Горан

БЕСОВСКАЯ ТАРАТАЙКА

ПРОЛОГ

“В одном городе, на его окраине, рос небольшой лесок, в котором было заброшенное кладбище. И стали люди, которые ходили по тропинке через этот лес, пропадать. Бесследно. Пошла про это место дурная слава, и перестали местные жители через тот лесок ходить.

Однажды парень, который жил в самом центре города, провожал девушку с той самой окраины до дома. Как водится, прощание затянулось, а когда, наконец, они расстались, парень посмотрел на часы и понял, что опаздывает на последний автобус. Решил он тогда дорогу сократить до остановки и пошел через лес, в котором и было то самое заброшенное кладбище.

Идет он по тропинке, идет, и чем ближе кресты, тем страшнее ему становится. Вдруг – что такое! – зовет его кто-то. Испугался парень, не стал отзываться, только шагу прибавил.

Слышит – догоняет его кто-то. Тяжелые такие шаги, будто копыта топают. И, то ли шипит, то ли рычит этот кто-то у него за спиной.

Вспомнил тут парень, как учила его бабушка, что, если позовет кто-нибудь незнакомый ночью, нельзя оглядываться на зов, а если не отстанет зовущий, нужно, не глядя, бросать через левое плечо какие-нибудь предметы, и стал по карманам шарить. А там и нет ничего, кроме ключей от дома, да начатой пачки сигарет. Стал тогда парень сигареты по одной через левое плечо бросать. Как бросит, шаги за спиной вроде отстанут, как снова приближаться начнут – снова бросит.

Так шел он, шел, пока не кончились у него все сигареты. Бросил он тогда сначала пустую пачку, за ней ключи от квартиры, шаги за спиной опять все ближе. Снял тогда парень с себя куртку и тоже через плечо бросил. Оставалось ему только мост через небольшую речушку перейти, а там уже и до остановки рукой подать, как снова стали шаги догонять. Не выдержал парень, снял с шеи золотой крестик, швырнул его через плечо, а сам бросился бежать к остановке. Тут, на его счастье, автобус подошел. Сел в него парень и домой поехал.

Дома лег он спать, и снится ему, будто идет он опять ночью через тот лес и видит – блестит что-то на тропинке. Присмотрелся, а это крестик его золотой. Взял он его, на шею повесил, а шнурок вдруг на шее как затянется, и душить его начал…

Наутро зашли родители к нему в комнату, а он лежит на кровати мертвый, весь седой, на шее веревочка шелковая затянута, а на ней крестик золотой блестит…”

Я рассказал эту историю своему деду, до которых он был большой охотник и даже завел на такие “страшилки” что-то вроде картотеки, в один из вечеров морозной зимы 1990 года. Когда я закончил, он не стал по обыкновению смеяться, а только спросил:

– Где ты услышал эту “байку”?

– В автобусе, когда я к тебе ехал, бабка какая-то внучке рассказывала, – ответил я: – А что?

– А то, что я знаю эту историю.

Я подумал, что он имеет в виду, что у него в картотеке уже имеется похожая “страшилка”, но дед продолжил:

– Город, в котором это все происходило, называется Карпов. Это областной центр, расположенный примерно посередине между Йошкар-Олой и Горьким. А парня того звали Павел Лемех. Действительно, 6-го, по-моему, сентября 1962 года, где-то около 23 часов 30 минут, он шел через Агеевское кладбище, расположенное на южной окраине Карпова, к автобусной остановке “улица Вятская”. Услышав сзади странные шаги, он испугался, стал бросать за спину разные предметы, в том числе часы и кожаную куртку, после чего побежал к автобусной остановке, где сел в подошедший автобус и уехал.

А через три дня местный участковый, Степан Собакин, задержал ранее судимого Тимофея Каплюшко, пытавшегося у винно-водочного магазина продать кожаную куртку, явно с чужого плеча. Собакин отвел его в отделение и там Каплюшко, больше известный в уголовном мире под кличкой “Капля”, в конце концов, рассказал, что вечером, 6 сентября, находясь в состоянии сильного алкогольного опьянения, он заснул в районе Агеевского кладбища. Проснувшись поздно вечером, он увидел незнакомого ему молодого человека, проходившего мимо по тропинке. Капля хотел попросить у парня закурить, и окликнул его, но тот, не оборачиваясь, пошел дальше. Тогда Капля пошел за ним следом, решив, что парень его не услышал. Молодой человек стал бросать через плечо сигареты, а Каплюшко, ничуть не удивившись (куда ему было удивляться с такого-то бодуна), стал их подбирать. Когда сигареты у парня кончились, Капля решил его оставить в покое, но тут обнаружил, что потерял где-то спички и снова пошел за ним. В тот самый момент, когда он уже намерился попросить у молодого человека огонька, тот бросил ему связку ключей, наручные часы “Ракета” и свою кожаную куртку, а сам побежал к остановке, где уже стоял автобус. Пока Капля искал в карманах куртки спички, автобус уехал, поэтому он оставил вещи, выброшенные парнем себе. Мол, зачем добру пропадать.

Этот полу спившийся детина двухметрового роста в кирзовых сапогах на босу ногу, с перебитым в какой-то драке носом, ужасно удивился, а позднее и искренне возмутился, когда его, после его рассказа, тут же не отпустили.

– А почему его не выпустили? – поинтересовался я.

– Потому, что его задержали по подозрению в убийстве, – невозмутимо ответил дед.

Я поперхнулся чаем.

– В к-каком убийстве?

– В обыкновенном – с целью грабежа. Парня-то этого, Павла Лемеха, с тех пор так никто и не видел. А куртку, которую Капля пытался продать, мать Лемеха по приметам опознала. И гнил бы Капля в тюрьме, если бы не показания некоей Котиной, которая в тот вечер видела, как какой-то парень подбежал к остановке “улица Вятская” со стороны Агеевского кладбища, сел в автобус и уехал. А Котина как раз в это время неподалеку козу убежавшую искала.

– Так Каплю, все же выпустили? – спросил я.

– Не успели, – ответил дед, загадочно усмехаясь.

– Как не успели? – не понял я: – Умер он что ли?

– И это тоже.

– Ох, дед, любишь ты говорить загадками.

– Чего-чего, а загадок в этом деле хватало, – сказал дед, наливая себе в чашку черного кофе и сдабривая его тремя каплями кубинского рома: – Вот послушай…

Он на мгновение задумался, а потом вдруг рассмеялся:

– Будь на моем месте какой-нибудь писатель, он бы наверняка книжку написал про всю эту историю. И назвал бы он ее – “БЕСОВСКАЯ ТАРАТАЙКА”.

– Как? – переспросил я.

- “Бесовская таратайка”, - повторил дед: – Как оказалось, дело было именно в ней…

Часть первая. “ВСПЛЕСКИ” НА ДУГЕ

25 сентября 1962 года.

Понедельник.

В официальных документах это обозначалось, как “комплекс конспиративных мероприятий по системе А”, но между собой мы называли это ”работать за дворника”.

Всякий раз после окончания мероприятий на выезде, кто-нибудь из группы оставался и “подметал” за всеми. То есть уничтожал на месте все следы, могущие навести на то, что здесь работало не КГБ, а следственная группа Конторы. Кроме того, если в этом была необходимость, “дворники” собирали дополнительные сведения для отчета по расследуемому делу.

Основная группа, в составе девяти человек, отправилась в Лещинск, а я, еще один, недавно закончивший стажировку оперативник Сергей Рожков, эксперт по фамилии Зинченко и командир группы Петр Сухов, остались в Карпове еще на несколько дней. Нам предстояла рутинная работа по изъятию документов, в которых хоть как-то фигурировала наша организация, и сбору подписок о неразглашении с лиц, с которыми по ходу расследования контактировал кто-нибудь из нашей группы. Кроме того, необходимо было повторно опросить некоторых свидетелей.

Я догадывался, что не только для этого мы остались в Карпове. Для “уборки” достаточно было вызвать сюда двух-трех стажеров, а Сухов пошел на разделение группы, отрядив для такой простой работы двух оперативников, опытнейшего эксперта, да и сам остался в городе, назначив на время своего отсутствия старшего в основной группе. Старый лис что-то учуял и решил перестраховаться.

Основная группа отправилась в Лещинск в воскресенье вечером, а наутро, в понедельник, мы разделились. Мне достался повторный допрос нескольких свидетелей, в том числе и матери Павла Лемеха, семнадцатилетнего парня, пропавшего без вести около трех недель назад. Вечером, 6-го сентября он пошел на встречу со своей девушкой, Сапуновой Еленой, и домой так и не вернулся.

Уточнив кое-какие детали, упущенные при первом допросе, я встал, что бы откланяться, но тут мать пропавшего мальчика нерешительно сказала:

– Не знаю, поможет ли это вам найти Пашу… Дело в том, что я вспомнила… Перед тем, как он ушел в тот вечер, зазвонил телефон. Я в это время мыла на кухне посуду, поэтому трубку снял сын. О чем был разговор, я не слышала – вода сильно шумела, но когда Паша потом зашел на кухню, он был каким-то растерянным. Я тогда не придала этому значения. Подумала, что звонила его девушка, и они опять поругались. Лена эта, знаете, такая взбалмошная девица, совсем не пара моему Павлику… Я еще спросила тогда у него: ”Это Лена звонила?” А он как-то нервно засмеялся и ответил: ”Да нет. Какой-то чудак ошибся номером”…

Женщина с надеждой посмотрела на меня, как будто, услышав ее рассказ, я тут же отыщу ключ к разгадке исчезновения ее единственного сына. Но я только сочувственно кивнул.

Многие после внезапного исчезновения их близких, начинают вспоминать какие-то мелочи, несуразности, обмолвки, случившиеся накануне, и на которые тогда никто не обратил внимания. И не обратил бы, если бы не несчастье. Любое слово, повторенное несколько раз, начинает звучать странно и обретает новый смысл. А родственники пропавшего человека раз-за-разом мысленно прокручивают события дней, часов и даже минут накануне исчезновения. Немудрено, что даже самые безобидные происшествия приобретают для них после этого зловещий оттенок.

