя привычный всем суровый вид, указывает Эжени пальцем на койку:

– Заправь постель.

– Что?..

– На нас все смотрят. Мы с тобой не можем тут болтать, как две подружки. Заправляй кровать, пока я говорю.

Эжени тоже замечает внимательные взгляды медсестер, кое-как поднимается на ноги и начинает взбивать пуховую подушку. Женевьева на ходу выдумывает указания, строго качая пальцем.

– Я видела, что ты сделала для Луизы. Это было удивительно.

– Едва ли.

– Хорошенько заправь простыню между матрасом и кроватной сеткой. Почему ты сказала «едва ли»?

– Потому что нет в этом ничего удивительного. Я просто слышу голоса, вот и все.

– Это дар, о котором мечтают все люди.

– Я бы отдала его первому встречному, если б могла. Этот дар ничего не приносит, кроме опустошения. Он бесполезен. Что мне делать, когда заправлю кровать?

– Заправляй другую.

Обе женщины переходят к следующей койке. Эжени опять взбивает подушку, расправляет простыни и одеяло; Женевьева продолжает отдавать указания.

– Ты ошибаешься, если думаешь, что твой дар бесполезен.

– Я не знаю, чего еще вы от меня ждете, после того как получили доказательства, которые вам были нужны. Вы поможете мне или нет?

Девушка яростно бросает подушку на матрас. Санитарки уже не выпускают их обеих из виду, и особенно внимательно наблюдают за Эжени. В глазах у всех тревога, руки опущены в карманы передников на случай, если понадобится быстро достать пузырек с эфиром.

Но напряженное ожидание долго не длится – вдруг в душной тишине раздается заполошный крик:

– Мадам Женевьева!

В дортуар вбегает медсестра, на ее переднике видны пятна крови. Умалишенные бросают все дела и смотрят, как перепуганная медсестра спешит к начальнице между рядами коек.

– Мадам, идемте скорее!

– Что случилось?

– Тереза! – Медсестра, смертельно бледная, останавливается напротив Женевьевы. – Доктор сказал, что Тереза здорова и может покинуть больницу.

– И что же?

– Она вскрыла себе вены ножницами.

Дортуар наполняется паническими воплями – одни умалишенные вскакивают и топают ногами на месте, другие падают на койки; санитарки пытаются угомонить растревоженных пациенток. Предпраздничная атмосфера мгновенно улетучивается. Луиза выныривает из-под одеяла, на лице – растерянность:

– Что с Терезой?

Женевьева чувствует удушье. Кутерьма, поднявшаяся вокруг, парализует ее, она уже не способна ничего контролировать. Хрупкое равновесие, которое ей удалось установить в отделении истеричек, нарушено, и все неумолимо катится под уклон.

– Мадам, идемте же!

Голос медсестры возвращает Женевьеву к действительности – она уходит торопливым шагом. Эжени провожает ее взглядом, прижимая к груди подушку. У девушки за спиной тихо плачет Луиза. Эжени тоже хочется плакать, но она себе запрещает и, устало опустившись на койку, отворачивается к окну. Вдалеке на поляну из просвета в тучах льются солнечные лучи.

* * *

Женевьева стучит в дверь три раза и ждет, заложив руки за спину. Большие пальцы нервно крутятся один вокруг другого. За окнами уже сгустились сумерки; в больничных коридорах тишина.

Наконец из кабинета отзываются:

– Войдите!

Женевьева поворачивает дверную ручку. За рабочим столом в глубине помещения сидит, слегка наклонившись вперед, мужчина и дописывает пером последние строчки.

В кабинете – тишина, которая кажется торжественной. Несколько масляных ламп освещают стены, мебель и массивный силуэт человека, подводящего на бумаге итог своим наблюдениям и размышлениям за прошедший день. Над книгами и мраморными бюстами, расставленными на полках, витает запах остывшего табака.

Женевьева делает робкий шажок вперед. Хозяин кабинета сосредоточен на своей работе – положил обе руки на стол и пишет, не поднимая головы. На нем белая рубашка, темный костюм с жилетом и узкий галстук-«бабочка». Этот человек выглядит импозантно и степенно при любых обстоятельствах. Один в своем кабинете или перед большой аудиторией на публичной лекции, он всегда создает вокруг себя атмосферу серьезности и значимости.

– Доктор Шарко…

Человек поднимает сосредоточенное лицо; припухшие веки и опущенные уголки рта придают ему озабоченное и надменное выражение.

– Женевьева? Присаживайтесь.

Сестра-распорядительница садится напротив стола. В присутствии Шарко она всегда испытывает волнение. И не только она. Ей уже доводилось видеть, как одни умалишенные падали в обморок, когда невролог к ним прикасался, а другие нарочно имитировали эпилиптические припадки, чтобы добиться его внимания. В дортуар отделения истеричек он наведывался редко, но когда появлялся там, настроение пациенток мгновенно менялось – Шарко входил, и целая толпа женщин, окружив его, принималась кокетничать, жеманничать, строить глазки, изображать горячку, рыдать, взывать, креститься. Медсестры хихикали и перешептывались, как гимназистки. Для всех этих женщин он был одновременно желанным мужчиной, отцом, чьего покровительства жаждали, доктором, внушавшим восхищение, спасителем душ и рассудка. Врачи с интернами, следовавшие за ним, составляли другую его свиту – преданную, благоговеющую и молчаливую; они служили опорой и дополнительным доказательством законности его власти в этой больнице.

Столько лестных слов в адрес одного человека выглядят некоторым преувеличением, однако Женевьева могла бы подписаться под многими из них. В ее глазах невролог олицетворял собой всю славу и величие медицинской науки. Он был для нее не столько идеалом супруга, о котором эта женщина могла бы мечтать, сколько учителем, а она – его преданной ученицей.

В тишине Шарко продолжает делать записи в картах пациенток.

– Мне редко доводится принимать вас в этом кабинете, Женевьева. Что-то случилось?

– Я бы хотела поговорить об одной пациентке. Ее зовут Эжени Клери.

– Вы знаете, сколько всего пациенток в Сальпетриер?

– Клери – та, которая общается с мертвыми.

Шарко перестает писать, поднимает взгляд на сестру-распорядительницу и, поставив перо в чернильницу, откидывается на спинку стула:

– Да-да, я слышал о ней от Бабинского. Это правда?

Именно этого вопроса Женевьева и боялась. Если сейчас подтвердить уверенность Эжени в том, что она видит и слышит духов, девушку объявят еретичкой, о лечении не будет и речи – ее запрут до конца жизни в доме умалишенных и не выпустят даже на прогулки. Если же солгать, что Эжени все выдумывает, ее сочтут банальной мифоманкой.

– Могу сказать лишь одно: за то время, что я за ней наблюдаю, она не проявила никаких отклонений в поведении. Эжени Клери не место среди умалишенных.

Шарко, нахмурившись, размышляет несколько секунд.

– Когда она к нам поступила?

– Четвертого марта.

– Значит, пока еще рано делать выводы, справедливо ли будет ее отпустить.

– Но держать нормальную женщину среди сотен умалишенных совершенно несправедливо.

Хозяин кабинета пару секунд смотрит в глаза Женевьеве, затем встает, со скрежетом отодвинув стул, и делает пару шагов к полке, на которой лежит коробка с сигарами. Под его ногами скрипит паркет.

– Если эта девушка действительно слышит голоса – значит, речь идет о неврологических нарушениях. Если лжет – она сумасшедшая из разряда тех, кто воображает себя Жозефиной де Богарне или Девой Марией.

Женевьева тоже поднимается со стула, охваченная даже не разочарованием – чувством, что ее обманули. Шарко по другую сторону стола раскуривает сигару.

– Доктор, простите, но Эжени Клери не сумасшедшая. Я достаточно давно работаю в больнице, чтобы утверждать это с уверенностью.

