Александра Лисина

Бас. Любимица Иллари

Пролог

Не будите кошку спозаранку – первое правило, которое следует усвоить всем, кто не хочет остаться без головы. Но один самоубийца в моем окружении все-таки нашелся, да еще рискнул стащить с меня одеяло, когда на улице даже толком не рассвело.

– Бас… родная, просыпайся, – интимно прошептал хрипловатый мужской голос. Жаль, что его обладатель мудро остался вне досягаемости моих длинных и временами когтистых рук. – Ба-а-ас… открой глаза, ты нужна мне для очень важного дела-а.

– Иди в бездну, Ниал! – рыкнула я, сворачиваясь клубком и не намереваясь вставать раньше полудня. Но «самоубийца» не ушел. Более того, взял гусиное перышко и принялся легонько щекотать мои голые пятки. Долго так, настойчиво…

Я сперва поджала ноги под себя. Затем уползла на другой край кровати. Лягнулась. Снова рыкнула. А когда стало ясно, что от меня не отстанут, неохотно села и, откинув с лица растрепанную черную челку, мрачно уставилась на стоящего в дверях негодяя.

– Ниал, ты рискуешь остаться без хвоста!

– Прости, моя прекрасная леди, но дело не терпит отлагательств, – повинился «самоубийца», смиренно склоняя бритую голову и молитвенно складывая руки на груди. Из одежды на нем были только свободные шелковые шаровары и длинная, доходящая до колен, бесстыдно распахнутая спереди белоснежная туника, которая открывала прекрасный вид на широкую, лишенную всякой растительности грудь и подтянутый живот.

Гость был уже немолод, но все еще силен, на редкость хорош собой и весьма искусен в любовных играх. А еще он был оборотнем. Если точнее, котом. Горным. Высоким, смуглокожим, мускулистым и весьма соблазнительно смотрящимся в небрежно наброшенном на плечи жреческом одеянии.

Раздетым он, правда, нравился мне гораздо больше, но, видимо, в храме и впрямь случилось нечто из ряда вон выходящее, раз его настоятель не только вырядился в торжественные белые одежды, но и посмел разбудить меня раньше времени.

– Ты позволишь? – едва заметно улыбнулся Ниал, и в его руках, как по мановению волшебной палочки, появился такой же шелковый, только черный с золотым шитьем, халат.

Я пригладила короткие волосы и вздохнула.

Ночь без преувеличения была великолепной. Как и предыдущие сто ночей, которые я провела в этой постели и именно с этим мужчиной. Ниал оказался хорош во всем – страстный, гибкий, выносливый… жаль, конечно, что надолго выходить за пределы храма ему не позволено. Но, на его счастье, соблюдать целибат богиня Кхеметт[1] своих служителей не обязывала, так что, оставаясь преданным ее жрецом, Ниал не был лишен радостей жизни. И я этим нагло пользовалась.

– Что случилось? – проворчала я, неохотно выбираясь из постели и поворачиваясь спиной, чтобы любовник мог набросить халат.

– У нас гости, – кратко сообщил жрец. – Они пришли к богине за помощью.

– Ну и ладно. Мне-то какое дело?

– Они очень настойчивы.

– Ну и пусть настаивают дальше, – нахмурилась я, запахивая полы халата и поворачиваясь к жрецу. – Неужто ты только из-за них разбудил меня посреди ночи?

– На этот раз у нас непростые гости, Бас, – тихо сообщил Ниал, отводя глаза. – Сегодня в храм нагрянули волки. И я думаю, тебе стоит на них посмотреть.

Глава 1

Волки… Не могу сказать, что наши виды открыто враждуют, но все же лохматые – довольно сложное в общении племя. Они гораздо сильнее, крупнее и агрессивнее нас. Предпочитают держаться вместе, тогда как мы по натуре одиночки. Живут чаще стаями: либо с себе подобными, либо с людьми, которых тоже иногда признают за членов стаи. Бесконечно с кем-то воюют. Куда-то стремятся, спешат, суетятся. Испокон веков испытывают тягу к всевозможным железкам, весьма неплохо умеют с ними управляться. Соответственно, слывут прекрасными воинами, и если кому-то служат, то служат на совесть. В том числе и поэтому в людских землях волков ценят выше нас.

Конечно, нельзя утверждать, что они – полная наша противоположность, но мы действительно очень разные. И лично я не люблю волков. А уж в храме исконно нашей богини делать им совершенно нечего.

Прошлепав босыми ногами по каменному полу, я выбралась из комнаты и следом за Ниалом потопала в сторону главного зала.

В королевстве Арания, а точнее, в ее столице, куда меня занесло три с небольшим месяца назад, храм богини Кхеметт был один-единственный. Да и вообще в мире, который мы называли Оллор, их было построено очень немного. Не такая уж значимая наша Кхеметт, чтобы в каждом населенном пункте ей отстраивали по святилищу, как, скажем, верховной богине Иллари или ее божественному супругу Роттару. Если уж совсем точно, то Кхеметт относили к категории младших богов. Зато она была единственной в своем роде. Богиня-кошка. И именно поэтому волкам было делать нечего возле ее алтаря.

Главный зал встретил нас тишиной и прохладой. Он был не очень велик – всего-то с купальню зажиточного купца. Довольно скромно отделан. Погружен в вечный полумрак. И лишь две полыхающие огнем чаши у входа освещали стоящую в центре статую величественной и прекрасной Кхеметт.

Впрочем, прекрасной ее называли исключительно жрецы и те, кто ей поклонялся, а остальные обращались просто по имени. Это, к слову, не возбранялось – наши боги не требовали особых почестей и спокойно относились к вопросу чужих предпочтений. Хочешь – поклоняйся одному богу. Хочешь – сразу десяти. А хочешь – ни в кого не верь и барахтайся по жизни самостоятельно, надеясь исключительно на свои силы.

Так вот, Кхеметт…

Остановившись при входе, я окинула статую быстрым взглядом и мысленно вздохнула.

Сколько раз тут бывала, но внешний вид богини и сейчас вызывал у меня противоречивые чувства. Ростом почти до потолка и изваянная из черного камня, Кхеметт выглядела как женщина, к плечам которой кто-то из озорства приделал кошачью голову. Стройное женское тело – и вдруг звериная морда с торчащими на макушке треугольными ушками. Изящная фигура, а сверху – пуговка звериного носа и длинные кошачьи усы. Понятно, что люди пытались изобразить Кхеметт сразу в двух ипостасях, но все же было в этом что-то неестественное. Порой даже пугающее. Как по мне, лучше бы ей нарисовали два лица, по одному на каждую ипостась, но народу, как ни странно, нравилось. К тому же тщательно отполированный камень придавал статуе загадочный блеск. В золотых глазах играли блики от зажженных неподалеку чаш. Обведенные такими же золотыми линиями губы были плотно сомкнуты и казались поджатыми… но это сейчас, в темноте. А поутру, когда на них попадали первые солнечные лучи, игра света и тени создавала весьма правдоподобную иллюзию усмешки.

М-да. Но такова уж наша кошачья натура: коварная, двойственная и многим непонятная. И такова же кошачья богиня – милосердная и одновременно жестокая, своенравная и непостоянная, как море.

У подножия статуи, как и сказал Ниал, стояли гости. Трое оборотней в дорожной одежде, при виде которых мне захотелось скривиться. Двое волков постарше и, судя по густым пепельно-серым гривам, из породы лесных. Третий, помельче и помоложе, с явственной рыжиной в коротких вьющихся волосах – это однозначно степной. Лидер боевой тройки – проще говоря, вожак в этой маленькой стае – стоял на полшага ближе к изваянию и в этот самый момент очень внимательно его изучал. Но стоило нам с Ниалом появиться на пороге, как он тут же повернул голову и втянул ноздрями сухой воздух.

«Ого. Ка-а-акой самец», – мельком отметила про себя я, в свою очередь рассматривая насторожившегося волка.

Лет сорока, в самом расцвете сил, рослый и широкоплечий, он и впрямь производил впечатление. Его длинные волосы серебрились в полумраке ранней сединой и были стянуты на затылке в хвост, открывая могучую шею. Кожа в уголках глаз собралась в едва заметные морщинки, когда оборотень оценивающе прищурился. Тонкие губы при виде меня неприязненно поджались. Однако бесстрастное выражение на неподвижном, словно вырубленном из камня лице ничуть не поменялось, когда я бесшумно шагнула в его сторону, а полы моего халата с готовностью разошлись, ненароком продемонстрировав всем присутствующим полоску обнаженной кожи.

Ну да, полоска оказалась довольно большой. Считай, от шеи до самого паха, едва прикрытого двумя ленточками шелкового пояска. Да еще и бедро оголилось. Сперва одно, затем другое, показывая замершим волкам все то, что не так давно имел счастье лицезреть насмешливо хмыкнувший за моей спиной кошак. Неудивительно, что молоденький степной отчетливо побагровел, а лесной, который второй, коротко стриженный, с ухоженной бородкой, неодобрительно фыркнул.

Но мне было наплевать. Стесняться себя и других я разучилась так давно, что этого уже даже не помню. А стыдиться тут и вовсе было нечего. Красивое тело – повод для гордости, а не для смущения. Так что пускай смотрят. Хотя для таких поборников морали, как лохматые, мое появление было не столько вызовом, сколько оскорблением.

Когда мы подошли, на хищной физиономии вожака не дрогнул ни один мускул, и ничто в его облике не показало, насколько неприятна ему моя выходка. Возвышаясь над нами почти на голову, он казался огромной скалой, готовой вот-вот обрушиться на мою растрепанную макушку. А глаза у него оказались светло-серыми. Внимательными. И с какими-то подозрительными огнями в глубине.

– Что привело вас в обитель богини? – мягко поинтересовался Ниал, остановившись по правую руку от меня.

Вожак молча протянул запечатанный сургучом свиток.

Жрец без особых угрызений совести сломал печать, развернул свиток и, пробежавшись по нему глазами, хмыкнул:

– Неожиданно… чтобы владыка Эйлинон вдруг решил попросить о помощи?

Я навострила уши.

Это что же, посланники от друидов пожаловали? Сами «зеленые» из северных лесов вылезать не любили, а вот наемников с поручением отправить очень даже могли. Это, в свою очередь, означало, что какая бы проблема у них ни возникла, она была довольно серьезна, раз владыка рискнул написать. Но являлась не настолько грандиозной, чтобы кто-то из его драгоценных подданных утруждал ножки, добираясь через полстраны до столицы Арании – Арги.

– И что же вы от нас хотите? – перечитав послание дважды, поднял глаза от свитка Ниал.

Сероглазый вожак едва заметно скривился:

– Хотим не мы, а тот, кому мы служим.

– И правда, – снова усмехнулся Ниал. – Чего это я глупость сморозил… значит, вам нужен кто-то из баскхов[2]?

– Нам нужен тот, кто носит имя Бас, – ровно отозвался волк. – Ради этого разумного мы проехали через полстраны. И по-моему, владыка изложил свое пожелание достаточно четко, чтобы у вас не возникло дополнительных вопросов.

Надо же, какой колючий. Прямо и пошутить нельзя. Интересно, зачем я понадобилась Эйлинону?

– Читай, – словно услышав мои мысли, бросил жрец и под напряженными взглядами волков протянул злополучный свиток мне. Нимало не смутившись, я лихо его развернула и, пробежав глазами, фыркнула:

– Фу… как официально и скучно. Мог бы и расщедриться на парочку комплиментов. Да еще эти гнусные намеки на наше давнее сотрудничество… По-моему, они граничат с наглостью, Ниал. Имей в виду, я не собираюсь никуда ехать! Я всего три месяца как осела в столице и в ближайший год не планирую отсюда сниматься.

Волки одновременно дернулись, начав догадываться, кого именно должны сопровождать в северные леса, а жрец со вздохом повернулся:

– Прекрасно тебя понимаю, драгоценная. Поверь, я очень ценю твое внимание и даже рискнул бы предложить замену, но игнорировать просьбу владыки Эйлинона будет не слишком-то вежливо. А из представителей твоего вида в столице больше никого нет.

Это правда. Города мы не любим, а большие города особенно. Разве что в холода порой тянемся к горячему очагу, чтобы всласть поспать в тепле и покое. А потом, когда сойдет снег, снова уйти в леса. Но до первых заморозков еще далеко – чай, середина лета, поэтому раньше чем через три-четыре месяца баскхи в столице не объявятся, так что владыке Эйлинону не повезло.

– Я друидам ничего не должна, – буркнула я, возвращая жрецу свиток.

– Бас…

– И тебе не должна тоже, – на всякий случай напомнила я, когда кот снова вздохнул и попытался заглянуть в мои бесстыжие глаза. То, что мы делили постель, не означало, что я прям сорвусь с места и со всех ног побегу к друидам на помощь. Фигушки. Я не для этого сюда приехала, и Ниал прекрасно об этом знал.

– Неужели тебе не хочется заглянуть в гости к владыке? – попытался зайти с другой стороны жрец.

Я снова фыркнула и отвернулась.

– Развлекаться с «зелеными» – так себе удовольствие. Они занудные до безобразия. И шуток не понимают. Так что нет, Ниал, не хочу.

– А как насчет того, чтобы навестить старых друзей, пообщаться с местными магами, заодно обновить свои амулеты…

– Мне пока не к спеху.

– Эйлинон наверняка хорошо заплатит за помощь, – вкрадчиво предположил настоятель. – Знаешь, сколько у него диковинок хранится в сокровищнице?

– Знаю. Но он толком не объяснил, что у них произошло и какого рода помощь от меня требуется. Если бы в северных лесах вдруг запахло жареным, он прислал бы сюда кого-нибудь пособлазнительнее, чтобы уж наверняка вызвать мой интерес, – проворчала я, решительно направляясь обратно в спальню. – К сожалению, заинтересовать меня ему не удалось, так что я иду спать. А ты делай с гостями что хочешь.

– Милая, ну зачем ты так? – укоризненно протянул кот, не спеша, впрочем, следом.

Но я не обратила внимания и, демонстративно зевнув, собралась уйти, прикидывая, как именно накажу бессовестного кота, который посмел разбудить меня из-за такого пустяка. Еще ладно, если бы на пороге храма собственной персоной объявился друид – ему я бы, наверное, не отказала. Но волки… пфф. Эйлинон совсем с ума сошел, если решил отправить сюда лохматых в качестве парламентеров и понадеялся, что его имя поможет нам преодолеть давнюю неприязнь.

Неожиданно по храму словно ветерок пронесся, а затем весь зал без предупреждения осветился яркими золотыми огнями.

Я неверяще обернулась.

Бездна! Это что, шутка?!

Но нет. Похоже, не шутка. Как бы дико это ни выглядело, однако статуя Кхеметт, обычно безмолвная и мрачная, сейчас сияла, словно осененная солнечными лучами! А все потому, что полоумный вожак смиренно опустился перед ней на одно колено и стряхнул на пол щедрую россыпь багровых капель из рассеченного ножом предплечья.

Конечно, у каждого бога свои предпочтения в плане подношений. Кому-то в качестве жертвы достаточно квелой морковки, кто-то предпочитает золото, а некоторым, чтобы откликнуться, надо всего лишь услышать искреннюю молитву. Но даже у оборотней кровь в храмовых ритуалах – крайне редкий ингредиент. И если она проливалась, то это происходило лишь в исключительных случаях.

Самое странное, что волки, кроме солнцеликого Роттара, богов традиционно не признавали. Но и ему в полной мере не поклонялись, молитв и обрядов не совершали, веками жили сами по себе, служили тем, кто мог хорошо заплатить, и были верны исключительно собственным принципам.

И вот теперь один из них решил призвать на свою голову Кхеметт?!

Придурок! Он вообще знает о последствиях?!

Тем временем сероглазый вожак залил подножие озарившейся светом статуи собственной кровью, поднял на богиню-кошку спокойный взгляд и так же спокойно произнес:

– Предлагаю сделку, двуликая. Служба в обмен на услугу.

– Ниал… останови его! – дрогнувшим голосом прошептала я. Но жрец, кажется, не услышал. А всего через миг кровь на полу начала стремительно испаряться. Еще через пару ударов сердца, когда у меня в душе все перевернулось, каменные плиты вновь стали безупречно чисты. Ниал, как верховный жрец нашего маленького храма, засвидетельствовал случившееся таинство. И это, в свою очередь, означало, что обряд завершен, а подношение оборотня действительно принято. Более того, теперь волк имел право требовать от Кхеметт ответную услугу.

– Что ты хочешь? – снова повторил вопрос жрец, когда статуя погасла и зал снова погрузился в полумрак.

Оборотень поднялся с колен.

– Я уже сказал: нам нужна Бас. И ей придется поехать вместе с нами к друидам.

* * *

– Ниал, я тебя убью! – прорычала я, едва жрец показался на пороге спальни. – Ты что творишь, а?! Как ты мог позволить этому дураку начать ритуал?!

Ниал примиряюще поднял руки, а когда у меня из-под верхней губы непроизвольно вылезли клыки, на всякий случай отступил на шаг. И правильно: перечить мне сейчас было опасно для жизни.

– Бас, не надо… Служение – дело добровольное, – напомнил кот, мудро остановившись на пороге. – Даже в том случае, если поклясться в верности богине изъявил желание самый обычный волк. Тебе ведь известны правила. Отказать ему я не вправе.

– Да?! А меня подставлять ты вправе?!

Когда мое тело изогнулось в преддверии трансформации, на коже проступила короткая черная шерсть, а из кончиков пальцев снова выстрелили острые когти, Ниал тревожно замер.

– Статуя дала четкий знак, – осторожно сказал он, стараясь не шевелиться. – Я подумал… вернее, мне показалось, что все было правильно. В любом случае волк не требовал, чтобы ты отправилась с ним немедленно. Я попробую потянуть время. Скажу, что они не так поняли и здесь нет того, кто им нужен. В конце концов, ты можешь просто отказаться…

– Проклятье! Уже не могу! – выдохнула я, с трудом удерживая беснующегося внутри зверя. За годы нашего, так сказать, совместного проживания мы более или менее научились сосуществовать вместе. Ведь он – это я. Точнее, более агрессивная и импульсивная версия меня. Но бороться с собой, как известно, сложнее всего, поэтому иногда у нас случались разногласия.

Бездна! Да что ж это такое? Уймись! Цыц, кому сказала!

– Бас? – обеспокоенно дернулся жрец, когда из моего горла вырвалось хриплое рычание, но зверь все же притих. После чего я обессиленно упала на подушки и раскинула в стороны уже вполне человеческие руки.

– Да, это был знак, Ниал. Ты прав. Но, бездна, это был знак не для тебя! И не от Кхеметт! Неужели ты не почувствовал разницы?!

– Что-то не так? – внезапно обеспокоился кот и подошел ближе. – Разве я ошибся?

Я устало закрыла глаза:

– Да. И нет. Прости. Это, наверное, не твоя вина. Нас обоих переиграли.

Ниал приблизился вплотную и присел на краешек разворошенной постели. Его горячая ладонь накрыла мои сжавшиеся в кулак пальцы, тихонько их погладила, помогая расслабиться. Под его чуткими руками зверь окончательно перестал рваться наружу – этого кота он успел хорошо запомнить. Как его человеческую, так и звериную ипостась. Весьма привлекательную, между прочим, ипостась – горные кошки всегда славились редким сочетанием силы, грации и красоты. Поэтому мой зверь если не признал его, то все же позволил быть рядом. И это было такой удачей, что я не хотела раньше времени ничего менять.

Но теперь, когда сделка заключена, у меня не осталось выбора.

Этой ночью суровая богиня Кхеметт – на этой мысли из моего горла вырвался едкий смешок, – так вот, Кхеметт приняла под свою руку незнакомого оборотня и при свидетелях обязалась оказать ту помощь, о которой он попросил. Проблема заключалась в том, что просил он не для себя, а от лица владыки, чтоб ему пусто было, Эйлинона. Проще говоря, гордый волк был настолько обязан друидам, что по доброй воле пошел в пожизненное услужение к богине-кошке, считая, что это перекроет тот долг, который он успел взять в лесном дворце.

Интересно, чем он был так обязан «зеленым»? И понимал ли, на что подписался? Если нет, то Эйлинону при встрече придется кое-что мне объяснить.

– Бас? – тихо спросил жрец, нависнув надо мной и пытливо заглянув в лицо. – О чем ты говоришь?

Я вздохнула и открыла глаза:

– Нас обманули, Ниал: сегодня ночью от лица Кхеметт сделку заключила другая богиня.

Кот вздрогнул. Но не возразил, не начал спорить – мы, баскхи, будучи прямыми потомками Кхеметт, всегда чувствовали ее настроение и понимали ее знаки лучше кого бы то ни было. Иногда даже лучше, чем жрецы. И я совершенно точно знала, что сегодня Кхеметт не была настроена принимать под свою руку волка без роду и племени, который вздумал шантажировать ее с помощью обряда. Она ни за что не позволила бы сделать то, что сделал он. Не приняла бы от лохматого столь серьезную жертву. Первая ступень посвящения… Не таким должно было быть его служение богине. Видит бездна, совсем не таким. Тем не менее кто-то вмешался в ход ритуала и насильно привязал жизнь волка к Кхеметт, не считаясь с ее мнением.

– Кто это был? – так же тихо спросил жрец, прикусив губу.

– Иллари, кто ж еще? – невесело хмыкнула я. – Только у верховной богини хватило бы наглости вмешаться. И только ей было под силу провернуть такой обман, да еще в присутствии волков. У нас с ней, если помнишь, сложные отношения. А ее слово всегда весило больше, чем слово Кхеметт, поэтому придется подчиниться. Но кто бы знал, как же мне не хочется этого делать!

Жрец бережно поцеловал меня в губы:

– Прости, я не увидел. Не понял.

– Прощаю, – печально улыбнулась я, протягивая к нему руки. – Но ты знаешь, что это означает.

– Я больше тебя не увижу…

– Да, Ниал. Это наша последняя ночь.

– Тогда пусть она будет лучшей, – прошептал кот, склоняясь надо мной и прижимаясь разгоряченным телом. Его пальцы уже ловко развязали шелковый поясок, а затем так же ловко откинули в стороны полы невесомого халата. – Хочу, чтобы тебе было хорошо со мной, Бас. Хочу, чтобы ты меня запомнила.

Я не стала обещать того, чего, скорее всего, не смогу исполнить. Но с готовностью подалась вперед и, обвив руками крепкую шею кота, прильнула к горячему телу. С наслаждением, с радостью, но, как он и сказал, в последний раз. Не потому, что Ниал меня сегодня подвел. Просто такая у нас, кошек, порода – мы чаще следуем инстинктам, чем голосу разума, не терпим неволи и делаем лишь то, чего по-настоящему хотим. За редким исключением. А еще мы ценим независимость и не имеем привычки возвращаться к тем, к кому не испытываем по-настоящему глубокой привязанности.

Глава 2

Следующим утром волки встретили меня на площади возле храма. Вернее, у коновязи, где терпеливо дожидались готовые к дальней дороге лошади. Хорошие, кстати, лошади. Рослые, крепкие, с виду выносливые и сильные. Обычно в присутствии оборотней редкая скотина не проявляет беспокойства, а эти явно были привычны, поэтому стояли смирно. И лишь на мое приближение среагировали тревожным фырканьем.

Ниал меня не провожал – ночью я вымотала его так, что бедный кот даже не проснулся, когда я поцеловала его на прощание. Однако нужные распоряжения он все-таки успел вчера отдать, поэтому в коридоре меня ждал кем-то загодя собранный дорожный мешок, а в трапезной стоял накрытый стол.

Остановившись в двух шагах от настороженно шевелящих ноздрями волков, я оценивающе прищурилась.

На немаленькой площади, где вплотную друг к другу стояло несколько десятков посвященных различным богам храмов, сдвинувшиеся плечом к плечу оборотни смотрелись неуместно. Не столько потому, что были крупнее большинства простых горожан. И не потому, что на их невыразительных мордах застыло угрюмое выражение. Просто вокруг этой троицы витала едва уловимая аура угрозы. Они одним своим видом олицетворяли вызов всем стоящим здесь храмам. Упрямые, несгибаемые, непримиримые. Не зря на них с таким подозрением косились многочисленные прохожие. И не зря старались обходить стороной.

Тем не менее вчерашнее раздражение улеглось, и мне больше не хотелось расцарапать хмурые волчьи физиономии. Но я, пожалуй, не стану рассказывать, каким именно способом Ниал до самого утра вымаливал у меня прощение. Ну и их заодно сумел отмазать, хотя это было нелегко.

Одеты волки, как и вчера, были в простую, но добротную одежду. Короткие сапоги с толстой подошвой, стачанные явно на заказ. Штаны из тонкой ткани, свободные, такие, чтобы и верхом без проблем ехать, и в случае оборота по-быстрому с себя сбросить. Рубахи на удивление чистые, хотя и немного мятые. Поверх рубах – кожаные безрукавки очень схожего кроя. На поясе у каждого виднелось по две пары ножей. А вот ножны с мечами были приторочены к седлам. Там же разместились два котелка и переметные сумки. Не слишком, кстати, большие, в самый раз для неприхотливых путешественников. Меж тем до северных лесов больше двух недель конного ходу, но, судя по всему, волки не любили обременять себя лишней поклажей: еду ведь можно купить и по дороге или поймать в лесу, а теплых одеял и подушек им тем более не требовалось.

– Похоже, у нас проблема, мальчики, – промурлыкала я, оглядев свое сопровождение. – Кто из вас готов поделиться с леди средством передвижения?

На лице вожака проступило тщательно сдерживаемое раздражение, но увы ему – лошадей мой зверь предпочитал жрать на завтрак, а не протирать им хребет собственным задом, поэтому отношения с копытными у нас обычно не складывались. К тому же за лошадьми надо было ухаживать, чистить, кормить, купать, следить за копытами. По горным тропам они ходили плохо. Летом им было жарко, зимой холодно. Одна морока, короче. По этой же причине я предпочитала передвигаться на четырех лапах, а не на двух, но делать это в городе было не слишком разумно.

– Ита-ак? – проворковала я, когда волки выразительно промолчали. – Мы пойдем в северные леса пешком, отправимся покупать мне лошадь или же обойдемся без экстремальных развлечений?

– Роар, возьмешь ее к себе, – наконец бросил вожак, так и не соизволивший представиться, после чего отвернулся, взобрался на спину своей коняги и решительно направил ее в сторону западных ворот. Второй волк последовал примеру вожака, а рыженький, тот самый, степной, окинул меня подозрительным взором и не слишком приветливо сообщил:

– Леди, вам придется сесть сзади.

Я без промедления ухватилась за протянутую ладонь, больше похожую на лопату. Сжала ее, подпрыгнула, мысленно порадовавшись, что не вырядилась перед дальней дорогой в неудобное платье. Одним махом оказалась на лошадином крупе и, наклонившись вперед, жарко выдохнула в неприкрытую шею оборотня:

– А не боишься подставлять мне спину, мальчик?

Волк ощутимо дернулся, когда мое дыхание пощекотало ему загривок.

– Леди…

– Можешь называть меня Бас, – томно прошептала я, откровенно наслаждаясь ситуацией.

Надо же, какой нервный мальчик. Совсем молоденький, желтоглазый, курносый и даже с крохотными конопушками на явственно порозовевших скулах. Правда, здоровый как лось, раза в полтора меня шире и почти вдвое тяжелее в человеческой ипостаси. Зато он был довольно симпатичным и ужасно мило смущался. А если я его еще и обниму… да, вот так, чтобы ладони сомкнулись на животе, а грудь буквально вжалась в широкую спину…

– Л-леди…

Ой. Он действительно покраснел! Нет, ну надо же какая прелесть! Неужто волчонок мне достался нецелованный?

– Да поехали уже, – чуть не расхохоталась я, милосердно отстраняясь от побагровевшего парня. – Вон куда твои приятели уже утопали. Еще немного – и не нагоним.

Оборотень смущенно шевельнул ушами и ткнул пятками замершую кобылку. Та всхрапнула, чувствуя себя неуютно в моем присутствии, но запах хозяина действовал на нее успокаивающе. Поэтому, вместо того чтобы взбрыкнуть, скотинка послушно припустила следом за удаляющимися товарками и пристроилась у них в кильватере.

Пока мы ехали к городским воротам, я успела вдосталь похулиганить, то прижимаясь к волчонку всем телом, то игриво щекоча пальцами его живот. Пару раз подышала в шею, едва не куснула за холку, до того рыжик был аппетитным. И так увлеклась, что даже по сторонам смотреть не захотела, да и что я не видела в Арге? Город как город. Стоял тут тысячу лет и еще тысячу простоит без изменений. А где я потом такого чувствительного мальчика найду? И над кем так сладко поизмываюсь?

Не то чтобы он всерьез меня заинтересовал, но доводить его до покрасневших ушей оказалось забавно. Такой неискушенный, милый… так бы и съела. Ням. Даже жаль, что мы слишком быстро добрались до крепостной стены, и всего через полчаса булыжная мостовая под копытами лошадей сменилась на хорошо укатанный тракт, по которому нам предстояло передвигаться еще очень и очень долго.

Выбравшись за пределы столицы, оборотни непроизвольно расправили плечи и жадно втянули ноздрями свежий воздух.

Хорошо-о… Без запаха гари и пыли, без одуряющих ароматов попавшихся на нашем пути пекарен, доносящейся с окраин вони кожевенных мастерских, без назойливого шума многочисленных кузниц и нескончаемого гомона чужих голосов мир был по-настоящему прекрасен. Чистый, яркий, щедро умытый пролившимся под утро дождем. Настоящее чудо, которым я за столько лет так и не разучилась любоваться.

Вскоре после того, как город остался позади, издеваться над ребенком мне расхотелось. Он что-то совсем нервный стал. За руки меня хватать начал. Извертелся весь, изъерзался. Похоже, всерьез решил, что я до него грязно домогаюсь и, как только представится возможность, наброшусь и сожру. Бедняга. Кошачье племя, конечно, любвеобильно и не против разнообразить половые связи парочкой-другой оборотней не своего вида, но все же не настолько мы ненасытные, чтобы бросаться на все, что движется. И вообще, волки не в моем вкусе. К тому же погода стояла замечательная, теплая, несмотря на раннее утро. Делать гадости под щебетание птичек и умиротворяющее жужжание шмелей стало неинтересно. Поэтому я оставила бедного парня в покое и сладко зевнула. А затем, поскольку ночью поспать толком не смогла, обняла вновь напрягшегося волчонка и, склонив голову ему на плечо, задремала.

Угу. Прямо так, в жутко неудобной для человека позе. Но что еще прикажете делать на полупустой дороге, если ехать просто так скучно, пакостить надоело, а разговаривать было лень?

В общем, часа два с небольшим я благополучно продрыхла. Расслабилась. Подобрела. А потом меня некстати разбудили. Правда, не для привала, а просто потому, что рыжику внезапно приспичило в кусты.

Я, подумав, тоже туда сходила – чего время терять? А когда вернулась, то решила, что больше не хочу дремать на скользком лошадином крупе. После чего нахально запрыгнула к опешившему от такого поворота событий рыжику на колени. Деловито на них поерзала, порадовавшись, что обычным седлам с высокими луками лохматые предпочитали плотные попоны, накрытые специально скроенными кусками толстой кожи. Проигнорировала возмущенный рык. На неумелые угрозы показала зубы. И, устроившись поудобнее, вскоре снова уснула. К искреннему изумлению моей новой «грелки» и вящему неудовольствию обоих серых, которых моя несусветная наглость, похоже, поразила до глубины души.

* * *

Во второй раз я проснулась оттого, что почувствовала на себе чужие руки и осознала, что меня довольно аккуратно куда-то несут, а затем почти что бережно укладывают на мягкое. Забота, от кого бы она ни исходила, кошкам всегда приятна, поэтому я тихонько мурлыкнула и потерлась носом о чужую ладонь, тем самым благодаря за беспокойство.

Тот факт, что запах принадлежал вовсе не рыжику, меня совершенно не смутил. Сильный, резкий, отчетливо отдающий лесом и мускусом, он принадлежал уже зрелому оборотню, чей зверь был достаточно уверен в себе, чтобы так смело со мной обращаться. Поскольку сильных мужчин я всегда ценила, то решила позволить волку эту маленькую вольность и уснула в третий раз. А окончательно проснулась лишь ближе к ночи – хорошо отдохнувшей, полной сил и, как водится, голодной.

Сладко потянувшись, я высунула нос из-под наброшенного на плечи плаща, приподняла голову и деловито огляделась.

Так. И где это мы?

Похоже, в лесу. Не особенно далеко от дороги и на приличном расстоянии от ближайшей реки.

Фу, не могли поближе подобраться? Может, кому-то и хватило бьющего на соседней поляне родника, а вот даме следовало умыться и привести себя порядок.

Едой, кстати, не пахло. Значит, даме еще и охотиться придется, потому что хлебом мой зверь точно не наестся, а мясо я с собой умышленно не взяла – трудно сосредоточиться, когда ноздри то и дело дразнит аромат умело зажаренной курицы. Неудобно. Отвлекает. Будоражит воображение.

Кстати, а где мои провожатые?

Ага, вижу. Рыжик, утомившись за день, без задних ног дрыхнет под деревом, намеренно или случайно устроившись так, чтобы оказаться от меня как можно дальше. Бедняжка. Совсем я его запугала.

Один из серых нашелся под соседним деревом, где сидел, прислонившись спиной к стволу и старательно притворялся спящим. Его демонстративно сложенные на груди руки выглядели ужасающе сильными. Грубоватое лицо казалось обманчиво расслабленным. Спутанные волосы, остриженные почти так же коротко, как у степного, нахально лезли в глаза. Из-под верхней губы виднелись кончики острых клыков. А цвет его глаз я успела рассмотреть еще утром – такие же серые, как у дурака, принесшего вчера клятву служения нашей богине. Только, в отличие от вожака, в волосах этого волка пока не появилось ни одного седого волоска. Да и выглядел он, несмотря на внешнюю мощь, далеко не так угрожающе.

А вот самого вожака поблизости не было. Гуляет? Охотится? До ветру пошел?

Я потянула носом воздух.

Костер они сегодня не разводили. Чем ужинали, тоже непонятно – или все сожрали, поэтому запаха не осталось, или же спать ложились на голодный желудок, что для оборотней вообще-то неполезно.

Я задумчиво ковырнула пальцем брошенную на землю попону, на которой так сладко спалось, а затем перевернулась на живот, вытряхнула себя из одежды и, слившись с темнотой, скользнула прочь, постаравшись сделать это как можно тише.

Отлично. Серый так и не открыл глаз, а оставшаяся в лагере одежка какое-то время сохранит мой запах. Встревожиться волк не должен. А пока он дремлет, я как раз успею добежать до реки, перекусить, умыться и вернуться до того, как он поднимет тревогу.

Удалившись от лагеря на приличное расстояние, я с удовольствием встряхнулась и перешла на бег.

Надо сказать, в звериной форме мир воспринимается иначе, чем в человеческой. Более четко, ярко и полно, что ли? Кошачьи лапы гораздо лучше подходят для быстрого и незаметного перемещения по лесу, чем ноги. Становятся в разы острее зрение, обоняние, слух. Опять же, густой мех оберегает и от дождя, и от холода, и от шальной стрелы. Мощное тело похоже на туго сжатую пружину и порой аж звенит от бурлящей внутри силы. Хочется уже не бежать – стремглав лететь сквозь ночь, пугая ее хищными огнями в глазах и голодным оскалом.

Впрочем, сегодня мой зверь не стремился взять верх – устал, сволочь мохнатая. Я уже давно не давала ему воли, а тут такой подарок – зрелый кот, с которым можно не сдерживаться и который почти равен мне по силам. Зверь-то устал, да. Что называется, наигрался. А вот жрецу еще пару недель придется сводить с тела не только синяки, но и следы когтей и зубов, которых мой дорвавшийся до свободы кошак оставил на нем немало.

Само собой, умышленно поранить я никого не старалась, однако это один из неизбежных минусов нашего существования. Мы в любой форме остаемся импульсивными, кровожадными и опасными. А если потеряем контроль над звериной ипостасью, то становимся опасными вдвойне. Причем чем сильнее зверь, тем сложнее его удерживать. Тем сильнее довлеют над нами инстинкты. И тем выше угроза, что в один прекрасный день вторая ипостась выйдет из-под контроля.

Мне, можно сказать, повезло – со своим зверем я договорилась. Днем он чаще всего спал. Ночи я, наоборот, старалась отдавать в его полное распоряжение. И только в брачный сезон уходила далеко-далеко в горы, подальше от живых, потому что находиться рядом со мной в такое время было по-настоящему опасно.

Безошибочно отыскав затерявшуюся в лесу крохотную речушку, я спустилась к воде и, припав на передние лапы, с наслаждением напилась. В потревоженной водной глади мелькнули белоснежные клыки и хищно прищуренные желтые глаза, а затем по воде пробежала короткая рябь. Сгустившаяся вокруг меня темнота ненадолго расступилась. И вот уже вместо страшноватой звериной морды в реке отразилась мокрая, сыто жмурящаяся человеческая мордочка в обрамлении коротко стриженных, абсолютно прямых и изрядно встрепанных волос.

Забавно, да?

Сколько лет живу, а все равно не могу понять, почему в человеческой ипостаси у моей шевелюры далеко не такой насыщенный цвет, как в звериной. И глаза не желтые, а светло-карие. Да и зрачок совершенно обычный. Отчего так вышло? Богиня знает. Но факт в том, что до поры до времени в этом миниатюрном теле крайне сложно было заподозрить вторую ипостась.

В том числе и поэтому баскхов нелегко обнаружить: обычных оборотней видно издалека, а у нас нет особых примет. Быть может, только запах и выдает, если баскх сильно волнуется или боится.

Что еще о нас можно сказать?

Пожалуй, только то, что нас очень мало. Мы не любим сидеть на одном месте, и у нас нет раз и навсегда установленной территории для охоты. А еще говорят, что богиня-кошка вдохнула в нас частичку собственной силы. Насчет последнего ничего не могу сказать, не проверяла. Но кое-что мы действительно умеем, и за это нас в какой-то степени тоже боготворят.

Неожиданно в воде плеснула крупная рыбина, и мой зверь встрепенулся, вспомнив о том, что с утра так и не поел. Купаться в его планы, правда, сегодня не входило, но ради добычи он куда угодно полезет. Хоть в воду, хоть в гору и хоть на ближайшее дерево.

На какое-то время я не на шутку увлеклась рыбалкой, которая, как и большинству представителей семейства кошачьих, была мне по душе. А когда наелась, отмылась от чешуи и уже в человеческой ипостаси выбралась на берег, то обнаружила, что на берегу меня уже ждут. Вернее, ждет. Один очень-очень недовольный волк, буравящий меня хищно прищуренными глазами.

Остановившись у кромки воды, я окинула зверя внимательным взглядом.

Взлохмаченный, определенно злой. И, кажется, я уже знаю, кто скрывается под пепельно-серой с проседью шкурой.

Зачем ты искал меня, волк? Явившись в лагерь и обнаружив пропажу, забеспокоился? А может, разозлился, что упустил из виду? Неужто подумал, что я сбегу?

Волк, словно услышав мои мысли, предупреждающе рыкнул. И вот тогда я сугубо из вредности опустилась на колени прямо в воду и кротко положила ладони на мокрые бедра.

А что? Сижу себе и сижу, никого не трогаю. Вся такая беззащитная и уязвимая. Мокрые волосы откинула назад и выпрямилась, совершенно не стесняясь обнаженной груди. Затем вытерла ладонью лицо. Снова игриво покосилась на волка. И, заметив, как тревожно дернулись его губы, насмешливо хмыкнула.

Ну? И что ты теперь будешь делать, дорогой? Нападешь? Ударишь? Рискнешь меня поранить? А если нет, то каким именно образом ты думал заставить меня вернуться в лагерь?

– Можешь приблизиться, – милостиво разрешила я, когда оборотень откровенно заколебался. В его глазах промелькнули удивление, раздражение, затем снова злость. Но в звериной ипостаси волки контролировали себя лучше нас, поэтому можно было не сомневаться – он полностью отдает отчет в своих действиях. И даже будучи очень злым, никогда не сделает того, о чем впоследствии пожалеет.

– Ну что же ты? – я улыбнулась шире и сделала приглашающий жест. – Неужели боишься? Меня? Не надо, я не кусаюсь. Подойди.

Огромный зверь набычился, ощетинился, из-под кончиков губ все-таки показались внушающие уважение клыки, но тем не менее он, хоть и неохотно, все же сделал к воде несколько неуверенных шагов.

– Ближе, – велела я, изучая его прищуренными глазами. – Вот так. Молодец.

Волк, тяжело дыша, подошел вплотную и замер, когда я подняла руку и пробежалась кончиками пальцев по его щеке. Правда, укусить не пытался. Только едва заметно вздрогнул. А потом шумно выдохнул и опустил голову, позволив мне без помех зарыться пальцами в густую шерсть и притянуть к лицу страшноватую морду.

– А ты красивый, – сообщила я, ненавязчиво почесывая его за ушами. Глаза у зверя, правда, оставались настороженными, непонимающими, но отстраниться он не пытался. Только дышал по-прежнему тяжело, с перерывами, будто делал очень нелегкую, прямо-таки непосильную работу.

Наконец я легонько хлопнула по тугому волчьему боку и поднялась.

– Ладно, уговорил. Идем обратно. Что-то тут прохладно стало.

Зверь растерянно вскинул голову, так что наши глаза оказались почти на одном уровне, но я уже выяснила что хотела, поэтому отвернулась и просто прошла мимо. Уже по пути услышала за спиной тяжелое дыхание. Мысленно хмыкнула, обнаружив, что зверь все-таки идет следом. И вот так, в сопровождении недовольно сопящего вожака, вернулась на поляну, где оборотням вздумалось устроить бивак.

К тому моменту оба волка успели не только проснуться, но и, судя по виноватому виду, схлопотали нехилый нагоняй от вожака. Роар при виде меня вспыхнул до корней волос, будто никогда раньше не видел обнаженных леди. Видать, и правда нецелованный. Ну да это ненадолго.

Подмигнув парню и вогнав его в еще большую краску, я с чувством выполненного долга опустилась на плащ, под которым лежала моя одежда. Но прежде, чем я успела засмущать паренька окончательно, из-за деревьев выскользнула рослая тень, в мое лицо полетел чужой скомканный плащ, а знакомый голос прорычал:

– Оденься! Живо!

Я подняла глаза на уже успевшего натянуть штаны вожака.

– А то что?

Волк скрипнул зубами:

– Лучше тебе этого не знать.

Глава 3

Заставлять делать кошку то, чего она делать не хочет, – пожалуй, самая бессмысленная и бесполезная из всех затей, которые могли прийти волку в голову. Я вообще мало кому позволяла разговаривать со мной в таком тоне. Соответственно, слушаться не собиралась. А вместо того чтобы выполнить дурацкий приказ, плавным движением поднялась и, глядя вожаку в глаза, томно промурлыкала:

– Прости, я не расслышала, что ты сказал.

Из горла волка вырывался сдавленный бульк:

– Я велел тебе одеться!

Я уже говорила, что лохматые, когда хотят, способны передвигаться очень быстро? Так вот, вожак этой ночью удивил даже меня – буквально метнувшись через поляну, он вдавил меня в ближайшее дерево и, нависнув сверху тяжелой горой, прошипел:

– Теперь услышала?!

Вместо того чтобы испуганно пискнуть и присесть, я, напротив, дразняще ему улыбнулась:

– Если и услышала, то что с того?

– Я отдал тебе приказ!

– А ты заставь меня, – прошептала я, изогнувшись в пояснице и подавшись вперед.

От мимолетного прикосновения оборотень отшатнулся, словно его ударили. Я же демонстративно запрокинула голову, открывая уязвимую шею. Изогнулась еще больше, бессовестно искушая, приглашая, почти умоляя его дать мне повод сменить ипостась. А когда укуса так и не последовало, а хватка на плечах так же внезапно ослабла, негромко рассмеялась:

– В чем дело, лохматый? Не умеешь обращаться с женщинами?

Ответом мне стал приглушенный, откровенно угрожающий рык. Впрочем, волк и сейчас не набросился – в отношении дам у лохматых существовал свой кодекс чести, который они никогда не нарушали. Собственно, вожак быстро понял, что ничего со мной поделать не сможет. Ни в человеческой ипостаси, ни в звериной. А если не понял, то уже начал догадываться, отчего рассвирепел еще больше. Едва не перекинулся во второй раз. И богиня знает, до чего мы бы с ним сегодня договорились, если бы пунцовый от смущения волчонок не попросил:

– Пожалуйста, миледи. Я очень вас прошу: оденьтесь.

Я милостиво кивнула:

– Только ради тебя, мальчик. Сложно устоять, когда мужчина использует такое оружие, как вежливость.

После чего вернулась к своему спальному месту, наклонилась, умышленно проделав это так, чтобы со спины смотрелось не просто соблазнительно, а в буквальном смысле слова сногсшибательно. Затем без спешки набросила на себя рубашку. Усевшись на плащ, так же неспешно натянула белье, просторные штаны и новенькие кожаные сапожки. Наконец откинулась навзничь, забросила ногу на ногу и, сунув меж зубами сорванную травинку, сделала вид, что не замечаю сердито сопящих оборотней. И в упор не вижу горящих взглядов паренька, бросаемых на мою проступившую под тонкой тканью грудь.

На этом, можно сказать, конфликт был исчерпан, и остаток ночи прошел спокойно. Меня больше никто не трогал, ультиматумов не выдвигал. А поутру оборотни в полнейшем молчании свернули лагерь, навьючили отдохнувших за ночь лошадей и так же молча запрыгнули в седла.

Пока они собирались, я с равнодушным видом стояла в сторонке, все так же жуя несчастную травинку и лениво размышляя, а не пробежаться ли мне по лесу во второй ипостаси. Но нет. Едва лохматые закончили сборы, Роар забрал мой мешок и, устроив его на спине своей кобылки, не слишком уверенно протянул руку. После чего я решила, что будет гораздо интереснее снова испытать его терпение на прочность, чем пробираться сквозь бурелом самостоятельно.

Сесть вперед мне на этот раз не дали, но я, в общем-то, и не настаивала, к вящему облегчению волчонка. Когда кони тронулись, какое-то время даже посидела смирно, как лапочка. Ну, почти. Надо же было жертве дать время привыкнуть.

Рыжик, как и вчера, напрягся, ощутив на животе мои сомкнувшиеся ладошки. Затем заерзал, почувствовав на шее горячее дыхание. Аж закаменел весь, стоило мне начать тихонько мурлыкать у него над ухом. Но долго мучить его я не стала и, как только кони вернулись на дорогу, отпустила беднягу. Потом отстранилась и рассмеялась, услышав облегченный вздох паренька. Замолчала. Притихла. А еще через полчаса очень аккуратно сползла с лошадиного крупа и бесшумно соскочила на землю, гадая про себя, как быстро уставший от издевательств малец сообразит, что ему чего-то не хватает. И как много «ласковых» скажет ему обозлившийся с ночи вожак, когда поймет, что я опять его обманула.

Ну что? Засекаем время и будем делать ставки на самого внимательного волка? Готова биться об заклад, что первый раунд будет за мной. А вот дальше… дальше как раз и начнется самое интересное.

Растянув губы в нехорошей усмешке, я отступила с дороги, немного прогулялась вдоль тракта и, отыскав первую попавшуюся полянку, с довольным видом плюхнулась на землю.

Ну? Где мои бравые волки?

Ага. Вот и они, родимые. Вон как копыта за кустами грохочут. Быстро же они очухались. Сразу повернули коней назад и, проломившись сквозь густой орешник, с разбегу выметнулись на облюбованную мною полянку.

– Миледи, вы в порядке?! – выдохнул рыжик, увидев, что меня никто не сожрал, а я просто мирно и спокойно собираю растущие в траве цветочки.

– Какого демона ты здесь делаешь?! – рявкнул прямо из седла вожак. Но я его нахально проигнорировала.

Третий волк неодобрительно покачал головой и придержал коня, чтобы не топтать ни в чем не повинную травку. А увидев, каким взглядом я смерила спрыгнувшего на землю собрата, предпочел попятиться назад вместе со скакуном и сделал вид, что вообще ни при чем.

– Ты… – процедил вожак, остановившись от меня на расстоянии вытянутой руки и раздавив сапогами совершенно очаровательный колокольчик. Мне как раз его не хватало для венка.

Хм. Какой невоспитанный волк… И нечего на меня так смотреть. Я еще ничего плохого не сделала. Сижу себе, плету венок, песенку под нос намурлыкиваю… у меня даже оружия при себе нет, представляете?

Встретив бешеный взгляд волка, я мило ему улыбнулась.

– Что?

– Вернись в седло, – с трудом взял себя в руки оборотень и все же сообразил на этот раз попросить, а не приказать. Тон, правда, выбрал не совсем верный, ну да ладно. Прощу на первый раз. Он ведь очень старался, правда?

Спрятав улыбку, я одним движением поднялась с земли и шагнула к обреченно вздохнувшему рыжику.

– Нет, – хмуро бросил вожак, протягивая мне руку. – Со мной поедешь… пожалуйста.

Ого. А он и правда поддается дрессировке!

Одарив мрачного до невозможности серого лучезарной улыбкой, я без возражений приняла чужую руку и едва не расхохоталась, когда он забрался в седло и усадил меня перед собой. Усвоил урок, молодец. Отсюда спрыгнуть незамеченной будет гораздо сложнее, чем с лошадиного крупа. Но я пока и не собиралась хулиганить. Хватит того, что у меня появилась новая «грелка» и очередной объект для изучения, с которым, признаться, было ну очень интересно поработать.

Правда, сразу доставать вожака я не стала – сперва надо было все хорошенько обдумать. Поэтому кони вместе с седоками успели и на тракт обратно выбраться, и приличное расстояние отмахать, а я все никак не могла решить, с чего же именно мне начинать приручать лохматого.

Ах да. Пожалуй, лучше начать с самого простого.

– Как тебя зовут? – поинтересовалась я, удобно лежа в кольце чужих рук и помахивая болтающейся на весу ножкой.

Вожак одарил меня сверху хмурым донельзя взглядом.

Ага. Значит, еще не понял, что к чему. Отлично, будем учить дальше.

– Ладно, – с легкостью отступилась я от упрямца и, одним движением сев, поменяла положение так, чтобы развернуться к нему спиной. Попона у лошади оборотня оказалась замечательно широкой, плотной и как нельзя лучше подходила для моих целей. С такой конструкцией не составляло труда пристроиться к мужчине вплотную, прижаться так, что теснее некуда, и мысленно хихикнуть, услышав сзади отчетливый скрип зубов.

– Роа-а-ар, – чуть наклонившись вперед, позвала я и, когда едущий впереди рыжик обернулся, радостно ему помахала. – Можно тебя спросить?

– Конечно, миледи, – торопливо отозвался волчонок, кинув мне за спину настороженный взгляд. – Что вас интересует?

– Как зовут твоего спутника? – Я ткнула пальчиком в едущего рядом с парнем серого.

– Наран, миледи.

– А откуда он родом?

– С севера, миледи. Как и я.

– Ты же вроде степной, – удивилась я и поерзала, устраиваясь поудобнее. Мужчина за моей спиной вновь скрипнул зубами, но не проронил ни единого слова.

Рыжик, бросив в его сторону еще один настороженный взгляд, придержал поводья.

– Все верно, миледи. Но я полукровка. Моя мать родом из степных, а отец – чистокровный лесной волк.

Я присвистнула и откинулась назад, едва не стукнув вожака макушкой по зубам. Повезло – он успел отвернуться, но не всегда ему будет так везти. Даю слово.

– Вот оно как… а какое отношение ты имеешь к этим двум молчунам?

– Мы напарники, – пожал плечами волчонок. – Рокхет-орр уже лет десять как мой наставник. Наран его старый друг. Поэтому, когда настало время выбирать, куда идти, я отправился с ними. К друидам. Так с тех пор у них и живу.

Я коварно улыбнулась.

Ну надо же, какие интересные сведения сообщил мне мальчик. Значит, сопящего за моей спиной упрямца зовут Рокхет? Отлично. А приставка «орр» означает, что в старой стае он имел и до сих пор имеет немалый вес. Более того, состоит в прямом родстве с нынешним вожаком, а в случае его смерти сможет наследовать высокий титул.

Интересно, какого демона он тогда служит друидам и болтается по миру, как обычный бродяга?

– А давно вы нанялись к «зеленым»? – снова поинтересовалась я, подтянув наверх одну ногу и поджав ее под себя.

Рыжик нервно улыбнулся:

– Да уже года три как.

– Немало, если учесть, что этих зануд даже месяц непросто вынести. А что там у них случилось, если не секрет? Зачем им понадобилась моя персона?

Волчонок мгновенно напрягся:

– Деталей не знаю. Об этом лучше у владыки спросить.

– А ты без деталей расскажи, – мурлыкнула я, откинувшись назад и буквально развалившись на широкой груди вожака. – В общих, так сказать, чертах.

Роар в третий раз на него покосился и, поколебавшись, кивнул.

– Я и правда мало знаю, миледи. Владыка не делился с нами подробностями, но у него возникли трудности во дворце. Вроде как в некоторых его комнатах стали болеть люди.

– Только люди? – встрепенулась я.

– Не только, – неохотно буркнул волк. – Про погибших не знаю, но что-то явно происходит. Что-то нехорошее, отчего друиды стараются туда не соваться. И раз владыка Эйлинон отправил за вами нас, значит, с этим «что-то» он не смог справиться сам.

Я ненадолго задумалась.

Весть была скверной. Друиды – прекрасные маги, а в одной конкретной области им, без преувеличения, нет равных. Все «зеленые» – прирожденные маги жизни. Долгоживущие, не подверженные обычным болезням и напастям, очень востребованные. Могущественные. И ценные для сопредельных государств настолько, что вот уже несколько тысяч лет северные леса считаются неприкосновенными.

А что, думаете, в наше время так просто добыть эликсир долголетия или излечиться от смертельной раны? Выслушать достоверное пророчество или за баснословные деньги приобрести ценное снадобье? От насморка или полового бессилия, от прыща на носу или несварения – друиды лечили все. И всех. И были в этом настолько хороши, что на другие их заморочки просто не обращали внимания.

– Все равно не понимаю, зачем вас прислали, – призналась я после небольшой паузы. – У меня нет ни капли магической силы. Все артефакты, которыми я когда-либо пользовалась, были созданы самими друидами. Все, чем я по-настоящему владею, это вторая ипостась. Но у «зеленых» такого добра и без меня хватает. Какой был смысл звать меня во дворец? Разве я могу для них что-то сделать?

– Владыка Эйлинон посчитал, что можете, – тихо ответил Роар, после чего я снова задумалась и замолчала уже надолго.

* * *

Вскоре после полудня на нашем пути попалось большое село. Собственно, за прошедший день это был далеко не первый и не последний населенный пункт, где можно было остановиться. Да и вчера, полагаю, я несколько таких упустила из виду, пока спала. Но волки, обогнув по дуге все прочие, решили остановиться именно здесь. Правда, ненадолго. Только чтобы прикупить провизии и показать местному кузнецу лошадь Нарана, которая полчаса назад отчего-то решила охрометь.

Пока Наран занимался невезучей конягой, Рокхет и Роар свернули к постоялому двору. Народу внутри оказалось не протолкнуться, поэтому в дом ушел только вожак. Мы же с рыжиком остались снаружи, а я и вовсе решила прогуляться, чтобы размять ноги. Ехать верхом, даже в такой фривольной позе, в какой большую часть дня путешествовала я, было не слишком-то удобно. Спина у лошади оказалась слишком широкой для моих скромных размеров, ноги пришлось по очереди подтягивать под себя и потихоньку разминать. Частенько вертеться, перенося вес с одной ягодицы на другую. Доставлять тем самым дополнительные неудобства оборотню. В конце концов мне пришлось снова усесться поперек и практически развалиться на руках у лохматого. Однако расслабиться, когда он так выразительно сопит и косится, оказалось непросто. Так что я порядком устала и небольшую остановку восприняла как спасение.

– Эй, красотка! – окликнули меня, стоило лишь на минутку отойти от Роара. – Никак ножки затекли? А хочешь, я их тебе помну?

Я обернулась и скептически воззрилась на вышедшего из конюшни рослого мужичину. Здоровенный, нечесаный, заросший жесткими черными волосами до самого подбородка. Только что с дороги, отчетливо пахнущий конским и крепким мужским потом. Фу. Это ж каким козлом надо быть, чтобы, будучи в таком виде, предлагать даме интим?

– Что, не нравлюсь? – оскалил в хищной усмешке зубы мужик. – А то не стесняйся. Закидывай ножки на меня, и я тебя всю помну. Сверху и до самого низа.

Я наморщила носик.

Ах вот с чего мальчик такой дерзкий. Оказывается, он тут не один – услышав голоса, из конюшни вышли трое приятелей немытого. А еще трое обернулись от самого крыльца. Одна шайка? Или правильнее сказать, свора, потому что, помимо всего прочего, ребятки оказались оборотнями. Причем не из благородной волчьей породы, а самые что ни на есть псы. Наименее любимый мною подвид лохматых, от которых не стоило ждать ничего хорошего.

И верно: стоило мне демонстративно шагнуть под прикрытие рыжика, как вся свора гулко расхохоталась. Конечно, вторая лошадь стояла с пустым седлом, и ее, вероятно, посчитали моей. Так что, по их мнению волк был один, молодой и еще не слишком опытный, а их против него целых семеро. Скверный расклад, правда? Само собой, они чувствовали себя уверенно. К тому же волки и псы издревле враждовали друг с другом почти так же, как мы и с теми, и с другими. Но, бездна, как же все это было некстати!

– Так что, красавица? – продолжал настаивать чернявый. – Давай не ломайся. Бросай своего волка и айда к нам. Уж мы тебя не обидим. Слово даю. Даже заплатим сколько скажешь. Все честь по чести.

Роар зарычал, услышав неприкрытое оскорбление, а я растянула губы в нехорошей усмешке.

Что, решили укусить парня через меня? Понадеялись, что один он с вами не справится, а когда вступится – а он не мог за меня не вступиться, – вы укокошите его прямо тут, у всех на виду, да еще с полным на то основанием?

Хм.

Может, у баскхов не самая лучшая репутация в мире и в другое время, стоило признать, гнусный намек этого урода вполне мог попасть в цель. Но, во-первых, не все кошки одинаковые. Во-вторых, даже если мы и любим менять половых партнеров, это сугубо наше личное дело. Наконец, в-третьих, никто не давал право дворовому псу называть меня продажной девкой.

Пожалуй, я могу себе позволить самую капельку на него рассердиться.

– Сколько скажу, значит? – переспросила я, оценивающе оглядев неумытого. Тот с готовностью осклабился. – Хм. Все до последней капли выплатишь? Я правильно тебя поняла?

– Слово чести. Да, парни?

Я немного подумала и была вынуждена признать:

– Заманчиво.

Вся свора в ответ радостно гоготнула. Рыжик, наоборот, помрачнел еще больше и потянулся к оружию, но я мягким движением его остановила:

– Не нужно. Думаю, мы договоримся. Не вмешивайся… пожалуйста.

Роар шумно раздул ноздри, ощетинился, в его зрачках метнулось недоброе пламя, но руку от меча он все же убрал.

Молодец. Чуйка на неприятности у него все-таки есть.

Я же тем временем подошла к скалящейся своре и, снизу вверх взглянув на рослого пса, который затеял эту нелепую ссору, хищно прищурилась. Затем краем глаза подметила, как из дома вышло несколько потенциальных свидетелей. Убедилась, что среди них нет нашего свирепого вожака, и громко сказала:

– Господа, поскольку вы изволили проявить настойчивость, то считаю себя вправе согласиться на ваши условия. Как вы и просили, я оставила своего спутника, и в самое ближайшее время все мое внимание будет всецело принадлежать только вам. Взамен вы готовы уплатить назначенную мною виру. Все верно?

– Да, – ухмыльнулся чернявый.

– И у вас не будет никаких претензий, если сделка свершится, как было озвучено?

– Абсолютно никаких.

Я обвела спокойным взглядом всю свору:

– Вы все так считаете?

Псы неожиданно заколебались, но азарт все же взял верх, и они с готовностью закивали, предвкушая славное развлечение. И вот тогда я улыбнулась. А когда чернявый попытался схватить меня за руку, молниеносно отклонилась и, выбросив вперед правую руку, одним движением воткнула ее в грудь клыкастому недоумку.

Хорошо так воткнула. До хруста. До победного воя радостно встрепенувшегося зверя. Так, что мои согнутые и увенчанные когтями пальцы без труда пробили ребра и, сомкнувшись вокруг судорожно дернувшегося сердца, так же быстро вернулись обратно.

