Барнс Джулиан

Дикобраз

Джулиан Барнс

Дикобраз

Димитрине

Старик стоял у окна настолько близко, насколько это позволяла охрана. Город был удивительно темен; зато здесь, на шестом этаже, слабый свет настольной лампы тускло поблескивал на массивной металлической оправе его очков. Он выглядел совсем не так импозантно, как представлял его себе милиционер: пиджак морщился на спине, остатки белесых волос хохолками торчали на темени. Но держался уверенно, даже нечто угрожающее было в том, как он поставил ногу на запретительную черту на полу. Вскинув голову, старик прислушивался к негодующим голосам женщин, приближавшихся по узким улочкам центра. Центра столицы, хозяином которой он так долго был. Старик усмехался.

В этот сырой декабрьский вечер женщины двигались к собору Михаила Архангела, откуда всегда начинались все шествия еще со времен монархии, с тех давних времен. Многие сперва заходили в собор зажечь свечу: тощие желтые свечечки, то ли потому, что сделаны были скверно, то ли от жаркого пламени уже горевших свечей, сразу же перегибались посредине, и горячие капли воска мягко шлепались на поддон. Затем, каждая со своими орудиями протеста, женщины выходили на Соборную площадь; еще совсем недавно эта площадь была для них запретной зоной – ее окружали солдаты под командой офицера в черном кожаном плаще, скрывающем знаки различия. Здесь, на площади, было особенно темно: из шести фонарей горел лишь один, тускло освещая собственное подножие. Многие женщины доставали теперь толстые белые принесенные с собою свечи: их зажигали, экономя спички, одну от другой.

Хотя кое-кто из демонстранток был в шубейках из искусственного меха, большинство оделось по инструкции. Они явились словно прямиком из своих кухонь: фартуки, повязанные поверх ситцевых платьев, толстые свитера, которые они носили в своих нетопленых квартирах, защищали их теперь от промозглой уличной сырости. Из глубоких фартучных карманов или из карманов шуб торчала кухонная утварь: алюминиевый половник, деревянная ложка, иногда наточенный столовый нож, а то и увесистая резная вилка – нешуточный символ угрозы.

Демонстрация началась в шесть – в тот самый час, когда обычно женщины готовят ужин, правда, в последнее время этим словом стали обозначать фантастические кулинарные измышления: нечто среднее между супом и рагу, состоявшее из двух-трех репок, куриной шейки (если удастся ее раздобыть), нескольких листочков салата, воды и черствого хлеба. Но сегодня вечером они не стали осквернять этим гнусным варевом торчащие из их карманов половники и ложки. Этой утварью сегодня вечером они будут угрожающе и гордо размахивать над головой. И началось.

Едва зачинщицы, шесть обитательниц комплекса «Металлург» (дом 328, подъезд 4), перешли с булыжника Соборной площади на поблескивающий трамвайными рельсами гудрон бульвара, по кастрюле ударил первый алюминиевый половник. К нему осторожно, робко присоединились остальные, шум звучал медленно, с паузами – неторопливая мрачная погребальная музыка кухонь. Но когда этот призыв услышало большинство, от торжественности и порядка не осталось и следа: задние ряды шумели что есть мочи, даже в пределах собора, где молящиеся могли теперь свободно обращаться к Богу, грозно и назойливо тарахтела кухонная утварь.

В шествии слышны были разные голоса: глухой стук алюминия об алюминий, более звонкий воинственный вопль от удара дерева по алюминию, легкое, словно колокол, зовущий к обедне, позвякивание дерева о железо и тяжелый лязг бьющего по железу алюминия. Шум нарастал, сгущался над головами, непривычный на улицах города, нестройный и оттого кажущийся особенно мощным; он был настойчив, неотвязен, этот шум, он звучал пронзительно, как рыдания. Стоящие на углу парни потрясали в воздухе кулаками и выкрикивали ругательства; но могучий лязг кухонной утвари накрыл их, как волной, и казалось, что они беззвучно, словно рыбы, шевелят губами, а их ругань могли расслышать лишь желтые фонарные огни.

Зачинщицы думали, что за ними пойдут от силы сотни две женщин из комплекса «Металлург», не больше. Но грозный гул, катившийся по мерцающим рельсам трамвая номер восемь, исходил от нескольких тысяч: из комплекса «Юность» и из «Надежды», из комплекса «Дружба», из «Красной Звезды», из «Гагарина», из «Грядущей победы», даже из «Ленина». Те, у кого были свечи, поддерживали их лишь согнутым большим пальцем, остальные пальцы сжимали ручки сковородок и кастрюль, и когда на сковороду обрушивались ложка или половник, пламя свечи вздрагивало и капли расплавленного воска шлепались на рукава. У них не было флагов, они не выкрикивали лозунгов – это мужское дело. А здесь только одно – канонада стука, звона металлической посуды и подсолнечное поле освещенных желтыми дрожащими огоньками лиц.

С улицы Станова женщины вышли на Народную площадь; ее влажный булыжник дразнил их, словно громадный поднос с глазированными булочками. Дальше они подошли к приземистому, бомбонепробиваемому Мавзолею, где хранился забальзамированный труп Первого Вождя, но шествие здесь не остановилось и не стало более шумным. Женщины пересекли площадь у Археологического музея, отважно протопали мимо бывшего здания Госбезопасности, того самого, где сейчас напряженно улыбающийся старик передвигал ноги, прикасаясь к белой черте на полу; потом они обогнули элегантный неоклассический дворец, в котором еще совсем недавно размещался Центральный Комитет Компартии. Несколько окон нижнего этажа были забиты деревянными щитами, а на углу дома чернел след неудавшегося поджога, тянувшийся от второго этажа до седьмого. Но и здесь никто не остановился, лишь несколько женщин не удержались и плюнули на стены – это вошло в обычай примерно год назад, сперва плевали украдкой, но вскоре это превратилось в некий национальный ритуал, и пожарники ежедневно смывали следы плевков с каменных плит; правда, в последнее время эта мода пошла на убыль, но даже и сейчас нашлось достаточно горожанок, которые пожелали именно так выразить свое отношение к Социалистической (бывшей Коммунистической) партии и усеяли плевками ни в чем не повинные ноздреватые камни.

Ровный гул, в котором слились плач национальной скорби и жалобы голодного желудка, прокатился мимо «Шератон-отеля», где останавливаются богатые иностранцы. Наиболее любопытные из них стояли возле окон, держа в руках свечи, которыми им посоветовали запастись, свечи эти были гораздо более высокого качества, чем те, что горели внизу. Когда они поняли, против чего протестуют эти женщины, некоторые отступили в глубину своих номеров, невольно вспомнив о недоеденных за завтраком кубиках брынзы, маслинах, яблоках, об использованном один лишь раз чайном пакетике. И воспоминание об их бездумной расточительности ожгло их чувством вины, как вспыхнувшая и тут же погасшая спичка.

Теперь женщинам осталось пройти совсем немного до здания Парламента, где, как они думали, их должна была остановить охрана. Но устрашенные грохотом и гулом солдаты отступили за широкие железные ворота, оставив снаружи лишь двоих караульных, по одному в каждой будке. Охрана – вся сплошь новобранцы из восточных провинций, коротко остриженные, ничего не смыслящие в политике, – держала наперевес автоматы, смотрела поверх женских голов, словно пытаясь разглядеть некий далекий идеал.

Но и женщины не обращали на солдат внимания. Они пришли не для того, чтобы выкрикивать оскорбления, задирать солдат, и ничуть не собирались оказаться мученицами. Передние ряды остановились шагах в десяти от караульных будок, и задние не напирали на передних, не подталкивали их навстречу опасности. Эта строгая дисциплина никак не вязалась с ужасающей какофонией, стуком, звоном, которые достигли апогея, когда последние демонстранты заполнили площадь. Шум просочился сквозь металлическую ограду Парламента, взобрался по широким ступеням крыльца и колотился о двойные позолоченные двери. Шуму не было никакого дела до регламента, до правил процедуры, он ворвался в зал палаты депутатов во время обсуждения закона о земельной реформе и заставил представителя Партии сельскохозяйственных работников прервать свою речь и вернуться на место.

Зал был ярко освещен – работала аварийная подстанция, – и депутатов впервые смущало то, что их так хорошо видно; они притихли, переглядываясь и поеживаясь каждый раз, когда громовой голос протеста, невзирая на полное отсутствие слов, весьма доказательный, докатывался до их кресел. А на площади продолжали колотить половниками и ложками о сковороды и кастрюли, деревом об алюминий, деревом о железо, алюминием о железо и алюминием об алюминий. Свечи догорали, и горячий воск обжигал сжимавшие их пальцы, но гул, грохот и мерцание огней – все оставалось как прежде. Зачем слова, когда они и так уже долгие месяцы ничего не получают, кроме слов, сладких, несъедобных слов, которые не утоляют голода. Так пусть лучше говорит металл. Правда, не тот смертоносный металл, который произносит свое слово в таких случаях и оставляет трупы на земле. Женщины говорили без слов: без слов спорили, вопили, требовали и убеждали; без слов они обвиняли и плакали без слов. Все это длилось час, затем ровно в восемь, будто по какому-то тайному сигналу, они начали покидать площадь перед Парламентом. Но их голос не смолк – тяжеловесная масса звука затряслась, словно встающий на ноги бык. А потом смутьянки покинули центр, пересекли Бульвары и рассеялись по своим жилым комплексам – снова в «Металлург», «Гагарин», в «Красную Звезду» и в «Грядущую победу». И долго еще, пока они шли, громыхало на проспектах и звякало в переулках, постепенно затихая, да лишь иногда на каком-то углу вновь раздавался тревожный, испуганный звон, словно убогий оркестрик ударял в тарелки.

Старик на шестом этаже бывшего здания Госбезопасности сидел теперь за сосновым столом, жевал свиную отбивную и читал утреннюю «Правду». Он слышал шум, доносившийся от здания Центрального Комитета Социалистической (бывшей Коммунистической) партии. Когда звуки нарастали, он переставал есть, внимательно вслушиваясь и выжидая, когда они стихнут. Лицо его освещала настольная лампа. Дежурному милиционеру казалось, будто Стойо Петканов улыбается, рассматривая карикатуру в газете.

Петр Солинский и его жена Мария занимали скромную квартирку в комплексе «Дружба» (дом 307, подъезд 2), расположенном к северу от Бульваров. Когда Солинского назначили Генеральным прокурором, ему предложили жилье попросторнее, но он отказался. Во всяком случае, на ближайшее время. Не очень-то этично, думал он, так явно пользоваться милостями нового правительства, когда обвиняешь прежнее в незаслуженных привилегиях. Эти соображения Мария сочла чушью. Генеральному прокурору не пристало жить в занюханной трехкомнатной профессорской конурке, а жене его – ездить автобусом. Не говоря уж о том, что тайная полиция наверняка натыкала здесь жучков. Хватит с нее и того, что их разговоры и, кто знает, возможно, их редкие любовные игры подслушивает где-то в вонючем подвале какой-нибудь толстомордый кретин из госбезопасности.

Солинский распорядился проверить квартиру. Два молодчика в кожаных куртках развинтили телефон и понимающе кивнули головами. Однако их открытие не успокоило Марию. Прежде всего, заметила она, они сами, наверное, этот жучок и поставили. Да и жучков тут, вероятно, полным-полно, а этот, в телефоне, на то и рассчитан, что ты сам его найдешь и решишь, что уж теперь ты в полной безопасности. Всегда отыщется человек, которому интересно знать, о чем говорит Генеральный прокурор, вернувшись домой после службы. Но в таком случае, возразил Петр, если мы въедем в новую квартиру, она, пожалуй, окажется оборудованной еще лучше. Так что, стоит ли переезжать?

Впрочем, была еще одна причина, по которой Петр Солинский предпочитал оставаться там, где прожил уже девять лет. Четные квартиры их дома выходили окнами на север, на гряду невысоких холмов; эти холмы, по мнению военных теоретиков, две тысячи лет назад отлично защищали город от набегов даков. На ближайшем от их дома холме, который Петр едва мог разглядеть за густой, медленно переливающейся пеленою марева, возвышался монумент Вечной Благодарности Красной Армии – Освободительнице. Огромный бронзовый солдат стоял, уверенно выставив вперед левую ногу, высоко держа голову, и поднимал над ней все еще грозную винтовку со сверкающим штыком. Постамент был опоясан бронзовым барельефом пулеметчиков, яростно и беззаветно защищающих свою позицию.

Ребенком, когда его отец еще был в фаворе, Солинский часто приходил сюда. Упитанный, серьезный мальчик в накрахмаленной пионерской форме, он всегда испытывал трепет в День Освобождения, так же как и в День Октябрьской Революции, и в День Советской Армии. Духовой оркестр, медь которого сияла ярче, чем вонзавшийся в небеса бронзовый штык, оглашал окрестности печальной музыкой. Советский посол и командующий Братскими Советскими Силами возлагали к ногам бронзового героя огромные, как тракторные шины, венки. За ними следовали Президент и глава Народной Обороны. Потом все четверо, плечом к плечу, отступали, неуклюже пятясь, словно боялись неожиданно услышать сзади тяжелые шаги. Петру нравилось бывать здесь, он чувствовал себя взрослым и с каждым годом все безоглядней верил в солидарность социалистических народов, в их прогресс, в их неизбежную, научно обоснованную победу.

Еще несколько лет назад сюда, к Алеше, как прозвали это изваяние, новобрачные совершали в день свадьбы паломничество. Со слезами на глазах и с розами в руках они стояли у подножия, охваченные торжественностью минуты своего приобщения к истории. В последние годы эта традиция постепенно исчезла; и единственными паломниками, если не считать праздничных дней, остались русские туристы. Роняя несколько цветочков к постаменту, они, может быть, умилялись своим подвигом, представляя себе горячую признательность освобожденных народов.

Закаты и восходы высвечивали над городом далекую статую Алеши. Петр Солинский любил в это время сидеть за своим столом у окна и ждать, когда солнечные лучи заиграют на солдатском штыке. Он поднимал глаза и думал: вот что почти полвека вонзалось в сердце моей страны. И теперь он должен был помочь вырвать этот штык оттуда.

Обвиняемого по Уголовному делу № 1 известили, что предварительная беседа с Генеральным прокурором Петром Солинским состоится в десять часов. Поэтому в шесть часов Стойо Петканов был уже на ногах, разрабатывал тактику, обдумывал требования и вопросы. Инициативу нельзя ни в коем случае упускать.

Вот, например, первое утро его заключения. Его арестовали совершенно незаконно, ни словом не объяснив, в чем его обвиняют, и притащили сюда, в здание Госбезопасности, которую они теперь переименовали на новый, буржуазный лад. Старший милицейский чин показал ему стол и кровать и обратил его внимание на полукруг, начерченный на полу мелом. Затем вручил ему что-то похожее на конфетти. Так он, во всяком случае, решил и соответственно с этим добром обошелся.

– Что это? – спросил он, бросив на стол пачки разноцветных листочков.

– Ваши продуктовые талоны.

– Ах, так вы, значит, настолько добры, что позволяете мне выйти отсюда и постоять в очереди?

– Генеральный прокурор Солинский решил, что, поскольку вы теперь рядовой гражданин, вы должны переносить все временные трудности, выпавшие на долю остальных рядовых граждан.

– Ясно… Ну, а что именно я должен делать? – Петканов изобразил благодушную стариковскую кротость. – Что мне разрешено?

– Вот ваши талоны на брынзу, вот на сыр, вот на муку. – Милиционер услужливо перебирал разноцветные бумажки. – Масло, хлеб, яйца, мясо, растительное масло, стиральный порошок, бензин…

– Ну, бензин мне, полагаю, не понадобится. – Петканов усмехнулся с видом заговорщика. – Может быть, вы…

Офицер съежился от испуга.

– Понятно, этого нельзя… Да еще к тому же мне пришьют попытку подкупить члена Народной Обороны, ведь так?

Милиционер молчал.

– Как бы то ни было, – продолжал Петканов, делая вид, будто и в самом деле заинтересован предложенной ему новой игрой, – расскажите мне, как со всем этим обращаться.

– Каждый талон – недельная норма продукта, который на нем обозначен. Как вам их расходовать, будете решать сами.

– А как же насчет сосисок? Я их что-то здесь не вижу, а ведь всем известно, что я обожаю сосиски. – Он, казалось, недоумевал, а не жаловался.

– На сосиски талонов нет. Дело в том, что сосисок нет в магазинах, потому бессмысленно выпускать на них талоны.

– Логично, – согласился бывший президент. Потом оставил из каждой пачки по одному талону и остальные протянул офицеру.

– По вполне понятным причинам бензин мне не нужен. Принесите остальное.

Через час милиционер вернулся с хлебом и маленьким кочанчиком капусты. Кроме того, он принес двести граммов сливочного масла, пол-литровую бутылку подсолнечного масла (месячная норма), две фрикадельки, сто граммов брынзы, сто граммов сыра, триста граммов стирального порошка и полкило муки. Петканов попросил все это выложить на стол и принести ему нож, вилку и стакан воды. Затем под бдительным наблюдением двух сотрудников милиции он принялся за фрикадельки, брынзу, сыр, отведал сырой капусты, съел хлеб со сливочным маслом. А потом отодвинул тарелку, мельком взглянул на стиральный порошок, подсолнечное масло и муку, встал, подошел к своей узкой железной койке и улегся.

В середине дня старший милицейский чин снова появился в комнате. Смущенно, будто бы в чем-то оправдываясь, он обратился к арестанту:

– Вы, кажется, меня не поняли. Я ведь объяснил…

Петканов рывком сбросил свои короткие крепкие ноги на скрипучие доски пола и подошел к офицеру. Стал к нему почти вплотную и ткнул пальцем в серо-зеленый мундир, прямо под левую ключицу. Потом ткнул еще раз. Офицер попятился, не столько опасаясь пальца, сколько смущенный непривычной близостью того, на кого привык смотреть снизу вверх в течение всей жизни; а теперь они стоят лицом к лицу, и тот смотрит на него с угрозой.

– Полковник, – сказал бывший президент. – Я не намерен пользоваться стиральным порошком. Мне не нужны также растительное масло и мука. Как вы могли заметить, я не бабка из новостроек за Бульварами. Люди, которым вы теперь служите, могут просрать всю экономику и оставить вас всех с этими… фантиками. Но когда вы служили мне, – тут он особенно энергично ткнул пальцем, – когда вы были преданы мне и Народной Социалистической Республике, в магазинах, как вы помните, водились продукты. Вы, очевидно, помните, что иногда людям приходилось стоять в очередях, но не за этим дерьмом. А теперь вы можете уйти и в дальнейшем, будьте любезны, обеспечьте мне социалистический рацион. Можете передать также Генеральному прокурору Солинскому, чтобы, во-первых, он катился к едреной матери, а, во-вторых, если он и впредь собирается меня пичкать стиральным порошком всю неделю, то за последствия будет отвечать персонально.

Офицер ретировался. И с едой все пришло в норму. Петканову по первому же требованию приносили йогурт и два раза даже разыскали для него сосиски. Бывший президент любил пошутить с охраной по поводу стирального порошка, и всякий раз, когда ему приносили еду, он мысленно говорил себе, что еще не все потеряно, что они его, на свою голову, недооценили.

А еще он заставил их возвратить ему дикую герань. Во время ареста солдаты не разрешили ему взять с собой цветок. Но кто же не знал, что Стойо Петканов, верный духу своего народа, спит с горшком дикой герани под кроватью? Это знал каждый. И они капитулировали на третьи сутки. Он подрезал побеги маникюрными ножницами, чтобы растение могло уместиться под низкой арестантской койкой, и спал с этого дня гораздо лучше.

И вот теперь он ждал Солинского. Стоя в двух метрах от окна, он попирал левой ногой прочерченную на полу белую линию. Какой-то неумеха попытался провести по сосновым доскам идеальный полукруг, но то ли от волнения, то ли с похмелья руки у него дрожали, и линия получилась неровной. Неужели они и впрямь боятся, что он может покуситься на свою жизнь? На их месте он бы только приветствовал такой исход и позволил бы арестованному разгуливать по комнате, где ему вздумается. В эти несколько дней всякий раз, когда его выводят в коридор, ему представляется одна и та же сцена: его останавливают перед заляпанной металлической дверью, снимают наручники, а потом – толчок в спину и резкий крик «Беги!». Он инстинктивно бросается вперед – и тут его настигает выстрел. Почему они не прибегли к такому выходу, он понять не мог, и их нерешительность служила еще одним резоном презирать их.

Он слышал, как часовой щелкнул подкованными каблуками при появлении Солинского, но не повернул головы. Будто он не знал, кого увидит: пухлощекого, откормленного мальчишку в итальянском костюмчике с блестками, с лицом, выражающим готовность к услугам; контрреволюционера и сына контрреволюционера, говнюка и сына говнюка. Президент продолжал смотреть в окно и, даже заговорив, не удостоил собеседника взглядом.

– Значит, теперь у вас и женщины взбунтовались?

– Это их право.

– А кто следующий? Дети? Цыгане? Умственно отсталые?

– Это их право, – тем же ровным голосом повторил Солинский.

– Может быть, это их право, но что это все означает? Правительство, не способное удержать баб на кухне, обосралось, вот что это значит, Солинский!

– Поживем – увидим, куда спешить?

Петканов кивнул, как бы подтверждая свои слова, и повернулся наконец к прокурору.

– Ну, ладно… А как ты, Петр? – Он вдруг бросился ему навстречу, протянул руку. – Давненько мы не встречались… Поздравляю с… нынешней удачей.

Нет, надо признать, это уже не мальчишка и вовсе не откормленный и пухлый – желтовато-бледный, подтянутый, худощавый, волосы начинают редеть; держится пока что совершенно невозмутимо. Ладно, поглядим, что дальше будет.

– Мы не встречались, – сказал Солинский, – с тех самых пор, как у меня изъяли партбилет и назвали в «Правде» фашистским прихвостнем.

Петканов хохотнул:

– Кажется, это тебе не слишком повредило. Или ты хотел бы и сегодня оставаться в партии? Она ведь не запрещена.

Генеральный прокурор сел за стол, положил руки на бумажную папку-скоросшиватель.

– Насколько я понял, вы отказываетесь от предоставляемой вам по закону защиты.

– Совершенно верно. – Петканов решил, что ему выгоднее вести разговор стоя.

– Но было бы благоразумнее…

– Благоразумнее? Эх, Петр, я тридцать три года провел, стряпая эти вонючие законы, уж я им цену знаю.

– Тем не менее государственный адвокат Миланова и государственный адвокат Златарова уполномочены судом представлять ваши интересы.

– И тут бабы! Скажи им, пусть не беспокоятся.

– Им предписано присутствовать в суде и осуществлять вашу защиту.

– Ну, это мы еще посмотрим… А как здоровье твоего отца? Я слышал, что не очень хорошо.

– У него рак.

– Прости, пожалуйста… Обними его за меня, когда увидишь.

– Это вряд ли.

Бывший президент взглянул на руки Солинского: тонкие, костлявые, поросшие черными волосками пальцы нервно барабанят по бледно-желтой папке. Петканов понял: тон взят верный.

– Эх, Петр, Петр, – задушевно продолжал он, – ведь мы с твоим отцом старые товарищи… Кстати, как его пчелы?

– Пчелы?

– Он ведь пчел разводил, разве нет?

– Если вас это интересует, пчелы тоже болеют. Рождается бескрылое потомство.

Петканов досадливо крякнул, словно уличил пчел в идеологическом уклоне.

– Мы с твоим отцом… мы ведь с ним вместе фашистов били.

– А потом вы исключили его из партии.

– Социализм нельзя построить без жертв. И твой отец это когда-то понимал. Пока не принялся носиться со своей совестью как курица с яйцом.

– Вы бы лучше оборвали эту фразу раньше.

– Какую фразу?

– Социализм нельзя построить. Вот здесь и надо было остановиться. Так вернее.

– Так… Значит, вы собираетесь меня повесить? Или предпочитаете расстрельную команду? Надо бы мне справиться у моих многоуважаемых адвокатесс, что же там решили. Или вы надеетесь, что я сам сигану в окно? Потому мне до поры до времени не разрешают к нему подходить?

Не дождавшись ответа, бывший президент тяжело опустился на стул напротив Солинского.

– И по каким же законам, Петр, будешь ты меня судить? По вашим или по моим?

– О, по вашим, по вашим. По вашей конституции.

– И в чем же ты меня обвинишь? – Вопрос был задан быстро, доверительно.

– Я докажу вашу вину по многим пунктам. Хищения. Растрата государственных средств. Коррупция. Спекуляция ценными бумагами. Валютные преступления. Пользование незаконной прибылью. Соучастие в убийстве Симеона Попова.

– Вот уж о чем и слыхом не слыхал. Я считал, что он умер от сердечного приступа.

– Соучастие в пытках. Подстрекательство к геноциду. Бесчисленные заговоры с целью исказить истинное правосудие. Предъявляемые вам обвинения будут опубликованы на днях.

Петканов хмыкнул, словно оценил предложенную ему сделку.

– Без изнасилований обошлось, и то слава богу, – сказал он. – Я-то подумал, это была демонстрация женщин, которых, по утверждению прокурора Солинского, я изнасиловал. А им, оказывается, не понравилось, что в магазинах стало меньше еды, чем при социализме.

– Я здесь не затем, – четко произнес Солинский, – чтобы дискутировать с вами о трудностях, возникающих при переходе от контролируемой экономики к рыночной.

– Поздравляю, Петр. Искренне поздравляю!

– С чем это?

– Да с такой вот речью. Я прямо будто твоего папашу услыхал. Ты уверен, что не хочешь вернуться в нашу переименованную партию?

– Мы поговорим об этом в следующий раз, уже в зале суда.

Петканов не переставал улыбаться, пока Генеральный прокурор не сложил бумаги и не вышел. Как только дверь за ним закрылась, бывший президент подошел к молоденькому милиционеру, стоявшему у дверей во все время разговора.

– Ну что, сынок, позабавился?

– Я ничего не слышал, – невозмутимо соврал милиционер.

– «Трудности, возникающие при переходе от контролируемой экономики к рыночной», – передразнил Солинского президент. – Жратвы нет в этих сраных магазинах, вот в чем штука!

Так что же, расстреляют они его?

Нет, пожалуй, на это они не решатся, кишка тонка. Дело даже не в этом: не захотят они превратить его в мученика. Они придумают нечто получше – попробуют дискредитировать его. Ну, уж этого им он не позволит. Они хотят по-своему поставить спектакль: будут врать, передергивать, фальсифицировать факты. Что ж, и у него для них в запасе тоже могут найтись кое-какие штучки. По их нотам он играть не собирается. У него свой собственный сценарий.

Николае. Вот его они расстреляли. Да еще на Рождество. Бросились за ним из его дворца, словно псы по горячему следу, гнались за его вертолетом, выследили его машину, выволокли оттуда на позорище, названное, курам на смех, судом народа, обвинили в убийстве шестидесяти тысяч и расстреляли; обоих расстреляли, и Николае, и Елену; пригвоздили вампира, как кто-то там сказал; пригвоздили, пока солнце не село, чтобы снова не сумел спастись… Вот что это такое – страх. Никакая не народная ярость или что они там еще наплетут западным газетенкам, а просто-напросто в штаны наложили со страху.

Пригвоздили; быстро сделали, вот она, Румыния, – воткни кол ему прямо в сердце, пригвозди его! Да…

И первое, что сразу же устроили в Бухаресте, – показ мод. Он это видел по телевидению: девок, заголяющих титьки и ляжки. И какая-то дизайнерша, насмехаясь над тем, как одевалась Елена, всему миру сообщила, что у жены кондукатора был «скверный вкус», а стиль ее обозвала «классически деревенским». Вот где мы теперь очутились: среди наглых буржуазных блядей, насмехающихся над тем, как одевается пролетариат. А что нужно человеку от одежды? Чтобы было тепло да срам прикрыт. Всегда легко было определить, когда в товарище начинали проявляться уклонистские тенденции. Только съездит голубчик в Италию, купит там костюм с блестками, как он у них называется – «с люрексом», что ли? – и возвращается – форменный жиголо или педераст. Точь-в-точь как товарищ Генеральный прокурор Солинский после дружеского визита в Турин. Да, занятное было дельце. Петканов порадовался, что у него на такие вещи цепкая память.

Горбачев. Стоило лишь посмотреть на тех, кто его окружал, и становилось ясно – быть беде. Эта его вездесущая пролазливая баба с ее парижскими нарядами и американскими кредитными карточками вздумала, видишь ли, соревноваться с Нэнси Рейган за звание самой элегантной капиталистки. Он жену-то свою не мог в узде держать, Горбачев, где уж ему было остановить контрреволюцию в самом начале! Да он этого и не хотел. Вы бы взглянули на всех этих жиголо, с которыми он путешествовал, на этих советников, специальных представителей, на пресс-секретарей; эти только и ждали очередной загранки, где портные-итальяшки будут ползать у их ног. А тот самый пресс-секретарь, – как бишь его звали? – который так полюбился капиталистам, он тоже носил костюмы с блестками. Тот самый пресс-секретарь, который сказал, что доктрина Брежнева умерла и ее надо заменить доктриной Фрэнка Синатры.