– С каких пор вы стали бросаться на защиту пациенток, Женевьева?

– Послушайте, пожалуйста, через два дня средопостный бал – у медсестер сейчас и так много хлопот, а пациентки в дортуаре к тому же взбудоражены происшествиями с Луизой и Терезой. Это совсем не подходящая обстановка для девушки, не проявляющей ни малейших симптомов…

– Но вы же поместили ее в отдельную палату, разве нет?

– Простите?..

– После медицинского освидетельствования Бабинский описал мне сцену небывалого буйства. Вы ведь изолировали эту пациентку от остальных?

Женевьева чувствует, что ее застали врасплох, но старается не отводить глаза – это было бы признанием собственной слабости. Ей лучше, чем кому-либо, известно, что такое взгляд врача: на нее так всю жизнь смотрит отец. От взгляда врачей, отточенного профессией, ничто не ускользает – травмы, отклонения, нервный тик, слабость. Хотите вы того или нет, они читают вас, как книгу.

– Действительно изолировала. Таков порядок.

– Вы сами убедились, что эта девушка неуравновешенна. И неважно, мифоманка она или медиум – ее поведение агрессивно и представляет угрозу. Стало быть, ее место здесь. – Шарко с сигарой в руке возвращается за стол, берет перо из чернильницы и продолжает: – Впредь, Женевьева, прошу вас не беспокоить меня по таким случаям. Ваши обязанности здесь состоят в том, чтобы обихаживать пациенток, а не ставить им диагнозы. Извольте оставаться в рамках своих полномочий.

Эта отповедь прозвучала для Женевьевы, как удар грома. Хозяин кабинета меж тем уже снова взялся за медицинские карты и перестал обращать внимание на сестру-распорядительницу, которой он только что сделал унизительный выговор. Человек, появившийся в Сальпетриер гораздо позже, чем она, но заслуживший ее безмерное уважение, свел роль своей почитательницы до уровня простой сиделки. В его глазах опыт, приобретенный Женевьевой в этих стенах, годы трудов и преданности не дают ей права на собственное мнение.

Женевьева в оцепенении не может вымолвить ни слова. Как в детстве, когда отец бранил ее, она некоторое время стоит неподвижно, втянув голову в плечи и сжав кулаки, чтобы не разрыдаться, а затем, оставив слова Шарко без ответа, всё так же молча покидает кабинет, решив не тревожить больше врача, который вернулся к своей работе и потерял интерес к ее персоне.

Глава 11

17 марта 1885 г.

Кофе дымится в фарфоровых чашечках, приборы звякают о тарелки; купленный этим же утром хлеб еще горячий – если разломить хрустящую корочку, мякиш почти обжигает пальцы. В оконные стекла колотит неутомимый дождь.

Теофиль машинально помешивает ложечкой густой, черный, исходящий па́ром напиток. Молчание, которое теперь царит за столом во время семейных завтраков, невыносимо. Молчание и всеобщее равнодушие к пустому стулу, стоящему напротив. Имя Эжени в доме больше не произносят, как будто ее и не было никогда. За две недели ее отсутствия в домашнем распорядке ничего не изменилось – люди за столом намазывают маслом хлеб, окунают печенье в чашку с чаем, дуют на горячий кофе, жуют омлет. Только теперь это происходит в молчании.

Из задумчивости молодого человека выводит старческий голос:

– А как же завтрак, Теофиль?

Он поднимает голову – сидящая рядом бабушка спокойно выдерживает его взгляд, отпивая чай. Улыбка старухи для него тоже невыносима, и Теофиль сжимает под столом кулаки.

– У меня сегодня нет аппетита, бабушка.

– Ты стал мало есть по утрам.

Теофиль молчит. Если бы эта пожилая дама с притворно добрым лицом не предала доверие родной внучки, он ел бы как обычно. Ее морщинистое лицо лживо – она лишь прикидывается благодушной и ласковой, всегда готовой приласкать младшеньких и одарить их внимательным взглядом голубых глаз. Если бы не эта старуха, достигшая совершенства в искусстве обмана, Эжени сегодня утром по-прежнему сидела бы напротив него. Старуха, которой годы не принесли мудрости, но и не сделали слабоумной, прекрасно понимала, что будет, если она поделится с сыном откровениями внучки.

Теофиль злится на бабушку за предательство, злится на отца за то, что он вероломно, без объявления приговора, отправил Эжени в дом умалишенных, злится на мать за вечное малодушие и бездействие. Ему хочется опрокинуть стол, окутанный молчанием, разметать тарелки и чашки, каждому в этой комнате бросить в лицо обвинение в неправедном суде, но он сидит неподвижно – две недели играет такого же труса, как остальные. К тому же он и сам участвовал в той поездке, сам помог запереть сестру в доме умалишенных. Подчинялся приказам отца. Не предупредил Эжени. Притащил ее в проклятую больницу, прямо в вестибюль, хотя она умоляла не делать этого. Стыд, терзающий Теофиля, не позволяет ему вслух осудить родственников. Гнев, обращенный против тех, кто сидит сейчас с ним за одним столом, нельзя назвать праведным, потому что те же самые обвинения можно предъявить и ему самому. Бабушка ухитрилась все сделать так, чтобы вина пала на каждого в этом доме.

* * *

Колокольчик в прихожей звонит так внезапно и громко, что все вздрагивают. Луи, оставив поднос с чайником, выходит из гостиной. Франсуа Клери, расположившийся во главе стола, достает часы из жилетного кармана и смотрит на циферблат:

– Для гостей еще слишком рано.

Луи возвращается в гостиную:

– Месье, пришла некая Женевьева Глез. Из Сальпетриер.

Услышав название больницы, все будто окоченели. Никто не ждал, что оно может здесь прозвучать, и главное – никто этого не желал. Справившись с удивлением, Клери-отец хмурит брови:

– И что же ей нужно?

– Не знаю, месье. Она хочет видеть вас и месье Теофиля.

Молодой человек напряженно замирает на стуле и краснеет. Все взгляды обращены на него, словно это он виноват в том, что явилась незваная гостья. Отец с недовольным видом откладывает нож и вилку:

– Ты знал, что она должна прийти?

– Разумеется, нет.

– Выйди к ней и скажи, что я занят. У меня нет на нее времени.

– Конечно.

Теофиль неловко встает, кладет салфетку рядом с чашкой и направляется в прихожую.

Женевьева ждет у входной двери, обеими руками держа зонтик, с которого капает вода. Ботинки и подол платья у нее тоже мокрые; у ног на паркет уже натекла лужа.

Одной рукой Женевьева поправляет шляпку и выбившиеся пряди волос. Она нервничает – опасается, что к ней выйдет Клери-отец. С тех пор как женщины переступают порог Сальпетриер, никто уже не желает о них слышать, особенно родственники, и отец Эжени не стал исключением. Теперь, когда его дочь находится в доме умалишенных, само упоминание ее имени для него оскорбительно. В этом мире репутация главы семейства куда важнее судьбы его дочерей. Из всех Клери можно рассчитывать только на брата Эжени. «Он приходил навестить сестру. Мальчик испытывает чувство вины – это очевидно. К нему и нужно обратиться», – решила Женевьева. Именно поэтому она сюда пришла.

Накануне по дороге домой внутренние перемены, начавшие происходить в ней некоторое время назад, закончились полным переворотом сознания. Слова Шарко ошеломили Женевьеву. Трагические события, следовавшие одно за другим последние несколько дней – несчастный случай с отцом, потом с Луизой и с Терезой – расшатали нервы, и только выговора от Шарко ей не хватало, чтобы совсем потерять ориентиры. Теперь Женевьеве казалось, что она уже не властна над самой собой. Привычный мир зашатался и рухнул в одночасье, все изменилось настолько, что она стала задаваться вопросом, не пора ли отказаться от своей должности в Сальпетриер.