От удара пес вздрогнул, неверяще распахнув глаза, и просипел что-то невразумительное. Его лицо мгновенно посерело, затем побелело и буквально закаменело, словно он никак не мог осознать случившееся. На какой-то миг наши взгляды встретились, и он снова открыл рот, словно собирался что-то крикнуть при виде моих пожелтевших глаз. Но перевел помертвевший взгляд на появившийся в моей руке окровавленный комок. Сдавленно захрипел, забулькал, захлебываясь хлынувшей горлом кровью. И в оглушительной тишине медленно завалился навзничь. Прямо под ноги оторопевшим подельникам, на глазах которых я только что вырвала еще живое сердце.

– Что здесь происходит?! – буквально на миг опоздал выскочивший на крыльцо Рокхет и непроизвольно замер при виде кровожадно оскалившейся меня.

Я же тем временем бросила сердце на развороченную грудную клетку. Демонстративно полюбовалась окровавленными пальцами, на концах которых заблестели немаленькие когти. И подчеркнуто медленно слизнув с одного из них еще теплую кровь, негромко мурлыкнула:

– Вира уплачена.

Глава 4

Из села нам пришлось уехать гораздо позже намеченного срока, но даже прибывший на место происшествия староста, одновременно исполняющий и обязанности судьи, был вынужден признать, что мои действия не противоречили закону.

Условия были дважды озвучены и дважды подтверждены. Ну а то, что больной на всю голову пес не признал во мне баскха и посмел оскорбить при свидетелях, или же то, что он не соизволил уточнить детали так называемой сделки, было уже не моей проблемой. Я поступила так, как считала нужным, и так, как лохматый того заслуживал.

После этого в нашей маленькой группе воцарилось некоторое – вполне объяснимое, надо признать, – напряжение, но я сделала вид, что не заметила, какими глазами на меня теперь смотрел Роар. Оно и понятно – баскхов в нашем мире, как я уже говорила, единицы, и мало кто мог похвастать, что знаком с кем-то из нас. Еще меньше тех, кто после этого сохранил здоровье, но в целом мы не особенно злые. Хотя, конечно, верили в это не все.

За ворота мы выехали все в том же гробовом молчании, провожаемые настороженными и откровенно испуганными взглядами селян. Но я не считала, что перегнула палку, хотя, конечно, сам факт частичной и почти мгновенной трансформации даже у них должен был вызвать искреннее непонимание.

Лесные тоже косились на меня с подозрением. А едва кони выбрались за пределы села, пришпорили скакунов, стремясь как можно дальше оказаться от места ссоры, скопления людей и до крайности недовольной собачьей своры, которую сегодня больно щелкнули по носу.

Единственным положительным следствием моего поступка было резкое изменение отношений с Рокхетом и его подчеркнуто вежливое обращение к моей жестокосердной персоне. Теперь, когда он своими глазами увидел, на что я способна, волк соблюдал максимальную осторожность и гораздо более цепко следил за тем, где лежат мои руки. Еще более внимательно он стал относиться к моим маленьким просьбам. И вообще стал вести себя как благоразумный оборотень, сумев до самого вечера ничем не огорчить впавшую в глубокую задумчивость даму.

К несчастью, лошадку Нарана нам пришлось заменить, потому что его коняшка все-таки умудрилась потянуть связку и была не в состоянии продолжать путь. Ее, разумеется, продали все в том же селе, купив взамен гораздо менее выносливую и совсем непривычную к оборотням клячу. Всю дорогу она испуганно косилась на седока, время от времени пыталась брыкаться, страшась мощного звериного духа. Само собой, быстро устала. Так что еще до наступления сумерек вожаку пришлось объявить привал, чтобы не остаться посреди леса всего с двумя живыми лошадьми вместо трех.

Это было разумное, хотя и не совсем уместное решение, ведь по большому счету до друидов мы могли пробежаться и в звериных ипостасях. Ну и что, что волкам долгое пребывание во втором обличье не рекомендовалось? Сколько тут бежать-то? Неделя? Полторы? Если побольше есть и поменьше спать, то еще и раньше управимся.

Однако Рокхет рассудил иначе, поэтому нам все-таки пришлось сделать привал.

Я и на этот раз в обустройстве лагеря никакого участия не принимала. Но мужчины и без меня распрекрасно справились. Обязанности между ними были давно распределены, еды они тоже купили достаточно, так что в охоте не было необходимости. Хотя я бы, если честно, не отказалась: тот дурак раззадорил моего зверя, и теперь кровожадная натура требовала крови. Без разницы чьей.

Интересно, если поутру кляча Нарана не захочет продолжать путь, мне позволят ее загрызть?

– Даже не думай, – буркнул Рокхет, перехватив мой выразительный взгляд в сторону кустов, за которыми стреножили лошадей.

Эх. Ну нет так нет.

– Куда-то собралась? – снова насторожился вожак, когда я гибким движением поднялась и выразительно принюхалась.

– На охоту. Ты против? Или, может, желаешь составить компанию?

Под моим насмешливым взглядом серый неожиданно смешался.

– Не стоит, дружище, – чуть ли не впервые за два дня подал голос Наран. – Что-то мне подсказывает, что, если добычи в лесу не будет, она тебя же первого и сожрет.

– Фи, как некрасиво в подобном тоне отзываться о даме, – кокетливо поправила волосы я. – Вообще-то я оборотнями не питаюсь. Честное кошачье.

– Ну да, – хмыкнул Роар. – Пока не успела проголодаться.

Я кинула на него недовольный взгляд:

– И ты туда же, да?

– Простите, миледи, – тут же повинился рыжик. – Ваше умение вырывать у людей сердца произвело на меня неизгладимое впечатление. Поэтому я заранее прошу прощения за все прегрешения, которые вольно или невольно успел сделать или еще сделаю за время нашего совместного путешествия.

Я прищурилась:

– Подлизываешься?

– Проявляю разумную осторожность, – поправил меня Роар, но в его глазах искрились смешинки.

Я милостиво кивнула:

– Тогда ладно. Прощаю. И даю слово, что в случае чего тебя буду кусать последним.

Рыжик от такого обещания поперхнулся лепешкой, Наран предпочел подвинуться так, чтобы лучше меня видеть. И только Рокхет на грубоватую шутку ничего не сказал. Но он вообще сегодня был на удивление молчаливым. Не говоря о том, что на охоту меня отпустили без возражений и ни словечка поперек не сказали, когда часа через два я вернулась. Угу. Снова – без одежды, зато сытая и вполне довольная жизнью.

– Миледи, можно вопрос? – осторожно поинтересовался Роар, когда я с удовлетворенным вздохом растянулась на чьем-то плаще и честно собралась подремать.

Пришлось приоткрыть один глаз:

– Какой?

– Все баскхи похожи на вас? – блестя глазами, спросил волчонок.

Я почесала затылок, но все же была вынуждена признать:

– Полагаю, что так.

– И все могут, как вы, трансформироваться частично и в любое время дня и ночи?

– Угу. Хотя раньше и остальные коты так могли, – ради справедливости заметила я. – Но любовь к сексуальным экспериментам лишила их этой привилегии, поэтому сейчас частичная трансформация доступна очень немногим.

– Значит, легенды не врут… – задумчиво протянул из темноты Наран и тут же спохватился: – Простите мой интерес, миледи, но нам до сих пор не доводилось сталкиваться с баскхами. Вы совсем не похожи на оборотня. Да и пахнете совершенно обычно.

Я снова угукнула: комментировать очевидные вещи было лень.

– А что вы еще умеете? – подавшись вперед, жадно посмотрел на меня волчонок. – Правда, что вы крупнее остальных кошек?

– Правда.

– И сильнее тоже?

– Да как сказать… среди горных котов тоже иногда встречаются достойные экземпляры, – невольно улыбнулась я и снова прикрыла веки. – Но, к сожалению, сейчас нечасто встретишь кота, который может сравняться в холке хотя бы с волком. Отец Ниал, к слову, в эту категорию попадает.

– А вы? – настороженно уточнил Наран.

– Моя вторая ипостась еще крупнее.

– Намного?

– Желаешь проверить?

Оборотень откровенно задумался, но потом все же мотнул головой:

– Пожалуй, не сейчас.

– Ну и правильно, – сладко зевнула я. – Ночь – это время зверя. А мой, в отличие от ваших, все еще не приручен. И поскольку вы для него чужие, то не стоит проверять его выдержку.

Волки беспокойно переглянулись.

– В каком смысле не приручен? – озвучил их общий вопрос Наран. – Хотите сказать, вы его не контролируете?!

Я снова зевнула:

– Ну почему же? Контролирую. Если договоримся. А если нет, то рядом с ним лучше не появляться. Все, что выходит за рамки его понимания, неизбежно трактуется как враждебное.

Волки переглянулись снова. На этот раз – совсем тревожно, но я могла их понять. Когда рядом с тобой день и ночь находится неадекватный сородич, не способный справиться со своим зверем, дело дрянь. Утративший контроль оборотень опасен для себя и других. Поэтому у себя в лесах волки таких убивают, считая это актом милосердия.

Проблема в том, что у нас с ними разный подход к восприятию вторых ипостасей. Лохматые годами приучают своих зверей к покорности. Сперва ломают им хребты и потом всю жизнь на них ездят, позволяя лишь минимум того, на что они в действительности способны. А мой зверь, как бы ужасно это ни звучало, до сих пор свободен. Гуляет где хочет. Делает что вздумается. За это он бесконечно мне благодарен, чаще всего соглашается проявить послушание, всецело доверяет моему мнению и позволяет без ограничений использовать его силу нам обоим во благо.

Вот, собственно, и весь невеликий секрет. Но волкам, как мне кажется, этого не понять. Даже коты – разнузданные, свободолюбивые и плюющие на ограничения коты – не рискуют делать то, что позволяют себе баскхи. Их зверь, хоть и чувствует себя вольготнее, чем у других видов, все же ощущает на шее невидимую удавку. Каждый день. Каждую ночь. Как неприрученный, но увечный зверь, чьим мнением никто не интересуется.

Меня это всегда раздражало, но и вмешиваться, по большому счету, я не имела права. Каждый из нас сам выбрал свою дорогу. И сам должен был решить, какой длины поводок отмерить живущему внутри зверю. Ниал, к примеру, сделал свой поводок настолько длинным, насколько вообще смог, за что и получил некоторые привилегии. А остальные… что ж, Иллари им судья.

– Миледи, а вы не боитесь, что он возьмет верх? – после долгой паузы все же рискнул задать новый вопрос Роар.

Я, не открывая глаз, фыркнула:

– Не больше, чем тебя.

– Но ведь это опасно!

Я скривилась, однако на этот раз отвечать не стала.

Опасно держать зверя на поводке, наивно считая, что он никогда не сорвется.

Опасно ломать ему волю к жизни и потом ждать, что он сумеет оказать какую-то помощь.

Больные и увечные оборотни, не сознающие собственной ущербности, – вот настоящий бич нашего мира. Его самое больше горе и его же проклятие. Но я, к сожалению, ничего не могла изменить и уже давно не испытывала ни малейшего желания спорить. Хотя для тех, кто захотел бы попробовать жить иначе, была готова помочь всем, чем могла.

– Чужие, – вдруг встрепенулся почти затерявшийся в темноте Рокхет, когда я уже почти задремала, а волки надолго задумались.

– Что? – недоверчиво принюхался Роар, а Наран просто молча потянулся к оружию.

– Где-то недалеко чужие, – после напряженной паузы повторил вожак, расправляя плечи и поднимаясь на ноги. – Вставайте. Разбирайте оружие. Кажется, поспать этой ночью нам не дадут.

* * *

Рокхету я поверила сразу: у волков даже в человеческом обличье гораздо более чуткое обоняние, чем у нас. А вот насчет оружия это точно не ко мне, потому что такие, как я, кроме зубов и когтей, ничего при себе не носили. Зато лохматые, наоборот, привычно ощетинились сталью, достали из сумок кожаные доспехи и быстро облачились, к моему искреннему недоумению. Зачем, спрашивается, оборотню железки и броня, когда о нем уже природа позаботилась?

Впрочем, спорить я и сейчас не стала. Только отступила в сторонку. Пока волки были заняты собой, быстренько поменяла форму и ускользнула в темноту, чтобы лишний раз не искушать заскребшегося в нетерпении зверя.

«Тихо сиди, – велела я, тенью метнувшись за кусты и по-быстрому обежав поляну. – Когда понадобишься, позову. И будь добр, не забудь, что мы не одни».

Тлеющий в моем сознании посторонний комок, в котором пряталась звериная сущность, понятливо умолк. Сейчас в его свирепости и силе мы не нуждались – на охоте в первую очередь требовались рассудительность, осторожность и умение анализировать. А это, как ни крути, свойства человеческого разума, так что зверь не протестовал. Но на всякий случай приготовился ко всему.

Вскоре ветер донес до моего носа шесть посторонних запахов.

Увы. Именно шесть, и ни одним меньше. Похоже, свора того шелудивого пса все же решила поквитаться. Хотя, если честно, не знаю, на что они надеялись, если один волк без преувеличения стоил троих таких неумытых, а вместе со мной псам и вовсе ничего не светило. Разве что они приготовили для нас неприятный сюрприз?

Опустившись на брюхо, я прижалась к земле и дальше принялась подкрадываться медленно, осторожно, таясь, словно рядом с дичью на охоте, и не производя ни малейшего шума.

Псы, как и ожидалось, шли от дороги. Благо ветер дул как раз в ту сторону и они могли не опасаться, что будут обнаружены раньше времени.

Как я и подозревала, все они находились в человеческих ипостасях, но почему-то шли, практически не скрываясь. Хотя нет… шли по лесу всего пятеро, с арбалетами наперевес. Тогда как шестой… а где, кстати, шестой? Я же учуяла его запах, но пока не увидела за деревьями! Ах вот он, родимый. Топает чуть в стороне и тащит в руке какую-то железку.

Что ж, удачный выбор. Тяжелых кольчуг лохматые не носили, а против кожаной брони арбалетный болт что остро заточенная игла против тонкого шелка – прорвет и не заметит. Но сейчас мы на них не нападем. Просто потому, что мне по-прежнему непонятно, в чем подвох. Даже с наличием арбалетов силы были явно неравны, и псы не могли не сознавать этого очевидного факта. Однако они все-таки шли к нашему лагерю. Причем уверенно. Нагло. Напрямик. И мне очень хотелось знать, что за козырь у них припрятан в рукаве.

Позволив им пройти мимо, я не в первый и не в последний раз порадовалась, что не имею характерного для обычных оборотней запаха, и двинулась следом, внимательно присматриваясь и прислушиваясь. В преддверии грядущей бойни даже ветерок, казалось, тревожно утих. Листва на деревьях перестала шептаться. А на удивление ярко святящая луна пугливо спряталась за набежавшее облачко.

Когда же псы добрались до поляны и встретили стоящих спина к спине волков, я раздраженно поморщилась.

Вот и ответ, отчего псы вели себя так беспечно, а волки, наоборот, опасно промедлили. У лохматых имелась масса положительных сторон: верность слову и долгу, умение четко выполнять приказы, сила, скорость, прекрасные способности к владению холодным оружием. А еще трепетное отношение к самкам и совершенно бесподобное, местами даже немыслимое для нелюдей благородство. Но тут-то и крылась самая главная проблема. Из волков с их своеобразным понятием чести получались прекрасные спутники жизни, заботливые мужья, великолепные отцы, умелые защитники и надежные охранники, но, к моему великому сожалению, скверные разведчики и стрелки. Арбалетами волки принципиально не пользовались – это, видите ли, неблагородно. Просто пойти и прирезать кого-то тихой темной ночью – это им тоже было не по душе. Мохнатым эстетам, понимаешь ли, только честный бой подавай. Чтобы лицом к лицу, глаза в глаза…

А псы такими мелочами не заморачивались.

Надо лежачего ударить – пожалуйста. Пырнуть ножом безоружного – вообще не проблема! За это их частенько называли не псами, а шакалами. За это же их породу мало кто уважал, но в определенных кругах их таланты ценились на вес золота. В этом смысле волки с их строгими принципами и никому не нужным благородством, как бы это помягче сказать, морально устарели. За что и будут сегодня расплачиваться. Если я им, конечно, не помогу.

А вот псы не боялись, что еще больше настораживало в плане подвоха. О том, что их встречают, тоже, естественно, догадались, но почему-то позволили себе подойти почти вплотную и демонстративно наставили на идейных противников заряженные арбалеты.

В один-единственный миг мир словно замер, давая нелюдям последний шанс одуматься и остановиться. Миг абсолютно мертвой, воистину оглушающей тишины, во время которой никто из присутствующих не сделал ни одного движения.

А потом тишина буквально взорвалась, и всего за один-единственный удар сердца произошло сразу несколько вещей.

Во-первых, волки одним слаженным движением рассыпались в стороны, чтобы арбалетный залп не лег слишком кучно и дабы иметь достаточное пространство для маневра.

Во-вторых, украдкой выглянувшая из-за облачка луна ненароком подсветила головки нацеленных в лохматых болтов, посеребрив их до отвращения знакомым блеском.

В-третьих, стоящий от меня дальше всех урод незаметно начал приподнимать свою непонятную железку, целясь Роару в грудь.

Наконец, в-четвертых, до меня все же дошло, что в деле участвует магия, а это, в свою очередь, моментально возводило невооруженного и неопасного с виду пса в ранг чрезвычайно важной цели. Быть может, даже важнейшей цели, которую устранять надо в первую очередь. Потому что если серебро нас всего лишь ранит и, застревая в телах, не позволяет совершить полноценный оборот, то магия убивает.

Вот почему псы вели себя настолько беспечно. И вот по какой причине волки не стали менять ипостась раньше времени: если серебряное оружие застанет их в человеческих телах, то лохматые всего лишь временно утратят способность принимать звериную форму. А если они будут в волчьих ипостасях, то велика вероятность, что зверь попросту сойдет с ума. И тогда в мире появятся еще несколько полоумных нелюдей, шансов вернуть которых к нормальной жизни будет катастрофически мало.

Я об этом, к сожалению, не подумала, потому что в последние годы слишком мало интересовалась людскими делами и позабыла, что такое оружие уже давно вошло в обиход, причем не только в королевской армии. А вот волки помнили. И не зная, кто именно и с какими «подарками» решил пожаловать, предпочли не рисковать.

Все эти мысли промелькнули в моей лохматой голове практически одновременно. Но еще до того, как они окончательно оформились, выпущенный на свободу зверь стремительно прыгнул, а пятеро псов практически одновременно спустили арбалетные скобы.

К несчастью, урод с магической железкой стоял слишком далеко, чтобы я избавилась от него прямо в прыжке. Пока арбалетные болты искали свои цели, я все еще летела ему наперерез. И лишь в самый последний момент, когда этот гад уже порывался нажать виднеющийся сбоку рычажок, я сбила его с ног, вмяла в траву и одним движением откусила голову.

Дальше раздумывать было некогда, поэтому, выронив из пасти чужую башку, я снова прыгнула, не обращая внимания на раздающиеся тут и там вопли. Кто орал, было неважно. Но вот что я успела заметить, это то, что Роар все-таки упал. Наран, кажется, увернулся от залпа. А пятеро оставшихся в живых псов отбросили ставшие бесполезными железки и один за другим начали трансформироваться.

Вы когда-нибудь видели, как происходит оборот у обычных нелюдей?

Ну и хорошо, что не видели, потому что зрелище, надо признать, не для слабонервных. Хруст костей, выламывающая тело боль, жутковато изогнутые конечности и стремительно вытягивающееся, страшновато деформированное лицо, которое прямо на глазах обрастает шерстью и превращается в звериную морду.

Обычно этот процесс проходит тяжело, до крайности болезненно и неоправданно долго, что не только неудобно, но порой и опасно. Однако сегодня ни у волков, ни у псов не было времени на раздумья, поэтому смена формы происходила бурно, с воем, рыком, брызгами крови и летящими в стороны ошметками плоти, которые стали ценой за ускоренную смену ипостаси.

Не успев толком опомниться, псы рванули к отчего-то замешкавшимся противникам. Правда, одного из них я успела зацепить когтями, поэтому в атаку ринулись уже четыре оборотня. Но для ощетинившегося сталью Нарана и этого было слишком много. Тогда как Рокхет…

А где, кстати, Рокхет?

– Ур-р-р! – с ревом метнулся наперерез псам успевший принять боевую форму вожак, и у меня немного отлегло от сердца.

Значит, серебро его не зацепило. Отлично, плюс одна боевая единица в отряде.

«Свой», – на всякий случай шепнула я зверю, но тот уже ничего не слышал. С ревом и хрустом врубившись в ряды смешавшихся псов, он безостановочно рвал зубами и когтями все, что только попадалось под руку.

Пепельно-серый волк от него не отставал, и на совсем короткий промежуток времени на поляне воцарился полный сумбур. В котором испуганно ржали стреноженные неподалеку кони. Жалобно выли заживо раздираемые на части псы. Бешено хрипел отчаянно сражающийся за жизнь седой вожак. И победно выл мой беснующийся от крови зверь, которого вид умирающих врагов подчас превращал в настоящего монстра.

Все закончилось в считаные мгновения – круговерть оскаленных пастей, брызжущие во все стороны кровяные фонтаны, крики, вой… а потом на поляну вновь опустилась тишина. Причем настолько полная, что раздавшийся в ней щелчок сдвигаемого с места рычажка показался мне оглушающе громким. После чего я тревожно обернулась. Зверь, почуяв неладное, метнулся в сторону недобитого, уже успевшего принять человеческую ипостась обрубка, который каким-то чудом сумел подтянуться на руках и добраться до брошенной первым уродом металлической палки. Я еще успела осознать, что ее острие, на котором уже вспух и метнулся через всю поляну неприятного вида черный шар, нацелено мне точно в грудь. А потом…

Что-то с невероятной силой врезалось мне в бок, отбрасывая с траектории удара.

Я негодующе вскрикнула, больно приложилась затылком обо что-то твердое. Непроизвольно зажмурилась, когда на поляне ослепительно полыхнуло. А после того как в глазах перестали плясать черные точки, я обнаружила, что все еще жива, не ранена. Только башка гудит от мощного удара о дерево. А возле моих ног стремительно съеживается, возвращаясь в человеческое обличье, обнаженное мужское тело с безобразным черным пятном на груди, расплывающимся с ужасающей скоростью.

Глава 5

Миг осознания был пугающе краток.

Казалось бы, только-только на поляне закружился вихрь смертельного боя, но схватка уже закончилась. Успевший выстрелить пес, уронив голову в траву, затих и больше не двигался. Роар сдавленно захрипел и попытался подняться, но тут же повалился, неловко зажимая пробитое арбалетным болтом плечо. Наран, выронив из рук окровавленный меч и отпихнув разрубленную надвое тушу, кинулся помогать молодому волку. А Рокхет, каким-то чудом успев закрыть меня собой, окончательно перешел в человеческую форму и замер, уставившись в потемневшие небеса застывшим взглядом.

Я тихо рыкнула, откровенно не зная, что предпринять и кому из мужчин реально нужна моя помощь. Роар был ранен, но все-таки жив. Серебряный болт вошел глубоко в мышцы, порвал крупный сосуд, но рана даже так не выглядела смертельной. Оборачиваться парень какое-то время не сможет, но от самого страшного его уберегла знаменитая волчья регенерация. Наран тоже был ранен – от него пахло железом и солью. А быстро расползающееся на левой штанине пятно красноречиво свидетельствовало, что и второму волку арбалетный залп даром не прошел. К тому же его еще и когтями успели зацепить, пока он безуспешно пытался сменить форму. Хорошо хоть, вовремя сообразил, что после такой раны вызывать оборот бесполезно, и использовал по назначению меч.

А вот Рокхет…

Увернувшись от серебра, не получив серьезных ран во время основной схватки, упрямый вожак в итоге пострадал больше всех. И я, замерев над его неподвижным телом, оказалась перед сложным выбором, пытаясь понять, хочу ли я, чтобы этот оборотень выжил.

В конце концов я пришла к выводу, что он только что спас мне жизнь, поэтому заслуживает хотя бы мизерного шанса. После чего бесшумно подошла, нависла над еще теплым телом и, тихо вздохнув, опустилась прямо на него.

Волк под моей тяжестью чуть вздрогнул, и из его груди вырвался совсем уже легкий, невесомый, по-видимому, последний вздох. Тогда как я настойчиво потянулась к его лицу, так, чтобы наши губы почти соприкоснулись. Прикрыла глаза и мысленно взмолилась в надежде, что меня услышат.

Наши боги – странные создания. Порой равнодушные и черствые, иногда они были способны на удивительное милосердие. Обычно их не интересовало, во что мы верим, как живем и ходим ли в храмы по выходным. Однако искреннюю молитву боги слышали всегда. И иногда – если хотели, конечно, – могли на нее отозваться.

Выглянувшая из-за туч луна вдруг разгорелась с неожиданной силой и в одно мгновение осветила заваленную телами поляну мертвенно-желтым светом, бесстрастно высветив изуродованные трупы, окрасившуюся кровью траву, разбросанное оружие, раненых оборотней. Обласкала мою спину и щедро вызолотила черные шерстинки на загривке. Словно золотой водопад, ее свет скользнул по моим широко расставленным лапам, осветил кончики треугольных ушей, игриво соскользнул с недовольно сморщившегося носа и невесомым покрывалом накрыл лежащего на земле оборотня.

Рокхет уже не дышал – заклятие в той палке и впрямь оказалось смертельным. Однако выглянувшая луна, щедро осветив его душу, отчего-то не захотела ее отпускать. То ли потому, что все это время я торопливо молилась, то ли просто поверженный волк и у нее вызвал симпатию, но луна беззастенчиво гладила его своими полупрозрачными лучиками. Красиво вызолотила его светлые ресницы. Бережно приласкала рассыпавшиеся по плечам волосы. Легкими бликами заплясала на помертвевшем лице, то гладя его, словно нежная любовница, то снова пугливо отдергивая пальцы. Но потом ее свет собрался в две яркие точки, которые отразились в широко распахнутых глазах мертвого волка и спустя несколько мгновений полностью в них растворились, после чего поляна вновь погрузилась в непроглядную темноту.

– Живи, – шепнула я, выскользнув из звериной формы и все так же низко склонившись над распластанным оборотнем. – Живи, волк. Богиня решила дать тебе еще один шанс.

Рокхет не ответил, но, как только я скрепила сделку крепким поцелуем, неожиданно выгнулся, захрипел и совершил долгожданный, прерывистый и наверняка мучительный вздох.

М-м-м… какие у него, оказывается, губы. Мягкие, горячие, сухие. Если бы мне раньше сказали, что я буду с таким удовольствием целовать какого-то там волка, ни в жизнь бы не поверила. Но поди ж ты! Практически лежу на нем, целую, не могу оторваться, и мне, бездна, это нравится!

– Миледи! – ахнул Наран, когда вожак подо мной дернулся, его пальцы скрючились, а мутный взгляд невидяще зашарил по сторонам. – Что вы делаете?!

Я напоследок лизнула губы волка, жадно хватавшего ртом воздух, и со смешком отстранилась.

– Уже ничего. Закончишь с Роаром, помоги ему. А ты, мой дорогой, – мурлыкнула я на ухо вожаку, – спи. Сегодня воевать больше ни с кем не понадобится.

Рокхет, когда я отстранилась, все же сумел поймать мой насмешливый взгляд, но потом его глаза непонимающе моргнули. Потяжелевшие веки опустились, и, будучи не в силах противиться навалившейся усталости, оборотень снова обмяк, даже не заметив, что безобразное пятно на его груди бесследно исчезло.

– Миледи! – настойчиво позвал Наран. И даже скрипящий зубами Роар, из плеча которого собрат только что вытащил серебряный болт, ошарашенно на меня воззрился. – Вы вернули его к жизни!

– Не я. Богиня.

– Какая еще богиня?!

Я одним гибким движением оказалась на ногах, улыбнулась и перетекла в звериную форму. При виде неподдельной оторопи оборотней раздвинула губы в недоброй усмешке, но задерживаться на поляне не стала – ушла на речку мыться. Но напоследок все же одарила спящего волка изучающим взглядом и с удивлением поняла, что даже в таком виде этот мужчина кажется мне привлекательным. Более того, мой непримиримый зверь принюхивался к нему крайне заинтересованно. А исходящий от волка сильный, густой, весьма своеобразный запах больше не казался ему ни неприятным, ни вызывающим.

Это было неожиданное открытие, которое требовало осмысления. Поэтому плавала я долго, думала еще дольше, к волкам вернулась только через пару часов и, к собственному удивлению, обнаружила, что за это время Наран успел не только перевязать рыжика, но вдвоем с Роаром они умудрились свернуть временный лагерь и перенести его подальше от залитой кровью поляны. Даже лошадей увели, чтобы не пугались трупов. Да еще соорудили самодельные носилки и как раз грузили на них спящего вожака.

Подумав и одевшись, я все-таки помогла им с вещами. А когда Рокхета устроили на новом месте и Наран развел еще один костер, вольготно развалилась на заранее оккупированной попоне.

– Так что все-таки произошло? – внимательно посмотрел на меня Наран, перестав волноваться за здоровье старого друга. Роар тоже подсел к огню, неловко прижимая к груди раненую руку, но смотрел так же остро и настороженно. Правда, враждебности в его взгляде не было.

Ну что ж, все правильно. Они уже успокоились, все обдумали, разобрались со своими ощущениями и теперь хотели знать, чему именно стали свидетелями. Вполне понятное желание, кстати. На их месте я бы уже взяла меня за грудки и хорошенько встряхнула в ожидании правды.

– Что вы знаете о происхождении оборотней? – прикрыв глаза, осведомилась я.

Волки, не ожидая такого вопроса, откровенно смешались.

– Ты имеешь в виду нас? – осторожно уточнил Роар.

– Вас. И нас. Всех.

– Ну… считается, что первые двуликие появились еще на заре времен по воле светоносного Роттара.

Я благожелательно кивнула:

– Так гласят легенды. Но есть несколько уточняющих моментов. К примеру, то, что волков, медведей, лис и прочих клыкастых действительно сотворил Роттар в момент душевного подъема. Вскоре после того, как в мир пришел первый человек. Принято считать, что люди чем-то огорчили солнцеликого. Оказались не так хороши, как ему бы хотелось, поэтому в один из дней верховный решил создать улучшенную, так сказать, версию и подарил одному из людей вторую ипостась. Отсюда пошел ваш род.

– Наши предания говорят о том же, – наклонил голову Наран. – Роттара мы до сих пор чтим как своего создателя. Благодаря ему от самого первого нашего предка потом пошло несколько родов: лесные, степные, равнинные…

– Да. Но они все были волками, некоторые ветви которых за тысячелетия, к сожалению, выродились в псов и шакалов. А как, по-вашему, появились кошки? – испытующе посмотрела я на серого. – Ты ведь не будешь отрицать, что ничего общего у нас с вами нет, за исключением второй ипостаси?

Тот открыл было рот, но потом подумал и снова его закрыл.

– На этот счет есть еще одна легенда, – понимающе улыбнулась я. – Она гласит, что после того, как светоносный Роттар создал солнце, землю и первого в мире оборотня, его супруга, луноликая Иллари, захотела привнести во вновь созданный мир что-то свое. Но солнцеликий вроде бы все учел. И заселил земли всеми мыслимыми и немыслимыми видами растений, животных и птиц. Даже человека сумел в какой-то степени улучшить. Иллари же хотелось чего-то необычного. Того, до чего Роттар еще не додумался. И вскоре взгляд богини обратился на ее питомицу, которую обожаемый супруг создал в единственном экземпляре и специально для нее. Вы когда-нибудь заглядывали в храмы верховных, Наран?

У волка округлились глаза.

И неудивительно – луноликую Иллари издревле изображали сидящей на высоком троне на традиционных золотых одеяниях и с маленькой короной в распущенных волосах. А еще, согласно канону, на коленях богини всегда присутствовала кошка – самая обычная, черная как ночь кошка с золотыми глазами, которые символизировали солнце и луну.

– Иллари показалась очень удачной идея подарить своей любимице разум и вторую ипостась, – усмехнулась я, когда до лохматых дошло, что к чему. – Но если Роттар одарил людей звериной формой, то Иллари дала зверю форму человеческую. Так появилась Кхеметт. Единственная в своем роде женщина и одновременно кошка, которая дала жизнь всему нашему племени и которую за это стали почитать как младшую богиню. Считается, что ее потомки унаследовали характерную внешность, силу, цвет шкуры и заодно покровительство Иллари. Потом кошачья кровь смешалась то ли с волчьей, то ли с человеческой, а то ли еще с какой. И тогда появились множество подвидов: серые, рыжие, белые, черные с подпалинами… Одни поселись в лесах, другие освоили пустыню и горы. Некоторые наловчились выживать в подземельях. Ну а баскхи, как утверждают, сохранили чистоту крови, поэтому выглядят так же, как и тысячу лет назад. А еще, говорят, в них живет та самая божественная искра, которую остальные виды за прошедшие века успели утратить.

– А я думал, враки все это, что баскхи способны исцелять даже смертельные раны, – прошептал Роар.

Я фыркнула:

– Мы не способны. Оборотням, если помнишь, магия не дана. Но нас хранит сама верховная богиня. Поэтому иногда, если очень нужно, мы можем попросить ее об услуге. И Иллари чаще всего откликается, поскольку всегда была к нам неравнодушна.

– То есть сегодня, миледи, вы попросили ее сохранить жизнь нашему другу?

– Да, – вздохнула я, кинув взгляд в сторону безмятежно дрыхнущего вожака. – И, на ваше счастье, Иллари не отказала.

– А какова цена? – задал совершенно правильный вопрос Наран.

Я отвела взгляд:

– Наша покровительница милостива. Ее заботами мы долго живем, почти не болеем и до самой смерти сохраняем прекрасную форму. Но иногда, скажем так, Иллари становится очень требовательной богиней. И нам волей-неволей приходится исполнять ее прихоти.

Угу. К примеру, терпеть, когда прямо на глазах рушатся наши планы. Или же тащиться за тридевять земель, чтобы лишний раз увидеться с друидами.

Сложность в том, что луноликая, как бы нелепо это ни звучало, все еще присматривала за своей любимицей и всем ее детям оказывала покровительство. Правда, порой оно было несколько навязчивым, но верховной ведь не откажешь. Да и спорить с ней по этому поводу бесполезно.

– Значит ли это, что на вас, миледи, теперь висит долг? – нахмурился Наран.

– Одним больше, одним меньше… – пожала плечами я. – Мне показалось, оно того стоит. Тем более ночь сегодня лунная, а значит, Иллари с большей вероятностью могла меня услышать.

Какое-то время волки озадаченно молчали, переваривая услышанное, а потом серый все же рискнул задать еще один важный вопрос:

– Чем это может грозить Рокхету?

Я сделала успокаивающий жест:

– Он поправится. До утра проспит, потом еще какое-то время будет слаб и очень-очень голоден, поэтому вам придется его кормить. Когда он восстановится, мы сможем продолжить путь. Но, возможно, первое время он будет чувствовать себя неважно и может стать несколько неуравновешенным.

– На его зверя это как-нибудь повлияет?

– Скорее всего, он станет сильнее. Вашему другу придется научиться с этим жить.

– А сколько времени он будет восстанавливаться?

– Зависит от него. Может, через день на ноги встанет. А может, и через час подхватится и побежит.

– Надо ли нам понимать, что долгов перед верховной богиней у Рокхета после этого никаких не останется? – осторожно подбирая слова, озвучил свое беспокойство Наран.

Я мысленно хмыкнула:

– Это только мой долг, можешь не переживать.

– А зачем вы решили его взять на себя, миледи? – с какой-то детской непосредственностью поинтересовался Роар.

Хм.

Хороший вопрос, мальчик. Но боюсь, мне пока нечего на это ответить.

* * *

На следующий день я проснулась поздно, да еще в звериной ипостаси, как нередко бывало, если доводилось заночевать в лесу. Перекинуться во сне для меня – вполне нормальное явление, даже, я бы сказала, естественное. А волков я еще вчера предупредила, чтобы не лезли. Они и не лезли, хотя сами подхватились чуть ли не на рассвете и немедленно занялись делами. Костер там разжечь, воды натаскать – сквозь сон я слышала, как они возились, но по-настоящему проснуться соизволила, только когда солнце стояло уже в зените.

Приютившее меня раскидистое дерево тревожно закачалось, когда я, сладко потянувшись, спрыгнула вниз. А вот лежащий под ним вожак не пошевелился, когда я склонилась над ним и с интересом принюхалась.

Все еще спит. Вечером Наран его обтер, смыв с кожи кровь и грязь, но в себя Рокхет явно не приходил. Как его уложили, так и лежал, ни разу даже не повернувшись.

Я осторожно лизнула его в губы.

Теплые. Вкусные. Но все еще очень сухие. Напоить бы его надо… и накормить к тому же.

В этот момент кусты зашуршали и на поляне появился Наран с окровавленным ножом в одной руке и куском мяса в другой. Ага. Похоже, парни с утра еще и поохотились – я даже отсюда чую запах убиенного кабаненка. Разделывать его непосредственно в лагере никто, разумеется, не стал, но мужчины не зря устроили стоянку неподалеку от лесного озера. Роар, похоже, все еще на берегу, занимается разделкой. А Наран вернулся проверить самочувствие друга и бросить заодно в бурлящий над костром котелок кусок сочной вырезки.

При виде меня волк настороженно замер, но стоило мне отойти от Рокхета, как он тут же расслабился. Мясо в его руке выглядело аппетитно, но, к сожалению, его было слишком мало, поэтому я отвернулась и потрусила к озеру в надежде, что от кабанчика что-то осталось и я смогу накормить своего зверя до того, как он по-настоящему проголодается.

Правда, когда я добралась до берега, есть мне резко расхотелось. А все потому, что Роар, закончив с разделкой, в этот самый момент спустился к воде и, закатав штанины до колен, принялся полоскать испачканную рубашку. При этом стоял волчонок ко мне спиной, демонстрируя не только обнаженный торс, но и крепкие ягодицы. И выглядел до того соблазнительно, что я, каюсь, не утерпела. Даже облизнулась, глядя на молодое здоровое тело. А затем припала к земле, подкралась и прямо с берега прыгнула, обеими лапами цапнув стройные мужские бедра и от души куснув парня за аппетитную попу.

Мр-ряу!

Не ожидавший такого волк буквально взвизгнул, рванулся прочь и, не удержав равновесия, с шумом плюхнулся в воду. На мгновение ухнул туда с головой, подняв тучу брызг. Пробулькал что-то нецензурное. Но тут же вскочил, проворно развернулся и при виде скалящейся меня совершенно искренне возопил:

– За что?!

Я едва не закашлялась от смеха.

Что значит: за что? Захотелось, вот и укусила. Да и разве можно было пройти мимо такой замечательной попы? Симпатичная, округлая, крепенькая, как спелое яблочко. Кто бы на моем месте отказался вонзить в нее зубы? Зато сейчас волчонок стал еще забавнее – красный как вареный рак, всклокоченный, мокрый, прямо ути какой хорошенький. Даром что злой.

И незачем так сверкать глазами. Крови нет, ран нет, ничего я ему там не прокусила. И вообще, пусть спасибо скажет, что не выпустила когти, не то пришлось бы во второй раз просить богиню об услуге.

– Что случилось? Роар, ты чего орешь? – спросил Наран, поспешно выметнувшись на берег.

Я закашлялась еще сильнее и одним прыжком вернулась к кустам, чинно усевшись на землю и обвив лапы длинным хвостом. Тогда как рыжик, одарив меня возмущенным взглядом, ожесточенно потер пострадавшую ягодицу.

– Просто некоторые тут охотиться вздумали. И ладно бы на дичь, а то им, понимаешь ли, волков на завтрак подавай!

Ой-ой-ой, какие мы нежные. Неужто мальчик обиделся на невинную шутку? Ну и богиня с ним. Пойду оленя задеру, раз он такой глупый.

Фыркнув, я отвернулась и неспешно направилась обратно в лес, оставив оборотней одних. А когда вернулась, то оказалась приятно удивлена, обнаружив, что Рокхет все-таки пришел в себя и теперь с аппетитом уплетает сытное мясное рагу.

Выглядел он намного лучше, чем пару часов назад. Сидел вполне уверенно. Рука, держащая ложку, почти не дрожала. А вот в мою сторону лохматый покосился довольно странно, словно вот-вот ожидал какой-то гадости и как раз пытался понять, откуда ее надо ждать.

Пфф.

Приблизившись, я заглянула волку через плечо и, втянув ноздрями идущий от котелка густой аромат, плотоядно облизнулась. Затем ткнулась носом лохматому в шею. Мысленно хмыкнула, когда тот ощутимо напрягся. Но не удержалась и прикусила ему кожу клыками, заранее приготовившись к негодующему воплю. Однако Рокхет оказался адекватнее рыжика и не издал ни звука, пока я над ним издевалась. Только ложка в его руке явственно дрогнула да жилка под моими зубами тревожно забилась.

После этого я решила, что хорошего помаленьку, и отстала. Но отмерли лохматые лишь после того, как я взобралась на облюбованное с ночи дерево, развалилась на ветке и сделала вид, что сплю.

В остальном день прошел спокойно. Оборотни меня не трогали, я их, в общем-то, тоже. И с учетом того, что Рокхет не задал ни одного вопроса насчет вчерашнего, я пришла к выводу, что остальные уже успели рассказать ему все в подробностях. Благодарностей, само собой, я не дождалась, но вот уж это меня совершенно не расстроило: судьбу волка решала Иллари. Так что по большому счету благодарить надо было именно ее.

Вечером, не спрашивая ни у кого разрешения, я снова сбежала в лес, правда, не на охоту, а просто размяться. Загоняв до полусмерти очередного оленя и напугав его до поросячьего визга, знатно повеселилась. А когда вернулась и обнаружила, что лохматые всем составом залезли в озеро и старательно моются, аж замурчала, предвкушая славное развлечение.

Стоило признать, волки очень щепетильно относились к вопросам гигиены, и за прошедшие дни мне ни разу не довелось упрекнуть их в нечистоплотности. От них не пахло ни потом, ни грязными портянками. Каждый вечер они в обязательном порядке обтирались и чистили одежду. Причем старались делать это в стороне. Так, чтобы я не видела.

Смешные, да?

Ну да волки есть волки. Иные люди так не носятся со своим благородством, как эти странные типы. Этого им делать нельзя, туда смотреть не положено – в их консервативном обществе бытовало столько ограничений, что я порой просто диву давалась. Причем речь даже не о лохматых аристократах – волки все такие. И если не велят им традиции менять портки на глазах у дамы, лохматые и не будут их менять, предпочтя отстирывать одежку прямо на себе.

Бесшумно выйдя из леса, я уселась на берегу и довольно прищурилась.

Хм. Ка-а-акой тут открывается замечательный вид! Оказывается, у волчонка вся грудь покрыта симпатичными рыжеватыми завитушками, и даже на спине их успело вырасти немало. Густые, забавные, в свете звезд они заманчиво поблескивали, постепенно сбегая от широкой груди вниз, к животу. И узкой дорожкой уходили от пупка прямо под воду, заставляя гадать, так ли хорош волчонок, как мне думается.

Наран выглядел еще более внушительно, чем Роар, только зарос в буквальном смысле слова до подбородка, словно вот-вот собирался обратиться. А вот у Рокхета лохматость оказалась вполне умеренной. Не так, как я люблю, но все же гораздо лучше, чем у старого друга.

Вообще, если уж сравнивать волков с котами, то мужчины нашей породы все больше гибкие, узкокостные и жилистые. А эти как на подбор – мускулистые, здоровенные. Двигаются неторопливо, размеренно, словно не моются, а, бездна их задери, совершают омовение в королевских купальнях! С одной стороны, смешно было наблюдать, как это происходит в мутном от поднявшегося ила озере. А с другой, как ни крути, на здоровые мужские тела всегда приятно посмотреть.

Когда же лохматые поняли, что за ними наблюдают, стало еще интереснее. Они сперва озадачились, потому что ни одна волчица не позволила бы себе то, что делала я. Затем нахмурились, поняв, что мне это безумно нравится. И наконец занервничали, потому что, когда пришла пора вылезать из воды, я все так же нахально их изучала и не собиралась никуда уходить.

– Миледи, может, вы отвернетесь? – первым подал голос Наран, выжидательно на меня уставившись.

Я вместо ответа развалилась на траве и насмешливо фыркнула.

– По-видимому, это означает «нет», – перевел мои действия Рокхет. Наран после этого смешался, а на скулах рыжика снова вспыхнул предательский румянец.

Ой, не могу. Да любой кот на его месте, наоборот, приосанился бы и вышел, стараясь сделать это как можно соблазнительнее! Всего себя показал бы в надежде, что я заинтересуюсь. Обнаженное тело, что мужское, что женское, это ведь так естественно! А если оно при этом еще и красиво, то сам бог велел его демонстрировать. Но увы, волки моего мнения не разделяли, поэтому еще дальше попятились в воду, чтобы я, не дай бог, не увидела, что там и какой длины у них растет. Совсем закомплексованные, что с них взять? И как таким объяснить, что это преступление – прятать такие роскошные тела под одеждой?

На пару мгновений над озером повисла гнетущая тишина.

Но потом Рокхет скривился и, отбросив с лица влажные волосы, первым двинулся к берегу. И правильно, я его уже всего видела, с ног до головы, так что ничего нового он мне показать по определению не мог. Но я все равно не без удовольствия наблюдала, как его сильные бедра разрезают темную воду, как медленно стекают по широкой груди влажные капельки. Едва не расхохоталась, когда выбравшийся из воды волк совсем уж по-звериному встряхнулся. И лишь когда он начал так же неспешно вытираться, со смешком перевела взгляд на остальных.

Ну? Дозрели? Хватит ли у вас смелости повторить подвиг вожака?

Увы и ах. Наран, дождавшись, когда Рокхет натянет штаны, попросил кинуть ему полотенце и только так, повязав его вокруг бедер, рискнул показаться мне на глаза. Роар и вовсе предпочел обойти по дуге растущий у самой воды большущий куст. Скрывшись за ветками, попросил помощи уже оттуда. И только после того, как оделся, выбрался на берег, решив, что намокшие штаны – гораздо меньшая трагедия, чем мои возможные насмешки и домогательства.

Эх…

Я разочарованно вздохнула.

Вот в том числе и за это не люблю волков: они излишне чопорные, щепетильные где не надо и почти такие же скучные, как друиды. Ну да ладно. Завтра-послезавтра мы снова тронемся в путь. А по дороге я им обязательно отомщу.

Глава 6

Месть моя начала реализовываться той же ночью, и, как водится, первым пострадал решивший навестить кустики Роар. Подкравшись к нему с подветренной стороны, я в самый ответственный момент с устрашающим рыком выскочила из кустов и сделала вид, что вот-вот цапну его за горло.

Бедный волчонок от неожиданности шарахнулся прочь, разжал руки и вместо травы намочил ни в чем не повинные штаны. Выругался, конечно. Но очень тихо. Скромно. После чего, даже толком не оправившись, поспешил вернуться к костру, наивно полагая, что на этом все и закончилось.

Бедняга. По пути я еще три раза успела его атаковать, без предупреждения наскакивая из темноты. Сбивала с ног. От души вываляла в траве и щедро вымазала в травяном соке. Растрепала всего. Разозлила донельзя. Но даже после возвращения не оставила в покое и всего за полчаса довела до того, что несчастный рыжик стал вздрагивать от каждого шороха. А когда я сменила ипостась и, подобравшись поближе, сочно причмокнула у него над ухом, мальчик аж взвился и практически сбежал обратно в лес, заставив меня сдавленно захихикать.

Следующим на очереди оказался Наран, которого я нахально разбудила посреди ночи. Причем разбудила тем, что просто упала на него сверху, свободно разлеглась, как на мягкой подушке, и потом с блаженной улыбкой слушала раздающееся снизу натужное пыхтение, перемежаемое то угрозами, то мольбами не ломать ему кости. Оно и неудивительно – в звериной ипостаси я была крупнее его раза в полтора и весила почти в два раза больше.

Не спрашивайте только, как такое стало возможно, и почему в человеческой ипостаси мой вес составлял едва ли треть от веса звериной. У всех остальных пород кошачьих, как и у волков, масса тела в различных формах оставалась примерно одинаковой. Но баскхи, носители той самой чистой крови, которая по прихоти Иллари приобрела совершенно особые свойства, испокон веков нарушали все существующие в мире законы. Просто потому, что наше появление стало результатом прихоти верховной богини. А единственным неприятным следствием ее вмешательства в нашу природу был и оставался резко повышенный аппетит, который становился особенно сильным после смены формы.

Одним словом, у Нарана не было ни единого шанса. А когда он попытался взбрыкнуть, я просто положила лапу ему на голову и чуток придавила, чтобы он осознал, насколько я была к нему добра.

Поскольку моя лапа шириной была в половину его морды, то волк проникся и смиренно попросил прощения. Только после этого я соизволила его отпустить и, напоследок прикусив клыками холку, милосердно отошла в сторону.

Рокхета трогать не стала, потому что он, в отличие от остальных, сумел меня недавно порадовать. А вот за то, что поутру этот нахал посмел меня разбудить раньше полудня, я все-таки решила его наказать. Правда, не сразу. Когда лохматые собрались, оседлали коней и выбрались на дорогу, я сперва нахально забралась к вожаку на колени и, уютно устроившись, задремала, добирая те часы, которых не хватило утром. А вот когда проснулась, испытала прямо-таки нестерпимое желание похулиганить. И, поскольку своим желаниям привыкла потакать, немедленно принялась за дело.

Для начала я уселась в седле спиной вперед и, обхватив волка ногами за талию, старательно обнюхала его шею, неожиданно обнаружив, что запах у лохматого стал еще более насыщенным, чем раньше. Потом принялась внимательно изучать гладко выбритый подбородок и острую линию скул, хищные обводы которых определенно привлекали внимание. Сперва просто оценивала, тихонько намурлыкивая под нос что-то умиротворяющее. Затем решила потрогать, не отказав себе в удовольствии пощекотать недовольно сопящего оборотня кончиками пальцев за ушком и едва не рассмеявшись, когда Рокхет раздраженно отдернул голову.

Ой, какие мы недотроги… Но куда ты денешься, дорогой, если тут даже развернуться негде?

Когда волк отдернул голову во второй раз, я придвинулась ближе и нахально провела пальцами по его шее – от подбородка до опрометчиво расстегнутого ворота, из-под которого выглядывали жесткие волоски. Вообще-то излишнюю растительность на мужских телах я не уважала, но у волков иначе не бывало. Брей их, не брей – после первого же оборота повышенная лохматость возвращалась в полном объеме, и ничего с этим поделать было нельзя.

С котами проще – благодаря милости богини, в человеческом облике мы сохраняли гладкую кожу и абсолютно не мучились с избыточным волосяным покровом. Но сегодня мне было важно подвести вожака к пониманию, что игнорировать мои желания может быть опасно для здоровья, поэтому я гладила его и увлеченно ласкала грубую кожу. До тех пор, пока волк не зарычал и не перехватил своими огромными лапищами мои шаловливые ручки.

– Хватит, – жестко сказал он, уставившись на меня сверху вниз опасно пожелтевшими глазами.

Я изогнула губы в коварной улыбке:

– А то что? Накажешь меня? Обругаешь? Отшлепаешь? А может быть… м-м-м… поцелуешь?

Оборотень раздраженно выдохнул и отвернулся, посчитав ниже своего достоинства отвечать кошке. А руки завел мне за спину и уже там перехватил поудобнее, чтобы они не лезли ему в глаза.

Ха-ха.

Я изогнулась и из вредности прижалась к лохматому всем телом, благо поза этому способствовала. А на свирепый взгляд лишь рассмеялась, наглядно демонстрируя, что испытывать его терпение могу и без рук. Для этого достаточно было лишь время от времени касаться его грудью, покачиваться в такт движениям лошадиной спины и тереться об него животом, бедрами, всем телом. Собственно, мне даже не требовалось ничего говорить и делать, чтобы вызвать у сидящего рядом мужчины прилив вполне объяснимого желания – желания удавить меня, если кто не понял, а вовсе не того, о чем вы сейчас подумали.

Глухо рыкнув, Рокхет в какой-то момент дернул за скрещенные за спиной руки, заставив отстраниться, но лучше после этого не стало. Потому что воинственно торчащая грудь внезапно оказалась перед самым его носом. Равномерно приподнимаясь и снова опускаясь вниз, она продолжала дразнить, притягивать внимание. Заставляла злиться еще больше и метаться взглядом по сторонам, не зная, куда девать глаза от такого безобразия.

– Кошка блудливая! – процедил в конце концов волк, а затем не выдержал, и обхватив меня за талию, рывком заставил сесть боком и на всякий случай стиснул второй рукой, чтобы не рыпалась. А мне только того и надо – перехватив беспокойный взор Роара, я лихо ему подмигнула. А когда натолкнулась на осуждающий взгляд Нарана, подвинулась так, чтобы лучше его видеть. И, обхватив руками мощное плечо, перегораживающее обзор, задала крутившийся в голове вопрос:

– Скажи-ка, лохматый друг мой, а тебе ничего странного не показалось в тех шавках, которых мы порвали на ленты позапрошлой ночью?

Плечо под моими пальцами напряглось, но я сделала вид, что не заметила. А вот Наран откровенно помрачнел:

– Мне очень не понравилось их оружие, миледи.

– Ты прав: оборотни обычно не таскают в карманах серебро. Да еще столь специфического назначения.

Наран метнул в мою сторону острый взгляд, но ничего на это не сказал.

– Ты тоже думаешь, что они неспроста захватили с собой именно это оружие? – прищурилась я. – В обычном селе такое не купишь, в том числе магический жезл, из которого едва не убили вашего друга. Но за нами псы двинулись практически сразу. Значит, «игрушки» носили при себе. И судя по тому, как уверенно ими пользовались, это было их привычное снаряжение.

– Да, миледи, – все-таки неохотно отозвался волк, отведя глаза. – Похоже, шакалы охотились в этих краях специально. И отнюдь не на простых людей. Похоже, мы наткнулись на команду убийц.

Я задумчиво кивнула.

Эта мысль крутилась в моей голове с того самого мига, как я увидела серебряные болты. Недешевые, прямо скажем, вещицы. Простым наемникам точно не по карману. Но думать о том, что кто-то из двуликих, пусть даже из беспринципных псов, охотился на своих же собратьев ради наживы, было, прямо скажем, неприятно.

– М-да. Болты у них непростые, – обронила я, придя еще к одному нехорошему выводу. – Роар, у тебя ведь плечо еще не зажило?

– Повязка сухая, – тут же насупился волк.

– Но руку ты по-прежнему бережешь…

Угу. И даже не попытался ударить, когда я откровенно его спровоцировала.

– Кто-нибудь догадался осмотреть арбалеты этих уродов повнимательнее? – спросила я, справедливо заподозрив неладное.

Наран поморщился:

– Мы забрали болты. Трубка, из которой в нас целились, оплавилась после выстрела, так что она для нас бесполезна. А вот болты мы хотели друидам показать. Может, они подскажут, чья это работа?

– Просто так вы бы не стали этого делать, – моментально насторожилась я. – В чем дело? На них был яд? Что-то еще, о чем вы мне не сказали?

Лохматые быстро переглянулись и промолчали.

– Мальчики-и-и, – пропела я, одарив их преувеличенно ласковым взором. – Я ведь могу в следующий раз не попросить, а потребовать. И должна предупредить: вам это не понравится.

Наконец Роар тяжело вздохнул:

– Нет, яда мы не обнаружили. Но, похоже, болты еще и заговорены, миледи.

– Почему ты так решил?

– Потому что прошло уже больше суток после нападения, а я за это время ни разу не смог обернуться, – убито признался рыжик. – Для серебра это слишком долгий срок. А значит, помимо него там было что-то еще.

Я тихо присвистнула. Потом так же тихо выругалась, прекрасно представляя, чем это могло грозить молодому волку. И чисто машинально, по привычке, с досадой прикусила маячившее перед глазами мужское плечо.

* * *

На первом же привале я заставила Роара раздеться и тщательно осмотрела его рану. За сутки с небольшим она заметно поджила, уже не порывалась кровоточить при малейшем движении, однако до конца так и не заросла. Для лохматых это было нетипично. Обычно их регенерация позволяла заживлять нетяжелые повреждения за считаные часы. Максимум за сутки, если дело касалось серебра. А волчонок за прошедшее время не только не исцелился, но и ощутимо берег руку, стараясь лишний раз ее не задевать.

Впрочем, насчет яда Наран не обманул – мой нос не сообщил по этому поводу ничего плохого. А это значило, что болты у проклятых псов и впрямь оказались заговорены, и теперь залечить Роару руку наверняка могли лишь друиды.

– Правильно мы этих уродов перебили, – проворчала я, оставив парня в покое. – Магия – единственная вещь, которую не способны определить наши носы.

– К сожалению, да, – вздохнул Наран, все это время ненавязчиво державшийся поблизости. – Мне бы очень не хотелось думать, что кто-то из нашей породы скатился до уровня простых душегубов. Но факты говорят за себя.

– Может, по этим лесам не одна такая шайка бродила, – буркнул Роар, возвращая на место повязку. – Может, они уже давно охотились на себе подобных. С таким снаряжением даже волки могут стать для них легкой добычей.

Я задумчиво кивнула.

Да уж. Перестрелять из кустов лохматых или моих, к примеру, сородичей такими вот штучками можно было на раз-два. Никакая броня не спасет от заговоренного болта. Однако мне пока не доводилось слышать, чтобы в этих краях бесследно пропадали оборотни. С другой стороны, я, когда топала в храм, посторонними вещами не интересовалась. Старалась держаться вдали от обжитых мест, с людьми и нелюдями практически не общалась, поэтому могла и не знать.

А между тем мальчик прав – с таким оружием псы могли не год и не два тут разбойничать. Больно уж дорого нынче серебро, а услуги мага еще дороже. На них еще заработать надо было суметь. А сделать это честным путем, поверьте, непросто.

– Надо будет весточку в Аргу послать, – решила я, придя к неутешительным выводам. – Пусть-ка все тут проверят. И друидам заодно намекнем, чтобы поостереглись бродить по лесам в одиночку. На них человеческая магия тоже прекрасно действует. И они, как и мы, плохо определяют наличие человеческих заклинаний. Одно хорошо – если на болтах и стояло какое-то заклятие, то это было не заклятие на смерть, иначе Роар бы не выжил. Но кто знает? Вдруг ему просто повезло?

– Я хорошо себя чувствую, – торопливо сказал рыжий, когда я мазнула по нему изучающим взглядом. И поспешил натянуть рубаху, пряча от моего взора свои роскошные телеса. – Оно почти не болит. Я справлюсь, честное волчье!

Я перевела такой же задумчивый взгляд на Нарана.

– Со мной все в порядке, – правильно понял меня волк. – Бедро на излете зацепило, но рана уже закрылась, и проблем с оборотом нет.

Я так же молча кивнула, успокоившись на его счет, а затем покосилась на кусты, за которыми Рокхет в этот самый момент обустраивал лошадей. Насчет него волноваться, вероятно, не стоило: если уж верховная бралась кого-то исцелять, то делала это на совесть. Но что-то он там долго возится. Может, случилось чего? Или ему стало хуже? Все же мы рано тронулись в путь. Волк мог и не восстановиться до конца.

Правда, стоило мне подняться с намерением это проверить, как молчаливый вожак все же вернулся и взглядом показал сородичам, что голоден. И неудивительно: аппетит у него сейчас должен быть зверским. Я несколько раз такое видела, и тогда у обласканных вниманием Иллари не проходило ни часу, чтобы не появилась потребность чего-нибудь пожевать. Порой голод был таким, что первые сутки после пробуждения исцеленные могли только есть и ничего, кроме еды, их не интересовало. Однако Рокхет и вчера вел себя очень сдержанно, и сегодня на мясо не набросился. А позавтракать поутру соизволил с достоинством и неторопливостью истинного аристократа.

Меня же снова что-то потянуло на рыбку, поэтому, оставив волков насыщаться остатками вчерашнего кабанчика, я ушла на поиски водоема. Второго озера, правда, поблизости не нашлось, однако небольшая речушка шагах в трехстах от лагеря меня вполне устроила. Я от души наплавалась, вдосталь наелась речных деликатесов. Даже парочку взрослых раков умудрилась подцепить на когти и с удовольствием их слопала. А когда призадумалась, не стоит ли мне пару часиков подремать на берегу, со стороны лагеря вдруг донесся шум, а следом за ним воздух прорезал такой душераздирающий волчий вой, что у меня тревожно екнуло сердце.