Да, это был еще один момент, когда он понял: дело швах. Доктрина Синатры! «Я пойду своим путем»[1]. Да ведь есть только один верный путь, одна истинно научная дорога – марксизм-ленинизм. А заявлять, что народам стран Варшавского договора предоставляется возможность каждому идти своим собственным путем, – слова и ничего больше. Теперь нам наплевать на коммунизм, отдадим все в лапы американским бандюгам, мать их так. Ничего себе сказано: доктрина Синатры. Это надо же так пресмыкаться перед дядей Сэмом! Да кто он такой, Синатра? Итальяшка в блестящем костюмчике, трется возле мафии, и все дела. А Нэнси Рейган перед ним стоит на коленях. Кстати, теперь все понятно. Вся эта хреновина началась с Фрэнка Синатры. Синатра трахал Нэнси Рейган прямо в Белом доме, ведь об этом все говорили, разве не так? Рейган не сумел присмотреть за женой, а Нэнси только и делала, что состязалась с Раисой по части нарядов. Горбачев, этот тоже не мог присмотреть за женой. А горбачевский пресс-секретарь сказал, что надо следовать доктрине Синатры. Доктрине Элвиса Пресли, доктрине макдональдсовских гамбургеров, доктрине Микки-Мауса и Утенка Дональда.

Как-то Отдел внешней разведки показал ему документик, полученный благодаря братской помощи коллег из КГБ. Это был отчет ФБР о мерах обеспечения безопасности президента США, об уровне охраны и тому подобное; Петканову запомнилась там одна любопытная деталь: оказывается, место, где американский президент чувствует себя в наибольшей безопасности и где охрана меньше всего боится за него, – это Диснейленд. Ни один американский убийца даже помыслить не может, чтобы пальнуть там в президента. Это было бы кощунством, оскорблением великих богов Микки-Мауса и Утенка Дональда. Так было сказано в отчете ФБР, который КГБ передал их Отделу внешней разведки на всякий случай. Петканов здесь увидел подтверждение инфантильности американцев, тех самых, которые скоро наводнят его страну и купят ее с потрохами. Добро пожаловать, дядюшка Сэм, приходите и постройте у нас большущий Диснейленд, чтобы ваш президент мог чувствовать себя здесь в полной безопасности, а вы могли бы наслаждаться пластинками Фрэнка Синатры и смеяться над нами, ведь мы безграмотная деревенщина, совсем не умеющая одеваться.

Они должны присутствовать при этом, твердила Вера. Все четверо: Вера, Атанас, Стефан и Димитр. Это же великий час в их истории, прощание с угрюмым детством, унылым, хмурым отрочеством; конец лжи и иллюзий. И вот пришло время, когда правда сделалась возможной, время зрелости. Как же пропустить все это?

И потом, ведь они вместе с самого начала, с того недавнего, но уже и далекого месяца, когда это только начиналось; начиналось как бы в шутку, как предлог крутиться возле Веры, невинно флиртовать с нею. Они участвовали в самых первых, слегка лишь всколыхнувших общество протестах, еще не понимая толком, что это означает и как далеко может зайти. Они глазели на других, присоединялись к их шествиям, выкрикивали вместе с ними лозунги, а потом все вдруг стало серьезным, и от страсти захватывало дух. Это было и страшно тоже: ведь они все были там, когда этого малого, приятеля Павла, чуть не сплющило бронетранспортером на бульваре Освобождения, когда у милиционеров, охранявших дворец Президента, не выдержали нервы и они начали молотить женщин прикладами. Несколько раз, перепуганные до смерти, они удирали от автоматных очередей, прятались в подъездах, сцепив руки, чтобы оградить Веру. Но они и тогда были вместе, когда запахло близкой свободой, когда со скрипом отворились изъеденные червями двери, когда солдаты усмехались и подмигивали им, угощали их сигаретами. А потом они поняли, что побеждают, потому что даже некоторые депутаты-коммунисты рискнули появиться среди демонстрантов.

– Бегут крысы с корабля, – так прокомментировал это Атанас. – Перевертыши.

Атанас был студентом иняза, выпивохой и поэтом; он считал, что своим скептицизмом дезинфицирует души троих своих друзей.

– Мы не можем очистить весь род человеческий, – возразила Вера.

– Это почему?

– Потому что оппортунисты будут всегда. Ты сам увидишь, они все на твоей стороне.

– А я вовсе не хочу, чтобы они были на моей стороне.

– Не обращай на них внимания, Атанас, никакого значения они не имеют. Просто они показывают, кто победитель.

А потом последний удар в дверь, и – нате вам – ушел Стойо Петканов, ушел сразу и безо всяких предлогов: не ссылаясь на внезапную тяжелую болезнь, не предлагая уступить место своему преемнику. Просто-напросто Центральный Комитет отправил его в его загородный дом на северо-востоке в сопровождении пяти охранников. Сперва его заместитель, этот прохиндей Маринов, попробовал сплотить Партию вокруг себя, заявив, что он консервативный реформист, но за несколько дней его так разломали на им же самим выбранной дыбе, что стало ясно: он никуда не годится. И замелькали события, сливаясь, как велосипедные спицы. Слух, казавшийся вчера невероятным, завтра становился устарелой сенсацией. Коммунистическая партия проголосовала за временную приостановку действия статьи о своей направляющей и руководящей роли в экономическом и политическом строительстве, переименовалась в Социалистическую, призвала включить все важнейшие политические организации во Фронт национального спасения, а когда из этого ничего не вышло, предложила поскорей провести выборы. А вот этого-то оппозиционные партии не хотели или, по крайней мере, еще не хотели: их структуры были в зачаточном состоянии, а социалисты (бывшие коммунисты) все еще контролировали государственное радио и телевидение, большую часть издательств и типографий. Но оппозиции все же пришлось рискнуть, и она выиграла достаточно мест, так что социалистам (бывшим коммунистам) пришлось защищаться, хотя они, социалисты (бывшие коммунисты), и сохранили большинство в парламенте – ситуация, крайне удивлявшая западных комментаторов. Правительство предложило оппозиционным партиям войти в его состав и спасать страну вместе, но оппозиционные партии держались стойко – вы эту кашу заварили, вам ее и расхлебывать, а не можете, так уходите в отставку. А потом все уперлось в половинчатые реформы, горячие споры, и перебранки, и оскорбления, и бессилие, и страх, и черный рынок, а цены все росли, и снова полуреформы; одним словом, никакого героизма, по крайней мере, такого, как ожидали, когда отважный гусар мчится и разрубает путы рабства; а если и было что-то героическое, то лишь настолько, насколько может быть героической просто работа. Вере представлялось, будто медленно разжимаются пальцы, почти полвека сжатые в крепкий кулак, а в кулаке этом – золоченая сосновая шишка. И вот шишка выпала; она помялась, потускнела от смачивавшего ее много лет пота, но не стала меньше весом и все еще была так же красива.

Последней частью этого процесса – концом начала – был суд над Петкановым. Вера требовала, чтобы они его не пропустили, ни один из четверых. Если не смогут попасть в зал заседаний, можно смотреть процесс по телевидению. Каждый момент его, каждое мгновение стремительного прорыва народа из нарочно задержанного отрочества к запоздалой зрелости.

– А как насчет электричества? – спросил Атанас.

Да, это действительно была проблема. Каждые четыре часа, за исключением тех случаев, когда это происходило каждые три часа, электричество на час отключали, не считая тех случаев, когда его отключали на два часа. Отключали его порайонно. Вера жила в том же энергетическом секторе, что и Стефан, так что тут уж ничем нельзя помочь. Атанас жил дальше их, за Южными бульварами – добрых двадцать минут на автобусе. Район Димитра был поближе – минут пятнадцать пешком, минут восемь на транспорте. Так что они могли бы начинать со Стефана (или уйти к Вере, чтобы не слишком надоедать Стефановым родителям), а потом перебраться к Димитру или, на худой конец, если и тут и там будет отключено, катить автобусом к Атанасу.

Но как быть, если электричество отключится в самый интересный момент заседания, например, когда Петканов начнет увиливать, а прокурор – припирать его к стенке и потребует рассказать, как он дурачил народ, врал и воровал, убивал и запугивал? Они же могут пропустить целых десять минут, перебираясь к Димитру, или, еще того хуже, двадцать минут, если отправятся к Атанасу.

– Сорок, – сказал Атанас.

В самом деле, при нынешнем дефиците бензина, да еще автобусы постоянно ломаются. Сорок минут как минимум!

Не кто иной, как Стефан, инженер по профессии, нашел решение этой задачи. Каждое утро Государственный совет по энергетике публикует график «перерывов», как деликатно именовались отключения электричества. И вот что он, Стефан, придумал. Допустим, они сидят у Веры и знают, в какое время должен наступить «перерыв». Двое из них минут за двадцать до срока отправляются на квартиру Димитра. Двое оставшихся досматривают картинку до конца, а потом присоединяются к первым. После окончания передач обе команды соединяют конец одной с началом другой – те десять минут, которые кто-то из них пропускает. Или сорок, если придется добираться от Южных бульваров.

– Надеюсь, его повесят, – сказал Димитр незадолго до начала процесса.

– Расстреляют, – отозвался Атанас. – Та-та-та-та-та.

– Я надеюсь, мы узнаем правду, – сказала Вера.

– А я надеюсь, что ему дадут говорить, – сказал Стефан. – Зададут ему самые простые вопросы, на которые есть только самые простые ответы, а потом мы послушаем, как он будет выбираться из этого дерьма. Много ты наворовал? Когда отдал приказ об убийстве Симеона Попова? Какой номер твоего счета в швейцарском банке? Вот спросить все это, и пусть попробует не ответить хотя бы на один вопрос.

– Мне хочется увидеть фильм о его дворцах, – сказал Димитр. – И фотографии его любовниц.

– Мы не знаем, были ли у него любовницы, – сказала Вера. – Да это и не важно.

– Я хочу точно знать, насколько опасны наши атомные станции, – сказал Стефан.

– А я хотел бы узнать, давал ли он лично госбезопасности задание убить Папу, – сказал Димитр.

– Я хочу увидеть, как его расстреляют, – сказал Атанас.

– Я хочу узнать о привилегиях Политбюро, – сказал Димитр.

– А я хочу узнать, какой на нас висит долг, на каждом из нас, – сказал Стефан.

– Та-та-та-та-та-та, – не унимался Атанас.

За неделю до начала слушанья в Верховном суде Уголовного дела № 1 бывший президент Стойо Петканов обратился с открытым письмом к Национальному собранию. Он намерен сам вести свою защиту, и вести ее весьма энергичным образом, перед народом и перед парламентом, по телевидению и в прессе, поскольку в настоящее время проводники фашистских идей усиленно стараются заткнуть ему рот. Далее следовал текст его обращения к парламенту.

Уважаемые Народные представители!

Некоторые обстоятельства вынуждают меня обратиться к вам с этим письмом. Обстоятельства, о которых я говорю, привели меня к убеждению, что существуют люди, которые пытаются превратить меня в средство для достижения своих собственных политических целей и удовлетворения личных амбиций. Рад заявить, что не собираюсь играть на руку какой-либо политической группировке.

Насколько мне известно, есть только один случай в современной истории, когда глава государства был привлечен к суду и признан виновным: я имею в виду императора Бокассу в Африке, который был осужден по обвинению в заговоре, убийствах и каннибализме. Мое дело может стать вторым случаем подобного рода.

Что касается меня лично, я могу сказать даже сейчас, полностью осмыслив свой жизненный путь и подведя его итоги, что как партийный лидер своей страны, находившийся на протяжении тридцати трех лет во главе государства, я несу огромную политическую ответственность за все, что было сделано. Превалируют ли при этом добрые дела над плохими, действительно ли мы жили в безнадежности и темноте в течение всех этих лет, рожали ли нам матери детей, были ли мы уверены в своем будущем или за него опасались, имел ли наш народ свои цели и идеалы – у меня теперь нет права об этом судить.

Ответить на все эти вопросы может лишь наш народ и наша история. Не сомневаюсь, что они окажутся строгими судьями. Я уверен, однако, что они будут также справедливы и решительно отбросят как политический нигилизм, так и огульное очернительство.

Что бы я ни делал, я действовал в убеждении, что это принесет благо моей стране. Я совершил на этом пути немало ошибок, но преступлений против своего народа я не совершал. За эти ошибки я и принимаю на себя полную политическую ответственность.

С уважением,

Стойо Петканов

3 января

Как и большинство его современников, Петр Солинский рос под крылом Партии. Красный пионер, юный социалист, а потом полноправный партиец, он получил партбилет незадолго до того, как его отец стал жертвой очередной петкановской чистки и был сослан в деревню. Немало неприятных слов было сказано сперва между отцом и сыном: со всей непреклонностью юности Петр верил, что Партия всегда важнее, чем отдельная личность, и что это относится и к случаю с его отцом, как и с любым другим. Естественно, что на какое-то время Петр и сам оказался под подозрением. Именно тогда, в те трудные дни он понял, что брак с дочерью героя антифашистской борьбы в какой-то мере защитил его. Постепенно благосклонность Партии к нему вернулась; его даже как-то отправили в составе профсоюзной делегации в Турин. Ему выдали валюту и позволили ее тратить, и он опять почувствовал себя среди лиц, облеченных доверием. Марию, разумеется, с ним не пустили.

В сорок лет он был назначен профессором юридического факультета во Втором столичном университете. Квартира в комплексе «Дружба-3» показалась ему тогда роскошной; они обзавелись малолитражкой и коттеджем в Остовских лесах, пользовались ограниченным, но все же регулярным доступом в закрытые магазины. Ангелина, их дочь, была веселым, здоровым, избалованным и счастливым этой избалованностью ребенком. Что помешало ему довольствоваться такой жизнью? Что превратило его, по выражению сегодняшней «Правды», в политического отцеубийцу?

Оглядываясь назад, он пришел к выводу, что началось все с Ангелины, с ее вечных «почему?». Не с обычных «почему?» четырехлетнего человечка («почему сегодня воскресенье?», «почему мы ходим?», «почему это такси?»), а с обдуманных пытливых расспросов десятилетней девочки. Почему так много солдат, ведь войны сейчас нет? Почему в деревне так много абрикосовых деревьев, а в магазинах не продают абрикосов? Почему летом над городом стоит такой черный туман? Почему эти люди за Восточными бульварами спят на голой земле? Вопросы не были опасными, и Петр сравнительно легко отвечал на каждый из них. Потому что они нас защищают. Потому что мы продаем их за границу за твердую валюту, которая нам нужна. Потому что наши фабрики и заводы работают на полную мощность. Потому что цыгане сами захотели так жить.

Ангелина всегда удовлетворялась такими ответами. Это было ужасно. Случается, что невинные вопросы ребенка порождают первые сомнения в душе отца; с ним все было не так: его просто поражала безмятежность, с какой Ангелина довольствовалась его ответами – пустыми отговорками, как он прекрасно понимал. Ее счастливая готовность все принять глубоко тревожила его; он просыпался ночью, лежал с открытыми глазами в темноте, и его терзала мысль, что доверчивость Ангелины – симптом болезни, охватившей, возможно, всю страну. Может ли весь народ потерять способность к скептицизму, к спасительному для душевного здоровья сомнению? Что, если мускулы противодействия атрофировались от долгой спячки?

Через год или чуть больше Солинский понял, что эти опасения преувеличены. Скептики и оппозиционеры молчали при нем просто потому, что ему не доверяли, он был подозрителен. Но они существовали, эти люди, стремившиеся попробовать все с самого начала, предпочитавшие не идеологию, а факты, желающие добиться правды хотя бы в малом, прежде чем перейти к более крупным делам. И когда Петр понял, что таких людей вполне достаточно, ему стало легче дышать.

А началось все в небольшом городке на северной границе с их ближайшим социалистическим союзником. Разделяла эти государства река, в которой уже годами не ловили рыбы. Деревья в окрестностях города были низкорослы, листва редкая и чахлая, ветви искривлены. Мощные порывы ветра переносили через реку жирную серо-коричневую копоть из другого такого же города на южной границе братской социалистической страны. Местные детишки с младенчества страдали болезнями дыхательных путей, женщины, отправляясь в магазины, прикрывали лицо шарфом, в приемных врачей кишмя кишели пациенты со слезящимися глазами и обожженными легкими. И вот однажды группа женщин послала в столицу протест. А поскольку социалистическая братская страна в это время оказалась в немилости из-за совершенно не братского отношения к одному из своих этнических меньшинств, письмо жительниц городка министру здравоохранения превратилось в небольшую заметку в «Правде», и на следующий день о ней благосклонно упомянул один из членов Политбюро.

Таким образом робкий протест сначала сделался местным движением, а потом вырос в Партию зеленых; ей позволили существовать, строго-настрого приказав сосредоточиться исключительно на вопросах экологии: это была заодно и подачка Горбачеву, и возможность насолить ближайшему социалистическому собрату. В дальнейшем новое движение объединило тысяч триста человек и начало довольно чувствительно дергать за постромки политических причин и следствий; цепочка потянулась от районных секретарей к секретарям провинций, к отделам Центрального Комитета, к заместителю министра, к министру, к Политбюро, к Президенту и его замыслам; от гибнущих деревьев к действующему пятилетнему плану. К тому времени, когда Центральный Комитет осознал опасность и объявил членство в Партии зеленых несовместимым с социализмом и коммунизмом, Петр Солинский и тысячи ему подобных уже гораздо больше дорожили членством в этой новой партии, чем партийным билетом старой. И поздно уже было теперь устраивать чистку, и поздно было обуздывать Илью Банова, пройдошного телегеничного экс-коммуниста, обернувшегося лидером «зеленых», – он уже приобрел всенародную популярность; поздно было уклоняться от выборов, навязываемых Горбачевым; было уже поздно пытаться спустить это дело на «наших говенных тормозах», как выразился Стойо Петканов на экстренном заседании своего одиннадцатиглавого Политбюро.

Частное же мнение Марии Солинской, а ее мнения в последнее время все больше бывали частными, заключалось в том, что «зеленые» – скопище деревенских кретинов, хулиганов-анархистов и фашистских прихлебателей, что Илью Банова надо было еще тридцать лет назад сунуть в самолет и отправить в Испанию к Франко, что супруг ее Петр Солинский, сделавший так много, чтобы получить хорошую работу и приличную квартиру и спастись от порочившей его тени ревизиониста-отца (во многом, кстати, благодаря ее стараниям), либо полностью потерял политическое чутье, либо страдает от мужского климакса, а возможно, с ним происходит и то и другое.

Ее не трогало, когда кто-либо из знакомых оплевывал те принципы, которым истово поклонялся всего несколько месяцев назад; она следила за бешеным ликованием толпы, и на каждом столичном бульваре ее ноздри ощущали дух мщения, схожий с кисловатым запахом пота. Она все больше приближала к себе Ангелину. Она завидовала девочке, которая может учиться таким простым и понятным вещам, как математика и музыка, ей хотелось бы изучать их с нею вместе, но ведь тогда ей придется заодно вникать во все эти новые политические установки и заповеди, потоком хлынувшие в школы и институты.

Как бы то ни было, в первое утро слушания Уголовного дела № 1, когда муж пришел поцеловать ее на прощание, что-то дрогнуло в ней и заставило забыть мимолетные измены и долгие разочарования последних лет. Мария Солинская поцеловала мужа и с ласковой суетливостью, которая так не шла ей сейчас, поправила кончики шарфа, которые он засунул между лацканами пиджака.

– Будь осторожней, – сказала она ему вслед.

– Осторожней? – Он обернулся. – Конечно, я буду осторожен. – Он поставил на пол тяжелый портфель и поднял вверх руки. – Видишь, какие я надел перчатки, чтобы меня не уколол дикобраз.

Уголовное дело № 1 началось слушанием в Верховном суде 10 января. Бывший президент появился в сопровождении военного конвоя: крепкая коренастая фигура в застегнутом наглухо макинтоше. На нем были всем известные тяжелые очки с затемненными линзами, и когда, выйдя из «чайки», он снял шляпу, на экране возник знакомый по почтовым маркам образ: низко сидящая на плечах голова, хищный, словно принюхивающийся к чему-то нос, лоб, увеличенный залысинами, жесткие светлые волосы над углами. У входа толпились люди, он улыбнулся им и помахал рукой. Потом камера рассталась с ним и показала его уже в зале суда. Где-то по пути он оставил пальто и шляпу и теперь был в темном строгом костюме, белой сорочке, зеленом в серую диагональную полосочку галстуке. Он остановился и огляделся, словно футболист, внезапно оказавшийся на незнакомом стадионе. Казалось, он сейчас двинется дальше, но вдруг передумал: шагнул к одному из конвойных солдат, вгляделся в ленточки медалей и отеческим жестом поправил что-то у конвойного на гимнастерке. Улыбнулся и двинулся дальше.

( – Гнусный актеришка!

– Тсс, Атанас.)

Судебный зал был построен в модном в начале семидесятых годов стиле, грубоватом, с элементами уюта: светлые деревянные панели, сглаженные углы, кресла. Он смахивал, пожалуй, на репетиционный зал театра или концертный зал для духовых квинтетов. Одно мешало – освещение: тоскливое сочетание неоновых полос с затененными нижними лампами. При этом освещении ничто не выделялось, не подчеркивалось, все было ровным, демократичным, беспристрастным.

Петканова отвели в отсек для подсудимых. Он несколько минут не садился: оглядел два ряда столов для представителей сторон, маленькую галерею для публики, возвышение, где предстояло появиться Председателю суда и двум судьям; он внимательно изучил охранников, судебных приставов, телекамеры, толпу журналистов. Журналистов набилось так много, что некоторые просочились в ложу для присяжных и, оказавшись там, внезапно смутились, раскрыли пустые блокноты и листали их с задумчивым видом.

Но вот бывший президент опустился на маленький жесткий стул, который подобрали специально для него. Чуть позади него и постоянно в поле зрения, когда камера показывала Петканова, стоял дежурный полицейский офицер. Эта мизансцена была задумана прокуратурой, особенно настаивавшей на том, чтобы офицером была женщина. Армейскому конвою приказано было держаться от камеры как можно дальше. Вот видите, это самое обычное судебное слушание; взгляните – перед вами не чудовище, которого вы так боялись, а просто старый человек, и охраняет его женщина.

Вошли судьи: трое пожилых мужчин в темных костюмах, белых рубашках, черных галстуках. Председателя можно было узнать по широкой черной мантии. Заседание объявили открытым. Генеральному прокурору предложили огласить обвинительное заключение. Петр Солинский поднялся и взглянул на Петканова, ожидая, что он встанет тоже. Но бывший президент остался в прежнем положении: он сидел, слегка склонив голову набок, этакая важная персона, удобно расположившаяся в ложе и ожидающая поднятия занавеса. Надзирательница наклонилась к нему, что-то зашептала, но он сделал вид, что не слышит.

Солинский не стал обращать внимания на это демонстративное упрямство. Он спокойно, буднично приступил к делу. Прежде всего он постарался незаметно для присутствующих набрать в легкие побольше воздуха. Контроль над дыханием, этому его обучили, – краеугольный камень в судебных процессах. Только спортсмены, оперные певцы и юристы знают всю важность правильного дыхания.

( – Врежь ему, Солинский. Наподдай под зад!

– Тсс!)

– Стойо Петканов! Перед Верховным судом народа вы обвиняетесь в следующих преступлениях. Первое – мошенничество с использованием поддельных документов, по статье сто двадцать семь, часть третья Уголовного кодекса. Второе – злоупотребление властью в качестве должностного лица, по статье двести двенадцать, часть четвертая. Третье…

( – Массовые убийства.

– Геноцид.

– Развал государства.)

…недобросовестное управление, по статье триста тридцать два, часть восьмая Уголовного кодекса.

( – Недобросовестное управление!

– Лагерями плохо управлял!

– Людей пытать не умел как надо.

– Дерьмо! Дерьмо!)

– Признаете ли вы себя виновным?

Петканов продолжал сидеть в той же позе, только на лице возникла слабая улыбка. Надзирательница снова наклонилась к нему, но он остановил ее, предостерегающе подняв палец. Солинский повернулся к Председателю, и тот пришел ему на помощь.

– Подсудимый ответит на все вопросы. Вы признаете себя виновным?

Петканов еще выше вскинул голову, демонстрируя такое же безмолвное презрение к судейской скамье.

Председатель обратил вопрошающий взгляд в сторону защиты. Государственный адвокат Миланова, строгая брюнетка средних лет, была уже на ногах и, встретившись взглядом с Председателем, проговорила:

– Защита не уполномочена входить с какими-либо заявлениями.

Короткое совещание судей, и Председатель объявил решение:

– Согласно статье четыреста пятьдесят пять молчание подсудимого истолковывается судом как отказ от признания вины. Прошу продолжать.

Солинский начал снова:

– Вы Стойо Петканов?

Бывший президент, казалось, некоторое время вникал в смысл вопроса, потом с негромким покашливанием, словно давая понять, что последующее движение он делает по собственной воле, встал. Но говорить он как будто не собирался, и Генеральный прокурор повторил:

– Вы Стойо Петканов?

Подсудимый не обратил внимания на человека в блестящем итальянском костюме и повернулся к Председателю.

– Я хочу сделать предварительное заявление.

– Сначала ответьте на вопрос Генерального прокурора.

Верный Продолжатель взглянул наконец на Солинского, словно впервые его заметил и ждет, чтобы он, как школьник, повторил вопрос.

– Вы Стойо Петканов?

– Вы знаете, кто я. Я боролся вместе с вашим отцом против фашизма. Я послал вас в Италию купить этот костюм. Я утвердил ваше назначение профессором. Вам прекрасно известно, кто я. Я хочу сделать заявление.

– Только коротко, – отозвался Председатель суда.

Петканов кивнул, принимая и в то же время как бы игнорируя его указание. Он оглядел судейский зал, будто только сейчас понял, где находится, поправил очки и, положив кулаки на барьер, осведомился тоном человека, привыкшего к лучшей организации мероприятий:

– Какая камера работает на меня?

( – Вот дерьмо! Только послушайте этого ублюдка!

– Не купишь нас на это, Стойо, больше не купишь.

– Хоть бы он загнулся у нас на глазах. Прямо по телевидению.

– Заткнись, Атанас. Еще накаркаешь.)

– Изложите ваше заявление.

Петканов снова кивнул, скорее отвечая самому себе, чем подчиняясь приглашению Председателя.

– Я не признаю полномочий этого суда. Он не имеет права вести мое дело. Меня незаконно арестовали, незаконно заключили в тюрьму, незаконно допрашивали, и теперь я нахожусь перед незаконно учрежденным судом. Тем не менее… – Здесь он позволил себе паузу и усмехнулся, понимая, что этим своим «тем не менее» он вовремя воспрепятствовал вмешательству судейской скамьи. – И тем не менее я отвечу на ваши вопросы при условии, что они будут иметь отношение к делу.

И снова пауза, в течение которой Генеральный прокурор не мог понять, закончено ли уже на этом заявление.

– Я отвечу на ваши вопросы по очень простой причине. Я уже бывал здесь раньше. Не в этом зале, но бывал. Было это почти полвека назад, задолго до того, как я встал у штурвала нашего государства. Вместе с другими товарищами я участвовал в организации антифашистской борьбы в Вельпене. Мы выступили в защиту брошенных за решетку железнодорожных рабочих. Это была мирная демократическая демонстрация, однако буржуазно-помещичья полиция, конечно же, набросилась на нас. Меня избили, моих товарищей – тоже. В тюрьме мы много спорили о том, как нам действовать дальше. Некоторые товарищи утверждали, что мы должны отказаться от дачи показаний в суде, потому что нас незаконно арестовали, незаконно заключили в тюрьму, а доказательства против нас сфабрикованы полицией. Но я их убедил, что гораздо важнее предостеречь народ от опасности надвигающегося фашизма, о том, что империалистические державы готовятся развязать войну. И мы выступили в суде. Как вам известно, нас приговорили к каторжным работам за защиту интересов пролетариата. И сегодня, – продолжал Петканов, – я смотрю на этот суд, и я не удивлен. Я уже был перед таким судом. Вот почему сейчас, как и тогда, я отвечу на ваши вопросы при условии, что они будут иметь отношение к делу.

– Вы Стойо Петканов? – Генеральный прокурор повторил вопрос нарочито усталым голосом, словно показывая, что не по собственной вине ему приходится по четыре раза спрашивать одно и то же.

– Да, мы, кажется, уже установили это.

– Тогда, коль скоро вы Стойо Петканов, вы должны знать, что двадцать первого октября тысяча девятьсот тридцать пятого года суд в Вельпене обвинил вас в преднамеренной порче собственности, в краже железнодорожного рельса и в преступном нападении при помощи упомянутого украденного вами орудия на сотрудника государственной полиции.