Мать Лемеха, между тем, все так же нерешительно, продолжила:

– И еще… После того, как Паша пропал, я никак не могу найти топорик для разделки мяса.

– Топорик? – переспросил я.

– Да, – немного оживившись, подтвердила она: – Небольшой такой топорик с деревянной ручкой.

– Хорошо, – сказал я: – Мы это учтем. Мне нужно идти. Извините за беспокойство. И спасибо за помощь.

Когда я уже вышел из квартиры, женщина вдруг спросила:

– Как вы думаете, Паша еще жив?

Что мне было ей ответить? Что три недели спустя об этом и спрашивать глупо? Я не смог. Вместо этого я бодро сказал:

– Вполне может быть.

По тоске, которая появилась во взгляде этой измученной женщины, я понял, что не такого ответа она от меня ждала.

15 часов 30 минут.

Лицо матери Павла Лемеха все еще стояло у меня перед глазами, когда я вошел в гостиничный номер, который мы делили с Суховым. Зинченко с Рожковым проживали в номере по-соседству.

Решив пообедать, я заказал по телефону дежурное блюдо, а потом, усевшись в кресло, стал прикидывать свои дальнейшие действия на сегодня. Предстояло обойти еще пятерых свидетелей, живущих, как назло, в разных районах города, поэтому маршрут не складывался. К тому же не давало сосредоточиться чувство вины по отношению к матери Лемеха. Хотелось сделать хоть что-нибудь для этой несчастной, теряющей последние крупицы надежды, женщины.

Сняв телефонную трубку, я набрал номер Николая Семеновича Березина, начальника криминальной милиции Карповского РОВД.

– Березин? Это Кожемяка беспокоит, – начал я деловым тоном: – Слушай, Николай Семенович, помнишь дело Павла Лемеха?

– Помню, – после паузы ответил Березин усталым голосом.

– Ты не мог бы попросить кого-нибудь посмотреть в материалах, собранных по этому делу, не упоминалось ли в показаниях свидетелей, что кто-то из них звонил Лемеху вечером незадолго до его выхода из дома?

– Ладно, попрошу.

– И еще, – продолжил я: – Пусть там заодно проверят, может кто-то из них видел в тот вечер у Лемеха небольшой топорик для разделки мяса?

– Топорик? Я сам просматривал протоколы допросов и ничего такого не припомню, – сказал Березин: – Но, если ты настаиваешь – ладно, проверим. Тебе это срочно надо?

– Как тебе сказать… Желательно побыстрее.

– Хорошо, завтра утром я тебе позвоню, – сказал Березин и повесил трубку.

Теперь я чувствовал себя виноватым и по отношению к нему. Отрываю человека от работы, лезу с какими-то глупостями…

В это время в номер зашла горничная с заказанным мной обедом. Утоляя голод, я пришел к выводу, что ничего страшного не случится, если кто-нибудь из следователей еще раз просмотрит материалы по делу Лемеха. Это даже полезно – вдруг заметит что-то, что другие пропустили. В любом случае, хуже не станет.

Успокоившись таким образом, я отправился дальше “работать за дворника”.

26 сентября 1962 года.

Вторник.

Когда утром зазвонил телефон, я уже и не помнил о поручении, которое дал накануне Березину. Поэтому, с трудом открыв глаза, я удивился, услышав в 6 часов утра его голос в телефонной трубке.

– Позови к телефону Сухова, – не здороваясь, попросил Березин.

Растолкав командора, я сунул ему в руку трубку, а сам рухнул в свою постель досматривать так некстати прерванный сон. Однако через несколько минут меня разбудил Сухов. Теперь уже он протянул мне телефонную трубку:

– Березин хочет с тобой поговорить.

– Але, – вымученно сказал я.

– Я на счет твоей вчерашней просьбы, – услышал я голос Березина: – Пусто по обеим пунктам. Никто из тех, кого опрашивали, Лемеху не звонил, топорика никто не видел. Правда девушка его, Лена Сапунова, сказала, что у Павла на плече была сумка спортивная, в которой что-то звякало, но что, она не знает. Вообще, по ее словам, Лемех в тот вечер был явно не в своей тарелке. Нервничал, отвечал невпопад, а на все вопросы отшучивался…

– Подожди, какая сумка? – перебил я его, начиная просыпаться: – В показаниях Каплюшко нет ни слова ни о какой сумке.

– Да и первых показаниях Сапуновой о ней тоже ничего не было. Она с родителями в деревню ездила к родственникам, и ее допрашивали уже после того, как нашли эту Котину, которая видела, как Лемех, живой и здоровый, подбежал к остановке и сел в автобус. Тогда все силы бросили на поиск водителя автобуса, который его вез, и допрос Сапуновой поручили местному участковому Собакину. Ну, тому самому, что задержал Каплюшко с курткой Лемеха. Вот он и допросил абы-как. Поэтому следователю пришлось Сапунову повторно допрашивать. Тогда-то и всплыла эта спортивная сумка.

– А что Котина, сумку не видела?

– В ее показаниях ничего про сумку нет. Парень, говорит, в рубашке и штанах был, а про сумку ни слова. Может, просто не заметила. А чего ты так за нее уцепился?

– Да так – для отчета уточняю, – соврал я.

– Ну ладно, – сказал Березин: – Будут еще вопросы – звони.

Он повесил трубку, и я погрузился в размышления.

Итак – спортивная сумка, в которой что-то звякало. Мало ли что может звякать. Гантели, например, или пара бутылок пива. А может и то, и другое, а сверху – топорик для разделки мяса. Все вместе, это очень даже будет звякать. Явился на свидание с девушкой во всеоружии, так сказать.

Но вот ведь какой вопрос возникает: почему гражданин Каплюшко, он же вор-рецидивист по кличке “Капля”, в своих показания умолчал об этой сумке? Ведь по всему выходит, что он к исчезновению Павла Лемеха никакого отношения не имеет, а следовательно – скрывать ему нечего и незачем…

От размышлений меня оторвал Сухов.

– Что там у тебя за дела с Березиным? – спросил он, выходя из ванной комнаты.

– Да так, ерунда, – ответил я: – Мать Павла Лемеха вчера подкинул информацию, вот я и решил уточнить кое-что.

– Что-нибудь интересное?

– Она вбила себе в голову, что ее сын в тот вечер, уходя из дома, прихватил с собой топор.

– Чего?!

– Топорик для разделки мяса, – уточнил я.

Сухов сел на незаправленную постель, вытащил из портсигара сигарете и закурил, рассеянно глядя в потолок.

– Что случилось? – спросил я удивленно.

– Вчера вечером ушла из дома и до сих пор не вернулась Гордеева Екатерина, 1947 года рождения. После ее исчезновения обнаружилось, что, уходя, она прихватила с собой наградной пистолет отца, – сказал Сухов пуская кольцо дыма.

– Это тебе Березин сказал?

Командор молча кивнул.

– Зачем ей понадобился пистолет?

– А зачем Лемеху понадобился топор?

– Какой топор? – начал злиться я: – Кто тебе сказал, что он у него был? Ты что, поверил всему, что сказала его мать?

– Кстати об этом, – спокойно сказал Сухов: – Расскажи-ка мне о вашем разговоре поподробнее.

Когда я закончил рассказ, командор задумчиво сказал, потирая переносицу:

– Нужно будет попытаться выяснить, не звонил ли кто-нибудь Гордеевой перед ее уходом из дома.

– Ты считаешь, что между исчезновениями Лемеха и Гордеевой есть связь?

– Пока нет, – сказал Сухов: – Но проверить надо.

– Повторных “всплесков” нигде пока не зафиксировано, – напомнил я: – Это же ерунда – простое совпадение!

– А если нет?

Я пожал плечами.

– Значит так, – сказал командор, вставая с кровати и гася окурок в пепельнице: – Поедешь в КПЗ и вытрясешь из Капли все по поводу спортивной сумки. А я займусь Гордеевой. Одевайся. А я пока пойду разбужу Зинченко и Рожкова.

Проклиная себя за излишнюю чувствительность, в результате которой придется теперь с утра пораньше ехать через весь город допрашивать Каплю, я умылся и стал одеваться. Когда Сухов вернулся в номер, я спросил у него:

– С чего это Березин позвонил в шесть часов утра? У него что – бессонница?

– А я думал, ты знаешь, – рассеянно ответил Сухов, думая о чем-то своем: – Гордеева – это фамилия матери девочки. А по-отцу она – Туманян.

Я присвистнул:

– Дочь первого секретаря горкома?! Только этого нам не хватало!

– Пол горотдела среди ночи на ноги подняли, – продолжил Сухов: – Но пока – никаких зацепок.

– Представляю, что там сейчас творится.

– Не отвлекайся, – сказал командор: – Дуй в КПЗ и разбирайся с Каплей.

– Позвони Березину, – попросил я: – Пусть сообщит туда о моем визите, чтобы там мне не дурили голову пропусками и прочими формальностями.

– Позвоню, – пообещал Сухов, и я поехал в КПЗ.

8 часов 30 минут.

К моему приезду Березин уже успел предупредить местное начальство, так что дежурный офицер, посмотрев мои документы, без лишних разговоров проводил меня в комнату для допросов. Через несколько минут туда же ввели заспанного, стриженного “под ноль” Каплю.

– Спать хочешь? – поинтересовался я, когда конвоир усадил его на стул с привинченными к полу ножками и вышел из комнаты.

Капля пребывал в КПЗ уже семнадцатые сутки. Следователь, не желая упускать единственного подозреваемого по делу о пропаже Павла Лемеха уже второй раз оформлял его на 15 суток по фиктивному протоколу.

На мои слова Каплюшко ни как не отреагировал, демонстративно разглядывая бледно-зеленые обои, которыми были оклеены стены комнаты.

– Короче, Капля, давай – выходи из ступора, – сказал я: – Разговор есть.

– А вы кто будете? – спросил Капля скучным голосом: – Я вроде бы следователю отвода не давал.