В чем дело? Кто-то поранился? Рокхету стало плохо?!

Из всех лохматых лишь в отношении его здоровья у меня не было полной уверенности. Людская магия ведь бывает и отсроченной. А порой случается так, что под одним заклятием прячется совсем другое, и до поры до времени нельзя даже определить, чем именно тебя зацепило.

В лагерь я вернулась так быстро, как только смогла, и, с разбегу выметнувшись на поляну, молча выругалась: оказывается, пока меня не было, Роар, который, похоже, переживал из-за полученной раны больше, чем хотел показать, все-таки попытался перекинуться. И на этот раз ему это удалось. Однако мальчишка не учел, что на него все еще продолжало действовать неизвестное заклинание. Более того, не подумал, что его рана не просто так не хотела заживать. А при обороте, когда человеческое тело и без того корежило и ломало трансформацией, та относительно небольшая дырка в плече превратилась в кровавое месиво.

Похоже, как только оборотень начал менять ипостась, поврежденные мышцы просто порвались, будучи не в силах выдержать запредельной нагрузки. Из раны брызнул фонтан крови, отчего все пространство вокруг волка оказалось усеяно багровыми каплями. Сам волк бился на земле в самых настоящих конвульсиях. И при этом выл так, что мне даже ругаться расхотелось на дурака.

Что самое скверное, раскуроченная во время оборота рана так и не дала ему завершить трансформацию. Боль, которая корежила его тело, для зверя оказалась слишком велика. И он всеми силами старался ее уменьшить, инстинктивно пытаясь избежать полного оборота, поэтому застрял посредине между человеческой формой и звериной. Собственно, сейчас это был не волк в полном смысле этого слова, а нечто неопределенное с покрытым шерстью, изломанным, но все еще человеческим телом, вытянутым черепом и непропорционально длинными конечностями.

Дурак… ну что за несносный дурак… да и эти двое хороши! Позволили мальчишке так рисковать! И что теперь, а?! Чего вы на него уставились, бестолочи?! Ждете, когда совсем концы отдаст?! Или надеетесь, что оно само рассосется?!

Перекинувшись прямо в прыжке, я с рыком прокатилась по траве и буквально рухнула на свой дорожный мешок. Где-то там еще должно было остаться успокаивающее зелье. Всегда с собой ношу в преддверии брачного сезона. До него, правда, еще годика два или три осталось, но характер у меня обычно портился раньше, а травяной сбор друидов позволял избежать нежелательных последствий.

Я выудила из мешка плотно закупоренную бутылку, где плескалась тягучая темно-коричневая жижа, и раздраженно зашипела, обнаружив, что лекарства осталось на донышке. Необходимость пополнить запасы несколько примиряла меня с необходимостью тащиться в северные леса, но для рослого волка этого количества было мало.

– Держите его! – велела я, бегом вернувшись к катающемуся по траве рыжику и упав перед ним на колени. – Ну же! Прижмите к земле! Скорее!

Оборотни наконец отмерли и в четыре руки обездвижили обезумевшего собрата. Роар к тому времени уже ничего не видел, не слышал и не понимал. Волк в нем окончательно вытеснил человека, а единственное, что он сейчас чувствовал, – это изматывающая, кажущаяся нескончаемой, рвущая его на части боль, ради избавления от которой он бы пошел на любую дурость.

Обхватив одной рукой дергающуюся, словно в приступе бешенства, оскаленную морду, я раскрыла жутковатую пасть и влила туда все, что было в бутылке. Зверь, само собой, закашлялся, едва не захлебнулся горьким отваром. Одновременно с этим снова попытался вырваться, но Рокхет и Наран удержали его на месте. Какое-то время волчонок еще выл, бился и неистово рвался прочь, но вскоре его движения стали гораздо медленнее. Роар перестал мотать головой, задышал чуточку ровнее. А минут через пять все-таки обмяк и, уронив морду мне на колени, тихо-тихо заскулил.

– Перетяните ему лапу, – сказала я, убедившись, что успокоительное подействовало. А пока лохматые торопливо делали то, что им было велено, обняла несчастного полуволка и бережно погладила его по голове. – Ну все… все, мой маленький. Скоро пройдет. Обещаю.

Роар посмотрел на меня мутными глазами, но, кажется, даже не узнал. Дышал он все еще тяжело, хрипло. Во взгляде так и не появилось ни намека на осмысленность. Лапами он все еще дергал, потому что терзавшая его боль лишь притихла, но никуда не делась. И не денется, если уж на то пошло, пока он не примет какую-нибудь одну форму.

Проблема заключалась в том, что сейчас Роар по уровню сознания был гораздо ближе к зверю, чем к человеку, и, по идее, ему стоило бы закончить начатый оборот. Но вот беда – я не была уверена, что заклятие, которое продолжало на него воздействовать, позволит вернуть потом человеческую форму. И, поскольку луноликая не одаривала волков своим благословением, как баскхов, то при долгом нахождении в звериной форме человеческая могла уснуть навсегда.

Это рок всей волчьей породы, который при нарушении оборота неизбежно приводил к безумию. Поэтому же лохматые не могли бегать на четырех лапах дольше нескольких дней. Поэтому-то и цеплялись за исконно человеческие принципы и ритуалы. Каждый из них с рождения и до смерти был обречен бояться своего зверя. И это, с одной стороны, вынуждало их годами держать его на коротком поводке, а с другой – неизбежно ослабляло и делало одинаково уязвимыми в обеих ипостасях.

– Все, – бросила я, когда рана на плече Роара перестала кровоточить, а поверх нее легла крепкая повязка. – Теперь осталось только ждать. Если он не закончит оборот самостоятельно, то или сойдет с ума, или умрет.

– Ты чем-то можешь ему помочь? – с трудом подбирая слова, спросил Рокхет.

Я покачала головой:

– До ночи далеко. А днем луноликая не откликается. Но если у вас есть в запасе средство, уменьшающее боль, это поможет.

– Кажется, у меня что-то было. Специально у друидов заказывал перед отъездом, – встрепенулся Наран, убрав от мохнатого бока окровавленные ладони. – Сейчас! Вроде бы еще не все истратил!

Метнувшись к вещам, лохматый вскоре выудил оттуда глиняную баночку с густой желтоватой субстанцией и, вытащив пробку, показал мне.

– Нет, – сморщила нос я. – Слишком густое. Он должен это выпить.

– Так можно же воду нагреть! Друиды говорили, что в растворенном виде оно тоже работает! – воскликнул волк и, поймав выразительный взгляд вожака, тут же помчался за котелком.

Я молча пожала плечами – пусть делает, все равно у нас нет других вариантов.

– Я поищу в лесу травы, – тем временем уронил Рокхет, ни на кого конкретно не глядя.

Я снова промолчала и даже головы не повернула, когда вожак ушел за кусты и, судя по шуму, сменил ипостась. Все, что могла, я для мальчика уже сделала. И теперь могла лишь морально поддерживать измученного волчонка в надежде, что зелье будет действовать достаточно долго, что его друзья не опоздают, а сам он все-таки придет в себя и сможет завершить оборот хоть в какую-нибудь сторону.

– Давай, мальчик, борись, – прошептала я, продолжая гладить вздрагивающего зверя. – Ты ведь у нас сильный, упрямый… настоящий волк.

Роар на это лишь прерывисто вздохнул. Когда же я наклонилась с намерением чмокнуть его в лоб, оборотень крепко зажмурился, а из-под его сомкнутых век покатились крупные слезы.

Глава 7

Само собой, в этот день мы уже никуда не поехали.

Наран, нагрев воду в котелке, растворил там загадочную субстанцию, от которой в жидком виде пошел мощный травяной дух. Но после этого ее снова пришлось остужать и лишь затем поить несчастного Роара.

Естественно, пить странную воду с резким запахом волк не захотел, поэтому пришлось на него рявкнуть. Меня он, к счастью, послушал и, прижав к почти человеческой голове ненормально длинные уши, добросовестно вылакал весь котелок. Затем Роар задремал, доверчиво уткнувшись носом в мои колени и обхватив за бедра когтистыми руками. Еще через полчаса после этого вернулся Рокхет с охапкой трав, и Нарану опять пришлось ставить котелок на огонь, чтобы сварить для собрата новое лекарство.

Часа через два у нас возникла другая заминка, потому что Роар сперва отказывался просыпаться, а затем заупрямился, отказываясь пить еще один настой. Мне даже перекинуться пришлось и снова на него нарычать, после чего лохматый быстро присмирел, честно все выпил, а затем уснул, приткнувшись мне под бочок.

Разбудил он меня уже под вечер, неловко завозившись и просительно заскулив. Открыв глаза, я зевнула прямо ему в морду, хотя, наверное, правильнее было бы сказать, все-таки в лицо, и неохотно поднялась, прекрасно представляя, какие потребности могли возникнуть у оборотня, вылакавшего накануне два котелка жидкой бурды.

Будучи в незаконченном обороте, нормально идти Роар не мог ни на двух, ни на четырех ногах. Лапы у него так и не образовались, череп все еще оставался деформированным, из-за нарушения пропорций тела удержать равновесие парню было трудно, но он честно старался. И даже некстати вспомнил, что справлять нужду при даме неприлично, поэтому наотрез отказался это делать, пока я не исчезла за дальними кустами, а мой запах не перестал витать вблизи отхожего места.

Ночью Роар тоже не давал нам скучать. Когда я по обыкновению взобралась на дерево, намереваясь устроиться в ветвях, волчонок сел на землю и горестно завыл, тем самым переполошив всю округу. Наран не смог уговорить его лечь. На вожака наш рыжик попросту нарычал, а затем дал понять, что никому больше в руки не дастся. Пришлось мне спускаться, с ворчанием его успокаивать, снова уходить и… через недолгое время возвращаться, потому что без меня неполноценный и полностью дезориентированный волк сразу начинал паниковать. По-видимому, он успел запомнить мой запах и связать его с тем фактом, что, когда было очень плохо, с моим приходом стало полегче. И теперь Роар опасался, что боль вернется, а он снова начнет умирать, хотя по всем признакам этого не должно было случиться.

В итоге мне пришлось укладываться с волками, шипя, ворча и бурча на весь белый свет. Да еще и терпеть возле себя обрадованно завозившегося Роара, который, как вскоре выяснилось, имел скверную привычку пихаться во сне.

Ночью я из-за него спала плохо, поэтому поутру встала злая, голодная и готовая покусать всех подряд. Роару, правда, было на это начхать, поэтому он, невзирая на предупреждение, упорно лез меня нюхать, лизать и всячески выражать бурную радость. Ребенок, что с него взять, да еще и хромой на одну лапу. Он даже к реке за мной увязался, так и норовя оттоптать хвост или хотя бы пихнуться. В воду, правда, не полез и от рыбы тоже отказался, зато, когда я выбралась на берег, принялся играть, как маленький. Что с учетом его внешнего вида, полного отсутствия самоконтроля и немаленьких габаритов смотрелось откровенно пугающе.

Устав от него донельзя и прямо-таки чуя, как стремительно растет в душе раздражение, я сбежала обратно в лагерь в надежде, что Роар успокоится и угомонится. Но не тут-то было – всю дорогу это лохматое недоразумение бежало за мной следом. Скулило, неуклюже передвигаясь то пешком, то на четвереньках. А уже перед самым лагерем умудрилось споткнуться о поваленное бревно. Перелетев через него, пару раз кувыркнулось через голову. Треснулось об землю мордой. Затем затылком. И снова мордой. Зато чисто инстинктивно, а может, и случайно, все-таки сделало то, на что мы смутно надеялись еще с вечера.

– Хвала небесам, – выдохнул Наран, когда с земли поднялся не демон знает кто, а самый обычный степной волк. – Мелкий, ну ты даешь!

Волк озадаченно замер, покрутил головой, затем по очереди осмотрел совершенно нормальные лапы и широко улыбнулся.

Ага. Значит, и в мозгах у него что-то встало на место. Спасибо богине, а то еще на один день в компании заигравшегося нелюдя у меня бы точно терпения не хватило.

– Роар? – настороженно обратился к собрату вожак.

Волчонок обернулся и с готовностью вильнул хвостом. Значит, вспомнил. Узнал. И надеюсь, что хоть немного устыдился своего поведения.

– Нет-нет-нет-нет! – воскликнула я, поспешно сменив ипостась и цапнув рыжего за холку, как только тот выгнул спину и характерным движением прижал уши к голове. – Не смей оборачиваться! Не сейчас! Слышишь?! Один раз чудом обошлось, а во второй сама богиня не спасет!

Роар неловко отвернулся, спрятав нос в траве, а затем лег на землю и замер, даже глаза прикрыв, чтобы не видеть меня без одежды. Правда, когда я потрогала его нос, он исхитрился лизнуть мои пальцы. И не стал спешить со сменой формы, когда я торопливо объяснила, почему не хочу видеть его человеком.

– Хочешь насовсем зверем остаться?!

Волчонок виновато опустил голову.

– Болван! – припечатала его я, для вящей убедительности хлопнув его по чувствительным ушам. – Разве можно шутить с магией?! Мы даже не знаем, что это было за заклинание! А если бы ты с ума сошел? А если бы не закончил оборот?

Роар тяжело вздохнул и вжался в землю, всем видом выражая раскаяние.

– Это не его вина, – вдруг подал голос Рокхет, заставив меня раздраженно обернуться. – Это я не уследил. Значит, с меня и спрос.

– Да иди ты…

– Я должен был с ним поговорить, объяснить, – настойчиво повторил вожак. – Это моя обязанность.

Обязанность… угу. Сутки назад ты сам едва на ногах стоял, умник. А потом весь день думал лишь о том, кого б сожрать, чтобы заглушить звериный голод. Сам, конечно, ни за что в этом не признаешься, говорить о собственных слабостях – это не твое. Но я-то знаю, как оно бывает. И лучше кого бы то ни было понимаю, что за этот день у нас могло появиться два потерявших над собой контроль оборотня, а не один.

– Я тоже хорош, – вздохнул Наран, кажется, подумав о том же. – Не сообразил, что для Роара это так важно. Он же молодой совсем. Еще даже двадцати нет.

Я только отмахнулась: молчал бы лучше. То, что Роар слишком молод для такой важной миссии, было очевидно сразу. А вот не уследили мы за ним все вместе. Да, я тоже рассчитывала, что лохматые гораздо лучше себя контролируют. Это мы, кошки, импульсивные и легко поддаемся эмоциям. И это мы гораздо ближе к зверью, чем к людям. Волки же всегда считались устойчивыми, сдержанными, рассудительными. А теперь получается, что я зря на них понадеялась?

– Ладно, забыли, – вздохнула я, прекращая ненужный спор. – Теперь, пока рана не подживет, Роару нежелательно менять форму. Эй, рыжик, ты выдержишь зверем пару-тройку дней?

Волчонок без раздумий кивнул.

– Тогда едем, – обронил, не глядя в мою сторону, Рокхет. – Владыка Эйлинон повелел вернуться до конца месяца, а мы и так уже задержались.

* * *

На протяжении следующих трех дней мы двигались по хорошо укатанному тракту, стараясь держаться в стороне от многочисленных деревень. На отдых останавливались вдали от дороги и тех мест, которые часто встречающиеся нам купцы обычно использовали для стоянок. Сами старались нигде не задерживаться. Роару вообще велели из лесу днем не высовываться. Его лошадь, само собой, досталась мне, поэтому большую часть времени я была вынуждена трястись в седле в одиночестве. Но ближе к вечеру, когда зверь у любого оборотня становился сильнее, я или кто-то из лохматых меняли ипостась и следили, чтобы рыжик раньше времени не слетел с катушек.

Зато, пока суть да дело, я успела поближе познакомиться с Нараном, который оказался очень даже приятным собеседником. Он терпеливо отвечал на все мои вопросы, ни разу не позволил себе выказать раздражение или неудовольствие моей настойчивостью. Очень даже неплохо скрашивал утомительные часы дороги. Вот только, к сожалению, дразнить его оказалось бесполезно, потому что у Нарана, как выяснилось, уже имелась крепкая семья. И, будучи верным своей паре до последнего вздоха, он бы ни за что не соблазнился ни на кого другого.

А вот из Рокхета я за эти дни даже слова путного не выудила. Он был еще более молчалив, чем обычно, на редкость хмур и держался от нас подчеркнуто в стороне. К разговорам, правда, прислушивался, однако сам не участвовал. По вечерам, после ужина, надолго исчезал в лесу, ни о чем не предупреждая и никак не поясняя своих отлучек. А когда возвращался, то выглядел еще мрачнее, чем раньше, и вообще казалось, что это он у нас болеет, а не крутящийся под ногами Роар.

Я не раз пыталась его расспросить, однако на вопросы отвечать вожак тоже не захотел. Да, с ним все в порядке. Нет, со зверем тоже ничего плохого. И можно сказать, что на этом наше общение практически закончилось.

Поначалу я решила, что дело именно во мне, и только в моем присутствии Рокхет так замыкается, но Наран сообщил, что вожак и с ним особенно не откровенничал, поэтому о том, что творилось у него на душе, мы могли только гадать.

Лохматые вообще щепетильный народ. И изливать кому-нибудь душу для них сродни выходу голышом на главную столичную площадь и прилюдному покаянию. И раз уж Рокхет даже со старым другом не захотел поделиться, то мне и вовсе было нечего пытаться его разговорить.

– Он всегда такой, – вполголоса заметил Наран, когда на исходе третьего дня мы снова остались вдвоем обустраивать временный лагерь. – Сколько его знаю, а свои проблемы на чужие плечи Рокхет никогда не перекладывал.

Я скептически поджала губы:

– Считаешь, это разумно – умалчивать про свои трудности?

– Если бы не мог с ними справиться, он бы сказал, – не слишком уверенно отозвался лохматый. – Возможно, просто переживает за Роара. Он же мальчишку с детства растил. Отец Роара был ему хорошим другом, но погиб вскоре после того, как жена родила. Рокхет – одиночка, поэтому и взял на себя долг заботиться о семье друга. И вот уже почти два десятка лет присматривает за парнем, как за родным.

– Вот оно что…

– Мальчишка ему дорог, – подтвердил Наран. – И если с ним что-то случится, Рокхет будет винить в первую очередь себя.

Я мысленно присвистнула.

О да, для волков семья – наивысший приоритет в жизни. Ради своих они кого угодно загрызут, пойдут на верную смерть или на настоящее безумство. Так уж они устроены. А еще для них долг превыше жизни и иногда даже превыше чести. Просто если обычный человек в той ситуации, что случилась с Роаром, будет метаться, рвать на себе волосы и истерить, не зная, как помочь мальцу, то волки не станут демонстрировать собственную слабость. Для мужчины в их понимании показывать чувства неприемлемо, а для волка – еще и позорно. Поэтому нет, Рокхет ничего нам не расскажет. И тем более не станет изливать душу похотливой кошке, которая в его понимании даже доверия не заслуживает.

– Ур-р-р, – привлек мое внимание выскользнувший из-за кустов Роар и активно замахал хвостом, стоило нам с Нараном обернуться.

– Легок на помине, – усмехнулся лесной при виде волчонка. – Тебя что, уже пора кормить, мелкий?

Роар оскалился, а затем припал на передние лапы, словно щенок, который звал приятелей поиграть. После чего уже вовсю замолотил воздух хвостом и заерзал мохнатым задом, всем видом выражая нетерпение. Знаете, как дети, которые готовы часами канючить: ну давай… пойдем… ну что же ты так долго собираешься?

При виде такой реакции на лице Нарана проступила неподдельная озабоченность, и я его прекрасно понимала. Прошло три дня с того момента, как мальчишка закончил оборот. И чем дальше, тем виднее становилось, насколько ему комфортно в этом обличье. Человеческие реакции он выказывал с каждым днем все меньше. Стал заметно активнее, раскрепощеннее и… более открытым, что ли? Зверь в нем с каждым днем набирал силу. И даже сейчас на нас смотрел не молодой оборотень, решивший сменить форму, а молодой волк, который пока еще считал нас членами своей маленькой стаи.

Обнаружив, что мы недостаточно бурно реагируем на предложение поиграть, Роар подбежал и цапнул меня за рукав, настойчиво потянув куда-то в лес. За эти дни рана на его плече почти зажила. Полагаю, что даже смена ипостаси не сделала бы ему больно. Поутру Наран даже предложил парню сменить облик, но Роар сделал вид, что не услышал. Более того, сбежал, едва об этом завели разговор. И это вкупе с происходившими в нем переменами не могло не настораживать.

– Да иду я, иду, – проворчала я, когда волчонок потянул сильнее, грозя вот-вот порвать мою единственную рубаху.

Наран, когда я встала и принялась раздеваться, целомудренно отвернулся, а вот рыжик на этот раз даже не смутился. Напротив, его возбуждение было так велико, что он аж подпрыгивать начал, не в силах дождаться, когда же мы побежим. Зато мой внешний вид его больше не пугал. К моей обнаженной особе он еще вчера перестал испытывать привычный для лохматых трепет. А стоило сменить ипостась, как этот дуралей радостно взвыл и закрутился вокруг меня волчком, после чего без предупреждения задал стрекача, откровенно провоцируя поиграть в догонялки.

Обменявшись с Нараном выразительным взглядом, я усмехнулась и потрусила в лес.

Роар напал на меня сразу, как только я удалилась от места стоянки. С разбегу наскочил, толкнул, игриво куснул в плечо и тут же метнулся в сторону, чтобы не получить по морде тяжелой лапой. Затем куда-то умчался. Снова вернулся. Попытался наскочить, но был остановлен предупреждающим рыком и сбежал во второй раз, наверняка намереваясь подстеречь по пути и попытать счастья чуть позже.

Ребенок… ну как есть ребенок.

На наше счастье, зверь Роара вел себя неагрессивно, был послушным, порой даже милым и вовсю отрывался, получив нежданную свободу. К тому же волчонок выглядел в эти дни настолько счастливым, что мне даже стало его жаль при мысли, что это счастье скоро закончится. Впрочем, оно ведь необязательно должно закончиться плохо, правда?

Раздумывая над непростой ситуацией, я поймала себя на мысли, что мне небезразлична судьба этого волка. Более того, я огорчусь, если в один прекрасный день вертлявый и смешливый мальчишка вдруг превратится в неуправляемое чудовище.

– Ар-р-р! – с устрашающим рыком выметнулась из-за дерева серая тень, так что пришлось отпрыгнуть, чтобы несносный зверь не сбил меня с ног. Роара, правда, третья подряд неудача вконец раззадорила, поэтому на этот раз он не сбежал, а сразу напрыгнул снова. И мы кубарем покатились по траве, в шутку рыча и скалясь, делая вид, что вот-вот кто-то кого-то цапнет.

Моей кошачьей натуре такие игры совершенно не претили, поэтому я вскоре вошла во вкус и в свое удовольствие побарахталась на мягкой лесной подстилке, старательно поддаваясь радостно урчащему волку. Но как только Роар решил, что победил, извернулась, вскочила и шлепнула его лапой по морде. А потом громко расфыркалась, когда волка мигом унесло за деревья, забросив в кучу перепрелой листвы.

После этого я с чувством выполненного долга вернулась в лагерь, полагая, что после этого Роар больше не будет нарываться. Но он, разыгравшись, уже даже на собратьев внимания не обратил и еще с полчаса мешал нам подремать, пока мне не надоело его от себя отпихивать и я не придавила лапой задыхающегося от восторга зверя к земле.

Поелозив и поскулив какое-то время, рыжик все-таки сдался и, рухнув на траву, всем видом показал, что больше не будет. Только после этого я решила его отпустить. А чтобы не провоцировать его на новую игру, сменила ипостась и с интересом заглянула в походный котелок, где стараниями Нарана дозревала ароматная каша.

Каши мой зверь не особенно уважал, но возня с волчонком способствовала пробуждению аппетита. Поэтому, накинув на себя рубашку, я подсела к огню и, выпросив у волка ложку, с вожделением запустила ее в одуряюще пахнущее варево. Причем запах оказался таким, что даже признавший поражение Роар, не утерпев, подполз к костру и просительно заскулил, когда я подула на ложку и собралась снять пробу.

– У-у-у… у-у-у-р-р, – заурчал зверь, умильно вывернув лохматую голову и буквально ткнувшись носом мне в руки, словно говоря: дай… ну дай… ну пожа-а-алуйста!

Я снова заглянула в котелок и, обнаружив там приличный кусок мяса, передумала есть кашу. Вместо этого взяла у Нарана нож и, насадив на него самую вкуснотень, протянула рыжику рукоятью вперед.

– На. Ешь.

Волк, даже не задумавшись, молниеносно перетек в человеческую форму и на глазах у обомлевшего собрата выхватил у меня нож. Причем так естественно и привычно, словно трансформация не потребовала от него ни малейших усилий. После чего уже обычный, голенький и бесподобно смотрящийся на корточках Роар с наслаждением вонзил зубы в ароматное мясо и, откусив приличный кусок, прошамкал:

– Ш-шпасибо!

При виде искренней оторопи Нарана я не выдержала и расхохоталась. А когда в лагерь вернулся Рокхет и замер, обнаружив воспитанника жадно уплетающим наш ужин, вообще покатилась со смеху.

Ну и рожи у них стали, когда мальчик без труда перекинулся!

Ой, не могу!

Они так вытаращились, будто решили, что рыжик и впрямь никогда не захочет вернуться! Что за оборотни мне достались необразованные?! Роару всего-то и требовалось ненадолго отвлечься от переживаний о себе, а затем дать ему повод стать человеком. И вот ради вкусного, еще дымящегося, по-настоящему аппетитного мяса он охотно им стал. Даже сам не понял, как это получилось. Но судя по тому, с какой легкостью прошел оборот, проблем с этим делом у него больше не будет. А если и висело на тех болтах какое-то заклинание, то молодой здоровый организм успешно его переборол.

– Дай-ка я посмотрю твое плечо, – все еще посмеиваясь, сказала я, придвигаясь к рыжику ближе.

Тот, старательно жуя, вытянул руку и, продемонстрировав совершенно чистую кожу, приглушенно рыкнул:

– Похоже, я вылечился?

– Нет, друг мой. Это твой зверь тебя вылечил, – хмыкнула я, щелкнув лохматого по носу. – Помни об этом. И постарайся его больше не обижать.

– Да я и не… – Роар вдруг осекся и надолго задумался, заново оценивая свой опыт пребывания на четырех конечностях. Потом все же что-то понял. Кивнул. И, дожевав мясо, неловко улыбнулся: – Спасибо, Бас. Честное слово, ты очень мне помогла.

Ну вот, еще и выкать перестал. Совсем замечательно.

Я вместо ответа чмокнула его в щеку:

– На здоровье. Теперь все остальное будет зависеть исключительно от тебя.

– Ага, – смущенно кивнул волк, возвращая Нарану нож. А потом вдруг встрепенулся и потянул носом воздух. – Ого. Похоже, у нас гости. Вернее, один гость. И, Бас… мне кажется, это по твою душу.

Глава 8

Роару я поверила сразу, хотя мой собственный нос пока не сообщил ничего интересного. А вот расспрашивать парня не стала – это было бы скучно. Когда в событии остается нечто недосказанное, это так волнующе. Кто там на ночь глядя решил нас навестить? И почему степной сказал, что гость пришел ради меня?

Загадка…

А мы, кошки, ужасно любим загадки. Когда же явственно встрепенулись и насторожились Наран с Рокхетом, у меня внутри прямо-таки засвербело нетерпение, смешанное с предвкушением.

Ну же! Кто ты? И почему твой запах так взбаламутил лохматых?

Наконец в воздухе появилось нечто знакомое, и я едва не рассмеялась от облегчения. Вот оно что… запах был до безобразия похож на человеческий! Но какой смертный в здравом уме будет гулять по лесу ночью, да еще подкрадываться к волчьей стоянке, словно зверь на охоте?

– Лори, выходи! – крикнула я, хитро подмигнув приподнявшему брови рыжику. – Не заставляй нервничать моих новых друзей!

– Хм, – после небольшой паузы раздался из леса задумчивый голос. Довольно молодой, мужской. Немного вальяжный и даже звучащий с этакой ленцой, как если бы гость прекрасно знал, куда шел и кого именно здесь встретит. – С каких это пор волки числятся среди твоих друзей? И с чего, позволь спросить, им оказана такая честь?

Я все-таки не выдержала и рассмеялась:

– Они не кусаются, представляешь?

– Точно? – подозрительно серьезно уточнил все тот же голос. Причем прозвучал он намного ближе, чем в прошлый раз, словно незнакомец умел передвигаться по лесу не только бесшумно, но и с достойной уважения скоростью.

– Точно-точно, – заверила его я, и только тогда за дальними деревьями метнулась неясная тень.

Через пару мгновений на краю поляны без единого звука возник довольно высокий, атлетически сложенный молодой мужчина, одетый лишь в видавшие виды кожаные штаны. Остановившись на самом краю освещенного пространства, он на всякий случай дал волкам себя рассмотреть. Едва заметно кивнул Рокхету, в котором безошибочно опознал вожака. Слегка улыбнулся при виде рыжика, который успел натянуть штаны и встал так, чтобы, в случае чего, суметь меня прикрыть. А затем заметил нож в руке спокойно стоящего возле огня Нарана и миролюбиво поднял руки:

– Я с миром, лохматые. Просто учуял знакомый запах и решил заглянуть на огонек.

Рокхет оценивающе прищурился, но и так было понятно, отчего на незнакомце почти не имелось одежды и почему из всех возможных вещей в его руке виднелся лишь небольшой узелок, в котором при всем желании нельзя было углядеть никакого оружия. Да и зачем оборотню нож или меч, если его зубы и когти справятся не хуже?

Я при виде гостя одним движением поднялась с земли и откровенно им залюбовалась.

Высокий, статный, красивый… гибкий, как зверь, и привлекательный, как самый настоящий кот. Волосы – черные словно уголь, как и положено истинному баскху. Глаза чуть раскосые, ярко-зеленые, словно только-только народившаяся травка. Черты лица тонкие и в то же время хищные. Век бы стояла и любовалась.

– Здравствуй, – мягко улыбнулся Лори, глядя на меня с таким же нескрываемым удовольствием и нежностью. – Давно не виделись… можно я тебя обниму?

Я демонстративно раскинула руки, и кот, выронив узелок, одним неуловимо быстрым движением скользнул мимо напрягшегося Рокхета, нагло сграбастал меня в объятия и, уткнувшись носом в мои волосы, шумно втянул ноздрями воздух.

– Я скучал, – а затем едва слышно выдохнул мне на ухо: – Мама…

– Врунишка, – снова рассмеялась я, крепко обняв непутевого, самого младшего своего отпрыска, с которым, наверное, лет двадцать уже не виделась. – Если бы ты хотел, то нашел бы меня гораздо раньше.

– Когда ты не хочешь, тебя никто не может найти, – возразил Лори, отстранившись и всмотревшись в мое довольное лицо. – Никогда на одном месте долго не задерживаешься. Еще повезло, что я на свежий след наткнулся. А то бы еще столько же времени гадал, где тебя носит на этот раз и любишь ли ты меня по-прежнему.

– А сам-то что, лучше?

– А я – как ты, – хитро улыбнувшись, заявил этот наглец, за что немедленно получил подзатыльник, и со смехом отскочил. – Ну ладно… что ты со мной, как с маленьким?

Я фыркнула:

– Что заслужил, то и получил. Каким ветром тебя сюда занесло?

– К друидам забегал.

– Случилось что?

– Нет. Сестрицу старшую провожал, – ухмыльнулся Лори. – У нее как раз гон начался. Вот я и проследил, чтобы по пути кого-нибудь не задрала.

– А-а-а, – успокоилась я. – Что ж ты ее там не подождал?

– А зачем? – удивился сын. – Успокоится, сама уйдет. Что мы, в первый раз, что ли?

И то верно. Излишняя забота о потомстве никогда не была характерной чертой нашей породы. Как только котята осваивали охотничьи навыки и начинали считать себя достаточно взрослыми, чтобы уйти в свое первое путешествие, так всё – баскхи покидали мать навсегда. Что же касается отцов, то они практически не имели отношения к воспитанию собственных отпрысков, но то была не их вина – так распорядилась природа, что котятами традиционно занималась мать, тогда как отцам оставалось лишь следить за их взрослением со стороны.

Волки, как можно догадаться, этого категорически не одобряли. Они всегда держались за кровные узы и просто жить не могли, не образуя хотя бы маленькой, но сплоченной стаи. Но мы – не волки. Мы всегда гуляли сами по себе – не терпели излишней опеки и не стремились оказывать ее кому бы то ни было.

Свобода – вот что кошки ценили превыше всего. Свобода бродить где вздумается. Делать что захочется. Выбирать себе партнера на одну ночь или на всю жизнь. Жить в лесу или же в комфортном доме в центре столицы. Спать по ночам или любоваться луной… Свобода во всем, в том числе и в выражении собственных чувств – вот что являлось нашей сутью от рождения до самой смерти. Тогда как волки всю жизнь жили в рамках придуманных ограничений и свысока относились к тем, кто их не придерживался.

Да что там говорить! Они никогда не понимали нас, а мы не стремились понимать их. Но если мы не навязывали своих убеждений, то лохматые, увы, категорически не принимали того, что не вписывалось в их картину мира.

– Можно я тебя украду на эту ночь? – хитро блестя глазами, поинтересовался Лори.

Я только хмыкнула, когда он при этом покосился на волков, но испрашивать у них разрешения не стала. Ну а если они там надумали себе что-то лишнее, это не мои трудности.

* * *

С сыном мы проговорили почти до утра. Развалившись под сенью старого-престарого дерева, мы спешно наверстывали то, чего были лишены долгие годы – общения, близости. Того, чего даже кошкам иногда не хватало.

Лори улегся, как в далеком детстве, – положив голову мне на колени и бездумно уставившись в черные небеса. Я же рассеянно гладила его волосы и слушала историю его приключений, где-то переживая, где-то, наоборот, улыбаясь, а где-то искренне гордясь своим мальчиком, который за годы самостоятельной жизни сумел так много постичь и столькому научиться.

Большую часть времени, пока мы не виделись, он, как и я, безостановочно колесил по миру, встречая старых и новых друзей, охотно суя любопытный нос в различные авантюры и не упуская возможности поучаствовать во всяческих заварушках. За эти годы на его теле появилось немало новых шрамов, и, судя по тому, что они вообще остались, раны мой младшенький успел заполучить достаточно серьезные.

Насчет того, что у кошек девять жизней, – наглое вранье. Жизнь у нас все же одна, хоть и долгая, как у друидов. Но даже узнав, что младший несколько раз оказывался на волосок от гибели, я бы никогда его за это не укорила. Лори уже давно самостоятельный кот, который не нуждался ни в присмотре, ни в наставничестве. Из всех моих детей – а их за годы было немало – далеко не все дожили до преклонных лет. Кому-то просто не повезло. Кто-то связался с дурной компанией. Кто-то некстати ввязался в войну, которых среди людских государств было немало. Некоторые оказались слишком увлечены собой, чтобы вовремя углядеть опасность. Кому-то не хватило прозорливости сбежать, а кому-то и мудрости, чтобы вовремя отступить… да что там говорить. Всякое бывало. Но это не значило, что я плоха как мать. Просто смерть, как и старение, – естественные процессы. А мы, кошки, гораздо проще относились к существующему порядку вещей, даже когда он касался наших собственных котят.

Лори, как и несколько его сестер, был из числа последних, к которым, как всякая мать, я еще долгое время буду относиться чуточку мягче, чем ко всем остальным. Конечно, мальчишка уже лет тридцать как обрел самостоятельность, но все же меня порадовала весть, что после стольких лет бродяжничества этот непоседа решил остепениться.

Для баскхов – это нечастое явление. И тот факт, что Лори все же нашел с кем провести жизнь, грело материнское сердце получше любых объятий.

– И где же ты осел? – поинтересовалась я, когда сын признался, что уже лет десять не испытывает потребности в долгих путешествиях.

Лори мечтательно улыбнулся:

– У белых в становище.

– Кого-то приметил?

– Да, мам. Кажется, я нашел ту, с которой хотел бы остаться насовсем. У меня там два сына подрастают, – не без гордости признался он.

Я ласково взъерошила макушку Лори.

– Ну наконец-то. Надеюсь, хотя бы одного чистокровку ты нашему роду подарил?

– Они оба баскхи, мам, – усмехнулся сын. – Жена сперва не поверила, но так уж вышло, что мальчишки пошли в меня.

Ого. А вот это и в самом деле редкость. Как правило, если мальчиков в семье двое, хотя бы один уродится в мать. Ну да невелика беда.

– Придется тебе еще девочку ей сделать, – со смешком заметила я. – Девчонка точно в ту породу пойдет.

– Уже, – довольно зажмурился Лори. – Ждем с Караей дочку к весне. Буду рад, если ты к тому времени соберешься нас навестить.

Я ненадолго задумалась, но все же кивнула:

– Пожалуй, и правда загляну. Если это, конечно, никого не побеспокоит.

– Старик Нор умер еще два года тому, – без лишних слов понял меня сын. – Больше тебя никто не помнит, так что можешь не волноваться.

На моих губах мелькнула грустная улыбка.

Но ничего не поделаешь – время от времени приходится наблюдать, как постепенно стареют и уходят к богине те, кто хотя бы какое-то время был тебе дорог. Дар долгой жизни – далеко не такое благо, как принято считать. А если учесть, что он перейдет не ко всем твоим детям, и большинство из них, так или иначе, умрут раньше тебя, – это и вовсе похоже на проклятие.

Если бы не исконно кошачья легкость и непонятное волкам отношение к потомству, ни один баскх не дожил бы до седин. Порой это слишком тяжело – отпускать близких. И очень нелегко знать, что рано или поздно это случится с каждым, кто тебя помнит.

– Где тебя найти, если вдруг передумаешь приходить к белым? – тихо спросил Лори, когда я тяжелым вздохом подтвердила, что все еще помню Нора и скорблю о его уходе. – Останешься у друидов?

– С ума сошел?

– Ну, не знаю… может, ты по отцу соскучилась?

Я только фыркнула:

– Я иду туда не для того, чтобы повидаться после сорока лет молчания. Богиня дала знак, что это необходимо, и отказаться было невежливо. Но как только разберусь, в чем загвоздка, тут же уйду.

Лори повернул растрепанную голову и внимательно посмотрел на меня снизу вверх.

– Отец о тебе спрашивал… – тихо уронил сын. – Он никогда этого не показывает, но, думаю, он тоже скучает и не отказался бы тебя вернуть. Хотя бы на какое-то время.

Я нахмурилась:

– «Какое-то время» меня никогда не устраивало. Но твой отец не захотел делить меня с остальным миром. Собственник… все мужчины жуткие собственники, поэтому с ними так сложно. Да и сам-то ты явно не остался там не только потому, что тебя жена дома ждет. Небось, опять поцапались из-за пустяка?

Кот виновато вздохнул:

– Лорне он готов прощать очень многое, даже такие вот короткие визиты для поиска партнера, а ко мне у него сразу возникает куча претензий.

– Это претензии не к тебе, а ко мне, – улыбнулась я и бережно убрала со лба сына непослушную черную прядку. – Жаль, что он переносит их на тебя.

– Да ничего, я привык.

Я наклонилась и, поцеловав сына в макушку, тепло ему улыбнулась:

– Я обязательно приду посмотреть на твоих малышей. Только не этой весной, ладно?

– Ты так и не сказала, куда собираешься, – напомнил Лори.

– Да сама еще не знаю. Скорее всего, какое-то время буду поблизости. А потом уйду в горы.

– В Заоблачные?[3] В твою долину, куда зимой даже мне не попасть?

– Да. Срок уже подходит.

– Значит, после Нора ты так никого и не приняла… – огорченно поджал губы сын. А когда увидел на моих губах вымученную улыбку, тут же спохватился и потерся щекой о мои ладони. – Прости.

Я только вздохнула.

Мой зверь был до крайности привередлив в выборе пары. С одной стороны, он хотел, чтобы рядом был только сильный кот, сильнее меня, а с другой – наотрез отказывался кому-либо покоряться. Какое-то время он, конечно, проявлял покладистость, потому что потребности тела никуда не денешь. Но проходило время, зверь начинал диктовать свои условия, и с этим было сложно мириться. И мне, и тому, кто оказывался рядом. По первости дело доходило до открытых конфликтов, однажды едва не дошло до беды. Но потом я научилась угадывать приближение переломного момента и уходила заранее. До того, как присутствие постоянного любовника начнет вызывать раздражение. И до того, как зверь примется утверждать свои права, тем самым принижая и умаляя роль мужчины-партнера, который по определению нуждался в понимании, что является главным.

В этом плане гибкость моего зверя почему-то давала сбой, но я не знала, с чем это связано. После стольких попыток выстроить отношения, мне так и не довелось встретить мужчину, который принял бы меня такой, какая я есть. Со всеми моими недостатками. С агрессивным и порой непримиримым, требующим абсолютного подчинения зверем. Со всей нашей двойственностью и упрямством. Наверное, мужчина, который смог бы укротить, но не пытался бы сломать моего зверя, еще не родился на Оллоре. А может, уже и не появится.

В том числе и поэтому, единожды с кем-то расставшись, я больше никогда не возвращалась. Для меня это было бы слишком болезненно, а для мужчины, которому мой зверь хотя бы раз уступил в момент слабости, еще и опасно. Слабость – это непростительно для баскха. Поэтому я даже к Нору в свое время не вернулась, хотя он был по-настоящему хорош. И к Ниалу не вернусь. Лишь когда память обо мне выветрится из памяти всех, кто меня видел, а самого кота не будет в живых, я, быть может, наведаюсь снова в Аргу. Поищу кого-нибудь достойного. Присмотрюсь к молодым жрецам, которые к тому времени обязательно появятся. Но случится это еще очень и очень не скоро. А до тех пор мне придется справляться самостоятельно.

– Рассвет, – негромко обронил Лори, когда полоска неба на горизонте слегка посветлела. – Все никак не привыкну, что время летит так быстро.

Я рассеянно кивнула:

– Тебе пора уходить.

– Ты уверена, что вас не надо проводить до друидов?

– Нет. Я справлюсь.

– Ну… – сын гибким, непередаваемо плавным движением перетек в вертикальное положение. – Тогда пойдем, я верну тебя лохматым. Заодно посмотрю на их рожи, когда ты скажешь, что я всю ночь спать тебе не давал.

После этих слов я все же не выдержала и рассмеялась.

Хех. На вытянувшиеся физиономии волков я бы тоже с удовольствием посмотрела. И даже не отказалась бы сыграть с ними в одну интересную и старую как мир игру.

Глава 9

Когда мы вернулись на стоянку, народ уже не спал – Рокхет чистил оружие, Наран собирал вещи, а Роар с озабоченным видом бродил по поляне, но при виде нас первым повернул голову и неуверенно улыбнулся:

– Вы… хм… рано.

– Я не выспалась, – демонстративно зевнула я, прикрыв удлинившиеся клыки ладошкой.

– Я понял, – на удивление спокойно кивнул рыжик, после чего подошел, настороженно потянул ноздрями воздух. А потом вдруг закашлялся и, прищурившись, взглянул на Лори.

– Что? – широко улыбнулся кот.

– Ты пахнешь им, – покосился на меня лохматый, а затем подошел ближе и, наклонившись к самому моему уху, шепнул: – А он тобой. Но ни от кого из вас не разит страстью.

Я усмехнулась:

– Теперь ты и такие оттенки научился различать? Молодец, не зря три дня зверем пробегал.

– Не зря, – совершенно серьезно подтвердил Роар. – Поедешь сегодня со мной? Мне нужно о многом тебя спросить.

– Ну, я пошел, – хихикнул сыночек, когда в сторону рыжего изумленно повернулись сразу оба его сородича. – А ты, лохматый, береги мою драгоценную кошку, потому что, если узнаю, что ты ее огорчил, то вернусь и откушу тебе голову.

Роар только фыркнул:

– Вот уж кого не боюсь, так это тебя. К тому же, в случае чего, твоя… хм… кошка первая мне башку открутит.

– Молодец. Смекаешь, – оскалился Лори и, звучно чмокнув меня в щеку, отступил. – Все, родная, пока. Жду тебя в гости. Хоть весной, а хоть через сто лет. И смотри там, друидов особо не гоняй – после визита Лорны они там наверняка пуганые.

– Иди уже, – отмахнулась я и снова зевнула. На этот раз по-настоящему.

Кот в ответ хихикнул, подобрал с земли позабытый с вечера узелок и, махнув лапищей, потопал обратно в лес. Роар проводил его задумчивым взглядом, а когда сыночек скрылся из виду, очень тихо сказал:

– Знаешь, когда я спрашивал, все ли баскхи похожи, то никак не думал, что настолько. Скажи, мне показалось или же?..

– Или, – отмахнулась от него я. – Но это уже неважно, потому что у Лори свои дела, а у меня свои, и они никак между собой не пересекаются. У вас что-нибудь пожевать с вечера еще осталось?

Наран кашлянул:

– Я кашу сварил. Будешь?

Я подумала, но все же взяла протянутую ложку и, пока лохматые собирались, набила брюхо в надежде, что до обеда этого хватит и мне не понадобится срываться на охоту посреди бела дня.

Рокхет, как и раньше, внимания мне не уделил, и это, честно говоря, было самую капельку обидно. Пока Лори не исчез в лесу, вожак внимательно за ним следил, но стоило ему убедиться, что малознакомый кот действительно покинул лагерь, как он тут же ушел к лошадям, даже не поинтересовавшись, в состоянии ли дама продолжить путь после бессонной ночи.

Впрочем, в отношении меня он, кажется, уже все решил и снизойти до вопросов не соизволил. Поэтому я охотно приняла приглашение рыжика и, как только наш скромный отряд тронулся в путь, бессовестно задрыхла, закинув ноги волчонку на бедро и предупредив, чтобы до обеда не беспокоил.

Роар, надо отдать ему должное, честно меня не беспокоил, а вскоре после полудня разбудил так деликатно и ненавязчиво, что я даже рассердиться на него не смогла. Вместо того чтобы толкать меня в плечо или шептать над ухом всякие глупости, рыжик просто достал из сумки кусочек вяленого мяса и помахал им у меня перед носом. Естественно, я машинально потянулась за едой и тут же ее схрумкала, так до конца и не проснувшись. Но за первым кусочком последовал второй, потом третий… в итоге я все-таки протерла глаза и, встретив совершенно невинный взгляд волка, покачала головой:

– Рискуешь, рыжий. А если бы я во сне перекинулась?

Волк в ответ легкомысленно пожал плечами:

– Значит, дальше мы бы с тобой пошли пешком. Или побежали на четырех лапах, потому что хребет у моей кобылы не железный и определенно подломился бы, не выдержав нашего общего веса.

– Это ты что, намекнул сейчас, что я толстая?

– Ну что ты! Просто отдал уважение твоей второй ипостаси.

– Хитрец. Ну да ладно, – зевнула я. – Раз все равно разбудил, то давай сюда мой второй завтрак. А за это я, так и быть, попробую ответить на твои вопросы.

На свое счастье, рыжик был достаточно хорошо воспитан, чтобы не торопиться, когда не просят. И, пока я со смаком поедала его припасы, не посмел отвлекать леди от важного дела. Но как только я вернула ему существенно полегчавший мешочек, парень немедленно встрепенулся и, явно подготовившись заранее, признался:

– Кажется, у меня проблема, Бас.

– Какого рода? – ничуть не удивилась я.

– Мой волк… я не знаю, как с ним теперь жить.

– Он что, стал агрессивным?

– Нет, – неожиданно смутился Роар.

– Перестал слушаться или же пытается вырваться на волю?

– Нет.

– Тогда какой смысл паниковать? – удивилась я, устроившись на конской спине поудобнее.

Роар вздохнул:

– Наверное, я неправильно выразился. Мой волк стал другим, и я не знаю, как с этим жить. Для меня это непривычно. И все время кажется, что в этом кроется какой-то подвох.

– Так, – я внимательно посмотрела на опустившего глаза оборотня. – Что конкретно тебя в себе не устраивает?

– Мой зверь стал сильнее, – тихо ответил Роар. – Я стал лучше его чувствовать. Со вчерашнего дня не было ни минуты, когда я не ощущал бы его в себе.

– Нашел о чем беспокоиться! Я всю жизнь так живу – и ничего.

– Ты не понимаешь, – так же тихо ответил рыжик. – Так неправильно. Нам всю жизнь говорили, что звериное начало нужно держать под контролем. Я в это верил. Мой волк был послушен и скован до тех пор, пока я не давал ему немного воли. Но когда я был зверем, эти оковы ослабли. И я… честное слово, теперь мне кажется, что в них вообще нет никакой нужды!

Я фыркнула:

– Ах, вот оно что. У тебя вдруг глаза открылись на собственную природу. Ничего, через пару-тройку дней готовься к новым открытиям. Если, конечно, решишься пойти до конца.

– Я потеряю над собой контроль? – ощутимо напрягся волк.

– Дурак. Ты, наконец, его обретешь!

– Прости, я не понимаю…

Я возвела глаза к небу:

– Богиня, вразуми этого наивного волчонка и помоги ему в себе разобраться… Роар, вот скажи: что конкретно тебя тревожит? Тот факт, что ты ослабил контроль над зверем и после этого ничего страшного не случилось? Или же то, что, по мнению большинства лохматых, это как бы неправильно?

Волчонок снова смутился:

– Меня тревожат последствия. Чем дольше я был зверем, тем меньше мне хотелось снова стать человеком.

– Тебе не этого не хотелось. Ты просто вспомнил, что вместе с человеческой формой придется соблюдать массу правил, которые вы себе навыдумывали. Проблема в том, что изначально ваш предок был человеком и с самого первого дня воспринимал своего зверя как… довесок, как временно полезного, но дикого, а значит, и опасного соседа, которого ни в коем случае нельзя выпускать из клетки.

– Так и есть, – подтвердил рыжик.

– А еще тебя учили, что клетку ни в коем случае нельзя открывать. Что за первой вольностью последуют вторая, третья, и рано или поздно это приведет к тому, что человеком овладеют звериные инстинкты и он превратится в безумца, ведомого лишь простейшими побудительными мотивами – голодом, жаждой крови, желанием спариваться…

– Конечно, – снова подтвердил оборотень, но на этот раз уже не так уверенно.

– Коне-е-ечно, – поддразнила его я. – А ты когда-нибудь видел безумного зверя? Кота, волка… не бешеного, а именного сумасшедшего?

– Безумие – это человеческая болезнь. Говорят, звери ей не подвержены. Но когда человеческий разум сталкивается с разумом зверя, кто-то неизбежно проигрывает.

– Только в том случае, если начинается борьба. Тогда ты прав – обязательно появится победитель и проигравший. Но ты не думал, что для того, чтобы жить, сражаться совсем необязательно?

Роар озадаченно замер.

– Разве вчера ты сражался со своим зверем? – испытующе взглянула на него я, подметив краем глаза, как заинтересованно поглядывает в нашу сторону Наран. Рокхет тоже косился, но скорее неодобрительно. И не исключено, что все-таки надумает вмешаться, чтобы я не развращала ум молодого волка своей кошачьей ересью. – Скажи, Роар, а позавчера тебе тоже хотелось ударить своего волка? Он сделал тебе плохо? Больно? Он хотя бы раз пытался совершить то, чего вы, мохнатые, так боитесь? Стремился поглотить твой разум?

Брови рыжика сошлись почти на переносице.

– Я… не помню. Честно.

– Но тебе было хорошо? – продолжала допытываться я.

– Да, – едва слышно признался оборотень. – И именно это кажется мне неправильным.

Я только вздохнула:

– Как же с вами тяжело… вот скажи, глупый: есть разница, когда твой зверь сидит в клетке и вынужден отдавать тебе свою силу, потому что ты заставляешь его это делать, или когда он делает это добровольно? Ты сам хотел бы оказаться в клетке? Запертый там на долгие годы без малейшего шанса освободиться? С переломанными лапами, с тугим ошейником на горле, да еще когда со временем на нем появляются растущие внутрь шипы? Тебе бы такое понравилось?

Роар поджал губы:

– Нет.

– Так почему же ты удивляешься, что твоему волку не захотелось туда возвращаться? – ласково осведомилась я. – Что бы ты сделал на месте зверя, если бы однажды получил возможность вырваться? Остался бы? Или же попытался сбежать?

Рыжик дернулся, словно от пощечины:

– Зачем ты об этом спрашиваешь?

– Затем, что хочу услышать ответ. Так скажи: ты бы остался?

– Нет.

– Даже если бы это означало сойти с ума или умереть?

– Да, – так же тихо подтвердил оборотень. – Если бы меня не сумели сломать, я бы умер, но нашел выход.

– Тогда почему же твой зверь этого не сделал? – с жалостью посмотрела на него я. – Почему он не убил? Не сбежал? Не попытался ударить или укусить?

– Потому что… потому…

– Потому что вы – одно целое, дурья твоя башка! Когда ты ранен, ему тоже больно. Когда ты страдаешь, он тоже мучается. Чтобы снять с тебя дурацкое заклятие, твой зверь отдал собственные силы. Взамен на крохотную толику свободы и море сомнений, которыми ты изводишь себя уже который день!

Лицо молодого волка пошло красными пятнами. Он открыл было рот, чтобы что-то возразить, но передумал и снова нахмурился, нутром ощущая, что я права, но все еще стараясь найти аргументы против.

– Мне кажется, это лукавство, миледи, – неожиданно вмешался подъехавший ближе Наран. – И вы забыли, что зверю чужды человеческие устремления. Он живет тем, что попроще: поесть, поспать и – да, найти подходящую самку. Тогда как у человека намного больше потребностей. И они гораздо сложнее, поэтому зверю их сложно понять. Тем более принять.

– И что с того?

– Если дать зверю волю, он не станет соблюдать непреложные правила, принятые в цивилизованном обществе.

– Это какие же? – насмешливо посмотрела на него я. – Нельзя громко рыгать за столом? Пускать газы? Так это вопросы воспитания, а не природы.

– Не только это, – насупился Наран.

– А что тогда? Стремление людей укутываться в тряпки?

– В том числе.

– И чем же они вас, дорогие мои, смущают? – усмехнулась я. – Тем, что отсутствуют? А олень в трусах вас, случаем, не смущает? Или ворона в платье?

– Они – звери, – непреклонно заявил Наран. – Зверью одежда не нужна. Но мы-то люди.

– И чем же вы принципиально от нас отличаетесь? Роар, когда я была в звериной ипостаси, тебе мешало отсутствие одежды? Может, ты краснел и бледнел при мысли, что на тебе самом больше нет портков?

Рыжик отвернулся и пробурчал:

– Это другое.

– Да почему же? Я и в звериной ипостаси такая же, что и сейчас. Все помню, все понимаю. Никакой разницы! Вообще, соображаешь? Или, может, ты вчера жил одними лишь инстинктами? Забыл, кто ты есть, кто такой Рокхет, Наран? Забыл, что иногда ходишь на двух ногах и ешь невкусную кашу?

– Это другое!

– Да где ж другое, если ты все тот же?!

– Это… – Роар смешался, не зная, как объяснить, но потом тряхнул головой и упрямо набычился.

– Что? – усмехнулась я. – За себя в зверином обличье ты уже не отвечаешь? Разве не этому вас всю жизнь учили? Контролировать зверя в любом облике? Не позволять инстинктам взять верх и при любых обстоятельствах оставаться человеком? Тогда в чем же разница, объясни? Если и ты, пока бегаешь зверем, остаешься человеком? Почему в одном случае тебя отсутствие одежды не смущает, а в другом ты готов волком выть, лишь бы не взглянуть на меня лишний раз?

– Потому что так неправильно, – непримиримо проворчал Наран, ткнув свою клячу пятками.

– Нет. Потому что вы сами придумали себе ограничения, – припечатала его я. – В чем-то ты прав – звери живут простейшими чувствами и желаниями. Но даже волки легко приручаются, если с ними правильно обращаться. Даже кошки делают то, чего от них попросят, если найти к ним нужный подход. Или, скажешь, не так, волк?

Наран в сердцах плюнул и умчался прочь, а Роар неожиданно задумался:

– То есть ты считаешь, что на самом деле зверя контролировать мы не должны?

– Должны, – улыбнулась я. – На то нам и дан разум. Но для этого можно использовать не только силу. Сам посуди: вчера у тебя не было такой возможности, но волк все равно тебя не подвел. Ты не мог его контролировать, а он не предал.

– Я… мне нужно подумать, – запинаясь, проговорил оборотень, нервно сжав пальцы на моей талии.

Я кивнула и раскованно потянулась.

– Думай. А я, пожалуй, навещу во-о-он те прелестные кустики, а потом еще немного посплю. Все равно до вечера делать больше нечего.

* * *

– Хочу молока! – заявила я, едва открыла глаза в следующий раз. – И свежезажаренного поросеночка! Или курочку! А можно и того и другого!

Роар, который до самого вечера так и продержал меня на руках, озадаченно крякнул:

– Где ж мы тебе молочка в такое время найдем?

– Скоро будет еще одно село. Скорее всего, последнее на границе с лесами друидов. Вот туда и заедем. Надеюсь, деньги у вас еще остались? – подозрительно прищурилась я.

– Остались, – успокаивающе махнул рукой приблизившийся Наран.

– Тогда точно заедем, – расслабилась я и, усевшись на лошадь, всмотрелась в быстро сгущающиеся сумерки. – Так. Давайте-ка прибавим шагу, а то, чует мой нос, скоро будет гроза. Мокнуть в лесу в такую погоду мне совершенно не хочется.

Лохматые одновременно покосились на хмурое небо, которое еще с утра было облачным. К вечеру его совсем затянуло, а среди и без того несимпатичных серых облачков стали появляться совсем уж темные тучи.

Такая же туча, только почти черная, наползла и на лицо едущего последним Рокхета:

– Мы туда не поедем.

– Что? – совершенно искренне обалдела я. – Что ты сейчас сказал?

– Мы. Не поедем. В село, – неестественно ровно повторил вожак.

– Роар, притормози-ка. Я хочу еще раз это услышать и убедиться, что мне не показалось!

Рыжик беспокойно поерзал, но лошадь все-таки придержал и откровенно встревожился, когда я встала и одним прыжком переместилась на круп семенящей рядом лошадки Рокхета.

Судя по всему, наш угрюмый друг некстати вспомнил, чем закончилось последнее посещение человеческого жилья, и не горел желанием проходить через всю эту суету повторно. Но, на его беду, мне на его мнение было начхать, а чтобы он получше это осознал, я вцепилась в его плечи, наклонилась к уху и промурлыкала:

– Хорошо, давай оставим кису без молочка. Только учти: спать эту ночь я буду на тебе, дорогой. Даже в том случае, если ты будешь категорически против.

– Меня не интересует твой комфорт, – сухо отозвался оборотень, даже не повернув головы. – Все, что от меня требуется, это доставить тебя живой во дворец друидов.

– Ты так уверен, что сможешь это сделать? – прошептала я и, наклонившись еще ниже, прикусила лохматому ухо, а пальцами медленно провела по чужой шее, прямо на ходу отращивая острые когти.

– Так как? Не передумал? – снова мурлыкнула я.

Рокхет поморщился:

– Нет.

После чего отмахнулся, и если бы я не спрыгнула с лошади сама, меня бы попросту скинуло на землю.

Ого. Кажется, наш несговорчивый вожак сердится сегодня больше обычного. Хотелось бы знать, что его так разозлило. Моя маленькая уловка по поводу Лори? Тот факт, что сегодня развлекать меня взялся Роар? А может, он просто не с той ноги встал и поэтому рычит?

В любом случае после нескольких суток молчания это был несомненный прогресс. За пару минут лохматый произнес больше слов, чем за предыдущие три дня. Да еще и на пинок неожиданно расщедрился.

Интересно, а до каких вообще границ простирается его сдержанность? И смогу ли я вывести его из себя по-настоящему?

– Ладно, – широко улыбнулась я, выпрямляясь и отряхивая ладони. – Значит, загляну в село без вас. Пока, мальчики! Увидимся утром!

– Стой! – ахнул Роар, когда я развернулась и преспокойно направилась в лес. – Бас, подожди! Не надо!

Я только махнула рукой, когда по дороге застучали копыта. Но кусты вдоль тракта росли пышные, густые, так что даже при очень большом желании лошади сквозь них бы не продрались. А мне напрямик было удобнее. Поэтому я прибавила шагу, затем перешла на бег и чуть не фыркнула, когда позади послышались яростно спорящие голоса, а затем ветки кустов затрещали, пропуская кого-то из лохматых.

Пра-а-авильно, мальчики. Одна я могу натворить немало дел в скромном и бедном человеческом селе. Денег-то у меня при себе нет. А молочка уж больно хочется. И поскольку коров доить я не умею, то правильно волки забеспокоились. Если дать моему зверю волю, он все стадо перережет. А не найдя того, что хотел, и к людям пойдет. В самом что ни на есть скверном расположении духа.