Когда камера вернулась к Петканову, Атанас глубоко затянулся и выпустил весь дым сквозь сложенные трубочкой губы. Дым затуманил экран и закрыл на время лицо Петканова. Это лучше, чем плевать ему в рожу, подумал Атанас. Я плюнул тебе в рожу дымом.

Петр Солинский не был в числе первых кандидатов на пост Генерального прокурора. Академическая деятельность профессора лишь отчасти соприкасалась с уголовным правом. Но уже после первого собеседования он понял, что дела его обстоят хорошо. Одни, более квалифицированные, чем он, кандидаты, тут же принимались играть в политику и ставили предварительные условия, другие, посоветовавшись с семьей, вдруг вспоминали о ранее взятых на себя обязательствах. Солинский же не скрывал своего желания занять эту должность; у него были свои идеи по поводу того, как строить обвинение, он откровенно объяснил, что проведенные им в партии годы дают ему преимущество, ему будет легче опутать Петканова. «Рыбак рыбака видит издалека», – сказал он министру, и тот рассмеялся. В этом сухощавом, с беспокойным взглядом профессоре он чувствовал напористость и прагматизм, по мнению министра, необходимые Генеральному прокурору.

Самого Солинского назначение не очень удивило. Сейчас, когда он оглядывался на свою жизнь, она представлялась ему состоящей из долгих периодов осторожной осмотрительности, сменявшихся взрывами решительности, отчаянной дерзости, когда ему удавалось все, что он намечал. Он был примерным ребенком, прилежным студентом, слушался родителей и был настолько послушным сыном, что, когда ему исполнилось двадцать лет, он был помолвлен с Павлиной, дочерью их соседей. Он бросил ее через три месяца ради Марии и с таким яростным пылом настаивал на немедленной свадьбе, что родители стали встревоженно приглядываться к талии девушки и были весьма озадачены, когда ближайшие месяцы не подтвердили их подозрений.

А потом он много лет был добросовестным партийцем и верным супругом; или верным партийцем и добросовестным супругом? Временами обе эти обязанности путались у него в голове. И вдруг однажды вечером он объявил, что вступил в Партию зеленых; еще в то время – Мария яростно подчеркивала это, – когда там было не так уж много ученых-правоведов, женатых на дочерях героев-антифашистов. Мало того, Петр не просто тайком побывал на нескольких митингах – он отослал свой партийный билет вместе с откровенно вызывающим письмом. Несколькими годами раньше после такого послания в их двери непременно бы постучали в неурочный час люди в черных кожаных пальто.

И теперь, по мнению жены, он снова тешил свое тщеславие. Коллеги же расценивали его назначение как завидный этап карьеры, обнаруживший, кстати, в замкнутом учтиво-суховатом профессоре тщательно скрываемую звездную болезнь. Но рассуждавшие так видели лишь внешнюю сторону его жизни и легкомысленно считали, что и по натуре он такой же управляемый и спокойный. А в действительности его постоянно бросало от одной тревоги в другую, и внезапные приступы решительности помогали ему успокоить внутреннее раздражение и тревожность. Если народы иногда могут вести себя как отдельная личность, то он был личностью, ведущей себя как народ: десятилетиями терпеливо сносил рабство, потом вдруг устраивал мятеж и страстно жаждал свежей риторики, которая поможет ему обрести новый образ.

Согласившись обвинять бывшего главу государства, Солинский выбрал самую зрелищную форму самоутверждения. В глазах газетных обозревателей и телекомментаторов он символизировал новый порядок в борьбе со старым, будущее, восставшее против прошлого, добродетель, изобличающую порок; в своих выступлениях на радио, по телевидению, в газетах он привычно взывал к национальному сознанию, к нравственному долгу, говорил о своем намерении вырвать правду из пасти лжи, однако где-то в глубине, на заднем плане таились чувства, в которых ему не хотелось разобраться получше. Тут было и стремление к чистоплотности, не символической, а личной; и мысль о том, что отец его при смерти; и горячее стремление ощутить себя по-настоящему сильным, чего ему пока никак не удавалось.

Сама должность Генерального прокурора была утверждена лишь после долгих публичных дебатов. Не лучше ли для страны оставить прошлое в прошлом и сосредоточиться на перестройке? Это было бы к тому же благоразумней, ведь никто не может утверждать, что во всех бедах виноват один Петканов. А вина номенклатуры, партии, тайной полиции, милиции, осведомителей, судей, военных? Уж если судить, говорили некоторые, то по всем правилам, судить всех, а не наказывать кого-то выборочно или вообще всю вину взвалить на одного человека – это явная несправедливость. Но в этом случае чем отличается справедливость «по всем правилам» от самого обыкновенного мщения?

Некоторые настаивали на том, что они называли «нравственным судом», но что это такое, никто точно себе не представлял. Мировая история не знала случаев, чтобы какая-нибудь страна устраивала такой суд: что должно входить в его компетенцию, какие материалы он должен рассматривать? И кто будет судьями в этом суде, кто должен в нем заседать по законному праву, а не из низменного желания самовозвеличиться? В сущности, лишь Судья Небесный может заседать в таком суде. Земным же лучше выяснять, кто у кого и сколько украл.

Все решения были с изъяном, но хуже всего было просто ничего не делать и затягивать время. Решать надо было быстро. Специальный парламентский комитет создал Специальную следственную службу, учитывая, что, поскольку в данном случае расследование должно быть проведено с особой тщательностью и скрупулезностью, процесс против Стойо Петканова должен быть подготовлен к началу января. Причем особо подчеркивалась необходимость точного соблюдения всех процессуальных норм. И полетели дни, заполненные подготовкой материалов обвинительного акта, достаточно серьезных для того, чтобы убедить суд в необходимости наказания преступника. Специальной следственной службе было поручено разыскать материалы, подтверждающие, что Стойо Петканов нарушал им же самим установленные законы, и на основании этих улик сформулировать обвинение. Для всего этого необходимо было отказаться от традиционного образа мыслей.

Вскоре Специальная служба обнаружила, что добыть неопровержимые доказательства нарушения социалистической законности не так-то просто. Письменных свидетельств было мало; те, что были записаны, успели по большей части уничтожить, а те, кто их уничтожал, страдали явным выпадением памяти. Особая сложность заключалась в характере только что рухнувшего государственного строя. Статья первая новой конституции 1971 года провозглашала руководящую роль Партии. С этого момента Партия и Государство слились в одно, и четкое разграничение между политической организацией и законодательной системой перестало существовать: все, что признавалось политически необходимым, по определению становилось законным.

В конце концов подгоняемая со всех сторон Специальная служба рекомендовала включить в обвинительный акт три позиции. Первая – мошенничество с документами, где фигурировали расписки в получении незаконных гонораров за статьи и выступления президента. Вторая – злоупотребление властью в качестве должностного лица; под это определение подпадало множество привилегий, полученных и дарованных президентом; обвинение это прекрасно демонстрировало разгул коррупции при коммунистической системе. Третья – недобросовестное управление. Здесь имелась в виду незаконно завышенная пенсия, назначенная бывшему председателю Комитета по защите окружающей среды. Насчет этого пункта у Специальной службы возникли некоторые сомнения: слишком уж незначительной фигурой был этот тяжелобольной старик. Но было ясно, что двух обвинительных статей явно недостаточно для такого исторического документа. Специальная служба ввиду исключительности обсуждаемого дела рекомендовала прокуратуре также использовать добытые в ходе процесса сведения для предъявления новых обвинений. Несмотря на обилие критических замечаний, проект Специальной службы был одобрен.

Поскольку Стойо Петканов отказался от сотрудничества с государственными адвокатами Милановой и Златаровой, было решено, что обычные профессиональные взаимоотношения между обвинением и защитой переносятся непосредственно на подсудимого. В связи с этим в перерывах между заседаниями Петр Солинский отправился на шестой этаж Министерства юстиции (бывшее здание Госбезопасности) с документами, на знакомство с которыми защита имела право. Бывший президент во время этих встреч держался более спокойно, хотя и не становился любезнее.

Каждое утро дежурный милиционер клал на стол Петканову стопкой свежие номера пяти газет. Каждое утро Петканов извлекал оттуда «Правду», орган Социалистической (бывшей Коммунистической) партии, оставляя в неприкосновенности «Страну», «Народ», «Свободу» и «Новое время».

– Что говорит дьявол, вам, значит, неинтересно? – спросил однажды Солинский, увидев Петканова, склонившегося над партийным евангелием.

– Дьявол?

– Наша свободная пресса.

– Свободная, свободная. Вы прямо фетиш сделали из этого слова. У вас встает от него, что ли? Свобода, свобода, глядишь, в штанах и зашевелилось, а, Солинский?

– Вы же сейчас не в зале суда. Зрителей нет.

Милиционер в дверях был глух и нем.

– Свобода! – чуть ли не выкрикнул Петканов. – Свобода – это подчинение воле большинства.

Солинский ответил не сразу. Много раз он слышал эту песню, она ему уже в печенки въелась. Наконец он негромко спросил:

– Вы в самом деле в это верите?

– То, что называете свободой вы, не что иное, как привилегии социальной элиты.

– Вроде спецмагазинов для членов партии? Это согласовывалось с волей большинства?

Петканов сбросил со стола газеты.

– Ваши журналисты шлюхи. Я предпочитаю своих собственных шлюх.

Дискуссия не очень-то получалась, и все же Генеральный прокурор подумал, что некоторая польза в ней была. Ему ведь надо было изучить противника, почувствовать его, научиться предвидеть его непредвиденные выпады. Как ни в чем не бывало он продолжал поучающим, резонерским тоном:

– Здесь газеты разного уровня. Может быть, вы прочтете, что пишет о вашем процессе «Новое время»? У них вовсе не банальный взгляд.

– Да мне лучше сунуть голову в бочку с дерьмом, чем мучить себя таким чтением.

– Вы, стало быть, никак не хотите понять нас?

– Эх, Солинский, знал бы ты, как мне осточертела эта дискуссия. Все это мы обдумали уже давным-давно и нашли верное решение. Даже твой отец повертел хвостом пару месяцев и согласился с нами. Кстати, ты ему передал мой привет?

– Термин «независимая пресса» для вас, значит, пустой звук?

Петканов вздохнул патетически, словно Генеральный прокурор вздумал втолковывать ему теорию о вращении Солнца вокруг Земли.

– Пойми, все борются друг с другом. Все газеты принадлежат каким-нибудь партиям, защищают чьи-то интересы. Либо капиталистов, либо народа. Удивляюсь, как вы этого не видите.

– Но есть газеты, принадлежащие тем самым журналистам, которые там работают.

– Значит, они принадлежат худшей из партий – партии личного интереса. Чистейшее выражение буржуазного индивидуализма.

– Но есть ведь и такие журналисты, которые, как вам ни покажется странным, способны изменить свои взгляды. Независимо ни от кого они делают собственные выводы, потом проверяют их и перепроверяют и в результате приходят к иным взглядам.

– Иными словами, ненадежные шлюхи, – сказал Петканов. – Шлюхи-психопатки.

Никто не сомневался в том, что произошла революция; однако это слово не произносилось вслух даже с эпитетами «бархатная» или «мягкая». Этот народ, обладая развитым чувством истории, терпеть не мог пышных терминов. Большие ожидания последних лет не желали проявиться в громких словах. Так, вместо «Революция» употреблялось слово «Перемены», и историю теперь делили на три безобидных периода: «до Перемен», «во время Перемен» и «после Перемен». Вспомните, в истории, куда ни загляни, сразу начинается: реформация и контрреформация, революция и контрреволюция, фашизм и антифашизм, коммунизм и антикоммунизм. Все великие движения, словно в соответствии с каким-то законом физики, вызывают столь же мощное противодействие, но тут люди произносили слово «Перемены», и этот милый эвфемизм позволял чувствовать себя намного спокойнее: трудно вообразить себе нечто, называющееся «контрпеременами» или «антипеременами», а потому, возможно, и самого явления удастся избежать.

Тем временем в городе потихоньку, без шума убирали монументы. Конечно, такое случалось и раньше. Так однажды по негласной указке Москвы были изъяты бронзовые Сталины. За одну ночь их сняли с постаментов и свезли на пустырь возле сортировочной станции; там их, словно перед расстрелом, выстроили под высокой стеной в ряд. Несколько недель их охраняли двое милиционеров, потом стало ясно, что народ не собирается эти памятники осквернять. Тогда их обнесли колючей проволокой и оставили на произвол судьбы, и так они впредь и стояли, просыпаясь иногда от свистков товарных составов. Каждую весну все выше разрасталась крапива и вьюнок обвивал свежими побегами сапоги Великого Полководца. Временами мародер с молотком и зубилом взбирался на какой-нибудь монумент пониже в надежде отколоть на сувенир половинку уса, но то ли будучи с похмелья, то ли из-за непригодности зубила успеха не достигал. Изваяния так и продолжали торчать на задах сортировочной станции, отполированные дождями, неистребимые, как память.

Потом Сталин обзавелся компанией. Брежнев, демонстрировавший и при жизни бронзово-гранитную осанку, обрел теперь новую счастливую жизнь в виде статуи. Ленин в рабочей кепчонке вдохновенно вздымал руку с зажатым в ней томиком своего Священного Писания. Рядом стоял местный Первый Вождь Народа; из политической угодливости этот всегда изготовлялся примерно на метр ниже исполинов Советской России. И вот наконец сюда прибыл и Стойо Петканов в самых разнообразных обличьях: партизанским вождем в постолах из свиной кожи и крестьянской рубахе, военачальником в сапогах а-ля Сталин и с генеральскими шевронами, государственным мужем в строгом двубортном костюме с орденом Ленина в петлице. Эта сплоченная компания избранных, некоторые, более поздние, экземпляры которой были изувечены равнодушными подъемными кранами, пребывала здесь в вечной ссылке и безмолвно вела политические дискуссии.

Недавно стали поговаривать, что к ним присоединится и Алеша. Тот самый Алеша, что уже четыре десятилетия братски поблескивал штыком с невысоких северных холмов. Он был подарен советским народом, так не вернуть ли подарок дарителю? Пусть стоит себе в Киеве, Калинине или где-нибудь еще; за эти годы он, наверное, соскучился по родине, и его большая бронзовая мама вконец истосковалась по нему.

Но этот символический акт мог дорого обойтись. Одно дело ночью, втихаря, когда горит лишь один фонарь из шести, вытащить забальзамированного Первого Вождя из мавзолея. Но репатриировать Алешу? Да на это уйдут тысячи долларов, которые могут пригодиться для закупки нефти или пойти на реконструкцию атомного реактора в Восточной провинции. Так возникла идея более скромной местной ссылки. Перетащить Алешу на сортировочную, к его железным вождям; он будет возвышаться над ними, ведь он – самая большая статуя в стране; тут привлекала и возможность незаметно и без особых затрат отомстить – какими маленькими они почувствуют себя рядом с ним, эти высокомерные вожди.

Иные же считали, что Алешу нужно оставить на холме… В конце концов все знают, что Советская Армия и в самом деле освободила от фашизма страну, что русские солдаты погибали здесь и похоронены в этой земле; верно и то, что многие и многие долго были благодарны Алеше и его боевым друзьям. Почему же не оставить его на месте? Не всякий памятник всем нравится. Но не станете же вы сносить пирамиды в знак протеста против бесчеловечного обращения с египетскими рабами?

В половине десятого утра Петр Солинский, стоя за своим рабочим столом, приступил к допросу. Он беззвучно допрашивал торец книжного шкафа, расположенного шагах в пятнадцати от него. Он упражнялся таким образом перед началом каждого рабочего дня. Допрос этот, представлявший собой не столько судебное расследование, сколько изложение гипотезы, включавшей в себя обвинения скорей этического свойства, был прерван в самом разгаре назойливым телефонным звонком, извещавшим о приходе посетителя. Солинский поспешно извинился перед струхнувшим и виновато утиравшим с чела пот шкафом и переключил свое внимание на Георгия Ганина, начальника Народных сил безопасности (бывший Отдел внутренней безопасности).

Теперь Ганин ходил в штатском, что знаменовало безобидный, гражданский характер его деятельности. Но в тот памятный день, всего два года назад, когда его увенчала внезапная слава, тучная фигура Ганина была облачена в лейтенантскую форму, и погоны на его плечах открыто утверждали, что он офицер Северо-Западного военного округа. С двумя десятками милиционеров его направили проконтролировать «малозначительную демонстрацию в провинциальном центре Сливене» – так это определили тогда.

И в самом деле сборище было невелико: сотни три местных «зеленых» и оппозиционеров топали ногами и хлопали в ладоши на покатом, мощенном булыжником склоне – скорее для того, чтобы согреться, чем для чего-либо еще. Сугробы грязного снега перед зданием провинциального комитета Партии образовали вполне надежную баррикаду. Но существовали два обстоятельства, резко менявшие эту, казалось бы, безобидную ситуацию. Во-первых, на демонстрации присутствовал Отряд Девинского, студенческая организация, еще не отраженная как следует в полицейских досье. Удивляться этому не приходилось – в последнее время стало все труднее получать информацию о студенческих делах. Правда, Отряд Девинского был зарегистрирован в качестве литературного общества, названного так в честь местного поэта Ивана Девинского, который, несмотря на декадентские и формалистические склонности, показал себя патриотом и мученически погиб во время фашистского вторжения в 1941 году. Вторым осложняющим обстоятельством оказалось случайное присутствие в Сливене шведских тележурналистов. Они взяли напрокат автомобиль, но тот как раз накануне сломался, и телевизионщикам нечего было снимать в Сливене, кроме заурядной провинциальной стычки.

Если бы служба безопасности попыталась разобраться, что такое Отряд Девинского, она установила бы, что этот поэт имел репутацию ирониста и скандалиста; что в 1929 году его «верноподданнический сонет» под названием «Спасибо, Ваше Величество» немедленно повлек за собой трехлетнее изгнание автора из страны, которое Девинский провел в Париже. Членов Отряда Девинского можно было узнать по красным беретам юных пионеров: крохотные головные уборы десятилетних ребятишек студенты либо натянули на головы до самых бровей, либо с помощью заколок знакомых девиц присобачили издевательским образом к темени. Остальные демонстранты, подобно милиции ничего не знавшие об Отряде Девинского, с раздражением взирали на группку, как им казалось, примазавшихся к ним коммунистов. Подозрения усилились, когда девинисты развернули полотнище с надписью: «МЫ, ВЕРНОПОДДАННЫЕ СТУДЕНТЫ, РАБОЧИЕ И КРЕСТЬЯНЕ, ПОДДЕРЖИВАЕМ ПРАВИТЕЛЬСТВО».

Пробившись сквозь ряды демонстрантов, студенческий отряд остановился ближе всех к стене грязного снега и принялся скандировать: «ДА ЗДРАВСТВУЕТ ПАРТИЯ! ДА ЗДРАВСТВУЕТ ПРАВИТЕЛЬСТВО! ДА ЗДРАВСТВУЕТ ПАРТИЯ! ДА ЗДРАВСТВУЕТ ПРАВИТЕЛЬСТВО! ЧЕСТЬ И СЛАВА СТОЙО ПЕТКАНОВУ! ДА ЗДРАВСТВУЕТ ПАРТИЯ!»

Минуты через две широкие стеклянные двери провинциального парткома распахнулись и местный партийный руководитель вышел лично убедиться в поддержке масс, столь редкой в эти контрреволюционные времена. Студенты тотчас же расширили репертуар. Подняв вверх кулаки, они выстроили крепкую красноголовую фалангу и выкрикивали прямо в улыбающееся лицо партийного босса:

– ДА ЗДРАВСТВУЕТ ПОДНЯТИЕ ЦЕН!

– ДА ЗДРАВСТВУЕТ ДЕФИЦИТ ПРОДУКТОВ!

– ДАЕШЬ ИДЕОЛОГИЮ ВМЕСТО ХЛЕБА!

Студенты оказались хорошо натренированными, и глотки у них были луженые. Кулаки мерно взлетали в воздух, и лозунги звучали один за другим, без паузы:

– СПАСИБО ЗА ПОДНЯТИЕ ЦЕН!

– УКРЕПИМ РЯДЫ ТАЙНОЙ ПОЛИЦИИ!

– ДА ЗДРАВСТВУЕТ ПАРТИЯ!

– ЧЕСТЬ И СЛАВА СТОЙО ПЕТКАНОВУ!

– СПАСИБО ЗА ДЕФИЦИТ ПРОДУКТОВ!

– ДАЕШЬ ИДЕОЛОГИЮ ВМЕСТО ХЛЕБА!

И вдруг, словно по молчаливому сговору, эти лозунги подхватила и остальная часть толпы. «СПАСИБО ЗА ДЕФИЦИТ ПРОДУКТОВ» прокатилось по площади громовым эхом, партийный руководитель захлопнул стеклянную дверь, и демонстрация сразу же достигла того порога истерики, который – Ганин это знал – был уже опасен. Его люди выстроились шеренгой перед фасадом комитета Партии, и тут Отряд Девинского заметил их. Студенты трижды подбегали к ним с криком:

– СПАСИБО ЗА ПУЛИ!

– СПАСИБО ЗА ПЫТКИ!

– СПАСИБО ЗА ПУЛИ!

– СПАСИБО ЗА ПЫТКИ!

Было замечено, что «зеленые» и оппозиция не присоединяются к этим крикам; они, казалось, выжидали, когда студенты вновь начнут благодарить за дефицит и высокие цены, чтобы тут уж снова оказаться вместе с ними. Телевизионщики уже работали вовсю.

Из боковой двери комитета выскочил человек в кожаном пальто, назвал какую-то фамилию и чин и передал Ганину приказ партийного секретаря: стрелять поверх голов демонстрантов, а если они не разбегутся, стрелять по ногам. Выполнив поручение, он стремительно исчез, но его появление не осталось незамеченным.

– ПРОСИМ ЗАПИСАТЬ НАС В СЕКСОТЫ! – завопили студенты, и дальше: – СПАСИБО ЗА ПУЛИ! ПРОСИМ ЗАПИСАТЬ НАС В СЕКСОТЫ!

Ганин выдвинул своих людей метров на двадцать вперед, и студенты пошли к ним навстречу. Ганин старался, чтобы его голос звучал уверенно, когда он отдавал приказ целиться поверх голов, но его тревожили три вещи. Первое – высокие полномочия того, чье распоряжение ему передали. Второе – страх, что какой-нибудь кретин в шеренге сдуру пальнет ниже. И третье – у каждого милиционера была только одна обойма. «СПАСИБО ЗА ДЕФИЦИТ ПРОДУКТОВ» могла прокричать и армия.

Повернувшись к своей команде, Ганин предостерегающе поднял руку и направился к Отряду Девинского. От шеренги студентов тут же отделился молодой человек в двух пионерских беретах, по одному на каждом ухе. Шведскому телевидению предоставился случай снять эту историческую встречу – бородатого студента в двух алых наушниках и толстого розовощекого офицера, выпускавшего клубы пара в морозный воздух. Человек с камерой отважно шагнул поближе, а звукооператор вспомнил вдруг о своей семье, оставшейся в далеком Карлстаде. Эта заминка оказалась для молодого лейтенанта счастливой. Будь последующий диалог записан на пленку, звезда его карьеры не взошла бы так стремительно.

– Ну что, товарищ офицер, вы собираетесь всех нас перебить?

– Уходите. Разойдитесь по домам, и мы стрелять не будем.

– Но нам здесь нравится. У нас сегодня нет занятий. Мы были рады обменяться мнением с товарищем Крумовым. Не могли бы вы узнать у офицера госбезопасности, почему его глубокоуважаемый шеф прервал нашу продуктивную дискуссию?

Ганин сделал усилие, чтобы не улыбнуться.

– Я приказываю вам разойтись.

Но студент вместо того, чтобы подчиниться приказу, шагнул еще ближе и тронул лейтенанта за руку.

– Ну так как, товарищ офицер, сколько наших вам приказано убить? Двадцать? Тридцать? Или всех?

– Если честно, – ответил Ганин, – это невозможно. У нас не хватит патронов. Дефицит.

Студент рассмеялся и неожиданно расцеловал Ганина в обе щеки. Розовощекий лейтенант тоже рассмеялся, камера поймала его лицо крупным планом.

– Понимаешь, – сказал он шепотом, – я уверен, мы что-нибудь сможем придумать.

– Конечно сможем, товарищ офицер.

Студент повернулся к своим коллегам и гаркнул:

– БОЛЬШЕ ПАТРОНОВ ДЛЯ НАШИХ СОЛДАТ!

Отряд Девинского двинулся вперед, красные шапочки затрепетали по ветру, и под крики «БОЛЬШЕ ПАТРОНОВ ДЛЯ НАШИХ СОЛДАТ» и «ДОЛОЙ ДЕФИЦИТ» Ганин смущенно махнул рукой своим людям, приказывая опустить винтовки. Они подчинились с явной тревогой и не проявили большого восторга, когда каждый студент, выбрав себе одного из милиционеров, заключил его в объятия. Но картинка получилась драматичной, а отсутствие звука позволило зрителям вообразить, что были произнесены слова куда более высокие, чем на самом деле. С этой минуты Ганин из нерешительного, чтобы не сказать трусоватого, офицерика превратился в символ благородства, в убедительное доказательство могущества переговоров, компромисса и необходимости третьего пути; в этом кратком и беззвучном обмене облачками пара на булыжной мостовой перед сугробом грязного снега узрели знак, что если армию поставят перед выбором: партия или народ, – она окажется на стороне народа.

После этого карьера Ганина пошла вверх столь стремительно, что его жена Нина едва успевала приметать новые нашивки к его форме, как они уже устаревали. Она обрадовалась, когда он сменил форму на штатскую одежду, но радость оказалась преждевременной: Георгию пришлось теперь бывать на различных приемах и часто менять костюмы. Вот и сейчас он стоял в кабинете Солинского – большой правительственный чин, тучный, красный от подъема по ступенькам, пуговицы на жилете вот-вот отлетят, хотя Нина пришила их двойной ниткой. Неловким жестом Ганин протянул Генеральному прокурору картонную папку.

– Что это такое? – спросил Солинский. – Расскажите.

– Товарищ прокурор…

– Господин прокурор. Так-то, господин генерал-лейтенант, – улыбнулся Солинский.

– Господин прокурор, прошу прощенья. Мы в Народных силах безопасности всячески поддерживаем вас и вашу деятельность и уверены, что ваши усилия будут по справедливости высоко оценены.

Солинский снова улыбнулся. Не скоро еще отомрет этот дремучий язык!

– Так что же в папке?

– Мы выражаем твердую уверенность, что подсудимый будет признан виновным по всем пунктам обвинения…

– Да-да…

– …и приговор этот окажется чрезвычайно полезным для сил безопасности в их перестройке.

– Ну, это уж зависит от суда.

– И от характера доказательств.

– Генерал…

– Так точно, господин Генеральный прокурор. Это предварительный отчет по делу Анны Петкановой. Основная часть досье, к сожалению, уничтожена.

– Удивляться нечему.

– Так точно. Но хотя главное было уничтожено, довольно многое удалось спасти. Хотя доступ к материалу и расшифровка его были нелегким делом.

– ?..

– Да. Как вы убедитесь, это предварительные свидетельства об участии Отдела внутренней безопасности в деле Анны Петкановой.

Сообщение не очень заинтересовало Солинского. «Под каждым забором – дохлая свинья», – пробормотал он. В самом деле, если покопаться, мало что в общественной жизни страны за последние пятьдесят лет обходилось без участия Отдела внутренней безопасности.

– Так точно. – Ганин все стоял с протянутой папкой. – Вы желаете, чтобы мы продолжали вас информировать?

– Если… – Солинский почти машинально взял папку. – Если вы считаете целесообразным.

М-да… Как легко он скатился к этим старым формулировкам. А с чего бы это у него вырвалось «Под каждым забором – дохлая свинья»? Совсем не его стиль. Скорее похоже на обвиняемого по Уголовному делу № 1. Может быть, он от него заразился? Надо бы ему поупражняться и научиться говорить «Да» и «Нет», «Все это чушь» и «Проваливай».

– Мы желаем вам успехов в дальнейшем расследовании, господин Генеральный прокурор.

– Да, благодарю вас.

Проваливай. Переодень солдата в штатское – и он тут же станет в два раза болтливей.

– Благодарю.

Проваливай.

Вера шла по площади Святого Василия-мученика. Площадь эта за сорок лет побывала и Сталинградской, и площадью Брежнева, и даже, в попытке решить все проблемы разом, площадью Героев Социализма. Затем вот уже несколько месяцев площадь остается безымянной. Голые кряжистые металлические столбы, подобно облетевшим зимним каштанам, ждут весны. Деревья ждут, когда они вновь оденутся листвой, а столбы – когда на них расцветут таблички с названием площади. И в один прекрасный день город вновь обретет площадь Святого Василия-мученика.