– Смотри, – я показал ему свое оперативное удостоверение, по которому я являлся следователем по особо тяжким преступлениям УКГБ Москвы.

Капля мельком глянул на него и опять отвернулся.

- “Важняк” из Москвы, – сказал он равнодушно: – Не уж-то там у вас дел не осталось, если такого большого человека через пол страны послали по мою душу?

– Веришь, что я могу через час тебя отсюда выпустить? – спросил я, не обращая внимания на его замечание.

– Можете, – все так же равнодушно сказал Капля.

– А веришь, что я тебе, если захочу, такое дело сошью, что тебе через месяц лоб зеленкой намажут? Статья-то у тебя подрастрельная!

– Вы на такие штуки мастаки, – сквозь зубы процедил Капля, но потом сорвался на крик: – Только за что безвинного?! Не убивал я пацана! Пальцем не тронул!

– Выбирай, – предложил я: – Хочешь по статье пойдешь, а хочешь – домой.

- “Стучать” не буду, – твердо сказал Капля.

– Про “стук” разговора не было.

– Не было, так будет, – криво усмехнулся Капля: – Я ваши “подлянки” уже проходил. Или, может, вы меня за так отпустите?

– Где сумка? – быстро спросил я.

– Какая сумка? – как-то слишком уж искренне удивился Капля.

– Спортивная, – пояснил я: – Которая на плече у пацана была.

– Не знаю я никакой сумки.

– Ты мне рассказываешь еще раз всю историю, но уже с сумкой, – продолжил я, как бы не слыша его слов: – И если не соврешь, пойдешь под подписку на свежий воздух.

– А чего рассказывать? – пробормотал Капля: – Все и так уже сто раз пересказано.

– Я предложил – тебе выбирать, – сказал я, откидываясь на спинку стула: – Только смотри, чтобы потом жалеть не пришлось.

Не спеша, я достал из пачки сигарету и закурил. Капля поерзал на стуле, осмотрел ногти на обоих руках, покашлял и, наконец, не выдержав, попросил:

– Сигаретку бы что ли дали.

Я, молча, протянул ему сигарету и, так же молча, дал ему прикурить.

– Только не думайте, гражданин начальник, что за затяжку меня купить можно, – предупредил меня Капля, с наслаждением вдыхая табачный дым: – Меня в 48-ом году три дня на “малолетке” сапогами топтали, что бы я подельников сдал, и то стерпел.

Я демонстративно посмотрел на часы.

– Ладно, – махнул рукой Капля: – Поверю я вам. Была сумка. Этот пацан, как вы и говорите, на плече ее нес. Я тогда проснулся с похмелюги, а тут он идет. Я кричу: “Эй, пацан!”. Хотел сигаретку у него “стрельнуть”. А этот ненормальный голову в плечи втянул и ходу от меня. Да еще сигареты бросать начал. Ну я следом за ним пошел. Иду, сигареты подбираю… А потом гляжу – он часы кинул, потом ключи какие-то. Вот я и подумал, что не иначе грабанул этот пацан кого-то, а теперь, с перепуга, от ворованного избавляется. Замкнуло у меня что-то в голове с похмелья, я за ним и побежал. Догоню, думаю – поделится. А этот псих вдруг разворачивается, открывает сумку, достает оттуда топор и на меня.

Вот, ей богу, не вру!

Да как заорет благим матом: “Это ты мне звонил?!”

Ну, думаю, нарвался на клиента из психушки. А пацан этот прямо осатанел – все норовит мне топором по голове шандарахнуть. Бежать от него я не рискнул. Засветил бы он мне между лопаток – и поминай как звали. Я в молодости боксом занимался, поймал его на встречном, да пару раз съездил по фотокарточке.

“Ты что”, - говорю: “Фраер! Офанарел?! На кого лаешь?!”

Как топор я у него из рук выбил, так пацан побледнел весь, повернулся – и бежать. Ну, я за ним. Разозлился я на него здорово. Догнал, за куртку его ухватил, да тут о кочку какую-то, или, может, могилу, споткнулся и упал. Только с курткой в руках и остался. Пока я на ноги поднимался, его уже и след простыл. А я, как на зло, ногу подвернул. Пока ковылял следом, этот придурок успел до остановки добежать и в автобус заскочить. Я как раз из леса выходил, когда он от остановки отъезжал.

Вот как все и было. Вам бы не меня, а этого психа посадить. Виданное ли дело, ни за что, ни про что, на людей с топором кидаться!

В ходе своего монолога Капля тщетно пытался заглянуть мне в глаза, стараясь определить мою реакцию на его рассказ. Теперь пришла моя очередь со скучающим видом изучать рисунок на обоях. Когда он наконец замолчал, я выдержал паузу, а потом спросил:

– Дальше что?

– Дальше, – растерялся Капля: – Дальше – все.

– Сумка где?

– Сумка? – глаза Капли забегали: – Она наверное там, у кладбища осталась. Когда пацан куртку потерял, она у него с плеча упала. Я ее потом искал, но так и не нашел.

– Топор тоже е не нашел?

– А зачем он мне? Я его и не искал вовсе.

– Слушай, Капля, так дело не пойдет, – сказал я: – Сказал “А”, говори и “Б”. Ни за что не поверю, что ты оставил там валяться топорик, на котором могли остаться твои “пальцы”. Да и в сумку ты бы обязательно заглянул. Давай – “колись”, куда ты их дел.

Капля шмыгнул носом и угрюмо пробормотал:

– Я тебе сумку, а ты мне срок?

– Не начинай сначала. Чего тебе бояться, если ты безвинный?

Повисла пауза. Я не торопил его с ответом.

– Ай – ладно! была не была! Банкуй, начальник! – снова махнул рукой Капля и стал подробно описывать местонахождение тайника, который он устроил прямо на том же кладбище, и в который спрятал сумку и топорик.

– Если правду сказал, завтра будешь на воле, – пообещал я ему.

– Взяли бы меня с собой, – предложил Капля: – А то еще заплутаете между крестов.

– Не боись, – успокоил я его: – И без тебя управимся.

Для того, чтобы вытащить Каплю из камеры, мне нужно было бы связываться со следователем, который вел это дело, и как-то аргументировать свои действия. А я пока афишировать свои поиски не собирался. Мало ли к чему они могли привести…

17 часов 30 минут.

Когда я вошел в свой гостиничный номер, командор сидел в кресле у окна. Перед ним на журнальном столике лежала папка с материалами, собранными по делу о “всплесках”. Оторвавшись от изучения очередного документа, он осмотрел меня с головы до ног и сказал:

– Хорош.

– Поскользнулся, – сказался, виновато разводя руками.

– Переодевайся, – коротко приказал Сухов, возвращаясь к прерванному чтению, даже не поинтересовавшись результатами моей поездки. Я разулся и покорно прошел в ванную комнату. Пока я принимал душ и переодевался, командор заказал для меня обед в номер, так что когда я вышел, меня ждал поднос, заставленный тарелками, над которыми вился пар.

– Садись, ешь, рассказывай, – Сухов был по-прежнему немногословен.

Я подавил в себе желание тут же наброситься на еду, не спеша взял бутерброд с сыром и начал свое повествование. Пока я описывал разговор с Каплей, поездку на кладбище и изъятие из тайника спортивной сумки Лемеха, с лежавшим в ней топориком, он казалось, совсем не слушал меня, продолжая просматривать документ за документом. Лишь когда я красочно описал свое падение в лужу, Сухов слегка поморщился и спросил:

– Когда будут результаты экспертизы?

– Зинченко обещал к концу дня управиться, – ответил я. Сразу после кладбища я направился во 2-ое городское отделение милиции, где передал нашему эксперту найденные в тайнике предметы.

Командор, побарабанил пальцами по кожаному подлокотнику кресла и, отодвинув папку в сторону, сказал:

– Давай попробуем предварительные итоги. Что мы имеем нового на данный момент?

– Капля подтвердил слова матери Лемеха. Напрямую о топорике, и косвенно, о телефонном звонке. А что по делу Гордеевой?

– Пока без изменений. У родственников и друзей ее нет. Сейчас проверяют круг знакомых.

– Со времени последнего исчезновения прошло больше двух недель, – стал вслух размышлять я: – И в предыдущих случаях повторного “всплеска” не наблюдалось. Так что пропажа Гордеевой скорее всего – случайное совпадение. Хотя, с другой стороны…

– С другой стороны, – перебил меня Сухов: – Исключать такую вероятность нельзя. Если предположить, что Лемех стал жертвой Карповского “всплеска”, то обстоятельства его исчезновения имеют много общего с делом Гордеевой. Лемех прихватил с собой топорик, Гордеева – пистолет отца. И ей, как и Лемеху, кто-то звонил незадолго до выхода из дома.

– Откуда ты знаешь?

– Все звонки на номер Туманяна отслеживаются. Так вот, за двадцать две минуты до того, как Гордеева вышла из квартиры, девочке кто-то звонил. Правда, кто звонил и откуда, установить не удалось.

– А ты говоришь отслеживаются, – хмыкнул я.

– Сбой аппаратуры, – сказал Сухов, разводя руками: – Возвращаясь к итогам… Как ты считаешь, можно ли с уверенностью утверждать, что мы имеем два новых признака, которые объединяют все случаи исчезновений людей на “Дуге”?

– Звонок жертве и оружие, которое она берет с собой для самообороны? – уточнил я: – Чтобы иметь такую уверенность, нужно сделать запросы по всем предыдущим случаям.

– Это около месяца работы, – покачал головой командор: – К тому времени будет уже слишком поздно.

– Если ты хочешь услышать мое мнение…, - начал было я, но меня прервал решительный стук в дверь.

– Войдите, – разрешил Сухов, и к нам в номер зашел пожилой, лет этак далеко за шестьдесят, человек в строгом костюме-тройке темно-серого цвета.

– Проходи, Евгений Георгиевич, – сказал командор, вставая с кресла. Я поднялся за ним следом и стал собирать на поднос пустые тарелки.