– Бас! – крикнул мне вслед рыжик, тщетно пытаясь догнать меня на своих двоих. – Постой!

Бесполезно: когда я не хочу, догнать меня не под силу даже другому баскху. Но лохматым мы об этом не скажем. По крайней мере, не здесь и не сейчас.

Село и впрямь оказалось там, где я помнила, – на вершине большого холма, который топорщился вверх острыми крышами и неровной линией частокола. В домах еще горели огни, ворота, насколько я могла судить, тоже не были закрыты, так что, если поспешить, парное молоко у меня сегодня все-таки будет. Если, конечно, кое-кто не надумает мчаться мне наперерез.

Как ни странно, до самых ворот меня никто не остановил и даже из лесу не проорал что-нибудь непечатное. А вот на въезде уже крутилось трое недовольных до крайности всадников, при виде которых мои губы сами собой расползлись в понимающей усмешке.

Впрочем, облегчать лохматым жизнь я не собиралась, поэтому, пользуясь темнотой, подкралась к забору вплотную и перемахнула на ту сторону неподалеку от ворот. Уже потом выбралась на главную улицу. Неторопливо прошлась вдоль домов, чтобы недогадливые спутники точно заметили. Услышала за спиной нарастающий стук копыт и, дождавшись, когда со мной поравняются взмыленные кони, с улыбкой встретила бешеный взгляд вожака.

– Ой, как хорошо, что вы все-таки успели к закрытию ворот. Кто-нибудь знает, где тут постоялый двор?

– Т-ты… – клацнул зубами Рокхет, чья хваленая выдержка, кажется, уже была готова улететь в бездну.

Я с готовностью кивнула:

– Угу. Я. Так мы идем или нет?

– Ну зачем ты так? – с укором спросил Роар, когда вожак хлестнул ни в чем не повинную лошадку и умчался вперед. – Он бы и сам согласился. Надо было лишь попросить… ты ведь тоже любишь, когда просят?

– Я женщина. Меня можно и нужно уговаривать. А задача мужчины – вовремя понять, когда это надо сделать, а когда не стоит даже пытаться.

– Эх, миледи, – огорченно вздохнул Наран.

Я лишь пожала плечами.

А что не так? Все равно ведь все получилось по-моему. От Рокхета только и требовалось вовремя сообразить, что именно так и будет. Но он заупрямился, обозлился и снова решил, что может мной управлять. А разве я давала для этого повод?

Постоялый двор нашелся быстро – волки отыскали его по запаху. Коней устроили сами, комнаты оплатили тоже сами, благо у хозяина имелось несколько свободных. Правда, устраиваться на ночь с кем-либо из волков я наотрез отказалась и отвоевала право спать в одиночестве, нахально заграбастав единственную комнатку под чердаком, откуда имелся выход на крышу.

А что? Мы, кошки, обожаем крыши, особенно в темное время суток. Оттуда все видно, все слышно. Над головой загадочно перемигиваются звезды. Именно на крыше появляется то неописуемое чувство, что, кроме нас и звезд, в этом мире вообще ничего больше нет. И за возможность снова испытать это восхитительное ощущение я была готова на многое.

Когда я спустилась в трапезную и оглядела переполненный зал в поисках свободного стола, разговоры мгновенно притихли.

Что поделаешь? Такой уж у нашей породы рок – где бы ни оказывался кот или кошка, они немедленно привлекают к себе внимание. И дело даже не в том, что мы ведем себя как-то не так, вызывающе одеваемся или же не одеваемся вовсе. Сейчас я была одета в самую обычную одежду и не сделала ни единого движения, чтобы кого-то соблазнить. Я просто спустилась с лестницы и остановилась. Но все мужские взгляды моментально повернулись в мою сторону.

Когда же я неторопливо прошла к облюбованному оборотнями столику, эти самые взгляды как приклеенные последовали за мной.

Говорят, так работает наш природный магнетизм. Но как по мне, так это доставляет массу проблем, не будь которых мы бы смогли появляться в городах и селах гораздо чаще.

Перехватив напряженный взгляд Рокхета, я уселась напротив, одарив лохматого очаровательной улыбкой. Но даже оценив моих спутников, чужие взгляды какое-то время продолжали шарить по моему лицу. Один из них даже привлек мое внимание, потому что был слишком уж назойливым. Но когда мы встретились глазами, незнакомый, невесть как оказавшийся здесь лесной кот сперва вопросительно приподнял брови, а затем, когда я отрицательно мотнула головой, понятливо отвернулся.

Развлекаться в мои планы сегодня не входило, поэтому коту придется довольствоваться обществом симпатичных служаночек. Вокруг него уже вились целых две. Хорошенькие такие, бойкие. Думаю, он их не разочарует. Мне же в ближайшее время лучше не связывать себя отношениями, потому что лишившийся общества Ниала зверь еще долго никого к себе не подпустит.

Так, размышляя о невеселых и подчас неприятных вещах, я скромно поужинала, отдав дань только вкусному молоку, которое любезно заказал кто-то из оборотней. Затем поднялась наверх, надеясь, что никто из подвыпивших гуляк не начнет ломиться в мою дверь в надежде на бурную ночку. Примерно до полуночи просидела на холодной крыше, наслаждаясь открывающимся видом. А когда уже собралась лечь спать, в дверь все же раздался осторожный стук.

Тьфу ты. Да что ж за напасть, каждый раз одно и то же?!

– Бас, – заставил меня насторожиться раздавшийся из коридора знакомый голос. – Ба-а-ас, ты не спишь? Похоже, у нас проблема.

Рывком соскочив с постели, я отодвинула засов и открыла дверь.

– В чем дело?

– Рокхет должен был сменить меня после полуночи возле твоей двери, – сообщил Роар, тревожно переступив ногами. – Но он не пришел. И из комнаты никто не отзывается. Дверь заперта, он там. Я чувствую. Но, по-моему, с ним что-то не то.

У меня внутри заскреблось нехорошее предчувствие.

Вот отчего никто ко мне ночью не ломился – оборотни спугнули. Ладно, не ожидала, спасибо. Но вот то, что Рокхет слово свое не сдержал, это уже серьезно. Обычно такое происходило, если волк умер или находился при смерти. Но что могло случиться за пару часов в этом гребаном селе?!

– Может, он слишком крепко уснул?

– Нет. Рокхет всегда спит вполглаза, – покачал головой рыжик. – Но несколько дней назад ты сказала, что у него могут возникнуть проблемы со зверем… и я подумал: может быть, дело в этом?

Я беззвучно ругнулась, сетуя, что не подумала об этом сразу. А затем протиснулась мимо волка и почти бегом помчалась вниз.

Глава 10

Дверь в комнату серого мы открывали втроем – нам с Роаром она не поддалась, поэтому пришлось будить Нарана. Поскольку шума из-за стены слышно не было, то ломать чужое имущество нам показалось преждевременно. Однако засов совместными усилиями мы все-таки выворотили и, отворив протестующе скрипнувшую дверь, беспокойно заглянули внутрь.

– Рокхет? – осторожно позвал вожака Роар. – Эй, Рок… ты в порядке?

Из помещения не донеслось ни звука. Единственная кровать была смята, но пуста, а окно распахнуто настежь, так что победно сияющая луна проложила узкую дорожку света от подоконника до самой двери. Однако, несмотря на приток свежего воздуха, в комнате все равно витал мощный и очень устойчивый волчий дух.

Значит, лохматый все еще здесь.

Мой взгляд сам собой метнулся в темноту возле окна, которая в этот момент явственно шевельнулась. Еще через миг оттуда донеслось угрожающее ворчание. А затем из сгустившейся тени показалось здоровенное косматое чудище, в котором я с большим трудом узнала нашего пропавшего волка.

Как я и предполагала, зверь ощутимо подрос с нашей прошлой встречи. Стал еще массивнее, тяжелее и, разумеется, опаснее. Но что больше всего меня напрягло, это то, что в налитых кровью глазах не виднелось ни единого проблеска разума. А значит, Рокхет действительно упустил время, и нам всем теперь придется разгребать последствия его ошибки.

– Назад, – напряженно велела я, когда по комнате вновь разнесся бархатный рык. – Роар, Наран… выйдите и закройте дверь. Сейчас же.

– Зачем? – откровенно встревожился рыжик.

– Он вас не узнает.

И это было сущей правдой: набычившийся вожак вот-вот собирался атаковать, а в его заалевших глазах плескались раздражение и жажда крови. Он не до конца понимал, что происходит, как и всякий зверь, некстати разбуженный и оказавшийся в незнакомом месте. Однако в стоящих у двери собратьях он увидел угрозу. Почуял соперников. И поскольку мыслил он теперь не как человек, то пока еще просто предупреждал, чтобы незнакомые самцы покинули его территорию. А если нет, то он будет защищать доступный ему клочок пространства до последнего вздоха.

Не спуская глаз с ощетинившегося волка, я медленно перешагнула порог. Рык после этого стал громче, однако Рокхет все-таки не напал. Я пахла иначе, чем его друзья. Я пахла самкой. А волки, даже находясь в невменяемом состоянии, крайне редко осмеливались причинить самкам вред.

– Бас, ты что делаешь?! – всполошился Роар.

– Меня он не тронет. А вас сейчас может убить.

– Миледи… – попытался возразить Наран, однако, на его счастье, Роар оказался проворнее. Еще до того, как потерявший терпение зверь пригнулся и оскалил зубы, степной цапнул непонятливого собрата за локоть и, вопреки всему, выволок в коридор.

Услышав, как за спиной хлопнула створка, я мысленно вздохнула.

Эх, Рокхет… ну что же ты за упрямец, а? Тебя ведь предупреждали, что со зверем могут возникнуть проблемы. Для кого я, спрашивается, сегодня полдня распиналась? Для мальчишки, который и без того инстинктивно понял, что и как нужно сделать? Для твоего неверящего друга, который до сих пор не сообразил, что именно с вами произошло?

Я ведь уже говорила, что вы своими руками калечите собственных зверей. Но попав под исцеление богини, тебе стоило сразу подумать, что луноликая не станет разбираться, кто именно и как нанес тебе раны. Ее исцеляющее воздействие затронуло не только тело, но и душу. Не только тебя, человека, но и живущего внутри волка. И само собой, впервые за долгие годы почувствовав силу, он не мог не попытаться вырваться из клетки, куда ты однажды его запер.

Кстати, твой зверь оказался хитер – вместо того чтобы сделать это сразу, он предпочел дождаться полнолуния. В час наивысшей силы, когда человеку и без того сложно себя контролировать, волк разломал клетку и встал против тебя один на один. Уже без цепей, без ошейника, без ненавистных ему стальных прутьев. Глаза в глаза. Просто чтобы понять: стоишь ли ты того, чтобы тебе подчиняться.

Роара от беды уберегли их общая с волком боль и тот факт, что мальчик изначально не больно-то был настроен воевать. Его зверь принял это, простил, помог. Но ты, лохматый… у тебя на это не хватило гибкости. Как и раньше, ты не сумел вовремя остановиться, наладить диалог и просто поговорить там, где можно было обойтись без боя. Вместо этого ты попытался вернуть своего волка в клетку. Бросил ему вызов. И, судя по тому, что я вижу, этот бой почти проиграл.

Впрочем, даже сейчас я не могла не любоваться бесшумно скалящимся зверем.

Высокий, могучий, свирепый, в лунном свете его густая шуба отливала благородным серебром. Вздыбленная на загривке шерсть придавала ему еще более угрожающий вид. Острые клыки внушали благоговейный трепет. Впившиеся в доски когти могли разорвать даже меня. Но я все равно им любовалась. Воплощенная сила. Никем еще не покоренная мощь. Разве можно таким не восхищаться?!

– Ты прекрасен, – тихо призналась я, осторожно подойдя к зверю вплотную. – Такой неуправляемый, только сейчас познавший, что такое свобода…

Волк прижал уши к голове, и по комнате снова пронесся предупреждающий рык.

– Нет, – покачала головой я, когда моего лица коснулось горячее дыхание. – Я не собираюсь загонять тебя обратно. Напротив. Вот теперь, когда ты настоящий, ты начинаешь мне нравиться. Именно таким: безудержным и не думающим о каких-то там рамках. Иди ко мне, мой хороший.

Волк шумно раздул ноздри и, как только я подняла руку, в мгновение ока сомкнул зубы на моем предплечье.

Я только улыбнулась:

– Хочешь поранить? Но разве тебе станет от этого легче?

– Р-р-р, – глухо проворчал зверь, однако клыки все-таки не сжал. А когда я наклонилась и потерлась щекой о его морду, растерянно замер.

– Хороший, – прошептала я, заглянув в хищные желтые глаза. – Можно, я тебя поглажу?

Волк выпустил мою руку и озадаченно дернул ушами. А пока он думал, я уже зарылась пальцами в его густую шерсть, снова потерлась щекой о жутковатую морду. Замурлыкала, заурчала. А когда вконец растерявшийся зверь с шумным вздохом сел, ласково чмокнула большой черный нос и тихо рассмеялась.

– Вот видишь… иногда, чтобы понять друг друга, вовсе не надо биться до последнего вздоха. Рокхет, если ты еще там, то послушай доброго совета: не упрямься. У тебя великолепный зверь. Такого нельзя держать на цепи. У него тоже есть своя гордость. Сейчас он сильнее… намного сильнее тебя… и это, наверное, обидно. Но если ты меня слышишь, не порти хотя бы то, что еще осталось, – уступи ему. Прими. Хотя бы раз в жизни дай себе волю. Если ты продолжишь бороться, быть может, шанс на победу у тебя все-таки будет. Но имей в виду: кто бы в вашем споре ни победил, вы оба в конечном итоге проиграете.

– Ты слышишь меня, лохматый? – прошептала я, глядя в посветлевшие глаза зверя. – Если да, то поверь: иногда, чтобы выиграть, вовсе необязательно быть упрямым. Когда-то хитростью и умом, когда-то настойчивостью и лаской, но ты добьешься гораздо большего, чем силой. Зверь есть зверь, в какой бы шкуре он ни находился. И любому из нас, по большому счету, нужно одно и то же.

Волк, окончательно успокоившись, шумно дохнул мне в шею.

– Ну вот, – отстранившись, я пригладила торчащие дыбом шерстинки на его голове и чмокнула его снова. – На самом деле ты совсем не злой. И вообще очень красивый, умный, сильный… немножко буйный, но так даже интереснее. Правда, дорогой?

Зверь довольно заурчал.

– Пойдем, – хмыкнула я, потянув его за заинтересованно дернувшееся ухо. – Пока твой человек соображает, что делать, – он у тебя слегка тугодум, согласна, – давай не будем будить соседей и пугать наших общих друзей?

Зверь фыркнул. Но когда я повернулась и направилась к двери, потопал следом, настороженно принюхиваясь и явно пытаясь вспомнить, почему ему знаком запах двух обеспокоенно мечущихся по коридору собратьев.

– Роар, Наран, у нас все в порядке, – приоткрыв дверь, сообщила я.

– Правда?! – радостно метнулся в мою сторону рыжик, но был остановлен предупреждающим рыком вожака.

– Ну… относительно. Волк больше буянить не будет. Мы вроде как договорились. А вот выкарабкается ли Рокхет, еще не знаю, но надеюсь на лучшее.

– То есть он все еще… зверем?

– Звериного в нем сейчас гораздо больше, чем человеческого, – подтвердила я. – Все, идите спать. Больше ничего интересного не предвидится. Если ваш вожак окажется достаточно умен, то к утру они со зверем придут к какому-нибудь решению.

– А если нет? – откровенно запаниковал Наран.

Я в затруднении обернулась и, наткнувшись на внимательный взгляд желтых глаз, хмыкнула:

– Значит, у меня появится большая зубастая собачка.

– Ну и шутки у вас, миледи, – после короткой паузы отозвался из коридора Наран.

– Осторожнее там, – на всякий случай предупредил Роар и, судя по шороху, пристроился у стены, не намереваясь никуда уходить.

Ну и ладно. Хочет покараулить – пускай, если делать больше нечего. А мы, пожалуй, пойдем спать. Да, мой хороший?

Волк с подозрением проследил, как я стащила с кровати набитый сеном тюфяк и бросила его на пол у стены. Но довольно заурчал, когда я улеглась и демонстративно похлопала по оставшемуся свободным месту:

– Иди сюда, ложись.

Целиком он, конечно, на тюфяке не уместился, но зверю много и не надо – достаточно просто чувствовать, что кто-то есть рядом, ощущать на себе теплые руки, вдыхать ноздрями знакомый запах и знать, что больше ни от кого не надо ждать предательства.

Я так и задремала, обняв громадного волка за шею и уткнувшись носом в густую шерсть. Зверь там или не зверь, но рядом с ним оказалось на удивление спокойно. Поэтому я, хоть обычно спала вполглаза, вскоре провалилась в самый настоящий, глубокий, полноценный сон, успев напоследок подумать, что уже давно не ощущала себя в полной безопасности рядом с посторонним самцом.

* * *

Что самое удивительное, выспалась я очень даже неплохо, хотя разбудили меня гораздо раньше желаемого срока. Разбудили, правда, не в буквальном смысле слова – никто, конечно, специально меня не толкал и над ухом бубнить не рискнул. Однако ощущение пристального взгляда оказывает порой не меньший эффект, чем пинок в бок. И даже сквозь сон почувствовав, что в комнате что-то изменилось, я в какой-то момент сонно приоткрыла один глаз.

Ах, вот в чем дело…

Оказывается, просто в помещении похолодало. Не оттого, что окно на ночь так никто и не закрыл, а оттого, что моя чудесная грелка внезапно исчезла. Собственно, далеко волк не ушел. Но к тому моменту, как небо за окном позолотили первые стрелы рассвета, они с Рокхетом, похоже, о чем-то договорились. Поэтому в данный момент надо мной нависал не лохматый зверь, а самый обычный человек.

Причем он оказался настолько близко, что любую другую это могло бы смутить, особенно в свете того, что мужчина был не одет. Я прекрасно чувствовала идущий от его тела жар. Ощущала на щеке тяжелое дыхание. Мои ноздри настойчиво щекотал его сильный запах. Но все же это был он. Все тот же свирепый и неукротимый волк. Просто теперь у него стало две лапы вместо четырех, а вместо густой звериной шубы на мускулистом теле виднелись почти такие же густые серебристые завитки.

Разве что глаза остались прежними, желтыми, хищно поблескивающими в полутьме. Ну да это такие мелочи, что на них даже заморачиваться не стоило.

Тем временем Рокхет все еще молчал, с каким-то непонятным выражением глядя на вольготно разметавшуюся меня. Но, пожалуй, именно тогда я осознала истинную цену вот такого молчания: мне было слишком хорошо, чтобы вникать в то, что он хотел сказать, или выяснять причины возникшего интереса. И слишком спокойно, чтобы позволить и дальше бродить в голове всяким неприличным мыслям.

– М-м-м… не буди до полудня, ладно? – пробормотала я, лизнув склонившегося надо мной оборотня в шею.

Тот шумно выдохнул, а я закрыла глаза и снова уснула.

Он ведь не разочарует меня, правда? И не разбудит бедную девушку до того, как она соизволит проснуться сама?

Как ни странно, не разочаровал. И не разбудил, даже когда вместе с собратьями покидал приютившее нас на ночь село. Правда, я об этом узнала намного позже, когда солнце стало явственно припекать, а в мою затуманенную дремой голову стали пробиваться звонкие птичьи трели и размеренный цокот копыт.

– Доброе утро, – сладко потянувшись, я открыла глаза и одарила Рокхета лучезарной улыбкой.

Оборотень, на руках у которого я так удачно продрыхла до полудня, скосил глаза и едва заметно кивнул.

Хм. Ну, хоть какая-то реакция на мои вчерашние старания. Неужто наш суровый вожак что-то понял? А может, ему волк что-то умное успел подсказать?

В любом случае выяснять это прямо сейчас я не собиралась, потому что была больше обеспокоена плотным коконом, в который меня зачем-то укутали и откуда оказалось не так-то просто выбраться. Потом, правда, стало понятно, зачем Рокхет – полагаю, это все-таки его работа – запеленал меня, словно младенца. По-видимому, ночью я все же успела пару раз сменить ипостась. И поутру лохматому пришлось что-то предпринимать, чтобы, с одной стороны, не разбудить меня, а с другой – не смутить народ на постоялом дворе.

Выпростав из-под плаща сперва руки, а затем ноги, я оглядела пустую дорогу и негромко попросила:

– Пусти.

Рокхет немедленно натянул поводья, а как только я соскользнула на землю, кинул мой дорожный (кем-то загодя собранный!) мешок. Терпеливо дождался, пока я решу все свои дела в кустах и натяну новую, купленную явно в том же селе одежду. Когда я вернулась, так же молча протянул руку, предлагая остаток времени до привала провести в его компании. И спокойно отвернулся, когда я, почесав затылок, все-таки решила предпочесть общество более простого, открытого и понятного до последнего коготка Роара.

– Проблем поутру не было? – вполголоса поинтересовалась я, когда вожак уехал вперед и уже не мог нас услышать.

Рыжик, придержав меня за талию, мотнул головой:

– Если не считать того, что он говорить разучился, то нет.

– Что, совсем ничего за сегодня не сказал? – не поверила я.

– Ни словечка.

– Может, он все-таки разговаривает, просто не с нами? – предположила я, бросив на широкую спину вожака изучающий взор.

– Может, – согласился рыжик. – В любом случае он сегодня спокойнее, чем накануне. Есть надежда, что скоро вовсе придет в себя и снова начнет ворчать.

Я только вздохнула. Но мне тоже показалось, что стоит на время оставить вожака в покое. Вряд ли за ночь он успел разрешить все разногласия со своим зверем. Так что пусть покопается в себе, подумает, все взвесит, оценит и переоценит собственную жизнь. Если повезет, за день-другой Рокхет вернет былое спокойствие и мы сможем нормально добраться до северных лесов.

– Почему он покинул стаю? – снова спросила я через некоторое время.

Роар, задумавшись о своем, аж вздрогнул от неожиданности:

– Чего?

– Когда мы впервые встретились, ты назвал его Рокхет-орром, – напомнила я. – Это довольно высокий титул. Почему Рокхет им пренебрег?

Рыжик замялся:

– Он вообще-то претендовал на титул полноценного вожака. По рождению он – «арр»[4]. Однако пару так и не нашел. А без этого у нас, сама знаешь, вожаком стать нельзя. Вот он и ушел, оставив стаю на младшего брата.

Я чуть не крякнула от таких известий:

– Хочешь сказать, его ни одна волчица не захотела выбрать во время гона?!

– Гон – это другое, – криво улыбнулся Роар. – Когда идет гон, одинокие волчицы на него скопом бросаются. Но ты же знаешь, какой он гордый. Женщина на одну ночь ему не нужна. А такую, чтоб на всю жизнь, он так и не выбрал.

– Во дела… такой мужчина – и вдруг одиночка? Очень странно, – вынужденно признала я. – Что ж он тогда к друидам подался? Там ведь ваших сородичей почти не водится.

Рыжик пожал плечами:

– К людям не захотел – с ними порой бывает… всякое. А друиды не предадут за гроши. У них все честь по чести, да и служба спокойная. Там границы осмотреть, тут от завалов избавиться, здесь владыку сопроводить – загляденье, а не служба. К тому же, – степной вдруг понизил голос, – у владыки видение было. Он сказал, что свою пару Рокхет все же найдет. Как раз у них, у друидов. Вот мы и остались. Наран даже семью свою туда перевез. Ну а мне и вовсе пока без разницы, где быть. Мне свою пару еще лет двадцать дожидаться.

Я усмехнулась:

– Тоже владыка пообещал?

– Ага.

– Все с вами ясно, лохматые. Один женат, другой надеется, что скоро женится, а третий, самый перспективный, наивно верит в предсказания друидов.

– Думаешь, владыка нас обманул? – удивился Роар.

– Нет, – вздохнула я. – В таких вещах «зеленые» редко ошибаются. Проблема в том, что их видения не всегда точны. Чаще всего это даже не картинка, а просто набор плохо связанных друг с другом образов. Или всего один образ, да еще смазанный наполовину, поэтому верить предсказаниям надо с оглядкой. А то скажет друид, что кто-то, к примеру, смерть свою в воде найдет. Человек с перепугу от рек и озер шарахаться станет, грязью зарастет, а сам по пьяни в луже утонет. И ведь друид не обманул. Понимаешь?

– Да. Но насчет Рокхета владыка сказал, что ждать ему осталось совсем недолго. Всего несколько лет, и ему тоже улыбнется госпожа луна[5].

– Эйлинон так и сказал? – удивилась я. – Обычно он гораздо менее поэтичен.

– Ну, что-то там было такое про удачу и луну, но точно уже не помню. Это лучше у Рокхета спросить.

– Пфф. Тоже мне, предложил… Проще тогда сразу у богов поинтересоваться. Все больше шансов, что они ответят.

Глава 11

– Бас, можно задать тебе вопрос? – осторожно поинтересовался рыжик, когда Рокхет скомандовал привал и оборотни стали устраиваться на ночь. С селом больше решили не рисковать, поэтому ночевать нам снова предстояло в лесу. Но при этом место волки выбрали удачное – у реки. И вот как только лагерь был готов, а Наран по привычке запалил костер и подвесил над огнем котелок, Роар плюхнулся рядом со мной на землю и несколько нервно смял пальцами ворот рубахи.

Я внимательно посмотрела на взволнованного парня:

– Что? Дозрел до новых откровений?

– Не то чтобы… но вчера мы так и не договорили насчет моего волка. Я бы хотел кое-что уточнить.

Я развалилась на траве:

– Ну давай. Попробуй меня разубедить.

– Да я не в этом смысле, – неожиданно смутился лохматый. – Просто хотел сказать, что верю тебе. Но некоторые вещи все равно пока не понимаю.

– Интересно… и что же тебе еще непонятно? – полюбопытствовала я. Наран от костра тоже навострил уши, а Рокхет, как обычно, ушел заниматься лошадьми. Причем давненько так ушел. Уже с полчаса коням ноги спутывает и попоны с их спин снимает. Это было странно, ну да ладно. Может, у него еще в лесу какие дела.

Роар в ответ на мой вопрос откровенно замялся:

– Я хочу знать, где находится граница… между мной и зверем, между тем, что дозволено, и тем, что запрещено.

Я рассмеялась:

– Вот же глупый! Где ты ее поставишь, там она и появится.

– Есть же какие-то правила… пока я волк, они мне неинтересны. Когда я человек, то должен их соблюдать. Но если ты говоришь, что вокруг зверя не надо строить клетку, то как понять, сколько ему можно позволить? То, что я делаю в его шкуре, зачастую запрещено в человеческой.

– Это как раз не страшно. Зверь, когда чего-то не понимает, реагирует тремя способами: пробует атаковать, старается изучить или стремится убежать от того, чего не знает.

– А если ему не понравится, скажем, какой-то человек, и зверь захочет его убить? Я ведь не могу ему позволить сделать это лишь потому, что запах, к примеру, не устроил?

– Можешь, – оскалилась я. – Только отвечать за последствия будете вы оба. И по нашим, и по людским законам. Потому что даже в лесу зверю не все дозволено.

Роар озадачился:

– Как же мне тогда быть?

– Очень просто: договорись со своим зверем раз и навсегда – если он чего-то не понимает, то пусть не принимает решение в одиночку. Если вы будете жить в согласии, то ошибок не натворите. По крайней мере, таких, за которые было бы стыдно.

– Но разве это не значит нести за зверя ответственность? Разве это не тот же самый контроль, о котором ты так презрительно отзывалась?

– Нет, Роар. Это называется «доверие», – усмехнулась я, краем глаза подметив, как шелохнулись дальние кусты. – Когда оно есть, вы со зверем составляете единое целое. В любой ипостаси. А если нет, то вы живете как два существа в одном теле. И вторая ипостась вас уже не спасет.

Рыжик нахмурился:

– Допустим, я попробую довериться. Как мне быть, если почувствую, что волк испытывает определенные желания, которые мне не нравятся?

– Это какие, например?

– Ну… вот сейчас ему хочется вдосталь поноситься по лесу и желательно кого-нибудь убить.

– Так в чем проблема? – удивилась я. – Сходи на охоту. Или это желание нарушает какой-то закон? Может, ты видишь препятствия, которые не позволили бы тебе исполнить свое намерение?

– А если он в следующий раз захочет спариться посреди города? – еще больше нахмурился волк.

– На то ты и человек, чтобы суметь его от этого отговорить. Или предложить такой вариант действий, за который тебя не посадят в тюрьму за домогательства к понравившейся леди.

– Мм. Хочешь сказать, я должен искать для нас обоих приемлемый выход из ситуации?

– Компромисс, – кивнула я. – Когда он возможен, будет лучше, если вы его найдете. Если такой возможности нет, вам придется в каждом случае решать этот вопрос заново. Сможешь объяснить зверю, почему не стоит бегать на четырех лапах и испражняться на центральной площади города, и он не будет этого делать. Он все-таки не дурак. Ну а не сможешь – жди приличного штрафа и отряд городской стражи в придачу.

Роар задумался:

– Что, если компромисс невозможен?

– Предложи обмен: скажем, твой зверь не жрет присмотренного накануне барана, а ты его за это чуть попозже накормишь отменной телятиной.

– Баш на баш?

– Хоть на два баша, – чуть не рассмеялась я. – Предложи ему другую награду взамен недополученного удовольствия. Прогулку на целую ночь. Охоту. Свободу во время гона… да что угодно придумай, чтобы не обижать того, кто тебе служит. Зверь поймет. Он уже много лет под тебя приспосабливается. Но и ты ему уступи, если поймешь, что его желание не подставит вас обоих под чьи-то сабли.

Рыжик поскреб затылок:

– Наран, ты не против, если я немного побегаю?

– Да Роттара ради, – отозвался занятый кашей оборотень. – Заодно завтрак нам поищи, а то на одной крупе далеко не уедем.

– Заметано.

Я не без удовольствия проследила за тем, как волчонок снимает и аккуратно складывает одежду. А когда он перекинулся, широко улыбнулась: отлично справился, почти без хруста и выворачивающихся наизнанку суставов. Быстро, легко, полно. Вот таким он мне по-настоящему нравился.

– Р-р-р? – вопросительно приподнял губу молодой степной волк, заметив, что я за ним наблюдаю.

– Иди гуляй. А я, так и быть, тут присмотрю.

Роар удовлетворенно рыкнул и тут же исчез, а я повернула голову и негромко обронила:

– Рокхет, тебе бы тоже стоило размяться. Во время охоты зверь ощущается полнее. Самое лучшее время, чтобы наладить отношения. К тому же чем вольготнее себя чувствует волк, тем больше ему требуется свежего мяса. А тебе, я думаю, скудного завтрака было мало.

– Что, если я… не смогу потом вернуться? – охрипшим голосом спросил из-за кустов вожак.

– Придешь ко мне. Я подскажу, что делать.

– Хорошо.

Ветер донес до моего носа сильный звериный запах, за ветвями зашуршала сбрасываемая одежда, и всего через пару мгновений в лес потрусил еще один волк. Я поневоле снова залюбовалась его пружинистой походкой. А когда зверь скрылся из виду, Наран осуждающе покачал головой.

– Это опасно – провоцировать и усиливать в оборотне звериное начало.

– Опасно держать зверя на коротком поводке, – парировала я. – Рано или поздно он все равно вырвется… как у твоего вожака вчера. Ему крупно повезло, что наши звери – существа отходчивые. Не знают, что такое таить на других злобу. Но при этом они готовы сражаться за свою правду и умеют быть преданными без всяких цепей.

– Все равно неправильно, – пробурчал Наран, опустив взгляд в котелок.

– Ты просто до этого не созрел, – смягчилась я. – Когда придет время, твой зверь тоже запросится на свободу. Или еще хуже: однажды это произойдет с кем-то из твоих детей. Что ты тогда будешь делать, а? Убьешь их? Или все-таки дашь шанс приручить сломавшего клетку зверя?

Волк угрюмо промолчал, ожесточенно помешивая ложкой кашу, но я не стала настаивать. Для всякой правды однажды настает свое время. Но не всякое прозрение будет полезным. К нему ведь тоже нужно прийти, дозреть, как той же крупе в котелке. Брось ее в холодную воду, и от нее не будет никакого проку, если переваришь – она тоже станет безвкусной. А для полноценного блюда нужно, чтобы много факторов совпало: и огонь, и вода, и ложка. И даже… хм… толковый повар. В противном случае только испортишь крупу. И какой тогда с нее прок?

Так что я тоже смолчала. А когда из котелка донесся аромат, вызывающий нешуточный аппетит, тихонько поднялась и ушла, благо мне тоже было о чем подумать.

* * *

Волки вернулись не скоро. Я к тому времени уже успела умыться, на пару с Нараном перекусить свежесваренной кашей, после чего раздеться, перекинуться, от души наесться рыбы. И отвлечься от этого увлекательного занятия лишь после того, как среди деревьев поплыл запах свежей оленьей крови, который свидетельствовал, что оборотни вернулись с добычей.

Я в этот момент как раз припала к воде, намереваясь напиться. Дернула ухом, заслышав в кустах крадущиеся шаги. Мысленно усмехнулась. Терпеливо выждала, когда таящийся оборотень приблизится. А почувствовав на хвосте горячее дыхание, прямо с места высоко подпрыгнула, пропуская под собой метнувшееся в стремительном броске рыжее тело.

Ха.

Кажется, Роар не забыл, что я его покусала и не отказал себе в удовольствии отомстить за тот позор.

Два раза «ха».

Пролетев мимо, незадачливый волк с разбегу плюхнулся в реку. Вымок до нитки. Ужасно расстроился. И сердито клацнул зубами, поняв, что маневр не удался.

Радостно его обфырчав и обкашляв, я умчалась обратно в лагерь и облизнулась, заметив лежащую недалеко от костра половинку оленьей туши. Вторую лохматые, по-видимому, успели сожрать на месте. Но остальное добросовестно притащили на стоянку, прекрасно понимая, что утром наши звери снова проголодаются и им придется кого-то скормить.

Увидев сыто облизывающегося Рокхета, я внимательно его обнюхала, но его спокойные глаза позволяли надеяться, что тот действительно нашел общий язык со своим зверем. Убедившись в этом, я удовлетворенно кивнула. А затем слизнула несколько кровяных капелек с морды благодушно зевнувшего волка. Перекинулась, набросила на себя рубашку и бесцеремонно плюхнулась прямо на него.

Рыжий подоспел чуточку позже, но я напрасно надеялась, что вредный волчонок забудет поражение. Принеся на себе ведра два воды, этот поганец подбежал почти вплотную и с удовольствием встряхнулся, превратив мою рубаху в мокрую тряпку. Я от неожиданности аж взвизгнула, рыкнула, негодующе рявкнула и вскочила. А когда Роар с кашляющим смехом умчался, сорвала одежду и, перекинувшись снова, кинулась вдогонку.

Нет, это надо?! Меня?! Обрызгать, как какую-то девчонку?!

Вдогонку я кинулась громадными прыжками и настигла улепетывающего волка лишь на берегу, поскольку бегать этот нахал научился на удивление быстро. Затем опрокинула его в воду, вдосталь намочила. От души вываляла в земле, тяжелыми шлепками вколачивая в бессовестного зверя почтение к старшим. А оставила в покое лишь после того, как всклокоченный волк запросил пощады и заелозил мохнатым задом, всем видом выражая раскаяние.

Обфырчав его повторно, на этот раз сердито, я в последний раз вжала его в траву, а затем с достоинством удалилась, оставив мокрого, грязного и совершенного жалкого волка приводить себя в порядок. Но во второй раз менять ипостась не стала. И, вернувшись, снова плюхнулась на траву, толкнув плечом успевшего задремать Рокхета. После чего все еще недовольно заворчала и показала вернувшемуся Роару клыки. На случай, если тот еще не угомонился.

Рыжик, огорченно вздохнув, демонстративно устроился на другом конце поляны, уткнув нос в скрещенные лапы. Вроде как обиделся. Какое-то время лежал тихо, потом, кажется, тоже задремал. А проснулся уже глубоко за полночь. Буквально за мгновение до того, как вызвавшийся караулить первым Наран тронул его за плечо.

Я об этом знаю потому, что до полуночи не имела обыкновения спать, поэтому по привычке приглядывалась и прислушивалась ко всему, что происходило в лесу. Правда, обычно для этого забиралась на раскидистое дерево, но сегодня мне не хотелось ночевать наверху – там, к сожалению, не было грелки. А тут, под боком, тихонько сопел здоровенный, пышущий жаром волк, который был совершенно не против такого соседства. А с другой стороны все еще согревал медленно угасающий костер, рядом с которым мне, как и любой кошке, тоже было приятно находиться.

Поутру мы собрались и снова тронулись в путь, перекусив остатками вчерашней каши и оленя. Ближе к обеду заехали в попавшуюся на глаза крохотную деревеньку, чтобы подкупить соли, хлеба, молока и подходящих к концу специй. Потом еще три дня тряслись по стремительно пустеющему тракту, где чем дальше, тем реже встречались обжитые места. А еще через пару дней на горизонте показались величественные и далекие пики Заоблачных гор, по которым стало понятно, что до северных лесов осталось всего ничего.

При этом каждый вечер Роар и Рокхет, не сговариваясь, меняли ипостась и уходили на охоту, стремясь найти как можно больше точек соприкосновения со своими зверьми. Это было нелегко, согласна. Но, судя по тому, что я видела, процесс шел более или менее успешно. Так что к тому моменту, как мы добрались до владений друидов, Роар научился держать себя в руках, а наш молчаливый вожак действительно оттаял. Вечно хмурое выражение на его физиономии постепенно трансформировалось в задумчивое, а днем в его глазах все чаще можно было заметить не то рассеянность, не то отрешенность. Как обычно бывает, когда ты слишком глубоко задумался или же ведешь нелегкий внутренний диалог.

Я ему в этом важном деле старалась не мешать и большую часть времени проводила на лошадке рыжика. Потихоньку подсказывая, объясняя, порой даже демонстрируя на себе то, что было необходимо знать любому полноценному оборотню. И одновременно стараясь делать это так, чтобы Рокхет тоже видел. А то кто ж его знает? Сорвется во второй раз, и тогда меня точно совесть замучает. Это ведь с моей помощью его зверь вышел из-под контроля. Да и вообще, пострадал лохматый исключительно из-за меня.

Не думайте, что мы не умеем быть благодарными. Умеем. И очень ценим, когда кто-то делает ради нас необычные, бескорыстные или даже граничащие с безумием вещи. Неугомонный Роар сам по себе был мне симпатичен. А вот его наставнику я осталась в некотором роде обязана. Частично этот долг погасила луноликая Иллари, когда откликнулась на мою просьбу. Но все же хотелось сделать для лохматого что-то еще. Лично от себя. Хотя для меня такие порывы были не очень-то характерны.

Впрочем, в преддверии брачного сезона, или гона, как мы его обычно называли, я вообще становилась непредсказуемой. Порой взрывалась от любого пустяка, а иногда необъяснимо умилялась обыденным, в сущности, вещам. По-видимому, Рокхет попал как раз в такой, мимимишный и крайне редкий период моей непростой жизни. Да еще умудрился спасти мою шкуру. Выказал редкую для мужчины незаинтересованность в моей, чуточку тщеславной, признаюсь, персоне. И вот после этого стало делом чести растормошить непробиваемого самца, заставив его выказать хотя бы капельку заинтересованности.

Но увы.

Наш суровый вожак вел себя подчеркнуто холодно. И если поначалу у меня еще получалось спровоцировать его хотя бы на злость, то с того момента, как в нем по-настоящему проснулся зверь, лохматому, к сожалению, стало не до моих выкрутасов.

Эх! А как бы было здорово затащить его в постель…

Что?

Неужели я об этом подумала?!

Покрутив пришедшую на ум необычную мысль так и этак, я с удивлением обнаружила, что и впрямь была бы не прочь слегка пошалить с этим несговорчивым, но сильным и здоровым самцом. Пускай мы не приветствуем смешения видов, пусть он совсем мне не подходил, да и вообще волк рядом с кошкой – это что-то из разряда божественных казусов, но не признать того, что Рокхет мне интересен, я тоже не могла. Хотя, возможно, это был всего лишь закономерный результат многообещающих, но незаконченных, грубо разорванных отношений с Ниалом и неумолимо берущих свое инстинктов, которые прямо-таки требовали к началу гона обзавестись подходящим партнером.

В который раз за последние дни покосившись на неестественно прямую спину едущего впереди оборотня, я мысленно крякнула.

М-да. До чего, спрашивается, дожила, если даже обычный лесной волк мне уже кажется привлекательным. Хотя нет, не совсем обычный – обычный не сумел бы привлечь мое внимание.

«Уймись, – обратилась я к облизнувшемуся зверю. – Он нам не пара».

Но зверь есть зверь: единожды приметив добычу, уже никогда не отступит. А волк, хоть мы и не слишком совместимы, все же сумел показать себя достойно. Более того, из тех мужчин, кто попался мне на глаза за последние годы, он, пожалуй, произвел наилучшее впечатление. Непривередливый. Молчаливый. Упрямый. Свирепый. Могучий… Излишне закрытый, пожалуй, но для мужчины это скорее плюс, чем минус. Еще одна тайна, загадка, в довесок к тому, что он нами не заинтересовался. А мы, женщины, ну просто о-очень любим всевозможные загадки. И поневоле проявляем усиленный интерес, когда мужчина демонстрирует безразличие.

Ну да ничего. Когда мы расстанемся, это иррациональное желание сойдет на нет. Оно всегда проходит, когда заканчивается период традиционного весеннего безумия. У меня, правда, гон уже давно не зависит от времени года, но такова кошачья природа. Я об этом знала, каждый раз заранее готовилась. И в этот раз обязательно справлюсь, хотя из года в год это становится делать все сложнее.

– Что-то не так? – спросил сзади Роар, когда я отвернулась и досадливо сморщилась.

Я покачала головой и до самого вечера не произнесла ни слова.

А еще через день хорошо укатанный тракт закончился. После узкой полосы свободного от деревьев пространства перед нашими глазами встала стена могучего, практически непролазного леса. Где-то там, впереди, некогда неплохо укатанная дорога истончалась, превращаясь в обычную тропку. И, вильнув напоследок, незаметно исчезала за громадными деревьями, под сенью которых неосторожного путника могла ожидать не только благословенная прохлада, но и быстрая, необязательно безболезненная смерть.

Глава 12

Северные леса – совершенно особенная местность, в которой нет ничего общего с людскими территориями. Овеянные древней магией и находящиеся под покровительством сильнейших на Оллоре чародеев, они считались неприкосновенными. Веками друиды взращивали их так, как им нравилось. Веками там не смели появляться лесорубы и браконьеры. И вот теперь это лесное царство раскинуло свои зеленые лапы от подножия Заоблачных гор вплоть до границ сразу трех человеческих государств.

Само собой, древесина из северного леса ценилась на вес золота, однако получить от друидов разрешение на вырубку было чем-то из разряда чудес. У короля Арании, к слову, такое разрешение имелось… говорят, за какую-то серьезную услугу, оказанную «зеленым» в глубокой древности. А в ответ его величество выделял отряды для охраны владений друидов и жестко карал за малейшие поползновения на священный лес.

Что мне больше всего нравилось в этих местах – это обилие громадных, раскидистых, в буквальном смысле затмевающих собой небеса деревьев. Переплетаясь ветвями, словно руками, они образовывали наверху целые проходы и крайне удобные для незаметного перемещения тропки. Зверья под ними водилось видимо-невидимо. Так что даже я, не особенно привечая «зеленых», при каждом удобном случае старалась навестить благословенное лесное царство, в котором можно было не только хорошо поохотиться, но и славно отдохнуть.

Из наших, я знаю, сюда немало народу захаживало. К оборотням друиды испокон веков относились спокойно. Многие, как Рокхет, нанимались к ним на службу. Некоторые перебирались на постоянное место жительства. Причем неплохо обустраивались и спокойно уживались с другими видами, потому что места здесь хватало всем.

Собственно, не наткнуться в северных лесах на кого-то из оборотней было делом почти безнадежным. И я ничуть не удивилась, когда буквально в двухстах шагах от границы, на влажной после недавнего дождя тропинке, обнаружила глубоко вмятый в землю след громадной кошачьей лапы.

– Ваши? – поинтересовался Роар, глянув на отпечаток. – Кто-то из баскхов?

Я, почти не задумываясь, кивнула:

– Наверняка.

– А в обжитых местах вы не любите появляться, – неожиданно укорил меня рыжик. – За все три года, что мы тут живем, ни разу баскхов не видели.

– Это потому, что у вас служба проходит под боком у владыки, а такие, как я, не стремятся заходить в леса глубоко. Сфера наших интересов обычно не затрагивает дворец и его обитателей.

– Вы разве враждуете с друидами? – обернулся Наран.

– Мы просто не любим быть на виду. «Зеленые» с пониманием относятся к нашим желаниям, поэтому нас никто не держит. А в случае чего мы в любой момент можем обратиться к патрулю.

– К какому еще патрулю?

– Например, к этому, – усмехнулась я и кивнула на выступившую из-за ближайшего дерева, закутанную в длинный зеленый плащ фигуру. – День добрый, уважаемый. Мы тут малость потопчем травку, если не возражаете.

Друид откинул капюшон, и на меня взглянуло совсем еще молодое, почти мальчишеское лицо с пронзительными зелеными глазами. Сказать, что юный друид был хорош собой, значило изрядно приукрасить действительность: «зеленые» за то и назывались «зелеными», что имели характерный оттенок кожи и глаз. Говорят, солнцеликий Роттар когда-то создал их из тех самых деревьев, которых в округе было видимо-невидимо. Издалека, в тени или в полумраке, это еще было не так заметно, но вблизи друиды выглядели несколько… болезненно. Загорелых среди них вообще было не сыскать. Могучих витязей из них тоже традиционно не получалось. Зато в силе худосочные нелюди ничуть не уступали оборотням. Плюс почти не имели запаха. И так ловко умели прятаться, что без сноровки их было трудно обнаружить даже нам.

Говорят, они даже питаться умели от деревьев напрямую, хотя лично я ни разу такого не видела. А вот от солнца подпитываться друиды действительно могли. И я не раз наблюдала, как, попав под солнечные лучи, ослабленные или раненые особи буквально распрямлялись и расцветали, словно попавшие под дождь чахлые одуванчики.

При виде меня молоденький друид приложил обтянутый перчаткой кулак к груди и уважительно наклонил голову:

– День добрый. Миледи Бас?

– Угу. Она самая.

– Владыка Эйлинон вас ожидает, – сообщил юноша, мельком покосившись на оборотней. – Вас велено проводить во дворец прямым путем.

Я озадачилась: видать, у них и впрямь серьезная проблема, если Эйлинон отдал такой приказ. Прямой путь – это ведь не просто звериная тропка через лес или портал из одной точки в другую. Классической телепортационной магией «зеленые» не владели. Однако на подвластной им территории они могли во всех смыслах кроить и изменять пространство на свое усмотрение, поэтому иногда созданые ими помещения казались очень маленькими снаружи и были более чем просторными внутри.

Прямой путь – это следующая ступенька трансформации пространства после его искривления. Исконно местное изобретение, которое позволяло «зеленым» в считаные мгновения перемещаться в пределах своих владений. Правда, для этого требовались специальные артефакты. Но похоже, владыку и впрямь припекло, раз он решил раздать такие амулеты патрулям.

– Прошу следовать за мной, – отлепившись от дерева, предложил не соизволивший представиться мальчик и махнул рукой в сторону от тропы.

– Мм. А лошади? – озадачился Наран.

– О них позаботятся.

Наран и Роар еще более озадаченно переглянулись, а Рокхет просто спрыгнул на землю и, подхватив с лошадиной спины седельные сумки, демонстративно закинул на плечо. Я, не мешкая, тоже спешилась – идти прямым путем было гораздо сподручнее, чем еще три-четыре дня трястись в седле. Особых вещей у меня при себе не имелось, из одежды – лишь то, что было надето, оружие я не уважала, в запасах еды не нуждалась, поэтому свой мешок даже забирать не стала, а просто подошла к друиду и всем видом показала, что готова идти.

Само собой, для прямого пути нужны были особые места, потому что далеко не везде можно было использовать эту магию. Но, скорее всего, нужное место располагалось где-то неподалеку, иначе разговор об этом вообще бы не зашел.

Так оно и оказалось – шагах в трехстах от тропы нашлась симпатичная полянка, на краю которой ветви деревьев переплетались причудливым образом и образовывали подобие высокой арки. Я такие уже видела – если вставить в специальное углубление соответствующий артефакт, внутри арки пространство изгибалось, изворачивалось, искажалось и создавало что-то вроде зеркала, сквозь которое можно было шагнуть в точно такую же арку, только на другом конце леса.

– Сейчас старшего позову, и вы пройдете, – извиняюще обернулся ко мне друид.

Ага. Значит, он и впрямь совсем мелкий, раз артефакт ему не доверили. Ну и ладно. Подождем. Что нам какие-то пять – десять минут?

Друид же, отступив к краю поляны, поднял голову и что-то негромко прочирикал. Среди ветвей ближайшего дерева тут же всполошились птицы. Кто-то «зеленому» даже ответил. А еще через миг из листвы выпорхнули два быстрокрылых стрижа и стремглав унеслись в противоположных направлениях.

Это у них «голубиная почта» такая: с животными и зверьми «зеленые» ладили без всякой магии. Я, правда, не понимала, как они умудряются через птиц передавать какие бы то ни было послания, но факт остается фактом: через пару минут не только старший патруля будет в курсе нашего прибытия, но и владыка получит эту информацию, поскольку одна из птиц явно улетела во дворец.

Собственно, я почти уверена, что для дальних расстояний друиды использовали своеобразную птичью эстафету – одна птичка крикнула другой на лету, та сорвалась с места, долетела куда могла, передала третьей… а стрижи знаете как быстро летают? Вот то-то же. Так что когда мы явимся во дворец, владыка Эйлинон успеет неторопливо одеться, причесаться и даже вина выпить без особой спешки.

Впрочем, против небольшой задержки я не возражала – еще на подходе к полянке в воздухе появился подозрительно знакомый запах, с обладателем которого я была бы совсем не прочь встретиться. И совершенно не удивилась, когда при нашем появлении с земли неторопливо поднялась грациозная черная кошка, при виде которой у меня потеплело на душе.

* * *

– Прошу, устраивайтесь, – любезно предложил все тот же молодой друид, широким жестом обведя поляну.

Волки при виде уже второго подряд баскха несколько опешили, а я, напротив, широко улыбнулась:

– Лорна… девочка моя!

Кошка молниеносно сменила форму, превратившись в миниатюрную брюнетку с такими же короткими, как у меня, прямыми черными волосами, тонкими чертами лица и ярко-зелеными, как у брата, глазами. Хитро стрельнув взглядом в сторону затаившего улыбку друида, она раскованно подошла, совершенно не стесняясь присутствия посторонних, а затем крепко меня обняла:

– Ох, мамуль, как давно мы не виделись!

– Это уж точно, – рассмеялась я, взъерошив и без того находящиеся в беспорядке волосы дочери. – Ты что здесь делаешь? Опять от отца прячешься на окраине?

– Ну-у-у не то чтобы… – протянула Лорна, снова игриво покосившись в сторону молоденького друида. – В этот раз я ничего не сломала и даже никого не поранила, так что ему грех дуться. Но он же знаешь какой – если бы узнал, что у меня гон на сутки раньше закончился, из лесу б не выпустил, пока внуков не рожу.

– И ты сбежала…

– Ну да. Маринель открыл для меня прямой путь, – застенчиво призналась эта хитрая кошка.

Я фыркнула:

– Маринель – это вон тот скромный мальчик, на которого ты до сих пор облизываешься?

– Ему уже сто пятьдесят лет, мама! – возмущенно фыркнула Лорна. – И у нас, между прочим, трое котят!

– Ах, вот от кого ты понесла в прошлый раз…

Дочка согласно мурлыкнула и, скользнув к своему… получается, уже не просто любовнику, а партнеру, довольно потерлась носом о его чуточку побледневшую (был бы человеком, она бы порозовела) щеку. Друид в ответ только вздохнул, снял с себя плащ и, укутав Лорну поплотнее, виновато на меня посмотрел:

– Простите, миледи. Я не знал, как вам сказать.

Я наморщила нос:

– То есть ты теперь, типа, мой зять?

– Так точно, миледи.

– А владыка в курсе?

– Мама, как можно?! – вскинулась Лорна. – Если он узнает, Маринелю еще лет десять жизни не будет! В прошлый раз не появилось ни одного мага в помете, а сейчас он магию вообще не использовал!

– Это еще почему? – удивилась я. – Тебе что, одаренные дети не нужны?

Но друид на удивление спокойно встретил мой взгляд и твердо сказал:

– Искусственно полученные – нет, не нужны. Каких богиня даст, такие и будут.

– Мамочка, правда, он душка?!

Я оценивающе оглядела «зеленого» с ног до головы и кивнула, признавая, что в кои-то веки Лорна выбрала для себя подходящую партию. Если уж помешанный на потомстве друид так заботился о ее чувствах, что не рискнул лишний раз использовать магию, чтобы насильственно привить деткам дар, это о многом говорит. Да еще и отпускает эту роковую красотку, зная, что рожать и воспитывать детенышей в первый год ей придется в одиночестве… Хороший муж. Удачный отец. Отличный зять.

Я перевела взгляд на дочь:

– Судя по всему, ты осталась специально, чтобы нас познакомить?

Лорна изогнула губы в коварной улыбке:

– Когда Маринель сказал, что тебя хочет видеть владыка, я решила, что так будет лучше.

– Чтобы, в случае чего, я отмазала твою пару у твоего же отца?

– Не без этого, – хихикнула Лорна и с довольным видом прижалась к своему избраннику.

– Ладно, – проворчала я. – Помогу чем смогу. Но если и через два года ты будешь водить отца за нос, я покрывать вас больше не буду.

– Договорились!

Чмокнув друида в нос, дочурка повисла у него на шее, а потом сцапала за руку и утащила в лес. Вернее, попыталась утащить, однако у «мальчика» оказалась железная воля и на соблазнительное предложение он не повелся.

– Я освобожусь чуть позже, – с тонкой улыбкой сказал он, ненадолго привлекая капризно надувшую губки кошку. – Сейчас провожу миледи к владыке, сдам пост и на все оставшееся время я твой.

Лорна прищурилась, но быстро сдалась и, сменив ипостась, умчалась в лес одна. Правильный мальчик. И успел неплохо нас изучить, найдя к Лорне очень мудрый подход.

– Бас… – дрогнувшим голосом сказал Роар, когда кошка исчезла в лесу. – Поправь меня, если я ошибаюсь: отец твоей дочери… друид?!

Я рассеянно кивнула:

– Как ни странно, «зеленые» лучше всех подходят для сохранения чистой линии. Они стойкие, выносливые, плохо поддаются нашим когтям и зубам. Достаточно спокойные, чтобы выносить нас в любой ипостаси. А еще они тоже заинтересованы в подобных связях, потому что от таких союзов примерно четверть детей рождаются одаренными. Остальные – баскхи, как Лорна.

– И Лори?

Я со смешком посмотрела на упрямо вздернувшего подбородок рыжика:

– Да, Роар. И Лори.

– У твоих детей сходный запах и одинаковый цвет глаз, – буркнул волчонок, отводя взгляд. – Это из-за друидов?

– Конечно, – кивнула я. – Женщин среди них не бывает по определению, поэтому «зеленым» приходится выкручиваться за чужой счет. Но они по природе своей великие приспособленцы, поэтому даже в смешанных браках умудряются зачать одаренных наследников. А для баскхов в этом плане они и вовсе подарок небес.

Оглядевшись в поисках местечка, где можно было бы присесть, я пристроилась там, где совсем недавно возлежала Лорна, и скрестила ноги перед собой. Волки, переглянувшись, тоже перестали изображать столбы. Возлюбленный Лорны ненадолго удалился. Птицы никакого знака не подавали. А вот сама Лорна далеко не ушла – любопытная, как все кошки. И когда мы завели разговор о «зеленых», все-таки не утерпела – высунулась из кустов. Немного подумала, шевеля длинными усами и задумчиво изучая усевшихся рядком волков. Затем снова исчезла. Зашуршала ветками. После чего вернулась на поляну и, закутавшись в отнятый у друида плащ, уселась рядом со мной.

– Вы странные, – без предупреждения выдала она и по очереди ткнула пальчиком в Роара и Рокхета. – Вот ты и ты. У вас звери какие-то неправильные.

Я хмыкнула:

– Они просто устали от ошейников, поэтому их запах стал ощутимо сильнее.

– Это хорошо, – улыбнулась Лорна, наклонив голову и с неослабевающим интересом рассматривая лохматых. – Ущербный зверь – мертвый зверь. А вы двое стали живыми.

Рокхет внимательно ее оглядел и, подумав, кивнул. Тогда как Роар счел нужным добавить:

– Мы еще учимся.

– Тем более, – усмехнулась Лорна. – Это означает, что различия между нашими видами становятся не такими заметными.

– В каком смысле?

– А ты знаешь, почему мы с вами такие разные? – вместо ответа поинтересовалась дочурка.

Оборотни переглянулись, а рыжик осторожно сообщил:

– Бас рассказывала.

– Есть еще одна легенда по этому поводу, – под пристальным взглядом Лорны призналась я. – Скорее, даже дополнение к тому, о чем я рассказывала. И есть мнение, что изначально это был спор… Роттар и его супруга в шутку соревновались, кто сможет лучше обустроить мир. Солнцеликий создал воду и землю, его жена – небеса и подземелья. Роттар, желая видеть мир красивым, принес в него свет, а Иллари научилась укрывать его тьмой. Затем Роттар создал животных и рыб. Тогда Иллари придумала человека. И, говорят, это было настолько удачным решением, что солнцеликий долго не мог ничего ей противопоставить. Сперва он долго думал, чем бы удивить прекрасную супругу. Но потом решил не создавать что-то новое, а просто улучшить то, что было. Так появились оборотни…

– После чего луноликая оскорбилась, заявив, что супруг испортил ее лучшее творение, и в отместку создала нас, – вздохнула Лорна. – С тех пор солнце и луна перестали встречаться на небосводе, а наши виды начали соперничать. Боги, правда, потом одумались и с годами все-таки помирились. Тогда как наша вражда за тысячи лет так никуда и не делась.

– Это всего лишь одна из трактовок, – успокоила я ощутимо напрягшихся оборотней. – И, на мой взгляд, не самая удачная.

Лорна фыркнула:

– Неудачная потому, что ее придумали друиды? Или всего один друид, которого ты до сих не можешь простить?

– Иди-ка ты в лес, дорогуша, – проворчала я, легким шлепком придавая дочурке нужное направление. – Помоги Маринелю. А еще лучше – разыщи его старшего. Не до ночи же нам тут куковать, дожидаясь его появления?

– Прошу прощения, миледи, – запыхавшись, выбрался из кустов вышеупомянутый друид в сопровождении двух мужчин постарше. – Немного задержались на переправе. Позвольте представить: это наш командир – Виринель и мой старший брат – Маривиль.

Я только отмахнулась. Какая мне разница, как зовут этих «зеленых», если я их еще лет пятьдесят потом не увижу? Пусть дорогу откроют, к владыке отведут, а все остальное меня не волнует.

Перехватив мой нетерпеливый взгляд, оба друида коротко поклонились и принялись колдовать с аркой. Я же, к собственному удивлению, обнаружила, что в это же самое время меня внимательно разглядывает Рокхет. Даже изогнула бровь, молча вопрошая, зачем он сверлит во мне дырку. Но оборотень не ответил. Задумчивое выражение с его физиономии исчезло, будто его и не было, а когда «зеленые» сообщили, что готовы открыть прямой путь, лохматый встал первым и сразу устремился к порталу.

Глава 13

Когда дело дошло до собственно переправы, вперед лохматые меня не пропустили. Рокхет, как и ожидалось, вошел в открывшуюся арку впереди всех, следом туда же нырнул Роар, только затем Наран уступил место мне и вышел уже на той стороне самым последним.

Я, признаться, давненько не пользовалась подобным способом перемещения, так как предпочитала лишний раз пробежаться по лесу, дабы не оповещать друидов о своем присутствии. Поэтому подзабыла ощущения и, не ожидая, что меня так стремительно затянет в портал, на выходе едва не потеряла равновесие. Хорошо, что вожак был начеку и аккуратно подхватил меня под локоть. А то б я точно перекинулась у всех на виду, да еще, может, от неожиданности кого-нибудь цапнула.