Вера знала, что хороша. Она была довольна своим скуластым лицом, широко расставленными карими глазами, ей нравились ее ноги, и она знала, что яркие цвета, которые она носит, ей идут. Но проходя по площади Святого Василия – а она это делала ежедневно в десять утра, – она чувствовала, что каким-то таинственным образом превращается в старую каргу. И это длилось вот уже несколько месяцев. Из доброй сотни мужчин, постоянно толпившихся около западных ворот сквера, ни один не смотрел на нее! А если и случалось кому-то взглянуть, он тут же отводил глаза, не задерживаясь на ее стройных ногах, не улыбаясь вслед развевающемуся вокруг ее шеи шарфу.

До Перемен всякое сборище людей с числом участников более восьми требовало обязательной регистрации. А процедура регистрации могла быть очень строгой, вплоть до того, что люди в кожаных пальто записывали фамилии и адреса. С тех пор как начались Перемены, это зрелище – беспорядочный людской водоворот – стало делом обычным. Прохожие втягивались туда машинально, точно так же, как они присоединялись к очередям в смутной надежде на десяток яиц или полкило моркови. Но в этой толпе возле сквера было что-то странное: она состояла только из мужчин, в основном между восемнадцатью и тридцатью годами, то есть людей того возраста, которые всегда заглядывались на Веру. Эти же ее не замечали, пребывая в состоянии некоего упорядоченного возбуждения; что-то напоминающее пчелиный рой было в том, как их одного за другим втягивало от периферии группы к центру, а потом выбрасывало оттуда несколько минут спустя. Некоторые, очевидно получившие то, чего добивались, быстро уходили через западные ворота сквера, остальные продолжали бесцельно маяться, сновать туда-сюда.

Порнография – первое объяснение, пришедшее Вере на ум. Кому не попадались на глаза кучки мужчин, возбужденно толкущихся вокруг перевернутого пивного ящика, на котором лежит тускло пропечатанный журнальчик. А иногда на таком прилавке стояла бутылка какой-нибудь заграничной выпивки и несколько стаканчиков; бутыль обычно извлекалась из мусорного бачка какой-нибудь из туристических гостиниц и заливалась заново ядовитым пойлом домашнего производства. А еще это может быть черный рынок. Возможно, те счастливцы, что так быстро уходили через западные ворота, отправлялись за контрабандой. Впрочем, возможно, это была какая-нибудь религиозная церемония, или сборище партии монархистов, или астрологов, или нумерологов; может, это были игроки в азартные игры, а то и члены секты Муна. Во всяком случае, такие суматошные, возбужденные кучки людей редко бывают связаны с новыми демократическими структурами, с проблемами загрязнения окружающей среды или земельной реформой. От таких людишек всегда отдает чем-то запрещенным, эскапистским, в лучшем случае хамским стремлением что-то урвать. И они на нее не обращали внимания.

Бабушка Стефана отказалась смотреть телерепортажи о процессе, и студенты поначалу немного стеснялись ее. Она сидела в нескольких метрах от них на кухне под маленькой, заключенной в рамку фотографией Ленина, которую никто не осмелился бы предложить ей снять со стены. Бабушка была приземистой, шарообразной старушкой с запавшим беззубым ртом. Впечатление шарообразности еще усиливалось благодаря круглой вязаной шапочке, которую она не снимала даже дома. Разговаривала она мало, считая, что по нынешним временам на большинство вопросов и не требуется ответов. Кивнет бабушка головой, пожмет плечами, протянет гостю тарелку, иногда улыбнется – этим вполне можно обойтись. Особенно если имеешь дело с компанией Стефана. Уж больно много они болтают: усядутся у телевизора и несут что ни попадя, тараторят, галдят наперебой, ни на чем не могут сосредоточиться, ну чисто птенцы в гнезде. И мозги у них птичьи.

Девушка была с ней вежлива, уважительна, но остальные… Особенно этот, как бишь его… Атанас. Вот и он уж явился, просунул в дверь свой клюв и уставился круглыми птичьими глазками на портрет на стене.

– Привет, бабуля! Это кто, ваш первый муж?

Неужели же на это нужно отвечать? А он кричит:

– Эй, Димитр! Ты видел фотографию бабулиного дружка?

Вот и второй птенец пролез на кухню и всматривается в фотографию, будто не узнает.

– Что-то он какой-то кислый, бабуля.

– Да и староват для вас.

– Я бы его убрал, бабуля. Очень уж он плохо выглядит.

На все это, конечно, не надо отвечать.

Как раз накануне вечером она накинула шарф на свою шапочку, сняла картинку со стены и, никому ни слова не сказав, вышла из дому. Она доехала трамваем до площади Антифашистской Борьбы: она по-прежнему так называла эту площадь, какое бы название ни выкрикивали эти нахалы водители автобусов. Купила у какого-то крестьянина три алых гвоздики, тот заломил было с нее втридорога, прикинув, что раз она идет на митинг, то, наверное, коммунистка и, стало быть, виновата во всех его бедах. Но бабушка Стефана с необычным для нее красноречием так пристыдила торговца, что цена сползла до нормальной. И вот она стоит среди нескольких сотен несгибаемых, а вокруг прохаживаются крепкие парни – они явно не члены Партии. Как долго протянется это, прежде чем Партия снова окажется под запретом и вынуждена будет вновь уйти в подполье? Прежде чем фашисты снова вынырнут на поверхность и бравые молодчики разыщут на чердаках выцветшие зеленые рубашки своих дедов-железногвардейцев? Она видела впереди неизбежный возврат эксплуатации трудового люда, безработицу и инфляцию, которые, конечно, будут использованы как средство политического давления. Но она видела и тот далекий миг, когда люди пробудятся, расправят плечи и революция снова начнет свой славный путь. Бабушка Стефана ни минуты не сомневалась в том, что эти дни придут, но она знала, что ей до них не дожить.

Только в конце недели Петр Солинский нашел время заглянуть в досье, оставленное ему шефом Народных сил безопасности. АННА ПЕТКАНОВА, 1937–1972. Любопытно, он так часто видел эти даты, что помнит их наизусть. Имя и даты – на почтовых марках, на мемориальных досках, концертных программках, на статуе перед Дворцом культуры, носящим теперь ее имя. Единственный ребенок президента Стойо Петканова. Путеводная звезда юного поколения. Министр культуры. Фотографии Анны Петкановой: пионерка с ямочками на щеках, в алом берете; припавшая к микроскопу студентка-химик, с внимательным и серьезным лицом; чуть располневшая Анна, посланец работников культуры, получает цветы на аэродроме, возвращаясь из заграничных поездок. Вдохновляющий пример для всех женщин страны. Воплощение духа социализма и коммунистического будущего, их олицетворение. Молодой министр рассматривает проекты Дворца культуры (того самого, что носит теперь ее имя), министр, порядком уже раздобревшая, принимает цветы от ансамбля народных танцев; сидя в президентской ложе, внимательно слушает симфонический концерт. И вот вконец разжиревшая Анна, министр – сигарета в зубах, – хмуро внимает выступлениям в Союзе писателей. Анна Петканова, непомерно толстая, так и не вышедшая замуж, любительница сигарет и застолий, умерла в тридцать пять лет. Общенародный траур. Крупнейшие кардиологи страны не спасли ее, несмотря на самые современные средства. Ее старик отец под снегопадом, с обнаженной головой стоит по стойке «смирно», пока возле крематория развеивают по ветру ее прах. И табличка на стене повторяет имя и даты: АННА ПЕТКАНОВА, 1937–1972.

Ну что ж, думал Солинский, проглядывая отчет Ганина, вполне обычное дело. И нет ничего удивительного в том, что Отдел внутренней безопасности вел досье на президентскую дочку, а некий вполне высокопоставленный сотрудник Министерства культуры поставлял для этого досье материалы, что отношения министра с тем гимнастом, серебряным медалистом Балканских игр, тоже находились под пристальным наблюдением. Гимнаст, вспомнилось Солинскому, через несколько недель после смерти Анны жутко напился на каком-то банкете, и вскоре после этого ему позволено было эмигрировать: так это называлось на официальном языке, в действительности же гимнаста растолкали на рассвете и отвезли к самолету, не позволив даже переодеться.

Стойо Петканов объявил по всей стране недельный траур. Отец и дочь были очень близки. После того как Анну назначили министром, она все чаще появлялась рядом с отцом, заменяя свою больную мать, явно предпочитавшую подолгу жить в одной из загородных резиденций. Пошли слухи, что Петканов готовит дочь себе в преемники. А еще говорили, что президентова дочка оттого так располнела, что за границей пристрастилась к американским гамбургерам; поскольку она не сумела научить искусству их изготовления президентских поваров, ей доставляли замороженные гамбургеры самолетом. Гамбургеры оптом в дипломатическом багаже.

Все эти слухи более или менее подтверждались в отчете генерал-лейтенанта Ганина с добавлением некоторых подробностей о жене президента. Оказывается, она в преклонных летах тайком посещала церковь в своей родной деревне, а болезнь ее в основном объяснялась неумеренным потреблением водки. Но все это стало уже историей. Анна Петканова (1937–1972) умерла. И ее мать умерла. Стойо Петканову предъявлен судом целый ряд обвинений, но богомольная жена-алкоголичка в их число не входит. А гимнаст?

Насколько мог вспомнить Солинский, тот жил некоторое время в Париже, не особенно там преуспел и перебрался тренером спортклуба в какой-то американский город на Среднем Западе. Говорили, что как-то ночью он, пьяный вдребезги, шагнул под колеса грузовика и погиб. А может быть, это случилось с кем-то другим?

Все это было давным-давно. Генеральный прокурор отложил папку и посмотрел в окно. Солнце клонилось к закату и играло лучами на штыке монумента Вечной Благодарности Красной Армии – Освободительнице. В один из Первомаев он впервые увидел Анну Петканову. Горящая страстью к науке студентка-химик на этот раз сопровождала своего отца при церемонии возложения венков. Перед Солинским вновь возникла плотная, коренастая фигура, плосковатое, словно слегка сплющенное лицо, волосы, собранные жгутом на макушке. В те времена она, конечно же, казалась ему неизъяснимо прекрасной и он готов был за нее умереть.

В одном отношении этот процесс был похож на большинство других процессов, имевших место за последние сорок лет: Председатель суда, Генеральный прокурор, защитники, подсудимый – он-то, кстати, больше всех остальных – понимали, что власть требует только обвинительного приговора. Однако, кроме этого, в деле не было ни малейшей определенности: ни твердых указаний, ни судебных традиций, на которые можно было бы опереться. В старые добрые времена монархии случалось, что кого-нибудь из членов Кабинета отрешали от должности, а двух премьеров лишали поста, применив суровый демократичный способ политического убийства. Но не существовало прецедента открытого и гласного суда над отправленным в отставку лидером. И хотя материалы обвинения были строго ограничены, чтобы по основным хотя бы пунктам подсудимый никак не мог избежать осуждения, однако Председатель и оба члена суда чувствовали, что есть негласное разрешение, переходящее для них в гражданский долг, не препятствовать судебному разбирательству расширяться как угодно. Вопросы сбора улик и их допустимости трактовались весьма вольно, свидетеля могли допросить в любое время заново, стороны оперировали гипотезами, лежащими за пределами всякого правдоподобия. Словом, атмосфера в Храме Правосудия напоминала скорее не церковь, а базар.

Старый барышник Стойо Петканов не возражал. Процедурными вопросами он интересовался редко, предпочитал широкий фронт защиты и еще более широкий фронт для контратаки. У Генерального прокурора имелись столь же широкие возможности и в перекрестных допросах, и в общих выводах, а уж суд старался, чтобы представитель новой власти не проигрывал бывшему президенту.

– Вы предоставили двадцать пятого июня тысяча девятьсот семьдесят шестого года, или же распорядились предоставить, или же позволили предоставить упомянутому Милану Тодорову трехкомнатную квартиру в Золотом секторе комплекса «Восход»?

Петканов ответил не сразу. Сначала он придал своему лицу выражение комического возмущения.

– Откуда мне знать? Вы помните, чем занимались пятнадцать лет назад между двумя глотками кофе? Так расскажите!

– Тогда я расскажу вам. Вы выдали или же разрешили выдать этот ордер, совершенно не соответствовавший нормам распределения жилой площади.

Петканов крякнул. Обычно этот звук обозначал, что он переходит в атаку.

– У вас хорошая квартира? – неожиданно спросил он и, когда Солинский замешкался, поторопил его с ответом: – Ну, выкладывайте, должны же вы знать, хорошая ли у вас квартира?

( – У меня дерьмовая квартира. Поправка. У меня двадцать процентов дерьмовой квартиры.)

Свою квартиру Солинский никогда высоко не ценил, да и не очень-то задумывался об этом. Мария ею недовольна, это он точно знал. Но охаивать свое жилье публично не годится. И потому он ответил:

– Да, у меня хорошая квартира.

– Вот как. Поздравляю. А у вас хорошая квартира? – повернулся Петканов к испуганно взиравшей на него стенографистке. – А у вас, господин Председатель суда? Надеюсь, вам по службе полагается хорошая квартира. А у вас? А у вас? А у вас?

Он задавал вопросы членам суда, государственным адвокатам Милановой и Златаровой. Он спрашивал начальника конвоя, и ни от кого не ждал ответа. Тыкал пальцами в разные стороны, туда, туда, туда. А у вас? А у вас?

– Хватит, – вмешался наконец Председатель. – Здесь не Политбюро. И нечего разговаривать с нами как с дураками.

– А вы не ведите себя как дураки. Что за обвинения вы мне предъявляете? Кого может сейчас волновать, что пятнадцать лет назад одному ветерану было разрешено жить в двух комнатах вместо одной? Если это все, что вы можете мне предъявить, я, выходит, не так уж много нагрешил, стоя у штурвала государства.

( – Опять он про штурвал! Сейчас я заткну ему глотку. – И Атанас снова плюнул дымом в лицо Петканова.)

– А вы предпочли бы, – смело перешел к другому вопросу Солинский, – быть обвиненным в насилии над народом и в экономическом вандализме?

– У меня нет счета в швейцарском банке.

( – Значит, он у тебя в каком-то другом.)

– Отвечайте на вопрос.

– Я никогда и ничего не вывозил из этой страны. Вы говорите о грабеже и насилии. При социализме к нам поступала помощь от советских товарищей из их сырьевых ресурсов. Это вы сегодня приглашаете американцев и немцев именно для насилия и грабежа.

– Они вкладывают деньги…

– Ха! Они вкладывают в нашу страну гроши, чтобы вытянуть из нее миллионы. Типичные приемы капиталистов и империалистов. Тот, кто позволяет это делать, не только предатель, он еще и экономический кретин.

– Благодарю за лекцию. Но вы так и не ответили, какие обвинения вы бы предпочли. Какие преступления вы готовы признать?

– Как вы легко бросаетесь словами! Преступления! Да, я признаю, что допускал ошибки. Как миллионы моих соотечественников, я работал, и я ошибался. Мы работали, и мы ошибались, но страна шла вперед. Нельзя ставить главе государства в вину отдельные факты, вырванные из контекста эпохи. Я здесь защищаю не только себя, но и те миллионы патриотов, которые бескорыстно трудились все эти годы.

– В таком случае вы, может быть, расскажете суду о тех «ошибках», в которых вы соблаговолили признаться и которые, как вы, к счастью для себя, считаете, более простительны, чем преступления.

– Да, – сказал Петканов, к удивлению прокурора: он никак не ожидал, что подсудимый способен ограничиться таким простым словом. – Я беру на себя ответственность за кризис двенадцатого октября и хотел бы, чтобы доля моей ответственности стала более ясной. Я думаю, – продолжал он, вновь обретая тон, подобающий государственному деятелю, – что я, возможно, несу ответственность за внешний долг страны.

– Ага, хоть в чем-то вы признаете свою ответственность. Вспоминаете какие-то конкретные нарушения и готовы за них отвечать. И какого же, по вашему мнению, приговора заслуживает человек, который, пытаясь во что бы то ни стало удержаться у власти, увеличил внешний долг до таких размеров, что на его выплату каждый гражданин нашей страны должен отдать свой двухлетний заработок?

Петканов ответил сразу же:

– Больше всего здесь постарались вы. Инфляция, насколько мне известно, дошла теперь до сорока пяти процентов, в то время как при социализме ее вовсе не было, ведь мы с ней боролись, применяя научные методы. Во время октябрьского кризиса я, естественно, консультировался с лучшими экономическими экспертами партии и государства и опирался на их письменные заключения. Но я требую, чтобы степень моей личной ответственности была тоже определена. А затем, разумеется, – закончил он, явно довольный собой, – судить об этом должен народ.

– Господин Генеральный прокурор, – сказал Председатель суда, – я думаю, пора вернуться к делу.

– Прекрасно. Итак, господин Петканов, виновны вы в этом нарушении или нет: вы предоставили двадцать пятого июня тысяча девятьсот семьдесят шестого года, либо приказали предоставить, либо позволили предоставить упомянутому Милану Тодорову ордер на трехкомнатную квартиру в Золотом секторе комплекса «Восход»?

Петканов усталым жестом, как бы отмахиваясь от вопроса, опустился на стул.

– У вас хорошая квартира? – спросил он, ни к кому не обращаясь. – А у вас? А у вас? А у вас? – Он повернулся к заботливо склонившейся к нему надзирательнице: – А у вас?

( – У меня-то дрянь квартира, – сказал Димитр. – Двадцать процентов самой настоящей дряни.

– А чего же ты хочешь? Ты же должен президенту Бушу заработок за два года. Скажи спасибо, что не с цыганами живешь.

– Мы работали и ошибались. Мы работали и ошибались.

– Да, мы здорово ошибались.)

_______________

Чтобы дождаться автобуса, которым она ездила на работу, Мария Солинская целый час простояла возле дома комплекса «Дружба-1». Нет, у меня нет хорошей квартиры, думала она. Я хочу такую квартиру, где бы у Ангелины была не клетушка, а нормальная комната, где не отключали бы каждые два часа электричество и из крана шла вода, а не раздавалось лишь одно шипение, как сегодня утром. Все разладилось в нашем городе. Из-за нехватки бензина с улиц исчезли автомобили. Даже переведенные на газ машины стоят без дела, завернутые в пленку, с тех пор как было ограничено потребление газа для частных лиц. Автобусы ходят лишь тогда, когда подвезет бензин автоцистерна, когда починит двигатель механик, когда бандиты, сидящие за рулем, соизволят разнообразия ради вернуться на работу с черного рынка.

Ей сорок пять лет, и она все еще привлекательна, думала Мария, хотя остывающий пыл Петра не очень-то способствует такой уверенности. Но сейчас, во время Перемен, люди так страшно заняты или слишком измотаны, и, понятно, им не до любви. Вот и любовь пошла на убыль. А уж занимаясь любовью, они жутко боятся последствий. Статистика последнего года утверждает, что число рождений ниже количества абортов и числа смертей. Говорит это о положении в стране?

В самом деле, жена Генерального прокурора не должна часами ждать автобуса и встречать зарю трудового дня в окружении крепких крестьянских задов. А работала она как будто всегда хорошо, с полной отдачей. Ее отец был героем антифашистской борьбы. Дедушка – один из первых членов Партии, он вступил в нее еще раньше Петканова. Она ни разу в жизни его не видела, долгое время о нем почти и не упоминали, но после того как пришло письмо из Москвы, они снова могли им гордиться. Правда, Петр, когда она показала ему этот документ, не разделил ее радости. «Из двух неправд правду не скроишь», – заметил он в теперешнем своем обычном тоне: спокойно, уверенно, с торжеством.

Она вышла за него замуж, когда ей было двадцать. Вскоре после этого его отец совершил какую-то глупость. Его сослали в деревню, и люди говорили, что он еще легко отделался. И вот примерно в том же возрасте Петр выходит из партии; выходит по-дурацки, самым вызывающим образом, даже не посоветовавшись с ней. В нем была какая-то неугомонность, вечно он напрашивался на неприятности, точь-в-точь как его папаша. Вот теперь вдруг взялся быть обвинителем в деле Петканова. Немолодой уже профессор вздумал играть роль современного героя! Бедняга. Проиграет процесс – его в порошок сотрут, а выиграет – половина народа его возненавидит, а другая половина скажет, что он мог и лучше все это провести.

Генерал-лейтенант Ганин вошел, протягивая папку. Возможно, он так и проснулся утром с папкой в руках и, не зная, как от нее отделаться, заторопился на свидание с Генеральным прокурором.

– Мы надеемся, господин Генеральный прокурор, что процесс проходит в соответствии с вашими ожиданиями.

– Благодарю вас. Это вы о чем?

Солинский протянул руку, взял папку и вопросительно взглянул на генерала.

– Поясняю. Это донесение о нашем расследовании работы Специального технического отдела на Резковой улице. Главным образом за период с тысяча девятьсот шестьдесят третьего по тысяча девятьсот восьмидесятый год, до того момента, когда отдел был переведен в северо-восточный сектор. Многие из отчетов отдела сохранились полностью.

– Лучшие их работы?

– Кто это может определить, господин прокурор?

Генерал напряженно застыл перед Солинским и больше напоминал сейчас лейтенанта из провинциального гарнизона, чем одну из ключевых фигур государственной перестройки.

– Ну хорошо… Теперь по другому вопросу…

– Слушаю, господин Генеральный прокурор.

– Вы случайно не знаете… Это к делу не относится, мне просто интересно, что стало с тем бородатым студентом, который расцеловал вас тогда, на снегу?

– Ковачев. Разумеется, знаю. Он организует очереди за визами в консульстве Соединенных Штатов.

– То есть он работает у американцев?

– Нет, что вы. Вы, возможно, видели людей на площади Святого Василия? Они стоят в очереди в американское консульство.

– Я что-то не понимаю…

– Они не хотят стоять на улице возле консульства. То ли стесняются, то ли боятся, что люди их осудят или что-то похуже случится. В этом роде. Вот почему они организовали свою собственную очередь. В саду у западных ворот. Руководит всем этим Ковачев. Вы получаете номер и каждое утро приходите узнать, не подошла ли ваша очередь. Если не подошла – придете на следующий день. Никакого жульничества с номерами. Ковачеву все беспрекословно подчиняются. Он великолепный организатор.

– Вот такие нам и нужны.

– Ничего не получится. Я уже пробовал. Когда я получил вот это, – Ганин машинально хлопнул себя по плечу, словно жена нашила звездочку и на штатский костюм, – он мне прислал открытку. Там было написано: ДАЕШЬ ГЕНЕРАЛОВ ВМЕСТО ХЛЕБА.

Солинский усмехнулся: да, этот Ковачев сильная личность, не то что мой зануда генерал.

– Так на чем же мы остановились?

– Мне кажется, вас могут заинтересовать исследования, проводившиеся на Резковой улице. Они относятся к возможностям симулирования различных заболеваний.

– Конкретно?

– Конкретно: провоцирование симптомов остановки сердца путем перорального и внутривенного введения препаратов.

– А еще что?

– Что еще?

– У вас есть свидетельства того, что эти методы применялись в каких-либо случаях?

– Нет, господин прокурор. В этой папке таких данных нет.

– Ну что ж. Благодарю вас, генерал.

– К вашим услугам, господин Генеральный прокурор.

Прошел еще один долгий день, и по-прежнему ничего не получено. Это как губка – выжимаешь ее, выжимаешь, она уже совсем сухая, а нажмешь случайно еще раз, и побежит по пальцам вода. Тщательнейшим образом подготовленные свидетельства о непомерной алчности бывшего президента, его бесстыдного стяжательства, безумных растрат, даже клептомании, каким-то образом улетучивались в зале суда на глазах миллионов зрителей. Ферма в Северо-Западной провинции? Так это же юбилейный подарок от благодарного народа к двадцатой годовщине его пребывания во главе государства. И подарено-то это было временно, лишь до конца его жизни, и бывал он там редко, лишь для встреч с высокопоставленными зарубежными гостями, что способствовало укреплению социализма и коммунизма. Дом на Черном море? Предоставлен ему Союзом писателей и издательством имени Ленина в знак признания его заслуг перед литературой, а также с целью хоть частично возместить его отказ от половины гонорара за «Собрание речей, статей и документов» (32 тома, 1982 год). Охотничий домик на Западных холмах? Центральный Комитет в ознаменование сорокалетней плодотворной деятельности в рядах Коммунистической партии единогласно проголосовал… И так далее, и тому подобное.

Чем дальше шло дело, тем более непредсказуемым становился Петканов. Накануне заседания Генеральный прокурор не мог предугадать, как поведет себя подсудимый: будет ли он отвечать с возмутительной агрессивностью, будет ли он шутить или примется банально философствовать, впадет ли в сентиментальность или в угрюмую замкнутость, не говоря уж о том, когда и почему он вдруг переключится с одной линии поведения на другую. Было ли это хитроумной стратегической уловкой или просто обличало глубинную неустойчивость психики? Увозя с собой в машине папку с еще одним документально подтвержденным свидетельством о совершении какого-нибудь пустяка, Солинский удивлялся, до чего же мало он продвинулся в умении понимать подсудимого и предугадывать его тактику. Сможет ли он хоть когда-нибудь постичь эту загадочную личность?

Поднявшись на шестой этаж, он застал бывшего президента весьма общительным и оживленным, словно тот, специально чтобы досадить прокурору, решил выбрать самое благодушное настроение. Что ж, в конце концов разве Стойо Петканов и в самом деле не был нормальным человеком, с самым нормальным характером, и разве не прожил он нормальную жизнь? Так что мешает ему сегодня излучать жизнерадостность и бодрость?

– Знаешь, Петр, я только что вспоминал. Мальчишкой я не раз участвовал в загородных вылазках Союза коммунистической молодежи. Помню, как мы в первый раз поднимались на гору Рыкоша. Был конец октября, уже выпал снег, и облака опустились так низко, что из города вершину горы нельзя было разглядеть.

– Теперь ее не видно круглый год, – отозвался Солинский. – Загрязнение окружающей среды. Вот такие у нас теперь достижения!

– Мы карабкались на гору все утро, – не обращая внимания на реплику, спокойно продолжал Петканов. – Земля у нас под ногами была неровной, то и дело попадались валуны, и тропинку было еле видно. Несколько раз нам пришлось перебираться через каменные реки. Это какая-то геологическая штука, не знаю, как она называется по-научному. А потом мы вошли в облако и некоторое время вообще ничего не видели и так обрадовались, когда наконец снова смогли разглядеть тропу, по которой раньше нас прошли другие.

Нам уже хотелось есть, и решимость нас покидала, впрочем, из товарищей никто не жаловался; мокрые ноги, мышцы ноют от усталости – в таком виде мы наконец вышли из облака. А над облаками сияет солнце и небо синее, и снег начал подтаивать, и воздух чист. И тогда мы не сговариваясь запели «Смело, товарищи, в ногу…», и так вот с песней, взявшись за руки, добрались до вершины.

Петканов взглянул на гостя. Столько лет этот рассказ вызывал сочувственные кивки и слезы умиления. Солинский смотрел на него отчужденно и враждебно – вот все, что он мог предложить.

– Избавьте меня от ваших дешевых притч, – сказал Генеральный прокурор.

Боже, сколько же он наслушался за свою жизнь этих объедков крестьянской мудрости – проповедей, притч, нравоучений. Он неожиданно процитировал одно из них: «Не выкопаешь яму – дерево не посадишь».

– Это правильно, – благодушно согласился Петканов. – Разве ты видел хоть одно дерево, посаженное без ямы?

– Нет, кажется, не видел. Зато видел очень много ям, куда ни единого дерева так и не посадили.

– Слушай, Петр. Не надо думать, сынок, будто бы я ничего не смыслю в жизни. Поверь мне, люди как раз тем и живут, что ты называешь дешевыми притчами.

– Рад, что вы это сказали. Мы-то всегда понимали, что в глубине души вы презираете людей, что вы никогда в них не верили. Потому вы и держали их все время под надзором.

– Ах, Петр, Петр, к голосу-то моему ты привык, но попытайся все же вслушаться в суть того, что я говорю. Это может тебе сгодиться и на твоем большом посту Генерального прокурора, да и не только там.

– Я вас слушаю.

– Я вот что тебе сказал: мне известно, что народ живет дешевыми притчами, как ты их назвал, но не я его презираю за это, а ты. Ты сын моего старого товарища, а твой отец какое-то время считался теоретиком Партии. Может, он теперь и насчет пчел разработал теорию? Ты интеллектуал, это сразу видно, а я простой мужик из самой гущи народа.

– Простой мужик с собранием речей и документов в тридцати двух томах.

– Мужик порядком поработал. Но я умею говорить с народом и слушать его.

На этот раз Солинский не стал возражать. Он почувствовал усталость. Пусть старик мелет что вздумается, они ведь не в зале суда. Он не верил ни одному его слову и сомневался, верит ли сам Петканов этим словам. Интересно, можно ли обозначить в терминах риторики их однобокую полемику, в которой ханжеские монологи наталкиваются на презрительное молчание?