– Садись, – предложил гостю мое место Сухов. Тот сел, а я, ни капли не обидевшись, переставил поднос на тумбочку, а сам расположился на кровати за спиной вошедшего.

– Ты знаешь, Антон, по какому поводу я пришел, – после короткой паузы сказал гость командору.

– Я пришел к тебе сам, лично, не желая обидеть телефонным звонком, – продолжил он.

– Спасибо, – ответил командор: – Я знаю, как ты занят.

– Уже сутки я не могу ни чем заниматься. Я знаю, что ты до сих пор считаешь себя моим должником, – гость жестом остановил попытавшегося что-то сказать Сухова: – Подожди, не перебивай.

Он пожевал толстыми губами, потом зачем-то снял очки в роговой оправе и стал протирать их носовым платком.

– Я не требую отдать долг. Я пришел просить о помощи. Твоя группа несколько недель работала у нас в Карпове по пропавшим безвести. Работала абсолютно независимо. По приказу из Москвы наши органы оказывало вам всемерное воздействие. Я сегодня звонил Крохину, начальнику РОВД, оказывается, полученными результатами вы с ним делиться не намерены.

– Не имею права, – сказал Сухов: – Это абсолютно секретная информация.

– Ну а мне, своему старому фронтовому товарищу, ты можешь сказать, чем вы здесь занимались?

Командор как-то беспомощно посмотрел на гостя и, молча, отрицательно покачал головой.

– Ты пойми, – торопливо заговорил его собеседник, как бы надеясь опередить отказ: – Вы, возможно, могли и не обратить внимания на какую-нибудь мелочь, которая и послужит ключом к разгадке. Время идет, и надежды, что Катя еще жива, все меньше.

“Это же Туманян!” – наконец понял я:-” Отец пропавшей вчера вечером Кати Гордеевой!”

Я шевельнулся, и кровать подо мной мерзко заскрипела. Туманян обернулся на звук, и, увидев меня, резко отшатнулся.

– Извините, – сказал я.

– Антон, это…? – Туманян запнулся, не зная как продолжить.

– Все в порядке, – успокоил его командор: – Это Сергей Кожемяка, наш сотрудник.

– Я не хотел вас напугать, – сказал я.

– Фу ты, черт! А я как-то и забыл, что вы тоже здесь, – сказал гость и, подтверждая мою догадку, представился: – Туманян моя фамилия.

Он перевел взгляд на командора, и тот ответил на его немой вопрос:

– Кожемяке я доверяю, как себе.

– А мне, значит, не доверяешь?

– Не передергивай, Георгиевич. Если станет известно, что я допустил утечку информации, пойду под суд.

Я думал, что Туманян станет убеждать Сухова, что никакой утечки не будет, но он промолчал. Повисла неловкая пауза.

– Помнишь, под Киевом, мы мечтали, что если выживем, поедем в Крым? – вдруг спросил Туманян у командора: – Ты, я, Егор Зыков… Егор еще говорил, что это самое прекрасное место на земле. Что, погрузив ноги в прибой, мы будем ловит с волнореза бычков, пить пиво и смотреть, как солнце уходит за горизонт. Помнишь?

– Так мы и не съездили, – грустно сказал Сухов.

– Но ведь мы еще можем как-нибудь выбраться. А вот Егор – нет… И Катя, наверное, тоже. Только вот ведь несправедливость: Егор не поедет в Крым, потому, что он защищал свою Родину и погиб как герой. А Катя…

Тут голос его сорвался, он встал с кресла и надел очки, которые до этого вертел в руках.

– Пойду я, – сказал Туманян: – Дела ждут.

Подойдя к двери, он, не оборачиваясь, добавил:

– Будет время – заходи. Вспомним былое, помянем павших…

– Подожди, Евгений Георгиевич, – тихо сказал Сухов: – Вернись.

Туманян медленно, будто боясь, что командор передумает, подошел к креслу и сел.

Сухов придвинул к себе папку с материалами дела, раскрыл ее, помолчал, собираясь с мыслями, и, наконец, начал:

– В декабре 1960 года в городе Бийске Барнаульской области наблюдался резкий скачок количества людей, пропавших безвести. Обычно в этом городе за месяц регистрировалось исчезновение от 4 до 6 человек, причем в последствии, 90 процентов из них находили. А тут за две недели, с 6 по 21 декабря, исчезло 38 человек. Позднее, пятеро из них нашлись. Про остальных ничего не известно и поныне. В январе 1961 года статистика пропавших безвести в Бийске пришла в норму, зато в Барнауле с 12 по 29 число этого месяца пропало 32 человека. Это при норме 7–9 случаев за месяц. И опять – четверых в последствии нашли: одного дружки по пъянке убили, двое сбежали из дому, а еще один после аварии память потерял, а остальные, как в воду канули. После “всплеска”, количество пропавших безвести за месяц в Барнауле, как и в Бийске, пришло в норму. В марте 1961 года – город Карасук Новосибирской области., пропало 24 человека, в апреле того же года – Омск: 31 человек. И так далее… Всего, за два года в двенадцати городах страны исчезло более 400 человек.

Сухов достал из папки и разложил перед Туманяном крупномасштабную карту СССР.

= Смотри, Евгений Георгиевич, здесь отмечены все двенадцать. Видишь, если соединить эти города между собой линией, то получается пологая дуга, которая берет начало в Бийске и тянется по направлению к Москве. Четыре недели назад начался “всплеск” в Карпове. Он на Дуге тринадцатый…

– Катя – жертва этого “всплеска”? – перебил командора Туманян. Слово “жертва” он произнес с видимым усилием.

– Не знаю, – ответил Сухов: – Карповский “всплеск”, по нашим сведениям, начался 2 сентября. Всего пока известно 36 случаев, и последний из них зафиксирован двенадцать дней назад. После этого, до вчерашнего дня, не поступило ни одного заявления об исчезновении. А так как в предыдущих случаях ни в одном из городов на Дуге повторного “всплеска” не наблюдалось, то…

– И что вы обо всем этом думаете? – опять перебил его Туманян: – Как вы объясняете эти “всплески”?

– Рано делать какие-то выводы. Дугу засекли около месяца назад, и мы только-только приступили к работе. К тому моменту, как моя группа прибыла в Карпов, здешний “всплеск” уже закончился и нам пришлось работать по “остывшим” следам. Надеюсь, в следующем городе нам повезет больше.

Туманян пожевал губами, будто переваривая полученную информацию, а потом отметил:

– И все же, не смотря на то, что по всем признакам Карповский “всплеск” закончился, и вы опоздали, ты еще здесь.

Командор оценил его проницательность грустной улыбкой.

– Завтра я планировал отъезд в город, который предположительно будет следующим на Дуге, – сказал он: – Но, в свете информации, которую мы получили буквально только что, я думаю, нам стоит задержаться в Карпове еще на несколько дней.

Предупреждая следующий вопрос, командор кивнул мне, и я, уже во второй раз за сегодня, рассказал, что мне удалось узнать от матери Павла Лемеха и уголовника по кличке “Капля”.

– Не спеши делать выводы, – предупредил командор Туманяна: – Может случиться так, что исчезновение Лемеха ни какого касательства к “всплеску” не имеет. Всего в вашем городе исчезло 36 человек, и прошло слишком мало времени, чтобы можно было с уверенностью сказать, который из случаев относиться к Карповскому “всплеску”, а который имеет естественные причины.

– Однако Катя взяла с собой пистолет, как до этого прихватил с собой топорик этот парень.

– И ей так же, как и ему, звонили, – добавил Сухов: – Но все равно, это еще ничего не доказывает.

– Как звонили!? – воскликнул Туманян: – Кто?!

– Странно слышать такой вопрос от тебя.

– Я вчера до полуночи был на заседании горсовета. Когда вернулся домой, Кати там уже не было. Вахтер мне сказал, что она около семи часов вечера куда-то пошла и с тех пор не возвращалась.

– Тогда понятно, почему ты ничего не знаешь об этом, – кивнул командор: – Вчера, в 18 часов 40 минут, коммутатор зарегистрировал звонок на твой домашний телефон. Разговор длился меньше минуты. К сожалению, вместо номера звонившего записалась какая-то белиберда. Так что личность звонившего установить пока не удалось…

В этот момент раздался стук в дверь, и в номер зашла горничная, толкая за собой тележку, на которой исходили паром три стакана с чаем в бронзовых подстаканниках. Рядом на тарелочке лежал нарезанные кружочками лимоны.

– А это по какому поводу? – удивился Сухов.

– А вы что, разве не заказывали? – не меньше его удивилась горничная.

– Конечно заказывали, – вмешался я, широко ей улыбаясь и незаметно подмигивая командору: – Как раз вовремя.

Горничная переставила чай и лимоны на столик, забрала с тумбочки поднос с пустыми тарелками и, пожелав всем приятного аппетита, удалилась.

– Начальство нужно знать в лицо, – сказал я.

Командор усмехнулся и, взяв стакан с чаем, сделал из него небольшой глоток.

– Как вы намерены действовать дальше? – вернулся к прерванной теме Туманян.

– Для начала, проверим по всем случаям, отнесенным пока к Карповскому “всплеску”, на счет телефонных звонков и пропажи оружия. Прийдется заново опрашивать родственников потерпевших. Но если версия подтвердиться, у нас будет два “железных” признака, по которым мы сможем просеять все 36 случаев и определить, которые из них “наши”, а которые – нет.

Видя, что слова Сухова не прибавили энтузиазма Туманяну, я добавил:

– Если подтвердится, что жертву каким-то образом выманивали из дома по телефону, можно будет установить контроль на АТС и далее “вычислить” кто и откуда им звонил.

– Зачем ждать, – встрепенулся Туманян: – Вопрос с АТС можно решить уже сегодня.

Командор грустно улыбнулся.

– Без санкции из Москвы, нам никто не позволит этого сделать. А Москва, если мы не предоставим достаточных для этого оснований, ее никогда не даст.

– Тем более, что повторный “всплеск” ни разу до этого не регистрировался, а случай с Лемехом может быть простым совпадением, – добавил я.