Пока Женевьева шла к Пантеону, в ее душе набирала силу обида. Двадцать с лишним лет она упорно трудилась, проводила в больнице бессонные ночи, знала там каждый коридор, каждый камень, лицо каждой умалишенной пациентки лучше, чем кто-либо. Лучше, чем сам Шарко. И он осмелился пренебречь ее мнением, с высоты своего пьедестала одним презрительным взмахом руки отмел просьбу той, которая им восхищалась. Не пожелал ни выслушать ее до конца, ни услышать. В этой больнице ни один мужчина не прислушивался к женщинам.

Теперь с каждым шагом Женевьева чувствовала, как внутри разгорается гнев. Она понимала, что дело не в нервах, – в ней вызрел протест, точно такой же, как тот, что в детстве побуждал ее восставать против священников и религии. Под сомнение поставили ее убеждения, суждения, саму личность; ее унизили, навязали правила поведения. Она думала, что заняла свое законное место в этой больнице, что ее слово здесь приобрело вес, но вдруг оказалось, что этот вес оценивается не по сути и справедливости, а исключительно по воле одного-единственного человека – профессора Шарко.

Возможно, она преувеличивает, и ее обида несоразмерна. Возможно, не стоит обижаться на банальный выговор. Но больше всего возмущения у нее всегда вызывали ошибки людей, которых она уважала. А Шарко на этот раз ошибся.

Решение было принято окончательно и бесповоротно: она поможет Эжени. Так же, как Эжени помогла ей.

* * *

Теофиль, оказавшись в прихожей, сразу узнал сестру-распорядительницу, и у него перехватило дыхание.

– Мадам?..

Женевьева озирается:

– А где ваш отец?

– Он занят и передает вам свои извинения за то, что…

– Нет-нет, это очень хорошо, я как раз хотела поговорить с вами наедине.

– Со мной? – Теофиль тоже оглядывается и понижает голос: – Если речь о книге, которую я вам принес, умоляю, ни слова о ней…

– Речь не о книге. Мне нужна ваша помощь.

Сестра-распорядительница подступает к Теофилю ближе и тоже переходит на шепот. В конце коридора в дверном проеме видна часть обстановки гостиной, где царит тишина, но обеденный стол и сидящие за ним люди не попадают в поле зрения.

– Ваша сестра должна покинуть Сальпетриер.

– Что с ней? Это серьезно?

– Она совершенно здорова. Ваша сестра не безумна, однако врачи не желают ее отпускать.

– Но если она не безумна…

– Те, кто попадает в Сальпетриер, крайне редко оттуда выходят.

Теофиль снова встревоженно оглядывается, смотрит в конец коридора, желая удостовериться, что их никто не слышит, и нервно проводит рукой по волосам.

– Не понимаю, как я могу вам пригодиться. Я не опекун Эжени. Только наш отец вправе забрать ее оттуда.

– Но он этого не сделает?

– Нет. Никогда.

– Завтра вечером в больнице будет средопостный бал. Я внесла вас в список приглашенных под фамилией Клерен – изменила ее на всякий случай, чтобы не вызывать ассоциаций с умали… с пациенткой.

– Завтра?..

– Вы встретитесь на балу. Там будет шумно, так что вы сумеете незаметно ускользнуть. Я выведу вас обоих из больницы.

– Но я… я не смогу привезти ее сюда.

– До завтрашнего вечера у вас еще много времени – придумайте что-нибудь. В какой-нибудь каморке под самой крышей ей все равно будет лучше, чем там, где она сейчас находится.

С порога гостиной доносится голос, и Женевьева с молодым человеком одновременно вздрагивают.

– Месье Теофиль, все в порядке?

В дверном проеме стоит слуга. Теофиль машет ему дрожащей рукой:

– Да-да, Луи, мадам уже уходит.

Слуга, на мгновение задержав на нем взгляд, исчезает в гостиной.

Теофиль принимается беспокойно расхаживать по коридору туда-обратно, ероша волосы.

– Все это так неожиданно… Я не знаю, что вам сказать.

– Вы хотите, чтобы ваша сестра была свободна?

– Да… Да, конечно.

– Тогда доверьтесь мне.

Теофиль наконец останавливается и смотрит на Женевьеву. Перед ним как будто совсем другая женщина, не та, какой он запомнил ее в прошлую встречу, когда передавал книгу. Внешне она не изменилась, нет, но выражение лица и поведение совсем иные: тогда сестра-распорядительница вгоняла его в робость, теперь всем своим видом располагает к доверию. Он подходит ближе:

– Почему вы помогаете моей сестре?

– Потому что она помогла мне.

Теофилю кажется, что этим ответом сестра-распорядительница и так сказала больше, чем могла себе позволить, но у него есть вопросы, которые мучают его уже две недели, и только эта женщина способна их разрешить. Он открывает рот, однако не может произнести ни слова – ответы заведомо его пугают.

Женевьева, словно догадавшись о его колебаниях, прерывает молчание первой:

– Ваша сестра не безумна. Она способна помогать другим людям, но для этого ей нужно выйти на свободу. – Из гостиной доносится звон посуды, и женщина хватает молодого человека за предплечье: – Завтра, в шесть часов вечера. Другого случая у вас не будет.

Отпустив его руку, Женевьева поспешно выходит из квартиры. Дверь за ней остается приоткрытой, и Теофиль видит, как гостья спускается по лестнице, стремительно и бесшумно. Он прикладывает руку к груди – под ладонью всполошенно колотится сердце.

* * *

Тереза просыпается, но тяжелые веки не сразу открываются в полумраке дортуара. Уже настал вечер. В помещении горят масляные лампы, движутся женские силуэты. Знакомое радостное волнение в умах и жестах – оно возвращается в Сальпетриер каждый год накануне средопостного бала, и мало кому удается заснуть в эту ночь. Все пребывают в ажитации, то и дело раздаются нервный смех и возгласы.

Тереза пытается сесть на койке – опирается руками на матрас, чтобы подняться, но запястья мгновенно пронзает боль. Она замирает, кусая губы, чтобы сдержать крик – ее будто полоснули ножом, – а потом приходит понимание, как вспышка, от которой плывет перед глазами. Надо же, забыла…

С тех пор как Тереза оказалась в Сальпетриер, ее два-три раза в месяц мучили кошмарные сны. Бывшая проститутка вскакивала посреди ночи с криком, звала на помощь – и такая же паника охватывала остальных умалишенных, спавших в дортуаре. Утром Тереза ничего не помнила. За исключением этого, в поведении самой давней обитательницы отделения истеричек никаких отклонений не было.

Но кошмары уже давно прекратили ее посещать – просто исчезли неожиданно, без причины. Тереза стала спокойно спать по ночам, а днем пребывала в полнейшем душевном равновесии. Состояние пациентки стабилизировалось настолько, что на вчерашнем медосмотре Бабинский не обнаружил оснований дальше держать ее в Сальпетриер. И его вердикт ошеломил Терезу. Она, уже немолодая женщина, представила, что ей придется снова увидеть Париж, ходить по его улицам, вдыхать запахи города, подниматься на мосты над Сеной, куда она столкнула когда-то своего любовника, встречать на пути других мужчин с неизвестными намерениями, стоять на тротуарах, где ей знаком каждый булыжник. Представила – и ее охватил неуправляемый страх. Краем глаза заметив на столе медицинские ножницы, она схватила их с такой быстротой, что Бабинскому через секунду ничего не оставалось, как только звать на помощь медсестер.

Впервые Тереза пришла в себя вчера вечером. Увидела бинты на запястьях и почувствовала облегчение. Теперь уже никто не выгонит ее из Сальпетриер.