– А это значит, что я понимаю нужды народа. Ты можешь мне сказать, чего хотят люди?

– Я вижу, вы себя назначили экспертом по этому вопросу.

– Да, конечно, я эксперт. Так чего же хотят люди? Они хотят стабильности и надежды. И мы им это давали. Не все было прекрасно, но при социализме люди могли мечтать, что когда-нибудь все придет. А вы? Вы принесли им нестабильность и отняли надежду. Преступность. Черный рынок. Порнография. Проституция. Ошалелые бабы снова бухаются в ноги попам. Этот так называемый наследный принц сам себя предлагает в спасители отечества. Вы гордитесь вашими быстрыми успехами?

– Преступность была всегда. Вы только скрывали это.

– На ступенях Мавзолея Первого Вождя торгуют порнографией. Вы считаете это забавным? Мудрым? Это прогресс, по-вашему?

– Ну, его там уже нет, так что он это не прочтет.

– Нет, скажи, ты считаешь, что это прогресс? Ну давай же отвечай мне, Петр.

– Я считаю, – начал Солинский, в котором, несмотря на усталость и скуку, проснулся профессиональный полемист, – я считаю, что это вполне соответствует месту. – Петканов сердито взглянул на него. – Первый Вождь, должен сказать вам, был специалист по порнографии.

– Ничего себе определение!

– Очень точное. Вы говорите, что дали людям надежду. Нет, не надежду вы им дали, а фантазию. У каждой большие груди, у каждого крепкий член, и все всласть совокупляются – вот чем торговал ваш Первый Вождь, политическим эквивалентом этого, во всяком случае. И социализм ваш был такой же фантазией. Еще более невероятной. В том, чем сейчас торгуют у Мавзолея, есть по крайней мере хоть какая-то правда. Кусочек истины в этом дерьме.

– Так кто же из нас занимается дешевыми притчами, Петр? И как приятно слушать Генерального прокурора, защищающего порнографию. Значит, вы и инфляцией можете гордиться, и черным рынком, и проститутками на улицах?

– У нас есть трудности, – согласился Солинский. – Это переходный период. Реорганизация всегда болезненна. Нам предстоит научиться понимать реалии экономической жизни. Научиться производить такие товары, чтобы люди захотели покупать их. Тогда мы и добьемся процветания.

Петканов радостно фыркнул.

– Порнуха, дорогой мой Петр. Титьки и пипки. Титьки и пипки вам, вот и все.

– Знаете о чем я думаю?

– Ты думаешь, Димитр, что смотреть это больше не надо.

– Правильно, но теперь я понял, почему так думаю.

– Пива, пожалуйста.

– Дело вот в чем. Нас воспитывали и в школе, и по телевидению, и в газетах, и родители наши, и все остальные в убеждении, что социализм решает все проблемы. Иными словами, что социализм – это правильная, научно обоснованная система, а все старые системы испробованы и не работают больше, правильна же только эта одна, при которой нам посчастливилось жить, она-то и есть… единственно правильная.

– Но на самом деле никто так не думал, Димитр.

– Может быть. Но мы считали, что другие так думают, правда, пока наконец не узнали, что большинство из них попросту притворяется. И тогда нам стало ясно, что социализм не идеальнейшая из всех систем и что к каждой проблеме можно подходить по-разному.

– Да мы это с пеленок знаем.

– Всегда можно выбрать одно или другое.

– Занятно ты говоришь, Атанас.

– Я вот к какому выводу пришел, день за днем наблюдая этот процесс, слушая обвинения, защиту, ожидая судейского решения, – все это слишком уж хорошо для него.

– Конечно, обвинения-то пустяковые.

– Не в этом дело. В этом процессе все не соответствует реальности. Потому что здесь мы отталкиваемся от того, что к этой проблеме не может быть двух отношений, а лишь одно. Все, что он говорит, – сплошная ложь и лицемерие. Это нельзя слушать.

– Так что же, лучше было бы устроить суд совести?

– Нет, вовсе нет. Мы просто должны сказать себе, что здесь обсуждается вопрос, имеющий одну-единственную сторону. Продолжать этот процесс – значит с ним согласиться, допустить, что даже в этом случае, самом неблагоприятном для него, все же есть другая сторона. А ее здесь нет, вот и все. В некоторых вопросах существует только одна сторона.

– Браво, Димитр! Налейте-ка ему пива.

Они помолчали. Потом Вера сказала:

– Значит, завтра собираемся у Стефана. В обычное время.

– Знаете, генерал-лейтенант, со стороны можно подумать, что вы стараетесь вовсю, чтобы бывшему президенту вынесли оправдательный приговор.

– Господин прокурор! – Глава Народных сил безопасности был в изумлении.

– Ну конечно. Вы всегда появляетесь, когда я готовлюсь к очередному перекрестному допросу.

– Я приду попозже.

– Нет-нет. Итак, рассказывайте, что у вас на этот раз.

– Записи, касающиеся центрального политического руководства за годы с тысяча девятьсот семидесятого по тысяча девятьсот семьдесят пятый.

– Я и не знал, что таковые существуют.

– В течение этого периода наблюдались негативные явления… Нет, вернее будет сказать, что негативные явления наблюдались в первой половине этого периода и были связаны с действиями и амбициями министра культуры.

Солинский позволил себе улыбнуться. Быстро же этот солдат превратился в бюрократа.

– Органы безопасности не одобряли некоторые симфонии Прокофьева?

– Не совсем так; но раз уж вы заговорили о музыке, да, действительно, программы Второго международного конгресса джаза были подвергнуты строгой критике.

– А я считал, что партия положительно относилась к джазу, это ведь подлинный голос угнетенного народа, терзаемого международным капиталом.

– Верно. И об этом неоднократно упоминалось. Но поскольку один из угнетенных исполнителей оказался редкостным индивидуалистом, да к тому же министр культуры слишком уж заботилась о его благосостоянии, то можно сказать, что делу социализма это приносило явный вред.

– Понятно! – Пожалуй, за этими закругленными формулировками все же скрывалось некое рудиментарное чувство юмора. – Ну и что дальше?

– А дальше то, что личные амбиции министра культуры были сочтены опасными и антисоциалистическими. Ее пристрастие к импортным продуктам и товарам было признано декадентским и противоречащим духу социализма.

– И пристрастия к импортным музыкантам?

– И это тоже. И честолюбивые замыслы самого Президента относительно своей дочери, согласно предварительным заметкам к заключительному докладу, который пока еще не обнародован, также были признаны наносящими вред государству.

– В самом деле? – Это уже интересно. К Уголовному делу номер один все это имеет мало отношения, однако очень интересно. – Вы имеете в виду, что она была убита по распоряжению Отдела внутренней безопасности?

– Нет.

– Какая жалость.

– У меня нет никаких доказательств.

– Но допустим, вы обнаружите такие доказательства.

– В этом случае я, разумеется, передам их вам.

– А скажите, генерал, в какой степени действия Отдела внутренней безопасности находились в те дни под контролем?

Ганин немного подумал.

– Я полагаю, настолько же, насколько и всегда находятся. То есть я хотел сказать, находились. В одной области – строгий контроль и подробная отчетность. В других – детальные отчеты не требовались, лишь общее одобрение оперативных действий. А в особых случаях ОВБ действовал исходя из своего собственного понимания оптимального обеспечения государственных интересов.

– Вы полагаете, они могли кого-то убрать?

– Да, конечно. Не так уж часто, насколько нам известно. И не очень многих.

– А с отпечатками пальцев, разумеется, как всегда дефицит?

– Так точно.

Солинский понимающе кивнул. Отчеты рассыпались в пыль. Отпечатки пальцев стерты. Тела давно отправлены в крематорий. В свое время каждый знал и понимал, что происходит. Но когда такие люди, как он, пытаются выстроить целую цепь обвинений против человека, заправлявшего всем механизмом в те времена, получается, что ничего подобного никогда не случалось, а если что и было, то было в порядке вещей, и потому почти простительно. Время свихнулось, но люди сговорились считать безумие нормой.

А поскольку каждый знал, что происходит, значит, каждый молчаливо поддерживал происходящее. Или это слишком уж изощренно? Приписывать вину каждому – это уже другой, более современный сговор. Нет, поди молчали главным образом из страха. Вполне объяснимого страха. И неотделимая часть его теперешней ежедневной работы, которую люди смотрят по телевидению, – помочь этим людям побороть страх, убедить их, что страх этот уже не вернется.

_______________

Стойо Петканов усмехался, садясь в «ЗИЛ», который подогнали для него к ступеням здания Народного суда. Он-то ездил на «мерседесе», по крайней мере в последние годы. Та «Чайка», которую они ему предоставляли до сих пор, тоже вполне годилась, только тормозила туговато. А вот сегодня под каким-то предлогом ему пригнали этот паршивый «ЗИЛ» образца шестидесятых. Ладно, этим его не возьмешь. Пусть хоть джип присылают – настроение у него от этого не станет хуже. Важно то, что происходит в суде. А там у него сегодня выдался удачный денек. Ну и погонял же он сегодня этого тощего лупоглазого интеллигентика, которого они напустили на него! Старая лиса заставила их сегодня поплясать под свою дудку.

Устраиваясь на непривычном сиденье «ЗИЛа», он стал делиться своими соображениями с охраной.

– Со старой лисой, – начал он, – дело обстоит так…

Резкий стальной выкрик трамвайных тормозов. Трамвай, идущий по бульвару, вдруг остановился. Остановился и «ЗИЛ». Ну что ты скажешь, все у них ломается. Даже автобусов водить не могут. Он вгляделся в толпу за расставленными кое-как барьерами. Что-то их уж слишком близко подпускают, подумал он; куда ближе, чем когда-то к его «мерседесу».

За самым ближним из барьеров Петканов увидел нескольких молодых хулиганов, грозивших ему кулаками. «Эх, вы, – молча отозвался он на их крики. – Это же я обул вас в эти самые ботинки, я построил больницу, где вас рожали, я построил вам школу, дал пенсию вашим папашам, я защитил страну от оккупации, а вы, засранцы, смеете грозить мне кулаками». Но они уже не только грозили. Они отодвинули барьеры, и несколько молодчиков бросились к машине. Дерьмо собачье. Дерьмо. Перевертыши. Прохиндеи. Так вот почему ему подсунули «ЗИЛ», они решили разделаться с ним прямо под открытым небом… Тут он уткнулся лицом вниз, прямо в потертый красный коврик на дне машины, а на него всем своим весом навалился милиционер. Затем затарахтели громовые металлические удары, и шершавый красный коврик больно мазнул его по лицу, когда «ЗИЛ» рванулся с места и полным ходом с визгом обогнул вагон трамвая. Так он и лежал, прижавшись к полу, пока машина не въехала во внутренний двор Министерства юстиции (бывшая Служба государственной безопасности).

– Ух ты, – произнес, распрямляясь, прикрывавший Петканова своим телом милиционер. – Дед-то наш никак обделался.

Он засмеялся, и водитель со вторым охранником захохотали тоже.

– Дерьмо у него в обеих штанинах, – прокомментировал водитель.

Они потешались над ним весь обратный путь до шестого этажа; специально вели его кружным путем, чтобы встретить как можно больше народу, и каждый раз придумывали новую фразу. «Дядя штанишки замарал», – говорили они. «Президенту на горшочек пора», – ржали во все горл о , довольные своим убогим остроумием. В конце концов они привели его в его комнату и оставили там приводить себя в порядок.

Спустя полчаса прибыл с извинением Солинский.

– Прошу простить за оплошность охраны.

– Да, растерялись они. В противном случае вы бы уже могли показывать мое тело американским журналистам.

Он представил себе эти лживые газетные заголовки. Вспомнил чету Чаушеску, их распластанные у стены тела. Выследили и расстреляли по-скорому после тайного судилища. Забей кол в вурдалака быстрей, быстрей. Тело Николае, которого он на многих встречах обнимал, – в нем нет теперь жизни. Воротничок все так же чист, галстук аккуратно повязан, и ироническая полуулыбка на губах, на тех губах, к которым он столько раз прикасался при ритуальных поцелуях в аэропорту. А глаза остались открытыми, вспомнил Стойо. Чаушеску мертв, его труп показывали по румынскому телевидению, а глаза у него все еще были открыты. Что ж, ни у кого там не хватило смелости закрыть их?

– Совсем не то, что вы подумали, – объяснял Солинский. – Просто мальчишки, которым хотелось побарабанить по крыше автомобиля. У них и оружия-то никакого не было.

– В следующий раз. В следующий раз вы им дадите.

И погрузился в молчание. Солинский уже прослышал о конфузе, приключившемся с бывшим президентом. Пожалуй, он впервые выглядит таким – съежившийся, жалкий, самый обыкновенный старик, сгорбившийся за столом перед полупустой банкой йогурта. И вдруг он заговорил.

– Они любили меня, – произнес он. – Мой народ меня любил.

Оставить без ответа эту реплику, думал Солинский. Но чего ради? Только потому, что тиран навалил в штаны? Я же Генеральный прокурор и таковым останусь при любых обстоятельствах, об этом нельзя забывать. И он произнес спокойно и уверенно:

– Они вас ненавидели. Ненавидели и боялись.

– Больно просто у тебя выходит, – тут же откликнулся Петканов. – Конечно, тебя это больше устраивает. Вот ты и врешь.

– Они ненавидели вас.

– Они говорили, что любят меня. Много раз говорили.

– Если встать над человеком с палкой, и велеть ему признаваться в любви к вам, и все время бить его и бить, рано или поздно он скажет все, что вы хотите услышать.

– Ничего подобного. Они любили меня, – повторил Петканов. – Они называли меня Отцом Народа. Я посвятил им всю свою жизнь, и они это знали.

– Это вы называли себя Отцом Народа, а лозунгами размахивали тайные агенты в штатском, вот и все. Вас ненавидели все.

Не обращая больше внимания на Солинского, бывший президент встал, подошел к своей кровати в углу комнаты и лег. И снова повторил себе, потолку, Солинскому, застывшему в дверях безмолвному охраннику:

– Они меня любили. Вот что вам как кость в горле. И никогда вы с этим не примиритесь. Запомни.

И закрыл глаза.

Лежа в кровати, он, казалось, снова обретал твердость и упрямство. Плоть была дряблой, в складках, но костяк проступал резко и отчетливо. Солинский хотел уже отвести взгляд, как вдруг заметил стоявшую под низкой кроватью глиняную плошку, из которой тянулись по полу зеленые побеги. Значит, слухи не врут – Стойо Петканов и в самом деле ставит дикую герань под кровать, суеверно воображая, что это принесет ему крепкое здоровье и долголетие. Всего лишь вздорная причуда диктатора, но сейчас она испугала прокурора. Крепкое здоровье и долгая жизнь. Петканов любит хвастаться, что и отец его и дед дожили до ста лет. Этак и он протянет еще четверть века? Перед глазами Петра вдруг возникла картина будущей реабилитации президента. Он представил себе телесериал «Стойо Петканов. Моя жизнь и мое время» с девяностолетним звездой в главной роли. И себя, изображенным в этом сериале последним подлецом.

Бывший президент захрапел. Даже в этом он непредсказуем. В его храпе нет ничего болезненного и смешного. Напротив: это был властный храп, объявляющий, что аудиенция закончена. Генеральный прокурор послушно направился к двери.

Он разочаровался в людях. Они спасались бегством, умирали, хворали. Как истый крестьянин, он презирал хворь. А они становились покорными, слабели, дряхлели. Чему он выучился в Варкове? Он прошел там испытание на прочность. Каторжный труд, побои тюремщиков, постоянное тревожное ожидание: вот-вот снова нагрянут фашисты в зеленых рубашках, с дубинками в руках. Железногвардейцы забили насмерть шестерых его товарищей по камере, пока охрана преспокойно играла в карты. Человек, прошедший суровую школу Варкова, любил повторять Петканов, не изменит делу социализма и коммунизма. А что шепнул ему товарищ во время прогулки в тюремном дворе в его первую неделю пребывания в Варкове?

В стенах тюремных узнаешь ты:

Камни дробятся, а души тверды.

Он остался верным. Его страна была самым верным из союзников Советского Союза, а потом началось предательство и все развалилось. Как крепки они были совсем недавно, как едины! Какое уважение внушали они всему миру, какой страх! В 1968 году мир увидел, что такое решительная и твердая братская помощь. Во Вьетнаме провалилась империалистическая авантюра фашистской Америки. Социализм могучей поступью повсюду продвигался вперед: в Азии, в Африке, в Европе. Это было время великой надежды, когда вожди социализма непоколебимо стояли рядом, плечом к плечу.

А взгляните на них теперь. Эрих сбежал в Москву, спрятался, словно крыса, в чилийском посольстве и ждет самолета, чтобы перебраться в Северную Корею. Кадар умер, но сперва предательски открыл свои границы; венграм никогда нельзя верить. И Гусак тоже умер; сжираемый раком, он с перепугу позволил свершить над собой предсмертный обряд попу в сутане; а сломал его тот писака, которого ему давно надо было скрутить. Ярузельский, наоборот, переметнулся на другую сторону; утверждает, что поверил в капитализм. Чаушеску, тот, по крайней мере, пал в борьбе, если бегство и расстрел считать борьбой. Он всегда был лошадкой с норовом, Николае, все свою выгоду выискивал, бил и по тем и по другим воротам, отказался присоединиться к братской акции шестьдесят восьмого года. Но все-таки у него был крепкий хребет, и он до самого конца старался не отпускать вожжи.

А хуже всех этот придурок в Кремле, тот, которому птичка на голову нагадила. Ввязался в рекламную дуэль с Рейганом. Позвольте мне пожертвовать еще некоторым количеством СС-20, а вы, будьте так любезны, поместите меня на обложку журнала «Тайм». Человек года, Женщина года, вспоминал Петканов. Русские теперь не могут даже водочным ларьком управлять. Возьмите только этот неудавшийся переворот. Бедняжка Горбачев, как он попался на этом. А как до трогательного жалки гэкачеписты. Очевидная же вещь – захвати радио и телевидение, захвати редакции газет, захвати парламентские издания и нейтрализуй опасных людей. А они что сделали? Позволили этому фашисту Ельцину разыграть из себя героя. Куда же годятся все уроки истории, если даже русские не могут организовать переворот?

И вот остался он один. Он видел, как это надвигалось, чувствовал возможность этого по крайней мере с тех пор, когда в девятьсот восемьдесят третьем году СЭВ резко поднял цены на нефть. А потом Горбачев начал выписывать кренделя вокруг Запада, клянчить доллары и прочие там блага. Вот и полетело все к черту в пекло. И сам Горбачев туда же; он, говорят, теперь профессор в Штатах, получает там чаевые. «Благодарю вас, мистер Президент, сэр». И разлетелся Советский Союз к чертовой матери. И ГДР – тоже к чертовой матери. Чехословакию еще и перекусят пополам, как морковку. Югославию тоже разделали на куски. А что случилось с ГДР! Притопали туда капиталисты, всех разорили, объявили производство неэффективным, повыгоняли всех с работы, да еще и прихватили себе каждый по старинному особняку, все законы подогнали под капиталистические – и все дела, и полетела к чертям ГДР. Та белобрысая сучка-бегунья, чемпионка всех чемпионатов – только это от ГДР и осталось. А граждане ее превратились в «восточников», граждан четвертого сорта, презираемых, безработных со смешными малолитражками. Экспонаты из зоопарка.

А он остался. «В стенах тюремных узнаешь ты: камни дробятся, а души тверды». Он сидел в тюрьме и раньше, с нее все начиналось, там он научился быть крепче гранитных камней. Таким он и останется. Он не поползет к попу, как Гусак, и в Москву не драпанет, он не Эрих. Эти новые правители, фашисты-природолюбцы вздумали привлечь его к ответственности. Они точно знают, чего хотят: старый обессилевший человек сознается в чем угодно, лишь бы ему сохранили жизнь. И он им очень тонко подыграл, еще на следствии: сотрудничать он отказывается, власть их не признает, отвергает их буржуазную юстицию и при этом все время твердит, что его единственное желание – удалиться на покой куда-нибудь в деревню и мирно доживать там свой век. День за днем долдонил он это, пока не уверился в том, что им до зарезу нужен гласный судебный процесс, на что он и рассчитывал.

Его не беспокоило, что с ним самим случилось, но его беспокоило, что случилось с его идеалами. На ступенях Мавзолея Первого Вождя торгуют порнографией. Попы сели за стол и ноги на стол. Заморские капиталисты рыщут по стране, принюхиваются, как псы к сучке. Этот кронпринц, как его опять величают в газетах, приглядывается к фамильным дворцам и твердит, что и не думает вернуться сюда как монарх – он просто в качестве обыкновенного бизнесмена хотел бы помочь своей родине. Прислал на разведку жену, та отправилась на футбольный матч, и весь стадион забыл про игру. А эти вечные разговорчики о том, что людям надо дать возможность на референдуме решить вопрос о монархии. Будто он давным-давно уже не решен. Старые штучки. Почему бы газетам не опубликовать фотографию трех дядюшек этого самого кронпринца в форме Железной гвардии?

Вот так и получилось, что он, Верный Продолжатель, долгие годы стоявший у штурвала страны, стал единственным защитником социализма. Этот лопух Горбачев профукал социализм, все профукал. Прибыл сюда с такой помпой, выкрикнул два своих знаменитых словечка, думал, будет буря аплодисментов. И тут же объявил, что он, к сожалению, больше не может продавать нам нефть на наши деньги. Только, видите ли, за твердую валюту. Это надо же: Генеральный секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза выдавливает американские доллары у самого верного из его союзников. Когда ему объясняли, что у страны мало валюты, Горбачев отвечал, что надо переходить к более открытой экономике, тогда, мол, и доллары появятся.

Тем, что случилось дальше, Петканов вполне может гордиться.

– Товарищ Генеральный секретарь, – сказал он. – У меня есть предложение по своему собственному варианту перестройки. Моя страна испытывает сейчас некоторые временные трудности, нам с вами известны их причины. Наши народы всегда стремились к самому тесному сотрудничеству на пути социализма. Мы были вашим верным союзником, когда контрреволюция подняла голову в шестьдесят восьмом году. И вот вы прибываете сюда и объявляете, что не можете больше принимать нашу валюту, тем самым намечая некое разобщение между нашими странами. Это решение не представляется мне неизбежным и – позвольте мне сказать откровенно – братским поступком. Я хотел бы предложить вам другую идею, другой взгляд на будущее. Не в одиночку искать тропинку через каменные реки по пути к горным вершинам, а идти вместе. Я предлагаю более тесное сотрудничество.

Горбачев явно заинтересовался.

– Что вы имеете в виду? – спросил он.

– Я предлагаю полное политическое объединение наших государств.

Вот этого Горбачев не ждал. Этого в протоколах не предусматривалось.

Он приехал объяснить Верному Продолжателю, как ему следует управляться со своей страной, и уже заранее ожидал, что ему придется иметь дело с замшелым идиотом старой выучки, одним из тех, кто не понимает направления изменений. Но у него, у Петканова, оказались собственные планы, и это не очень-то понравилось русскому гостю.

– Объясните подробнее, – сказал Горбачев.

Он объяснил. Он говорил о неизменной приверженности его страны к социализму, интернационализму и миру. Он сослался на вековую борьбу своего народа, на его давние стремления. Он откровенно говорил и о сложностях, которые непременно возникнут и могут сослужить плохую службу строительству социализма, если партия и государство их вовремя не распознают и не предпримут совместных целенаправленных действий. Весьма кстати, хотя и мимоходом, он вспомнил о своем юношеском прозрении на горе Рыкоша. И закончил воодушевленной речью о будущем, об их совместных успехах в преодолении трудностей.

– Насколько я понял, – выслушав все, сказал Горбачев, – вы предлагаете, чтобы ваша страна вошла в СССР как шестнадцатая республика.

– Именно так.

После прискорбного инцидента у здания суда защите предложили на один день прервать заседания. Государственные адвокаты Миланова и Златарова, с которыми бывший президент начал по мелочам консультироваться, согласились, но воспротивился Петканов. А на следующий день, когда Генеральный прокурор вновь принялся за разговоры о его общеизвестной алчности, он был сама кротость, само простодушие.

– Я человек обыкновенный, – говорил Петканов. – Мне мало нужно. Когда я находился у власти, я ничего не просил для себя лично.

( – Дурак многого просит, еще больший дурак тот, кто ему дает.)

– Вкусы у меня самые простые. Мне много не надо.

( – А чего ж тебе еще надо, когда ты всю страну заграбастал?

– И не только страну. Нас тоже. Нас.)

– Денег в Швейцарии я не прячу…

( – Значит, еще где-то прячешь.)

– Когда на моем участке нашли фракийское золото, я добровольно передал его Национальному археологическому музею.

( – Ему серебро больше нравится.)

– Я не как американские президенты, которые твердят своим избирателям, что они простые парни, а уходят со своих постов богачами.

( – За наш счет, за наш счет.)

– Я был отмечен многими международными наградами, но всегда принимал их от имени Партии и Государства. Я не раз передавал средства на нужды сиротских приютов. Когда издательство имени Ленина настояло, чтобы я получал гонорары за свои книги, я всегда передавал половину этой суммы в детские дома, чтобы тем самым побудить и других авторов поступать так же. Об этом не всегда сообщалось в печати.

( – Это мы воспитанники сиротских приютов!)

– Моя покойная жена никогда не одевалась по парижской моде…

( – А надо бы! Мешок жира!

– Раиса! Раиса!)

– По той же причине мои собственные костюмы всегда шили из тканей, вырабатываемых на фабрике неподалеку от моей родной деревни.

Солинский почувствовал, что с него хватит. В начале утреннего заседания он готов был ко всему относиться спокойно. Но терпение его все убывало, и сейчас, в конце дня его просто тошнило.

– Мы здесь не обсуждаем ваши костюмы. – Солинский говорил властно, с нотками сарказма. – Мы здесь не для того, чтобы выслушивать, что вы считаете себя эталоном добродетели. Вы обвиняетесь в коррупции. И мы расследуем здесь способы, которыми вы систематически обескровливали нашу страну.

Председатель суда тоже устал.

– Пожалуйста, поконкретнее, – предупредил он Солинского. – Без отвлеченных обличений. Этим пусть на митингах занимаются.

– Слушаюсь, господин Председатель.

– А что такое коррупция? – Раздраженная вспышка Солинского словно подтолкнула Петканова вступить в дискуссию мягко и вкрадчиво. – И почему бы нам не поговорить о костюмах?

Он стоял, упираясь руками в барьер, коренастый человек, почти без шеи, нос словно принюхивается к атмосфере зала. В этот день, казалось, он один излучает в этом зале энергию, он один-единственный приводит в движение процесс.

– Каждый из нас по-своему понимает коррупцию, не так ли? Вы позволите мне привести пример?

Он помолчал, отлично сознавая, что теперь внимание ему обеспечено: на этот раз он не собирался отрицать факты или ссылаться на плохую память – на этот раз он что-то сообщит.

– Пример относится к господину Генеральному прокурору. Я отлично помню те времена, когда мы послали вас в Италию. Середина семидесятых, не так ли? Тогда вы были или, по крайней мере, объявляли себя преданным членом Партии, честным коммунистом, истинным социалистом. Мы направили вас в Турин, если помните, в составе профсоюзной делегации. Мы снабдили вас также определенной суммой в твердой валюте, а эта привилегия оплачивалась трудом ваших соотечественников. Но мы вручили вам эту сумму.

Солинский взглянул на судей. Он не понимал или, по крайней мере, надеялся, что не понимает происходящего. Почему не вмешивается Председатель? Подсудимый обвиняет прокурора, ведь так? Но все трое судей неподвижно сидят в своих креслах и с явным интересом внимают Петканову.

– Суду, может быть, интересно, – продолжал Петканов, – как же обошелся этот настоящий коммунист с доверенной ему суммой в твердой валюте, заработанной в поте лица своего рабочими и крестьянами его родной страны. Он, возможно, купил книги наших итальянских коллег-коммунистов, безусловно достойные изучения книги? Или пожертвовал часть денег местным сиротским учреждениям? А быть может, он экономил как мог эти деньги, чтобы привезти домой валюту и вернуть ее Партии? Нет, ни то, ни другое, ни третье. Часть денег он истратил на покупку красивого итальянского костюма, дабы, вернувшись, выглядеть элегантней своих товарищей. Часть истратил на виски. А то, что осталось… – Петканов снова выдержал паузу, ловкий комедиант, давно знающий, как работают его трюки. – А на то, что осталось, он пригласил одну из тамошних дам в дорогой ресторан. И я хочу задать вам простой вопрос: это коррупция?

Он ждал, победно задрав нос, посверкивая оправой очков в лучах юпитеров, и, прежде чем ему ответили, добавил:

– После ресторана эта дама посетила номер Генерального прокурора и, само собой разумеется, провела там ночь.