– Вопрос об установлении контроля на АТС я беру на себя, – безапелляционно сказал Туманян: – Думаю, хуже от этого для хода расследования не будет.

– А для тебя? – спросил его Сухов.

– Переживу, – небрежно отмахнулся Туманян.

В этот момент оглушительно громко зазвонил телефон.

– Сухов у аппарата, – сказал в трубке командор.

Какое-то время он молча слушал, а потом спросил:

– Это точно?

Н том конце провода что-то ответили, и он, помрачнев, сказал:

– Оформляй все официальным заключением. Копию мне на стол, сегодня же.

Положив трубку, Сухов помолчал, задумчиво глядя перед собой, а потом сказал, обращаясь ко мне:

– На лезвии найденного тобой топорика, обнаружены следы крови, по группе совпадающей с группой крови Павла Лемеха.

– Не может быть!

– Выхолит, его убил этот уголовник? – спросил Туманян озадаченно.

– Вполне может статься, – сквозь зубы сказал Сухов и, не сдержавшись, матерно выругался: – …! Вся версия летит к чертям!

– Тут что-то не так, – засомневался я: – Зачем тогда он мне сам отдал такую улику?

– Но кровь! Откуда на лезвии взялась кровь?! – в конец запутался Туманян.

– Не знаю, – признался я: – Но мне что-то не верится, что это Капля убил Лемеха. Тем более, что есть свидетельница, которая видела, как парень садился в автобус.

– Котина видела какого-то молодого человека в светлой рубашке и темных брюках, который выбежал из леса примерно через двадцать минут после того, как Лемех, попрощавшись со своей девушкой, пошел по тропинке, ведущей через Агеевское кладбище к автобусной остановке, – напомнил мне Сухов: – Кстати, опознать Лемеха по фотографии она так и не смогла.

– А если дело было так:…, - хотел было изложить свою версию событий Туманян, но тут опять зазвонил телефон.

Сняв трубку, командор долго, не перебивая, слушал звонившего, а потом сказал:

– Дождись Кожемяку и введи его в курс дела.

– Двигай во 2-ое отделение, – сказал он, положив трубку на рычаг телефона: – Там, Рожков говорит, убийство какое-то необычное. Выясни подробности.

– А сам он чего? – спросил я.

– У него еще четыре адреса, – ответил Сухов и, заметив мое недовольство, добавил: – Не капризничай. Из них два должен был ты отрабатывать.

Я глубоко вздохнул и стал собираться.

– Во 2-ое отделение? – переспросил Туманян и, посмотрев на часы, предложил: – Могу на машине подбросить.

– Вот за это – спасибо, – повеселел я.

Туманян поставил на столик стакан с недопитым чаем и поднялся с кровати.

– Мне пора, – сказал он: – Напоминать о том, чтобы я держал язык за зубами, не надо. С АТС я сегодня же договорюсь, а если понадобится еще какая-нибудь помощь, звоните мне в любое время дня и ночи.

Прямо на глазах он из измученного тревогой за жизнь дочери отца превращался в важного партийного руководителя, которому всех его родственников заменила КПСС.

– До свидания, – сказал нам первый секретарь горкома города Карпова: – Я буду держать это дело на личном контроле.

– До свидания, Евгений Георгиевич, – грустно отозвался Сухов.

– До свидания, – повторил Туманян, подходя к двери номера, и, на секунду выглянувший из-под маски чиновника, Туманян – любящий отец, Туманян – фронтовой друг, добавил уже совсем другим тоном: – И спасибо.

18 часов 30 минут.

На крыльце 2-го городского отделения милиции меня с нетерпением ожидал Рожков.

– Ну наконец-то, – обрадовался он, увидев меня.

– Что тут случилось? – спросил я, проходя вслед за ним мимо окна дежурной части, где за пультом сидел непомерно толстый, что-то жующий майор милиции.

– Чудака одного задержали, – стал рассказывать мне Рожков: – Так он утверждает, что видел, как кто-то откусил голову его приятелю.

Он кивнул в сторону камеры временного задержания, где молодой человек – врач, судя по его белому халату, осматривал зрачки пожилого, бледного до синевы, мужчины, одетого в темно-синюю застиранную рубашку, на которой не хватало нескольких пуговиц, и серые брюки. Сзади его поддерживал подмышки здоровенный сержант. На меня пахнуло резким перегаром.

– И из-за этого алкаша ты весь шум поднял?! – возмутился я: – Папаша допился до белых лошадок, это же и слепому видно!

– Не кипятись. Когда его задержали, он нес в руках отрезанную голову какого-то мужчины.

– Голову? А где остальное тело?

– Пока не найдено.

– Странно. Если он утверждает, что голову кто-то откусил, то как она оказалась у него в руках?

– На вкус не понравилась, вот ее и выплюнули, – сострил Рожков.

– А где сейчас голова? – спросил я.

– Дежурный отправил на судебно-медицинскую экспертизу. Они там до шести часов работают, так что он поспешил с отправкой. Боялся, что опоздает и придется голову до утра в дежурке искать.

– Отправил бы в морг какой-нибудь больницы. Они же там круглосуточно работают.

– Так это же надо “сопроводиловку” писать.

– Понятно, – сказал я: – Значит заключения экспертизы до утра не будет. А что говорит этот, как ты его называешь чудак? Его допрашивали?

– Пойди – допроси. Он, с тех пор, как его доставили в отделение, все время в ступоре. Это когда его патрульные задержали, он орал про какую-то голову, которую, якобы, кто-то откусил. С тех пор он уже три раза сознание терял. А в последний раз у него еще и судороги дыхания начались. Пришлось “неотложку” вызывать.

– Кто его задержал? – спросил я.

– Двое патрульных. Фамилии я не знаю – уточни в дежурке.

В этот момент врач вогнал в плечо задержанного иглу шприца. Как только он стал вводить лекарство, тот дико заверещал, вырвался из объятий сержанта, так оттолкнув его при этом, что милиционер отлетел к решетке камеры и ударился о нее затылком. После этого задержанный нанес врачу сильнейший удар в область солнечного сплетения, а сам заметался по камере, выкрикивая: ”Витька!.. Голова!.. Сожрало Витьку!..Голову!..”

Мы с Рожковым бросились в камеру, но нас опередил сержант. Прихрамывая и держась левой рукой за затылок, он встал на пути задержанного и долбанул его кулаком в лоб. Тот тут же замолчал и, закатив глаза, как подкошенный, рухнул на бетонный пол. Подоспевший, еще не в силах разогнуться, врач осмотрел распростертое тело, пощупал пульс, с уважением потрогал уже начавшую набухать на лбу шишку, и, покряхтывая, констатировал:

– Нокаут.

– Ну я прошел? – обратился ко мне Рожков.

– Иди, – со вздохом сказал я.

– Я бы остался помочь, да у меня сегодня еще четыре адреса.

– Ладно, не переживай. Сам управлюсь.

Когда Рожков ушел, я зашел в дежурную часть и спросил у толстого майора, сидевшего за пультом:

– Кто задержал мужика с отрезанной головой?

– Чего? – не переставая жевать, переспросил майор.

Я повторил вопрос. Челюсти дежурного на мгновение замерли, и он устремил свой взгляд куда-то в запредельные дали. Потом его лицо приобрело осмысленное выражение, а челюсти опять принялись за работу. Толстым, плохо сгибающимся указательным пальцем, он стал водить по раскрытому перед ним журналу учета поступающей информации, беззвучно шевеля губами. Наконец, он произнес, читая, чуть ли не по слогам:

– Неверов и Шорин.

– Как мне их увидеть? – спросил я.

– Чего? – опять не понял майор.

– Где они сейчас? – перефразировал я вопрос.

– А я знаю? – возмутился дежурный.

Я начал терять терпение.

– Слушай ты, гриб-боровик, давай, рожай скорее, – сказал я зло: – Мне нужно поговорить с теми, кто задержал сегодня человека, который нес в руках отрезанную голову. Если до тебя и сейчас не дойдет, завтра я тебе устрою проводы на пенсию! Усек?!

Что бы предупредить выкрики, типа:” А ты кто такой?!”, я сунул ему под нос оперативное удостоверение. Это возымело действие. Майор сорвался со стула, выглянул в коридор о громогласно спросил:

– Кто-нибудь видел Неверова или Шорина?

– Тут мы, – отозвался молодой голос.

– Идите сюда, – позвал дежурный: – Тут товарищ из ГБ хочет с вами побеседовать.

19 часов ровно.

Беседовать с патрульными в дежурке я не стал. Кабинет для инструктажа личного состава оказался незапертым, и мы прошли туда.

– Это вы задержали мужика с отрезанной головой в руках? – спросил я, присаживаясь у стола.

– Мы, – подтвердил сержант Шорин, совсем еще молодой парень. Фуражка на его голове была надета немного набекрень. Я жестом предложил им сесть и продолжил:

– Расскажите поподробнее об обстоятельствах задержания.

Шорин посмотрел на Неверова. Тот кашлянул, пригладил, начинавшие уже седеть усы, и осторожно спросил:

– А что случилось? Мы в рапорте все подробно указали.

– Рапорт-рапортом, – сказал я: – Вы своими словами расскажите. Да вы не бойтесь. Это не для протокола.

– Ну, в общем, дело было так, – начал Неверов, пожимая плечами, мол нам скрывать нечего: – У нас маршрут: Косарева – Димитрова – Буденного. Около 18-ти часов, когда мы шли по улице Димитрова, из арки дома номер восемь и выскочил этот мужик. Я сначала даже не понял, что у него в руках. А он – бегом к нам. Голову отрезанную одной рукой над головой поднял, а другой в арку, из которой выбежал, тычет. Кровь на него льется, а он орет, как резанный:” Там! Там! Витьке голову откусило!..”, а дальше матерно стал выражаться. Потом вдруг – брык, и растянулся на асфальте, а голова к нам покатилась. Ну мы, как положено – “неотложку” вызвали, в отделение позвонили, а дежурный, майор Тюхин, сказал нам, что обе оперативные группы, основная и резервная, на выезде, и чтобы мы сами пока там разбирались. Я вызвал ребят с соседнего маршрута, а тут как раз и “неотложка” подкатила. Им от больницы до того места минут пять всего езды. Врач мужику дал нашатыря понюхать, тот глаза и открыл…

– Тюхин еще настоял, чтобы врач выдал справку о смерти головы, – вставил Шорин. Неверов недовольно поморщился и продолжил рассказ:

– В это время подошли Шаров и Кропоткин с соседнего маршрута, и мы стали мужика расспрашивать, а он молчит, будто язык проглотил, только трясется весь. Вокруг народ стал собираться, бабки всякие охать-ахать начали, вот мы и решили мужика в отделение доставить.