Хм. Правильно Роар отступил, пряча от моего хищного взора свою аппетитную пятую точку. А вот Рокхету спасибо, хотя я, если честно, подобной галантности от него не ожидала.

– Все в порядке? – к еще большему моему изумлению, решил проявить учтивость волк.

Я аж крякнула от такой неописуемой вежливости:

– Да, благодарю.

– Хорошо, – спокойно отвернулся Рокхет, после чего отстранился и, обведя внимательным взором место переправы, удовлетворенно кивнул.

Судя по обилию желто-золотой листвы и характерных для северного леса деревьев породы мэртос с густыми кронами и традиционно черными стволами, портал перебросил нас прямо в центр владений друидов, вплотную к дворцу, который я тоже давненько не навещала.

Когда мы вышли из закутка, образованного тонкими ветвями орешника и тесно переплетенными еловыми лапами, впереди раскинулась большая площадь, усыпанная золотистыми листьями, словно цветочными лепестками. В дальней ее части виднелся целый комплекс деревьев, которые составляли величественный и весьма немаленький дворцовый фасад. Искусно переплетенные друг с другом ветви образовывали сразу три увитых цветами арки, из которых две были созданы сугубо для декорации. Третья, самая широкая, больше походила на произведение искусства, настолько изысканной она выглядела. Внутрь дворца вели широкие ступени. А за ними начинался длинный, образованный зелеными ветвями коридор, в самой глубине которого угадывалась еще одна арка.

У входа нас встретили два высоченных друида, рядом с которыми даже рослые оборотни смотрелись несколько мелковато. Но большинство «зеленых», как самые настоящие деревья, даже в зрелом возрасте продолжали потихоньку расти, поэтому по росту можно было приблизительно сказать, сколько им было лет.

Эти два зеленых стручка, что при виде нас вежливо посторонились, судя по всему, уже перешагнули пятисотлетний рубеж. Причем оба стопроцентно владели магией, а на поясах у них виднелись изящные ножны, в которых прятались узкие, отточенные до бритвенной остроты клинки. С учетом того, что стражи владыки Эйлинона не за красивые глаза считались отменными воинами, думаю, что при желании одна такая парочка была способна голыми руками разметать немаленькую армию. Даже в том случае, если бы в эту армию рискнули наняться оборотни.

– Миледи Бас? – окинув меня цепким взглядом холодных зеленых глаз, осведомился один из стражей. – Позвольте вас проводить?

Я вздохнула:

– Ну, провожай, раз велели. Владыка, как обычно, не в духе?

– Не могу знать, миледи. Нам было велено лишь доставить вас к нему.

Когда рослый, хотя и тощий, как ивовый прут, друид развернулся и двинулся во дворец, оборотни одарили меня настороженными взглядами, однако задавать вопросы поостереглись. И правильно. Все равно мне не хотелось ни с кем откровенничать. Правда, на этот раз Рокхет велел Нарану идти впереди, а сам пристроился сбоку, будто всерьез полагал, что мне нужна какая-то защита. А может, просто хотел до последнего мига контролировать ситуацию.

Что самое удивительное, страж повел нас не прямиком в тронный зал, а на первой же развилке свернул и потопал в сторону гостевого крыла. От центральной части дворца оно находилось на приличном расстоянии, да еще было искусно укрыто в магически свернутом пространстве. Та же самая магия, конечно, которая позволяла внутри сравнительно небольшого дерева устраивать целые приемные залы. Не говоря уж о том, чтобы обустраивать в обычном дупле полноценные, большие, а то еще и многоэтажные апартаменты.

Меня эта способность друидов выращивать даже в крохотном просяном зернышке целый мир всегда искренне восхищала. Это казалось невозможным, но таким уж даром наградил «зеленых» Роттар – все, что росло и цвело, могло быть ими изменено и умело принимать самые причудливые формы.

Ну да, нас точно ведут в гостевое крыло. Надеюсь, владыка не велел сперва запереть гостей в специально оборудованных покоях и только через пару дней соизволит пригласить на аудиенцию?

Чувствуя, как внутри поднимается глухое раздражение, я с неудовольствием покосилась по сторонам, а когда друид привел нас к дверям одной из комнат, была готова самым настоящим образом зарычать. Звал, понимаешь ли, звал… а теперь где-то по кустам прячется, будучи не в состоянии выкроить немного времени. Может, ему вообще помощь не нужна? Может, мне тогда развернуться и утопать отсюда?

– Спокойно, – внезапно положил тяжелую ладонь на мое плечо Рокхет. – Владыка временно проживает в гостевом крыле. И гостей принимает тоже здесь.

– С чего это вдруг? – насторожилась я.

– Центральная часть дворца с некоторых пор закрыта для посещений, миледи, – отозвался замерший у двери друид. – Простите, что сразу не предупредил.

Я пробурчала под нос что-то невразумительное, но злиться перестала.

– Ладно, проехали. Где там ваш владыка?

– Прошу, – отступил в сторону «зеленый» и одновременно с этим распахнул дверь.

Рокхет от такого жеста озадаченно крякнул, а я, напротив, успокоилась. Раз нас пропускают без стука и даже простого предупреждения, значит, владыка Эйлинон уже отдал соответствующий приказ. Странно. Покинул свои покои, ютится в гостевых комнатах, как неродной, да еще и с удивительным для друида нетерпением ожидает встречи – все это очень и очень тревожно. Признаться, мне было сложно представить, что могло заставить высокопоставленного «зеленого» сбежать (а его поспешный переезд и впрямь был похож на настоящее бегство) из жилой половины дворца на задворки.

Эйлинон без преувеличения прекрасный маг, очень неглупый, да еще и упрямый в некоторых вопросах похлеще лохматых, которых традиционно было трудно в чем-то переубедить. И вот теперь он без возражений отдает кому-то или чему-то на растерзание свой любимый дворец?

Не верю.

Пройдя мимо стража, я первой зашла в большое помещение и огляделась.

Хм. Судя по обстановке, эту часть дворца все же перестраивали, хоть и не так давно, однако не в дикой спешке. Созданные из ветвей стены перенесли очень аккуратно и чисто, интерьер явно обновили и придали ему достойный владыки вид. Внутрь занесли соответствующую его статусу мебель. Что-то точно приволокли на руках. Что-то создали прямо на месте. Заодно все тут облагородили, украсили, чтобы плачевное положение повелителя не так бросалось в глаза.

А, к слову, где он сам?

Неужто мне снова придется ждать?

Словно услышав мои мысли, из-за тонкой загородки, больше похожей на увитую белоснежными цветами ширму, выступил очень высокий, худой и на редкость привлекательный друид. Длинноволосый, со светлыми, почти побелевшими от времени, но красиво уложенными волосами. С узким лицом, неестественно ровной, слегка светящейся кожей нежно-кремового оттенка. И большими, на удивление яркими изумрудными глазами, в которых проступило неподдельное облегчение.

– Здравствуй, душа моя, – тихо сказал владыка Эйлинон, когда наши взгляды встретились.

Волки за моей спиной снова напряглись, а я, наоборот, насупилась еще больше:

– И тебе здравствуй, коль не шутишь.

Друид тяжело вздохнул:

– Мне уже давно не до шуток, Бас. Думаешь, если бы мне не была так сильно нужна помощь, я бы тебя позвал?

– После того как ты заявил, что если я покину твой лес, то могу больше не возвращаться? Нет, не думаю. После такого надеяться на что-то с твоей стороны было опрометчиво. Поэтому я здорово удивилась, увидев в храме письмо с твоей подписью.

– Просто у меня нет выхода, – криво улыбнулся владыка. – Наш лес умирает, Бас. И если нам не поможешь ты, то, боюсь, не поможет уже никто.

* * *

– Наран, Роар, благодарю за службу, вы свободны, – уронил Эйлинон, когда напряжение в комнате достигло апогея.

Стоящие у двери оборотни поклонились и, стараясь не показывать, до какой степени их шокировала встреча с повелителем, без единого звука вышли. Но когда следом за ними в сторону двери развернулся вожак, владыка неожиданно качнул головой:

– Нет, Рокхет. Ты мне еще понадобишься.

Я вопросительно приподняла брови.

– У меня было видение, – кратко пояснил свой приказ друид, и все вопросы мигом отпали. В качестве провидца повелитель «зеленых» был, пожалуй, сильнейшим в северном лесу, а может быть, и вообще на Оллоре. Так что прислушаться к его словам стоило. И мне, и тем более Рокхету.

Само собой, о гостеприимстве владыка тоже не забыл, поэтому, прежде чем нагрузить меня своими проблемами, сделал приглашающий жест, предлагая устраиваться поудобнее. Я стесняться не стала и плюхнулась в единственное стоящее рядом с ним плетеное кресло, демонстративно забросив одну ногу на другую. Сам повелитель аккуратно присел на стоящий чуть поодаль стул, смутно похожий на деревянный трон. А Рокхет – полагаю, что изрядно удивленный и такой же озадаченный, как я, – не придумал ничего лучше, как встать у меня за спиной, потому что по долгу службы сидеть в присутствии владыки ему было не положено, а торчать посреди приемного зала он, по-видимому, посчитал неприличным.

Я осторожно потянула носом воздух.

От оборотня в последние дни стал исходить совершенно неповторимый, какой-то особенный и на редкость притягательный запах. Поначалу это был запах человека с примесью живущего внутри него волка. Затем человеком от него стало разить все меньше и меньше. И вот сейчас лохматый стал пахнуть именно зверем – могучим, диким, лесным. Надежным, как скала. И непредсказуемым, как ураган.

На меня, как ни удивительно, этот аромат оказывал успокаивающее воздействие, поэтому я не стала протестовать против присутствия волка у себя за спиной, а просто снова вопросительно посмотрела на друида.

– Около полугода назад у нас появились сложности, – правильно понял меня владыка. – Мы начали замечать, что во дворце стало трудно находиться. Сперва в центральном крыле, затем в главном жилом крыле, потом в соседних помещениях…

– Трудно в каком плане? – нахмурилась я.

– Мы стали утрачивать контроль над магией.

– Чего-о?!

Эйлинон хмуро кивнул:

– Пока это происходит исключительно во дворце. Но чем дальше, тем шире распространяется аномалия и тем сложнее нам здесь находиться.

Я озадаченно кашлянула.

Так вот почему и дворец, и площадь перед ним показались мне такими пустынными. Раньше, куда ни сунься, везде можно было наткнуться на целую кучу самого разного народа. Простые друиды, именитые друиды, гости, слуги, охранники… в прошлый раз возле дворца было не протолкнуться. А теперь создавалось впечатление, что друидов поразил страшный мор. И это при том, что они фактически не болели.

Единственной их слабостью была темная часть магического дара – к сожалению, у всего на свете имеется обратная сторона. Вот и друиды, будучи сильнейшими магами жизни, страдали от двойственности собственной магии и носили в себе, словно свернувшуюся клубком змею, энергию разрушения, которая была тем сильнее, чем могущественнее был сам друид.

В обычное время магия жизни «зеленых» уравновешивала опасную составляющую, и та не доставляла особых проблем. А если случались какие-то трудности, то «зеленые» давно нашли способ с этим бороться и избавлялись от излишков темной энергии, сливая их в посторонние предметы. «Зараженные» таким образом вещи опускались в специальный бассейн в одном из древних святилищ. И уже там проходили ритуал очищения, благодаря чему друиды обретали покой, а та гадость, которой они владели, не успевала никому причинить вред.

Особенность этой магии заключалась еще и в том, что энергия разрушения была губительна для своих носителей. Друиды могли убивать… Это тоже правда, причем убивать они умели ничуть не хуже, чем лечить. Но мало кто знал, что единожды обратившись к темной части своего дара, друиды умирали сами, поэтому воспользоваться ею могли лишь один раз в жизни.

– Сколько народу погибло? – тихо спросила я, прекрасно зная, как ценили «зеленые» любые проявления жизни и как горевали, когда кто-то из них раньше времени уходил на встречу с богами.

Владыка тяжело вздохнул:

– Пока ни одного. Но деревьев в моем лесу за эти полгода заметно прибавилось.

Я вскинула на него неверящий взгляд:

– Они что?!

– Да, Бас, – невесело улыбнулся Эйлинон. – Все, кого коснулась эта зараза, предпочли сменить форму. Но не мне тебе говорить, что мы их фактически потеряли. И вот таких потерь у меня уже больше полутора сотен.

Я прикусила губу.

А вот это уже действительно серьезно.

Друиды, как и оборотни, тоже имели вторую ипостась. Но если мы меняли форму на звериную, то «зеленые», как следовало ожидать, умели превращаться в деревья. В самые настоящие, с большим толстым стволом, раскидистыми ветвями, мелкими темно-зелеными листочками и бугристой корой. Именно с этим были связаны особенности жизненного цикла «зеленых», этой же способностью объяснялось их удивительное долголетие, она же дарила им некоторые преимущества в человеческой форме.

Но что самое главное, смена формы у друидов считалась необратимой.

На это обычно решались те, кто устал от жизни и испытывал непреодолимое желание отдохнуть. Не умереть в полной мере, а именно сменить одну форму жизни на другую. Когда такое желание возникало, состарившийся друид просто прощался с семьей и уходил из дома, а вскоре в северных лесах появлялось еще одно величественное дерево. Той самой уникальной породы мэртос, за сохранностью которой друиды следили особенно внимательно.

Дереву ведь многого не нужно: солнечный свет, немного воды, свобода расти куда вздумается… и больше ни о чем думать не нужно. Поэтому порой, утомившись царящей вокруг суетой и кажущейся бесконечной чередой почти одинаковых лет, друиды соглашались сменить беспокойное существование на ласковую безмятежность вечности и долгожданный покой, который плавно переходил в незаметное угасание.

А еще смена формы могла произойти, если друид получал смертельную рану, находился в отчаянии или же просто опасался утратить над собой контроль. С одной стороны, это действительно был неплохой выход, ведь смена формы – это еще не смерть. Однако после этого друиды так быстро теряли связь с реальностью и с такой легкостью расставались с тем, что составляло их разум, что заставить их вернуться было практически невозможно.

– Как это происходит? – спросила я, осознав масштаб грозившей «зеленым» катастрофы.

Владыка отвел глаза:

– Довольно быстро: неделя, максимум две с момента появления первых симптомов. Сперва наваливается беспричинная тоска. Затем ей на смену приходит апатия. Еще через два-три дня друиды уходят в себя, а потом прямо посреди коридора за ночь может вырасти еще одно дерево.

– То есть твоим подданным не становится плохо? Они не теряют в полной мере контроль над магическим даром, а просто утрачивают волю к жизни?

– Они даже не стремятся никого убить или покалечить. Напротив, отдаляются от родных, стараются не привлекать к себе внимания, поэтому так трудно выявить зараженных. Как правило, первые симптомы настолько незначительны, что на них не обращают внимания. Мы ведь сами по себе не очень… скажем так, эмоциональные. А здесь обычные с виду, относительно молодые и вполне благополучные разумные просто не хотят жить. Но перед этим у них всегда угасает магический дар, и жертвы этому даже не сопротивляются. Они как будто иссыхают от горя. Не едят, почти не пьют, концентрируются только на себе, забывают о семье, службе… обо всем, Бас. И я готов поклясться, что никогда раньше не сталкивался ни с чем подобным.

– Плохо, – посетовала я и тревожно стукнула ноготками по подлокотнику. – Для вас такое стремление к смерти нетипично. Ты выяснил, что именно вызывает у твоих сородичей желание уйти?

– Нет. Пока это происходит лишь в определенных зонах дворца. Но они постепенно растут, Бас. Сперва это было всего несколько помещений. Затем опасная зона захватила целый этаж. Потом все новые и новые комнаты… здесь пока безопасно, но сама видишь: я убрал всех посторонних из дворца. И велел очистить окрестности, пока не пострадал кто-то еще.

– Что ж ты сам-то не уехал? – прищурилась я.

– А кто, кроме меня, проследит за аномалией? – невесело усмехнулся владыка.

Я мысленно кивнула.

Да. Среди своих Эйлинон считался сильнейшим магом. И кому, как не ему, было караулить границы опасной зоны?

– Так. Ладно, – встряхнулась я. – Скажи-ка, а эта гадость влияет только на вас?

– Да. Оборотни и люди, насколько я успел понять, этого почти не ощущают.

– Почти?

Владыка бросил выразительный взгляд на Рокхета, и тот прокашлялся у меня над головой.

– Я бы сказал, что это «что-то» похоже на… отчаяние, – сообщил оборотень. – Оно исходит от зараженных друидов. Его запах прямо-таки витает в закрытом крыле. Мы его чувствуем, но осознаем, что все это неестественное, наносное. И хоть ощущать это неприятно, но пока у нас не возникает желания поскорее покинуть это место или наложить на себя лапы. А друиды, похоже, не отделяют свои чувства от чужих.

Я запрокинула голову, глянув на волка снизу вверх:

– А как, по-твоему: за то время, что ты отсутствовал, это ощущение стало сильнее?

– Не могу сказать, – после короткой паузы отозвался лохматый. – Полагаю, до гостевых покоев это еще не добралось.

– Эйлинон, границы аномалии стали больше?

– Да, Бас, – кивнул друид. – Раньше я ощущал беспричинную тоску лишь на границе с закрытым крылом. Теперь же она потихоньку просачивается дальше. Еще день-два, и мне придется покинуть даже эти комнаты. А что будет после, я даже не берусь предсказать.

Я задумчиво качнула ногой:

– На дворце стоит магическая защита, если, конечно, ты еще ее не снял…

– Напротив, усилил, – криво усмехнулся друид. – Но магия на эту заразу не действует: аномалия продолжает распространяться. Достаточно медленно, но неумолимо. И я не могу ее остановить, Бас. Ни одно мое заклинание не сработало. Мы пробовали сжигать зараженные помещения. Окапывать пораженные зоны. Ставить магические щиты. Но все бесполезно – мы даже не знаем, что это за болезнь. И тем более не знаем, как ее остановить.

Я пристально взглянула на посеревшего владыку:

– Но какие-то предположения у тебя все-таки есть?

– Да, – вымученно улыбнулся Эйлинон. – Мне кажется, это что-то сродни проклятию – неотвратимому, неизбежному, и не исключено, что даже имеющему отношение к кому-то из богов.

Я насторожилась:

– Надеюсь, ты не о Кхеметт сейчас говоришь?

– Я… если честно, уже ни в чем не уверен.

– Да брось, – скривилась я. – Наши с тобой разногласия тут совершенно ни при чем. Да и нет у Кхеметт реальной силы. Она даже не богиня в полном смысле этого слова. Кому, как не тебе, об этом следовало бы помнить?

Владыка снова отвел глаза:

– Но кое-какая власть у нее все же есть. И если бы я не знал, на что способна сила молитвы, возносимой годами…

Я снова нахмурилась:

– Мне почему-то казалось, что ты умнее. Но раз дошло до такого, могу заверить, что твои предположения ошибочны. Была бы воля богини, ты бы уже сто раз успел помереть за эти годы. Но она не в претензии. И я тоже. Дети – то хорошее и даже лучшее, что осталось у меня от тебя, и уже за это я не могу злиться до такой степени, чтобы искать повод для мести или просить богиню сделать тебе гадость. Я кошка, а не змея, Эйлинон. Если захочу убить, то убью сама, а не чужими руками. Надеюсь, ты меня услышал.

– Прости, – тихо уронил в наступившей тишине владыка.

– Это все, о чем ты хотел спросить? – сухо осведомилась я.

– Нет. Еще у меня было видение.

– О, так ты поэтому меня сюда позвал? Из-за того, что что-то там успел узреть?

– Конечно, – так же тихо отозвался друид, по-прежнему пряча глаза. – Мне жаль, если мои подозрения как-то тебя задели или оскорбили. Но и ты меня пойми…

Я нетерпеливо отмахнулась:

– Мне неинтересны оправдания. Что ты увидел?

– Тебя. И себя. В святилище. И то, что после этого зараза, убивающая мой лес, наконец-то остановилась.

– Мм, – озадачилась я. – Хочешь сказать, это я должна ее снять?!

– Мы все, втроем, – тяжело вздохнул друид, а затем покосился на притихшего волка. – В том числе и он. Поэтому-то я и попросил его задержаться.

Глава 14

– Так. Погоди. Давай еще раз уточним, – несколько озадаченно произнесла я, когда владыка Эйлинон умолк, а у меня за спиной раздался прерывистый вздох. – Ты хочешь сказать, что неизвестная дрянь методично доводит твоих подданных до самоубийства. Ты не имеешь ни малейшего понятия, что это такое и откуда пришло. Зато у тебя было видение, как мы втроем избавляем твой лес от этой напасти. Я правильно поняла?

Повелитель спокойно кивнул.

– И как же, по-твоему, мы должны это сделать?!

– Этого я не видел.

– Прекрасно! – почти что искренне восхитилась я, снова откинувшись на спинку кресла. – Рокхет, ты это слышал?!

– Сир? – вместо ответа настороженно переспросил волк, но владыка лишь снова кивнул.

– Все верно, тебя я тоже там видел, но твоя роль в этом деле мне неясна.

– Стой, – спохватилась я. – Эйлинон, а ты, случайно, не поэтому отправил за мной именно этого волка? Когда у тебя было видение?

– Около полугода назад.

– Сколько?!

– Полгода, Бас, – так же спокойно повторил друид. – Именно столько времени у меня во дворце творится неладное. Сперва мы пытались справиться сами. Потом стало ясно, что это бесполезно. Поэтому, как только появилось более или менее внятное видение, я отправил на твои поиски несколько отрядов. К белым, к рыжим, серым… во все становища кошек, где ты хотя бы раз появлялась. А что еще было делать? Дорогами ты не пользуешься, приходишь, когда вздумается, на одном месте долго не задерживаешься и бесконечно кочуешь по городам и странам. Я до последнего не был уверен в успехе, потому что почти все отряды к этому времени уже вернулись. И только от Рокхета не было никаких вестей.

Я снова запрокинула голову:

– То есть ты изначально знал, куда ехать? Что ж вы тогда до храма-то добирались целых полгода?

– Мы посетили все святилища, где хотя бы косвенно имелось упоминание о Кхеметт, – не слишком охотно отозвался оборотень. – Шесть стран, несколько десятков городов, но только в Арге нам повезло.

– Эйлинон заставил вас обежать все святые места подряд?!

– Тебя всегда тянуло к жрецам, – едва заметно улыбнулся владыка. – Особенно к тем, кому по статусу не положены плотские удовольствия. Искушение – твоя стихия, Бас. Ты любишь такие игры. Поэтому, хоть я и не смог увидеть, где ты находишься, дать подсказку мне оказалось вполне по силам. И раз уж ты здесь, значит, догадка оказалась верна.

Я поморщилась:

– Много ты понимаешь…

– Достаточно, чтобы с уверенностью утверждать, что ваша догадка насчет тех псов была верна: вы действительно наткнулись на банду убийц, – спокойно сообщил «зеленый». – А заклинание, которое они использовали при нападении, было смертельным.

– Когда ты успел взглянуть на болты? – недоверчиво нахмурилась я. – Мы же только что приехали. Или это очередное видение?

Эйлинон кивнул:

– Я даже могу назвать имя мага, кто зачаровал для псов те болты и дал им в руки магическое оружие.

– Подскажи, конечно, – оскалилась я. – Загляну к нему на досуге, потолкуем как-нибудь о своем, о девичьем… но это будет позже. Сперва разберемся с делами. Как ты себе представляешь попытку избавить лес от заразы? У тебя есть хотя бы примерный план действий?

– Нужно пойти к святилищу, – озвучил очевидную вещь Эйлинон. – У меня сложилось впечатление, что все началось с него, так что искать источник надо там.

– А ты уверен, что он не живой, твой источник?

– Живых в этой части дворца давно не осталось, Бас.

– А может, кто-то специально принес тебе «подарочек»? Или это сперва было живым, а потом взяло и сдохло? Ну знаешь, как чумная крыса? Заболела сама, потом начала искать, где спрятаться, со страху нырнула под какое-нибудь ведро и померла. Тело ведь даже после смерти бывает заразным. Может, его кто-то нашел и болезнь только после этого начала распространяться?

Друид ненадолго задумался:

– Мне нечего тебе ответить, Бас. Но я не думаю, что это обычная болезнь: она слишком медленно распространяется. К тому же не передается от друида к друиду. И еще у нее есть эпицентр. Конкретная часть пространства, находиться рядом с которым друидам категорически запрещено. Те, кто убрался оттуда вовремя, остались живы и здоровы. Покинув дворец, все, кто успел ощутить тоску, вскоре сообщили, что чувствуют себя нормально. Да и не берет нас обычная зараза.

– Вас даже магическая зараза не берет, – проворчала я. – В отличие от некоторых, кстати. Но если это не болезнь, не магия и не божественное проклятие, если у нее есть очаг, из которого до сих пор что-то такое исходит… Эйлинон, ты не думаешь, что эта гадость как-то влияет на ваше желание покинуть этот мир? Быть может, усиливает его? Или все-таки выпускает из-под контроля темную часть дара?

– Да, – признался повелитель. – Первые признаки очень похожи на старческую апатию, только гораздо более выражены и развиваются в более короткие сроки. По отношению к темной части нашего дара никто ничего особенного не замечал – из тех, кто заразился, никто не пытался ее использовать. Они не вели себя агрессивно, Бас. Не стремились поранить себя и других. Не говорили, что что-то причиняет им боль. Они просто захотели уйти. И ушли. Так, как если бы привычная жизнь внезапно перестала быть интересной.

– У вас есть заклинания подобного рода?

– Нет, Бас. Мы не практикуем воздействие на разум.

– А люди?

– И они этой магией не владеют. Я интересовался, да, – тяжело вздохнул Эйлинон. – Насчет артефактов тоже выяснил: ничего подобного в человеческих поселениях не изобреталось, и на протяжении последних столетий там ничего подозрительного не происходило. Пострадали только мы. Но даже если подозревать диверсию, то возле святилища, сама знаешь, никогда не бывает чужаков.

Я царапнула ногтями подлокотник:

– Ты прав, я об этом не подумала. А ты уверен, что эпицентр именно там?

– Так показало видение.

– Хм. Рокхет, что скажешь?

Оборотень за моей спиной пожал плечами:

– Мне нужен только приказ.

– Пфф, – фыркнула я. – А своей головой ты уже думать разучился?

– Нет. Но сидя здесь, мы вряд ли отыщем выход.

– То есть ты предлагаешь сходить туда и все проверить?

– Я сделаю так, как велит владыка, – не стал отпираться волк, и я демонстративно возвела глаза к потолку.

– Эйлинон, как ты их только терпишь? Лохматые такие скучные!

По губам друида скользнула невеселая улыбка:

– Зато они верны своему слову, последовательны и предсказуемы. Это очень ценные качества, которые делают их превосходными наемниками.

– Лучше бы твои наемники имели собственное мнение, – проворчала я. – Ну да не о них речь. Когда ты собираешься прогуляться до святилища?

Друид едва заметно вздрогнул:

– Так ты согласна помочь?

– Я не люблю непонятных вещей, – нахмурилась я. – И еще больше не люблю непонятных смертей. Не ровен час, эта зараза потом еще на кого-нибудь перекинется. Если на волков, то и Роттар с ними. Не жалко. А вот если на нас… предпочитаю упреждать события, а не справляться с их последствиями. Так что да. Помогу. Если, конечно, это вообще в моих силах.

– Спасибо, Бас, – с облегчением выдохнул друид. – В моем видении мы оказались возле святилища вскоре после полуночи.

– Что ж, логично – ночью мой зверь сильнее. Да и Иллари становится к смертным чуточку ближе, чем в светлое время суток. Ночь, полагаю, будет лунная?

– Да.

Я довольно кивнула:

– Тогда давай ты нас пока накормишь, напоишь и дашь отоспаться. А ближе к вечеру пойдем искать эту твою неведомую заразу. Чем богиня не шутит? Вдруг видение окажется правдивым?

Эйлинон, вопреки обыкновению, на шпильку не отреагировал. Он вообще сегодня казался на удивление смирным, тихим и подозрительно вежливым. Про наши старые разногласия даже не вспомнил. О том, что я забрала у него детей, больше не говорил. Ни в чем не обвинил, не ругался, не вспылил толком… видать, и в самом деле не забыл? Помнил, что когда-то нам было хорошо вместе? Пусть ненадолго, пусть это длилось всего несколько недель, но все же он помнил.

Перехватив долгий, какой-то понимающе-усталый взгляд друида, я поспешила соскочить с кресла:

– У тебя найдется где скоротать время до вечера?

– Да, конечно, – следом за мной поднялся повелитель. Одновременно с этим, словно друид успел заранее отдать приказ, входная дверь распахнулась и на пороге возник все тот же суровый страж. – Тебя проводят в гостевые покои.

– Надеюсь, это не те покои, которые я разрушила в прошлый раз? – с подозрением уточнила я.

– Нет. Те мы до сих пор не восстановили.

– Замечательно, а то не люблю повторяться, – пробормотала я и поспешила выйти из внезапно ставшей душной комнаты. Причем до того, как мы с Эйлиноном во второй раз пересеклись взглядами и я увидела промелькнувшую в его глазах слабую, но такую знакомую печаль.

Не люблю, когда мужчины так смотрят. Обычно это означает, что они осознали свою ошибку, но при этом в них продолжает теплиться надежда. На возвращение былых чувств, на возрождение некогда пережитых эмоций. И это скверно. Для Эйлинона. Потому что я никогда и ничего не забываю. Ни хорошего, ни тем более плохого.

Нет, я давно не злилась на брошенные им в запале слова. И даже обиды, что бы ни говорил Лори, уже не держала. Но что было, то прошло. Мужчина, который хотя бы раз посмел меня оскорбить, никогда не войдет в мою жизнь снова.

Эйлинон тоже это знал, но, кажется, успел позабыть, что кошки не прощают предательства. Да, мы умеем быть ласковыми и нежными, любим наслаждаться теплом чужих рук и игриво покусывать за пальцы. Мы ценим заботу. Стараемся отвечать взаимностью. Но если от нас начинают требовать стать теми, кем мы не являемся, мы уходим. И никогда не возвращаемся туда, где нас хотя бы раз попытались сломать, использовать или подчинить.

* * *

До выделенных покоев нас проводил все тот же суровый страж, который, по-видимому, выполнял роль и привратника, и охранника, и личного слуги. Остальных Эйлинон выпроводил вон, оставив во дворце лишь самых стойких и, наверное, тех, кто по своей воле решил рискнуть жизнью и здоровьем.

– Прошу, миледи, – друид отворил затейливо украшенную дверь и с поклоном отступил в сторону. – Я зайду за вами после наступления темноты.

Я рассеянно кивнула, а «зеленый» тем временем прошел дальше по коридору, где виднелось еще несколько дверей, и по очереди указал на них моим лохматым проводникам. Да, Роар и Наран дожидались нас возле покоев владыки, поэтому нас проводили в помещения для отдыха вместе. Видимо, потому, что жилые комнаты, где оборотни квартировали раньше, теперь оказались в закрытом крыле и лохматых все равно надо было где-то разместить. Хотя бы до вечера. И желательно, не слишком далеко от повелителя.

Проследив, как волки один за другим заходят в выделенные им покои, я встретилась глазами с замешкавшимся вожаком и насмешливо ему подмигнула. Рокхет, естественно, тут же насупился и ушел, а я, заглянув в собственные покои, вскоре снова выбралась в коридор и деловито огляделась.

Так. «Зеленый» уже смылся в неизвестном направлении, явно посчитав свой долг перед гостями выполненным. Еды нам оставили столько, что есть можно без остановки вплоть до вечера и даже с моим аппетитом не бояться, что она закончится. Все остальные удобства в покоях тоже имелись. Платяные шкафы, по крайней мере, у меня в комнате, – ломились от дорогих одежд. Внутри царили идеальная чистота и порядок. Но кое-что меня категорически не устраивало.

Ну? И кому тут можно предъявить претензию?

Не обнаружив в коридоре ни единой живой души, я с ворчанием крутанулась на месте, глянула на три плотно закрытые двери, за которыми отдыхали оборотни, и потопала прочь, намереваясь отыскать в этом зеленом царстве хоть какого-нибудь завалящего слугу.

К счастью, совсем без присмотра владыка нас не оставил: не успела я покинуть основной коридор, как на одну из веток вспорхнула невесть откуда взявшаяся красногрудая птица. Совсем небольшая, величиной с мой кулачок. Но посмотрела она на меня так внимательно, что стало ясно – это неспроста.

– Передай своим, что мне нужны двое… нет, трое крепких и выносливых мужчин для несложной работы, – велела я, глядя в умные черные глаза.

Красногрудый гость понятливо чирикнул и упорхнул, а я, удовлетворенно кивнув, вернулась к себе. Скинув грязную одежду и наскоро ополоснувшись, я едва успела накинуть на плечи длинный халат, как в дверь вежливо постучали.

– Миледи, вы звали? – настороженно осведомился уже знакомый страж, когда я вышла в коридор. Двое таких же зеленых чудиков за спиной друида неловко отвели глаза, но запахиваться лишь для того, чтобы их не смущать, я не стала.

– Да. Мне нужна грубая мужская сила.

– Что случилось? – неожиданно выглянул в коридор Роар, но увидел столпившихся у моей двери стражей и осекся. Потом рассмотрел, в каком виде я их встречаю, и так же резко смутился. После чего мне стало совсем весело и появилось вполне закономерное желание пошалить.

Улыбнувшись «зеленым» самой обольстительной улыбкой, я промурлыкала:

– Мальчики, ну что же вы стоите? Заходите, раздевайтесь. Одежда вам сегодня не понадобится.

У давешнего стража нервно дернулась щека, остальные двое беспокойно переглянулись, видимо, были наслышаны о моих шутках, тогда как я перехватила шальной взгляд Роара и чуть не расхохоталась. Богиня… совсем мальчишка! И к тому же за время совместной прогулки я успела его испортить, раз у него на физиономии так отчетливо отпечаталась мысль, для чего мне понадобилось трое полуголых друидов!

Ой, не могу! Сейчас помру от смеха!

Друиды, догадавшись сделать морды непроницаемыми, все-таки зашли. Я, лукаво стрельнув глазами в ошарашенного волчонка, медленно-медленно притворила за ними дверь. Мысленно посмеиваясь, задвинула щеколду. А когда обернулась и обнаружила, что троица друидов послушно сбрасывает с себя одежду, насмешливо хмыкнула:

– Сапоги можете оставить. И штаны тоже – ваши бледные телеса меня не интересуют.

– Мм… миледи? – кажется, впервые за свою долгую жизнь растерялись «зеленые». Правда, не все – тот самый страж, который встречал нас у входа во дворец, явно слышал обо мне чуть больше остальных, поэтому не особенно удивился. И, аккуратно сложив одежду на стоящем у стены стуле, поднял на меня вопросительный взгляд:

– Что вам угодно?

Какой послушный мальчик…

Я не без удовольствия его оглядела. Крепкий, стройный, с красивым торсом, хотя и тощеватый на мой придирчивый вкус. Ну, ненормальная бледность у друидов – это особенность расы, зеленоватый оттенок кожи тоже. А во всем остальном их можно было назвать нормальными, если, конечно, не знать о других особенностях, которые делали их далеко не такими удачными партнерами, как это принято считать.

Ну да ничего.

Отойдя от двери, я поманила мужчин пальчиком и чуть не хихикнула, когда молодежь осознала, что их все-таки приглашают в спальню. Эйлинон, кстати, был так любезен, что предоставил в мое распоряжение не одну, а целую анфиладу роскошно обставленных комнат. Тут имелось все: и гостиная, и громадная ванная, и устеленный мягким мхом пол, и в неимоверном количестве огромные (к счастью, без запаха) цветы на стенах. Само собой, в этих покоях имелась и не менее роскошная спальня. А в ней – такая же великолепная во всех отношениях кровать. Но вот беда – эта деревянная бандурина, где с успехом можно было разместить целый боевой отряд, стояла посреди спальни и этим фактом бесконечно меня раздражала. Поэтому, указав друидам на не устраивающий меня предмет мебели, я знаком велела передвинуть его к дальней стене. И на этом, собственно, их миссия была завершена.

Правда, наблюдать за тем, как открыто и мило смущается введенная в заблуждение молодежь, оказалось забавно. Надо же… похоже, и эти решили, что понадобились для постельных забав. Ха-ха. Вот что значит репутация.

– Благодарю, господа, – милостиво кивнула я, когда мужчины, пыхтя и отдуваясь, все-таки перетащили тяжеленную кровать на нужное место. – Вы очень любезны.

– Всегда к вашим услугам, миледи, – прерывисто выдохнул старший, утирая ладонью вспотевший лоб.

Угу. Друиды, кстати, тоже умеют потеть, о чем почему-то многие забывают. А вот пот у «зеленых» липкий и едкий, как древесный сок. Так что эти чудики пусть сперва умоются, а уж потом одеваются. Будет нехорошо, если они появятся пред светлыми очами повелителя в изрядно потрепанном виде.

Благодарно кивнув, мужчины один за другим посетили душ, проворно оделись и ушли, прихватив с собой использованные полотенца. Но самое смешное, что уже на выходе они столкнулись с нашими оборотнями, которым с какого-то перепугу приспичило в этот момент прогуляться по пустому коридору.

Завидев изрядно обеспокоенную мордочку Роара, меня снова разобрал смех. Когда же я обнаружила, что на меня с неодобрением смотрит не только он, но и откровенно недовольный Наран, а из приоткрытой двери в дальнюю комнату в коридор падает густая тень затаившегося там третьего волка, желание пошалить вспыхнуло во мне с новой силой.

– Спасибо, мальчики-и, – пропела я в спину удаляющимся друидам. – Вы были великолепны!

Страж на мгновение обернулся, кинул на лохматых внимательный взгляд. Все мгновенно понял, оценил и… совершенно неожиданно отвесил в мою сторону шутовской поклон. После чего я все же не выдержала – громко расхохоталась. А когда «зеленые» скрылись за поворотом, успокаивающе махнула оборотням и так, подхихикивая, скрылась в своих покоях, боясь даже предположить, какие мысли сейчас бродили в головах волков.

Бедняги. Они всегда такие жутко серьезные и так искренне принимают мои кривляния за чистую монету, что этим просто грех не воспользоваться.

А с другой стороны, разве я виновата, что волки верят всему, что о нас говорят, и даже не дают себе труда разобраться? Все такие строгие, суровые, серьезные… Роара мне, правда, в последние дни удалось немного расшевелить, но и для него такие шутки оказались чересчур откровенными. О Наране и говорить нечего. А Рокхет вообще отдельный случай. По-моему, он попросту не умеет расслабляться.

Как они вообще живут с таким-то отношением к себе и другим?

Когда-то же надо и развлекаться, улыбаться, шалить. Иначе какой вообще интерес жить? Долг? Пфф, не смешите мои лапки. Семья, друзья? Да, конечно. Но в жизни должно быть не только это! Впрочем, наверное, я лохматым уже ничего не докажу – они слишком закостенели в своих догмах, совсем ничего не видят за рамками своих странных принципов. Самое главное, и не хотят видеть. Негибкие, несвободные. И очень-очень не любящие разбираться в том, чего не понимают.

Глава 15

До самого вечера меня никто не тревожил, так что я смогла и выспаться, и всласть наплескаться в огромной ванне, и с удовольствием ополовинить запасы продуктов, которые владыка заранее повелел оставить в леднике.

М-да.

Надо будет сказать ему спасибо за заботу – там оказалось все, что я люблю, и в таком виде, в каком я предпочитаю. Похоже, Эйлинон действительно не забыл о моих вкусах и ненавязчиво сумел на это намекнуть.

Одно меня огорчило в выделенных им покоях: одежда. В обширном платяном шкафу нашлись изысканное белье, роскошные платья, туфли и шляпки всех цветов и фасонов. А вот просторных, не стесняющих движения тряпок, которые можно было бы надеть, не боясь при трансформации порвать дорогой шелк или искусно вышитый атлас, не оказалось. И это откровенно удручало.

От разглядывания содержимого шкафа меня отвлек вежливый стук в дверь.

Кого там еще принесло?

– Миледи, владыка велел вам передать, – с коротким поклоном сообщил знакомый страж, протягивая стопку чистой одежды. – Он приносит свои извинения за ожидание.

Я подозрительно прищурилась, но подарок все же взяла. А когда обнаружила, что повелитель прислал с нарочным свободного покроя штаны и такую же просторную, украшенную красивой вышивкой рубаху, слегка оттаяла. Что поделать – не люблю вычурные наряды, особенно тугие воротнички, пояса и все, что может помешать моему свободолюбивому зверю. Порвать-то он при обороте их все равно порвет, но в свободной одежке все же комфортнее.

– Я подожду здесь, миледи, – с новым поклоном сообщил страж, на всякий случай отступив от двери. Но я от него лишь отмахнулась – на глупости не было ни времени, ни желания. Поэтому я просто ушла, переоделась в чистое. И, убедившись, что владыка действительно помнит не только мои предпочтения, но и размеры, кинула удовлетворенный взгляд в большое зеркало.

Да. Черный – это мой цвет, особенно если это атлас, способный играть на свету, как звериная шкура в лунном свете. Белое я, как правило, не ношу. Украшения тоже не уважаю. Так что владыка на этот раз угодил во всем. Осталось только пригладить растрепавшиеся после ванны волосы, надеть мягкие кожаные сапожки. И все – я готова идти хоть на бал, а хоть в пещеру к кровожадному монстру.

Когда я вышла в коридор, друид все так же терпеливо ждал у двери, а рядом уже стояли оборотни. Роар и Наран, хоть им никто и не предлагал совершить путешествие к святилищу, выглядели откровенно встревоженными. А вот Рокхет, зачем-то надевший поверх обычной одежды кожаный нагрудник и такие же кожаные нарукавники, напротив, излучал спокойствие и абсолютную уверенность в себе.

Хм. После недавней выходки я полагала, что он будет раздраженным, раздосадованным или даже злым. Но нет. Взгляд, которым меня одарил лохматый, оказался как у человека, успевшего за долгий день принять какое-то решение. И это не было притворством – оборотень и впрямь был абсолютно уверен в себе, от него не пахло ни угрозой, ни яростью, ни тревогой.

Интересно, что с ним случилось за этот день?

Когда я проходила мимо, вожак потянул носом, но ничего не сказал, когда я демонстративно подхватила друида под ручку и скорчила ему умильную рожицу. Сам друид на такое нарушение этикета только вздохнул, а затем развернулся и предложил проследовать к закрытому крылу, где нас уже ожидал владыка.

Идти пришлось не особенно долго. Но лишь потому, что страж воспользовался прямым путем и нам не пришлось кружить по коридорам, которых во дворце имелось великое множество. На выходе, как он и обещал, нас встретило его великолепное друидское величество. Причем одет Эйлинон был так же просто, как и я: обычные черные штаны без вышивки и цветных лент, совершенно непритязательного вида рубаха. Никаких тебе доспехов, оружия или магических побрякушек, да друиды в них и не нуждались. Когда было нужно, они сами становились оружием. Правда, я все же надеялась, что до этого сегодня не дойдет.

За спиной у владыки находилась сплошная зеленая стена из веток, листьев и едва угадывающихся под ними шипов. Обычная мера предосторожности, которая означала границу доступных для чужаков территорий. Естественно, никакой двери в стене не имелось. Ни крохотных отверстий, ни окон… ничего. Сплошная зеленая преграда на месте некогда большого и просторного коридора, да еще и магией, вероятно, опутанная, но я ее, как обычно, не ощущала.

– Добрый вечер, – кивнул Эйлинон, когда мы вышли из арки и наскоро огляделись. – Ант, ты свободен.

Страж молча поклонился повелителю и удалился тем же путем, которым пришел.

– Ну что? Я снимаю защиту? – предложил владыка, когда арка за стражем сомкнулась.

Я молча кивнула. После чего владыка провел ладонью перед искусственно выращенной стеной, и по ней словно рябь пробежала. Нет, сама стена никуда не делась, а вот воздух над ней явственно задрожал. Затем засветился, поплыл, будто мираж в жаркий полдень. После чего с листвы словно сползла прозрачная пленка, прямо на глазах растворяясь в воздухе.

Сразу после этого стена зашевелилась, зашуршала листвой, реагируя на присутствие повелителя. Я на всякий случай отступила подальше, а Эйлинон коснулся кончиками пальцев какого-то шипа, и зеленая преграда безропотно расступилась, открывая тот самый коридор, о котором я недавно вспоминала.

Как только это произошло, меня посетило странное чувство.

Знаете, так бывает, когда на тебя в минуту грусти накатывают воспоминания и жизнь сразу окрашивается в безрадостные серые тона. Казалось бы, ничего особенного не случилось – всего лишь старые раны разнылись в непогоду. Но тоскливое ощущение осталось. И по мере того, как я всматривалась в убегающий в бесконечность, абсолютно пустой коридор, оно становилось отчетливее.

– Теперь я понимаю, почему ты велел закрыть эту часть дворца, – уронила я, непроизвольно поежившись. – Тут не то что жить, лишний раз даже внутрь заходить не хочется. Я не думала, что все настолько серьезно.

Эйлинон позеленел чуть больше обычного, но все же кивнул:

– Поначалу мне тоже так казалось. Но, как видишь, мы оба ошиблись.

– Ты выдержишь? – неожиданно обеспокоилась я и повернулась в его сторону. – А то смотри, может, лучше не рисковать?

– Я должен, – качнул головой друид, вперив напряженный взгляд в открывшуюся перед ним часть дворца. – Я чувствую источник, Бас. Без меня вам будет трудно до него добраться, а каждый лишний час, проведенный с ним рядом, может стать опасным даже для тебя. Идемте.

Не дожидаясь ответа, владыка шагнул в коридор, и нам с Рокхетом ничего не оставалось, как двинуться следом.

Первые шагов пятьдесят мы прошли легко. Как и говорил друид, живых тут не было, никто наперерез не бросался и не порывался нас задержать. Однако царящая во дворце тишина угнетала. Ни листочек лишний раз не шелохнется, ни ветка нигде не скрипнет. Словно мы попали не во дворец, а в самое настоящее царство мертвых. А потом я обратила внимание, что коридор тянется и тянется вперед, хотя память услужливо подсказывала, что так быть не должно. Раньше тут было много ответвлений. И комнат. Залов с фонтанами и живыми скульптурами из особым образом выращенных деревьев. А теперь – ничего. Только плотно сомкнувшиеся вокруг нас зеленые ветки, нависающий над самой головой потолок, тихий шорох шагов, скрадываемый пружинящим под сапогами мхом. И тишина… оглушающая, воистину мертвая тишина, от которой даже мне стало не по себе.

– Я перекрыл второстепенные ответвления, когда запечатывал эту часть дворца, – негромко пояснил друид, когда я начала задавать вопросы. – Комнаты перекрывались постепенно, по мере того как зараза просачивалась наружу.

– Твои подданные… они все еще там? Внутри? – кашлянула я, заметив, как слева мелькнула чуть более свежая листва, чем везде, словно ее вырастили специально с намерением скрыть некогда имевшийся в том месте проход.

Идущий первым владыка кивнул:

– Мы ничего здесь не трогали. Сперва еще была надежда, что они сами справятся, а затем уже времени не осталось, чтобы что-то менять.

Я настороженно покосилась по сторонам и, заметив еще несколько замурованных ответвлений, зябко повела плечами.

Это что же получается, Эйлинон целых полгода старался сдерживать эту гадость в пределах пораженных территорий и день за днем сдавал позиции, не зная, с чем именно столкнулся? Одно за другим перекрывал помещения в надежде, что этого окажется достаточно, но раз за разом лишь отступал, понимая, что ничего больше сделать не в силах?

Я с сочувствием глянула на неестественно прямую спину владыки.

Да уж, не повезло ему. Принимать в такой ситуации нелегкое решение и бросать успевших сменить форму братьев лишь для того, чтобы этого не произошло с остальными, да еще не имея уверенности, что оставшимся можно помочь… Врагу такого не пожелаешь. За эти полгода Эйлинону пришлось наблюдать, как медленно и неумолимо умирает цвет его расы. Вошедшие в полную силу стражи, приближенные, советники – все, кто постоянно проживал во дворце и, соответственно, попал под угрозу заражения.

Вчера я не спросила, сколько его близких друзей оказалось среди обратившихся. И про ближайших родственников не догадалась узнать. Но если учесть, что семейные узы у друидов были развиты гораздо сильнее, чем у нас, то даже один потерянный сородич значил для друидов очень много. А если их оказалось больше, если из жизни ушел целый род…

– Мне жаль, – уронила я, искренне сожалея, что так получилось.

Владыка, не оборачиваясь, кивнул. А Рокхет вдруг странно на него покосился. Хотя почему странно? Лохматый же уехал почти сразу, как это началось, и вряд ли знал подробности. А вот теперь, бесшумно ступая по безлюдному коридору, он неожиданно проникся. И, кажется, в полной мере ощутил, насколько тяжело повелителю было сюда вернуться.

На первое, стоящее не на месте дерево мы наткнулись сразу за поворотом и одновременно остановились, настороженно рассматривая находку.

Кажется, когда-то это был страж. По крайней мере, узор на темно-коричневой коре позволял угадать в его структуре некогда надежный доспех. Из какого именно материала друиды создавали свое оружие, они не говорили, но я уже давно подозревала, что их одежда, как и доспехи, были в своем роде их частью. Проще говоря, друиды выращивали все необходимое прямо на себе. Или в себе. Не знаю, как правильно выразиться. А когда приходило время сменить форму, вместе с хозяином менялось все, что в этот момент было на нем или с ним.

Вот и этот друид обратился во всех смыслах этого слова полностью. В фигуре, воздевшей руки к потолку, еще можно было угадать человеческий силуэт. Отыскать покрывшееся древесными чешуйками лицо, широко распахнутые глаза, приоткрывшийся словно в удивлении рот. Вскинутые кверху и особым образом сведенные ладони чем-то напоминали жест, с которым «зеленые» обращались к дарующему им жизнь солнцу. Но вместо пальцев наверх уже тянулись покрытые свежей листвой веточки. И точно такие же ветви торчали сквозь одеревеневшую одежду. Тогда как вниз, в густой мох, прямо из сапог уходили толстые корни. И кажется, они даже сейчас продолжали расти, буравя землю и стремясь как можно прочнее там закрепиться.

При виде собрата Эйлинон потемнел лицом и прошел мимо. Рокхет, внимательно оглядев неприятную находку, тоже ускорил шаг. А я ненадолго задержалась, привстала на цыпочки и коснулась ладонью одеревеневшей щеки незнакомого стража.

Ответа не дождалась: друид ничего не почувствовал. С его твердых губ не сорвалось ни единого вздоха, он не дернулся, не показал, что вообще заметил мое присутствие, и даже руки-ветки не шелохнулись, словно ему действительно стало все равно.

– Бас? – настороженно позвал меня успевший нагнать владыку волк.

Я отступила от дерева и вздохнула:

– Да, уже иду.

После чего отвернулась и поспешила вслед за мужчинами, тщетно пытаясь понять, что же именно мне не понравилось в оставшемся позади друиде.

Еще через несколько минут на нашем пути попался еще один одеревеневший друид. Затем сразу двое, причем в таких позах, словно перед сменой формы они пытались преградить кому-то путь. Или, напротив, защитить кого-то от поразившей их самих напасти.

– Моя личная стража, – угрюмо пояснил владыка, осторожно раздвигая листву и протискиваясь между стеной и одним из стражей. – Они оказались более устойчивыми, чем большинство наших, но в конце концов тоже сдались. После этого я велел очистить дворец и разрешил остаться лишь тем стражам, кто этого захочет. Остались все. И они пока держатся. Но я не знаю, насколько хватит их силы воли и что будет, когда им тоже захочется уйти на покой.

С трудом продравшись сквозь густое переплетение ветвей, я оглянулась на загородивших коридор парней и снова вздохнула. А еще через полчаса, когда дорогу перегородило несколько тесно сросшихся деревьев, соизволила проворчать:

– Может, ты попробуешь открыть прямой путь? Тогда нам не придется прорываться к святилищу с боем?

– Здесь моя магия слабее, – прошелестел в ответ повелитель, прислонившись плечом к стене, и я, заподозрив неладное, быстро подошла.

– Эйл! – ахнула я, обнаружив, что цветом лица он стал похож на несвежий огурчик, а на его висках выступило несколько капелек древесного сока.

Владыка вымученно улыбнулся:

– Здесь везде стоит защита. На каждом повороте. В каждом зале. Но я постараюсь провести вас как можно дальше.

– Да ты с ума сошел!

– Нет. Без меня вы не доберетесь до места.

– Да плевать на него! – в голос рявкнула я. – Если понадобится, стены сломаем, огонь туда пустим, но чтобы ты… Рокхет, хватай этого нелюдя и живо тащи обратно!

– Нет, – голос друида внезапно окреп, и он властным жестом остановил шагнувшего к нему волка. – Нельзя. Сегодня последняя ночь, когда еще можно что-то изменить.

Я дернулась, как от удара:

– В каком смысле?

– Мои сородичи… они еще не ушли полностью. Какая-то часть их разума все еще жива. Я чувствую. Но если мы протянем хотя бы день, все будет кончено. Они растворятся в деревьях, и мы их уже не вернем. Я видел это, Бас, поэтому нам надо спешить. Прошу, помоги мне! Пожалуйста, не делай того, за что я буду себя потом проклинать!

Я рывком оторвала друида от стены и тихо выругалась, обнаружив, что за то время, пока он стоял к ней вплотную, из его плеча успело выстрелить в ту сторону несколько молоденьких побегов.

Это был скверный признак. Очень. Сила воли у владыки была, конечно, огромной, но даже она, похоже, начала сдавать. Причем я до сих пор не понимала причин. Сама чувствовала все ту же тоску, витающую в воздухе горечь, безысходность. Но не настолько сильную, чтобы принять ее за свою, а затем все бросить и, сложив лапки на груди, благополучно пойти ко дну.

Мне было всего лишь некомфортно в этой части дворца. Рокхету, судя по недовольной физиономии, тоже. А вот на друидов эта гадость действовала подобно кислоте – разъедала их душу, причиняла непонятные страдания. А еще я подметила мелькнувшую в зеленых глазах владыки тщательно скрываемую боль и поняла, что не хочу видеть ее там в еще большем количестве.

– Сколько ты выдержишь?

– Не знаю, – устало улыбнулся друид, дрожащими пальцами оборвав с себя некстати появившиеся веточки. – Я постараюсь снять защиту везде, где можно. Но для этого мне нужно до нее дотронуться.

Я откровенно заколебалась, а Эйлинон тем временем помотал головой и, с трудом выпрямившись, махнул в сторону коридора:

– Идемте.

– Эйл…

– Нет, Бас, не надо, – тихо попросил друид. – Я знал, на что иду. И если ты доберешься до святилища, то все еще можно будет исправить.

– Ты в этом уверен?

– Да, душа моя.

Я в третий раз вздохнула:

– Тогда пошли. Все равно ничего другого не остается.

* * *

Силы воли у повелителя хватило ровно на полчаса, после чего его зеленое величество остановился прямо посреди коридора и устало опустил плечи. При этом в его фигуре появилось столько обреченного смирения и так много невысказанной горечи, что я немедленно подскочила и скомандовала молчаливому волку:

– Хватай его на руки!

Оборотень, что удивительно, послушался, а друид даже пикнуть не успел, когда сильные руки оторвали его ноги от пола. Впрочем, волю к сопротивлению он тоже почти утратил, поэтому возражать какое-то время просто не мог. Я же тем временем придирчиво его оглядела. Без всякой жалости оборвала успевшие отрасти на его ладонях крохотные зеленые листочки. А когда заметила, что даже из-за голенищ сапог начинает выглядывать молоденькая листва, стащила с владыки сапоги и с отвращением оглядела покрытые твердой корой ступни.

– Вот за это и не люблю друидов, – проворчала я, по одной выдирая из кустящихся ног уже успевшие одеревенеть веточки. – Больно вы нежные. Ни поругаться с вами толком, ни отношения выяснить… чуть что – сразу хлоп! И на постели вместо нормального мужика оказывается бесчувственное бревно!

– Мы не бесчувственные, – слабо возразил владыка и болезненно поморщился, когда я вырвала из его ноги очередную ветку. – Это просто защитная реакция.

Я зло фыркнула:

– Ну конечно! А нам, по-твоему, каково – в один прекрасный день обнаружить на месте мужа вот такой цветущий чурбан?!

– Это было всего один раз! – чуть живее дернулся друид.

– Мне хватило и этого!

– Бас!

– Интересно, когда к тебе в гости заглянул Лори, ты ему вот это продемонстрировал? – ядовито осведомилась я, продолжая один за другим выдергивать из чужих ног молодые побеги. – Подумать только! Мальчик во второй раз в жизни решился с тобой поговорить! Про внуков рассказать! Рождением девочки похвастать, в гости позвать… и что в ответ? Что ты ему сказал, когда увидел?

Эйлинон распахнул изумрудно-зеленые глаза:

– Внуки?!

– Ты его даже не выслушал, – упрекнула я бывшего. – Мальчик ушел от тебя расстроенный и разочарованный донельзя. Как ты мог? Собственным сыном пренебречь! Лишь из-за того, что когда-то я не позволила тебе сразу его увидеть!

Во взгляде друида снова появилась боль, но это была не та безнадежная, все убивающая и гасящая волю боль, которая терзала его буквально мгновение назад. Сейчас ее разбавляли старательно разжигаемый мною стыд, чувство вины и пока еще легкое, умышленно спровоцированное раздражение, которое волей-неволей заставило «зеленого» искать оправдания.

– Что? – прищурилась я. – Скажешь, не так было? А с Лорной ты чего не поделил? И почему она до сих пор не может признаться, что уже выбрала постоянную пару?

– У нас? – вздрогнул друид. – В моем лесу?!

– Да где ж еще?! Неужто ты забыл, по какой причине ваша раса состоит из одних мужчин? Или не догадываешься, почему вы так хорошо совместимы с остальными видами? Может, тебе напомнить, почему даже сильнейшие ваши маги предпочитают заключать союзы с людьми и почему именно в таких союзах чаще рождаются одаренные мальчики, особенно если брак заключен по любви?

– От нашего с тобой союза ни одного одаренного так и не появилось, – поджал губы повелитель и, как только я закончила причинять ему боль, жестом велел опустить себя обратно на землю. Рокхет, кстати, сперва взглядом испросил разрешения у меня. И только после этого поставил Эйлинона на ноги.

Когда друид опалил меня взглядом, я покачала головой:

– Вот поэтому мы и разошлись, Эйл: ты до сих пор не умеешь как следует слушать. Ты лучше других знаешь мою историю и уже давно должен был понять, что у меня могут родиться только баскхи. Кто бы ни стал отцом, так было и всегда будет. А вот у моих детей и тем более внуков этого ограничения нет. Наша порода сохраняется лишь по одной линии. По моей. Так распорядилась Иллари. Но то, чего не смогла тебе дать я, возможно, подарит дочь. Или сын, если кто-то из его дочерей однажды вернется сюда в поисках пары. И это будет твоя кровь. Твои наследники. Твое будущее. Неужели ты до сих пор этого не понял? Неужели твоя обида так велика, что ты даже от собственных детей готов отказаться, лишь бы в чем-то меня уязвить?

Владыка замер, а я огорченно прищелкнула языком:

– Все баскхи, Эйлинон, начиная с самого первого – с Кхеметт, рождаются исключительно в зверином обличье. В младшем возрасте они совсем дикие, да и потом довольно долго привыкают ко второй ипостаси. Поэтому перед родами мы всегда уходим. А возвращаемся лишь после того, как котенок подрастет и научится себя контролировать. И разумеется, после того, как на него перестанет действовать темная сторона вашего дара.

– Ты мне об этом не говорила! – выдохнул друид, отступив на шаг.

– Ты не пожелал меня выслушать. Вместо этого предпочел поверить слухам. Придумал себе какие-то причины для подозрений. Хотел, чтобы тебе поверили, но вместо этого не сумел довериться сам, а мы, звери, очень чутко реагируем на такие вещи.

– Но я не знал!

– Теперь знаешь, – кивнула я, отступая в сторону. – Для откровений, правда, уже поздновато, но я рада, что хотя бы сейчас мы поговорили. Как себя чувствуешь?

Друид неожиданно вспомнил о присутствии нежелательного свидетеля и, метнув в сторону безразлично стоящего оборотня быстрый взгляд, совсем другим тоном произнес:

– Благодарю. Сносно.

– Тогда обувайся, – хмыкнула я. – И постарайся больше не касаться руками стен. А если все же почувствуешь, что снова превращаешься в дерево, дай знать. Я найду способ заставить тебя захотеть жить заново.