Ей все-таки удается приподняться, опираясь на локти, и она, выпростав руки из-под одеяла, снова рассматривает бинты – под белым проглядывают бурые пятна засохшей крови. Кожу саднит, порезы не просто ноют – криком кричат. С вязанием придется какое-то время подождать. Тереза убирает руки обратно под одеяло, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Женщины потихоньку возвращаются с ужина в столовой, но ложиться спать не спешат. Все их мысли заняты предстоящим балом – в своем воображении они уже слышат аплодисменты, танцуют с гостями, мечтают о романтической встрече или хотя бы о мимолетном мужском взгляде. Каждая мелочь, которую завтра они увидят, услышат, почувствуют, будет заботливо сохранена в памяти, как драгоценная реликвия в сокровищнице.

Один силуэт в полумраке отличается от остальных. Девушка в черном платье, прямая и напряженная, идет между рядами коек, не разделяя всеобщего ожидания праздника. Тереза узнаёт Эжени. Та садится на свою койку, не удостоив соседку и взглядом, быстро снимает сапожки и залезает под одеяло. Тереза замечает клочок бумаги у нее между пальцами, но Эжени быстро заправляет его под рукав платья, переворачивается на другой бок, спиной к Терезе, и замирает, надежно храня свой секрет.

В этот момент не успевшую ничего понять вязальщицу кто-то берет за плечо.

– Тереза, ты проснулась?

Слева от нее стоит молодая медсестра. Эта пухлая брюнетка с заурядным лицом в Сальпетриер совсем недавно по меркам Терезы – всего год или два. Она из тех, кто нанимается на работу в больницы за неимением лучшего. С таким же успехом подобные ей санитарки могли бы трудиться прачками или домашней прислугой. Они обихаживают пациенток с безразличием, как подавали бы чай или стирали белье, в точности выполняют указания, а между делом, чтобы скрасить бесконечную скуку, непрерывно судачат – об умалишенных, о других медсестрах, о врачах и интернах. Любая новость, самое незначительное происшествие у них тотчас становятся предметом сплетен – событие превращается в общее достояние, перемалывается, пережевывается, обрастает подробностями, высмеивается. На скамейке в парке или у окна в коридоре медсестры сплетничают самозабвенно, как домработницы во дворах. Откровенничать с такими нельзя – любое признание будет незамедлительно предано огласке.

Тереза равнодушно поводит плечом, стряхивая руку медсестры:

– Проснулась, да.

– Тебе что-нибудь нужно? Ты пропустила ужин.

– Я не голодна, спасибо.

Брюнетка садится на корточки рядом с койкой. Тереза – единственная из умалишенных, к кому новенькие медсестры относятся с некоторым уважением, даже пытаются наладить с ней общение. Вязальщица как-никак провела здесь двадцать с лишним лет и многое может рассказать.

Девушка указывает пальцем на Эжени и переходит на шепот:

– Видишь вон ту, которая якобы говорит с покойниками? Только что в столовой Старожилка передала ей записку. Клочок бумаги. Сделала это втихаря, но я заметила.

Тереза, ничуть не удивленная словами медсестры, косится на Эжени – та неподвижно лежит на своей койке спиной к ним обеим. Вязальщица и раньше подмечала внимательные взгляды Женевьевы в сторону новенькой, а вот волнение, при этом читавшееся на лице сестры-распорядительницы, действительно изумляло – Терезе еще не доводилось видеть ее в таком смятении. С тех пор как Эжени Клери, эта барышня из приличной семьи, появилась в Сальпетриер, Старожилка сама не своя. Но поскольку между ними явно происходит что-то серьезное, Тереза не желает вмешиваться и не стремится узнать об этом больше, чем нужно.

Она обращает на медсестру недовольный взгляд:

– И что с того?

– Они чего-то затевают, как пить дать. И я этого так не оставлю.

– Слушай, детка, тебе что, больше заняться нечем? Здесь больница, а не кафешка. Выполняй-ка лучше свои обязанности, вон там две чокнутых ссорятся из-за капора.

Медсестра встает, нахмурив брови:

– Если я выясню, что тебе об этом что-то известно, пожалуюсь доктору.

– Не кафешка и не школа. Иди уже, ты меня утомила. У меня порезы не затянутся, если буду слушать твою болтовню.

Ябеда, поворотившись на каблуках, удаляется, а Тереза снова смотрит на Эжени.

Свернувшись в клубок на боку, девушка беззвучно плачет, отводя с лица мокрые пряди волос. Она не видит и не слышит, что происходит вокруг. В голове вихрем носятся тысячи мыслей. Наконец, словно для того, чтобы убедиться, что ей ничего не приснилось, и окончательно поверить, она осторожно достает из рукава записку, полученную от Женевьевы. Пальцы у нее дрожат, когда она разворачивает клочок бумаги. На нем почерком Старожилки написано:

«Завтра вечером, во время бала. Теофиль будет там».

Глава 12

18 марта 1885 г.

Сгустились сумерки. На Больничном бульваре фонарщики вереницей спешат по тротуарам, зажигая освещение. Сегодня в начале вечера в этом квартале тихо – повсюду, кроме владений под номером 47. На маленькой площади в стороне от проезжей части необычное оживление – сюда один за другим прибывают десятки фиакров, описывают круг и останавливаются у ворот. Дверцы хлопают без передышки, пассажиры высаживаются на брусчатку. Одного взгляда на выходящие из карет пары, разодетые в пух и прах, достаточно, чтобы понять – сюда собрались далеко не бедные парижане.

Под аркой, стоя у колонн, над которыми на архитраве красуется название больницы, гостей встречают несколько медсестер. Некоторым приглашенным здешние места хорошо знакомы – эти уверенным шагом пересекают главный двор, остальные рассматривают аллеи и больничные корпуса с восторгом и опасливым любопытством.

В просторном зале, где когда-то была богадельня, гости терпеливо ждут начала праздника, в свете настенных ламп рассматривают скромное убранство: по бокам широких окон стоят кадки с растениями и горшки с цветами, под потолком висят разноцветные гирлянды.

У распашных дверей организован буфет с пирожными, конфетами и птифурами. Все рады полакомиться, но тщетно ищут бокал ликера или шампанского – нынче вечером светское общество будет довольствоваться оршадом и оранжадом[7].

Первое, что слышат гости, входящие в зал, – звуки вальса. Напротив дверей, на помосте, бодро играет маленький оркестр. Музыке вторит нервный гул голосов. Долгое ожидание распаляет воображение и открывает простор для разговоров.

«Любопытно, как они выглядят…»

«Им можно смотреть в глаза? Что скажете?..»

«В прошлом году на балу сумасшедшая старуха висла на всех мужчинах в этом зале!..»

«А они не агрессивны?..»

«Где же Шарко? Он соизволит явиться?..»

«Страсть как хочется увидеть пресловутый истерический припадок…»

«Пожалуй, не стоило мне надевать бриллианты, теперь боюсь, как бы их не украли…»

«Некоторые из них поистине красотки…»

«Я видел препротивнейших уродин…»

Раздаются пять ударов жезлом распорядителя о пол, и голоса смолкают, а музыканты перестают играть. У входа ждут своего часа умалишенные. При взгляде на них сразу становится ясно, что этот бал не такой, как другие. Ни декорации, ни оркестр, ни буфет не позволяют до конца забыть о том, где все это происходит – в сумасшедшем доме.

Присутствие медсестер вызывает у гостей двоякое чувство. С одной стороны, дамы и господа рады, что персонал больницы пребывает в готовности на случай приступа у какой-нибудь истерички или другого неприятного происшествия, способного испортить праздник. Так им спокойнее, все чувствуют себя не столь беспомощными, ожидая встречи с пациентками, ведь неизвестно, как те поведут себя на публике. С другой стороны, медсестры в зале внушают тревогу – напоминают о том, что в любой момент кто-то из умалишенных может забиться в судорогах, хоть гости и надеются втайне стать свидетелями знаменитого припадка.