– А голову? – спросил я.

– Ну и голову, конечно тоже.

– Что – так и шли с ней по улице?

– Зачем же – так? В газетку завернули.

Я сдержал улыбку.

– Шаров и Кропоткин остались там, остальное тело искать, – закончил Неверов: – Вот как все и было.

– У меня к вам несколько вопросов, – сказал я: – Вопрос первый: вот вы говорите, что кровь на мужика сильно лилась, а я сейчас его видел в “обезьяннике” и особых кровавых пятен ни на нем, ни на его одежде не заметил…

– Так его уже здесь и умыли, и переодели. Сфотографировали и переодели. Тюхин приказал. Приедет, говорит, проверяющий, а у нас задержанный весь в крови. Пойди тогда – объясни ему, что милиция здесь ни при чем, – ответил Неверов. По его тону нельзя было определить, согласен он с приказанием дежурного или нет.

– То-то я смотрю – он не по сезону одет, – сказал я.

– А он и так был легко одет, только на нем еще пиджак был, – вспомнил Шорин.

– Значит живет где-то неподалеку от места задержания, – сделал я вывод и стал размышлять вслух: – Возможно, выпивал с кем-то из знакомых у себя в квартире и, в припадке “белой” горячки, оттяпал собутыльнику голову. Мало ли что ему в бреду могло померещиться… Тела ведь так и не нашли?

– Не знаю, – пожал плечами Шорин: – Там Шаров и Кропоткин остались. Может уже и нашли что-нибудь…

– Тогда вопрос второй, – продолжил я: – Этот мужик как только вас увидел, сразу к вам побежал? Без колебаний?

– Сразу, – в один голос заявили оба милиционера.

– Он, по-моему, даже обрадовался, что на нас наткнулся, – добавил Шорин.

– Ну и третий вопрос: голова, с которой он бежал, имела какие-нибудь повреждения? Синяки? Царапины? Шрамы?

– Да мы как-то особо не присматривались, – переглянувшись с Неверовым, ответил Шорин: – Голова мужская. Возраст – лет 35–40. Ни усов, ни бороды не было. Волосы коротки, недавно стриженные, темно-коричневого цвета… В общем – голова, как голова.

– Только отрезанная, – добавил Неверов.

– И последнее, – сказал я: – Есть какие-нибудь соображения по поводу случившегося?

– Трудно сказать, – неопределенно ответил Неверов.

– Не похоже, что бы это работа задержанного была, – сказал Шорин: – Уж слишком он испуган был. Да и нам так натурально обрадовался… Не знаю – мне кажется, что он или видел, как голову резали, или наткнулся на труп.

– Может быть, может быть, – задумчиво сказал я.

– Не может, – вдруг не выдержал Неверов.

Обращаясь к Шорину, он спросил:

– Вот если бы ты наткнулся на тело с отрезанной головой, ты стал бы бегать с ней по улице? Да ты бы пальцем до нее побоялся дотронуться.

– Да я бы…, - начал было возражать Шорин, но осекся и почесал затылок.

– Тем более такой слабак, как этот мужик, – стал развивать свою мысль Неверов: – Он же в обморок грохнулся ну прямо, как кисейная барышня…

– Ваша версия, на счет белой горячки, тоже не совсем того, – принялся он за меня.

– Это почему же? – растерялся я.

– Потому, что если бы у него была белая горячка, он бы пробежал мимо и даже нас не заметил. Когда человек допивается до чертей, он уже ничего и никого вокруг себя, кроме этих чертей, не видит.

– А если к моменту встречи с вами приступ у него уже прошел? – не сдавался я.

– Он бы сразу голову бросил, – сказал Неверов убежденно.

– Логично, – вынужден был согласиться я: – А сами-то вы что обо всем этом думаете?

– А чего тут думать? – сказал Неверов, пожимая плечами: – Осмотреть там все нужно, народ поспрашивать, а потом уже и прикидывать что и как.

– Ладно, – решил я заканчивать разговор: – Спасибо за информацию. Вы сейчас на маршрут?

Милиционеры закивали головами.

– Проводите меня до места происшествия? – попросил я.

– Идемте, – с готовностью согласился Шорин, и мы пошли к арке дома № 8 по улице Димитрова.

19 часов 45 минут.

Когда мы втроем пришли на место, где был задержан неизвестный с отрезанной головой в руках, там уже стоял патрульный “УАЗик”, а рядом топталось несколько человек в милицейской форме.

– Оперативная группа прибыла, – констатировал Шорин.

– Кто у них старший? – спросил я.

– Следователь Лазарев, – ответил Шорин, указывая на мужчину, лет сорока, в форме капитана милиции, который в этот момент беседовал с пожилой женщиной, одетой в темно-зеленое пальто. Я попрощался с патрульными, те двинулись дальше по маршруту, и приблизился к следователю.

– … Нет, в лицо я его не запомнила, – между тем говорила женщина: – У нас во дворе хулиганы все фонари поразбивали. Темень стоит, хоть глаз выколи. Про бежал мимо, кричал про какую-то голову… А кто и как выглядел, я не рассмотрела.

– Ну что же, нет – так нет, – устало сказал следователь: – Спасибо за помощь, Тамара Алексеевна. Пройдите пожалуйста к машине. Там ваши показания скоренько запишут – и вы свободны.

Женщина пошла к “УАЗику”, а следователь, обратив на маня внимание, сказал:

– Слушаю вас, товарищ.

Я назвался и показал удостоверение.

– Лазарев Андрей Витальевич, следователь в составе основной оперативной группы, – в свою очередь представился он: – Чем могу служить?

– Есть уже что-нибудь по этому делу? – спросил я.

– Работаем, – туманно ответил Лазарев и пожаловался: – У нас сегодня “запарка”. Не успеваем одно место происшествия отработать, как уже следующий вызов поступает.

– Тело нашли? – не дал я ему увести разговор в сторону.

– Ищем, – ответил Лазарев.

– А место происшествия обнаружено?

– Эксперты работают, – все так же неопределенно сказал следователь и махнул рукой куда-то в арку.

– Проводите, – коротко приказал я начальственным тоном.

– Уткин, – крикнул Лазарев милиционеру, который, сидя в машине, записывал показания пожилой женщины: – Я к экспертам. Закончишь – подъезжай туда.

– Идемте, – следователь достал из кармана шинели фонарик, включил его и первый зашагал через арку.

Во двор с улицы свет почти не доходил, поэтому я, двинувшись вслед за ним, сразу погрузился в полумрак, перемешанный с начинавшим сгущаться туманом. Лазарев шел впереди, высвечивая фонариком дорожку бурых клякс на влажном асфальте.

– Это кровь, – пояснил он, оборачиваясь на ходу: – Здесь он бежал. Сыро, поэтому она еще не до конца свернулась.

Кровавая дорожка тянулась куда-то вглубь темного двора.

– Места преступления, как такового, пока обнаружить не удалось, – продолжил Лазарев: – Следы крови ведут через весь двор и выходят через арку на той стороне на улицу Тельмана, к автобусной остановке. Там они обрываются, но остального тела там нет. Если все же предположить, что голову отрезали именно там, то получается, что это произошло прямо посреди улицы. Конечно, всякое случается, но как-то не очень верится, что можно совершить настолько зверское убийство на многолюдной улице и остаться при этом незамеченным. А, по крайней мере до настоящего момента, нам не удалось найти ни одного свидетеля или очевидца преступления…

– Следы крови не приближаются к подъездам? – спросил я.

– Думаете, что убийца выбежал из одного из домов, бросился на остановку, а уж потом направился на Димитрова? Мне это тоже приходило в голову. Но, увы, я проверял, дорожка довольно ровная, без изгибов и разветвлений, и тянется строго от остановки через двор к арке. И ни к одному из подъездов она не приближается…

Пока он говорил, мы пересекли темное пространство двора и вышли на улицу Тельмана. Уличные фонари одной из главных магистралей города на какое-то время ослепили меня. Прищурившись, я подошел к остановке, около которой, присев на корточки, исследовала асфальт, покрытый кровавыми пятнами, молодая девушка в форме лейтенанта милиции. Рядом стоял пожилой капитан и щелкал затвором фотоаппарата. Поодаль толпились зеваки, которых не пускали подойти ближе несколько патрульных милиционеров.

– Есть новости? – спросил Лазарев у женщины-эксперта. Та, не оборачиваясь. пожала плечами. Из небольшой лужицы свернувшейся крови она вытащила пинцетом окурок папиросы, критично осмотрела его со всех сторон и положила в целлофановый пакет.

– Задержанного допросили? – спросил фотограф у Лазарева.

– Нет еще, – ответил за него я и пояснил: – Я только что из отделения. Как сказал врач, пациент находится в глубоком шоке, и как долго он пробудет в этом состоянии, пока неизвестно.

– Это товарищ из госбезопасности, следователь по особо тяжким преступлениям. Из Москвы, – представил меня Лазарев.

– Вы к нам на подмогу? – ни сколько не смутившись, спросила девушка: – Или с проверкой?

– Пока только интересуюсь обстоятельствами дела, – ответил я, улыбнувшись ей.

– Ну мы пока мало что можем вам сообщить, – сказала девушка: – Вопросов пока гораздо больше, чем ответов. Возможно голову отделили от тела в каком-то транспортном средстве, а за тем ее выбросили на этой остановке.

– Почему вы так решили? – заинтересовался я.