Глава 16

– Все, – выдохнул владыка спустя еще двадцать минут и устало махнул в сторону перегородившей коридор стены. – Это – последняя. Сразу за ней начинается сад, а в нем святилище.

Я покосилась на заострившиеся черты его лица и фыркнула:

– Может, тебя уже пора отправлять обратно? Снимешь защиту и возвращайся, нечего судьбу испытывать.

Друид упрямо мотнул головой:

– Не дойду. Даже если Рокхет на себе потащит, все равно не успеем. Я почти выдохся.

– Экий ты слабовольный, оказывается…

Эйлинон в ответ на оскорбление лишь вздохнул, а затем подошел к стене, махнул по ней заметно потемневшей ладонью. И, не дождавшись, пока защита окончательно спадет, вдруг начал медленно заваливаться на бок.

Рокхет, все это время неотлучно следовавший за ним по пятам, успел подхватить повелителя на руки, но я только раз взглянула на позеленевшее лицо друида и поняла: дело совсем плохо. Прямо на глазах оно стало покрываться сперва тонкими древесными чешуйками, а затем и корой. Сперва гибкой, свежей, но прямо на глазах превращающейся в самую настоящую корку. Почти одновременно с этим из-под одежды начали выбираться тонкие зеленые побеги. Сапоги с владыки попросту соскользнули, вытесненные бурно пошедшей в рост порослью. Сам он утратил подвижность. Как-то весь напрягся. Потяжелел. И всего через миг на руках у растерявшегося оборотня оказался не друид, а стремительно покрывающееся ветками бревно с пока еще живыми, бесконечно уставшими глазами, в которых отражалось мое обеспокоенное лицо.

– Эйл? – позвала я, всматриваясь в потускневшие зрачки и тщетно пытаясь отыскать там что-то живое. – Ты меня слышишь? Эйлинон! Эй, очнись!

Бесполезно. Владыка, как и обещал, довел нас до нужного места, а теперь неумолимо менял форму без всякой надежды на возвращение. Правда, боли в его глазах уже не было. Она исчезала, растворялась в появившейся там, совсем не характерной для повелителя безмятежности. А следом за ней проступило и облегчение. И наконец, благодарность, осознание, умиротворение. После чего потяжелевшие веки владыки закрылись, черты лица окончательно закаменели, а на красиво изогнутых губах застыла удивительно легкая, какая-то смиренная улыбка.

– Значит, ты и это предвидел… – с неожиданной грустью поняла я. – Твои видения всегда были удивительно точны, Эйл. Ты с самого начала знал, что так будет, но все равно не отступил. Упрямец. Эх, твое бы упорство да в другое русло… может, мы бы тогда и не разошлись?

– Он умер? – напряженно осведомился Рокхет, когда владыка перестал дышать.

Я качнула головой:

– Деревья просто так не умирают. Для этого его пришлось бы порубить на мелкие куски и сжечь. Но на одном месте все же не стой – если он прирастет корнями, нам его будет не сдвинуть.

– И что теперь?

– Надо найти источник, – вздохнула я и повернулась к стене, которая хоть и не была больше защищена магией, но все же представляла собой достаточно серьезную преграду. – Походи пока по округе. Постарайся не дать владыке за что-нибудь зацепиться.

Рокхет с подозрением на меня уставился:

– А ты что будешь делать?

Я нехорошо улыбнулась и, отрастив на пальцах длинные когти, демонстративно ими пошевелила:

– Само ведь оно не откроется, правда? Владыка обратился почти полностью, замену нам, я так полагаю, никто не пришлет. Так что придется поработать ручками. Надеюсь, Эйл меня за это простит.

Оборотень без особого энтузиазма кивнул и, заметив, что выбравшиеся из-под штанин повелителя корни уже провисли до самой земли, торопливо вскинул друида повыше. Корни в ответ выросли еще на ладонь, поэтому вожаку пришлось их сперва перехватить и забросить на неподвижное тело. А затем старательно следить, чтобы ни один из отростков не коснулся ни стен, ни земли.

Это было нелегко – Эйлинон, как и любой другой друид в подобной ситуации, всеми силами стремился закончить смену формы. А без подпитки извне это было невозможно. Но я не стала вмешиваться – всецело понадеялась на лохматого и занялась тем, чего мне бы никогда не позволили сделать при других обстоятельствах.

Старая древесина поддавалась когтям крайне неохотно. Тугие ветки пружинили, пытались сопротивляться, негодующе шуршащие листья так и норовили ударить меня по лицу. Прямо как отрастающие на теле повелителя стебли, нахально лезущие оборотню в глаза и уши. Рокхет угрюмо ворчал, отмахиваясь от тонких побегов. Я фыркала, безостановочно разрывая неподатливую древесину. Пару раз настойчиво лезущие в рот побеги пришлось прикусить. Но они не сдавались. Кололи в бока, старались поранить руки. А я в это время упрямо полосовала их когтями и, порядком перемазавшись в липком соке, все же проделала в стене дыру, достаточную для того, чтобы свозь нее пролез даже рослый оборотень.

– Рокхет, давай сюда, – скомандовала я, заметив, что поврежденные ветки упрямо пытаются сомкнуться и зарастить созданную мной дыру.

Волк, в последний раз поддернув болтающиеся у самой земли корни, без лишних слов метнулся к проходу, но тут у нас возникла заминка. Почуяв близость родной стихии, многочисленные ветки, покрывшие тело владыки почти целиком, вдруг сами по себе устремились к краям образовавшегося прохода, хотя бы так пытаясь к ним прирасти и за что-нибудь уцепиться. Если бы им это удалось, все наши усилия пошли бы прахом: укоренение окончательно разорвало бы связь владыки с реальностью, а мы этого позволить не могли. Поэтому, пока Рокхет отчаянно боролся с лезущими со всех сторон стеблями, я в это время ожесточенно кромсала стену, расширяя ее до нужных размеров. И как только дыра стала достаточно большой, оборотень проворно заскочил в открывшийся за стеной коридор, а я безжалостно обрубила те ветки, которыми Эйлинон все же успел за что-то зацепиться.

Из разрубленных стеблей тут же брызнула янтарно-желтая кровь, а бревно на руках у волка явственно содрогнулось.

– Что? Больно? – недобро улыбнулась я, обрывая оставшиеся ветки. – Тогда не шали, дорогой, иначе я сделаю тебе еще больнее.

Услышал друид или нет, но цепляться ветками все же перестал, и мы более или менее спокойно миновали опасный участок. Но шагов через сорок коридор вывел нас в ухоженный сад, и вот тогда стало еще сложнее – деревья, кусты и трава росли здесь на каждом шагу. И каждая веточка могла свести на нет все наши усилия. Поэтому, прежде чем мы шагнули под сень вековых деревьев, Рокхет на всякий случай спеленал владыку его же корнями. А я выхватила с пояса оборотня острый нож и, нагнувшись, без всякой жалости обрезала оставшиеся неубранными корни, вызвав у владыки еще один неконтролируемый спазм, а у сада – почти отчетливый крик, в котором отражались вся боль и отчаяние повелителя.

Подняв глаза на гневно зашевелившуюся растительность, которая настойчиво потянула в нашу сторону скрюченные руки-ветки, я недобро оскалилась и демонстративно качнула испачканным в крови друида клинком. Делать это в самом центре живого дворца было небезопасно – Эйлинон даже сейчас был очень прочно связан с этим местом. Здесь прожили долгую жизнь его многочисленные предки. Здесь же они сменили форму, когда настало время умирать, и тут же прожили оставшиеся им века и тысячелетия. Некоторые за это время успели засохнуть и умереть окончательно. Но большинство из них все еще сохранили родственные связи с потомками. Очень смутно, но ощущали, что где-то рядом осталось близкое им существо. Оберегали его, как и всех своих дальних потомков. Заботились как могли. И вот сейчас, когда я сделала владыке больно, инстинктивно попытались его защитить.

– Не стоит, – прищурилась я, когда мне в лицо выстрелило сразу несколько веток с колючками. – Если попробуете помешать, я убью здесь все, что шевелится, и угрызениями совести мучиться не стану. Эйлинон нужен мне живым и вменяемым, «зеленые». Как и вам, впрочем. Или надо напомнить, что бывает, когда вы пытаетесь сопротивляться?

И сад неожиданно отступил. Неохотно, но все же убрал с нашего пути крючковатые ветки.

– Иди, – хмуро велела я замершему в нерешительности оборотню. – Теперь не тронут.

– Им можно верить? – настороженно уточнил волк.

– Нет. Верить здесь можно только мне.

Рокхет открыл было рот, чтобы задать еще один вопрос, но перехватил мой раздраженный взгляд и смолчал. После чего перехватил владыку поудобнее и первым двинулся сквозь сердито умолкший сад, а я в это время бесшумно следовала сзади и была готова исполнить свою угрозу, не собираясь щадить никого и ничего.

– Налево, – скомандовала я, когда перед волком появились две одинаковые тропинки.

Рокхет послушно свернул.

– Теперь прямо. Затем направо, – так же хмуро велела я, когда мы добрались до следующей развилки, где снова нужно было выбирать направление. О том, где именно располагалось святилище, я прекрасно помнила, хотя в центре дворца не была без малого сорок лет. Сад за это время заметно разросся. А за последние полгода еще и слегка одичал, но меня все же вспомнил. Как и то, для чего я наведывалась сюда столько лет подряд.

Надо ли говорить, что до центра мы добрались беспрепятственно. И даже Эйлинон больше не пытался нам помешать и не цеплялся корнями за заманчиво близкую землю.

– Стой, – бросила я, когда деревья расступились и перед нами раскинулась большая поляна.

Но Рокхет и так уже остановился, пораженный открывшимся зрелищем. Оглядел его. Издал какой-то невнятный звук. После чего развернулся и, вперив в меня совершенно растерянный взгляд, тихо спросил:

– Что это, Бас?

– Святилище, тебе же сказали, – неприятно улыбнулась я. – Хотя готова поклясться, что от друидов ты такого не ожидал.

* * *

За пределами северных лесов отчего-то бытует мнение, что «зеленые» не признают человеческих богов и упорно не следуют ни одному из известных людям заветов.

Со всей уверенностью могу заявить, что это не так. На самом деле друиды признавали существование Иллари и Роттара. Но не почитали их бездумно, как люди, не верили в них – они просто знали. С самого момента зарождения своего вида. А знание – это, согласитесь, совсем иное состояние, нежели вера. И оно не требует ни раболепного поклонения, ни задабривания, ни молитв.

Кто бы что ни говорил, а друиды – весьма здравомыслящая раса. Поэтому, признавая сам факт существования верховных богов, они скептически относились к так называемому младшему пантеону, в котором, надо признать, действительно было очень много посторонних личностей. Боги рек и озер, гроз и молний, морей и океанов… Суеверные люди, гораздые приписывать обыденным природным явлениям совершенно ненужный мистицизм, за тысячелетия успели напридумывать столько божеств, что от их количества ум за разум заходил. Наверное, была б их воля, у каждого кустика и у каждой травинки когда-нибудь появился бы свой божественный покровитель. А то, может, и у каждой капельки упавшей с неба воды.

Нет, я не спорю – уважать природу и тех, кто ее создал, надо. Но когда богом или богами готовы называть все, чего мы не понимаем или не хотим понять, это обесценивает само понятие божественного. Принижает тех немногих, кто действительно имеет отношение к сотворению мира. Признаться, я всегда ратовала за разумный подход в этом вопросе. И всецело поддерживала точку зрения друидов, четко разделяя понятие собственно божественного от того, что очень на него похоже, но на самом деле им не является.

Что, слишком сложно для понимания?

Вот и Рокхет тоже опешил, будучи не в силах взять в толк, почему в самом центре «зеленого» дворца, в окружении цветущих деревьев, считай, в средоточии власти не поклоняющихся никаким богам друидов, был установлен массивный деревянный постамент с изображением двух вполне узнаваемых фигур: хрупкой женщины с короткими волосами и хищными звериными глазами и свирепо оскалившейся, приготовившейся к прыжку большой кошки, у которой был совершенно осмысленный, по-человечески мудрый взгляд.

При свете дня эти скульптуры смотрелись не слишком внушительно – переплетение ветвей делало их образы грубоватыми, заменяющая им волосы и шерсть листва казалась неумелой подделкой, а вставленные в глазницы капельки горного хрусталя выглядели скучными и пустыми. Однако ночью, в лунном свете, в окружении примолкших деревьев женщина и кошка мгновенно преображались. Темнота сглаживала острые углы, лунные блики на хрустале придавали им правдоподобности, а игра света и тени, усиливающаяся от малейшего ветерка, вдыхала жизнь в сотворенное друидами чудо и создавала диковатое ощущение, что скульптуры вот-вот сойдут с постамента.

Меня, впрочем, гораздо больше интересовали не они, а густое переплетение корней на открывшейся нашему взору поляне и образованный ими округлый бассейн, над которым нависли передние лапы распластавшейся в прыжке кошки. В свете полной луны даже издалека было видно, что в углублении под когтистыми лапами поблескивает черная маслянистая жидкость. Густая, вязкая, неприятная даже на вид, она не отражала ни единого лучика света. А слетевшие с деревьев лепестки не оседали на ее поверхности, а без единого звука шли ко дну, словно весили больше наковальни.

На дне бассейна едва просматривались очертания предметов: кольца, браслеты, монеты, деревянные поделки. За время, прошедшее с моего прошлого визита, предметов стало ощутимо больше. Сама вода выглядела гораздо более насыщенной и плотной, чем обычно. А вздувшиеся по краям бассейна толстые корни выглядели не как простое обрамление, а больше напоминали барьер, специально приподнятые бортики которого не позволяли жидкости случайно выплеснуться наружу.

Но еще больше мне не понравилось витающее над этим местом ощущение многовековой, воистину беспросветной тоски и необъяснимого отчаяния сродни тому, что посещает разумного перед тем, как тот решится наложить на себя руки. Здесь его концентрация была во много раз выше, чем в остальном дворце. Оно угнетало. Подавляло. Горьким привкусом оседало на губах. И поневоле заставляло оглядываться в поисках причины этого поганого чувства, которая, впрочем, не спешила показываться на глаза.

Похоже, владыка не ошибся – источник его проблем крылся именно здесь. Нам осталось только найти его и по возможности обезвредить.

– Ты как? – Я мельком покосилась на замершего оборотня. – Справишься?

Рокхет, неловко поддернув свою неудобную ношу, кивнул.

– Тогда идем, – велела я и первой ступила на подозрительно изменившуюся поляну. – Неси его к бассейну. Аккуратно. Старайся ни на что не наступать. Когда доберешься, уложи так, чтобы из воды торчала только голова. Но сам внутрь не суйся. Понял?

Оборотень сжал челюсти и, аккуратно переступив через преградивший ему дорогу корешок, двинулся в указанную сторону. Я в это время сжимала нож и внимательно следила, чтобы волочащиеся за ним корни не смогли ни за что ухватиться. Мало будет радости, если оборотень споткнется или грохнется на полном ходу. Однако Эйлинон вел себя на удивление прилично. Помнил, что я без угрызений совести обрублю ему любую выступающую часть тела в случае, если она надумает меня расстроить. И правильно. Мы с ним этот этап отношений уже проходили. И он однажды уже смирился. А теперь вел себя как примерный друид и не пикнул даже после того, как Рокхет добрался до подозрительного бассейна и медленно опустил владыку вниз.

– Руки береги, – напряженно посоветовала я, до последнего опасаясь подвоха. Но нет. Эйлинон и сейчас глупостей делать не стал. Погрузившись в черную воду по горло, он не издал ни единого звука. Даже не шелохнулся. – Так. А теперь отойди и ни во что не лезь. Если станет совсем невмоготу, уходи или меняй форму. Зверем это переносится гораздо легче.

Рокхет так же послушно отступил, но все же рискнул задать все тот же вопрос:

– Что это такое?

Я кивнула в сторону бассейна:

– Магия, конечно. Друидская. Причем темная и в такой концентрации, что я бы никому не советовала к ней прикасаться. Видишь, что с «зеленым» творится?

Волк в затруднении покосился на многочисленные отростки на теле владыки, на которых густая листва сперва скукожилась, а затем начала отваливаться. Следом за ней прямо на глазах начала шелушиться и трескаться молодая кожица на ветках.

Не дожидаясь, пока лохматый созреет до следующего вопроса, я легко перепрыгнула через бортик и забралась в воду.

– Бас…

– Стой там! – сухо велела я, когда оборотень дернулся следом. А сама присела возле друида на корточки и, зачерпнув воды из бассейна, аккуратно вылила Эйлинону на лицо.

Друид, как только его коснулись первые черные капельки, явственно вздрогнул, а затем твердая кора на его лбу начала покрываться глубокими трещинами. Выросшие на макушке ветки тоже начали чахнуть прямо на глазах. Одеревеневшая одежда размякла, ее грубые складки перестали воинственно топорщиться. Следом за ними размягчилась и толстая корка на груди. Руки друида снова стали похожими на человеческие. Он весь как-то сдулся, обмяк, полегчал, перестав походить на бесчувственный чурбан. А когда я бережно стерла с его головы мгновенно ссохшиеся прутики, веки владыки затрепетали и он смог совершить самостоятельный вздох.

– Бас… – тревожно позвал меня Рокхет. – Твоя одежда!

Я мельком покосилась на закрутившийся вокруг талии крохотный водоворот, но истаивающие в нем обрывки одежды меня не особенно волновали. Магия разрушения друидов считалась смертельно опасной. А когда она в такой концентрации, одно прикосновение было способно растворять живую плоть и не защищенные специальным образом вещи.

– Бас!

– Оставь, – отмахнулась я, когда волк дернулся в третий раз, и стряхнула с себя остатки рубашки. Сапоги уже успели раствориться в «воде» без следа, от брюк тоже осталось одно название, но все это мелочи, которые в данный момент не имели особого значения. – Успокойся, дорогой. На баскхов эта магия не действует.

– Ты уверена? – странным голосом поинтересовался оборотень.

Я хмыкнула и, вылив на стремительно возвращающее прежний облик лицо друида еще одну пригоршню черной гадости, кивнула.

– Мы ее поглощаем. Еще одна природная особенность, за которую «зеленые» готовы нас боготворить.

– В каком смысле?

– В прямом, – снова усмехнулась я и, подняв глаза на оторопевшего оборотня, кивнула на возвышающуюся над нами статую. – Забавно, да? Но это не совсем то, что ты думаешь. Это всего лишь дань уважения. Почтения, если хочешь, которое «зеленые» оказывают представителям моего вида за ту помощь, которую им оказываем мы.

Рокхет ошарашенно потряс головой:

– Вы забираете у них магию?!

– Темную ее часть. Самую разрушительную и смертоносную. Это может показаться странным, но на заре создания мира «зеленые» должны были стать венцом творения Роттара. Самыми сильными, мудрыми, практически бессмертными… а стали, можно сказать, самыми уязвимыми существами на Оллоре. Ты знаешь, что их магия тесно связана с эмоциями?

Волк так же ошарашенно кивнул.

– Так вот, – продолжила я, аккуратно стирая остатки коры с побледневшего лица владыки. – Пока друид молод, темной магии в нем гораздо больше, чем светлой. И это естественно: молодежь обычно более эмоциональна и подвижна во всех смыслах. Именно эта особенность придает им вкус к жизни. А он, в свою очередь, усиливает темную часть их дара. Это как качели: чем больше друиды хотят и куда-то стремятся, тем менее устойчива их магия. И наоборот. Темный дар делает молодых сильнее, чем стариков, агрессивнее, активнее. Но и повышает угрозу потери контроля над собой. А порой эта угроза становится так велика, что друиду приходится сбрасывать магию вовне. Именно сюда, в бассейн, неприкосновенность которого стерегут многовековые деревья. Ты знаешь, к какой породе они относятся?

– Да, – внезапно охрипшим голосом отозвался волк, оглядывая окружившие поляну суровые мэртосы.

– Тогда ты, наверное, понимаешь, почему на них эта магия больше не действует.

– С возрастом друиды ее утрачивают…

– Верно, – кивнула я, продолжая отмывать владыку и убирать с его тела отмершие побеги. – Друиды с годами становятся спокойнее, рассудительнее. Их все больше интересует созидание, чем разрушение. В зрелом возрасте они миролюбивы, немного ленивы, малоподвижны и уже не стремятся лишний раз покидать лес. В это же время они заводят семьи. И в общем-то, являются прекрасными отцами и супругами. До тех пор, пока их знаменитое спокойствие и леность не трансформируются сперва в равнодушие, а потом и в безразличие. Это неизбежный процесс, не хмурься. Чем старше друид, тем меньше его интересуют окружающие. Тысяча лет, две, три… рано или поздно все равно наступает момент, когда темная магия начинает покидать их тело. Вместе с желанием шевелиться, что-то делать, куда-то стремиться. И к тому моменту, как она иссякает окончательно, друид постепенно приходит к мысли, что ему больше неинтересно жить.

– То есть темная магия дает им силы оставаться… живыми?

– Она дает им волю к самой жизни, – поправила оборотня я. – Мне это не особенно нравится, но такими их создал Роттар. Он, конечно, хотел как лучше, но возникла проблема – избыток темной магии у молодежи следовало куда-то убирать. Когда это стало ясно, Иллари решила исправить оплошность мужа и создала нас… единственных, кто способен поглощать этот вид магии без ущерба для здоровья. Естественные союзники друидов. Давние соседи и лучшие друзья, без которых «зеленым» нельзя жить.

Рокхет утер внезапно выступившую на лбу испарину.

– Они поэтому вас так уважают, что даже построили святилище?

– Баскхи – необходимое условие для выживания их расы, – не стала отрицать я.

– Как, наверное, и друиды для вас? – неожиданно проницательно взглянул на меня волк.

Я только улыбнулась и, оставив в покое находящегося в беспамятстве владыку, в последний раз пригладила его мокрые волосы.

Что ж, лохматый оказался догадливее, чем я думала. Впрочем, всей правды я ему все равно не расскажу. Незачем. Но на его месте уже сейчас задалась бы вопросом: почему из всех пород кошачьих только баскхи обладают столь долгой жизнью? И почему «зеленые» по-настоящему умирают только после того, как в них не останется ни капли магии?

Если догадается, молодец. Не догадается – тоже неплохо.

Впрочем, сейчас важнее не его догадки, а мои собственные наблюдения. И тот неоспоримый факт, что пребывание в наполненном смертоносной магией бассейне оказало на владыку, как ни парадоксально, очень даже живительный эффект.

У меня под ногами скрежетнула какая-то железка, и я небрежно подвинула ее в сторону. Много их тут валялось – предметов, в которые друиды сливали излишки собственной магии. Вещи копились в святилище годами. Пока их было мало, мэртосов, которые выполняли роль естественной защиты, хватало, чтобы удержать опасную магию внутри бассейна. Однако полгода назад случилось нечто, отчего ее стало чересчур много. Проще говоря, сюда была принесена вещь или несколько вещей, концентрация магии в которых оказалась настолько велика, что мэртосы перестали справляться со своим предназначением.

Возможно ли такое?

Прикинув все за и против, я все же усомнилась в этом предположении. Ведь если бы это была просто переполненная магией вещь, то концентрация магии во дворце осталась бы на прежнем уровне. И подданные Эйлинона не пострадали бы в таком количестве. Однако «зараза», поразившая святилище, начала распространяться. И одновременно с этим друиды стали один за другим терять волю к жизни. Причем и молодые, и старые. Применительно к особенностям их расы это означало, что нечто начало вытягивать из них темную магию, концентрируя ее именно здесь, в святилище, и заставляя «зеленых», оказавшихся в опасной зоне, терять волю к жизни и провоцируя раньше времени переход во вторую форму.

Я задумчиво оглядела мутную воду и толкнула пяткой еще какую-то железку.

Выходит, где-то среди этого барахла спрятана вещь, способная вытягивать и концентрировать в себе темную магию? Но кто ее принес? А главное, как ее найти? Перебирать их по очереди нам до утра времени не хватит – друиды успели натащить сюда слишком много всего. Да и неохота мне было копаться в чужом барахле. Понятно, что, пока я нахожусь в воде, какая-то часть магии даже так постепенно впитывается в мое тело. Но чтобы забрать ее всю, мне понадобится тут полгода проторчать, а мы, кошки, никогда не любили ненужных задержек.

Неожиданно сквозь расступившиеся ветви проглянула огромная, на удивление яркая луна, залив всю округу янтарно-желтым светом.

«Спасибо за подсказку, великая», – улыбнулась я и, оставив друида в покое, одним гибким движением поднялась из воды.

Вниз, на владыку, хлынул настоящий водопад уже не из черных, а из сверкающих ослепительным золотом капелек. Такие же капли стекали по моим плечам, переливались в волосах и с тихим плеском ударялись о внезапно просевший бортик.

Переступив через него, я одарила оторопело застывшего Рокхета насмешливым взглядом.

Да, дорогой. Вот так и выглядит процесс поглощения – касаясь нашей кожи, насыщенная магией вода теряет свой устрашающий цвет и становится золотистой. Как лунный свет. Как проступившие на дне дорогие побрякушки. И как глаза одной малоизвестной тебе богини, которую друиды совсем не зря называют богиней луны.

Глава 17

В последний момент я осознала, что хотела кое-что выяснить, и остановилась. Мысль была мимолетной, но в какой-то степени важной, иначе я вообще бы об этом не вспомнила. Кто-то даже сказал бы, что сейчас для этого не время, но все же она меня тревожила. Хотелось понять. Узнать для себя одну вещь. Поэтому я подошла к волку и все же спросила:

– Скажи, лохматый, тогда в лесу, когда на нас напали шакалы, о чем ты подумал, прежде чем закрыть меня собой?

Да, о чем? Обо мне? О себе? А может, ты действовал исключительно на инстинктах?

У Рокхета едва заметно дрогнули зрачки, но ответил он без малейшей заминки:

– У меня был приказ доставить тебя во дворец владыки живой. Я его выполнил.

– То есть ты был готов умереть, лишь бы не нарушить слово? – усомнилась в его искренности я.

– Да.

– И спасая блудливую кошку от случайной стрелы, умер бы сам? Просто потому, что тебе приказали?

На лицо оборотня вновь легла бесстрастная маска:

– Честь дороже жизни.

Я с сожалением вздохнула.

Эх, волк. Как же мало ты себя ценишь… и как поздно подобные тебе сознают, что есть нечто выше того, что вы понимаете под словом «честь».

Отступив от оборотня, я с еще большим сожалением увидела заходившие на его скулах желваки и отвернулась. Действительно, очень жаль, что он такой упертый. Мне-то казалось, за последние дни он научился если не доверять, то хотя бы чувствовать настроение своего зверя. Но этого не произошло. Рокхет по-прежнему больше дорожил не им, а своими дурацкими правилами. Чужими приказами и навязанными принципами, через которые он уже не переступит. Они не дадут ему возможности выпустить на свободу едва проснувшегося зверя. Не позволят вмешаться. Настоять на своем. Просто грохнуть кулаком по столу и сделать так, как того требуют, кричат… уже буквально воют инстинкты.

Ты все такой же, лохматый.

Не видишь. Не чувствуешь. Не хочешь к себе прислушаться. И допустить хотя бы на миг, что можешь быть в чем-то неправым, тоже почему-то не желаешь. Твои рамки настолько узки, что за их пределы несложно выбраться. Твоя клетка тесна. Ты в ней уже задыхаешься. Но даже сейчас отчаянно не желаешь высунуть нос за погнутую решетку и взглянуть на мир шире. Узнать его лучше. Признать, что в этом нет совершенно ничего преступного или дурного. Как нет ничего страшного в тех чувствах, которые ты мог бы при этом испытывать, или в искусственно созданных законах, которые ты мог бы преступить.

Глупец. Ты все еще считаешь себя человеком, хотя это никогда не было правдой. Прячешься от мира за толстыми каменными стенами. Отгораживаешься ото всех. В том числе и от себя. Год за годом выстраиваешь в своей душе неодолимую крепость, за ворота которой не пускаешь даже лучших друзей.

Кто ты, волк?

Ты знаешь ответ на этот вопрос? Впрочем, а задавал ли ты его вообще? Раздумывал над тем, зачем живешь? К чему стремишься?

Мы с тобой из разных видов. Да мы и сами по себе невероятно разные. Казалось бы, какое мне дело до таких, как ты, но именно сейчас… здесь… мне почему-то грустно. От мысли, что ты уже никогда не освободишься. Не побежишь по лесу в полную силу. Не скинешь надетое в детстве ярмо и не узнаешь, каково это – чувствовать себя цельным. Быть человеком, при этом ощущая себя зверем. И быть зверем, ни на миг не забывая, что ты на самом деле человек.

Не знаю зачем, но даже сейчас мне все еще хочется, чтобы ты почувствовал эту разницу. Показать, каким ты мог бы стать, если бы хоть на миг сумел в это поверить. Но ты не веришь, и от этого по-настоящему грустно. Ведь ты действительно мог бы… упрямый, до восхищения стойкий и преданный своим принципам, но, увы, такой же глупый, как раньше, волк.

Впрочем, я больше не буду тебя ни в чем убеждать. И разубеждать ни в чем тоже не стану: ты выбрал. Не смог, не рискнул, не захотел. Кажется, ты уже все для себя решил. А значит, больше нет смысла тебе помогать и делать то, в чем ты на самом деле не нуждаешься.

Расправив плечи, я ухватилась за первую попавшуюся ветку и одним прыжком вскочила на деревянный постамент. Там, в основании женской скульптуры, была небольшая выемка, сделанная по форме человеческой фигуры. Вернее, она была сделана точно по моей фигуре. Когда-то очень и очень давно, когда я еще только постигала, каково это – быть одновременно зверем и человеком.

Повернувшись спиной и вжавшись в эту выемку лопатками, я поставила босую стопу на основание второй скульптуры, где тоже нашлась подходящая выемка. И вот тогда композиция стала полной: гигантская деревянная женщина, у ног которой распластались такая же громадная деревянная кошка, маленькая я, почти теряющаяся на ее фоне, и упавшая мне под ноги длинная тень, которую при желании можно было принять за распластавшегося в прыжке могучего зверя.

Луна, словно только этого и ждала, выбралась из-за туч целиком, залив святилище неестественно ярким светом. А я закрыла глаза, склонила в почтительном поклоне голову и, прижав ладони к груди, мысленно обратилась к великой богине, которая издревле служила покровительницей всего моего рода.

Я знаю, в такие моменты она всегда меня слышит. Точно так же, как услышала в ту ночь, когда здесь же, на этой самой поляне, был рожден или, правильнее сказать, создан самый первый на Оллоре баскх. Вопреки расхожему мнению, это была вовсе не взрослая особь. Просто котенок. Совсем еще юная кошечка, которую достал из бассейна и взял на руки такой же юный друид, со временем превратившийся в основателя сильнейшего рода.

Айэлнон… Восточный Ветер… тогда он был совсем мальчишкой, которому луноликая Иллари решила доверить заботу о своей любимице. Именно этот друид, возмужав и набрав небывалую силу, создал потом святилище в том виде, в котором оно стоит до сих пор. Его усилиями были выращены приятно согревшие мою кожу скульптуры. И его же мэртос уже много веков рос в основании этого постамента, оберегая его от ветра, града, снега и любых других невзгод. Точно так же, как когда-то стремился закрыть и уберечь свою маленькую подругу настоящий владыка Айэлнон, которого не напрасно потом назвали великим.

К сожалению, память для долгоживущего – это и отрада, и одновременно проклятие. Помнить о тех, кто был тебе дорог, воистину бесценно, но порой эти воспоминания причиняют боль. Быть может, именно поэтому я не стремилась лишний раз сюда возвращаться. И приходила лишь по необходимости, строго по зову, чтобы сделать то, чего был не в состоянии сделать для «зеленых» больше никто на Оллоре.

В этот момент на поляне посветлело настолько, что настойчиво бьющий с небес свет начал пробиваться даже сквозь плотно сомкнутые веки. Казалось, он пропитывает меня насквозь, забивается в поры, просачивается внутрь, все быстрее и быстрее заполняя до самых краев. Если захотеть, этот свет способен пробраться в самые темные закоулки души, вытравливая успевшую скопиться там горечь. Он был милосерден, этот свет. Так же, как всегда была милосердна к своим созданиям верховная богиня.

Я знала: стоит только пожелать, как вместе с болью Иллари могла бы стереть и воспоминания. Но, как бы странно это ни звучало, я не хотела ничего забывать. Это были мои воспоминания. Моя боль. И моя грусть, которая, хоть и причиняла порой неудобство, была мне дороже всех сокровищ мира. Именно она хранила все те имена, которые я хотела бы помнить до самого последнего дня своей долгой жизни. Мужские, женские, детские… тех, кто когда-то был со мной рядом, но уже вернулся во владения богини. Каждое из этих имен – как драгоценная раковина, внутри которой спрятан крохотный кусочек прошлого. Достанешь его порой, протрешь рукавом, любуясь переливами былых эмоций, вспомнишь родную душу, иногда даже всплакнешь, а потом снова уберешь согретое в ладонях сокровище. Да поглубже. Под самое сердце, где оно будет бережно храниться до скончания времен.

Они, эти жемчужины, немалая часть того, что меня составляло.

Избавься от них – и что от меня останется?

– Нет, – прошептала я, чувствуя, как льющийся с небес свет настойчиво рыскает по моей памяти в ожидании той самой просьбы. – Не стану, даже не уговаривай. По воле твоей я все еще человек, великая. И по-прежнему хочу им остаться.

Свет, напитав меня до предела, огорченно угас, но когда я открыла глаза, на поляне все еще было светло как днем, как если бы на моих глазах появилась янтарно-желтая пелена.

В какой-то мере это было даже красиво – увидеть окружающий мир в мягком золотистом свете, который, казалось, пронизывал все вокруг. Нежно-золотое небо, почти невидимая на его фоне желтая луна, утопающие в позолоченной листве мэртосы, покрытые такой же золотистой пыльцой толстые корни, пропитанный крохотными янтарными точками воздух и колыхающаяся внизу, сотканная из золотых нитей вода во внезапно посветлевшем бассейне, из которого на меня широко раскрытыми глазами смотрел пришедший в себя друид.

– Я влюбился в тебя в ту ночь, когда впервые увидел в твоих глазах отражение полной луны, – прошептал друид, когда наши взгляды встретились. – И только тогда понял, почему мой предок назвал тебя именно так: Баас[6]-Кхеметт…

Я грустно улыбнулась:

– Он подарил мне только второе имя, но я давно его не ношу. Да и свет, что тебя восхищает, есть лишь отражение силы Иллари, которая покинет меня уже к утру.

– Это не значит, что он не может быть прекрасен, – возразил владыка.

– Я не богиня, Эйлинон, – сухо напомнила ему я, спрыгивая с постамента. – И никогда ею не была. Так что не приписывай мне лишних качеств.

Друид лишь покачал головой и поднялся на ноги.

– Мы чтим тебя не за то, что к твоему созданию приложил руку сам Роттар, а к перерождению имела отношение верховная богиня. Мы не люди и не стремимся обожествлять то, что было даровано богами. Но мы умеем ценить красоту и все то, что ты и твои дети делают для нашего леса. Мы уважаем тебя именно за это, Бас. И исключительно поэтому в нашем святилище стоят лишь эти две статуи.

Я с неудовольствием покосилась наверх, в который раз за свою долгую жизнь отмечая прямоту Айэлнона и удивительное сходство его скульптур с реальными, так сказать, прототипами. Конечно, всех деталей передать ему не удалось – дерево все-таки не металл и не камень, но при желании возвышающаяся над нами женщина все же была вполне узнаваема. А пропорции кошки в точности соответствовали пропорциям моего внутреннего зверя.

Увы.

Когда меня создавали, боги толком не понимали, что именно получится из зверя, которому они надумали подарить вторую личину. Роттар полагал, что это будет еще один оборотень. Иллари, напротив, надеялась создать нечто новое – этакое совершенное и даже, наверное, высшее существо.

В итоге они ошиблись оба, и из любимицы луноликой получилось нечто среднее. Оборотень, у которого доминирующие позиции впервые занял не человек, а зверь. И в то же время нечто совершенно особенное – стремительное, непредсказуемое, свободолюбивое. Не бессмертное, конечно, но милостью хозяйки чрезвычайно долгоживущее. С изменчивым настроением, хищными повадками, исконно кошачьей привлекательностью, неиссякаемым любопытством и исключительно человеческими эмоциями, которые подчас мешали больше, чем пресловутая двойственность кошачьей натуры.

На то, чтобы найти баланс между ипостасями, у меня ушли долгие годы. Сперва это были отдельные проблески разума, во время которых я лишь сознавала, что теперь во мне поселилось второе существо. Затем эти проблески становились все дольше и отчетливее. По мере того как ипостаси сливались, постепенно трансформировалось и мое настроение, привычки, желания и даже тело. С годами я изменилась. Выросла. Обрела силу. И, к искреннему удивлению создателей, стала совсем не такой, какой они изначально планировали.

Но, единожды решив меня отпустить, боги больше не вмешивались в мою жизнь. Позволили безнаказанно гулять по сотворенному ими миру. Изучать его. Искать свое место на Оллоре. И вот спустя множество веков я все еще продолжала это делать, порой даже не понимая, а нужно ли это. И стоит ли вообще тратить время.

Пожалуй, если бы не врожденное любопытство, мне было бы нелегко прожить столько лет и остаться в здравом уме. Но сколько себя помню, мне всегда было неуютно долго находиться на одном месте. Зачем и почему я уходила, порой было сложно объяснить. Меня всегда что-то гнало прочь с насиженного места. Заставляло куда-то идти, бежать, искать, и эту необъяснимую жажду унаследовали все мои дети. Особенно баскхи, которых друиды, как следовало догадаться, назвали так именно в мою честь.

Иногда, правда, бесконечные переезды с места на место начинали утомлять, а извечная людская суета вызывала раздражение, поэтому время от времени я забиралась далеко в горы и впадала в спячку. Когда на год, когда сразу на столетие. Но за это время эмоции, которые выводили меня из равновесия, притуплялись. В мире за эти годы неизбежно случались перемены, причем порой очень заметные. Создавались новые города. Исчезали целые народы и страны. Открывались новые земли. Так что когда я просыпалась и снова отправлялась путешествовать, то нередко оказывалось, что я начинаю жить с чистого листа. Просто потому, что того мира, который я помнила, больше не было. Он стал другим. Новым. Подчас неузнаваемым. Зато изучать его было внове. Интересно. Увлекательно. Как в первый раз. И я из века в век ходила по одним и тем же местам, искренне поражаясь, насколько же сильно они изменились…

С трудом затолкав неуместные переживания вглубь, я огляделась и втянула ноздрями заметно посвежевший воздух: после ритуала на поляне стало легче дышать. Витавшая над поляной тоска успела исчезнуть, однако осевший на губах горький привкус по-прежнему ощущался. Тревожил мой чуткий нос. Вызывал подспудное беспокойство. А еще это означало, что я не все сегодня сделала. И скорее всего, где-то здесь еще осталась вещь, которую следовало обезвредить.

Кстати, а как там наш волк?

Я наткнулась на замершего у края поляны крупного серого зверя, который настороженно смотрел из темноты хищными желтыми глазами, и удовлетворенно кивнула.

Значит, упрямец все же воспользовался моим советом. И правильно. Зверем жить действительно легче. Не надо лишний раз думать, сравнивать, оценивать. И сожалеть ни о чем тоже не нужно. Тем более переживать насчет собственной слепоты, вспоминать совершенные по глупости ошибки и лихорадочно строить догадки, чем они теперь для тебя обернутся.

– Бас? – не получив реакции на свои слова, с беспокойством переспросил Эйлинон.

Я отвернулась от оборотня и со вздохом повторила:

– Я не богиня, Эйл.

– Да, – легко согласился он, – ты не собираешь паству. Не поощряешь строительство храмов. И даже не используешь полное имя, чтобы не привлекать к себе внимания. Но все же тебе поклоняются. Тебе служат. Воздают молитвы. Это ли не признак того, что ты нужна Оллору не меньше, чем твои божественные создатели?

Я одарила «зеленого» хмурым взглядом:

– Иллари назвала меня в честь луны, которую сотворила в пару к уже сиявшему в небесах солнцу. Баас… или просто Бас, а остальное вы придумали сами.

– Разве Айэлнон в чем-то ошибся? – внимательно посмотрел на меня друид. – Скажи, Бас: неужели он сделал что-то неправильно?

– С чего ты решил? – буркнула я, отводя глаза.

– Ты ведь хорошо его знала. И именно с твоей помощью мой пра-прапрадед нашел способ усмирить темную часть своего дара. Благодаря тебе он сделал этот лес таким, каким мы его знаем, и по праву занял место на троне. Но потом что-то произошло, что-то, о чем сейчас сказали бы, что между вами кошка пробежала. Что это было, Бас? И почему вскоре после этого в нашем лесу появились эти статуи?

Я вскинула на друида изумленный взгляд:

– Откуда ты знаешь?!

– Я нашел его дневник.

– Что?!

На лице Эйлинона проступило престранное выражение, а я сперва схватилась за голову, едва не заметалась по поляне, пытаясь поверить в одну жутковатую, но такую правдоподобную догадку. А потом до меня дошло:

– У тебя было видение!

– Полгода назад. Но достать дневник я не смог – мэртос мне не открылся… – У владыки вдруг расширились глаза.

– Твое видение оказалось верным, хотя и несколько запоздалым, – прошептала я, когда он наконец-то сообразил, почему его лес едва не лишился хозяина. – Айэлнон не всегда умел высвобождать свою силу при первой необходимости. И было время, когда я еще не могла ее забирать. Поэтому в последние годы жизни он прятал ее в вещах, как вы. Только никто ее оттуда не забирал. Где он, Эйл?!

– Здесь, – сглотнул Эйлинон, перехватив мой тяжелый взгляд. – К-кажется.

После чего на негнущихся ногах дошел до статуи кошки, собрался было положить руку ей на морду, но я его опередила. И сама достала из медленно раскрывшейся пасти небольшую, откровенно дряхлую книжицу в кожаном переплете, от которой даже сейчас, после полноценного ритуала очищения, исходил едва заметный, но вполне отчетливый черный дымок.

* * *

При виде потрепанного дневника у меня болезненно сжалось сердце, а перед глазами вереницей пронеслись полузабытые воспоминания.

Айэлнон…

Мои пальцы бережно прошлись по потрескавшейся от времени коже и осторожно раскрыли книгу, которой уже много веков никто не касался. Тонкая, состоящая из испещренных полуистлевшими рисунками листьев мэртоса, она почти не сохранила того, что годами вносил туда хозяин. Но все же отдельные надписи на сухих, готовых вот-вот рассыпаться прахом листках еще можно было рассмотреть. Неумелые детские каракули… криво нарисованные лошадки… карикатурная кошачья мордочка и такая же кривобокая, хитро скалящаяся детская рожица…

Я помню, как твои измазанные в соке мэртоса пальцы выводили эти корявые значки. Помню дни, когда мы со смехом черкали перьями на этих самых страницах. Каждый штрих. Каждую пролитую каплю древесных чернил. Я все это помню. Самые светлые, теплые, заботливо сохраненные воспоминания, от которых я и через много лет не откажусь.

Айэлнон…

Я хорошо помню и тебя тоже – веселым, азартным, заливисто хохочущим мальчишкой, которого я могла смело назвать своим лучшим другом. Мы росли вместе, на пару куролесили в друидском лесу, носились наперегонки, покоряли самые высокие деревья… И ты был единственным, кто не боялся моей второй ипостаси. Да что там – первые годы, пока она была совсем дикой, именно ты помог мне по-настоящему себя осознать! Только благодаря твоему терпению и участию я однажды сумела обернуться человеком. Смешно сказать, но я сделала это ради тебя. Чтобы мы наконец стали похожи не только характерами, но и внешне. Ты оказался прекрасным, самым преданным и верным другом. И я была счастлива оттого, что мне удалось тебя найти.

Проблемы начались из-за того, что друиды, будучи долгоживущей расой, всегда очень медленно взрослели. К тому времени, как я выросла, ты, мой друг, по-прежнему оставался незрелым мальчишкой. Юрким, смешливым, подвижным… но все же мальчишкой, который искренне не понимал, почему наши игры перестали быть мне интересны. Какое-то время наша дружба еще держалась, потому что в одночасье детство не забудешь, но год от года она становилась все призрачнее и слабее. С каждым новым витком наша детская привязанность продолжала истончаться. Ведь в то время, как ты носился по лесу, разбрасывая ногами листья и потрясая игрушечным кинжальчиком, меня волновали уже совсем другие желания. Да и отношение к мужчинам коренным образом поменялось.

Сейчас уже трудно сказать, когда я стала смотреть на тебя, как на младшего брата. Лет сто пятьдесят, пожалуй, тебе потребовалось, чтобы превратиться из маленького мальчика во вполне оформившегося и на редкость красивого юношу. К тому времени я уже не раз успела прогуляться за пределы северных лесов, познала вкус плотской любви, пережила далеко не один брачный период, сменила несколько десятков ухажеров, влюблялась, разочаровывалась, теряла дорогих мне людей, горевала, снова влюблялась и уже не раз обзавелась своими собственными детьми.

С твоей же стороны это была обида – глубокая, детская, незамутненная… Ты не понимал, да и не мог понять, почему я раз за разом от тебя ухожу. Ты был слишком юн, чтобы осознать разверзшуюся между нами пропасть. И слишком неопытен, чтобы рискнуть через нее перепрыгнуть.

С годами эта пропасть только росла. Обиды множились, копились. Ты раз за разом убегал из дворца, когда я возвращалась. Наотрез отказывался разговаривать. По-детски протестовал против моего «предательства» и годами, десятилетиями взращивал в себе те самые чувства, в которых боялся признаться даже самому себе.

Смотреть на тебя, как на мужчину, я, разумеется, не могла. Даже вытянувшись и возмужав, ты все равно остался для меня все тем же мальчишкой, к которому грех было испытывать даже мимолетное влечение. Тогда тебя хотелось по-женски утешить, по-доброму пожурить, обнять, взъерошить непослушные вихры, как когда-то в детстве.

Но и для этого время было упущено.

Наверное, тебе не стоило пробираться в святилище в те дни, когда я обращалась к верховной богине с искренней молитвой. Не стоило тайком подглядывать в моменты, когда она одаривала меня своим благословением. Для неподготовленного разума это чересчур откровенное зрелище. А ты, мой друг, слишком часто его видел. В те самые годы, когда буйное мальчишеское воображение начинает приобретать несколько иные формы и когда вместо обычного раздражения, замешанного на детской обиде и не до конца увядшей привязанности, рождается гораздо более глубокое чувство. Опасное и неуместное в отношении взрослой кошки. И вдвойне опасное, если оно исходит от едва оперившегося, только-только вошедшего в силу, смертельно обиженного друида, чья магия так остро зависит от пережитых эмоций.

Нет, ты никогда не демонстрировал это чувство и не сделал ни единого намека, который мог бы меня встревожить. Тогда я мало знала мужчин, еще меньше понимала друидов, поэтому долгое время не замечала опасных признаков. И лишь когда твой отец сообщил, что мне более нежелательно надолго задерживаться в северных лесах, я начала потихоньку прозревать.

Конечно, никто не сказал мне открыто, в чем дело, – любимицу Иллари даже владыка леса не рискнул бы обидеть или оскорбить. Тогда он лишь справедливо заметил, что в моем присутствии магический дар у его сына становится нестабильным, и этого оказалось достаточно, чтобы я, испугавшись последствий, на долгие годы покинула дворец. А возвращалась потом лишь раз в сто лет, чтобы провести ритуал, избавить друидов от излишков магии, после чего снова исчезала на несколько долгих десятилетий.

Увы. Нам следовало поговорить еще тогда, мой старый друг, который так упорно стремился стать моим врагом. Нужно было сразу во всем разобраться. Выяснить, какие чувства делают твой дар нестабильным. И убедиться, что ты, как и все остальные, сбрасываешь и уничтожаешь излишки магии в святилище, чтобы они не навредили тебе и другим.

Но ты был обижен. Затем откровенно зол и даже в малом не захотел от меня зависеть.

Потом прошли годы. Ты вырос, научился контролировать эмоции и свой дар, который и впрямь стал сильнейшим за всю историю вашего леса. Когда пришло время, сменил отца на лесном троне. Прославился как мудрый правитель. Справедливый судья. И просто друид, годы правления которого не омрачились ни войнами, ни спорами с многочисленными соседями. Со временем ты, как и полагается, обзавелся семьей и нашел подходящую женщину, сумевшую родить тебе сразу двоих одаренных сыновей. Казалось бы, настало время просто жить и радоваться тому, что имеешь. Но ту первую и на редкость болезненную обиду ты все-таки не забыл. Более того, не пытался этого делать. И наотрез отказался говорить об этом в тот единственный раз, когда я честно попыталась это исправить.

После мы уже не разговаривали. Я по-прежнему приходила, чтобы исполнить свой долг перед твоим народом. Ты все так же покидал дворец, чтобы лишний раз со мной не встречаться. Мы не виделись, не говорили, не пытались сблизиться. И от этого меня порой терзало такое же мерзкое чувство нелепой, дурацкой и совершенно незаслуженной обиды.

Мне, правда, было легче с этим бороться – в череде сменяющих друг друга знакомых, приятелей, любовников и мужей то слабое чувство несправедливости оказалось несложно придавить и отправить на самые задворки сознания. Тогда как ты, упрямый, надменный, временами даже несносный гордец, так и не смог простить мое нечаянное предательство.

И вот сейчас я стою под твоим мэртосом, листаю нашу пожелтевшую от времени историю, и мне снова больно.

Так глупо.

Так страшно.

Так много лет, проведенных порознь из-за нелепой ссоры. Сейчас, когда в моих руках мелким прахом осыпаются воспоминания, эта боль стала еще сильнее. Мы так много друг другу не сказали, Айэлнон… так долго не хотели услышать… но вот время прошло, от тебя почти ничего не осталось, а мне все еще горько от мысли, что нашу дружбу уже не вернуть.

Бережно перебирая истлевающие прямо на глазах листки, я поняла, почему именно эта книга стала источником неприятностей целого леса.

В своей гордыне ты отказался сбрасывать в святилище излишки магии, Айэлнон. Все, что в тебе копилось годами, ты сливал именно сюда, в свой дневник, превратив его в настоящее хранилище своей боли и тоски – того самого глухого отчаяния, которое, словно смертоносная отрава, едва не погубило и твой драгоценный лес, и твой собственный, ничем не заслуживший такого отношения род.

Впрочем, ты все-таки подумал о последствиях, поэтому перед сменой формы не оставил пропитанный магией дневник на виду. Ты спрятал его, Айэлнон. Именно здесь, в себе. Возможно, в надежде, что регулярно повторяемые ритуалы сумеют очистить его от скверны. Или как минимум удержат внутри все то, что ты так долго носил в себе.

Неожиданно мои пальцы нащупали чудом уцелевший клочок, на котором осталась различимой одна-единственная, написанная на языке друидов фраза:

Прости меня, Луна…

Честное слово, у меня руки задрожали, когда я это прочитала.

Луна…

Только он осмеливался так меня называть. И из-за этого я впоследствии отказалась носить данное им имя. Долгое время казалось, что я пережила это. Оставила в прошлом, как мы когда-то и договаривались. Но сейчас в груди с такой силой сжалось истосковавшееся по другу сердце, что я выронила дневник, вскинула голову на древний, печально зашелестевший ветвями мэртос. Несколько мгновений растерянно на него смотрела. А потом подошла, прильнула к нему всем телом, крепко обняла шершавый ствол и, чувствуя, как по щекам двумя быстрыми дорожками бегут невесть откуда взявшиеся слезы, тихонько прошептала:

– И ты меня прости…

Глава 18

Бывают моменты, когда появляется потребность что-то сказать, но на ум, как назло, не приходит ни единого путного слова. Вместо слов говорят только руки, глаза, прерывистое дыхание и безостановочно капающие слезы, которые в какой-то миг бережно стирают с лица чьи-то теплые и мягкие пальцы.

Когда мою щеку ласково погладили, я сперва даже не поняла, что на самом деле это не рука, а всего лишь прильнувший к моей коже золотистый листок. Легкий, теплый и живой. Но когда он прикоснулся во второй раз, я со вздохом подняла голову и не смогла сдержать облегченной улыбки – огромный мэртос, опустив ветви, бережно обнимал меня, с тихим шелестом поглаживая мои плечи, руки, спину. Вытирая градом катящиеся слезы. Успокаивая. Молча извиняясь и прощая нас обоих за все, что мы по глупости натворили.

Мой старый друг. Почти что брат. Единственное живое существо, которое помнит меня не богиней, а самой обычной кошкой. Айэлнон… бывший владыка, бывший враг. Друид, который слишком долго хранил в сердце эту боль и лишь спустя столько лет нашел в себе силы ею поделиться.

Наверное, ты неспроста нашел его дневник, Эйлинон. И тем более непроста тебя посетили тревожные видения. Говорят, друиды умеют делиться друг с другом не только силами и магией, но и воспоминаниями. Даже в том случае, если один из них слишком молод для полноценного слияния, а второй давным-давно утратил способность принимать человеческую форму.

Неожиданно на мои плечи с тихим шелестом легла теплая ткань.

– Лучше оденься, не то простудишься, – обронил Эйлинон, бережно укутывая меня в невесть откуда взявшийся плащ.

Ах да. У «зеленых» ведь нет проблем с предметами обихода – все, что им необходимо, они обычно выращивают. Просят ли об этом деревья, делают ли это, используя ресурсы собственного тела…

Кивком поблагодарив друида за заботу, я в последний раз погладила шершавую кору и отступила. Мэртос не стал этому препятствовать. Напротив, едва я пошевелилась, он немедленно разомкнул покрытые золотой листвой ветви и освободил дорогу.

– Ты знал? – тихо спросила я, подняв взгляд на Эйлинона.

Тот покачал головой:

– Когда я принимал корону, он не захотел открывать свою память и дал понять, что со своими проблемами мне придется справляться самостоятельно. Но когда ты ушла, я был в отчаянии. И не раз приходил, чтобы попросить его о помощи. Он ведь мой предок. И знал тебя лучше кого бы то ни было. Но даже когда стало ясно, что ждать тебя больше нет смысла, я получил от него не ответы, а лишь пару подсказок.

– Что же он тебе рассказал?

– Все, – так же тихо признался друид, больше не решаясь ко мне прикоснуться. – Какой ты была. Какой стала. И почему ни с кем не остаешься дольше, чем на один брачный период.

Я отвела глаза.

Увы. Это друиды для нас прекрасные партнеры. Сильные, выносливые. К тому же миролюбивые, терпеливые, спокойно принимающие наш звериный нрав и умеющие приспосабливаться даже там, где мужчина любой другой расы быстро спасует.

Но, к сожалению, полноценной эту связь назвать было нельзя, ведь чем больше времени баскх проводит с друидом, тем быстрее из того уходит магия. Чем меньше ее остается, тем скорее партнер утрачивает чувства, становится безразличным не только к жене, друзьям, к своим обязанностям в лесу, но и к собственным детям. К тому же он быстро стареет, слабеет, увядает и в итоге все равно меняет форму. Но никто из нас не пожелал бы дорогому существу такой судьбы. Никто не захотел бы стать причиной гибели близкого ему существа. Поэтому большинство баскхов к моменту очередного брачного периода просто меняют партнера. А если все-таки решаются выбрать друида для постоянной пары, то это неизбежно будет жизнь порознь. Долгие годы одиночества, разбавленные короткими встречами для зачатия потомства. Всего несколько дней в году, когда пара способна без последствий побыть вместе. А потом снова разрыв, новое одиночество, наполненное теплом общих воспоминаний. И ожидание следующей встречи, которые по мере взросления баскха будут становиться все реже.

Эйлинон оказался не готов ни к первому, ни ко второму варианту развития событий, поэтому мы с ним в тот раз и поругались. А теперь…

Неужто мэртос все-таки подсказал ему правильный ответ?

– Я совершил ошибку, – закусив губу, признал друид. – И Айэлнон дал понять, что второго шанса у меня уже не будет.

Я молча наклонила голову.

Вот и еще одна неприглядная правда о баскхах, которым свойственно быстрое привыкание к объекту страсти и такое же стремительное остывание в случае, если наши близкие нас предают. Зверь, он ведь просто устроен. Предательство для него всегда останется предательством, каким бы красивым словом его ни обозвали. Ударь его, прогони, порань… и в следующий раз он ни за что не доверится.

Приручить его нельзя – такие, как мы, не терпят неволи.

Переубедить, к сожалению, тоже не получится – звериная ипостась в этом плане необучаема. Быть может, терпением, добротой и лаской с годами можно было бы попробовать вернуть былое доверие, но друиды, к несчастью, не способны долго оставаться рядом с нами. И с этой точки зрения Эйлинон правильно понял – на второй шанс у него не осталось времени. А значит, намного проще разорвать едва начавшиеся отношения, что, в общем-то, я и сделала. Не ради каких-то мнимых обид. Не потому, что его слова прозвучали жестоко. Но ради того, чтобы владыка мог жить дальше. Чтобы его, живого и здорового, могли потом увидеть наши дети. И в том числе для того, чтобы на пике очередного брачного периода мне не пришлось уходить от него к другому, тем самым делая еще больнее. Или же заливаться слезами, однажды утром обнаружив в постели его растерзанный труп.

– Мне жаль, – так же тихо уронил друид, без труда поняв все, что я ему не сказала.

Я лишь молча кивнула.

Да. Мне тоже жаль, что у нас не сложилось. Но рано или поздно я бы все равно ушла. Так что, наверное, это даже хорошо, что все случилось раньше, чем ожидалось. В конце концов, я изначально не собиралась разменивать его долгую жизнь на несколько мимолетных, пусть и счастливых лет, которые в любом случае закончились бы для него печально.

Признаться, я даже сейчас не знаю, что лучше: уставший от жизни, безразличный ко всему, горячо любимый муж или же отчаянно влюбленный, но брошенный любовник? Оставшиеся без отца дети или же дети, чей родитель стал абсолютно равнодушным? Живой друид или же мертвый? Обиженный или уже никакой?

Честное слово, если ценой такого выбора становится жизнь, я бы предпочла этот выбор не делать. Но когда на весах оказываются всего лишь любовь и ненависть…

Я глубоко вздохнула и, закутавшись в плащ поплотнее, отступила от друида на пару шагов.

– Вода в бассейне сохранит силу Иллари до утра. Возьми немного, вотри по паре капель в кору тех, кого захочешь вернуть. Если твои стражи молоды и полны сил, они вернут человеческую форму. А если нет… Так, – нахмурилась я, снова поискав по округе глазами. – Рокхет, иди сюда.

Терпеливо дожидавшийся под дальними деревьями оборотень послушно подошел и сел у моих ног, сверкнув желтыми глазами. На удивление смирный, покорный и совершенно непохожий на того волка, которого я знала.

– То, что с тобой произошло, неправильно, – вздохнула я, зарывшись пальцами в густую шерсть и притянув страшноватую морду к своему лицу. – Ты сильный, смелый… чересчур упрямый, правда, но даже это не дает богам права делать из тебя покорную собачонку.

– Р-р-р, – глухо проурчал волк, когда я заглянула ему в глаза.

– Это было не мое решение, – прошептала я. – Если помнишь, в обряд ни я, ни настоятель не вмешивались. Была бы моя воля, ты не смог бы его даже начать. А если бы начал, то не довел до логического завершения. Но в этом мире у верховной намного больше власти, чем у меня. Я не богиня, если ты успел забыть. Никогда ею не была. Но есть вещи, которые не позволено делать даже богам. К примеру, нарушать свои же клятвы. И если бы все прошло как положено, ты бы уже не смог от меня освободиться. Смени форму!

Волк вздрогнул, когда мой изменившийся голос хлестнул его, словно плетью, но противиться Рокхет не посмел. Его тело мгновенно поплыло, замерцало, потекло, словно расплавленный жарким солнцем воск. По лохматой спине пробежала легкая дрожь. И всего через миг передо мной упал на колени не зверь, а обнаженный, растрепанный и изрядно растерянный мужчина, который только сейчас начал сознавать, что с ним происходит что-то неправильное.

– Вот на что ты себя обрек, – снова прошептала я, наклонившись и обхватив его лицо ладонями. – Первая ступень служения – это полное физическое подчинение, дорогой. Наверное, ты этого не знал, но клятвы, данные богам, всегда понимаются буквально. Это значит, что, отдав себя мне, ты тем самым стал от меня зависим. Твои реакции – прямое следствие того, что я хочу в тебе увидеть. Раздражение, ярость, злость, влечение… понимаешь? И неважно, что ты поклялся не Кхеметт, а Иллари. Клятва была дана. И услышана. И сразу после этого ты утратил способность мне противиться.