Стоящий рядом с медсестрами дежурный врач обращается к толпе:

– Дамы и господа, приветствую вас в больнице Сальпетриер. От имени медицинского персонала, сестер, врачей и доктора Шарко хочу сказать, что для нас большая честь принимать вас на очередном средопостном балу. Прошу, встречайте тех, ради кого вы здесь собрались.

Оркестр снова играет вальс. Публика примолкла, все тянут шеи к распашным дверям, которые наконец открываются настежь. Умалишенные парами входят в зал длинной вереницей. Здесь ожидали увидеть невменяемых, уродливых, кособоких, буйнопомешанных в гротесковых или потешных костюмах, но девушки Шарко выглядят на удивление нормально, они ступают с непринужденностью театральных актрис в нарядах маркиз и молочниц, крестьянок и пьеретт, мушкетеров и коломбин, рыцарей и волшебниц, трубадуров и пираток, цыганок и королев. Это женщины из разных отделений больницы – истерички, эпилептички, неврастенички, молодые и постарше, но все они наделены странным обаянием, харизмой, будто не только душевная болезнь и жизнь в стенах сумасшедшего дома отличает их от других людей. В них словно есть что-то еще – особый способ существования в мире и особое место в нем.

Умалишенные идут, и перед ними расступаются собравшиеся, разглядывают их, ищут какой-нибудь изъян, порок, недостаток, замечают парализованную руку, прижатую к груди, или слишком часто моргающие веки. Но в остальном пациентки являют собой образец изящества и грации, они не робеют и не боятся, тела расслаблены. Мало-помалу и публика снова оживает, возобновляются перешептывания, опять звучат смешки, все толкаются, чтобы получше разглядеть диковинных зверушек, словно они пришли в Ботанический сад и оказались в одной клетке с заморскими животными. Пока женщины расходятся по залу и рассаживаются на банкетках, осмелевшие гости притворно охают и ахают, подскакивают и хихикают, когда какая-нибудь из пациенток задевает их рукавом, и если бы в зал заглянул кто-то несведущий, он принял бы за умалишенных вовсе не тех, кто здесь таковыми является.

* * *

В конце коридора, ведущего к бальному залу, появляется медсестра, везет на праздник Луизу – та безучастно лежит на каталке.

Весь день Луиза упорно отказывалась надеть костюм. Перспектива предстать наполовину парализованной перед гостями приводила ее в ужас. Она, звезда публичных лекций Шарко, превратилась в калеку и не сможет танцевать. Но льстивые уговоры умалишенных и медсестер в конце концов убедили девушку: весь Париж и правда жаждет ее увидеть, она не вправе разочаровать гостей, а паралич не только не отнимет у нее заслуженную славу, наоборот – все будут восхищаться ее отважным решением показаться на публике. Более того, едва Шарко ее вылечит и подвижность тела восстановится, она станет символом и олицетворением прогресса в медицине, ее имя войдет в школьные учебники.

Этого было достаточно, чтобы Луиза вновь обрела веру в себя. Дождавшись, когда остальные пациентки покинут дортуар – ушли все, кроме Терезы, которая собиралась провести этот вечер в тишине и одиночестве, – она позволила двум медсестрам себя переодеть. С парализованной рукой было сложно справиться, но им удалось натянуть на девушку красное платье, не порвав кружева. На плечи ей накинули длинную, расшитую цветами мантилью с бахромой, а черные волосы собрали в низкий шиньон и украсили двумя алыми розами. Тереза одарила ее улыбкой: «Ты выглядишь, как настоящая испанка, малышка Луиза».

Колеса каталки скрипят на кафельном полу. Луизе под спину подложена целая гора подушек, и она полусидит, баюкая на груди парализованную руку. Пока они с медсестрой приближаются к бальному залу, у девушки учащается сердцебиение. Молодая медсестра что-то ей говорит, толкая каталку перед собой, но Луиза не слушает.

Вдруг в темном коридоре им преграждает путь мужской силуэт – Луиза, очнувшись от своих раздумий, узнаёт Жюля, и у нее перехватывает горло. Молодой интерн, сделав уверенный шаг к женщинам, обращается к медсестре:

– Полетта, тебя ждут на помощь у ворот. Гости продолжают прибывать и не могут найти дорогу к залу.

– Но мне нужно отвезти девочку…

– Я сам отвезу. Иди.

Медсестра неохотно подчиняется. Жюль, заняв ее место, толкает каталку вперед. Они с Луизой пока не обменялись ни словом – ждут, когда медсестра исчезнет из виду. Наконец Жюль наклоняется сзади к Луизе, но не успевает заговорить, потому что она его опережает:

– Я не хотела тебя видеть.

– Правда?

– Никогда больше не хочу тебя видеть. Я теперь уродина.

Жюль останавливается, колеса перестают скрипеть. Он обходит каталку и встает напротив Луизы. Она отворачивается, тщетно стараясь ускользнуть от этого пристального взгляда голубых глаз.

– Не смотри на меня.

– Для меня ты по-прежнему прекрасна, Луиза.

– Калеки не бывают прекрасными. Не ври.

Она чувствует, как пальцы Жюля касаются ее шеи, затем щеки.

– Луиза, я хочу, чтобы ты стала моей женой. Ничего не изменилось и не изменится.

Луиза, кусая нижнюю губу, зажмуривается. Она так надеялась услышать эти слова, что теперь изо всех сил сжимает левой рукой мантилью, чтобы не заплакать. Каталка снова приходит в движение, и, открыв глаза, девушка обнаруживает, что она едет в обратном направлении – Жюль позади нее сделал разворот.

– Куда ты? Бальный зал в другой стороне.

– Хочу тебе кое-что показать.

* * *

В бальном зале Теофиль пробирается сквозь толпу разряженных в маскарадные костюмы людей, удивляясь, как много здесь собралось народу. Вокруг целый парад цилиндров, капоров, кружев и оборок, перьев и цветов, настоящих и фальшивых усов, нарядов в клеточку и в горошек, мехов и вееров. Гости танцуют, сталкиваются, уворачиваются, лавируют. Взгляд Теофиля скользит по хохочущим лицам, господа и дамы указывают пальцами на умалишенных, умалишенные улыбаются ему, хватают за руки. Гул голосов мешается со звуками скрипок и фортепиано, взрывы смеха гремят со всех сторон, гости хлопают в ладоши и притопывают на паркете. Эта странная пестрая толпа как будто собралась на деревенские гуляния, куда буржуа соизвоили явиться не ради самого карнавала, а исключительно для того, чтобы потешиться над простым людом, разодевшимся кто во что горазд. Здесь словно проходят два разных праздника: в одном участвуют женщины в маскарадных костюмах, прилежно выполняющие в танцах заученные в последние недели па, в другом – зрители, ушедшие в этот спектакль с головой и отбившие себе руки аплодисментами.

Теофиль вглядывается в лица – ищет сестру. У него взмокли виски и ладони. Молодой человек и представить себе не мог, что окажется когда-нибудь здесь, на знаменитом балу в Сальпетриер, и уж тем более что ему придется вызволять отсюда Эжени вопреки воле отца и врачей. Он и сам не понимает, на что согласился – то ли совершить отважный и справедливый поступок, то ли сделать опасную глупость.