( – Ух ты!

– Поддал под зад. Ну, поддал.

– Бедняга Солинский. В самую точку.)

Прокурор вскочил с места, Председатель шептался с помощниками, а Петканов все рычал в лицо противнику:

– Вы не сможете этого отрицать! Я видел фотографии. У нее прекрасная фигура. Поздравляю вас. Мне показали фотографии. Так скажите, это коррупция? Я поздравляю вас. Мне показали фотографии.

Председатель поспешно объявил, что заседание закрывается. Телевизионный режиссер, понизив голос, приказывал оператору держать камеру № 1 на Солинском, так что смущенное лицо Генерального прокурора еще некоторое время не сходило с экрана; студенты сразу же замолкли, Стефанова бабушка хихикнула у себя на кухне, а возмущенный Петр Солинский, так подло преданный, придя домой, обнаружил, что ему постелено на полу его кабинета. Там он и спал до самого конца процесса в компании далекого Алеши, по-прежнему стоявшего на Северных холмах.

Этот засранец с птичьим дерьмом на башке был таким двурушником, таким предателем социализма! Когда Горбачев заявился к ним для срочных консультаций, а консультации эти состояли в том, что своему самому давнему, самому верному союзнику он объявляет вдруг: брошу тебя к такой-то матери, если не станешь нам выкладывать зелененькие дяди Сэма, – вот тут-то Петканов и предложил ему самый решительный поворот в истории страны.

– Товарищ Генеральный секретарь, – сказал Петканов. – Я предлагаю полное объединение наших государств.

Это был удар! В тот самый миг, когда шавки капиталистической прессы тявкают из каждой подворотни о крахе социализма, в этот самый миг взять и сказать: «Поглядите-ка, дело социализма развивается и крепнет! Поглядите, как два великих народа объединяют свои судьбы, как к Советскому Союзу добавляется шестнадцатая республика! Вот ответ на все ваши поклепы!»

Но Горбачев отверг его предложение. Сразу, даже не поразмыслив для вежливости. Примерно такой же план он изложил лет десять назад Брежневу, так Леонид, по крайней мере, раздумывал несколько месяцев, прежде чем с братским сожалением отклонил его. А Горбачев только высокомерно произнес: «Это не то, что мы понимаем под перестройкой», кажется намекая, будто революционный план Петканова основан лишь на желании избежать расчетов за советскую нефть.

Теперь весь мир видит, что этот самонадеянный болван понимал под перестройкой. Развалить к чертовой матери СССР, государство, которое создал Ленин и отстояли Сталин и Брежнев, – вот что понимал он под перестройкой. Позволить республикам разбежаться к чертовой матери, как только им заблагорассудится – вот что понимал он под перестройкой. Увести Красную Армию из братских стран. Попасть на обложку «Тайма», выпрашивать доллары, как шлюха из «Шератон-отеля», лизать задницу сначала Рейгану, а потом Бушу – вот что понимал он под перестройкой. А когда республики показали ему кукиш, когда он допустил, чтобы паршивые балтийские карлики унижали и Советский Союз, и мировое движение социализма, когда у него остался последний шанс отстоять Союз, спасти Партию и Революцию, когда надо было, черт возьми, поскорее посылать танки, что он сделал? Он повел себя как слабоумная бабка, которая смотрит, как высыпается картошка из ее дырявой авоськи. Ох, еще одна упала, ну да ладно, не беда, еще много осталось. Гляди, еще одна! Ну пусть ее, она бы вывалилась все равно. Ой, и новая туда же; что поделаешь, не умру же я с голоду, верно? И в конце концов дуреха бабка является домой с пустой авоськой. Но и здесь ничего нет страшного, потому что дед уже давным-давно такой дряхлый, что не может ей как следует наподдать. «Вся наша картошка высыпалась, – рассказывает она ему, – давай кипяточком поужинаем». «Да ведь мы вчера так ужинали», – жалобно отвечает дед. «Ну ничего, привыкнем, – говорит она, открывая водопроводный кран. – Все равно картошка вся была гнилая».

А этот вот говнюк кремлевский был к тому же и лицемер. Ясное дело, Петканов не предполагал, что предложенный им политический союз осуществится сразу, без предварительных обсуждений, без тщательного изучения экономических факторов. На этой стадии его предложение прежде всего выражало их братскую волю к сплоченности, сотрудничеству, инициативе. А Горбачев вел себя так, словно все это затеяно ради кратковременной экономической выгоды, словно смелый план Петканова не означает ровным счетом ничего, кроме желания списать долги своей страны.

А дальше что пошло? Горбачев принялся продавать ГДР Федеративной Республике. Продавать Восток Западу! Шестнадцать миллионов граждан социалистической страны были выставлены со всеми своими землями, домами, живностью и предприятиями на величайший в истории человечества аукцион рабов. Почему никто не возмутился? Под конец правления Эриха кучка нытиков и хулиганов жаловалась на отсутствие свободы заграничных поездок. А когда их погнали, как стадо свиней на базар, никто не пискнул. Шестнадцать миллионов граждан ГДР в обмен на тридцать четыре миллиарда дойчемарок – вот какое дельце сварганили Горбачев с Колем, самое черное злодеяние за всю историю социализма. И вдобавок Горбачев выклянчил у Коля еще семь миллиардов и довольный, как та самая безмозглая бабка с картошкой, прикатил домой. Сорок один миллиард марок – нынешняя цена предательства, тридцать сребреников социалистического Иуды. И все это сошло ему с рук. Армия, КГБ, Политбюро сметали на живую нитку халтуру – этот их незадачливый дохлый путч. И только. Все сошло ему с рук, они все ему позволили.

«В стенах тюремных узнаешь ты: камни дробятся, но души тверды». Но запах, доносящийся из России-матушки, говорит о другом. Истлевшими душами воняет нынче Россия-матушка.

– Думаю, вам будет интересно послушать один анекдот, – сказал Атанас.

– Как же ты здорово угадываешь желания!

– Правда?

– Конечно. И еще одно мое желание исполни – передай мне, пожалуйста, пива. А теперь рассказывай.

– Ты лентяй, и так нажил уже двухлетний государственный долг.

– Ладно, Атанас, давай свой анекдот…

– А история простая. Жили-были трое мужиков, назовем их Желю, Вуте и Жоре. Про них особенно необходимо послушать тем, кто не может сам себе даже пива налить. Так вот, полеживают однажды три этих достойных крестьянина на берегу речки и болтают, как положено, о том о сем. «А скажи-ка мне, Желю, – говорит один, – если б ты стал царем и все было бы в твоей власти, что бы ты сделал прежде всего?»

Желю подумал и говорит: «Да, дело мудреное. Думаю, я наварил бы себе каши и натолкал бы туда сала сколько влезет, как я люблю. И тогда уж больше мне ничего не надо».

«А ты, Вуте? Что ты бы сделал, если б стал царем и все было б в твоей царской власти?»

Вуте думал чуть дольше, чем Желю, а потом сказал: «Знаю, что я сделал бы. Завалился бы на сеновал и лежал бы там сколько душе угодно».

«Ну а ты, Жоре? – спросили у третьего. – Что ты сделал бы, если б стал царем и все было бы в твоей царской власти?»

Жоре думал еще дольше, чем двое первых. Скреб в затылке, ерзал, жевал травинку, и чем дольше думал, тем больше хмурился. В конце концов он сказал: «Черт бы вас побрал. Вы оба уже расхватали все самое лучшее, и мне ничего не осталось».

– Это из каких же времен анекдот, Атанас? Из эпохи Перемен, из мрачных дней коммунизма или из ранних лет фашистской монархии?

– Это анекдот обо всех людях и на все времена. ПИВА!

– Слушаю вас, генерал.

– Господин Генеральный прокурор, я хотел бы прежде всего выразить…

– Не надо, генерал, не беспокойтесь. Расскажите, что у вас сегодня.

– Займемся документами, господин Генеральный прокурор. Начнем с того, что лежит наверху.

Солинский раскрыл папку. Первая бумага была озаглавлена просто «Памятная записка» и датирована 16 ноября 1971 года. На ней не было грифа какого-нибудь министерства или одного из отделов госбезопасности. Полстраницы на машинке и две подписи. Даже не подписи – инициалы. Генеральный прокурор читал медленно, автоматически переводя профессиональный жаргон на нормальный язык. Одно из немногочисленных искусств социализма – умение продираться сквозь канцелярскую тарабарщину.

«Записка» была посвящена проблемам, связанным с внутренними диссидентами и зарубежными клеветниками. Оплачиваемые американцами эмигранты обливали грязью в своих радиопередачах Партию и Правительство. А внутри страны имелись слабые, легко внушаемые людишки, которые верили клевете и пытались ее распространять. Клевета на государственный и общественный строй считалась, согласно Уголовному кодексу, одним из видов подрывной деятельности и наказывалась соответствующим образом. Тут Солинский споткнулся. «Виновные в подрывных действиях, – прочитал он, – должны быть обезврежены любыми необходимыми методами».

– Любыми необходимыми методами?

– Это термин; он означает самые решительные меры, – ответил Ганин. – Более решительные, чем просто «необходимые методы».

– Понятно, – возможно, у генерала стало появляться чувство юмора. – И откуда же он прислан, этот документ?

– Из здания, которое прежде занимал Отдел внутренней безопасности на бульваре Ленина. Я советую вам обратить внимание на подписи.

Две подписи. Только инициалы. КС и СП. Калин Станов, тогдашний шеф ОВБ, и Стойо Петканов, Президент Республики, Председатель Центрального Комитета, одновременно считавшийся главнокомандующим Народными Силами Обороны.

– Станов? Петканов?

Генерал утвердительно кивнул головой.

– И где это было обнаружено?

– Как я уже сказал, в здании на бульваре Ленина.

– Жаль, что Станов умер.

– Так точно, жаль, господин Генеральный прокурор.

– Не обнаружены ли подписи Петканова еще где-нибудь?

– Пока нет.

– Есть какие-нибудь доказательства, что ему был понятен термин «любые необходимые методы»?

– При всем моем уважении, господин прокурор…

– Какие-нибудь документы о конкретных делах, какие-нибудь его визы, специальные инструкции или же отчеты, которые Президент получал, когда что-нибудь случалось с этими… как их… подрывными элементами?

– Пока не обнаружено.

– Тогда как, по вашему мнению, я могу это использовать? – Он откинулся на спинку кресла и впился в генерала своими блестящими, как маслины, глазами. – Существуют определенные правила, без которых свидетельство не может считаться доказанным. Я законник. Я профессор права, – с важностью добавил он.

Но в эту минуту он не так уж сильно ощущал себя законником. Много лет назад один из приятелей подарками и щедрыми обещаниями соблазнил крестьянскую девушку из патриархальной семьи. Невзирая на строгое воспитание, девушка все же решилась отправиться с ним в лесок. Там они нашли укромное место и занялись любовью. И вот когда девица, казалось, почти уже дошла до экстаза, она вдруг широко открыла глаза и объявила: «Мой папа очень честный человек». Приятель Солинского рассказывал, что ему пришлось собрать все силы, чтобы не расхохотаться в лицо подружке.

– Тогда позвольте мне говорить с вами сейчас не как с профессором права, – сказал Ганин. Они сидели друг напротив друга, и по контрасту с сухощавым прокурором Ганин казался сегодня еще более кряжистым. – У нас в Народных силах безопасности, как я вам уже докладывал, все верят, что ваши старания в Уголовном деле номер один будут вознаграждены успехом… несмотря на недавние затруднения. Это очень важно, важно для блага страны, чтобы процесс был закончен. И не менее важно, чтобы подсудимый был признан виновным.

– Если он виновен, – машинально откликнулся Солинский. «Мой папа очень честный человек».

– Далее: мы понимаем, что обвинения, предъявляемые Петканову, это не те, в которых он особенно виновен, а те, по которым его легче всего признать виновным.

– Естественно.

– Далее: мы понимаем, что многие высшие партийные чиновники и связанные с ними преступники не привлечены к ответственности, и бывший президент, так сказать, является их представителем в зале суда.

– Да уж, если бы он был одним-единственным, мы бы его на руках носили.

– Так точно. Но вы должны знать, вернее, вы знаете, что страна ждет от этого процесса чего-то большего, чем заурядный, подтверждающий какие-то незначительные правонарушения, формальный приговор. Вы-то как раз в данный момент придерживаетесь именно этой линии. Однако страна ждет, что обвиняемый по Делу номер один будет признан самым страшным из преступников во всей истории нашего народа. Вот ваша задача.

– Такой статьи, увы, нет в Уголовном кодексе. Но, мне кажется, генерал, вы хотите дать мне некоторые советы.

– Моя работа, полагаю, заключается в предоставлении вам информации.

– Отлично. Тогда, может быть, вы подытожите ту информацию, которую, по-вашему, вы мне предоставляете?

Солинский произнес эти слова по-прежнему невозмутимым тоном, но внутри его била дрожь.

Пронзительный, сладкий трепет близкого прегрешения. С молотком и зубилом вскарабкался он на бронзового Сталина и балансировал там, вцепившись в кончик уса.

– Я бы изложил это так. В конце шестидесятых годов Служба внутренней безопасности пришла к убеждению, что министр культуры становится опасным антисоциалистическим фактором и что намерения ее отца официально объявить ее своей преемницей представляют угрозу высшим интересам государства. Специальный технический отдел на Резковой улице занимался разработкой препаратов, вызывающих симптомы остановки сердца. Шестнадцатого ноября тысяча девятьсот семьдесят первого года Президент и руководитель СВБ покойный генерал Калин Станов одобрили использование любых необходимых методов против клеветников, подрывных элементов и других лиц, занимающихся подобной деятельностью. Три месяца спустя Анна Петканова скончалась от остановки сердца, несмотря на старания наших лучших кардиологов спасти ее.

– Благодарю вас, генерал. – Солинского поразило, как откровенно искушал его Ганин. – Могу сказать, из вас не выйдет хорошего правоведа.

– Благодарю, господин прокурор. Могу сказать, что у меня таких намерений нет.

Ганин ушел. «Мой папа очень честный человек, – повторил Солинский. – Очень, очень честный человек мой папа».

На тридцать четвертый день слушания Уголовного дела № 1 перед Верховным судом дали свидетельские показания следующие приглашенные государственными адвокатами Милановой и Златаровой лица:

1. Майор государственной безопасности Огняна Атанасова, персональная медсестра бывшего президента. Она показала, что в личной собственности бывшего президента находилось одно-единственное шерстяное одеяло. «Я заявляю со всей ответственностью, – сказала она, – что у Стойо Петканова практически не бывало личных денег. Я обычно пришивала ему новые воротнички к рубашкам, штопала носки и покупала галстуки, когда менялась мода».

2. Бывший заместитель премьер-министра Павел Маринов. Он показал, что в 1960 году на московской Конференции коммунистических и рабочих партий Председатель Мао сказал Петканову, что тот может стать вторым великим кормчим. «Вы на редкость энергичный человек, – сказал Мао. – Я буду рекомендовать вас на пост премьер-министра Международной Социалистической Республики».

3. Бывший премьер-министр Георгий Калинов. Он заявил, что считает мифическими утверждения, будто вся бывшая номенклатура состояла из рвачей. Сам он в настоящее время располагает сбережениями в национальной валюте, эквивалентными двадцати американским долларам, и раздумывает о том, вложить ли их в какой-нибудь приватизационный процесс или купить себе пару туфель. Он пояснил, что его считали состоятельным, поскольку он по символической цене приобрел три машины в Отделе обеспечения охраны, органе, обслуживавшем высших партийных и государственных руководителей. Но он не может считать себя владельцем этих машин, так как Отделом была издана недвусмысленная инструкция, запрещавшая их перепродажу. На вопрос адвоката Златаровой, распространялись ли эти условия и на восемнадцать легковых автомобилей, принадлежавших, по свидетельству обвинения, подсудимому, бывший премьер-министр Калинов ответил, что это безусловно так.

4. Венцеслав Бойчев, бывший член Политбюро, показал, что доллары, выданные его сыну бывшим президентом, были выделены в воспитательных целях, дабы поощрить интерес молодого человека к технике. На вопрос, почему его сын истратил деньги на «кавасаки» и «БМВ», господин Бойчев ответил, что они способствовали обороноспособности страны, поскольку мотоспорт может считаться военным спортом. На вопрос же, почему его сын не удовольствовался более дешевыми советскими моделями, господин Бойчев ответил, что сам он не имеет водительских прав и недостаточно компетентен, чтобы подробно обсуждать такие вопросы. Однако он хотел бы добавить, что, со своей стороны, искренне сожалеет, что перемены не начались раньше, еще в 1968 году, и что лично он готов быть распятым на пятиконечной красной звезде во имя родины.

5. Велчо Ганев, министр финансов при Петканове. Он заявил, что был совершенно уверен в абсолютной законности трат на представительство. Однако процедура была строго засекречена. На вопрос, почему были уничтожены списки тех, кто пользовался привилегированным режимом, господин Ганев ответил, что здесь речь шла о расписках, а не о платежных ведомостях. Платежные ведомости должны сохраняться в течение пятидесяти лет. Но согласно его пониманию закона на расписки это положение не распространяется.

На тридцать седьмой день процесса в городском сквере против здания суда под голыми ветвями акации, украшенными искусственными листьями и цветами, Общество Девинского при Втором столичном университете проводило шутовской аукцион вещей, принадлежавших экс-президенту. Участники аукциона, прежде чем заявить свою цену, обязаны были представиться. Среди них оказались Эрих Хонеккер, Саддам Хусейн, император Бокасса, Джордж Буш, Махатма Ганди, весь состав Центрального Комитета Албанской компартии, Иосиф Сталин, а также несколько мужчин и женщин, утверждавших, что они тайные любовники и любовницы Стойо Петканова. Платить полагалось лишь в твердой валюте. Одеяло товарища Петканова, представленное аукционерами как «единственная личная собственность» экс-президента, купил за 55 миллионов долларов США Эрих Хонеккер. Пара штопаных носков плюс футболка с новым воротничком, пришитым лично майором госбезопасности Огняной Атанасовой, ушла за 27 миллионов долларов. Сандалии из свиной кожи, в которых товарищ Петканов впервые встретился с бойцами Сопротивления – ими он в дальнейшем командовал в течение всего периода борьбы с фашизмом, – приобрел за 35 миллионов долларов официальный представитель Музея мифологии. Штаны с большим бурым пятном на заднице, которые товарищ Петканов также носил в период антифашистской борьбы, остались невостребованными. Император Бокасса купил за дайм[2] президентские гениталии и сказал, что скушает их за обедом. Чеки, выписанные за проданные лоты, совали в рот огромному чучелу Второго Вождя, которое председательствовало на аукционе. Затем чучело, ловко подвешенное за шею к ветке акации, сообщило журналистам, что полностью удовлетворено результатами распродажи, а все вырученные деньги уже передало сиротам, желающим заниматься мотоциклетным спортом в целях укрепления обороноспособности страны.

На тридцать девятый день процесса последним из семи свидетелей, дававших показания, оказался Веселин Димитров, до сих пор не являвшийся в суд по причине какого-то непонятного нервного заболевания. Он рассказал, как его отец, заместитель районного партийного секретаря в одной из южных провинций, познакомился с человеком из президентского окружения и попросил его обратить внимание товарища Петканова, который был известен как покровитель искусств, на сына этого заместителя секретаря, преданного коммуниста и ревностного работника Государственного народного театра. Молодой человек испытывал временные трудности в решении своей жилищной проблемы. Через две недели оказалась свободной трехкомнатная квартира в комплексе «Заря», и молодой актер ее получил.

– Скажите прежде всего, почему вы вступили в Коммунистическую партию?

– Вся наша семья была в Партии. Иначе было трудно продвинуться.

– А как вы объясняли своим знакомым, что вдруг получили квартиру?

– Ну, я сказал, что мне повезло. Вдруг подвернулась эта квартира. Такие вещи бывают.

– Ее стоимость была существенно ниже обычной. Вам как-то объяснили это?

– Сказали, что это дотация для актеров.

– А как вы рассчитались за помощь?

– Не понял.

– Что вы сделали в благодарность за получение трехкомнатной квартиры по десятикратно заниженной цене, не ожидая к тому же очереди, которой ждут обычно десять, пятнадцать, а то и двадцать лет?

– Я никому ничего не платил.

– А скажите, вы репетировали и вслед за тем разыграли стихийное мимическое представление в честь шестидесятипятилетия обвиняемого, когда он вышел в день юбилея из своего дворца?

– Да, но это было добровольно.

– Участвовали ли вы в закрытых спектаклях перед Президентом и высшим эшелоном номенклатуры?

– Да, но я всегда делал это по своей охоте.

– Вступали ли вы в контакт с Отделом внутренней безопасности на предмет передачи информации об отдельных лицах из Государственного народного театра?

– Нет.

– Вы уверены в этом? Предупреждаю, сохранились документы.

– Нет.

– Нет или вы не уверены?

– Нет, я не вступал в такие контакты.

– Вас плохо слышно. Не могли бы вы говорить немного погромче?

– Нет, не вступал.

– Благодарю вас. Господин Председатель, я ходатайствую о том, чтобы на основании его собственных заявлений господин Димитров был привлечен к ответственности по обвинению в коррупции, присвоении чужого имущества и даче заведомо ложных показаний.

– Такое ходатайство, как я уже шесть раз разъяснял вам, господин Генеральный прокурор, не имеет отношения к данному делу и потому отклоняется.

( – Боже ты мой! – Атанас выплюнул дым, на этот раз закрыв дымовой завесой лицо Генерального прокурора.

– Хватит, прекратим.

– Да это же просто актеры. Все они актеры. Играют свою гнусную комедию.

– Актеры, квартиры, мотоциклы, расходы на обеды, воротнички, рубашки.

– Стефан, ты как?

– Нет, я хочу смотреть дальше. Будем продолжать.

– Мы должны продолжать. Это наша история.

– Да ведь СКУЧИЩА!

– В истории это часто бывает. А потом она становится интересной.

– Ты настоящий философ, Вера! И настоящий тиран.

– Благодарю. Но когда я превращусь в старую бабку в платочке, а вы в старых дурней, сосущих пиво, и наши внуки придут к нам и скажут: «Бабушка, дедушка, вы жили тогда, когда судили людоеда? Мы понимаем, что вы очень, очень, очень старенькие, но, может быть, вы расскажете нам про это?» – и мы сможем им рассказать.

– О чем, об актерах и мотоциклах?

– И об этом тоже. Но мы еще расскажем им, как он над нами потешался. Он всегда это делал и делает сейчас. Расскажем, почему все это сводилось к актерам и мотоциклам.

– Ты тиранка.

– Тсс! Смотри.

– А это кто? Тоже актер?

– Нет, банкир. Он говорит, что все деньги на счете президента попали туда по ошибке.

– А вот директор фабрики одеял. Он говорит, что они изготовили для президента всего одно шерстяное одеяло.

– Заткнитесь, ребята. Смотрите.)

____________

В эту ночь Петр Солинский, которому не спалось на полу в кабинете, перешел в гостиную и обнаружил на стене только что окантованное свидетельство о реабилитации. Еще одно доказательство того, что дистанция между ним и Марией все увеличивается.

Ее деда Румена Мешкова всегда считали верным коммунистом и деятельным антифашистом. Когда в начале тридцатых годов Железная гвардия развернула кампанию чисток, Мешков и еще несколько партийных руководителей эмигрировали в Москву. Там он продолжал оставаться верным коммунистом и деятельным антифашистом до 1937 года, когда вдруг превратился в троцкистского уклониста, гитлеровского шпиона и контрреволюционера, причем, вполне возможно, – и в того, и в другого, и в третьего сразу. Он исчез. Никто не смел расспрашивать о нем. Упоминаний о Румене Мешкове больше не было на страницах официальной истории его партии, и в течение пятидесяти лет родственники произносили его имя только шепотом.

Когда Мария объявила, что собирается писать в Верховный суд СССР, Петр не одобрил эту идею: к чему выяснять правду, если она причинит ей только лишнюю боль? К тому же это ей все равно не поможет вернуть к жизни дедушку, которого она ни разу не видела. Главным же его соображением, хотя он никогда не высказывал его вслух, было то, что выбирать придется из двух возможностей. Либо Румен Мешков предал великое дело, которому он служил, либо был подло одурачен этим самым делом. Ну и какого же дедушку ты предпочитаешь, Мария, – преступника и ренегата или легковерного дурака?

Мария пренебрегла советами мужа, отправила прошение и почти через год получила ответ, датированный 11 декабря 1989 года. Отвечал ей А. Т. Уколов, член Верховного суда СССР. Он навел соответствующие справки и может теперь ее известить, что ее дед Румен Алексиев Мешков был арестован 22 июля 1937 года по обвинению в принадлежности к троцкистской террористической организации; в качестве члена таковой принимал участие в подготовке террористических актов против руководителей Коминтерна, а также диверсий на промышленных объектах СССР. В результате следствия, проведенного областным управлением Народного комиссариата внутренних дел в Сталинграде (ныне Волгоград), он был приговорен 17 января 1938 года к расстрелу. Приговор был приведен в исполнение в тот же день. Пересмотр дела, проведенный в 1955 году, установил, что никаких данных, уличающих Мешкова, кроме противоречивых и непроверенных показаний лиц, привлеченных по этому же делу, не имелось. А. Т. Уколов сожалел о том, что нет никаких сведений о месте захоронения Румена Мешкова и не сохранилось его фотографий и личных бумаг. Однако же он мог заверить, что Румен Мешков был честным и деятельным коммунистом, что 14 января 1956 года он был полностью реабилитирован. К своему письму А. Т. Уколов приложил документ, официально подтверждающий реабилитацию.

И ты вешаешь это на стену, подумал Солинский. Свидетельство о том, что движение, которому твой дед посвятил всю жизнь, расправилось с ним как с предателем. Свидетельство, что то же самое движение двадцатью годами позже в конце концов решило, что он был не предателем, а мучеником. Свидетельство, что это же движение за тридцать четыре года даже не удосужилось сообщить кому-либо о том, что предателю присвоен статус мученика. И ты хочешь обо всем этом не забывать?

Честный коммунист превратился в троцкистского террориста, а потом снова стал честным коммунистом. Герои становятся предателями, предатели становятся героями. Властители дум и вожди народов превращаются в самых обыкновенных преступников, запускающих лапу в общественную кассу, пока, быть может в отдаленном будущем, когда-нибудь не наступит некий жуткий момент и они не предстанут дряхлыми, но обаятельными старцами в телевизионных передачах. Солинский взглянул в незанавешенное окно: в черном пространстве ночи горели слова «Стойо Петканов: реабилитация вождя». Случится ли подобный поворот событий или не случится, отчасти зависит и от того, как он проведет последнюю неделю процесса.

А кем же станут профессора права, представители обвинения, мужья, отцы? Как назовут их? Или они останутся безымянными? На что им надеяться в роковые часы истории?

– Хочу рассказать тебе, что я однажды услышал от человека, считавшего себя очень мудрым.

Генеральному прокурору не хотелось слушать. Его собеседник стал вызывать в нем гадливость. Прежде, когда он, Солинский, был всего лишь рядовым гражданином, его ненависть к Петканову не носила личного характера и даже помогала ему. Ненависть к Петканову скрепляла и объединяла всех, кто считал себя оппозицией, она была созидательна. Но с тех пор как он стал ежедневно видеться с этим человеком, разговаривать с ним, спорить, его чувства изменились. Теперь это было отвращение к определенному человеку, вызывавшему у него ярость, брезгливость и даже презрение. Стыд за прошлое, теперешнее омерзение, страх за будущее – вся эта мешанина истерзала Солинского. Ему казалось, что он ненавидит Петканова так же сильно, как любил когда-то свою жену; бывший вождь вернул ему крепость чувства, словно натянул провисший канат, возвратил яркость эмоций, потускневших в течение долгой семейной жизни. И сейчас он с брезгливостью ждал, что скотина экс-президент угостит его очередной цветистой пошлятиной, которую какой-нибудь замордованный герой труда выудил из собрания речей, статей и документов скотины экс-президента.

– Был он музыкантом, – начал Петканов. – Играл в симфоническом оркестре Государственного радио. Я приехал на концерт с дочкой, а потом она потащила меня знакомиться с музыкантами. Играли они, на мой взгляд, хорошо, и я их с этим поздравил. Это было в концертном зале «Революционный», – добавил он приятную ему деталь, которая почему-то обожгла Солинского как укус слепня. «Какого черта он мне рассказывает это? – мысленно спрашивал себя прокурор. – Кому интересно, как назывался этот дурацкий зал, где его услаждали музыкой?» Солинский ощущал такое раздражение, что продолжение рассказа слушал вполуха.