– Крови слишком мало. В организме человека, если я не ошибаюсь, ее около шести литров. А тут, если суммировать все, что мы обнаружили здесь и во дворе, и литра не наберется.

– Ты, Оля, не спеши с выводами, – недовольно сказал Лазарев:- Голову могли отрезать и раньше…

– А теперь просто подбросить? – продолжила его мысль девушка: – Но, в таком случае, крови было бы совсем мало. Нет, похоже, что ее отрезали прямо здесь, на остановке. Тело увезли, а голову почему-то оставили.

– Остается выяснить, зачем преступникам понадобилось тело, и почему они решили избавиться от головы, – сказал фотограф.

– А может они хотели и голову забрать, но ее у них похитил задержанный? – подкинул версию я.

Из троих, только девушка-эксперт поняла, что я пошутил и тихонько хихикнула.

В это время к нам подошел молодой человек в кожаной куртке и с папкой в руках.

– Андрей Витальевич, – обратился он к Лазареву: – Я пока закончил. Там участковый дорабатывает крайний подъезд.

– Это наш сыщик, Павел Губин, – представил его мне следователь.

– Кожемяка, – назвался я, и мы обменялись рукопожатием.

– Нашел свидетелей? – без особой надежды спросил Лазарев у Губина, принимая от него стопку исписанных листов, которые тот достал из папки.

– Какое там, – махнул рукой Губин: – Самое большое, это видели какого-то мужика, который с криком пробежал через двор с непонятным предметом в руках. Все. В окно никто не смотрел, с остановки никто не шел.

– Плохо, – констатировал фотограф.

– Вот и у меня тоже самое, – вздохнул Лазарев.

– Что за день сегодня, – пожаловался Губин: – Четвертый “глухарь” подряд.

Следователь скорчил ему “зверское” лицо и покосился в мою сторону.

– Андрей Витальевич, меня Тюхин в отделение вызывает, – сказал между тем Губин.

– Что там у него опять, – недовольно спросил Лазарев.

– У него там какие-то вопросы по сегодняшней краже на Вологодской.

– Машину не дам, – отрезал Лазарев: – Пешком прогуляешься.

– Можно и пешком, – не стал возражать Губин.

– Только не задерживайся, – сказал Лазарев строго: – Надо будет потом еще раз по квартирам пройтись. Может найдем хоть одного нормального свидетеля..

– Да я быстро, – пообещал Губин.

– Можно и я с вами? – обратился я к нему.

– Идемте, – согласился сыщик.

– Уже уходите? – удивился Лазарев.

– Да, – ответил я: – Все, что мне нужно было, я узнал. Спасибо за помощь.

– Пожалуйста, – с нескрываемым облегчением сказал Лазарев. Похоже, что он был из той категории людей, которые инстинктивно боятся любого начальства, и мое присутствие его явно тяготило.

Я попрощался со всеми и зашагал вслед за Губиным в сторону 2-го отделения милиции.

20 часов 15 минут.

Губин оказался разговорчивым парнем. За то время, пока мы с ним шли обратно через темный двор к улице Димитрова, он успел рассказать мне свою короткую биографию. Как решил после армии решил пойти по стопам отца работать в милицию. Как сначала хотел податься в участковые, но в отделении не было свободных должностей, и ему предложили на выбор: или в ОБХСС, или в уголовный розыск. Губин выбрал второе.

– Меньше бумажной работы, – пояснил он.

Я почти его не слушал и думал о своем. В другое время я бы с удовольствием подключился к расследованию этого странного преступления, но увы – оно явно не имело ни какого отношения к “всплескам”. Поэтому я мысленно вернулся к топорику Павла Лемеха и пистолету Кати Гордеевой.

Если исчезновения Лемеха и Гордеевой это звенья одной цепочки, – размышлял я: – то просматривается последовательность: сначала телефонный звонок, потом будущая жертва берет с собой что-нибудь для защиты и уходит из дома. Если они чувствовали опасность, зачем они вообще уходили? Для встречи со звонившим? Так нет – Лемех ходил к своей девушке. Правда по ее словам он весь вечер был какой-то напряженный… Стоп! А может встреча была назначена позднее? Не исключено. Ведь принял же он Каплю за того, кто звонил ему по телефону… Значит ждал встречи, причем, не в определенном месте, а что-то типа “мы тебя сами найдем”. Что же ему сказали по телефону такого, что он, вооружившись топором, все же пошел? Шантаж? Ну Кате еще можно было наврать что-нибудь про отца, но у Лемеха только мать и в момент звонка она была дома. И девушка его была в полном порядке, в чем он в тот же вечер и убедился. Пригрозили, что расправятся в будущем? Так Катя точно позвонила бы в милицию. Ее наверняка инструктировали на этот счет, и не раз… А она взяла пистолет и, не сказав никому ни слова, вышла на улицу. И Лемех вышел, хотя до смерти был напуган. Он же, судя по словам Капли, всерьез собирался его зарубить. Так почему же, вместо того, чтобы позвонить в милицию или просто переждать опасность, он все же покинул в тот вечер свою квартиру?…

А главное – кому понадобилось устраивать всю эту чертовщину? Зачем им дочь первого секретаря партии города и сын погибшего офицера-пограничника?…

Между тем, ни на секунду не умолкавший Губин, стал пространно рассуждать о разных типах характера и о том, что иногда такие свидетели попадаются, что хоть стой, хоть падай.

– … Вот сегодня, например, звоню в одну квартиру. Окна ее как раз выходят напротив остановки. Открывает мне старушка – божий одуванчик. Из тех, кто от нечего делать целыми днями в окно пялится. Ну, думаю, сейчас она мне все по полочкам разложит. Здравствуйте, говорю, гражданка, я из милиции. А не видали ли вы какого-нибудь убийства на остановке пару часов назад? А бабуля мне в ответ:” Ты вначале, голубь, перекрестись, а потом и говорить будем.” А сама стоит в проходе и в квартиру не пускает. Я говорю: “ Гражданка, религия – опиум для народа, и я к ней абсолютно равнодушный. Тут недавно неподалеку голову одному человеку отрезали, так вы не видали кто?” А бабулька знай твердит: “ Перекрестись сперва, а после вопросы задавай.” Ну я и перекрестился, что делать. А она как завопит: “ Дьявол! “ и дверь перед носом захлопнула. Я постучал было, мол, гражданка, бросьте свои фокусы, да куда там. “ Изыйди!” – кричит через дверь: “ бесовское отродье! Меня тебе не заморочить! Я тебе не школьница и не алкаш какой-нибудь! Я закон божий блюду! Именем Бога и двенадцатью апостолами, заклинаю – изыйди!!!.. – ну и прочая галиматья. Плюнул я в сердцах и дальше по квартирам пошел жильцов опрашивать. А соседи бабульки мне и сказали, что “двинулась” старуха на почве религии…

Что- то в его рассказе меня заинтересовало, но я, занятый своими мыслями, не сразу понял что.

А – вот. Дело было в странном сравнении, которое по словам Губина употребила бабуля. “…Я тебе не алкаш какой-нибудь и не школьница…”- сказала она. Алкаш! Задержанный на улице Димитрова на первый взгляд был вылитый алкаш. Вполне вероятно, что и Витек, с чьей, головой он носился по улице тоже подходил под это определение. Неужели Губин проворонил свидетеля? Стоп! Если был алкаш, то должна быть и школьница… Точно! Меня прямо в пот бросило. Ориентировка по Леоновой!

“…Вторым отделением милиции г. Карпова разыскивается безвести пропавшая Леонова Тамара Олеговна, 1950 года рождения, учащаяся 5-го класса СШ № 23, домашний адрес: улица Тельмана д.6, кв.12., которая 15.09.1962 года ушла с последнего урока вместе со своей подругой Эстриной Оксаной (проживает: ул. Тельмана 35–22). По словам Эстриной, она вместе с Леоновой дошла до ее (Эстриной) дома, после чего расстались. По настоящее время местонахождение Леоновой Т.О. не установлено…”

Тельмана 35 – это же совсем рядом!

Я резко остановился, будто наткнувшись на препятствие.

– Ты адрес помнишь? – спросил я у Губина.

– Какой адрес? – не понял он, удивленно оборачиваясь.

– Адрес, по которому проживает эта ненормальная бабуля.

– З-зачем? – растерялся Губин.

– Так надо, – сказал я, показывая удостоверение. Увидев его, Губин побледнел и на глазах покрылся испариной.

– Она ведь правда сумасшедшая, – стал он оправдываться: – Что мне было делать?

– Успокойся, – сказал я: – И говори адрес.

Губин наморщил лоб.

– Тельмана 31, - наконец сказал он: – Квартира… Квартиру не помню. Второй подъезд, первый этаж, квартира… налево.

– Это точно? – спросил я строго.

Губин аж глаза закрыл от усердия.

– Второй подъезд, первый этаж, квартира налево, – как заклинание повторил он.

– Ну смотри, – погрозил я ему пальцем: – Если обманул – пеняй на себя.

Губин всем своим видом постарался выразить предельную искренность.

– Ладно, – сказал я ему: – Топай в отделение. А то там тебя Тюхин уже заждался.

Губин, почти бегом, двинулся прочь от меня, но тут мне в голову пришла еще одна мысль, и я ему крикнул:

– Стой! Иди сюда.

Губин рысцой вернулся.

– Перекрестись, – потребовал я.

– Что?! – у Губина глаза полезли на лоб.

– Перекрестись, тебе говорю.

Глядя на меня, как на сумасшедшего, он неверными движениями ткнул себя в живот, в грудь, и, сперва в левое, потом в правое плечо.

– Ты и перед бабулей так крестился?

Губин затравленно кивнул.

– Теперь иди, – отпустил его я, и Губин неуверенным шагом двинулся в сторону 2-го городского отделения милиции. Скорость его, по мере удаления от меня, все возрастала.

20 часов 40 минут.

Я позвонил в дверь и услышал по ту сторону приближающиеся шаркающие шаги.

– Кто там?

– Откройте, милиция.