У Рокхета расширились глаза, но говорить он пока не мог – я не давала на это разрешения. Поэтому в его горле лишь что-то сдавленно заклокотало, в зрачках метнулось хищное пламя, но он по-прежнему стоял на коленях и отчаянно боролся с собой.

– Да, – подтвердила я, по-прежнему всматриваясь в его глаза, словно в зеркало. – Только поэтому ты сделал все то, что сделал. Молчал, когда очень хотелось высказаться. Терпел, когда сил на это уже не было. И испытывал навязчивые желания, которые в любое другое время тебя бы никогда не коснулись.

Я грустно улыбнулась, когда взгляд волка дернулся в сторону, а на его скулах расцвел лихорадочный румянец. Но мне не нужно было опускать глаза, чтобы понять, о чем именно он сейчас подумал. Беспомощность, раздражение, гнев – вот чувства, которые его сейчас захлестывали. И которых он совершенно не хотел показывать. Но большинство мужчин довольно простые создания. Чаще всего предсказуемые. Легко возбудимые. И очень мало кто из них способен скрыть от бдительного женского взора истинные причины своих поступков.

– Здесь нечего стыдиться, – качнула головой я, когда волк попытался отстраниться и опустил руки, прикрывая ладонями пах. – Отдав себя в услужение похотливой кошке, ты был обречен испытывать к ней влечение. Проблема в том, что умом ты этого не желаешь. Реагирует только тело. Слабое, податливое и легко управляемое человеческое тело, которое пару недель назад ты по глупости отдал в полное мое распоряжение.

У Рокхета в глотке снова что-то глухо булькнуло.

– Все верно, – подтвердила я его мимолетную догадку. – С того момента, как ты принял служение Кхеметт, ты стал моим. До последнего коготка. А значит, не сможешь мне противиться и выполнишь все, что я велю: убьешь, предашь, ограбишь, ляжешь со мной в постель…

– Ты… не сможешь… – наконец сумел перебороть себя волк.

– Смогу, – ласково улыбнулась ему я. – Не ты первый и не ты последний, кто попадает в эту ловушку. Твое счастье лишь в том, что Иллари, как обычно, схитрила, чтобы я сделала то, что ей было нужно. И это не мне, а ей ты пообещал безупречное служение. Именно поэтому мы здесь. Поэтому же ты стоишь сейчас на коленях. И поэтому же я могу со спокойной душой сказать, что отпускаю тебя, волк. Ты свободен.

Рокхет снова вздрогнул. И тут же замер, когда я наклонилась и бережно его поцеловала.

Его губы оказались все такими же теплыми, мягкими, сухими, как раньше. Но, к сожалению, абсолютно безжизненными. Он не ответил на поцелуй. Не отреагировал.

Но, наверное, это и правильно. Он это он, а я это я. К тому же теперь, когда я официально от него отказалась, он больше не обязан отвечать и выполнять приказы. Желание, которое пылало в нем болезненным огнем, наконец-то ушло. Стремление обладать мной тоже исчезло. И вот теперь я смотрела в его глаза и впервые увидела в них не вожделение, а понимание. Не слабость, а осознание. Неприятие. Стыд. И все ту же, что и раньше, неукротимую, разрушительную, всепоглощающую звериную злость.

Эх, волк…

Если бы ты знал, как огорчает меня сейчас твоя ярость. В какой-то степени это обидно, даже оскорбительно, что и под клятвой ты сумел удержаться от соблазна, но я действительно отпускаю тебя, лохматый. Просто потому, что оборотни не должны жить в клетке. И тем более не должны зависеть от кого-то так, как ты зависел эти долгие недели от меня.

Скорее всего, ты об этом уже не узнаешь, но на самом деле ты нравишься мне, волк. Более того, я искренне тобой восхищаюсь. Твоей потрясающей стойкостью, неукротимой жаждой жизни и тем самым волчьим упрямством, которое делает тебя глупцом, но благодаря которому ты так мне и не поддался.

Несговорчивый и суровый. Живучий, как самый настоящий зверь. Жесткий, порой даже грубый. Но при этом способный на дружбу и искреннее участие. Сумевший не потерять себя, даже будучи запертым в тесноте своих заблуждений. Упрямо отрицающий собственную природу, но всеми силами пытающийся сохранить жалкие крохи оставшейся у тебя свободы.

Даже сейчас, в этой унизительной позе, покорный, но все еще не покоренный, ты продолжаешь меня восхищать. Единственный за много лет, на кого по-настоящему обратил внимание мой придирчивый зверь. Единственный, с кем я почти не играла. Тот, чья судьба какое-то время была мне небезразлична. И кто, даже оказавшись под гнетом серьезной клятвы, нашел в себе силы ей противостоять.

– Встань, – так же тихо попросила я, опуская руки. А когда Рокхет навис надо мной тяжелой горой, еще тише добавила: – Теперь ты должен подтвердить отказ перед верховной богиней. Все, что от меня зависело, я сделала. Но обряд нужно провести, пока не закончилась ночь, иначе он утратит силу. Эйлинон, у тебя есть нож?

Молчаливо следящий за мной друид без лишних слов протянул требуемое.

– Кровь сделает твою клятву недействительной, таковы правила, – добавила я, вложив в руку тяжело дышащего оборотня короткий, обоюдоострый клинок. – Разрежь руку. Дай крови упасть в бассейн. Скажи богине, что отказываешься от тех слов, что произнес в храме. И на этом все закончится.

Рокхет нахмурился, но не сдвинулся с места.

– Не глупи, лохматый, – настойчиво повторила я, подтолкнув его в плечо. – Ночь не бесконечна. Иллари не будет долго ждать.

– Зачем ты это делаешь? – спросил друид, когда волк все же внял голосу разума, развернулся и на негнущихся ногах направился к бассейну, на дне которого по-прежнему искрилась и переливалась золотыми искорками освященная богиней вода.

Я отвернулась:

– Потому что на таких, как он, нельзя надевать ошейник. До встречи, Эйлинон.

– Прощай, душа моя, – печально улыбнулся друид, вкладывая в мою ладонь листок мэртоса с начертанным на нем именем. А когда я молча спросила, тот ли это маг, которого он мне обещал, так же молча кивнул и подхватил упавший с моих плеч плащ, в котором больше не было надобности.

* * *

Дворец я покинула сразу, не дожидаясь, пока Рокхет завершит ритуал, а Иллари подтвердит, что сделка между ними расторгнута. Все, что от меня требовалось, я уже сделала. С Эйлиноном разногласия уладила. С его далеким предком тоже поговорила. Скорее всего, когда я приду сюда в следующий раз, старейший в лесу мэртос станет еще выше и массивнее, а мне, наверное, будет приятно посидеть в его тени и уже без грусти вспомнить наше общее прошлое.

Но это будет потом. Когда-нибудь, когда я найду в себе силы сюда вернуться. Когда моя память уснет и мне больше не понадобится делать усилие, чтобы не дать ей поколебать мое душевное равновесие.

Насчет всех тех, кто по вине Айэлнона раньше времени сменил форму, я почти не беспокоилась. Даже если они не захотят возвращать человеческий облик, ничего страшного не произойдет. Лишние полторы сотни мэртосов во дворце – это не катастрофа, да и не погибли они в полном смысле этого слова. А значит, горевать нет ни единого повода.

Почувствовав, как в груди натянулась невидимая струна, я поспешно сменила форму и перешла на бег, всем существом чувствуя, как напрягаются нити, некогда связавшие меня с несговорчивым волком. Чем дальше я уходила, тем отчетливее они становились и тем больнее их было ощущать. Иларри… да чтоб тебя с твоими непонятными играми!

На этот раз рвать твои клятвы оказалось по-настоящему больно. Физическая привязка – это всегда нелегко, но с волком по непонятным причинам она получилась особенно прочной. И я отчаянно сопротивлялась разрыву даже после того, как стало ясно, что я ее не приму.

В какой-то момент боль стала настолько острой, что захотелось остановиться, развернуться и со всех лап ринуться обратно. Но вместо этого я ускорилась еще больше и глухо зарычала, когда проклятая струна, натянувшись в последний раз, с оглушительным звоном лопнула.

Фух.

Больше я лохматому ничего не должна. И он никому не должен, потому что Иллари все-таки приняла его отказ.

Самым странным во всей этой истории было то, что луноликая вообще решила вмешаться. Казалось бы, какая ей разница, что творится в одном из дальних уголков сотворенного Роттаром мира? Друиды… они ей даже молитв никогда не возносили! Не просили о помощи. Не приносили даров. И все-таки она решила поучаствовать в их судьбе и сделала все, чтобы я попала в лесной дворец вовремя.

Почему, верховная?!

Луна, ненадолго выглянув из-за туч, снова коварно сбежала. Следом за этим из недр друидского леса раздался долгий, зовущий, пронзительный волчий вой, при звуках которого у меня отчаянно заныло сердце. Однако богиня на вопрос так и не соизволила ответить, поэтому мне ничего не оставалось, как молча бежать дальше. В ночь. В тишину. Подальше от дворца, от леса и от двух таких разных, но по-своему привлекательных мужчин, один из которых страстно мечтал, но не мог быть со мной, а второй как раз мог бы, но, напротив, не захотел.

Правда, о последнем я очень старалась не думать. А мой зверь после случившегося пребывал в такой растерянности, что не испытывал ни злости, ни обиды, ни раздражения. Ему даже привычная кровожадность внезапно изменила. Поэтому все, что я ощущала, стремительно покидая северный лес, это… разочарование. Грусть. Тоску. И слабое, пугливо выглянувшее с задворок человеческого сознания чувство, что сегодня я умудрилась сделать непоправимую ошибку.

Откуда оно взялось, это мерзкое ощущение, какая мимолетная мысль успела пробудить его в моей звериной душе, я не знала. Но и докапываться до причин не хотела, потому что по опыту знала, что после таких вот поисков нередко отыскивается то, о чем лучше было бы не знать. Не видеть. Не помнить. Вместо этого лучше просто продолжить жить, затолкав неудобную находку на дно, в самый дальний угол огромного, воистину безразмерного сундука, который в простонародье называется памятью.

В моем сундуке таких укромных уголков было предостаточно, чтобы втиснуть туда последние две недели своей жизни и больше никогда о них не вспоминать. Но, как назло, даже в зверином обличье сегодняшняя ночь упорно не шла из головы.

Впрочем, я знала массу способов, как заставить память умолкнуть: смена обстановки, новые впечатления, целительный сон в тщательно скрытом логове… За долгую жизнь мне не раз приходилось зализывать раны в одиночестве. И с этой неприятностью я тоже как-нибудь справлюсь. Не сейчас, так через год. Не через год, так через два.

В конце концов, это всего лишь волк. Самый обычный, серый, угрюмый волк, который не испытывал к таким, как я и мой зверь, ничего, кроме презрения.

Сколько таких было в нашей жизни? А сколько еще будет? Так что не вздыхай, малыш. Не жалей. И не оглядывайся назад – там нас с тобой ничего хорошего не ждет.

Что?

Говоришь, что слышишь зов?

Это просто ветер, малыш. Играет с деревьями, как боги порой играют с людскими судьбами. Все связи оборваны. Все следы затоптаны. Некому нас больше звать. Так что беги, мой хороший. Спеши. Уводи нас отсюда прочь. А я, если позволишь, ненадолго тебя оставлю.

Глава 19

Говорят, бессмертие – великий дар. Но лишь для тех, кто не знает его истинной цены. Жить бесконечно долго, зная, что без согласия богини не можешь даже умереть, приятно лишь в первые пару сотен… максимум пару тысяч лет. А затем однообразие жизни начинает утомлять. Царящая вокруг суета безумно раздражает. Способность удивляться и испытывать эмоции постепенно притупляется. Люди и нелюди кажутся одинаково скучными. Мир неумолимо теряет краски, тускнеет, сереет. И чем дальше, тем меньше хочется в нем находиться, прекрасно сознавая, что ничего по-настоящему нового уже не произойдет.

Иногда, правда, что-то все же случается… чаще почему-то плохое, чем хорошее. Но со временем и оно заканчивается, а старая проблема возвращается с новой силой.

Чтобы встряхнуться, бессмертному приходится идти на ухищрения: ввязаться в опасную авантюру, залезть на самую высокую гору или забраться в жуткое подземелье, чтобы кого-нибудь там подразнить, взбесить, убить. Порой даже взбеситься самой или же в очередной раз влюбиться без памяти… именно в этом, пожалуй, заключается самая большая сложность для бессмертного: скука. Мутная, нескончаемая, поджидающая за каждым углом скука, от которой порой просто некуда деться. И ради избавления от которой баскхи готовы на любые безумства.

Именно поэтому мы так часто меняем друзей, любовников, окружение. Вечно куда-то бежим, стараясь не дать следующей за нами по пятам скуке навалиться на плечи. Нам просто необходимы новые впечатления. Новые знания. И конечно же, чувства. Иначе мы зачахнем, как оставшееся без полива дерево, или сойдем с ума, что, на мой взгляд, гораздо хуже.

Я за долгие годы придумала для себя лишь один надежный способ решить эту проблему – долгий целительный сон, во время которого память как бы засыпает, и все плохое, что было, забывается. На протяжении месяцев или даже лет меня как бы даже не существует в полном смысле этого слова. Зато после пробуждения я чувствую себя обновленной. Можно сказать, отмытой, очищенной от прежних проблем, забот и тревог. Причем чем дольше длится сон, тем надежнее забывается прошлое. Тем меньше оно надо мной довлеет. И тем легче пережить потерю друзей, детей, возлюбленных, ибо во время сна не только память – старые эмоции тоже забываются. После чего я снова получаю возможность чувствовать, переживать, испытывать привязанности. И снова ощущаю себя живой.

Вот и на этот раз я крепко уснула, оставив своего зверя в одиночестве. Уснула со спокойной душой, прекрасно зная, что в мое отсутствие он не станет резать чужой скот, убивать без причин или разорять людские поселения. Мой зверь неглуп. Он, как всегда, будет соблюдать осторожность. И не разбудит меня до тех пор, пока я сама этого не захочу или же пока нам обоим не начнет угрожать серьезная опасность.

Конечно, среди смертных в очередной раз поползут слухи о разгуливающем в лесах порождении ночи, сильно смахивающем на гигантского баскха. Потом какой-нибудь охотник с благоговением сообщит, что встретил в лесу живое воплощение богини Кхеметт. Потом громадного зверя увидит или решит, что увидел, кто-то еще. Еще через какое-то время в храмы потянутся верующие с вопросами, просьбами и мольбами. Но жрецы, как и раньше, будут хранить загадочное молчание. До тех пор, пока я не разрешу им просветить взволнованную паству или же пока кто-то из прихожан не принесет наглядное доказательство того, что загадочный зверь действительно существует.

Помнится, в далекие-предалекие времена, когда Кхеметт еще не почитали как младшую богиню, на моего зверя даже облавы устраивали. Однажды каким-то чудом смогли загнать в угол и всерьез намеревались убить. Но, на счастье нападавших, та ночь тогда была лунной. Я успела проснуться и перекинулась прямо на глазах у обомлевшей толпы. Да еще Иллари, заметив непотребство, надумала вмешаться. И вот с тех пор в людских головах прочно засело почтение к живому воплощению ее гнева, которое, как водится, вскоре тоже решили обожествить.

Хотя один положительный момент во всем этом все-таки был – охоту на баскхов полностью прекратили. А когда к делу подключились друиды, пообещав отомстить за каждую убиенную кошку, нам стало совсем хорошо. И теперь, если уж баскх умирал, это происходило либо по его собственной глупости, либо же от естественных причин, что меня, как мать, не могло не радовать. А любимцев Иллари стали называть не «гневом богини», а ее «милостью», искренне веря, что рядом с тем местом, где поселится чистокровный баскх, на долгие годы воцарятся мир, покой и процветание…

Правда, на этот раз мой сон был довольно поверхностным и беспокойным, как если бы забравшегося в непроходимые лесные дебри зверя что-то тревожило. То ли мысль, то ли запах, то ли человек. Несколько раз мне даже казалось, что надо проснуться. Но зверь всякий раз отступал, не рискуя меня потревожить, и я снова засыпала, оставляя возникшие проблемы на него.

Быть может, поэтому, а может, и еще по какой причине, но выспаться как следует мне так и не удалось. В один из дней настойчиво стучащаяся в мою голову мысль стала особенно сильной, игнорировать ее больше не было возможности, поэтому я с неохотной открыла глаза и выбралась из своей норы, сменяя ушедшего в тень зверя.

Снова принимать бразды правления и занимать оставшееся без хозяина тело было непривычно. Но неловкое ощущение быстро прошло, и вскоре я осознала себя в кошачьей форме. Целой и невредимой. Немного уставшей, как после долгой дороги. Почему-то стоящей посреди незнакомой поляны и настороженно озирающейся в поисках возможных врагов.

Хм.

Кажется, меня не было довольно долго: засыпала я в середине лета, а сейчас от леса ощутимо пахло весной. Деревья уже успели стряхнуть с себя снежные шапки и покрыться нежно-зеленой листвой. Виднеющиеся неподалеку кусты вовсю радовали глаз первыми распускающимися бутонами. Изумрудная, совсем недавно пробившаяся из-под земли трава ненавязчиво ласкала шерстинки на моих лапах. И во всей округе не было ни единого намека, что мне угрожает опасность.

Ну?

И зачем, спрашивается, ты меня разбудил?

Неожиданно из кустов раздался писк, и оттуда, неуклюже переставляя лапы, выбрался невесть откуда взявшийся котенок. Совсем еще мелкий, года два примерно, если ориентироваться на человеческий возраст. Он дотопал до меня и устало брякнулся на попу, подняв наверх удивленный взгляд ослепительно-синих глаз.

Хм.

Это не баскх. Скорее всего, полукровка. Очаровательная маленькая кошечка с густым белым мехом и удивленно разинутой пастью уставилась на громадную меня.

Кто ты, кроха?

Я опустила морду и обнюхала озадаченно фыркнувшую малышку.

Пахнешь вкусно. И почему-то очень-очень знакомо!

– Мама! – встревоженно окликнули меня с другой стороны поляны.

Я лизнула мелкую в нос и неторопливо подняла голову.

Лори?

Надо же, какое совпадение. Интересно, каким ветром меня занесло в окрестности становища белых котов? И почему мой собственный сын смотрит на меня с такой тревогой?

– Мама? – настороженно повторил Лори, не торопясь подходить ближе. Напряженный донельзя. Обнаженный, словно только-только сменил форму и был готов снова принять кошачью ипостась. За его спиной кто-то маячит. Гм. Вероятно, подруга. Такая же неодетая и явно встревоженная. Ах да, вот же ее запах – совсем я со сна туго соображаю. Кстати, приятный запах – легкий, ненавязчивый. Правда, к нему примешивается ощутимый привкус страха, но оно и понятно – рядом со мной избранница сына кажется совсем маленькой и хрупкой. Не зря Лори так настойчиво оттеснил ее назад и даже сейчас придерживает за руку, не позволяя кинуться на защиту дочери.

Да, все правильно: малышка пахнет ими обоими. Вероятно, дочка. Совсем еще крохотная, даже не сознающая себя оборотнем, иначе давно бы перекинулась и убежала. Но она ведь должна была родиться к весне, разве нет?

Я снова посмотрела на жмущуюся к моим лапам кошечку.

Да. К весне. Но, вероятно, не к этой.

Сколько же я тогда зверем пробегала?

– Мама… – в третий раз позвал меня сын, и я тряхнула головой, одновременно меняя форму. Малышка при виде столь резкого преображения удивленно пискнула, но испугаться не успела, потому что я быстро подхватила ее на руки и, прижав к груди, ласково чмокнула в розовый нос.

– Ну, здравствуй, кроха.

– Пфф, – фыркнула белоснежная малышка, внимательно рассматривая меня синими глазенками. Затем потянулась вперед, обнюхала и успокоенно ткнулась мордочкой в мою шею: от незнакомой тети-кошки пахло почти как от папы. А значит, бояться нечего. Да и инстинкты твердили, что «тетя», несмотря ни на что, своя.

Лори при виде реакции дочери с нескрываемым облегчением выдохнул:

– Уф! Как же ты меня напугала!

– Привет, малыш, – рассеянно улыбнулась я, поглаживая внучку по спинке. – Все в порядке, против своей крови я даже в звериной ипостаси не пойду. Долго меня не было?

– Два года, – проворчал сын, подходя ближе. – Мирна, выходи. Вас никто не тронет.

Вас?

Я вопросительно приподняла брови, еще не слишком уверенно чувствуя себя человеком. Но следом за сыном из кустов вышла не только симпатичная, все еще несколько встревоженная блондинка, но и выкатились двое крепких, уже подросших черных котят лет десяти – двенадцати от роду.

– Орин, Торно, примите приличный вид и поздоровайтесь с бабушкой, – строго сказал Лори, повернувшись к сыновьям.

Мальчишки тут же перекинулись и недоверчиво на меня уставились:

– Здрасте…

– Красивые котята, – признала я, оглядев отпрысков Лори. В человеческом обличье они сохранили безупречно черную, свойственную всем баскхам шевелюру, утонченные черты лица, свойственное нашей породе изящество и ярко-зеленые, унаследованные от деда, глаза. – Сильные. Чистая кровь. Привет, малышня. Меня зовут Бас.

– Мя! – вдруг требовательно вякнула сидящая у меня на руках кошечка.

Я дунула ей в мордочку.

– А тебе еще рано. Годика через три только перекинешься, если повезет. А то и позже. Иди к маме.

Подошедшая оборотница, испуганно на меня косясь, торопливо забрала дочь и тут же отступила за спину Лори. Ее сыновья, напротив, выступили вперед, продолжая принюхиваться и настороженно меня изучая. Потом один из них все же признал родную кровь, успокоился. И когда я подошла ближе, не только не огрызнулся, но и сам нырнул под мою руку, ластясь, как самый обычный котенок.

– Хороший, – так же рассеянно повторила я, когда и второй мальчишка охотно ко мне прижался.

Все же инстинкты – великое дело. Для котят Лори я ведь не просто бабушка, а старейшая в семье кошка. Все их существо требовало подчинения. И юные, но уже на редкость правильно чувствующие мир котята совершенно точно это ощутили. Собственно, подобное чувство возникало у любого моего потомка при встрече. Порой, как у малышей Лори, это был результат неосознанного стремления обрести защиту, но чаще всего оно трансформировалось в искреннее почтение, оказываемое не просто сильнейшей, а первой в роду.

– Пойдем, я провожу тебя в становище, – улыбнулся Лори, когда знакомство состоялось.

Я задумчиво кивнула. После чего с благодарностью приняла от пришедшей в себя невестки длинный плащ, обняла мальчишек за плечи и последовала за сыном, мысленно подсчитывая, сколько у меня осталось времени на общение с семьей.

* * *

В становище у барсов оказалось так же спокойно и уютно, как и тогда, когда я в последний раз его навещала. Те же деревянные срубы, предельно простая обстановка, вкусная здоровая пища, отсутствие засовов на дверях и приятная атмосфера, идеально подходящая для воспитания молодняка.

Понимаю, почему Лори предпочел осесть именно здесь и даже сподобился построить собственный дом. Правда, здесь он бывал нечасто, лишь в самые лютые холода, да и то сугубо из-за детей. А теплое время года предпочитал проводить в отдаленном лесном логове, которое ему, как всем баскхам, было намного милее деревянного сруба. Я, кстати, на это самое логово и наткнулась во время охоты, заставив мальчика изрядно понервничать. Все, конечно, обошлось. Мой зверь, даже оставшись без человеческой ипостаси, не тронул бы ни его, ни детенышей. Но миловидная девушка-барс откровенно робела в моем присутствии и старалась держаться как можно ближе к мужу, тогда как оба мальчишки до самого становища от меня не отлипали. Да и потом вели себя так, словно знали меня с пеленок.

Как оказалось, в поселении барсов обо мне действительно успели забыть, поэтому я могла не переживать, что среди котов раньше времени пойдут ненужные слухи. Однако появление новой самки, да еще родственницы Лори, не могло не привлечь внимания молодых неженатых самцов. И это, надо признать, несколько омрачило мою радость от встречи с сыном.

Как и следовало ожидать, мой придирчивый зверь не принял ни одного из тех красавцев, что в изобилии крутились поблизости. Кого-то просто обфырчал, от кого-то отмахнулся, а самым настойчивым безжалостно попортил шкуры. И неудивительно: время неумолимо подходило к очередному брачному периоду, в отсутствие успокоительного мой характер начал стремительно портиться. Поэтому, едва вытерпев среди барсов пару томительно долгих месяцев, я все-таки сбежала. И, пообещав сыну когда-нибудь его навестить, поспешила к Заоблачным горам, в свое старое логово, о существовании которого почти никто не знал.

Чтобы туда добраться, у меня ушло три с половиной месяца, и из них почти месяц я потратила, чтобы по широкой дуге обойти владения друидов. К тому времени, как осень окончательно вступила в свои права, я успела забраться довольно высоко. Отыскала свои старые метки. Посетовала, что неугомонные люди за прошедшие десятилетия умудрились понастроить деревень в опасной близости от облюбованного мною ущелья. Заблаговременно обошла их все. Убедилась, что собственно в горы смертные почти не суются. После чего успокоилась, покинула обжитые территории и направилась непосредственно к одному из пиков, рядом с которым располагался тщательно замаскированный вход в мое старое убежище.

О том, что среди древних гор есть небольшая, окруженная со всех сторон скалами каменистая долина, местные еще не прознали. Как не знали они и о том, что единственный проход в нее был закрыт самой настоящей иллюзией. Магия, разумеется, была человеческой, а обеспечивал неприкосновенность логова самый обычный амулет. Вернее, не один амулет, а целая связка, заряд которых я обновляла раз в десять – двенадцать лет, заглядывая для этого в один из людских городов.

Там, как следовало догадаться, имелся полноценный храм богини Кхеметт, где я в любое время дня и ночи могла найти не только кров, но и помощь. Там же, в храме, вот уже много веков активно привечали способных магов различной направленности, готовых за небольшую плату снабдить жрецов, а значит, и меня, всем необходимым.

К ним я заглянула еще недели три назад и прихватила из храма целую кучу полезных артефактов. Для освещения, обогрева, стирки, очищения воды и хранения быстро портящихся продуктов – целую сумку нагребла, чтобы потом не переживать, хватит ли заряда. А заодно передала пожилому настоятелю записку друида с наказом найти подельника-мага, который снабжал убитых нами псов магическими артефактами, и выразить ему всю глубину моего недовольства. Денег велела не жалеть – мерзавца следовало найти во что бы то ни стало. А заодно проверить, не бродят ли поблизости другие такие команды. Может, это не одиночный отряд. Может, кто-то уже давно промышляет разбоем и наживается на своих же сородичах.

Это следовало пресечь. И как можно скорее.

«Вот мы и дома», – подумала я, остановившись у приметной скалы, на которой виднелись четыре глубокие царапины от когтей.

Когти, разумеется, были моими, но за прошедшие века края царапин успели оплыть, камень потрескался, местами даже осыпался, однако метка все еще была различима. При этом посторонних запахов возле нее не осталось – значит, за время моего отсутствия никто сюда не заходил и можно было не опасаться незваных гостей.

Приняв человеческую ипостась, я поежилась от налетевшего ветра и, заменив припрятанный в глубокой нише амулет на новый, снова опустилась на четыре лапы.

Вот так. Еще лет десять никто этой метки не увидит и дальше ее не пройдет. Простое зверье отпугнет встроенное в амулет заклинание, а на людей подействует морок. Плюс иллюзия над узким проходом так и будет висеть, пока заряд не иссякнет. Ну а если кто-то все же рискнет туда сунуться, то пусть пеняет на себя – ширина прохода и без того была небольшой, только гибкий кот и пролезет. Ну а когда придет зима, его и вовсе завалит до самого верха, так что можно было с уверенностью сказать, что надежнее убежища не придумать.

Привычно проскользнув по узкой, извилистой и до отвращения тесной тропе, я выбралась на небольшую площадку и не без удовольствия оглядела открывшуюся внизу долину. Она была сравнительно небольшой – вольному баскху даже разгуляться негде. Однако места для добротного двухэтажного дома, поленницы, огромного ледника и просторного двора там все же хватило. Закрытое со всех сторон высоченными скалами, прекрасно защищенное от ледяных ветров, окруженное целым набором дорогостоящих артефактов, мое логово и впрямь было надежно, как окружающие его скалы. А еще оно было теплым, уютным и наилучшим из всех возможных убежищ, какие только можно придумать.

Одна беда – нормальный спуск к нему я так и не сподобилась сделать. Летом и осенью мне было некогда, весной я обычно ленилась, а с наступлением зимы, которая длилась в этих краях не три, а почти четыре месяца, заняться лестницей мешала наледь и скапливающийся в ущелье снег.

Да и что такое для баскха высота в четыре человеческих роста? Спрыгнул вниз, и все дела.

Добравшись до дома и выплюнув из пасти тяжелые мешки, я обежала все строения, проверила работу защитных артефактов и, обнаружив, что один из них все-таки забарахлил, первым же делом его заменила. Слегка рассохшаяся дверь вызвала у меня недовольную гримасу. Раздавшийся мерзкий скрип, от которого между скалами загуляло громкое эхо, заставил скривиться. Но ничего не поделаешь – я довольно долго сюда не заглядывала, поэтому и дом успел слегка обветшать, и перила на лестнице стали поскрипывать, да и ледник стоял пустым, и вот о нем следовало позаботиться в первую очередь.

В следующую пару месяцев я была занята только тем, что приводила в порядок логово, обустраивала удобное лежбище в единственной комнате второго этажа и забивала опустевший ледник свежим мясом. Поскольку зимы в горах были долгими, затяжными, а единственный проход в долину вскоре завалит снегом по самую маковку, следовало запастить продуктами заранее. Тем более что во время гона аппетит у моего зверя значительно возрастал.

Охотиться приходилось ежедневно, не брезгуя даже птицами и грызунами. А когда стало ясно, что до холодов я не успеваю забить ледник под завязку, то пришлось пару раз возвращаться в город и заглядывать в близлежащие деревеньки. К сожалению, из-за барахлящего амулета эффект стазиса с дома спал раньше времени, поэтому часть одежды, одеял и посуды успела прийти в негодность. Пришлось что-то покупать, что-то выменивать на звериные шкуры, а отощавшую поленницу пополнять своими силами, благо весь необходимый инструмент хранился у меня в подвале, а лес у подножия гор стоял почти нетронутым.

Так, в заботах, прошла вся осень вплоть до наступления холодов. А когда с небес посыпался мелкий колючий снег, я законопатила все щели, очистила двор от успевшего скопиться мусора и с утра до ночи начала пропадать на охоте. До тех пор, пока выход из долины оставался свободным и пока образовавшиеся на тропе сугробы были способны выдерживать мой вес.

Недели через три выход из долины все-таки завалило, и я оказалась в буквальном смысле замурована среди холодных скал. Для меня это было хорошо. А для проявляющего все больше беспокойства зверя – не очень. С каждым днем потребность найти партнера делала его все более неуравновешенным, нетерпеливым. Порой даже агрессивным. Но пока я справлялась. В первую очередь потому, что в простоявшем без малого полвека без присмотра доме было полно мелкой и нудной работы. И потому, что я ни минуты не сидела спокойно, стараясь отвлечь нас обоих от неумолимо надвигающихся проблем.

Часами шить, вязать или чистить потемневшее от времени серебро было до крайности утомительно. Моя деятельная натура требовала движения, бега, азарта. Поэтому, когда становилось совсем невмоготу, я заваривала успокаивающий сбор, усаживалась в накрытое пледом кресло и, прихлебывая из горячей кружки, слушала гудящий в каминной трубе ветер, который временами подозрительно напоминал волчий вой.

Когда это происходило, зверь тут же подскакивал, в надежде принюхиваясь или отбегая к окну. Но никаких волков там, разумеется, не было. Да и не могло быть по определению. Просто ветер… и это было так же печально, как и смешно.

Забавно, но даже после двухлетнего сна я не смогла до конца выкинуть из головы того упрямого оборотня. Нет-нет да и всплывало в памяти его бесстрастное лицо. Нет-нет да казалось, что ноздри снова тревожит знакомый запах.

– Тихо, малыш, не надо, – вздыхала я в такие моменты, старательно успокаивая беснующегося зверя. – Это всего лишь ветер.

И он неохотно отступал, чтобы со следующим порывом вновь навострить уши и просительно заскулить.

К середине зимы снега во дворе стало так много, что мне пришлось достать из подвала лопату и вплотную заняться утомительным ручным трудом. Еще через неделю лопата спасать меня перестала, и теперь каждое утро приходилось менять форму и до изнеможения утаптывать выпавший за ночь снег. Какое-то время это тоже отвлекало от невеселых мыслей. Зверь после такой пробежки надолго засыпал и переставал меня тревожить. Но с каждым днем его сон становился все короче, послушание давалось ему все труднее, а свободный от снега пятачок вокруг дома постепенно уменьшался в размерах.

Успокаивало только одно – сквозь заваленное до самого верха ущелье мне было уже не выбраться. Слежавшийся внизу снег стал похож на толстую ледяную корку, а сверху, наоборот, оставался достаточно рыхлым и при малейшей попытке забраться на него тут же проваливался, отчего я соскальзывала на землю, а если продолжала упорствовать и рваться вперед, то рисковала уйти в сугроб с головой и попросту там задохнуться.

Собственно, это стало ясно после того, как я впервые утратила над собой контроль и в один прекрасный день меня попросту вытеснило из нашего общего сознания. Я тогда словно уснула… ненадолго, всего на пару часов. Но когда пришла в себя и увидела подрытый снег возле выхода из долины, рассмотрела рухнувшую с приличной высоты снежную шапку, увидела свежие царапины на соседних скалах, как если бы почуявший свободу зверь принялся ломиться напролом в попытке вырваться из устроенной мной ловушки, вот тогда я поняла, что время гона все-таки пришло, и принялась следить за собой с удвоенным вниманием.

Почти неделю после этого было тихо.

Мой зверь был смущен недавним порывом и даже присмирел, больше не порываясь перехватывать инициативу. Я в ответ старалась как можно сытнее его кормить, почаще менять форму, чтобы он не чувствовал себя узником в клетке, и побольше спать, прекрасно зная, что во время сна мы оба становимся спокойнее.

И это сработало – дорвавшийся до мяса кошак был попросту не способен куда-то бежать и с кем-то сражаться. Отяжелевшее брюхо тянуло его к земле. Сонно моргающие глаза постоянно слипались. Собственно, он ходил лишь от спальни до ледника и от ледника до туалета, потому что на большее не было ни сил, ни желания.

Я даже понадеялась, что смогу продержать его в таком состоянии до окончания гона, но, как это нередко бывает, в мои планы вмешался неучтенный фактор. Не иначе как луноликая решила надо мной посмеяться, зачем-то создав мне дополнительные трудности и сделав все, чтобы усложнить и без того непростое время для моего несчастного зверя.

Это случилось поздним вечером. Во время очередного полнолуния, когда я, не сумев заснуть на втором этаже, задремала на полу возле жарко натопленного камина. Сперва по горам прошел непонятный гул, словно снаружи в них ударили гигантской колотушкой. Следом за гулом пришла такая же непонятная вибрация, от которой мой недовольный побудкой зверь приподнял голову и огляделся. Одновременно с этим за окном раздался хриплый волчий вой. И почти сразу по долине разнесся звук мощного удара, от которого ощутимо содрогнулся дом.

Озадаченно сев, я дернула хвостом и навострила уши, не понимая, что происходит. Минуту сидела, две, три… но вой больше не повторился. А следом за этим и горы успокоились, даря надежду, что все это могло мне просто привидеться.

В конце концов я решила, что это и впрямь была галлюцинация, поэтому успокоенно улеглась возле камина снова. Но тут по крыльцу что-то отчетливо скрежетнуло, и после этого уже было глупо убеждать себя, что этого не было.

Подскочив на ноги и сменив ипостась, я подбежала к двери и опрометчиво ее распахнула, напряженно всматриваясь в темноту. Яростно взвывший ветер с готовностью ударил в толстую деревянную створку, буквально выбив ее из моих рук. Тяжелая дверь, протестующе скрипнув, с грохотом впечаталась в загудевшие от удара перила. А рванувший из-за моей спины свет мгновенно озарил засыпанную снегом площадку и лежащего на ней, замерзшего до полусмерти, едва дышащего волка, возле оскаленной пасти которого расплывалось большое кровавое пятно.

Глава 20

В самый первый миг я настолько оторопела, что могла только смотреть на припорошенное снегом тело, от которого в сторону ущелья тянулась цепочка кровавых следов. Там, возле скал, где еще утром нависал огромный снежный козырек, грозящий при малейшей оплошности рухнуть кому-нибудь на голову, теперь возвышался громадный сугроб. Я специально его не тревожила – в случае чего шарахнет зверя по темечку и не позволит вскарабкаться на вершину. А оно вон как вышло… теперь никакого козырька там уже не было. Просто потому, что кто-то потревожил его раньше меня. Кто-то, кто чудом отыскал мое затерянное в снегах логово, без всякого страха прошел смертельно опасной тропой. Добрался до выхода. Неосторожно ступил на тонкую кромку. И, похоже, рухнул с высоты четырех человеческих ростов, лишь по счастливой случайности не свернув себе шею.

Я снова перевела ошарашенный взгляд на неподвижного волка.

Да нет… не может быть! Там же снег еще рыхлый! Лохматому пришлось бы пробираться в нем по грудь, а то и глубже! Где прыгая, как ловкая белка, где разгребая сугробы лапами, как тюлень! В гору! Один! Да еще мое ущелье тянется на целых триста шагов! Без необходимой сноровки даже для оборотня это верная смерть! На такой высоте, да еще зимой, когда при сильной нагрузке горло в кровь разорвать можно…

Моих ноздрей коснулся смутно знакомый, с трудом пробивающийся сквозь тяжелый дух крови запах, и я в ужасе отшатнулась, глядя на исхудавшего, искалеченного, стершего себе когти до крови зверя, сумевшего в одиночку осилить путь, который далеко не каждому баскху был по силам.

Боже мой, Рокхет…

Да что ж ты за дурак такой, а?! И каким ветром тебя вообще сюда занесло?!

Впрочем, нет. Сейчас не это главное. Надо затащить его внутрь, согреть, перевязать… и накормить, наверное?

Недолго думая, я сменила форму, цапнула потерявшего сознание оборотня зубами за загривок. Поднатужилась, поднимая сильно изменившееся, но все еще тяжелое тело. И, хрипло порыкивая, с трудом затащила его в дом.

Бросив обледеневшего зверя возле огня, снова перекинулась и, закрыв дверь, помчалась за посудой, чтобы поставить на огонь воду. Еда… еды у меня пока навалом, но вряд ли оборотень сможет в ближайшее время нормально жевать. Вон все губы в кровь изорвал. Верхнего клыка лишился. Язык отморозил, будто снег не только лапами рыл, но и пастью хватал. На морду вообще без слез не взглянешь. Вся шкура в сосульках. Висит, как на пугале. Отощал, будто три года одними объедками питался. А теперь лежит мне тут, полы пачкает… пр-ридурок!

Ругаясь сквозь стиснутые зубы, я заметалась по дому, позабыв обо всем на свете. Зверь не мешал. Напротив, затаился, настороженно посматривая, как я набрасываю на искалеченного оборотня теплый плед, обмываю и перевязываю израненные лапы, стираю кровь с разорванных губ, тщетно пытаюсь напоить его из глиняной плошки. А потом с новой руганью бегу на поиски бутылки, после чего заливаю туда уже теплый, оставшийся с обеда бульон и уже в таком виде пытаюсь влить его в глотку обессилевшего зверя.

Рокхет, как назло, все никак не мог прийти в себя. Отогревшаяся в тепле шерсть повисла грязными клочьями, на спине и боках она местами успела сваляться в настоящие колтуны, на живот и пах смотреть страшно, настолько там все было плохо. Нежная кожа оказалась иссечена до такой степени, что там места живого не осталось. Чем уж он себя так… или кто его так, не знаю, но казалось, что передо мной лежит не величественный зверь, которым я в свое время так восхищалась, а какой-то бродяга. Бесконечно уставший, изможденный до последней стадии волк, который, словно в насмешку, совершал свои последние вздохи.

Наверное, я никогда не узнаю, сколько времени и сил он потратил, чтобы сюда добраться. Но главное, никто и никогда не скажет, зачем ему вообще понадобилось это делать. Он больше не был мне должен. Я ведь его отпустила. И вот он здесь. Заперт со мной в проклятой долине. Да еще и умирает у меня на руках.

Когда из горла волка вырвался долгий прерывистый вздох, мой зверь обеспокоенно заскулил и заскребся.

– Без тебя вижу, – прошептала я, лихорадочно заметавшись взглядом по сторонам. – Времени совсем не осталось…

Волк снова вздохнул. Тихо, устало, словно потратил все силы на борьбу со стихией. И судя по тому, каким слабым стало его дыхание, он действительно умирал. А я ничего не могла с этим поделать.

Зверь снова заскребся, отчаянно не желая видеть лежащего у камина оборотня мертвым. И тут, как специально, в окно лукаво заглянула луна. Круглая, яркая, она залила своим светом всю немаленькую комнату и снова, как когда-то, заплясала на неплотно сомкнутых веках Рокхета.

– Богиня… – сглотнула я, запоздало сообразив, что кое-чем все-таки могу ему помочь.

Луна в ответ засветилась ярче. Зверь настойчиво пихнул меня лапой. И после этого я все-таки решилась – метнувшись на кухню, цапнула со стола нож, резанула по собственному запястью и, ухватив волка здоровой рукой за полураскрытую пасть, стряхнула на распухший язык несколько алых капелек.

– Великая, помоги!

Рана на руке тут же закрылась. Луна, как назло, забежала за тучку, а укрытый теплым пледом оборотень как лежал неподвижной колодой, так и продолжал лежать, пока я истово над ним молилась.

Не знаю. Обычно Иллари не делала снисхождений и не дарила смертным одни и те же подарки дважды. Но луна не должна была обмануть. Это был знак… по крайней мере, мне так показалось. Да и какая теперь разница? Рокхету все равно не жить. Так что, если у меня и была какая-то возможность отвести от него смерть, я ею уже воспользовалась.

Какое-то время я просто сидела, держа голову волка на руках и настойчиво всматриваясь в его потускневшие зрачки. Дышать он вскоре перестал. Сильные лапы, дрогнув, красноречиво вытянулись. Притаившийся внутри меня зверь горестно заскулил, отчаянно не желая верить, что все кончено. Но сама я по-прежнему надеялась. Молча молилась. Ждала. И все-таки дождалась! Потому что в какой-то момент в груди могучего волка снова раздался слабый толчок, в перехваченном спазмом горле что-то заклокотало. Еще через миг мою руку опалило горячим дыханием, и я с облегчением прижалась щекой к морде изможденного оборотня.

– Спасибо, великая! Я дважды твоя должница!

Луна, словно услышав, лихо подмигнула с небес и снова исчезла. На этот раз – насовсем.

Меня это, правда, уже не заботило. Помогла и помогла, огромные ей почет и благодарность, но Рокхет все еще неимоверно слаб, изранен и может потерять бесценный дар Иллари с такой же легкостью, как и обрел. Надо высушить ему шерсть, как следует согреть и проследить, чтобы с ним больше ничего не случилось. А для этого придется нагреть еще воды, сварить большую кастрюлю бульона, достать из ледника свежее мясо, дать ему оттаять, порубить кусочками и потом только ждать, когда волк будет способен его проглотить.

Я крутилась волчком вокруг Рокхета до самого утра, ухаживая за ним, как сердобольная нянька. Поила, когда требовалось, пыталась кормить, обтирала, согревала. К рассвету вконец умаялась и, только когда оборотень забылся тяжелым сном, рискнула немного подремать.

Поскольку бросать его одного мне не хотелось, а затащить на второй этаж не вышло бы ни при каких условиях, я просто сменила ипостась и покемарила, прижавшись к нему мохнатым боком. Ближе к полудню была разбужена собственным зверем. Сбегала на улицу проветриться. Затем снова вернулась, накормила-напоила истощенного волка. Кое-как его обмыла, стараясь не задеть свежие раны. И горестно вздохнула, обнаружив, что за ночь они ничуть не затянулись.

Это ж до какой степени себя надо было довести, чтобы даже знаменитая волчья регенерация отказала?

– Давай, лохматый, ешь, – приговаривала я, отпаивая оборотня бульоном из бутылки. – Мне же тебе еще уши надрать будет нужно. А как я их откручу, если они и так еле держатся?

Волк не сопротивлялся и, кажется, еще не до конца осознавал происходящее. Его глаза были мутными, больными, взгляд расфокусированным. Горячий нос время от времени тыкался мне в ладони, но ни капли узнавания Рокхет не проявлял. Он просто ел, пил, спал, стараясь повернуться спиной к огню. И больше не выказывал никаких желаний.

– Вот ведь горе ты мое, – посетовала я, когда он в очередной раз закрыл глаза и уснул, даже не допив бульон из бутылки.

Рокхет, само собой, ничего не ответил. После чего я тяжело вздохнула, уложила его голову на исхудавшие лапы и, накрыв теплым пледом, окинула глазами воцарившийся в комнате бардак.

Разбросанные тут и там тряпки, разлитая вода, засохшая на полу кровь и безнадежно испорченное покрывало. Второй раз мы с тобой встречаемся, лохматый, и во второй раз ты устраиваешь настоящий кавардак в моей жизни. Я-то думала, что после друидов мы больше не встретимся. А ты вон как – снова мне на голову свалился.

Люди в таких случаях говорят: судьба. И знаешь, кажется, я начинаю в это верить.

* * *

В себя оборотень пришел лишь на третий день, и это само по себе было поводом серьезно обеспокоиться. Я его пробуждения, к сожалению, не застала, потому что в этот момент ковырялась на леднике в поисках подходящего куска замороженного мяса. Услышав шум, тут же вернулась и в буквальном смысле слова обмерла, когда обнаружила, что лохматого на прежнем месте нет, а в коридоре гремит и хлопает по перилам настежь распахнутая дверь, за которой радостно завывает вьюга.

Холод на улице стоял воистину собачий, поэтому и коридор, и комнату за пару минут успело выморозить до покрытых инеем стекол. Сообразив, куда мог деться волк, я выронила мясо и кинулась следом за ним на улицу. А потом и выругалась, обнаружив, что неподалеку от входа снежок торопливо прикрывает следы пребывания на улице большого зверя, а сам зверь обессиленно лежит у крыльца, будучи не способным взобраться на него самостоятельно.

– Болван… – простонала я, выскакивая на улицу в одних меховых тапочках. – Да что ж ты за дурак-то такой, а?! Прошлого раза было мало?! Недостаточно промерз, пока сюда добирался?

Казавшийся безучастным волк вдруг поднял лобастую голову и, показав мне страшенные зубы, угрожающе зарычал.

– Чего?! – рявкнула я. – Это ты мне сейчас сказал?!

– Р-р-р, – утробно прорычал оборотень, после чего с трудом поднялся на лапы, набычился и уставился на меня так, словно увидел кровного врага.

Я досадливо клацнула зубами:

– Вот же волчья отрыжка… стоп! Лохматый! Ты что, меня не узнал?

Рык стал громче и отчетливее, а в желтых глазах оборотня метнулось самое настоящее пламя. Хищное, дикое, неприрученное. Во дела…

Я озадаченно замерла, разом перестав злиться:

– Мм, Рокхет? Ты ничего не помнишь?

А потом до меня дошло: чтобы выжить, Рокхет не просто сменил ипостась, он полностью отдал свою жизнь, судьбу и свободу в лапы внутреннего зверя. Напомню: отчаянно не любившего его зверя, которого этот дурак слишком долго держал на цепи. Само собой, вожак поступил так лишь оттого, что выбора не осталось. А может, он просто сдался, и вот тогда его сознание затопила вторая, животная сущность, которой были чужды смирение и покорность. И которая жаждала лишь одного – выжить… выжить любой ценой.

Цели своей он, как ни странно, добился, однако сдавать человеку позиции явно не спешил. Это означало, что сейчас передо мной стоял не оборотень, а всего лишь зверь. Здоровенный, все еще смертельно опасный волк. Скорее всего, почти или вообще ничего не помнящий о своей прошлой жизни. И вполне естественно отреагировавший на появление рядом незнакомого оборотня, да еще и кошки, с потомками которой волчье племя издревле было не в ладах.

Может, конечно, стоило оставить его там и дать вдосталь насладиться последствиями обретенной свободы, но после двух суток беготни, серьезно отощавших запасов в леднике, бессонных ночей и всех прочих прелестей ухода за беспомощным зверем мне стало попросту жалко потраченных усилий. Поэтому я подумала. Оценила угрожающую позу волка и… прямо на его глазах сменила ипостась.

Быть может, более крупному зверю он все-таки уступит и проявит уважение? Не как мои коты, но все же он ведь не дурак. Наверняка понимает, как велика между нами разница. И если я не буду проявлять агрессию, не стану давить и доказывать свою крутизну, возможно, он вспомнит, кто именно и в каком виде коротал рядом с ним эти долгие ночи. Вспомнит мой запах. Опомнится. Угомонится…

Вот только мой собственный зверь рассудил иначе и, вместо того чтобы последовать мудрому совету, вдруг с хриплым победным ревом сиганул с места в длинном прыжке. Мгновенно сбил с ног ослабевшего волка. Навалился всем телом, а потом… вдруг прижался и с жадным урчанием облизал его морду.

Рокхет от такого приветствия настолько опешил, что, кажется, даже забыл, как дышать. И не то что не огрызнулся, но и не сопротивлялся толком. А когда мой наигравшийся зверь все-таки соизволил с него слезть, настороженно понюхал воздух, так же осторожно лизнул меня в морду. И только после этого неуверенно вильнул хвостом.

Ну слава великой… узнал.

Повелительно порыкивая, я заставила оборотня подняться с земли и, проследив, чтобы он вернулся в дом, во второй раз сменила форму, намереваясь закрыть за нами дверь.

И неожиданно снова услышала из-за спины угрожающий рык.

Нет, он что, издевается?!

Я неверяще обернулась, но Рокхет и впрямь успел позабыть все на свете. И про мою человеческую ипостась, и про то, что она пахнет совсем иначе. Да что за напасть-то с ним такая?!

Пришлось мне с руганью возвращать четырехлапый облик, успокаивать лохматого и немало времени потратить, чтобы убедить его, что я это я. Потом еще с полчаса нырять из одной ипостаси в другую, показывая ему все в доступной форме. Снова успокаивать. Пояснять. Уговаривать. И раз за разом осыпать бестолкового зверя всеми известными ругательствами, видя, что в человеческой форме он категорически не желает меня признавать.

– А ну, хватит! – в конце концов рыкнула я, со злости сменив ипостась только наполовину.

Волк от моего окрика удивленно замер. В который уже раз за сегодня принюхался. А когда я демонстративно сунула ему под нос когтистые пальцы, очень осторожно их лизнул.

– Ну все? Угомонился? – фыркнула я, когда стало ясно, что хотя бы в таком виде он не воспринимает меня как врага. – Тогда обедать пошли, упрямец. А то, не ровен час, проголодаюсь и сама тебя сожру.

В общей сложности прошло два с половиной дня, прежде чем Рокхет смог привыкнуть к обеим моим ипостасям и перестал рычать, когда видел меня в двуногом обличье. В доме он тоже быстро освоился. Все тщательно изучил, все углы обошел, кое-где даже пометил, за что огреб от меня полотенцем по хвостатой попе. Насупился, естественно, но ставить метки все-таки перестал. И еще сутки демонстративно от меня отворачивался, предпочитая есть с пола или из миски, но только не из моих рук.

Я на него после этого плюнула и впервые за несколько дней ушла спать наверх. Одна. Потому что в присмотре оборотень больше не нуждался. Но когда уже устроилась на низкой, устланной шкурами лежанке, вдруг подумала: а что с ним теперь делать? Снега за эти дни навалило во дворе еще больше. Тропу в горах, даже если Рокхет ее собой протаранил, тоже безнадежно засыпало. Да и не пройти ему по ней во второй раз – он еще не восстановился. Помрет только зазря. Да и не дурак он небось, снова туда соваться.

Но это что же получается, мы с ним теперь тут заперты вдвоем?

От этой мысли у меня пробежал холодок между лопатками.

Во время гона такое соседство может стать для волка смертельно опасным. Гон – это пора безумия, обусловленного яростными поисками подходящего партнера для спаривания. Человеческий разум во время этого звериного буйства угасает, и оборотнем управляют только инстинкты. Вернее, всего один инстинкт. И перебороть его еще никому не удавалось.

Я, к слову сказать, не исключение. Во время брачного периода мой зверь становится неуправляемым, кровожадным и по-настоящему бешеным. Если сумеет найти подходящего партнера, то забудет обо всем и накинется на него со всей страстью, на какую только способен. Если не найдет, то тоже накинется… на первого, кто попадется под руку. Устроит его такой партнер, отымеет и потом сожрет. Не устроит – сразу сожрет, вымещая на ни в чем не повинном самце свое разочарование. Если дело будет совсем плохо и других кандидатов не объявится, он, правда, смирится и вынужденно ляжет под первого встречного. Но первый же проблеск разума и осознание собственной слабости станут приговором для оказавшегося рядом мужчины. Что человека, что оборотня, что друида. Без исключений.

Именно поэтому я во время гона старалась уходить подальше от обжитых мест и запирала себя среди скал, чтобы не было даже малейшей возможности убить кого-нибудь просто за то, что оказался рядом. Эйлинону сорок лет назад, можно сказать, повезло – он оказался в нужном месте и в нужное время. Я тогда не успела добраться до убежища. Вернее, «зеленый» умышленно меня задержал. И когда настало время, просто не стал отказываться, хотя, надо сказать, сделал это не по злому умыслу, а всего лишь потому, что действительно неровно ко мне дышал. И решил, что если действовать осторожно, то невеселая участь любовника на одну ночь как-нибудь его минует.

Именно за эту осторожность, понимание и присущий друидам такт мой зверь не стал его убивать, когда гон закончился. Когда же стало ясно, что я понесла, зверь окончательно смирился и какое-то время честно его терпел. Как не особенно важную, но в чем-то полезную и дорогую для меня вещь, с которой, в случае чего, не жалко будет расстаться.

Если бы Эйлинон проявил чуточку больше терпения, мы, скорее всего, и сейчас были бы вместе. Но первая же ошибка вывела моего зверя из себя, и теперь этот путь для друида был закрыт навсегда. Мой кот не простит, не забудет, не подпустит к себе больше. А если и свалит его с ног извечная весенняя кошачья болезнь, то после этого владыку друидов не спасет ни кора, ни стража, ни искренняя мольба о прощении.

И вот теперь рядом со мной появляется неприрученный, ничего не соображающий и откровенно дикий волк. Более того, ослабевший волк, который ни в партнеры для спаривания не годится, ни уйти отсюда самостоятельно не сможет.

Что с ним сделает зверь, когда окончательно потеряет голову?

Вернее, что с ним сделаю я, когда потеряю разум и на какое-то время превращусь в неуправляемое чудовище?

До боли закусив губу, я села на постели и обхватила руками голову.

Богиня, что же теперь делать? И стоило ли тогда бороться за жизнь оборотня, чтобы потом его самой же и растерзать? За что мне такое испытание? И как ты вообще могла, великая, допустить, чтобы мы снова встретились?!

Какое-то время я просто сидела, невольно вспоминая все, что мне довелось пережить по вине ни о чем не подозревающего волка. А потом решительно встала.

Что ж, если мне суждено превратиться в чудовище, то пусть хотя бы по отношению к Рокхету у меня не останется никаких иллюзий. Надо, чтобы мой зверь его хорошенько запомнил, пометил запахом, принял как своего и даже в минуту бешенства не начал воспринимать ни как врага, ни как обманувшего надежды любовника. Для этого нам придется постоянно быть рядом, есть, спать… каждую свободную минуту, каждый день проводить вместе. До тех пор, пока во мне будет оставаться хотя бы капля разумного. Быть может, тогда в минуту безумия я смогу сохранить ему жизнь и не пораню, если он не вовремя сунется.

Быть может, для него еще не все потеряно?

Правда, Иллари? Ты ведь не оставишь меня без помощи? И не допустишь, чтобы я по глупости своей убила того, кого ты воскресила уже дважды, причем оба раза по моей просьбе?

– Подвинься, – хмуро бросила я, спустившись на первый этаж и подойдя к настороженно приподнявшему голову волку. А потом сменила ипостась и решительно улеглась рядом, демонстративно забросив на спину оборотня длинный хвост и всем видом показав, что теперь его место рядом со мной.

Глава 21

Как ни странно, идея оказалась удачной, потому что рядом с Рокхетом мой зверь неожиданно успокоился и больше не пытался взять контроль над телом. Присутствие сильного самца сделало его покладистым, более или менее смирным и позволило оттянуть неприятные последствия гона почти на три драгоценные недели.

Сам Рокхет, что удивительно, воспринял это как должное. С каждым днем он все увереннее стоял на ногах и все быстрее набирал вес. Здоровый волчий аппетит проснулся в нем, наконец, в полную силу, поэтому лохматый с устрашающей скоростью уничтожал мои стратегические мясные запасы и день ото дня становился все мощнее, сильнее и привлекательнее.

Правда, запах у него остался прежний, исключительно волчий, без той волнующей и загадочной нотки, которая меня так привлекала раньше. Но оно, наверное, и к лучшему – пока мой зверь не видел в соседе потенциального партнера, оборотень был в безопасности.

Он, кстати, очень даже неплохо чувствовал себя без утомительного влияния зануды-человека. И, кажется, не собирался возвращать вторую форму. Я поняла это, когда во время очередной пробежки этот лохматый монстр принялся со мной заигрывать. Не как самец. Не по-взрослому. А как Роар в свое время – толкаясь, пихаясь, пытаясь сбить с ног и весело барахтаясь в снегу после того, как я его туда столкнула.

Никакой озлобленности он больше не демонстрировал, но все же предпочитал видеть меня кошкой, а не человеком. Так ему, видимо, было спокойнее. А может, что-то такое проскакивало в волчьих воспоминаниях, и он инстинктивно гнал от себя любые намеки на вторую ипостась, к которой, похоже, испытывал не самые теплые чувства.

Первое время меня эта ненормальная игривость раздражала – Рокхет был на себя не похож. А с другой стороны, заняться в долине все равно было нечем, поэтому, когда лохматый и на следующий день продемонстрировал готовность играть, я не стала отказываться, и мы неплохо провели время, от души вываляв друг друга в снегу.

Вскоре оборотень совсем освоился и быстро сообразил, за что надо потянуть и куда нажать лапой, чтобы открылась дверь, ведущая в ледник. Успел запомнить, что когда я меняю ипостась на двуногую, это значит, что скоро будет вкусный обед. Научился не трогать меня, когда зверь выказывал раздражение или неприязнь. Выяснил, в какие точки его можно лизнуть, чтобы кошак успокоился и перестал злиться. Уже привычно устраивался на ночь у меня под боком. И самостоятельно открывал-закрывал входную дверь, которая специально была устроена так, чтобы воспользоваться ею мог не только человек, но и достаточно рослый зверь.

Недели через полторы Рокхет окончательно оправился от ран, и возиться с ним стало еще интереснее. Помнил он или нет какие-то приемы из прошлой жизни, но в схватке один на один он, как выяснилось, мало в чем мне уступал. Недостаток массы он восполнял скоростью, отсутствие кошачьего коварства – природным чутьем на опасность. С ним даже в волчьей ипостаси было интересно соревноваться, а уж какая из него получилась грелка, я и вовсе молчу.

При этом, что удивительно, зачатки прежнего благородства он сумел сохранить даже в урезанном, так сказать, виде. Никогда не приступал к еде раньше меня, предпочитал сам добывать мясо из ледника, демонстративно укладывая его потом к моим ногам. Ел очень аккуратно, не растаскивая кровавые ошметки по всей кухне. Рычал, конечно, если я в этот момент неосторожно проходила мимо. Но все же уступал даме, если она, то есть я, просила. И только мыться в ванне ужасно не любил, поэтому всякий раз нахально сбегал на улицу и возвращался лишь после того, как кусачий морозец прихватывал даже его мохнатое, неплохо защищенное густой шубой тело.

Вообще, с ним оказалось на удивление легко делить дом и коротать долгие зимние вечера. Когда мне хотелось тишины, я забиралась с ногами в большое кресло, укутывалась в плед, а босые ступни ставила так, чтобы они утопали в густой шерсти и грелись о пышущего жаром оборотня.