– Я сказал им несколько слов о требованиях, которые наша цель предъявляет к искусству, сказал, что деятели культуры должны принять участие в великом движении против фашизма, в строительстве социалистического будущего. Ты примерно представляешь, – добавил Петканов с долей иронии, ускользнувшей от Солинского, – что я им говорил. Но вот потом, когда я уже уходил, один молодой скрипач вдруг подошел ко мне и сказал: «Товарищ Петканов, людей не интересуют высокие материи, их интересует только колбаса».

Петканов выжидающе смотрел на Солинского, но тот, казалось, был в это время где-то далеко. Наконец вернувшись, произнес:

– И вы, конечно, приказали его расстрелять.

– До чего же ты старомоден, Петр! Так старомоден в своей подозрительности. Ну конечно нет. Мы никогда никого не расстреливали.

Ну, это мы еще увидим, подумал прокурор, покопаемся поглубже в ваших концлагерях, проведем эксгумацию трупов и заставим расколоться вашу тайную полицию.

– Нет, – продолжал Петканов, – но позволю себе сказать, что его шансы стать дирижером оркестра после нашей беседы несколько уменьшились.

– Как его фамилия?

– Ох, неужели ты думаешь… Ладно, дело вовсе не в его фамилии. Я, конечно, не согласился с этим циничным юношей. Но я думал о том, что он сказал. И время от времени повторял себе: «Товарищ Петканов, людям нужны колбаса и высокие материи».

– В самом деле?

Так вот какой оказалась мудрость концертного зала «Революционный». Буркнуть нечто независимое за кулисами, и тогда, если тебя не пристрелят, мысль твою уж наверняка превратят в жалкий, банальный лозунг этого… вот этого…

– Как видишь, я воспользовался добрым советом. Мы давали им и высокие материи, и колбасу. Вы в высокие материи не верите, но и колбасы им не даете. В магазинах же ее нет. Так что же вы даете им взамен?

– Мы даем свободу и правду. – Ужасно высокопарно, но коль скоро он сам верит в это, значит, он имеет право так сказать.

– «Свободу и правду», – ухмыльнулся Петканов. – Вон у вас какие высокие материи! Вы даете женщинам свободу выйти из кухонь, пройти к вашему парламенту и сказать вам эту самую правду – что в магазинах теперь нет даже говенной колбасы. И вы называете это прогрессом?

– Мы своего еще добьемся.

– Хм, сомневаюсь. Ты уж позволь мне усомниться в этом, Петр. Знаешь, в нашем селе был поп, вот его, боюсь, как бы не застрелили – больно много бандюг шастало в наших краях в те времена, так что это с ним легко могло случиться… Так вот, этот батюшка наш говорил: «С первого прыжка до небес не допрыгнешь».

– Вот именно!

– Нет, Петр, ты меня неверно понял. Я это сейчас не о тебе говорю. Ты и подобные тебе уже много раз прыгали. Много лет и много раз. Прыг-прыг-прыг… Я о нас говорю. Это ведь мы пока всего один раз прыгнули.

Характер. Наверное, это и было его ошибкой, его, вот именно, буржуазно-либеральным заблуждением. Наивная надежда «прояснить» Петканова. Упрямое, дурацкое убеждение в том, что люди пользуются данной им властью по-разному, в зависимости от своих характеров, и потому изучение характера очень важное и полезное дело. Когда-то это действительно было верно; верно для Наполеона, для цезарей, царей и наследных принцев. Но с тех пор многое изменилось.

Убийство Кирова – вот поворотный пункт. Выстрел в спину из нагана в штабе ленинградских коммунистов 1 декабря 1934 года. Друг Сталина, его соратник, его верный товарищ. А потому, наивно твердили мы, единственный человек на свете, который не мог бы желать этой смерти или мечтать о ней, не говоря уж о том, чтобы организовать убийство, этот единственный человек – Сталин. Какие у него могли бы быть мотивы политического или личного свойства? Приказать убить Кирова было не только невозможным для Сталина, но и вообще находилось за гранью наших представлений о человеческой личности. И это главное. Мы вступили в эру, в которой, отталкиваясь от понятия «характер», можно легко запутаться. Характер заменило «ego», и осуществление власти как отражение черт характера сменилось психопатической жаждой власти, стремлением удержать ее любыми способами, словно в насмешку над логикой. Сталин убил Кирова – милости просим, господа, в новейшую историю!

Солинскому хорошо было рассуждать подобным образом, уютно сидя у себя дома в кабинете и поглядывая в окно. Или допрашивая книжный шкаф в своем служебном кабинете. Но разговаривать с Петкановым и в то же время представлять его себе как некий злобный электронный вихрь, кружащийся в каком-то жутком вакууме, если и было возможно, то не более двух минут. Старик стоял под сенью своей надзирательницы и спорил, доказывал, отнекивался, лгал, прикидывался непонимающим, и к Генеральному прокурору тут же возвращались все его первоначальные чувства – любопытство, ожидание, недоумение, замешательство. Он снова принимался выискивать «характер», тот старомодный, понятный характер. Словно сам закон от него требовал установить причины и следствия, разумные мотивы, повлекшие за собой поступки; судебный зал буквально отказывался принимать какую-нибудь неисправность в железной последовательности событий.

Во второй половине сорок второго дня Уголовного дела № 1 Петр Солинский решил, что момент настал. Еще одна из линий расследования – использование государственного бензина в личных нуждах – тихо выдыхалась в пустяковых спорах и внезапных провалах памяти. «Отлично», – произнес Солинский, сделав глубокий вздох, как оперный певец, и взял в руки новую папку. В обеденный перерыв он плеснул себе в лицо водой и тщательно причесался. Каким усталым увидел он себя в зеркале! Он устал от всего: от своей работы, от своего брака, от политических передряг, – но больше всего он устал от постоянного, изо дня в день, общения со Стойо Петкановым. Должно быть, угодливые члены Политбюро безропотно соглашались с ним, просто желая поберечь свои силы.

Теперь он постарался забыть о жене, о генерал-лейтенанте Ганине, о телевизионных камерах и обо всех обещаниях, которые он дал самому себе перед началом процесса. Хватит, он был уже достаточно долго добропорядочным законником, терпеливо вытягивающим истину, как листок одуванчика, из пасти лжи. Пожалуй, он устал и от этого.

– Отлично, господин Петканов. За многие недели этого процесса мы более чем близко познакомились с вашей системой защиты, с вашей манерой отражать любое обвинение. Если случалось что-либо противозаконное, вы ничего об этом не знали. А все, о чем вы знали, автоматически становилось законным.

Адвокатессы вскочили, собираясь протестовать, но Петканов только улыбнулся. Что ж, этот неврастеник жиголо на прокурорской скамье, пожалуй что, неплохо подбил бабки. Он успокоил жестом своих защитниц, и они снова сели.

– Я не делал ничего, что не было одобрено Центральным Комитетом Коммунистической партии, – повторил он в сотый раз, – а в дальнейшем не утверждено декретами кабинета министров. Все, что я делал, было совершенно законно.

– Прекрасно. Тогда давайте поговорим о том, что вы делали шестнадцатого ноября тысяча девятьсот семьдесят первого года.

– Неужели вы можете думать…

– Я не думаю, что вы это припомните, поскольку ваша память, как мы здесь неоднократно могли убедиться, не изменяет вам лишь при обсуждении действий, предположительно законных. – Солинский быстро взглянул в бумагу, которую вынул из папки. – Шестнадцатого ноября тысяча девятьсот семьдесят первого года вы санкционировали применение любых необходимых методов против клеветников, подрывных элементов и государственных преступников. Не угодно ли вам объяснить, что мы должны понимать под выражением «любые необходимые методы»?

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – невозмутимо отозвался Петканов. – Кроме того, что вы как будто одобряете подрывные действия и государственные преступления.

– В тот день вы подписали документ, санкционирующий ликвидацию политических противников. Вот что подразумевалось под термином «любые необходимые методы».

– Я не знаю такого документа.

– Вот его копия, и у суда есть копия. Это памятная записка из архивов Отдела внутренней безопасности, на которой стоят подписи – ваша и покойного генерала Калина Станова.

Петканов бросил беглый взгляд на бумагу.

– Я бы не назвал это подписями. Я назвал бы это набором инициалов, которые ничего не стоит подделать.

– Вы санкционировали в тот день применение любых необходимых методов, – повторил Солинский. – Эта санкция позволяла обоим отделам, и внутренней, и внешней безопасности, проводить акции против ваших политических противников как на территории нашей страны, так и за границей. Противников, подобных радиокомментатору Симеону Попову, скончавшемуся от сердечного приступа в Париже двадцать первого января тысяча девятьсот семьдесят второго года, и журналисту Мирославу Георгиеву, который умер в Риме от сердечного приступа пятнадцатого марта того же года.

– Ну вот, меня уже начинают обвинять в том, что у стариков иногда случаются сердечные приступы. Это я, что ли, напугал их до смерти?

– В годы, предшествующие выполнению вашей санкции от шестнадцатого ноября тысяча девятьсот семьдесят первого года, Специальное техническое бюро на Резковой улице занималось исследованием и производством препаратов, которые, будучи введены в организм внутривенно или перорально, вызывали симптомы, сходные с остановкой сердца. Такие препараты предназначались для сокрытия того факта, что жертвы мнимого сердечного приступа на самом деле были умышленно отравлены.

– Так что же, теперь меня обвиняют в изготовлении наркотиков? Да у меня по химии даже научной степени нет.

– В течение того же периода, – продолжал Солинский, чувствуя веселый звон в груди и напряженную тишину вокруг, – Отдел внутренней безопасности, судя по многочисленным донесениям и докладным запискам, начал проявлять все возрастающую озабоченность в связи с неуравновешенным поведением и личными амбициями министра культуры.

Солинский сделал паузу, давая себе передышку, он понимал, что решающий момент приближается. Пряная смесь добродетели и страсти пылала в нем.

– Анна Петканова, тысяча девятьсот тридцать седьмой – тысяча девятьсот семьдесят второй годы, – прибавил, словно читая надпись на пьедестале ее статуи. – ОВБ постоянно сообщал о ее поведении в общественной и личной жизни, которое они оценивали как антисоциалистическое. Вы не обращали внимания на их донесения. А затем они были весьма встревожены, узнав, что вы намерены назначить министра культуры своим официальным преемником. Они установили это, – заметил как бы мимоходом Генеральный прокурор, – самым простым способом: прослушивая президентский дворец. В досье на Анну Петканову появлялись все новые записи о влиянии, которое она оказывает на вас. Антисоциалистическое влияние, так они его определили.

– Чушь, – пробормотал Президент.

– Шестнадцатого ноября тысяча девятьсот семьдесят первого года вы одобрили ликвидацию политических противников, – снова повторил Солинский. – А двадцать третьего апреля тысяча девятьсот семьдесят второго года министр культуры Анна Петканова, отличавшаяся до этого завидным здоровьем, неожиданно скончалась от удивительного в ее возрасте сердечного приступа. В сообщении о ее смерти особенно подчеркивалось, что крупнейшие кардиологи страны сделали все, что в их силах, но не смогли спасти ее. Они не смогли этого сделать по очень простой причине: у нее не было сердечного приступа. Так вот, господин Петканов, – продолжал Генеральный прокурор, и в его голосе прозвучало что-то такое, что не позволило уже вскочившим с места адвокатессам произнести слова протеста. – Я не знаю и, откровенно говоря, не стремлюсь точно знать, что вы знали, а чего не знали. Но мы здесь слышали из ваших собственных уст, что все санкционированное вами, согласно Конституции, введенной вами в тысяча девятьсот семьдесят первом году, автоматически становилось совершенно законным. А поэтому сейчас я обвиняю не лично вас, я обвиняю всю преступную и аморальную систему, во главе которой вы стояли. Вы убили свою дочь, господин Петканов, и мы судим вас сейчас как представителя и главного руководителя политической системы, при которой согласно многократно повторявшемуся здесь вами выражению совершенно законным является право главы государства санкционировать убийство одного из своих министров, в данном случае министра культуры Анны Петкановой. Господин Петканов, вы убили свою дочь, и я прошу у суда разрешения добавить обвинение в убийстве к перечню уже предъявленных вам обвинений.

Петр Солинский опустился на свое место под бурные аплодисменты, топот ног, стук кулаков по столам и даже пронзительный свист. Это был его великий час, его звездный час. Вон он, этот гад, это чудовище, рычит, извивается, брызжет слюной; смотрите: он пригвожден у всех на глазах, уличен и выставлен на посмешище; выносите же свое решение. Это мой великий час. Мой звездный час.

Находчивый телережиссер тут же разделил экран надвое: слева – Генеральный прокурор с сияющими торжеством глазами, гладко выбритый, с легкой усмешкой на губах; справа – бывший президент, разъяренный, растерянный, он колотит кулаком по барьеру, что-то кричит своим защитницам, грозит пальцем журналистам, бросает свирепые взгляды на Председателя суда и его невозмутимых в своих черных одеяниях помощников.

– Прямо американское телевидение, – заметила Мария, едва он еще с портфелем в руках закрыл за собой дверь квартиры.

– Ты рада?

У него, как от избытка кислорода, все еще кружилась голова после победного решающего удара, и в ушах звенели шум, аплодисменты, крики. Он чувствовал, что ему все по силам. Стоит ли обращать внимание на иронический тон жены, если он выдержал ярость некогда всесильного диктатора? Он любые слова теперь найти сумеет, сдобрит их семейную жизнь и подсластит кисловатое настроение Марии.

– Это было пошло и бесчестно, это полное пренебрежение законом. Ты вел себя как какой-то альфонс. Представляю, как вертелись вокруг тебя девки и совали свои номера телефонов.

Он прошел в свой кабинетик, встал у окна, вглядываясь сквозь смог в монумент Вечной Благодарности. Этим вечером солнце не золотило штык. Это он совершил. Он погасил этот огонь, теперь можно увезти отсюда Алешу, превратить его в чайники и стальные перья или отдать молодым скульпторам, чтобы они наваяли из него новые монументы во славу новых свобод.

– Петр. – Она неслышно встала у него за спиной, положив ему на плечо руку. Что означает этот жест: просьбу о прощении, попытку утешить? – Бедный Петр, – сказала она, и стало ясно, что просьбы о прощении исключаются.

– Почему бедный?

– Да потому, что я уж не могу тебя любить, а после того, что случилось, сомневаюсь, что и уважать сумею. Ангелина, конечно, останется со мной.

– Этот человек был тираном, убийцей, вором, лжецом, мошенником, моральным уродом, самым страшным преступником за всю историю нашей страны. Это все понимают. Что говорить, даже ты начинаешь постигать это.

– Если так, – ответила она, – разве трудно было доказать это, не устраивая бардак с телекамерами и не подсовывая фальшивок?

– То есть?

– Петр, неужели ты действительно думаешь, что самый страшный преступник в нашей истории подписал бы такой удобный для вас документ? Каким образом эта бумажка оказалась у Ганина как раз тогда, когда процесс пошел не так, как он рассчитывал?

Естественно, он размышлял над этим и был готов к защите. Пусть Петканов и не подписывал эту записку, он все равно подписывал нечто подобное. Или отдал какое-то приказание по телефону, а мы представили их в конкретной форме. Он вообще мог просто буркнуть что-то, прощаясь, или кивнуть, или даже всего лишь скрыть свое неодобрение. Документ не лжет, даже если он поддельный. И даже если лжет, то он необходим. Чем менее убедительной выглядела каждая новая уступка, тем больше грубой мощи она обретала.

И в этой зловещей тишине их разоренного семейного гнезда у него вырвалась полная иронии фраза:

– Что ж, все-таки наша правовая система хоть немного лучше той, что применялась Сталинградским НКВД в тридцать седьмом году.

Мария отдернула руку.

– Это типичный показательный процесс! Только по-современному поставлен. Показательный процесс, вот и все. Но я уверена, что все они ужасно довольны.

И вышла. Он стоял и всматривался в туман за окном, все отчетливее сознавая, что она ушла и из его жизни.

Этот недоделанный сопляк прокурор еще не знает, на что он нарвался. Уж если меня не сломала варковская каторга, где даже самым стойким товарищам случалось напустить в штаны при одной лишь мысли о предстоящем визите Железной гвардии, то пустоголовому третьестепенному юристику и подавно со мной не сладить. Папашу я скрутил без особых трудностей, вышиб из Политбюро десятью голосами против одного и отправил куда подальше заниматься пчелками. А уж этому недоделанному и вовсе не на что надеяться, притащи он в суд хоть целый воз фальшивок!

Эти дурни тешат себя уверенностью, будто победили. Не на этом процессе, на который и плюнуть-то не жалко – тяп-ляп сварганили обвинение и в момент испекли приговор. Они считают, что победили в исторической борьбе. Много они понимают. «С первого прыжка до неба не допрыгнешь». А сколько уж они напрыгали за целые столетия. Прыг-прыг-прыг, как лягушки в тине. А мы прыгнули один лишь раз, а какой славный прыжок получился! Особенно если учесть, что началось все не по Марксу, а в совсем неподходящей стране и в самое неподходящее время, когда объединились все контрреволюционные силы, чтобы придушить нас, не дав вздохнуть. Новую жизнь пришлось строить среди всемирной разрухи, защищать в кровавой войне с фашизмом, а потом в суровом противостоянии американским бандитам с их гонкой вооружений; и все же… все же полмира было на нашей стороне целых пятьдесят лет. Вот какой был великолепный первый прыжок!

Капиталистические ублюдки и продажные писаки врут без удержу о «неминуемом крахе коммунизма», о «врожденных противоречиях системы», да еще и ухмыляются: ловко они приспособили те самые фразы, которыми всегда пользовались и теперь еще пользуются, говоря о капитализме, его противники. Он прочел у буржуазного экономиста Фишера, что «крушение коммунизма означает реабилитацию капитализма». Ну, это мы еще поглядим, герр Фишер! То, что случилось сейчас, означает лишь одно: старой системе позволили еще немного попрыгать в лягушатнике. Но социализм опять наберет силу, и в следующий раз мы прыгнем так, что капитализм увязнет в грязи и задохнется под нашими сапогами.

Мы работали, и мы, конечно, ошибались. Работали и ошибались. Пожалуй, мы были слишком уж самонадеянны, когда рассчитывали за одно-два поколения переделать и общественную структуру, и человеческую природу. Я-то сам никогда не был так уверен в этом, как другие, и то и дело предостерегал товарищей о возможном возрождении буржуазно-фашистских элементов. И оказался прав: за последние два года вся нечисть всплыла наружу. Но если буржуазно-фашистские элементы сумели выжить и сохраниться за сорок лет социализма, представьте себе, как же по сравнению с ними непреодолим и могуч великий дух социализма.

Движение, которому он посвятил всю жизнь, не может быть задушено кучкой оппортунистов, мешком долларов и каким-то говнюком из Кремля. Это движение столь же древнее и всесильное, как человеческий разум. И оно скоро возродится. Очень скоро. Может быть, оно вернется под другим именем и с другими знаменами. Но народ всегда будет стремиться идти этой дорогой – крутой, извилистой дорогой через каменные потоки, сквозь грозовые облака, ибо люди знают, что в конце пути они увидят яркое солнце и сияющие вершины гор. Народ всегда мечтал об этом. Люди снова возьмутся за руки. У них будут новые песни, пусть не «Смело, товарищи, в ногу», как тогда на горе Рыкоша. Но они будут петь новые песни на старый лад. И соберут все силы для второго прыжка. И содрогнется земля, и все капиталисты, империалисты и обожающие природу фашисты – вся нечисть и погань, ренегаты, недотепы интеллигенты, сопляки прокуроры, иуды с птичьим дерьмом на черепушках будут разгромлены в последнем решительном бою.

– Я Стойо Петканов.

На сорок пятый день слушания своего дела бывший президент обратился к суду с защитительной речью. Он стоял, опираясь рукой о барьер, невысокий, крепкий, вскинув голову и стиснув челюсти, поглядывая сквозь затененные стекла очков, какая камера на него направлена. Он откашлялся и повторил еще более твердым и внятным голосом:

– Я Стойо Петканов. Я получил Цепь Великого ордена «Освободитель» от Аргентинской Республики. Большую звезду ордена «За заслуги» от Республики Австрия. Большую цепь ордена Леопольда от Бельгии. Большую цепь ордена Крузейро до Сул Националь от Бразилии. Большой крест ордена Доблести от Республики Бурунди.

( – Вранье это все, вранье!)

– И также от Республики Бурунди Большой пояс национального ордена.

( – Чтобы брюхо подтянуть.)

– Большой крест ордена Доблести от Камеруна[3]. Памятную медаль в честь тридцатилетия Майского восстания народа Чехословакии. Большой крест «За заслуги» от Центрально-Африканской Республики. Колумбийский орден Бояки. Большой крест «За заслуги» от Республики Конго. Орден Хосе Марти от Республики Куба. Большой пояс ордена Макариоса от Кипра.

( – Подтянуть брюхо.)

– Орден «Слона» от Дании. Звание доктора гонорис кауза Центрального университета Эквадора. Орден «Большая цепь Нила» от Арабской Республики Египет. Ордена «Белого креста» и «Белой розы» от Финляндии. Орден Почетного легиона от Франции. А также памятную медаль в честь Жоржа Помпиду. А также звание доктора гонорис кауза от Университета Ниццы.

( – Кого же это он во Франции поимел?

– Всех. Де Голля. Жискара. Миттерана.)

– Золотую медаль Сената и Мемориальный ларец в честь столетия Сената Франции. Большой крест Экваториальной звезды от Габона. Орден Карла Маркса от Германской Демократической Республики.

( – Он Хонеккера трахнул.

– И Карла Маркса.

– Эй, вы, хватит.)

– Большой крест «За заслуги» от Федеративной Республики Германии. Я кавалер ордена Звезды Ганы. Большой крест ордена Спасителя от Греции. И Золотую медаль от города Афины. Большой крест национального ордена «Верность народу» от Республики Гвинея.

( – Верность народу!

– Жители Гвинеи, Димитр, всегда отличались чувством юмора.)

– Орден Пехлеви с цепью от Ирана. Орден «Почетный пояс за заслуги перед Республикой» от Италии. А также Золотую медаль Альдо Моро. А также орден «За заслуги» от Ливана. А также Специальную золотую медаль Леонардо да Винчи от Римского института международных отношений. А также Золотую пластину от Пьемонтской областной Джунты. Большой крест Национального ордена Берега Слоновой Кости. Ленту «Аль-Хусейн Бин-Али» от Иордании. Орден «Республиканское знамя» первого класса от Корейской Народно-Демократической Республики. Орден Мубарака с Большой цепью от Кувейта. А также Серебряную пластину от Университета Кувейта. Почетный пояс ордена Пионеров от Республики Либерия.

( – Чтобы брюхо подтянуть.)

– Большую цепь марокканского ордена Мухаммади. Большой пояс от Мавритании «За заслуги перед нацией». Медаль «Чемпион мира по борьбе за мир в XX веке» от Маврикия. Большую цепь мексиканского ордена «Орел ацтеков». Юбилейную золотую медаль в честь пятой годовщины независимости Мозамбика. Орден Святого Олафа от Норвегии. Медаль города Амстердама, присуждаемую бургомистром. Орден «Нишан-и-Пакистан». А также пакистанскую Юбилейную медаль «Куад-л-Азам». Большой крест ордена Солнца от Перу. А также звание доктора гонорис кауза от Национального инженерного университета Перу. Орден Сикутаны первой степени от Филиппин. Большой крест ордена Сант-Яго от Португалии. Рыцарский орден от Сан-Марино. Большой крест национального ордена Льва от Сенегала. Почетный пояс Омейядов от Сирийской Арабской Республики.

( – Я молчу.)

– Я кавалер Звезды Сомали с Большим поясом.

( – У-у-у-у-у-у.)

– Ордена «За гражданские заслуги» с Большой цепью от Испании. Ордена «Цепь Почета» от Судана. Королевского ордена Серафима от Швеции. Большого пояса ордена Независимости от Турции. Имею диплом Почетного гражданина и Золотой ключ от города Анкары. Звание рыцаря Большого креста ордена Бани Соединенного Королевства.

( – Он и английскую королеву трахнул.

– Ну да, в бане.

– На все готов ради своей страны.)

– Орден Ленина от Советского Союза.

( – А ты еще вякаешь. Он самого Ленина трахнул.

– Стефан, твоя бабушка знает об этом?

– И Сталина.

– И Хрущева.

– И Брежнева.

– О, много раз. И Андропова.

– И этого… Кто там еще у них был?

– Черненко.

– И Черненко.

– А вот Горбачева он не трахал.

– Горбачев не захотел. После всех других. Боялся подцепить что-нибудь.

– А английскую королеву он, наверно, наградил этим.

– Нет, она же с ним в бане занималась.)

– А также юбилейную медаль «Двадцать лет победы в Великой Отечественной войне». А также юбилейную медаль в честь столетия Ленина. А также юбилейную медаль «Тридцать лет победы в Великой Отечественной войне». Орден Боливара от Венесуэлы. Большой пояс Национального ордена от Верхней Вольты. Орден «Большая Звезда» от Югославии. А также Мемориальную пластину от города Белграда. Большой пояс ордена Леопарда от Заира. А также орден «Великий Друг Свободы» и звание командора от Замбии. А также…

( – Также!)

– …юбилейную медаль Апимондии. Золотую медаль Жолио-Кюри от Всемирного Совета Мира. Юбилейную медаль Федерации городов-побратимов. Юбилейную Серебряную медаль в честь двадцатипятилетия Организации Объединенных Наций. Золотую медаль Норберта Винера. Золотую медаль с лентой и пластиной Института проблем новой международной экономики. Титул «Человек года», тысяча девятьсот восьмидесятый.

( – Слушай, он же весь мир перетрахал.

– Он не трахал Израиль. Не трахал Штаты.

– А сколько раз Францию?

– Франция кому угодно разрешает себя трахать.

– Но он и королеву Англии трахнул. Никак не могу поверить.

– А, понимаешь, он же нацепил на себя все эти пояса и цепи. Вот она и не могла разглядеть, кто там такой под ними.

– Но в бане-то ему пришлось их снять.

– Он их, наверное, не снимал до последней минуты. А потом уууууввввваааафффф! Слишком поздно, Ваше Величество.

– Он весь мир перетрахал.

– И его весь мир трахал. Весь мир нас трахал.

– До чего же вы глупы, ребята. Но беда в том, что вы правы.

– Глупы, но правы. Глупы, но правы.

– Что ты имеешь в виду, Вера?

– Эти двое все твердят, что нас… поимели. Против нашей воли и много-много раз. Всю страну. Нам нужно лечиться. Но разве можно вылечить всю страну?

– Это не получится, нам просто нужно приготовиться, что вместо этого придет кто-то другой…

– Ну да, дядя Сэм со своими звездами и полосами.

– Он хотя бы подарки нам дарит. Сигареты «Мальборо».

– А потом трахает.

– Это лучше, чем подставляться Брежневу.

– Все лучше, чем Брежнев. Он ведь лез в постель в сапогах. Он просто не понимал, как чувствительны наши девушки.

– До чего же вы похабники, ребята.

– Нам нужно лечиться, Вера. Вот в чем проблема.

– Или выпить пива.

– Тсс! Давайте послушаем дальше.)

– Я с малых лет остался сиротой. Я рос при фашистской монархии. Вступил в Союз коммунистической молодежи. Меня преследовала буржуазно-помещичья полиция. Я отбывал наказание в каторжной тюрьме в Варкове. «Кто прошел суровую школу Варковы, тот никогда не отречется от социализма и коммунизма». Я проливал кровь за Родину, сражаясь с фашизмом. Тридцать три года я стоял у штурвала нашей Родины. Мы уничтожили безработицу. Мы контролировали инфляцию, применяя научные методы. Фашизм был разбит. Мир упрочен. Благосостояние росло. Под моим руководством страна заняла достойное место в мире. И внезапно я оказываюсь в странном положении.

На камере 2 вспыхнула красная лампочка, и Петканов обернулся поговорить с народом с непринужденностью доброго дядюшки.

– Меня предали суду. Меня обвиняют в том, что я принес своей стране мир, процветание и международный авторитет. Меня обвиняют в том, что я уничтожил фашизм, ликвидировал безработицу, строил школы, больницы и гидростанции. Меня обвиняют в том, что я был социалистом и коммунистом. Виноват, товарищи, виновен по всем пунктам.

Он прервал речь и обвел зал взглядом.

– Товарищи, – повторил он. – Случилась еще одна странность. Куда бы я сейчас ни посмотрел, я вижу своих товарищей. Людей, которые клялись в верности Партии, называли себя истинными коммунистами, просили Партию помочь им в их служебной карьере, людей, которых воспитал, вскормил и одел социализм.

Но теперь, из конъюнктурных соображений и блюдя свои личные интересы, они решили, что не были коммунистами, хотя прежде гордились тем, что они коммунисты.

Так вот, я признаю себя виновным, что посвятил свою жизнь тому, чтобы рабочим и крестьянам нашей страны жилось лучше.