Медсестры, все одетые в черное, тоже не стоят на месте – ходят по залу, раздавая умалишенным стаканчики с сиропами; одни охотно берут напиток, другие возмущенно отталкивают стаканы, не желая, чтобы за ними ухаживали, как за больными, в этот вечер на глазах у гостей. На скамьях под окнами, безразличные ко всему, сидят сумасшедшие старухи. Гости, впервые увидев эти морщинистые лица, впалые щеки, блуждающие взгляды, невольно пятятся в страхе – безучастные старухи, неподвижные посреди живописной бальной кутерьмы, кажутся мертвыми. В толпе, обмахиваясь веером, среди приглашенных разгуливает графиня, и каждому, кто готов ее выслушать, рассказывает о своем несметном богатстве, описывает замок в Ардеше, жалуется, что надо быть все время начеку, оттого что у нее в любой момент могут украсть колье из чистейших бриллиантов. Поблизости толстая цыганка с цветастым платком на голове и с размалеванными помадой губами предлагает незнакомцам предсказать будущее по линиям их ладоней, хватает кого-нибудь за руки, витийствует под нервное хихиканье, отпускает жертву и переходит к следующей. Мария-Антуанетта невпопад колотит в бубен, прижимая его к животу. Худенькие бледные девочки, переодетые в пьеро, хватают сладости с буфетной стойки и улепетывают под взглядами удивленных гостей, не подозревавших, что здесь есть такие маленькие пациентки. Ведьма в волочащемся по полу плаще и остроконечной шляпе, которая ей слишком велика, сосредоточенно метет с пола крошки и пыль, бесцеремонно расталкивая тех, кто попадается ей на пути.

Добравшись до помоста, где играет оркестр, Теофиль в очередной раз озирается и замирает: чуть поодаль, возле окна Эжени тоже беспокойно осматривается в толпе. Она в мужском костюме, волосы заплетены в длинную косу, свисающую вдоль спины. Вдруг, словно почувствовав взгляд брата, она оборачивает к нему похудевшее лицо, и в ту самую секунду, когда узнаёт его, сердце у нее в груди гремит ударом гонга, а горло сжимается. Он пришел. Теофиль здесь, ради нее. Эжени не сомневалась в его порядочности, понимала, что он единственный из членов семьи не хотел, чтобы ее заперли в Сальпетриер, и что до сих пор он лишь подчинялся приказам отца, которому не мог перечить, потому и удивлена сейчас, что он явился на бал. Раньше она и мысли не допускала, что Теофиль способен пойти против воли того, кому он подчиняется всю жизнь.

Молодой человек смотрит на сестру и теперь, когда он ее нашел, боится перейти к действию. В конце концов он решается сделать шаг ей навстречу, но кто-то удерживает его за руку. Теофиль изумленно оборачивается – позади стоит Женевьева.

– Не сейчас. Следите за мной, я подам знак.

Эжени тоже отходит, растворяется в толпе, напоследок ободряюще кивнув брату. Впервые за последние две недели на ее лице улыбка.

* * *

За стенами бального зала Сальпетриер безмолвствует. В палатах, в коридорах, на лестничных площадках ни шороха, ни шепота, ни звука шагов. Слышен лишь скрип колес каталки на кафельном полу. С высоты своего инвалидного ложа Луиза видит лабиринты больницы, где она никогда не бывала в столь поздний час. В коридоры льется тусклый свет от фонарей под окнами. На всем протяжении их пути на стенах и под потолком качаются пугающие тени. Луиза вжимается спиной в подушки и зажмуривается. Она вспоминает звуки, которые раньше всегда ее окружали, – женские голоса в дортуаре, звон посуды в столовой. Даже всхлипы и причитания умалишенных по ночам лучше зловещего безмолвия, царящего здесь сегодня вечером. Всё лучше этой страшной тишины. Шум, по крайней мере, – признак жизни.

Луиза, почувствовав, что каталка остановилась, открывает глаза: перед ней дверь. Жюль, обогнув каталку, открывает замок. За дверью – палата, погруженная в темноту. Луиза непонимающе смотрит на интерна:

– Зачем ты меня сюда привез?

– Это палата, в которой мы с тобой раньше проводили время.

– Зачем сейчас?

Жюль не отвечает, толкая каталку внутрь помещения. Луиза трясет головой:

– Я не хочу туда, там темно.

В палате неразличимы даже предметы мебели. Девушка слышит, как позади закрывается дверь.

– Жюль, я хочу выйти отсюда, хочу на бал, туда, где много людей.

– Тише, молчи…

Девушка чувствует, что он совсем рядом – ласкает ее волосы, потом вдруг скользит губами по шее. Она отталкивает его левой рукой:

– Жюль… от тебя пахнет спиртным. Ты выпил.

Он снова склоняется над ней, теперь уже пытаясь поцеловать. Она отворачивается, дергает головой влево, вправо, но мокрые, воняющие алкоголем губы накрывают ее рот. Теперь уже его никак не оттолкнуть – интерн залез на каталку. По щекам Луизы катятся слезы.

– Ты же не пьешь. Сам говорил, что не пьешь.

– Только сегодня вечером.

– Сегодня вечером ты должен был сделать мне предложение.

– Я сделаю. Но ты ведь и так уже немножко моя жена…

Горячее дыхание обжигает ей лицо, и Луизе знаком этот запах – от него к горлу подкатывает тошнота. Достаточно один раз столкнуться лицом к лицу с пьянчугой, чтобы навсегда запомнить невыносимую вонь перегара. Она даже не успевает вытереть слезы – Жюль хватает ее за щеки и снова впивается в губы. У Луизы в горле клокочет крик; мужчина, лежащий на ней, давит всем своим весом, и в темноте палаты она узнаёт эти движения, хотя думала, что даже воспоминания о том событии канули в прошлое, что оно отдалялось во времени с каждым днем и просто исчезло. Иногда ей даже казалось, что это произошло с совсем другой Луизой, с прежней Луизой, с той Луизой, которой больше нет.

Когда она чувствует то же давление между ног, что три года назад, рот сам собой раскрывается в беззвучном крике, и тело вдруг немеет, угасает, словно внутри тоже выключили свет. Паралич, сковавший левую половину, распространился на правую, все перестало отзываться – от пальцев обеих ног до запрокинутой головы.

Луиза закрывает глаза и обращается в камень, медленно погружаясь в тот же мрак, что затопил палату.

* * *

На возвышении, где играет оркестр, место пианиста заняла умалишенная, переодетая в молочницу. Она с самого начала бала не сводила глаз с фортепиано и, решив, что музыкант никуда не годится, решила преподать ему урок, а тот, при виде сумасшедшей девицы, которая вскарабкалась на сцену и ринулась к нему, тотчас побледнел и дал деру, будто ему явился дьявол во плоти. Публика проводила его смехом и развеселыми возгласами. Теперь «молочница» под присмотром медсестры, стоящей поблизости, самозабвенно колотит по черным и белым клавишам, выводя мелодию собственного сочинения и мешая музыкантам, которые продолжают играть вальс.

Эжени и Теофиль не двигаются с места. Молодой человек, стоя возле помоста, не выпускает из виду сестру и Женевьеву, занявшую позицию у выхода из зала. Эжени от окна тоже ее видит. От напряжения и страха у девушки свело шею, и со вчерашнего вечера крутит желудок, так что сегодня она не смогла ничего проглотить. Эжени уже не ждала помощи от Женевьевы – разве можно было надеяться, что эта женщина, за двадцать лет службы в больнице ни разу не нарушившая правил, вдруг поможет сбежать пациентке, которая провела здесь две недели? Эжени сдалась и начала погружаться в апатию, грозившую опасными последствиями, ибо кладезь надежды не бездонен и рано или поздно она заканчивается. А потом Женевьева передала ей эту записку в столовой. После ужина царила привычная суета, женщины убирали посуду, протирали столы, подметали, и тут сестра-распорядительница, проходя мимо Эжени, протянула к ней руку. Движение было быстрым, незаметным и точным – раз, и у девушки в ладони оказался клочок бумаги. Женевьева ничего не сказала, но Эжени заметила, что взгляд у нее переменился – стал покровительственным и серьезным, словно на нее смотрела старшая сестра. Этого маленького клочка бумаги, сложенного вчетверо, хватило, чтобы к Эжени снова вернулась надежда. Она стала с нетерпением ждать бала. Теперь ей нужен был маскарадный костюм, но в коробах уже мало что осталось – пришлось довольствоваться мужским платьем. Однако Эжени рассудила, что совершить побег будет сподручнее в простой темной одежде, а не в каких-нибудь алых шелках маркизы.