Рокхет не возражал. Напротив, ему нравилось, когда по нему топчутся маленькими ножками. Порой даже пузо бесстыдное подставлял и беззастенчиво блаженствовал, когда его потихоньку чесали.

Все это было так непохоже на того Рокхета, которого я знала, что в один из дней я вдруг поймала себя на мысли, что в таком виде он нравится мне еще больше. Такой добродушный, покладистый, почти домашний. При этом на удивление галантный с дамой и терпеливый донельзя, хотя вот уж что-что, а это в нем вообще было трудно заподозрить.

Время от времени я, правда, с надеждой заглядывала в желтые волчьи глаза и молча вопрошала: не передумал ли он? И правда ли его человеческая ипостась безнадежно мертва? Но он смотрел в ответ лишь кристально чистым звериным взглядом, а в его зрачках ни разу не мелькнул даже намек на разум. Вообще ничего, понимаете? И от этого мне иногда становилось грустно. Видит богиня, я не хотела для него такой судьбы. И многое бы отдала, чтобы этот полузверь однажды осознал себя человеком. А с другой стороны, теперь он по-настоящему свободен. И похоже, доволен тем, что имел.

А между тем время гона неумолимо приближалось, и однажды из моей жизни вновь выпало несколько важных часов.

Это случилось днем. Во время очередной прогулки. Я просто закрыла глаза, а когда открыла, на улице уже царила ночь, разожженный поутру камин давно остыл, а я лежала на старой, затертой почти до дыр медвежьей шкуре и откровенно не помнила, как до нее добралась.

Открытие было ожидаемым, но все равно не слишком приятным.

Зверь после этого уснул и не захотел общаться на столь щекотливую тему. А волк неожиданно нашелся в углу. Насупленный, сердитый и, кажется, слегка на меня обиженный.

Я мельком его оглядела – вроде живой и даже не поцарапанный. Кровью не пахло, подозрительных следов на полу тоже не прибавилось. Кажется, идея держаться к нему поближе начала приносить плоды, и после первого полноценного оборота лохматый не пострадал. Будем надеяться, что и дальше не пострадает, если, конечно, не полезет куда не просят и не наступит мне случайно на хвост.

Пару дней после этого было тихо, но затем в один из вечеров зверь снова без предупреждения вырвался наружу. На час или чуть больше, не знаю, но ничего не сломал, никого не убил, и уже за это я была ему благодарна.

Волка на этот раз я отыскала на улице – по-прежнему невредимого, но изрядно нервного. При виде двуногой меня он впервые за все время искренне обрадовался, со всех лап примчался на зов и с таким облегчением прижался, словно в мое отсутствие пережил ужаснейший стресс и такого страху натерпелся, что прямо хоть плачь.

Я бедолагу пожалела, накормила, на всякий случай извинилась, потому что совершенно не помнила, чем же именно умудрилась его напугать. Ближе к ночи снова сменила ипостась и чуть не расхохоталась, когда враз насторожившийся волк отказался укладываться рядом.

Надеюсь, мой зверь не надумал до него домогаться, а то у нас возникнет проблема. Хотя, если бы он домогался, у волка на холке остались бы характерные отметины от зубов. А если бы лохматый еще и сопротивлялся, ему бы к тому же и когтями досталось. Да так, что к моему возвращению он бы точно не успел ничего залечить.

Следующие несколько дней прошли с переменным успехом.

Меня периодически выбрасывало из собственного тела, затем так же внезапно возвращало обратно, а волк теперь держался от меня на приличном расстоянии. Поначалу он еще шугался, явно не понимая, что происходит. Потом вроде бы даже привык. Каждый раз, когда я приходила в себя, озадаченно меня обнюхивал, но, похоже, усвоил, что можно делать, а что нельзя, когда у меня усиливается запах. И старался не нарушать установленные моим зверем правила, соблюдения которых тот требовал неукоснительно ото всех без исключения.

С волком в этом плане оказалось проще всего: сказали «нельзя», и он больше не преступал границ дозволенного, тогда как до людей и друидов порой долго доходило. Слишком велик был соблазн возразить где не надо, ввязаться в ненужный спор, попытаться доказать свою крутизну или возжелать занять главенствующую роль в стае.

Мой зверь этого категорически не терпел и если уж отдавал кому-то ведущую роль в отношениях, то лишь тогда, когда сам этого хотел. Эйлинон, кстати, этот урок так и не усвоил. Некоторые мои бывшие тоже имели с этим много проблем. А волк – ничего. Отвернулся, махнул хвостом и забыл, потому что воевать с самками в его народе традиционно было не принято, и он с воистину божественным терпением сносил любые мои капризы.

Вот уж и правда идеальный мужчина, не так ли?

Пожалуй, так, как с ним, мне никогда еще не было легко вступать в пору гона, да и после, когда приступы участились, волк почти ничем мне не досаждал. Когда я была раздражена, он благоразумно молчал. Когда мне хотелось его покусать, покорно подставлял мохнатое плечо. А когда я успокаивалась, мохнатый рыцарь тут же оказывался рядом и одним своим видом внушал уверенность, что на этот раз все пройдет хорошо.

Только когда меня стало выбрасывать из тела по нескольку раз в день, Рокхет проявил первые признаки беспокойства. Нет, на нем по-прежнему не оставалось ран или иных следов, говорящих, что мы не ладили. Но принюхиваться ко мне он стал намного настойчивее. А с определенного времени стал отказываться уходить даже тогда, когда это стоило бы сделать и когда обуявшее меня раздражение становилось таким сильным, что его буквально требовалось на кого-то выплеснуть.

Раньше для этих целей я использовала валяющееся за домом бревнышко. Маленькое такое, всего в три обхвата. Сперва полосовала его когтями, потом яростно грызла. Когда же грызть стало нечего, начала портить бревенчатый сруб. И в один из последних своих визитов так постаралась, что пострадавший от зверских набегов дом вскоре грозил завалиться на один угол.

Когда я в очередной раз накинулась на ни в чем не повинное дерево, именно волк меня отвлек и вызвал, что называется, гнев на себя. Но его мне полосовать не хотелось. Быть может, именно потому, что он не собирался сопротивляться. А вот в снегу я его изваляла знатно, зато по ходу дела сумела успокоиться. И теперь, если чувствовала, что вот-вот подкатит знаменитое кошачье бешенство, просто звала оборотня с собой и часами гоняла вокруг дома, доводя и себя, и его до изнеможения.

Потом и эта возня помогать перестала.

Зверь отчаянно тосковал, страдая без полноценного партнера. Приступы желания настигали его так часто, что я уже даже перестала понимать, где день, а где ночь. И сколько времени провожу в беспамятстве, пока мой измученный кот носился по долине и отчаянно звал свою несуществующую пару.

С баскхами мы традиционно не спаривались, поскольку состояли в слишком близком родстве. С другими котами я хоть и заводила интрижки, но на гон никогда не звала, потому что, как ни крути, все они были моими потомками. И никого из них я бы не хотела видеть отцом своих детей. С друидами несколько раз у меня было, чего греха таить. Лори и Лорна – главное тому подтверждение. С людьми, разумеется, тоже случалось. Причем немало и не только у меня. Большинство кошачьих пород произошли как раз в результате такого кровосмешения. А вот лохматые до сих пор являлись неизведанной территорией. И судя по тому, что раз от раза живущий в одном со мной доме волк оставался целым, партнером его мой зверь действительно не воспринимал.

Это было и хорошо, и одновременно плохо.

Но больше ничем я помочь ни себе, ни Рокхету не могла.

– Прости, – прошептала я однажды вечером, крепко обняв толстую волчью шею. – Скорее всего, завтра я окончательно утрачу над собой контроль. Прошу: не раздражай моего зверя. Не суйся ему под когти. И ни в коем случае не подавай голос, когда он будет звать свою пару. Обещаешь?

Волк радостно махнул хвостом, так ничего и не поняв из моей сумбурной речи, и с чувством лизнул меня в нос.

– Дурачок, – вздохнула я, прижимаясь к нему крепче. – Но я к тебе привязалась. И если ты умрешь по моей вине, я буду горевать.

Лохматый в ответ широко зевнул и, устроив морду у меня на груди, сладко засопел. А я, почесывая ему за ушами, с грустью подумала, что и впрямь к нему привязалась. Открытый, честный, понятный настолько, насколько только могут быть понятны звери, он неожиданным образом стал для меня и другом, и самым близким существом за всю мою долгую жизнь. Не испугался. Не удрал, завидев моего зверя в его самой грозной ипостаси. Напротив, привязался сам и теперь, что бы ни случилось, уже не уйдет.

Не приучены волки бросать тех, кто им дорог. Ни людей, ни сородичей, ни похотливых кошек, одну из которых конкретно этот лохматый решил признать членом своей маленькой стаи. И это уже навсегда. Что бы я ни сделала и куда бы ни отправилась, волк не предаст, не уйдет, не бросит, даже если я однажды захочу прогнать его сама.

«А я не захочу», – так же неожиданно поняла я, вдохнув мощный звериный дух, который уже давно стал для меня привычным.

Пусть он и волк, но он теперь мой волк. И сознавать это оказалось настолько приятно, что я успокоенно уронила голову на подушку и задремала, искренне надеясь, что хотя бы еще один день смогу прожить человеком.

* * *

Кто-то считает, что гон для оборотней – лишь приятный способ зачать полноценное потомство, но для нас, кошек, он подобен проклятию. Когда ты теряешь над собой контроль, когда тобой управляют инстинкты, когда единственное желание, которое тебя обуревает, это желание с кем-нибудь спариться…

Это совсем не весело. И приносит столько мучений, что никто другой не способен по-настоящему их понять.

Волкам проще – для них период гона длится несколько дней, и за это время самец, как правило, способен покрыть сразу нескольких готовых к спариванию волчиц. Точно так же, как и волчица готова принять далеко не одного самца, но лишь самый удачливый станет отцом ее щенят.

А наши звери более требовательны к выбору партнера. В отличие от лохматых, которые вне брачного периода хранят верность одному самцу или самке, у баскхов эта необходимость проявляется лишь раз в несколько лет.

При этом гон может длиться день, а может и целую неделю. Чем старше оборотница, тем реже на нее накатывает кошачье безумие, но тем длительнее становятся его периоды. Если она окажется мудра и предусмотрительна, то наличие опытного и выносливого партнера сделает брачный период гораздо менее болезненным, чем обычно. Но с Ниалом мне не повезло – Эйлинон не позволил мне насладиться близостью. И вместо трех предполагаемых лет я смогла урвать для себя лишь несколько жалких месяцев. Они, разумеется, никак не облегчили мое состояние, поэтому гон меня ожидал долгий, тяжелый. И я не зря так беспокоилась о сохранности шкуры прижившегося в моем доме волка.

Как это обычно бывает, безумие накатило внезапно. Остро. Ранним утром. Всего через миг после пробуждения.

– Беги! – только и успела просипеть я, чувствуя подкатывающую трансформацию. – Беги, Рокх-х-х…

Я еще успела услышать, как тревожно взвизгнул отпрянувший от меня волк. Увидела его полыхнувшие неподдельным испугом глаза. Заметила, как стремительно покрываются шерстью хищно изогнувшиеся пальцы. Запрокинула голову, слыша, как с хрустом вытягиваются шейные позвонки. И громко взвыла, когда впервые за сорок лет мое тело грубо изломал полноценный, грозящий стать очень долгим оборот, а глаза застлала кровавая пелена.

«Только не убивай… не убивай! – лихорадочно шептала я, падая на колени и пригибая книзу внезапно потяжелевшую голову. – Прошу тебя, не убивай его!»

Но утопающий в лавине нашего общего безумия зверь, кажется, этого не услышал.

Все, что я помню дальше, это лишь бешеный рев вырвавшегося на свободу монстра. Громкий хруст разламываемой мебели. Неистовую жажду. Голод. Приступ острейшего, болезненно выкручивающего нутро желания. И такой же неистовый приступ самого настоящего бешенства, когда стало ясно, что этот пожар некому загасить.

Причем желание в такие дни захлестывает нас настолько, что мы не только лезем на стены – мы готовы из-за этого убивать. Не ради забавы. Тем более не ради удовольствия. Чаще всего во время гона мы убиваем за то, что находящийся рядом мужчина оказался не в состоянии дать то, что нам так отчаянно нужно. Не оправдал надежд. Не смог ничего нам противопоставить. И хоть мы всегда стараемся выбирать лучшее из того, что есть в наличии, порой разочарование собственным выбором приводит в ярость. Слабые, жалкие, обильно потеющие и пахнущие страхом люди и нелюди, не достойные того, чтобы перед ними преклоняться.

Сколько их было? Особенно в первые годы? От скольких я ушла прямо посреди гона в надежде, что смогу отыскать что-то более подходящее? Десятки? Сотни? Больше?

Вот и в этот раз я подспудно ждала, что после пробуждения буду испытывать все то же острое, болезненное, мучительное разочарование, сдобренное болью в поврежденных руках. Увижу снесенные с петель двери, измочаленные перила, жестоко исцарапанные стены, разбитые окна, в клочья изодранные подушки и одеяла…

Беснующийся зверь – это всегда страшно. А зверь, с которым сами боги были сладить не в силах, это уже повод для паники.

Как там мой волк? Живой еще? Убежал ли? Спрятался? Отбился?

Пожалуй, это была единственная мысль, которая билась в моей голове во время мимолетных проблесков сознания. Не зацепить, не задеть, не поранить… любой ценой, но уберечь лохматого от себя, даже если для этого придется перегрызть всю мебель в доме и до основания разгромить пережившую не один ураган постройку!

И я его, кажется, не убила. По крайней мере, когда бы я ни вынырнула из сознания зверя, кровью поблизости ни разу не пахло. Да и повреждения в доме оказались совсем незначительными. Можно сказать, в этот раз их и вовсе не было. Более того, то бешенство, которое пугало меня все предыдущие годы, больше не довлело над моим неистовым зверем. Напротив, я, хоть и не могла видеть его глазами, с удивлением ощутила, что на этот раз он доволен… как это ни странно, но действительно блаженствует во время своего кошмарного гона. И даже более того – чувствует себя абсолютно счастливым!

Посетившее меня кратковременное чувство полного, всеобъемлющего, просто фантастического покоя оказалось настолько неожиданным, что в первый раз я даже идентифицировать его толком не смогла и снова провалилась в небытие, успев выдать лишь удивленное донельзя «хм-м».

Второе пробуждение длилось чуточку дольше и, помимо умиротворения, успело подарить мне вспышку сладкой, до искр в глазах, судороги, которую сменило такое же острое блаженство.

Не успев ощутить его в полной мере, я с изумленным воплем снова провалилась в темноту. Потом еще пару раз умудрялась прийти в себя, чтобы убедиться, что мне это не привиделось. И накануне последнего исчезновения с ужасом осознала, что мой строптивый зверь все-таки успел найти подходящую пару. И теперь зубами, когтями, всем телом стремился слиться с неожиданно обретенным партнером, которого я, если честно, уже и не чаяла найти.

К несчастью, проблески сознания оказывались столь мимолетными, что я могла лишь ловить его ощущения. Наслаждаться урывками чужого удовольствия. Нежиться вместе с утомившимся зверем. Подспудно радоваться его успехам. И бездумно льнуть к тому единственному, кто сумел усмирить мое жутковатое безумие и каким-то чудом снял то самое проклятие, последствий которого я боялась больше всего на свете.

В одно из таких пробуждений, которое продлилось чуть больше обычного, я вдруг осознала себя живой и вполне уверенно чувствующей себя в собственном теле. Утомленный постельными подвигами зверь как раз задремал, опрометчиво оставив меня без присмотра. Поэтому я смогла открыть глаза. Несколько мгновений таращилась на густые серебристо-серые завитки перед своим носом. А потом смогла опознать настойчиво забивающий ноздри аромат и вздрогнула от внезапной догадки: Рокхет!

Приподнявшись на локте, я окинула недоверчивым взглядом обнявшего меня мужчину и убедилась: действительно Рокхет. Кроме него, в доме никого больше не было. Но как он смог вернуть себе человеческий облик? И когда это случилось? А главное, почему моей парой стал именно он?!

На эти вопросы не было ответа. Да и заворчавший внутри меня зверь снова заявил права на понравившегося ему мужчину. Я, находясь в полном обалдении от совершенного открытия, безропотно отступила в тень, не представляя, как потом буду объясняться с волком. Зверь тем временем снова подал голос. И, услышав вырвавшийся из моей глотки рык, оборотень неожиданно распахнул пылающие звериной желтизной глаза. Тоже глухо рыкнул в ответ. Одним мощным рывком опрокинул меня на спину. Низко склонился, обдав целым облаком того бесподобного аромата, который сводил меня с ума, и…

Дальше я снова ничего не помню, кроме мелькнувших перед самым носом простыней, опасно качнувшегося потолка, хищно прищуренных волчьих глаз и крепких мужских рук, которые прямо на глазах покрылись густой серебристой шерстью и обзавелись острыми, совсем не человеческими, но еще и не волчьими когтями, один вид которых вызвал в моем теле восторженную дрожь…

В следующее пробуждение, которое состоялось уже утром, я успела заметить чуточку больше.

В частности, то, что на обнаженной груди и плечах оборотня не имелось ни единой царапины или шрама. То, что в комнате царил относительный порядок. Отметила отсутствие витающего в воздухе пуха, следов погрома, испорченной мебели. Я даже на собственном теле ничего плохого не ощущала, словно меня совсем недавно заботливо вымыли, вытерли и на всякий случай укутали простыней, хотя в этом не было никакого смысла.

И снова я смотрю в расслабленное лицо волка, мысленно поражаясь собственному спокойствию. По всем признакам выходило, что он меня все-таки обманул. Сумел сохранить свою человеческую ипостась и целый месяц водил за нос, чтобы при случае воспользоваться моей беспомощностью.

Казалось, мне следовало на него обозлиться. Быть может, даже по морде дать за такое коварство. Но, прислушавшись к себе, я с удивлением поняла, что злиться совершенно не хочу. Более того, он тоже умудрился меня не поранить. И это было непривычно, дико – обычно во время гона оборотни не сдерживались, и хотя бы крохотные ранки, но все-таки получали оба партнера.

Что между нами произошло?

Что ты со мной сделал, волк?

И почему, зная про обман, я все еще смотрю на тебя, с наслаждением вдыхаю твой терпкий запах и, вместо того чтобы ударить, ищу повод к тебе прикоснуться?

Не сумев сдержать это иррациональное желание, я приподнялась и все-таки провела кончиками пальцев по его щеке.

Кожа жесткая, но еще не колючая – оборотень успел недавно побриться. Запаха пота от него тоже не исходило. Значит, он умудрился еще и вымыться.

Как я этого не заметила? Почему вдобавок позволила вымыть себя?

– Красивый, – зачарованно прошептала я, проведя кончиком указательного пальца вдоль четко очерченной верхней губы и ненароком увидев мелькнувший под ней ослепительно белый, невесть когда успевший вырасти волчий клык.

Хм.

Он что, в полуобороте все это время провел?

Похоже, что да. И даже сейчас выглядит, словно зверь, по какому-то недоразумению натянувший человечью шкуру. Для такого здоровяка она была явно маловата – густая поросль почти что волчьей шерсти на груди и животе это наглядно доказывала. Но раз лохматый так долго пребывал на грани трансформации, раз даже во сне продолжает качаться между человеком и зверем – это что же получается, он сейчас находится в таком же неустойчивом состоянии, что и я?!

От нового открытия я тихо выдохнула и обомлела, когда во второй раз за день увидела хищно загоревшиеся в полутьме глаза. Желтые, звериные, они посмотрели в упор, вызвав прилив неконтролируемого желания.

Действительно моя пара. Мой волк. Хищный зверь, один вид которого выбивал меня из привычного равновесия. И, богиня, мне это нравилось! То, как он смотрит. Как жадно втягивает ноздрями мой запах. Как умопомрачительно пахнет сам, причем с каждым мгновением источая все более сильный аромат, от которого отчетливо подрагивали колени.

«Вот что это такое… – в последний момент осенило меня перед тем, как мой зверь снова сорвался с привязи. – Это запах его желания!»

Просто он волк, а не кот, поэтому я не сразу разобралась.

А сейчас этот запах сводил меня с ума. Он в мгновение ока пробудил ото сна моего свирепого зверя. Когда же меня коснулись мягкие губы, ловя непроизвольно вырвавшийся из горла довольный рык, когда на мой зов немедленно и охотно откликнулся живущий в Рокхете волк, моя крыша, помахав счастливо трубами, со свистом улетела куда-то очень и очень далеко. И вернулась, судя по всему, не скоро.

Глава 22

Следующее мое пробуждение было уже обычным и самым что ни на есть нормальным. Я пребывала в человеческой ипостаси, чувствовала себя в ней вполне уверенно, никаких навязчивых желаний больше не испытывала и с облегчением обнаружила, что утомительный гон почти закончился.

Тело, правда, все еще ломило, натруженные мышцы сладко поднывали. Зато на душе царила такая благодать, что не хотелось нарушать ее ни шумом, ни разговорами, ни тем более выяснением отношений.

Искоса глянув на спину отвернувшегося к стене оборотня, я мысленно хмыкнула. Надо же… вот все же есть за что на него злиться, но вместо злости во мне поселились лишь тихая благодарность за то, что он сделал, и необъяснимая, какая-то странная нежность, несмотря на то, что Рокхет меня самым подлым образом обманул.

Удивительно, правда?

Не желая портить воистину прекрасное утро, я тихонько соскользнула с лежанки и, окинув спальню внимательным взором, снова хмыкнула. Значит, в прошлый раз не показалось – комната и впрямь выглядела так, словно в ней не звери порезвились, а молодожены провели первую брачную ночь. Стены почти не тронуты, тряпки по полу не разбросаны, даже простыня на постели и та была чистой и свежей, словно ее недавно перестелили!

Кто перестелил?

Ну, знамо дело, не я. У меня бы в таком состоянии ни сил, ни желания на это не хватило бы. К тому же воздух в комнате, в отличие от прошлого раза, вовсе не казался застоявшимся, а если и наполнял его до упора наш с волком общий запах, так он мне до ужаса нравился. Словно так и должно быть. Словно он и я – две стороны одной медали, которые наконец-то смогли слиться воедино.

Глянув на широкую спину волка, я опустила взгляд ниже и непроизвольно облизнулась. Мрям. Аппетитный какой… так бы и цапнула зубами, если бы за этим не последовало обязательное пробуждение и разговор по душам.

Я все же заставила себя отвернуться и на цыпочках направилась к лестнице.

Хм.

А вот и первые следы нашей бурной страсти: на одной из ступенек виднелись отчетливые следы когтей. Судя по размерам, моих. А рядом, на стене, красовались гораздо более длинные и широкие царапины, сделанные явно мужской рукой.

Что у нас тут произошло? Кто кого пытался затащить или вытащить из спальни?

Пожалуй, потом у волка спрошу.

Так, а это что?

Спустившись на первый этаж, я задумчиво оглядела ведущий на кухню проем и коснулась ладонью оставшихся на дверном косяке глубоких отметин. Отметин было две пары, и обе очень странные: во-первых, они располагались довольно высоко, примерно на ладонь выше моей головы, а во-вторых, они оказались двойными. Я даже подошла поближе и приложила к ним руки, желая убедиться, что первая пара отметин принадлежала именно мне.

Это оказалось правдой: размер, ширина, расположение царапин… кажется, я стояла лицом к стене, упираясь в нее когтистыми руками. А поверх моих совершенно определенно находились другие ладони. Более широкие, мощные, но такие же когтистые и успевшие оставить возле моих пальцев по пять круглых отверстий с неровными краями, как если бы туда в свое время с силой вонзились крепкие волчьи когти.

Чтобы сотворить такое, волк должен был прильнуть ко мне вплотную. Буквально вмять всем телом в косяк и навалиться сверху, удерживая на месте и жадно кусая в шею.

Буйное воображение тут же подсказало, чем именно мы могли заниматься в столь двусмысленной позе. Я вдруг почувствовала, что краснею, после чего машинально провела ладонью по слегка саднящему загривку и остро пожалела, что ничегошеньки не помню. Вообще ничего. Ни волка, ни сколько времени прошло с момента наступления гона… совершенно чистый лист, на котором время от времени проступали лишь смутные ощущения.

Вот и сейчас мне показалось: что бы тут ни произошло, я определенно ничего не имела против. Больше того, в ответ на промелькнувшую в голове картинку, ощутила прилив жара отнюдь не только к щекам. Вот же волчара ненасытный… и ведь никто не знает, что и, главное, как он смог со мной такое сотворить. Но как только выдастся время, обязательно задам лохматому вопрос, а то и… хех… попрошу его повторить.

Ладно, что у нас дальше на очереди?

Очаг оказался чуть теплым, а внутри на углях стоял большущий таз, доверху наполненный большими кусками очищенного от костей, загодя порубленного на куски и уже размороженного мяса.

Кажется, кто-то озаботился нашим завтраком?

Потрясающе.

На кухне, как ни странно, тоже царил идеальный порядок. Ни разломанных стульев, ни валяющихся под ногами обломков костей. Правда, на большом столе, особенно на краю столешницы, появилось немало новых царапин, но тут уж я сама догадалась, откуда они взялись и почему в паре мест несчастное дерево выглядит так, словно его в порыве страсти грызли зубами.

Ледник… и снова я удивилась, обнаружив, что больше половины запасов как корова языком слизнула. За два-три дня даже вдвоем и даже во время безумия такое опустошение не устроишь. Это сколько же мы с лохматым развлекались? Неделю? Две? Больше? Впрочем, богиня с ними, с запасами – зима скоро тоже пойдет на спад, а там и ущелье откроется, так что можно будет сходить на охоту.

Что поразило меня больше всего, это оставшаяся на своем месте дверь и целые полки, с которых волшебным образом исчезло замороженное мясо. Обычно во время гона моего зверя не заботила сохранность стеллажей и чистота в помещениях. Порой, проснувшись, я могла обнаружить себя покрытой пухом, перьями и в окружении целых гор жестоко разгрызенных костей, на которых виднелись жалкие остатки мяса. Будучи страшно голодным, мой кошак не раз сносил двери с петель, беспорядочно рылся на леднике, отшвыривая то, что похуже, и жадно глотая самые сочные, свежие и большие куски. Потом за ним приходилось подметать, мыть полы и собирать разбросанные тут и там ошметки.

Но на этот раз кто-то сделал это за меня. А скорее всего, сам аккуратно выбирал лучшее мясо, заранее размораживал, чтобы мой зверь не ломал зубы, и бесстрашно кормил, не позволяя кошаку устроить бардак.

Озадаченно крякнув, я обошла остальные помещения первого этажа, но везде царил все тот же безупречный порядок. Амулеты на месте, чистая одежда аккуратно сложена на подоконнике, грязная, включая несколько смен постельного белья, брошена в большую корзину и убрана в подвал. Разломанные стулья, коих оказалось всего две (две!) штуки, сложены в углу. Остальная мебель сдвинута к стенам, чтобы ее ненароком не снесли…

Одним словом, я была настолько поражена обстановкой в доме, что даже слов не нашла обозначить всю глубину моих растрепанных чувств.

Когда же я открыла дверь на улицу и обнаружила, что двор вокруг крыльца кто-то недавно очистил от снега, то и вовсе едва не выпала в осадок.

С ума сойти!

Неужто волк, пока я спала, занимался хозяйством?!

И правда: сменив форму и осторожно заглянув за угол, я обнаружила тщательно расчищенные дорожки к поленнице и туалету. У самой стены стояла широкая лопата. Чуть дальше виднелся пятачок из разбросанных щепок, а в центре – изрядно покосившийся чурбан, на котором недавно кололи дрова. Тот самый венец, который я от отчаяния в прошлый раз подрыла и измочалила когтями, волк успел даже немного подновить, а в основание умудрился подложить крупные камни. Откуда взял, говорите? Да, похоже, отколол от близлежащих скал, потому что там явно виднелись следы работы киркой, а сама кирка, как я успела недавно убедиться, находилась в подвале, но стояла совсем не на том месте, на котором я ее когда-то оставила.

Ну дела!

Помотав головой, вернулась обратно к крыльцу и озадаченно села, оглядывая приведенный в порядок двор. Утро сегодня выдалось солнечным и морозным. Потревоженные мной снежинки красиво переливались в воздухе. Солнце уже отчетливо пригревало, намекая на близость весны. Лежащие вдоль скал сугробы тоже были покрыты сверкающими на солнце льдинками. И это выглядело настолько красиво, что у меня внезапно потеплело на душе.

Вот ведь волчара…

Но как же приятно оказалось сознавать, что в моем доме поселился настоящий мужчина, у которого к тому же руки росли из правильного места. И я ведь не помню, чтобы он отлучался. Похоже, успевал поработать, пока я беззастенчиво дрыхла наверху. А главное, мой зверь его отпустил, позволил тут безвозбранно хозяйничать. И это было странно вдвойне, потому что обычно на свою территорию ревнивый кошак никого не пускал.

Сколько я так просидела возле крыльца, оглядывая преобразившийся двор и довольно щурясь на солнце, не знаю. Но в какой-то момент я пришла в такое прекрасное расположение духа, что не только захотела размяться, не только с удовольствием пробежалась вокруг дома, но и всласть повалялась в снегу, барахтаясь в нем, как неразумный котенок.

Порой хотелось чего-то этакого… элементарных, понятных с детства игр и таких же простых удовольствий. Ни о чем не думать. Ничего не планировать. Просто жить. Наслаждаться совершенно обыденными вещами, быть собой без оглядки на мнение посторонних и получать удовольствие от одной только мысли, что я могу себе это позволить.

Вдоволь нагулявшись и щедро вывозившись в снегу, я огромными прыжками вернулась к крыльцу и, взлетев по ступенькам, ворвалась в дом, окруженная целым облаком искрящихся снежинок. Настроение было превосходным. Хотелось тереться загривком о стены и громко мурлыкать, беззастенчиво извещая мир о том, как же мне сейчас хорошо.

Правда, когда я вприпрыжку заскочила на кухню, то оказалось, что там объявился гость. Могучий, обнаженный, если не считать обернутого вокруг бедер полотенца, но удивительно спокойно поднявшийся из-за стола и одаривший меня таким же спокойным взглядом светло-серых глаз.

– Мряу!

Я прямо на ходу сменила ипостась и, не сбавляя скорости, прыгнула. Волк пошатнулся от удара, но с готовностью меня подхватил, позволив обвить его ногами за бедра. Затем его руки обняли меня за талию, притянули к груди, прижали. После чего оборотень уткнулся носом в мою шею, жадно вдохнул и даже не дрогнул, когда я цапнула его зубами за ухо и свирепо выдохнула:

– Добр-рое утр-ро, лохматый. Что ты можешь сказать в свое опр-равдание?

* * *

Делать ему больно в мои планы, разумеется, не входило, но хоть как-то недавнее негодование нужно было выразить. Обманул, понимаешь, бедную девушку. Прикинулся нечастным, всеми брошенным волком, втерся в доверие. И посмотрите, к чему это привело!

Я выпустила мокрое ухо и отстранилась, всматриваясь в невозмутимого оборотня.

Вот ведь гад. И не стыдно ему! Ни капельки. Стоит, молчит, изучает меня так же внимательно и делает вид, будто ему не за что извиняться! Но, наверное, именно это его спокойствие меня и остудило. За долгие годы мужчины смотрели на меня по-разному: с вожделением и опаской, с предвкушением и надеждой, со страхом, с болью, с обидой и даже с ненавистью… но в глазах Рокхета была только нежность, смешанная с необъяснимой уверенностью, что он все сделал правильно.

– Волчара… – прошептала я, зарываясь пальцами в его волосы и только сейчас обнаружив, что он успел их когда-то обстричь. Теперь вместо роскошного хвоста у него были короткие, слегка вьющиеся вихры. Непослушные, непокорные, как он сам. Мокрые после душа. Но настолько мягкие и льнущие к рукам, что я непроизвольно притянула оборотня ближе и шумно вдохнула его потрясающий запах.

Он все еще желал меня. Но уже не с тем срывающим крышу вожделением, с каким самцы обычно набрасывались на самку в период гона. Его желание было осознанным, давним, старательно сдерживаемым. Его хотелось разбудить, встряхнуть, подбросить в тлеющие угли сухих поленьев. Заставить его потерять голову, выкинуть прочь ненужные мысли и увидеть совсем другим. Таким, каким я его пока не помнила – горячим, страстным, неистовым и даже опасным. Больше никаких рамок. Одни инстинкты. Голая сила, замешанная на зверином желании доминировать.

Хочу увидеть его таким. Хотя бы раз. Прямо здесь, сейчас, пока он полностью в моей власти…

Я быстро наклонилась и на пробу лизнула лохматого в губы, а когда он впервые ответил, жадно поцеловала.

И вот тогда крышу сорвало не только у меня – пальцы Рокхета впились в мою кожу, несильно кольнули внезапно отросшими когтями. Оборотень резко повернулся и, с силой вжав меня в стену, накинулся жадным зверем, терзая мой приоткрытый рот и словно вознамерившись выпить из меня и без того сбивчивое дыхание.

Это было упоительно, волшебно, с привкусом того самого безумия, которое когда-то нагоняло на меня дикий страх. Но теперь, когда оно оказалось разделено на двоих, страха больше не было. Я наслаждалась нашим общим неистовством. Блаженствовала сразу в обеих ипостасях, даже не уловив момента, когда мы со зверем слились и в унисон застонали под натиском своего – да, теперь уже точно своего – постоянного партнера.

Волк оказался воистину великолепен, и мы целовались, как в первый и последний раз. Царапая друг друга клыками, оставляя когтями красные отметины на коже. Вжимаясь один в другого так, словно было кому нас разлучить. И деля на двоих не только страсть, но и дыхание, и желание в надежде, что сможем точно так же когда-нибудь разделить и жизнь.

Когда у меня закончился воздух в легких, я все же заставила себя оторваться от оборотня и, запрокинув голову, тихо рассмеялась.

– Волчара, – повторила уже не с раздражением, а с нежностью. После чего взъерошила волосы жадно целующего мою шею волка, заставила его приподнять голову. Заглянула в помутневшие от желания серые глаза, в которых явственно проступили хищные желтые искорки, и аккуратно чмокнула лохматого в губы. – Ты действительно прекрасен.

– Хр-р, – непроизвольно рыкнул Рокхет, поймав мой лукавый взгляд. А потом хрипло выдохнул: – Что ты хочешь?

– Поговорим? – хитро прищурилась я.

Волк шумно втянул ноздрями воздух и, как ни удивительно, кивнул. После чего перехватил меня поудобнее, оторвал от стены и, сделав пару шагов, ногой подвинул стоящее у камина кресло.

Ого. Редкий мужчина так быстро согласится прервать любовную игру лишь потому, что у женщины внезапно сменилось настроение. Но он, наверное, не хуже меня чувствует, когда я настроена пошалить, а когда всего лишь прикидываюсь. Недаром его ноздри так жадно шевелятся. И очень даже неспроста опасные искры в его глазах внезапно угасли.

Волк успокоился. Не стал настаивать на продолжении, и это было еще более удивительно, чем все, что он сделал раньше. Причем удивительно настолько, что я даже протестовать не стала, когда оборотень сел, не выпуская меня из рук. Напротив, даже поерзала у него на бедрах, пристроилась поудобнее и мысленно хмыкнула, когда полотенце явственно сползло с его тела.

Вот же странное создание. После всего, что между нами было, сам факт наличия этого грешного полотенца выглядел презабавно. Что там теперь скрывать-то, а? Все я уже прекрасно видела и совершенно точно успела опробовать во всех мыслимых и немыслимых позах. Но воспитание есть воспитание – Рокхет как считал неприличным разгуливать перед дамами голышом в человеческой ипостаси, так и не изменил своего мнения. Хотя, конечно, конкретно в этот момент данный факт беспокоил меня меньше всего.

– Ну-у? – промурлыкала я, в который раз взъерошив непривычно короткие волосы волка. – Ничего не хочешь мне рассказать?

Оборотень вопросительно приподнял брови:

– Что ты хочешь услышать?

– К примеру, мне интересно знать, как ты меня нашел. Зачем вообще искал. И каким именно образом скрыл от моего бдительного взора наличие живой человеческой ипостаси.

– Я не скрывал, – совершенно спокойно отозвался Рокхет. – Последние два года я практически не помню. Но, наверное, ты хочешь услышать все с самого начала?

Я окинула волка задумчивым взором.

Не помнит? Совсем ничего? Вот даже как…

– Пожалуй, хочу, – замедленно кивнула я, продолжая изучать оборотня прищуренными глазами.

Тот только плечами пожал, продолжая ненавязчиво обнимать меня за талию.

– У меня всегда была проблема с выбором пары. Для сильного зверя, которому с рождения пророчили роль вожака, это не редкость, но в конце концов даже самые привередливые волки уставали от поисков и все-таки делали выбор. Тогда как мой…

Из горла Рокхета вырвался невеселый смешок.

– Тебе знакомо чувство, когда твоей человеческой ипостаси кто-то нравится, а зверь против этого яростно протестует?

Я кивнула: еще бы. Всю жизнь, считай, с такой же проблемой прожила. И если бы мы понимали с кошаком друг друга чуточку хуже, трупов на моем пути было бы гораздо больше. Так что да, я прекрасно понимала Рокхета. И даже могла представить, насколько тяжело ему было жить.

– Первое время гон проходил как обычно, – тем временем продолжил волк. – Волчицы приходили и уходили. Многие потом обзаводились щенками. Но никого из них в качестве постоянной пары мой зверь почему-то не принял. Мы тогда плохо понимали друг друга. Вернее, я его почти не слышал, да и не считал нужным прислушиваться. Но теперь мне кажется, что в какой-то момент, обнаружив, что в стае нет никого сильнее и лучше, он захотел найти такую же сильную пару… лучшую, понимаешь?

Я только улыбнулась.

– Самую лучшую, – хрипло повторил Рокхет, подняв на меня неуловимо пожелтевшие глаза. – Такую, что смогла бы не просто хранить очаг или воспитывать волчат. Такую, чтобы за нее пришлось побороться. Стать достойным… лучшим для нее.

– Мр-р, – проурчала я и, не сдержавшись, потерлась носом о щеку блаженно прикрывшего глаза волка.

Это я тоже могла понять – мой зверь всю жизнь искал что-то подобное. Отвергал мой выбор. Порой смирялся с необходимостью, но все же мало удовольствия перед очередным гоном думать, а выживет ли после этого любовник? Разум мы ведь теряем полностью. И кто знает, когда разочарованный в партнере зверь надумает отомстить за неосуществленные надежды?

– Когда стало ясно, что в стае никого подходящего нет и даже во время гона находиться рядом со мной опасно, я ушел, – вздохнул Рокхет, снова отводя глаза. – Брат меня понял. Лучший друг поддержал. А когда владыка Эйлинон сказал, что для меня еще не все потеряно, стало ясно, что это было правильное решение. Он, правда, многого не сказал, когда отправлял нас на твои поиски, но сообщил, что если нам повезет, то ради того, чтобы привести тебя в его лес, я должен буду пойти на любую жертву. Даже если это потребует принести кому-то из богов клятву служения.

Я непроизвольно вздрогнула:

– Ты что, знал?

– Да, – признался волк. – Владыка предупредил о последствиях. Сказал, что, скорее всего, клятва Кхеметт сделает меня чувствительным к силе любого баскха, и снабдил зельем, чтобы свести к минимуму этот эффект.

– То есть кровь на моем алтаре ты пролил умышленно, – заключила я.

– Я только не знал, кому именно даю клятву. А когда увидел тебя в первый раз…

По губам оборотня скользнула еще одна улыбка.

– Знаешь, я всегда считал вашу породу коварной, изворотливой и неразборчивой в связях. Все кошки, которые мне встречались по жизни, отличались легкомыслием. Ну, по крайней мере, мне казалось, что это было легкомыслием, которое позволяло вам соблазнять мужчин, совершенно не задумываясь, что с ними будет дальше. Вы так любите играть со своими жертвами, что порой забываетесь и не понимаете, что причиняете боль. Легко сходитесь, легко бросаете… мне всегда это было непонятно. Неприятно. Такое отношение к партнерам раздражало. Я всегда считал это предательством. Неверностью. Изменой. А когда увидел в храме тебя, то в первый момент подумал – ты специально меня искушаешь!

Я только хмыкнула:

– Мы не придаем такого значения одежде, как некоторые. Ниал тогда довольно невежливо поднял меня с постели. Я была рассержена. А уж ваше мнение по поводу моего внешнего вида меня тем более не волновало.

– Я это понял, – усмехнулся Рокхет, притянув меня ближе. – Но для этого мне понадобилось разозлиться, возжелать, успокоиться, снова захотеть тебя до сведенных костяшек… а потом умереть, увидев перед смертью то, что когда-то так восхитило владыку Эйлинона.

– Хм. То есть кое-что с той ночи в твоей памяти все-таки осталось?

– Я помню ее до мельчайших деталей, – спокойно подтвердил волк. – Вплоть до того мига, как ты впервые меня поцеловала.

– Интересно, почему именно до него?

– Потому что после я больше не мог ни о чем думать. Твоя магия, вернее магия богини, вернула меня к жизни. Но при этом сделала невосприимчивым к зелью, которое дал в дорогу владыка. С тех пор меня больше ничто не спасало от твоего запаха, – признался Рокхет. – Я жил эти дни как в дурмане. А когда еще и зверь начал выходить из-под контроля, вообще решил, что живым до дворца не доберусь.

Я задумчиво качнулась на бедрах мужчины.

Да. Это было похоже на правду. Притом, что сразу после обряда воскрешения я старалась держаться от волка подальше. Сила исцеления богини была такова, что эффект от данной оборотнем клятвы должен был проявить себя в полной мере. Поэтому я внимательно следила за ним, присматривалась, выжидала. И вела себя гораздо осторожнее, чем в начале пути.

Но, видимо, этого оказалось мало.

– Ты спасла мне жизнь, когда дала возможность моему зверю обрести свободу, – неожиданно сознался Рокхет. – Если бы ты не пришла в ту ночь в мою комнату, мы бы друг друга поубивали. В первый раз я был не способен его сдержать. И в первый раз он отказался мне подчиняться. Правда, как выяснилось, все, чего он хотел, это просто быть с тобой рядом. Тогда же я понял, что не могу тебе противиться. Совсем. Особенно когда нахожусь в звериной ипостаси. И тогда же мне в голову пришла и другая мысль: чтобы освободиться от этого ярма, я должен буду тебя убить. Да, – прикусил губу волк. – Когда ты осталась со мной один на один в том трактире, а зверь ненадолго отступил, я был в одном шаге от того, чтобы ударить. И я бы ударил… наверное… если бы ты не проснулась и не попросила больше тебя не будить. Ты доверилась мне. И так беспечно уснула у меня на руках, что…

Я фыркнула:

– Ты не смог бы меня ударить – клятва служения держит надежнее цепей.

– Я тогда об этом не знал.

– То есть ты даже не попробовал?

Рокхет качнул головой:

– Момент был упущен. Потом все мое внимание было занято зверем, с которым пришлось искать общий язык. А у друидов нечего было и думать на тебя напасть – владыка бы мне этого не простил. К тому же он сказал, что поможет мне избавиться от клятвы, а зверь дал понять, что, в случае чего, будет сражаться до последней капли крови.

– Вот, значит, кто тебя отвлек… ладно, – прищурилась я. – Верю. Даже в то, что той ночью ты наклонился вовсе не для того, чтобы меня поцеловать, хотя, признаться, я этого ждала. Но если ты не собирался поддаваться, зачем тогда ушел из дворца? Если ты меня ненавидел, то какого лешего надумал меня искать? Да еще так долго?

Рокхет прерывисто вздохнул:

– Я слишком поздно сообразил, что ненавижу не тебя, не кошек как таковых, а то, чем вы от нас отличаетесь. Вы ветреные, это правда. Намного легче нас создаете и рвете отношения. Вас трудно удержать. И нелегко просто понять. Но раздражение вызывает не столько это, сколько осознание того, что вы позволяете себе делать то, на что не способны мы. Та свобода, которой вы дорожите, хотя порой она граничит со вседозволенностью. При этом вы так тесно сливаетесь со своим зверем, что фактически становитесь единым целым. Даже в этом вы остаетесь независимыми. Никого не слушаете. Ничему просто так не верите. И вы всегда сами по себе, без рамок, законов и цепей, в которые мы, в отличие от вас, заковываем себя сами.

Я улыбнулась и погладила оборотня по щеке:

– Мы не играем чужими чувствами, если в них есть хоть капля правды. И не предаем тех, кто не предает нас. Это и есть тот единственный закон, который кошки блюдут свято.

– Знаю, – вздохнул волк. – Когда ты поцеловала меня во второй раз, на меня… озарение снизошло, что ли? В тебе скопилось так много благодати, что ею и меня захлестнуло. И тогда все странности встали на свои места: поведение зверя, мое собственное стремление от тебя избавиться, даже ненависть – все, понимаешь? До этого дня мне было непонятно, отчего мой волк с такой охотой был готов тебе подчиняться. Почему, стоило мне сменить облик, как он настойчиво вел меня к тебе. Прислушивался к твоему голосу, ловил каждое слово, повсюду искал твой запах… Сперва меня это раздражало. Потом стало приводить в ярость. Но когда клетки не стало и я почти себя потерял, то оказалось, что именно ты сумела вернуть меня к жизни. Вернее, нас обоих. А если еще точнее, то сперва ты вытянула к свету одного из нас, а уж он вытащил и другого. Наверное, мой зверь все же мудрее, чем я, если смог узнать тебя сразу? Тогда как я слишком много времени потерял, пытаясь найти врага там, где его никогда не было.

Я тихо вздохнула.

А я ведь об этом не подумала, когда целовала его на прощание. Считала, что освобождаю его от клятвы, а оно вон как вышло. Все-таки благословение Иллари – штука действенная. Мозги промывает так качественно, что в первый раз с волка напрочь сняло воздействие подавителя эмоций, а во второй помогло услышать его собственного зверя.

– Я тебя выбрал, – так же тихо сообщил оборотень. – В самый первый день. В тот самый миг, когда увидел в том проклятом халате.

Я слабо улыбнулась:

– Что же ты тогда ничего не сказал у святилища?

– У меня горло перехватило, – хрипло ответил Рокхет. – Мы со зверем в первый раз тогда стали одним целым по-настоящему. К тому же, хоть ты и отпустила нас, клятва все еще продолжала действовать. И когда ты велела встать и отказаться от своих слов, мы встали и пошли, хотя никто из нас этого не хотел.

Я прикусила губу:

– А что ты сказал богине, когда окропил кровью ее алтарь?

– Она не приняла мой отказ, – неожиданно сообщил волк.

– Что?!

– Иллари потребовала равнозначный обмен. Одну клятву вместо другой.

– И что ты ей пообещал?

– Я сказал, что отказываюсь от служения Кхеметт ради того, чтобы жить и служить во имя обычной женщины, – улыбнулся Рокхет, заставив меня вздрогнуть. – Я сказал, что эту женщину зовут Бас. Только тогда верховная освободила меня от клятвы.

Эпилог

Несколько минут я пораженно молчала, пытаясь переварить ошеломительные новости. А когда все-таки нашла в себе силы ответить, то смогла только выдохнуть:

– Рокхет… ты сумасшедший!

– Похоже на то, – негромко хмыкнул оборотень, обхватив ладонями мои бедра. – Но я и так слишком много времени потерял, чтобы в себе разобраться. И раз уж волк решил, что ты – моя пара, значит, так оно и есть.

Я нахмурилась, но вместе с тем не могла ему не поверить. Обычно бывает наоборот, когда зверь не принимает выбор человека. Казалось бы, с чего, ведь обе ипостаси у нас равнозначны. Но когда такое случается, партнер оказывается в опасности. Рано или поздно контроль над зверем ослабнет, и тогда он отыграется за былое терпение. И мало кто из нас рискнет жизнью понравившегося человека или нелюдя, если вторая половина категорически против.

Чаще всего это заканчивается разрывом. Я через это проходила многократно. Да и Рокхет не из простой прихоти ушел из стаи. Но такого, чтобы человек не принял выбор зверя…

Признаться, мы с лохматым оказались практически в одинаковой ситуации.

Я, если честно, до сих пор не знала, как относиться к самому факту присутствия в моей жизни волка. Но зверь его принял, признал, покорился. Свершившийся гон, от которого до меня дошли лишь слабые отголоски, тоже это подтверждал. Зверю для образования постоянной пары этого было достаточно. А вот человеку, вернее той части, которая считала себя человеком, увы, этого было мало.

Там, в святилище, Рокхет оказался перед таким же выбором, как и я сегодня. Умом он был против, но инстинкты привели его ко мне. Был бы он в тот момент самим собой, он бы, наверное, не рискнул давать богине новую клятву. Попытался воспротивиться, ведь искренняя нелюбовь к нашему племени не могла исчезнуть в одночасье. Как ни крути, но он слишком долго меня ненавидел. Однако, слившись со своим волком полностью, лохматый в тот момент и мыслил, как он; чувствовал все, что с ним происходило. Быть может, тут еще сыграл роль эффект неожиданности, поэтому он сглупил. Поддался второй половине. Опрометчиво бросил в святилище те самые слова. И…

Я натолкнулась на спокойный взгляд Рокхета, и мои мысли снова смешались.

Нет. Был бы он против такого положения дел, разве потом, придя в себя, он бы ринулся на мои поиски? И разве сидел бы здесь так спокойно, если бы в его душе тлели отголоски застарелой ненависти?

– Что ты сделал? – спросила я, чувствуя, что он не все мне рассказал.

Волк улыбнулся.

– После того как перед лицом верховной богини отдал себя в твое полное распоряжение? Вернулся к мэртосу. И испытал массу самых разных эмоций, обнаружив, что ты к тому времени сбежала.

Я отвела глаза.

– Ты не ответил на поцелуй, и мне показалось…

– Владыка подсказал, что надо сделать, – не дал мне закончить Рокхет. – И намекнул, что на своих двоих я тебя, скорее всего, не догоню. Более того, даже если я позову, ты все равно не откликнешься. Ты ведь не любишь возвращаться к прошлому? Да и с волками у тебя натянутые отношения… Поэтому я решил, что все равно тебя найду. Хотя бы для того, чтобы сказать, что больше никуда не уйду.

Я подняла на него настороженный взгляд:

– Ты все эти годы меня искал?

– Да. Но последнее мое воспоминание заканчивается в становище белых котов. Я нашел Лори, Бас, – так же спокойно признался оборотень. – И он же заверил, что, будучи человеком, мне ни в жизнь тебя не найти. Поэтому я отпустил своего зверя на свободу в надежде, что он отыщет твой след и хотя бы самого себя к тебе приведет.

– Он привел, – дрогнувшим голосом подтвердила я, припомнив, в каком виде нашла его на пороге дома. – Даже каким-то чудом выжил при этом и потом целый месяц старательно прикидывался. Ты действительно не помнишь, как я тебя нашла?

– Нет. Следующим моим воспоминанием стало твое лицо во время последней трансформации. И крик… ты велела мне уходить… волк при этом умолял тебе помочь… я помню твой запах… острый, влекущий… и на этом практически все, потому что все остальное сохранилось отдельными урывками.

Я замерла:

– Как… совсем ничего? А как же гон?!

– Похоже, он начался и у меня.

– Но ты же волк! У вас он тесно привязан ко времени года!

– У нас он привязан прежде всего к паре, – неожиданно улыбнулся Рокхет. – Поэтому когда накрыло тебя, то я тоже… хм… на какое-то время потерял способность адекватно мыслить.

Я открыла было рот, чтобы сказать, что такого не может быть, потому что не может быть никогда, но… промолчала. Если подумать, то для волка это был тот самый уникальный случай, когда овладевшие им инстинкты оказались гораздо мудрее опыта, разума и всего остального. Признав во мне пару, он прошел сквозь огонь и воду, полмира пересек в надежде, что мне будет до него какое-то дело. А даже если и не будет, его это мало волновало, ведь пара для волка – это все. Хорошая или плохая, свирепая или милая, волчица или блудная кошка, она просто есть, и все остальное не имеет значения.

Найдя меня в затерянной среди гор долине, осиротевший, ослабевший, измученный волк хотел донести до меня именно это. А когда меня накрыл проклятый гон, он пришел не для того, чтобы использовать подвернувшуюся возможность. Он просто захотел помочь. Не анализировал, не подстраивал ничего, не старался что-то выгадать. Вместо этого он просто сошел с ума вместе со мной, и этого оказалось достаточно, чтобы мой зверь принял не только его жертву, но и его самого.

Именно поэтому кошак его не поранил, хотя обычно от него никто не уходил без потерь.

Гон для нас – это всегда время боли, тревоги, беспомощности и страха. Дни, когда мы наиболее уязвимы. Дни, когда нас проще всего поранить, сделать зависимыми, слабыми. Время, когда нас с легкостью можно унизить и даже убить. И для кого-то это прекрасное время для мести и вымещения мелких обид.

Для кого-то, но не для сидящего передо мной волка, который не побоялся стать таким же уязвимым и беспомощным, как я. Волка, который доверился сам и сумел сберечь оказанное мною доверие. Который без подсказок понял, что нужно сделать, чтобы облегчить мои страдания. И сумел не только избавить меня от боли, не только не дал повода на него сердиться, но и окружил такой невероятной, идущей не от корысти, а от самого сердца заботой, что мой зверь не мог этого не принять. И не мог не покориться ласковым рукам, которые даже сейчас лишь бережно поддерживали, обнимали, дарили тепло. И ненавязчиво намекали, что это уже не изменится.

Я на мгновение прикрыла глаза, прекрасно сознавая, что именно сделал для меня молчаливый оборотень.

Моя пара… мужчина, лучше и вернее которого, наверное, нет никого в целом свете. Волки, они ведь и правда верны своей паре до гроба. Терпеливые, честные, открытые, преданные до последней капли крови – идеальные мужья, о которых можно только мечтать.

Проблема в том, что для такой, как я, подобный муж – слишком большое счастье, всей тяжести которого мои плечи могут однажды не вынести. С моим взбалмошным характером, переменами настроения, стремлением бесконечно кочевать с места на место – какой мужчина с этим смирится?! Время от времени моему зверю нужно будет доминировать, а кто позволит ему верховодить собой хотя бы в малости? Порой он будет раздражен, иногда даже злобен, и с этим тоже придется мириться. Зная себя, я даже могу гарантировать, что иногда и сама не буду знать, что именно мне понадобится от находящегося рядом мужчины. Захочу ли я его приласкать или укусить, поцеловать или поцарапать…

Кто это выдержит?

Кто сумеет?

– Бас? – настороженно спросил Рокхет, когда я надолго замолчала.

– Я не думаю, что это хорошая идея, – тихо-тихо уронила я, стараясь не смотреть ему в глаза. – Сейчас, пока мы заперты среди скал, а отголоски гона какое-то время нас еще будут тревожить, все будет замечательно. Однако потом…

– Почему ты думаешь, что у нас ничего не выйдет?

– Ты не сможешь меня удержать, – едва слышно призналась я, скрепя сердце отпуская оборотня и отворачиваясь к стене.

Но Рокхет лишь усмехнулся:

– Я не собираюсь тебя удерживать. Я волк, Бас. Не пес на привязи. Поэтому, куда бы ты ни двинулась, я пойду за тобой. Даже если ты будешь против.

Я нервно дернулась, но он взял мои руки в свои ладони и бережно их поцеловал.

Вот так просто. С нежностью и любовью. Тем самым как бы говоря, что он всегда будет верен, но в то же время никогда по-настоящему не покорится. Не отпустит. Не предаст. Но и безропотно следовать моим желаниям тоже не станет.

Я снова вздрогнула и недоверчиво заглянула в его пожелтевшие глаза, но прочитала в них, что это сущая правда.

Он не уйдет и не отстанет. Не откажется от меня, но и из себя веревки вить не позволит. Будет неотступно следовать по пятам, когда и куда бы я ни надумала отправиться. А если соизволю завести интрижку, он просто придет и убьет того, кто рискнул на меня покуситься. Без объяснений и разговоров. Без криков и угроз. Убьет лишь потому, что так будет требовать все его существо: волки не отдают свои пары, ни с кем не делятся, не прощают. Он разрешит мне держаться поодаль, но, кроме него, принадлежать я уже никому не буду.

Само собой, если ему повезет и я дам на это согласие, он с радостью останется рядом и пойдет со мной бок о бок, не мешая и не требуя никаких отчетов. Если же нет и мой зверь его отвергнет, волк превратится в тень – молчаливую, упрямую и настойчивую. Что бы ни случилось и как бы я ни стала к нему относиться, он всегда будет рядом. В любое время года. Как бы ни стремились ему помешать. Он все равно будет поблизости. До тех пор, пока продолжает биться его большое сердце.

Это не совсем любовь.

Это нечто намного глубже. Быть может, судьба. Или рок. Нечто настолько древнее, родившееся из самых сильных наших инстинктов, что этому невозможно противостоять. Необходимость быть рядом со своей парой, хранить ее, оберегать, помогать всем, чем можно… Так было и так всегда будет. Просто потому, что он волк, а я – та самая пара, которую он на свою голову выбрал.

Впрочем, это еще полбеды.

Иметь в мужьях такого упрямца я бы, если честно, не отказалась. Волки, конечно, ужасно скучные, но Рокхет уже доказал, что умеет меняться и подстраиваться. С ним я буду как за каменной стеной. С ним мне никогда не будет грозить опасность. Внимательный, чуткий, все еще дикий зверь, которого мой собственный кошак уже научился принимать за своего.

Наилучший для меня выбор.

Даже, я бы сказала, идеальный.

Но вот загвоздка – привыкнув к нему сейчас, притеревшись и отдавшись на милость обуявшего меня во время гона чувства, что я буду делать, когда Рокхет состарится? И сколько лет мне потом понадобится, чтобы перестать оплакивать того, с кем я бы не отказалась прожить доставшуюся на мою долю вечность?

– Бас? – снова насторожился волк, когда я прерывисто вздохнула. – Ты думаешь, я тебе не подхожу?

– Напротив. Ты слишком хорош, чтобы составить мне полноценную пару. Но сколько это продлится? Как долго ты сможешь следовать за мной по пятам?

– Сколько понадобится.

– Ты смертен…

– И что? – усмехнулся Рокхет. – Разве это повод отказываться? И неужели ты думаешь, что Иллари лишь из прихоти так настойчиво пыталась нас свести?

– Чего?

– У владыки Эйлинона было видение, – напомнил оборотень. – А ты прекрасно знаешь, что перед этим друиды обожают молиться в старом святилище. Потом богиня вмешалась в обряд. Заставила меня вместо одной клятвы дать другую, много дней вела меня по твоему следу, который был особенно отчетлив именно в лунные ночи. Она хотела, чтобы я нашел тебя, Бас. Даже, можно сказать, благословила. Неужто ради того, чтобы ты во второй раз от меня отказалась?!

Я озадаченно крякнула.

А потом в голос рассмеялась и порывисто обняла своего волка.

Иллари действительно его благословила, причем уже трижды.

Она подарила лохматому жизнь, которую по всем законам давно следовало отнять. Бессовестно разрушила мои планы, не единожды вмешалась в мою судьбу. Все еще считая себя ответственной за мое будущее, она несколько раз меняла линии вероятностей, чтобы мы с Рокхетом оказались здесь в одно и то же время.

А еще благодаря ей в нем теперь текло несколько капелек моей крови. Бессмертной… вернее, и ее крови тоже, которой я по доброй воле с ним поделилась. А это значило… значило…

Иллари! Неужто ты и это предвидела?!

Спасибо тебе за это, великая!

Спасибо!

СПАСИБО!

– Бас, ты в порядке? – с еще большим беспокойством уставился на меня оборотень. Но я лишь рассмеялась громче. – Бас?

– Ты мой! – соизволила я озвучить причину своей внезапной радости. Ага. Оказывается, и на меня может снизойти озарение. Да еще какое! От него мой зверь просто взвыл не своим голосом и радостно оскалился. Тогда как я ткнулась оборотню носом в щеку и грозно повторила: – Понял? Только мой! Навечно!

Рокхет с невыразимым облегчением выдохнул:

– Конечно, твой, Бас. Причем весь. До последней шерстинки.

1

С языка друидов переводится как «свет луны». (Здесь и далее прим. авт.)

2

Один из видов оборотней-кошек.

3

Горы на самой северной границе территории друидов. Славятся тем, что там находится самая высокая в мире вершина.

4

Арр – приставка к имени, которую дают старшему сыну в семье действующего вожака.

5

Расхожее выражение, синоним словосочетания «госпожа удача».

6

С языка друидов переводится как отблеск, зеркало, отражение.

Content

Александра Лисина
Бас. Любимица Иллари

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Эпилог

1