Как я уже сказал в начале этого… шоу для американского телевидения, я был здесь и раньше. И я хочу закончить не своими словами, а свидетельствами других людей. Для протокола этого заседания я зачитываю следующие цитаты: Королева Елизавета Английская: «Великобритания находится сейчас под глубоким впечатлением от той решительности, с которой Вы отстаиваете свою независимость. Ваши личные качества деятеля мирового масштаба, Ваша опытность, господин Президент, и Ваше влияние широко известны».

Маргарет Тэтчер, премьер-министр Великобритании…

Солинский не выдержал:

– Господин Председатель суда, должны ли мы…

Петканов оборвал Генерального прокурора, как обрывал его отца на заседаниях Политбюро. С ледяной учтивостью он обратился к суду:

– Вы милостиво отвели мне час. Предполагалось, что я не стану здесь напоминать о нашем соглашении. Предполагалось, что я сделаю вид, будто отведенного времени мне вполне достаточно. Так вот, напоминаю: вы дали мне час, и я воспользуюсь этим временем полностью.

– Именно так, – сказал Председатель. – Мы ввели ограничение времени. Вам отвели час для того, чтобы вы представили допустимые в рамках процедуры доказательства и изложили свои доводы.

– Именно этим я и занимаюсь. Маргарет Тэтчер, премьер-министр Великобритании…

Петканов вызывающе посмотрел на Председателя, тот слегка кивнул, снял наручные часы и положил их перед собой.

– Маргарет Тэтчер: «Я поражена яркой личностью Президента, и у меня создалось твердое убеждение, что это выдающийся лидер своей страны, стремящийся развивать сотрудничество с другими нациями».

Ричард Никсон: «Своим глубоким проникновением в суть мировой политики Президент может внести и уже реально вносит значительный вклад в разрешение возникающих перед человечеством проблем».

Президент Джимми Картер: «Президент играет выдающуюся роль на международной арене. Благодаря твердой и независимой позиции своего Президента его страна оказалась способной выполнить роль моста между государствами с весьма различными взглядами и интересами и между лидерами, которым в ином случае было бы крайне трудно договориться».

Андреас Папандреу: «Президент не только крупный государственный деятель и выдающийся политик Балкан и Европы, он в то же время один из самых влиятельных личностей современного мира».

Карл Густав XVI, король Швеции: «Вы стали символом прогресса, достигнутого Вашей страной в последние десятилетия. С величайшим интересом следим мы за тем, как под Вашим руководством Ваша страна успешно продвигается по пути экономического развития».

Хуан Карлос, король Испании: «Мы, господин Президент, имели много случаев убедиться, как самоотверженно посвящаете Вы себя делу разрядки, делу защиты неотъемлемого права народов самим определять свою судьбу, следуя по пути служения собственным интересам, свободному от нарушающего суверенитет иностранного вмешательства».

Валери Жискар д’Эстен: «Франция рада принять у себя государственного деятеля, сыгравшего важную роль в политике сближения и сотрудничества двух частей Европы».

Джеймс Калаган, премьер-министр Великобритании: «Вы внесли важный вклад в развитие отношений с “третьим миром”, в преодоление отсталости в развитии, в установление экономической стабильности в слаборазвитых странах, в чем равно заинтересованы все государства, включая высокоразвитые».

Джулио Андреотти: «Я расцениваю роль Президента в жизни международного сообщества как весьма позитивную, ибо высокий престиж и всеобщее уважение, которыми он пользуется, объясняются его доброй волей и стремлением к миру и урегулированию всех проблем с учетом взаимных интересов».

Франц Йозеф Штраус: «Этот лидер вносит важный вклад в поддержание мира своей дальновидной, смелой и инициативной политикой, ясным пониманием возникающих между нами проблем, своими мудрыми решениями и поступками».

Леонид Брежнев: «Трудящиеся Советского Союза высоко ценят замечательные достижения рабочего класса, кооперативного крестьянства и интеллигенции Вашей страны, которая под уверенным руководством Коммунистической партии решительно изменила свой облик. Мы рады отметить, что Ваша социалистическая республика является быстро развивающимся государством с современной, постоянно растущей промышленностью и хорошо организованным сельским хозяйством. Деятельность всей партии под Вашим личным руководством ведет страну к новым вершинам строительства социализма».

Хавьер Перес де Куэльяр, Генеральный секретарь ООН: «С чувством глубокого удовлетворения я приношу благодарность Президенту за конструктивный, энергично осуществляемый вклад во все сферы деятельности Организации Объединенных Наций».

Марио Суареш: «Со своей стороны, я высоко оцениваю усилия Президента в деле обеспечения европейской безопасности, мирного и независимого развития народов всего мира, предотвращения попыток некоторых государств, стремящихся вмешаться во внутренние дела других стран».

Принц Нородом Сианук: «Ваша социалистическая нация и ее горячо любимый вождь, который символизирует в международном масштабе твердую приверженность идеям справедливости, свободы, мира и прогресса, всегда стояли на стороне угнетенных народов, жертв агрессии, борющихся за свою независимость».

Ху Яобан, Генеральный секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Китая: «Вы твердо стоите на страже государственного суверенитета и национального достоинства. В своей международной деятельности Вы всегда отвергаете право силы, защищаете дело мира во всем мире и прогресс человечества».

Канаа Банана, Президент Зимбабве: «Вы хорошо понимаете, что наша независимость не может быть полной, пока все человечество не сбросит с себя цепи империализма и колониализма. Именно поэтому Ваша страна всегда находилась в первых рядах тех, кто помогал нам в нашей справедливой борьбе за национальную независимость. В тяжелейших испытаниях мы всегда ощущали Вашу моральную и материальную поддержку».

Мухаммед Усни Мубарак, Президент Арабской Республики Египет: «Со своей стороны, и я испытываю точно такую же удовлетворенность существующими между нами отношениями, удовлетворенность, проистекающую из моей высокой оценки Вашей мудрой позиции, Вашей прозорливости, смелости, широкого, всеобъемлющего взгляда на историю, Вашей исключительной способности брать на себя ответственность, Вашего умения преодолевать трудности и Вашего дальновидного подхода к реалиям эпохи».

( – Он их всех перетрахал, всех. Он точно их всех перетрахал.

– Так ведь они не против были.)

– Я привел здесь не свои свидетельства, – продолжал Петканов. – Это говорят другие, те, кто вправе судить беспристрастно.

Когда много лет назад я уже был перед судом, буржуазно-фашистским судом в Вельпене, меня, как и сейчас, обвинили в вымышленных преступлениях. Вы, господин профессор и прокурор, в начале этого… шоу напомнили, что преступление, в котором меня, шестнадцатилетнего члена Союза коммунистической молодежи, в те времена обвиняли, состояло в порче чужого имущества и тому подобном. Но ведь все знали, что главное преступление, которое я совершил, заключалось в том, что я был социалистом и коммунистом, заключалось в моем стремлении облегчить участь рабочих и крестьян моей страны, сделать так, чтобы их доля оказалась счастливой. Все знали это: буржуазно-помещичья полиция, прокурор, судьи, я сам и мои товарищи. И все знали, что за это я и был приговорен.

То же самое повторяется и сейчас. Каждый присутствующий на этом суде и каждый, наблюдающий это шоу по телевидению, отлично знает, что обвинения против меня – просто ловкая фальсификация. Я стоял у штурвала этой страны тридцать три года, я был коммунистом, я посвятил всю жизнь народу, и потому я преступник в представлении людей, которые совсем недавно давали те обещания и присягали тем идеалам, которым они сейчас изменили. Но на самом деле, и это знают все, меня обвиняют в том, что я остался социалистом и коммунистом, что я горжусь тем, что я социалист и коммунист. Так давайте не будем ходить вокруг да около, бывшие мои товарищи. Я признаю себя виновным в том, за что меня действительно судят. А теперь выносите свой приговор, он у вас давно готов.

Яростно сверкнув глазами на своих обвинителей, Стойо Петканов решительно опустился на место. Председатель взглянул на часы. Один час и семь минут.

Судебное следствие кончилось к концу февраля. Солнечные лучи все чаще прорывались сквозь смог. Бабка-веснянка вот-вот пожалует. Всем известно, как капризна эта старушка, но когда она улыбнется, жди хорошей погоды.

Петр Солинский купил две мартеницы: кисточки шерсти наполовину красные, наполовину белые; красный и белый – лучшее средство против сглаза, красный и белый цвета приносят удачу и здоровье. Но Мария в этом году не захотела, как обычно, приколоть их.

– Мы же в прошлом году прикалывали. Мы их каждый год прикалывали.

– В прошлом году я любила тебя. И уважала.

Петр позвонил, вызвал такси. Ну что ж, пусть будет так.

В конце концов среди новых свобод и у него теперь есть свобода не выражать фальшивую признательность за то, что дочь выдающегося антифашиста соблаговолила стать его женой. Это она должна быть ему благодарной, а не фыркать с презрением: «Телевизионный юрист». Даже если суд не сочтет нужным добавить к обвинительному акту убийство, он отлично поработал, очень хорошо. Это каждый скажет. Его coup de théâtre[4] решительно изменил настроение общества. Карикатуристы изображали его в виде святого Георгия, поражающего дракона. Юридический факультет дал обед в его честь. Ему улыбались теперь женщины, даже незнакомые. И единственными его критиками оставались жена Мария, издатели «Правды» да еще анонимный автор открытки, доставленной ему позавчера. На открытке было изображено здание бывшего комитета компартии в Сливене, короткий текст: ДАЕШЬ РАСПРАВУ ВМЕСТО ПРАВОСУДИЯ.

Он попросил таксиста отвезти его к Северным холмам.

– Ну что, прощаемся, начальник?

– Прощаемся. – Неужели по его лицу видно, что он снова только что ссорился с Марией?

– С Алешей. Говорят, его собираются убирать. Как вы думаете, это правильно?

– Товарищ начальник. – Таксист и не думал скрывать иронию, он лишь слегка повернулся к пассажиру, и Солинский увидел его жилистую шею, засаленную кепчонку да прилипший к губам окурок. – Товарищ начальник, раз теперь у нас свобода и можно говорить все, что думаешь, позвольте мне сообщить вам, что мне начхать и на тех, и на этих.

Машина остановилась. Таксист подождет его. Он прошел через городской сквер и стал подниматься по гранитным ступеням. Недолго уже осталось Алеше призывать своим сверкающим штыком светлое будущее; и бравым пулеметчикам вокруг пьедестала тоже уже недолго держать оборону и готовиться к атаке с любой стороны. А потом? Поставят что-нибудь другое на место Алеши, или эпоха монументов миновала?

Солинский глянул вниз на обнаженные ветви лип и каштанов, тополей и орешника. К западу высилась вершина Рыкоши, там была исполнена когда-то патетическая рапсодия юного Петканова (если он просто не придумал все это). К югу лежал город, покрытый смогом, охраняемый жилыми бастионами. «Дружба-1», «Дружба-2», «Дружба-3», «Дружба-4»… Пожалуй, в самом деле надо бы подыскать новое жилье, как предлагает Мария. Можно поговорить об этом с заместителем министра жилищного строительства, они оба старые члены Партии зеленых. Из того, что ему придется жить одному, вовсе не следует, что он переберется в какую-то дыру. Комнат шесть, может быть? Генеральный прокурор должен время от времени принимать высокопоставленных зарубежных гостей. И потом, не вечно же он будет разведенным холостяком…

Он вспомнил, как, вытянувшись по струнке, стоял здесь рядом с отцом; слушал, как играет оркестр; смотрел, как советский посол укладывает венок и кланяется. Вспомнил Стойо Петканова в сиянии его могущества. И Анну Петканову вспомнил: плоское лицо и волосы, перехваченные лентой. Лет десять, если не больше, он был издали влюблен в Путеводную Звезду Молодого Поколения. На журнальных фотографиях она выглядела стильно, все знали, что она интересуется джазом… Неужели ее и вправду убили? Неужели мы докатились до такого? Неужели это можно было сделать? Кто ответит. Сталин убил Кирова: добро пожаловать в новый, современный мир!

Спустившись по гранитным ступеням, Петр Солинский вытащил из кармана плаща две мартеницы. Среди пожухлой травы он нашел большой камень на тропке, и под одобрительными взглядами трех пожилых муниципальных садовников подсунул под него красно-белые шерстяные кисточки. Так всегда поступают в деревне в это время года. А через несколько дней вернетесь туда, где оставили свои мартеницы. Если под камнем будут сновать муравьи – ждите хорошего приплода ягнят в хозяйстве. Дождевые черви и жуки предвещают лошадей и коров, пауки обернутся ослами. Всякая копошащаяся живность сулит вам, что все в вашем хозяйстве будет плодиться и размножаться, сулит вам новую жизнь.

– Ну как ты провел выходные, Петр? Что нового? Эти дефективные все еще протестуют против новой Конституции?

Он был неутомим, этот человек. Его нельзя было понять – он выжимал из вас все силы. Наверно, это оттого, что он питается йогуртом. И держит под кроватью дикую герань. Доброе здоровье и долгая жизнь: цветок столетних. Может быть, приказать милиционеру выкинуть этот цветок за окно, когда Петканов выйдет из комнаты?

Генеральный прокурор мало-помалу утратил свой боевой пыл. Оставалось только огласить приговор, процесс окончился, и он победитель. Странно, впрочем, что обвиняемый не проявляет к нему неприязни – вернее, явной, острой неприязни – после сенсационного заявления об Анне Петкановой. Что бы это могло значить? Неужели не случайно?

– Я ездил к отцу, – ответил Солинский.

– Ну и как он?

– Умирает, я вам уже говорил.

– Да-да… Что ж, все там будем. Но мне искренне жаль. Каковы бы ни были наши разногласия…

Нет уж, опять выслушивать нелепицы и сентиментальные байки о его семейном прошлом Солинский не намерен. Он резко прервал собеседника.

– Отец говорил о вас, – сказал он.

Петканов замер явно в предвкушении – вождь давно уже привык к лести. Но тут же понял, что обманулся: таким жестким, сухим, постаревшим выглядел Солинский. Нет, мальчиком его больше не назовешь.

– Отец не мог говорить много, но он хотел, чтобы кое-что я услышал. Он сказал, что, когда вы были молоды, когда вы оба были молоды, вы искренне верили в идею. И хотя вы были бешено честолюбивы, просто одержимы мыслью о власти, это не мешало вам верить в идею. Он сказал, что хотел бы узнать, когда вы утратили веру. Его жгло желание узнать, когда и как это произошло. Возможно, после смерти дочери, хотя он думает, что задолго, задолго до этого.

– Передай своему отцу, что я по-прежнему искренне предан социализму и коммунизму. И никогда не сворачивал с этой дороги.

– Тогда вам будет интересно, что сказал отец перед самым моим уходом. Он сказал: «Отгадай-ка загадку, Петр. Кто хуже: тот, кто искренне верит и продолжает верить вопреки очевидной реальности, или тот, кто принял эту реальность, но продолжает утверждать, будто он верит в идею?»

В кои-то веки Стойо Петканов постарался подавить в себе раздражение. Вот такой он был всегда, старик Солинский, всегда разыгрывал из себя гнилого интеллигента. Они завершают утверждение очередных экономических программ. Министры с ума сходят, как увязать плановые показатели, не поставит ли погода под угрозу урожай, не повлияет ли новый ближневосточный кризис на поставки сырья из России-матушки, а старик Солинский, попыхивая трубочкой и откинувшись на спинку стула, приступает к изложению своих высоколобых теорий. «Я сейчас перечитал, товарищи…» – так он обычно начинал свою тягомотину. Пере-чи-тал! Ты читаешь, ты изучаешь, само собой, как же без этого, но ты же еще и работаешь, действуешь! Научные принципы социализма известны, но ты применяешь их на практике. Разумеется, сообразуясь с местными условиями. Но когда вы решаете вопрос о завершении строительства гидроэлектростанции, или выясняете, почему крестьяне Северо-Запада утаивают зерно, или обсуждаете доклад ОВБ о венгерском национальном меньшинстве, ни хрена вам, товарищ доктор Солинский, профессор блядских наук, ни хрена, уж извините, вам не надо пepe-чи-тывать. А виноват был он, Петканов, уж слишком мягко, слишком терпеливо он обходился со старым дураком, которого давно уже пора было отправить в деревню к пчелкам. Он не был таким высокоумным теоретиком, когда они сидели вместе в варковской тюрьме. И не просил тогда у надсмотрщиков позволения пepe-чи-тать что-нибудь прежде, чем врезать нечаянно тому отбившемуся от своих железногвардейцу. В те дни старик Солинский умел сделать так, чтобы фашист взвыл от боли.

Но ни о чем подобном бывший президент ни слова не сказал. Он лишь спокойно произнес:

– У каждого человека бывают сомнения. Это естественно. Возможно, случалось так, что и я не в состоянии был верить. Но другим я верить разрешал. Ты на такое способен?

– Э, – крякнул прокурор. – Вы, я вижу, здорово умели облагодетельствовать своих ближних. Лишенный благодати поп влачит невежу на небеса.

– Ты сказал.

– Его признали виновным, бабуся, виновным!

Бабушка Стефана слегка повернула голову и из-под вязаной шапочки подняла на студента глаза. Экий глупый чижик с дурашливой улыбкой, кажется, он так и норовит стукнуть своим клювиком по цветному портрету Ленина.

– Они и вашего любимчика заодно осудили, бабуся. Пока с тем разбирались.

– А ты и рад?

Чижик даже вздрогнул от нежданного вопроса. Задумался, потом пыхнул дымом в лицо основателя Страны Советов.

– Да, – сказал он. – Раз уж вы спрашиваете: да, я просто счастлив.

– Тогда мне тебя жаль.

– Почему? – В первый раз в нем, казалось, проснулся интерес к старухе, восседавшей под своей иконой. Но она уже снова отвела глаза, снова вернулась к своим воспоминаниям. – Почему? – повторил он вопрос.

– Избавь, Господи, от того, чтобы слепой научился видеть.

С многодневным телевизионным зрелищем было покончено, и Вера, Атанас, Стефан и Димитр отправились пить пиво. Они зашли в прокуренное кафе, где до Перемен был книжный магазин.

– Как вы думаете, что ему дадут?

– Та-та-та-та-та.

– Нет, этого они не сделают.

Принесли пиво. Молча, благоговейно они подняли кружки и чокнулись. Здесь прошлое, здесь будущее, здесь конец и начало всего. Они сделали первый глоток с серьезными, торжественными лицами.

– Ну? Кто-нибудь чувствует, что очистился?

– Какой ты циник, Атанас!

– Я циник? Наоборот, я настолько далек от цинизма, что просто хотел, чтобы его поставили к стенке и расстреляли.

– Нет, его нужно было судить. Не могли же ему просто сказать: «Убирайся куда глаза глядят, а мы объявим, что ты болен». Так обычно поступали коммунисты.

– Но ведь и это было неправильно, этот судебный процесс! То, что он сделал со страной, не определяется категориями уголовного права. Надо было говорить обо всем, о том, что он испоганил все, к чему прикасался. И все, к чему прикасались мы. Землю, траву, камни. Как он все время лгал, он лгал автоматически, сделал вранье своей политикой, он не мог не врать, да еще и всех приучил к этому. И люди теперь вообще разучились чему-либо верить. Он все испоганил, даже слова, которые мы говорим.

– Ну, мои-то он не испоганил, этот лживый, трусливый, брехливый ублюдок.

– Атанас, да стань же наконец серьезным; хоть раз в жизни.

– А я думал, Вера, что несерьезность – это неотъемлемая часть…

– Неотъемлемая часть чего?

– Свободы. Свободы не быть серьезным, если тебе этого не хочется… Никогда, никогда больше не быть серьезным. Разве я не получил это право – на всю оставшуюся жизнь быть легкомысленным?

– Атанас, да ты и до Перемен был ужас какой легкомысленный.

– Ну, тогда это просто называлось антисоциальным поведением. Хулиганством. А теперь это мое конституционное право.

– Значит, мы за это и боролись? За право Атанаса дурака валять?

– Возможно, этого не так уж мало на сегодня…

За день до того, как был опубликован приговор по Уголовному делу № 1, Петр Солинский навестил Стойо Петканова в последний раз. Старик переступил нарисованный полукруг и стоял теперь у самого окна, глядя на город. Дежурного милиционера уже проинструктировали, что запретную линию можно не соблюдать. Пусть глядит сколько хочет. Пусть любуется городом, в котором он когда-то властвовал.

Они сели по обе стороны стола. Петканов вчитывался в текст судебного решения, словно выискивал в нем какую-нибудь несообразность. Тридцать лет ссылки. Пребывание в столице запрещено. Движимое имущество конфискуется. Он вдруг увидел в этом что-то почти успокаивающее, давно знакомое. Да, начинал он нищим, нищим и умрет. Он пожал плечами, отодвинул бумагу.

– Ордена и медали вы не содрали с меня?

– Мы решили, что их нужно вам оставить.

Петканов хмыкнул.

– Ну и все же как ты чувствуешь себя, Петр? – спросил он и взглянул на прокурора с блаженно счастливой улыбкой. С такой улыбкой, словно жизнь лишь только началась, жизнь, разукрашенная замыслами, развеселыми кутежами и рискованными авантюрами.

– Как я себя чувствую?

Вконец измотан, это прежде всего. Если сосет под ложечкой, мозги туго набиты ватой, если ты ощущаешь такую жуткую усталость именно в ту минуту, когда ты добился всего, чего хотел, когда страна твоя стала свободной, когда карьера ослепительно улыбается тебе, – то на что ж тогда похожа усталость неудачи? Недавнее чувство триумфа убегало, как вода в водосток.

– Как я себя чувствую? Ну раз уж вы спросили, я скажу: отец мой умер, жена требует развода, а дочь не желает со мной разговаривать. Как, по-вашему, я хорошо себя чувствую?

Петканов снова улыбнулся, и солнце блеснуло на металлической оправе его очков. Странно, у него было отличное настроение. Он утратил все, но он подавлен куда меньше, чем этот стареющий молодой человек. Кишка тонка у этих интеллигентов, так было всегда. Еще, чего доброго, заболеет этот молодой Солинский. До чего ж он презирает всех этих недужных слабаков.

– Что ж, Петр, тебя, вероятно, утешит мысль, что при твоих изменившихся обстоятельствах ты сможешь посвятить больше времени спасению своей страны.

Смеялся он над ним? Или, наоборот, старался, давая этот совет, установить между ними новую связь. Но ненавидел Петр его по-прежнему, и это хоть как-то утешало его. Он встал, но бывший президент еще не собирался расставаться с ним. С неожиданной в его возрасте резвостью он обежал вокруг стола, схватил прокурора за руку и стиснул ее своими пухлыми ладонями.

– А скажи мне, Петр, – в его голосе слышались некоторая ехидца и в то же время чуть ли не заискивание, – ты считаешь меня чудовищем?

– Меня это не интересует. – Его интересовало только одно – поскорее выбраться отсюда.

– Погоди, тогда давай-ка я по-другому спрошу. Ты считаешь меня обыкновенным человеком или чудовищем?

– Ни тем, ни другим. – Генеральный прокурор вдруг громко шмыгнул носом. – По-моему, вы просто бандит.

Он никак не ожидал такой реакции: Петканов весело расхохотался.

– Это не ответ на мой вопрос. Слушай, Петр, дай-ка я загадаю тебе загадку вроде той, которую тебе загадывал отец. Либо я чудовище, либо нет. Ведь так? Если я не чудовище, тогда я, наверное, кто-то вроде тебя или кто-то, кем ты можешь стать. Кем бы ты хотел, чтобы я был? Решай.

Солинский не ответил, и бывший президент торопливо, напряженно продолжал:

– А-а, тебе неинтересно! Тогда позволь мне договорить. Если я чудовище, я буду преследовать тебя во сне. Я сделаюсь твоим кошмаром. Ну а если я такой же, как ты, то мы еще много раз встретимся с тобой в жизни. Что ты предпочитаешь? А?

Теперь Петканов, вцепившись в его руку, подтянул его так близко к себе, что Солинский почувствовал запах крутого яйца, которым завтракал Президент.

– Вы от меня не отделаетесь. Этот мелодраматический процесс не значит ровно ничего. А если вы меня убьете, это тоже ничего не значит. И ничего не значит ваша ложь, что народ не любил меня, а лишь ненавидел и боялся. Вы от меня не отвяжетесь. Понятно вам?

Прокурор наконец вырвал руку, что было не так уж просто. Он почувствовал себя замаранным, грязным, подхватившим дурную болезнь и пронизанным ею до мозга костей.

– Да пошли вы к черту, – крикнул он, резко повернулся и зашагал к двери.

И тут же оказался лицом к лицу с молоденьким милиционером, наблюдавшим эту сцену с откровенным дозволенным теперь демократическим любопытством. Сам не зная почему, прокурор вежливо кивнул солдатику, и тот бодро щелкнул каблуками в ответ.

– К чертовой матери! – снова крикнул Солинский. – Будьте вы прокляты!

Но не успел он взяться за дверную ручку, как за спиной у него точно крышкой люка хлопнули, и он ощутил внезапный страх. Сильные пальцы вцепились ему в плечо и заставили повернуться. Полыхая яростным взглядом, бывший президент тянул его к себе, стараясь заглянуть в глаза. Прокурор вдруг совершенно обессилел, их взгляды встретились, и он увидел глаза противника совсем близко, почти вплотную.

– Нет, – сказал Стойо Петканов, – ошибаешься. Это я тебя проклял. Я тебя приговорил. – Горящие отчаянной отвагой глаза, жаркое, отдающее запахом яйца дыхание и пальцы, крепкие пальцы, вцепившиеся ему в плечо. – Это я тебя приговорил.

С началом Перемен все больше и больше людей стало появляться в храмах; они ходили не только на крестины и отпевания, ходили просто так: послушать службу, успокоиться, утешиться, почувствовать, что они нечто большее, чем пчелы в улье. Петр Солинский, который ожидал, что в церквах будут толпиться старушки божьи одуванчики в платочках, увидел самых обычных людей, молодых, и старых, и среднего возраста, – таких же, как он сам. Он смущенно стоял в притворе Святой Софии, чувствуя себя самозванцем, не знающим, что делать, перед кем и где преклонить колена. Но никто не требовал от него ни пропуска, ни удостоверения, и он осторожно прошел в ближний придел. За спиной его остался тусклый мартовский полуденный свет, а сейчас он привыкал к другому свету, ослепительно яркому из-за обступавшей его темноты. Жарко горели свечи, огнем дышала начищенная медь, и сквозь узкие окна вонзались отточенные лучи солнца.

Массивные, сработанные из железа паникадила с их тонкими штырьками для свеч и мягкими завитушками являли собой пиршество света. Свечи горели на двух уровнях: на уровне плеча – за здравие, на уровне лодыжки – за упокой. Солинский купил две восковые свечечки и окунул их в пламя. Он опустился на колени и первую свечу прижал к стоявшему на полу усыпанному песком подносу. Потом встал, вытянул руку и крепко насадил на железный черный штырь другую свечку, зажженную во здравие родины. Жар опалил его лицо. Медленно, как отдавший последнюю воинскую почесть генерал, он отступил на несколько шагов и застыл в напряжении. Потом рука его потянулась ко лбу, и он смиренно совершил вечный жест – перекрестился справа налево, как требует того православный обряд.

Вечер и дождь мягко накрыли город. Накрыли невысокие холмы к северу от города, где высился бетонный пьедестал, угрюмый, бесполезный. Бронзовые панели вокруг него уныло мерцали в сыром воздухе. Сейчас, когда Алеша уже не призывал их в будущее, пулеметчики вели другую битву, бессмысленную, беззвучную, безысходную.

На пустынных задворках сортировочной станции дождь оседал испариной на Ленине и Сталине, на Брежневе, на Первом Вожде и на Стойо Петканове. Наступала весна, и скоро зеленые усики вновь поползут по бронзовым сапогам. По мокрым рельсам под провисшими проводами тащились локомотивы, и отсветы их фонарей ложились на лики скульптур. Но посмертное Политбюро уже прекратило дискуссию. Оцепеневшие исполины умолкли навек.

Перед опустевшим Мавзолеем Первого Вождя стояла старая женщина. На ней вязаная шапочка, поверх шапочки – шарф. Старуха держала в вытянутых руках заключенный в рамку маленький портрет Ленина. Дождь нещадно колотил по портрету, но несмываемый образ неотступно преследовал каждого прохожего. Какой-нибудь пьянчуга или шалый студент порой выкрикивал что-то в лицо старой женщине. Но что бы ей ни кричали, она не покидала своего места, она стояла молча, и лишь слабый свет мерцал сквозь мокрые стекла ее очков.

Примечания

1

Строго говоря, «I’ll do it my way» переводится «Я поступлю по-своему».

2

Десятицентовая монета США.

3

В оригинале названия государств даются в алфавитном порядке.

4

Театральный эффект (фр.).

Content

Барнс Джулиан Дикобраз

Джулиан Барнс Дикобраз

Примечания