В танцующей толпе внезапно раздается крик, гости взволнованно охают, расступаются, образуя круг, оркестр перестает играть – только умалишенная в костюме молочницы немилосердно терзает клавиши фортепиано. В центре круга на полу, упав навзничь, бьется в судорогах одна из пациенток, скребет ногами по паркету, извивается, мыча от боли. Пока к ней бегут медсестры, зрители перешептываются, восторженно обмениваясь впечатлениями. Под их завороженными взорами интерны поднимают эпилептичку и пристраивают ее на скамье.

Эжени первая замечает знак Женевьевы – та, стоя в другом конце зала, у самых дверей, едва заметно кивает и делает шаг за порог. Теофиль, отвлеченный происшествием с умалишенной, этого не видит, затем кто-то сзади касается его локтя и подталкивает к дверям.

– Туда, к выходу.

Слева сестра, теперь она крепко держит его за руку. Теофиль вместе с ней пробирается сквозь толпу, зачарованную увлекательным зрелищем – первым в этот вечер припадком.

На скамейке под окном умалишенная хрипло кричит, не умолкая, затем интерн решительно упирается двумя пальцами, большим и указательным, ей в живот в районе яичников и сильно нажимает. Мало-помалу крики стихают, сведенные судорогой мышцы расслабляются, истеричка приходит в себя.

Зрители вокруг заливаются румянцем, ахают, аплодируют, и пока музыканты снова берутся за инструменты и бодро продолжают играть, Эжени и Теофиль не оглядываясь переступают порог бального зала.

Три силуэта видны на фоне больничной стены, три фигуры бегом пересекают в полумраке главный двор. Свет фонарей на подъездной аллее не дотягивается до тропы вдоль ограждения, которую выбрала Женевьева. Она слышит за спиной дыхание Эжени и Теофиля. Если бы сестра-распорядительница сейчас остановилась и задумалась, наверняка не смогла бы объяснить, почему совершает этот безрассудный поступок. Она просто приняла решение три дня назад и перестала о нем думать. Женевьева думает только о сестре. Бландина занимала ее мысли, когда она шла к дому, где живет семья Клери, о Бландине она вспоминала на балу, выжидая удобного момента исчезнуть, и Бландина стоит у нее перед глазами во время бегства. Это успокаивает и даже придает храбрости. Женевьева не знает, действительно ли Бландина помогла ей принять решение, видит ли покойная сестра, как она бежит сейчас по стылой темной аллее, или же такие мысли – нелепейшее заблуждение из когда-либо ее посещавших. Женевьева предпочитает верить, что Бландина здесь, наблюдает за ней и хранит ее. Вера дает опору.

Наконец трое беглецов добираются до ограды, где находится арка с воротами. Сбоку маленькая деревянная дверь. Женевьева, задыхаясь, достает из кармана связку ключей.

– Уходите скорее, но будьте осторожны, не привлекайте внимания, здесь повсюду глаза и уши.

Она чувствует в полумраке, как ее берут за руку, и поднимает глаза на Эжени.

– Мадам… как мне вас отблагодарить?

До сих пор Женевьева не замечала, что эта девушка одного с ней роста. И темного пятна на радужной оболочке глаза, из-за которого кажется, будто зрачок выплеснулся за край, и густых бровей, придающих девушке решительный вид, она тоже не видела. В этот момент Эжени предстает перед ней такой, какая она есть на самом деле и всегда была. Но Сальпетриер меняет внешность больных, застит зрение здоровых, и Женевьеве хочется извиниться перед девушкой за то, что не сообразила раньше, кто она такая.

Однако вместо этого сестра-распорядительница ограничивается ответом на вопрос:

– Помогай другим людям.

Они одновременно вздрагивают и оборачиваются, потому что издалека доносятся крики. Выше крон деревьев темнеют очертания часовни, нависающей над парком, а из дальнего конца аллеи бегут люди, среди которых та самая медсестра, видевшая, как Женевьева передавала Эжени записку.

– Вон они! Я же вам говорила!

С медсестрой три человека в белом – интерны, и они ускоряют бег. Женевьева лихорадочно перебирает ключи в связке, находит нужный.

– Скорее…

Вставив ключ в замочную скважину, она отпирает деревянную дверь:

– Бегите немедленно.

Эжени бросает взгляд на приближающихся интернов и с тревогой смотрит на Женевьеву:

– А как же вы?

– Уходи, Эжени.

Девушка, видя, как напряглось тело Женевьевы и сурово сжались челюсти, хватает ее за плечо:

– Идемте с нами! Мадам, если вы останетесь, они…

– Я сама разберусь.

Эжени так и стояла бы на месте, если бы брат не потянул ее за руку:

– Идем же!

Склонив голову под низкой аркой, Теофиль устремляется на площадь и силой тащит за собой сестру. Оказавшись по другую сторону стены, девушка оборачивается к Женевьеве, чтобы взглянуть на нее в последний раз, но Женевьева уже захлопнула дверь и заперла замок.

Она даже не успевает убрать связку ключей в карман – мужские руки хватают ее сзади за локти. Где-то за спиной верещит молоденькая медсестра:

– Глез помогла сбежать умалишенной! Да она сама чокнулась!

Женевьева не вырывается, вообще не оказывает сопротивления. Ее тело расслаблено. Она чувствует величайшее облегчение.

– Надо отвести ее обратно!

Пока сестру-распорядительницу ведут ко входу в Сальпетриер, она запрокидывает голову к небу: тучи разошлись, и над куполом часовни на черно-синем фоне мерцают звезды. Женевьева улыбается.

Медсестра сердито хмурит брови:

– Чего лыбишься?

Умалишенная обращает взор на нее:

– Жизнь полна удивительных загадок, знаете ли.

Эпилог

1 марта 1890 г.

В парке падает снег, бледным нежным покровом кутает лужайки и крыши, заполняет трещинки в коре голых древесных веток. Больничные аллеи пустынны.

В дортуаре умалишенные жмутся друг к другу вокруг угольных печек. Вторая половина дня, все тихо и спокойно. Кто спит, кто играет в карты, расположившись поближе к источникам тепла. Некоторые бродят между рядами коек, разговаривают сами с собой или с медсестрами, которые их не слушают. В уголке, в стороне от всех, несколько женщин собрались в кружок около койки, на которой по-турецки сидит Луиза и вяжет шаль. Вокруг нее раскатились клубки шерсти; их не меньше дюжины. Женщины толкаются локтями, всем хочется заполучить обновку.

– Здесь пряжи на всех хватит, перестаньте ссориться.

Густые распущенные волосы Луизы черным водопадом растеклись по спине. На ней мешковатое черное платье; шея повязана платком, который раньше носила Тереза. Пальцы ловко управляются со спицами. Впервые взяв их в руки, Луиза сразу начала вязать – у нее это получилось просто и естественно, как будто всякий раз, когда она наблюдала за Терезой, руки сами перенимали нужные навыки. Луиза вяжет и не думает ни о чем, кроме шерстяной нити, которая скользит между пальцами, сплетаясь в петельки.

* * *

Пять лет назад медсестры нашли парализованную Луизу наутро после бала. Накануне вечером ее никто не видел, но всех отвлекло другое происшествие. Вдруг на балу возник переполох – Женевьева Глез помогла одной пациентке сбежать! Мероприятие пришлось завершить раньше времени, всех умалишенных развели по дортуарам, а гостей проводили к выходу.

На рассвете санитарка за какой-то надобностью открыла дверь пустой палаты. Луиза лежала на каталке в той же позе, в которой застыла вечером, – голова запрокинута, глаза открыты, взгляд устремлен в одну точку, голые ноги раздвинуты. Она оставалась в состоянии каталепсии весь день, и никто не смог привести ее в чувство. А поздно вечером врач, проходивший через парк, увидел, как Луиза бредет по аллее, не разбирая дороги. К ее телу вернулась подвижность, все органы работали нормально, но в мозгах будто что-то сломалось. Ее отвели в дортуар, уложили на койку, и больше она не вставала – два года медсестры кормили пациентку с ложки, меняли под ней судно, протирали тело мокрой тряпицей. За все два года Луиза не произнесла ни слова. Даже Терезе, которая каждый день брала девушку за руку и заговаривала с ней так, будто ничего не произошло, не довелось услышать ее голос до самой своей смерти.

Тереза умерла тихо, во сне. Утром женщины в дортуаре собрались вокруг ее уже остывшего тела. И Луиза вдруг поднялась с койки, подошла и принялась раздавать указания насчет похорон и последних почестей. Все с удивлением слушали и смотрели, как ходит и жестикулирует девушка, которая за два года ни разу не спустила ноги с койки, ни разу не заговорила, а теперь вдруг ожила, как по волшебству. На следующий день после смерти Терезы она взяла недовязанную шаль, спицы и начала с того места, на котором Вязунья оставила работу. И вот уже три года все выпрашивают шали у Луизы. Она вяжет и раздает готовые вещи с прилежностью человека, который серьезно относится к своему ремеслу. В ее лице не осталось ничего детского, а когда она сердится, в глазах появляется безжалостное выражение. Луизу уже не жалеют, как раньше, – ее боятся.

* * *

В стороне от других умалишенных Женевьева, сидя на своей койке, сочиняет письмо. Светлые вьющиеся волосы рассыпались по плечам, укрытым широкой голубой шалью, которую ей недавно связала Луиза, как раз к зиме. Женевьева склонилась над листом бумаги, не обращая внимания на любопытных пациенток – те вертятся вокруг, стараясь разобрать, что она пишет. Здесь уже привыкли видеть ее в простом домашнем платье, как у всех остальных обитательниц дортуара, а не в халате сестры-распорядительницы. Поначалу, в первые недели, тут смотрели только на нее, без устали провожали взглядами, словно не могли поверить в ее постоянное присутствие в новом качестве. Теперь Женевьева совсем другая женщина – суровость и собранность исчезли, будто она успокоилась и внутренне расслабилась. Став умалишенной среди себе подобных, она наконец-то кажется нормальной.

Сгорбившись над листком, Женевьева обмакивает перо в маленькую чернильницу, стоящую рядом на койке, и пишет:

Париж, 1 марта 1890 г.

Милая сестрица,

за окнами белым-бело, но мы даже не можем потрогать снег – до того холодно, что нас не выпускают на улицу. В дортуаре воздух тоже ледяной, так что можешь себе представить, как тут все ждут обеденного часа, когда подают горячий суп.

Ты мне приснилась нынче ночью. Я видела тебя как наяву: твою нежную кожу, рыжие локоны, бледные губки. Ты стояла прямо передо мной и смотрела в глаза молча, но я как будто слышала твой голос. Навещай меня почаще – я так рада встречам с тобой. И я точно знаю, что сегодня ночью ты действительно была рядом.

Несколько дней назад пришло очередное послание от Эжени. Она все еще пишет заметки для «Спиритического обозрения» и непременно прислала бы мне экземпляр журнала, но знает, что здесь его у меня отберут. Благодаря своему таланту она уже прославилась в узких кругах тех, кто интересуется этой темой в Париже. Эжени старается быть осторожной и окружать себя людьми, которые не примут ее за еретичку. Если бы они знали…

Те, кто осудил Эжени и вынес приговор мне самой… они исходили из собственных предубеждений. Незыблемая вера в какую-нибудь идею всегда приводит к предрассудкам. Я ведь уже писала тебе о том, насколько легче мне стало, как только у меня появились сомнения? Да, нельзя обзаводиться твердыми убеждениями, нужно уметь сомневаться – во всем, и в самой себе тоже. Сомневаться. Мне эта мысль кажется удивительно ясной с тех пор, как я оказалась по эту сторону и сплю на одной из коек в дортуаре, который раньше наводил на меня ужас. Я не чувствую родства с женщинами, живущими здесь, вокруг меня, но теперь я их вижу – такими, какие они есть на самом деле.

Я по-прежнему хожу в церковь. Не к мессе, конечно же. Хожу туда одна, когда никого нет и пусто во всех приделах. Я не молюсь. Не уверена, что уже обрела Бога, и не знаю, случится ли это со мной однажды. Зато у меня уже есть ты. Вот что важно.

Неизвестно, скоро ли меня выпустят из Сальпетриер и выпустят ли когда-нибудь. Я сомневаюсь, что свободу нужно искать по ту сторону стен. Я была по ту сторону, провела там большую часть жизни, но никогда не чувствовала себя свободной. Надежды и устремления должны быть связаны с чем-то другим. Ожидание освобождения – пустое и невыносимое чувство.

Вокруг суетятся любопытные, стараются прочитать, что я пишу, так что пора заканчивать.

Я думаю о тебе. Возвращайся поскорее – ты знаешь, где меня найти.

Обнимаю тебя от всего сердца.

Женевьева.

Она поднимает голову к умалишенным, окружившим ее койку:

– Я закончила письмо, тут нечего читать.

– Какая жалость!

Стайка любопытных сразу рассеивается. Женевьева опускается на корточки в проходе – между железными ножками ее койки на полу лежит чемоданчик, закрытый на замок. Повернув ключ, Женевьева тянет за ручку – в чемоданчике хранится сотня конвертов. Она пристраивает сбоку перо и чернильницу, складывает только что законченное письмо и подсовывает его в самый низ стопки. Заперев чемоданчик, заталкивает его поглубже под койку, встает и под внимательными взорами медсестер идет к окну, расправляя обеими руками голубую шаль на груди.

В парке снежный покров становится все толще. Неподвижно стоя у окна, Женевьева думает о Люксембургском саде, вспоминает, какой он зимой – безупречно белые аллеи, ледяной покой, следы в глубоком снегу…

Такая красота, что хочется сберечь ее навечно.

Кто-то трогает Женевьеву за плечо, и она с удивлением видит справа от себя Луизу.

– Ты забросила вязание?

– Приставучие тетки утомили, пусть подождут немного. – Луиза, скрестив руки на груди, разглядывает некоторое время заснеженный парк за окном и пожимает плечами: – Раньше мне это казалось красивым. Теперь я ничего не чувствую.

– А что-нибудь еще тебе кажется красивым?

Луиза задумывается, склонив голову, водит мыском туфли по трещине в плитке на полу.

– Не знаю… Наверное… Когда я думаю о маме, мне вспоминается, что она казалась мне красивой. Вот и всё.

– Этого достаточно.

– Да. Мне этого достаточно.

Луиза смотрит на неподвижную Женевьеву, на ее руки в мелких морщинках, придерживающие шаль на груди.

– Скучаете по жизни там, мадам Женевьева?

– Я думаю… что никогда не знала жизни там. Я всегда была здесь.

Луиза кивает. Обе женщины остаются у окна бок о бок, глядя на парк, который становится все белее, будто в нем выцветают краски.

Примечания

1

Средопостье – середина Великого поста, время общественных увеселений во Франции. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Вермель – позолоченное серебро.

3

Крепделень – тонкая и гладкая шерстяная ткань.

4

Овариальный компрессор – специальный пояс с винтами, оказывавший давление на яичники.

5

Явление Девы Марии четырнадцатилетней дочери мельника во французском городе Лурде в 1858 году Католическая церковь признала подлинным событием.

6

Бато-лавуары – «плавучие прачечные», устроенные на пришвартованных баржах.

7

Оршад – миндальное молоко с сахаром и розовой водой. Оранжад – прохладительный напиток из апельсинов.

Content

Виктория Мас
Бал безумцев

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог

Примечания