Дверь приоткрылась и я увидел старушку, одетую в старомодную черную юбку и теплую вязанную кофту.

– А почему без формы? – подозрительно спросила она.

– Я могу удостоверение показать, – предложил я.

– А я в них не разбираюсь, – отпарировала бабушка.

– Да свой я, бабуля, свой. Вот тебе крест, – перекрестился я.

Бабушка усмехнулась и широко раскрыла дверь, пропуская меня в квартиру.

– Ну заходи, раз свой.

Я вошел в небольшую прихожую, подождал пока хозяйка закроет входную дверь и прошел следом за ней в единственную жилую комнату. Тут меня ждало небольшое затруднение. В левом углу комнаты, у изголовья кровати, на широком подоконнике я увидел большую икону. Я слышал, что верующему человеку на ее присутствие нужно как-то реагировать, но не помнил, как. Увидев, что старушка обернулась и смотрит выжидающе на меня, застрявшего у входа в комнату, я (эх – была не была!) торопливо перекрестился.

– Да не крестись ты. И так видно, что нехристь, – ворчливо сказала хозяйка: – А еще, небось, партейный.

Я почувствовал, что начинаю краснеть.

– Как вас величать, хозяюшка? – спросил я, уводя разговор со скользкой темы.

– Филиппова я, Анна Константиновна, – ответила бабуля: – Да ты проходи, садись. В ногах правды нет.

Я сел на расшатанный стул и продолжил:

– Анна Константиновна, я к вам вот по какому делу…

– Да знаю, знаю, – перебила она меня: – До тебя тут уже один заходил. Тоже без формы.

– Вы ему про школьницу говорили…, - снова начал было я, старушка опять меня перебила.

– Я ему много чего говорила, – сказала она насупившись: – И еще скажу, если опять прийдет. Не можешь креститься – так и скажи. А он, аспид, знаки сатанинские вздумал чертить, насмехаться. Себе – дураку, да и мне на голову беду кликать. А беда – то рядом – за окошечком.

– Что за беда – то, хозяюшка? – в тон ей спросил я: – Может я чем помочь могу?

– Куда там тебе, безбожнику? – махнула рукой Филиппова: – Ты, поди – то, и в церкви ни разу не был.

– А все таки. Я ведь не один. Всем миром навалимся – глядишь и одолеем беду.

– Ой не знаю, – вздохнула бабуля: – Куда же вам супротив силы бесовской? И сами погибните, и души свои навек погубите.

Она замолчала.

– Вы думаете, это бесы были? – осторожно спросил я: – Это бесы ту школьницу утащили?

– А кто же еще?!

Филиппова подошла к окну и ткнула пальцем в стекло:

– Она вот тут, на остановке, стояла. Будто ждала кого – то. Тут и подъехала бесовская таратайка. Двери открыла и манит. Девочка и пошла. У самой двери будто опомнилась, назад рванулась, стала из портфеля что – то доставать… Нож, мне показалось. Да куда там – вылезли из дверь две лапы дьявольские, схватили ее и затащили внутрь. Двери захлопнулись, и таратайка дальше по улице покатилась. А от девочки только с ноги сандалик и остался на остановке лежать. Его потом дворник подобрал и в мусорку выкинул.

– Когда это случилось? – спросил я.

– Не помню точно… Недели четыре назад, – Филиппова подумала и добавила: – Дня за три до моей пенсии.

– А какого числа вам пенсию платят?

– Девятнадцатого.

А Леонова, по ориентировке, пропала 15 сентября. Неужели след?!

– Чего же ты на счет сегодняшнего не спрашиваешь? – вдруг спросила бабуля: – Ты же за этим и пришел.

– А что – сегодня тоже таратайка? – спросил я.

– Она, – Филиппова села на кровать и стала рассказывать: – Вдвоем они были. Один постарше, в пиджаке, другой, помоложе, в пальто. Стояли на остановке, разговаривали, руками размахивали. И опять таратайка подкатила. А молодой все никак наговориться не мог. Оба сильно выпившие были, а во хмелю – известное дело, язык – как помело…

Так вот, стал молодой в таратайку заходить. Не глядя, будто в автобус какой-нибудь. Одной ногой в нее вступил, а потом глянул внутрь, испугался, хотел назад выскочить, да поздно было. Лапы его за ноги как ухватили, как потащили… Пожилой за голову его ухватил и не пускает. Тут двери захлопнулись и, как косой, голову отрезало. Так и остался он голову в руках держать. Сначала смотрел на нее, будто не понимал, что у него в руках, а потом закричал благим матом и побежал куда – то.

– А таратайка? – спросил я автоматически.

– Поехала. Как двери закрылись, так и покатилась.

– Анна Константиновна, а что, людей на остановке больше не было? – стал я выяснять детали.

– Вначале были, – наморщив лоб, стала вспоминать бабуля: – А потом разошлись кто куда.

– А когда школьницу в таратайку затащило, тоже не было?

– А ведь и правда, – удивилась Филиппова: – И тогда все порасходились! Будто Бог их уберег. А у девочки родители видать – большие грешники. Бог их и покарал. Это же такой страх – бесовская таратайка.

– И чего в ней страшного? – спросил я.

– Ты ее не видел, вот и храбришься, – осуждающе сказала бабуля: – А я – видела. А когда она сегодня к остановке подкатила, я думала от страха рассудка лишусь.

– Так какая она из себя, таратайка эта? – пытался я выяснить хоть какие – нибудь приметы.

– На что похожа? – переспросила Филиппова: – На таратайку. Страшная. На колесах. А сквозь окна видны те, кого она уже затащила. Сидят – не дышат… Да как я тебе объясню, какая она, если бесовское отродье любой облик примет, только бы невинную душу к себе заманить!

– Ну хоть цвета какого? – спросил я, почему-то уверенный, что бабуля назовет черный, или, на худой конец, красный цвет.

– Зеленого, – удивила меня Филиппова: – Вся зеленая, от низа до верху.

– Ладно, хозяюшка, – сказал я, вставая: – Спасибо за помощь. Вот поймаем мы эту таратайку, так еще прокатимся с вами на ней.

– Не шути так, – не приняла она моего бодрого тона: – Ты бы лучше в церковь сходил. Глядишь – пригодится.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.

Часть вторая. БЕСОВСКАЯ ТАРАТАЙКА

22 часа 40 минут.

Было уже совсем поздно, когда я вернулся наконец в гостиницу. В холле было пусто, только какой-то мужчина, видимо командировочный, в сером плаще и шляпе, с небольшим чемоданом у ног, дремал в углу, сидя в кресле. Молоденькая девушка-администратор скучала за стойкой, читая книгу.

Я пошел к лестнице, ведущей на второй этаж, заранее доставая из кармана пропуск для швейцара, но в это время мне навстречу, перепрыгивая через несколько ступенек, сбежал Рожков.

– Ну наконец-то! Где тебя черти носили? – возбужденно спросил он, и, махнув рукой, мол давай за мной, сказал: – Пошли.

– Подожди, – запротестовал я: – Что случилось?

– В машине объясню, – ответил Рожков, нетерпеливо пританцовывая на месте: – Давай быстрее. Тебя по всему городу ищут.

У подъезда нас ждала темно-синяя “Волга”. Как только мы в нее сели, водитель тут же тронулся с места, резко набирая скорость.

– Скажи наконец, что случилось? – потребовал я.

– Побег из КПЗ, – стал возбужденно рассказывать Рожков: – Три уголовника… Один охранник убит, двое ранено… Табельное оружие отобрали: автомат и два пистолета. Час назад их обнаружили в каком-то притоне, так они открыли стрельбу, ранили еще одного милиционера, а сами прорвались через оцепление и попытались скрыться. Слава Богу, оторваться от преследования не смогли. Но за то успели захватить какой-то склад на окраине города. Главарь у них по кличке “Жиган” – матерый волчара. Им по пути семья встретилась, так он мужа в упор из автомата расстрелял, а жену и двух детей с собой взял. Вроде как заложниками.

Сейчас банда окружена. Им предложили сдаться, так они кричат, что если к ним кто-нибудь сунется, они детей с матерью на куски разорвут…

– Это же местные прошляпили, вот пусть сами и расхлебывают, – ничего не понял я: – Мы-то здесь при чем?

– В том-то и дело, что переговоры они хотят вести только с тобой.

– Чего?!

– Ну да. “С вами – “дворнягами” не желаем дела иметь!” – кричат: ”Подавайте сюда “важняка” из Москвы, да поскорее!”

– Подожди… Откуда они вообще про меня знают? – в конец было запутался я, но тут меня осенило: – Капля?!

– Угадал. Один из этой троицы твой Капля.

– Господи! А он-то зачем в это дело впутался?! Его же не сегодня – завтра, выпустить должны были!

– Вот приедем – у него и спросишь, – усмехнулся Рожков.

23 часа ровно.

Склад, в котором засели бандиты, как оказалось, находился в помещении старой церкви, расположенной посреди пустыря, с трех сторон огороженного заборами частных домов. Со стороны улицы стояла церковная ограда, ворота которой были распахнуты настежь.

Слегка моросивший дождь разогнал начавший до этого сгущаться туман, и церковь, со всех сторон освещенная мощными зенитными прожекторами, была видна, как на ладони.

Когда мы с Рожковым вышли из машины, там уже все было плотно оцеплено, а из двух больших, с крытыми брезентом тентами, грузовиков выпрыгивали и тут же строились в шеренгу солдаты в касках и с автоматами.

Слева, прикрытые со стороны склада высоким забором, стояло несколько легковых автомашин, возле которых тесной группой расположилось городское начальство: от начальника горотдела милиции, до первого зама Туманяна. Там, среди людей в форме и в гражданской одежде, я заметил черное осеннее пальто Сухова и направился к нему. Обогнавший меня Рожков предъявил удостоверение милиционеру в оцеплении, тот отдал честь и посторонился.

– Явился наконец, – сказал мне Сухов и спросил у Рожкова: – Где его нашел?

– На входе в гостиницу, – самодовольно ответил Рожков.

– Вот, товарищи, это и есть тот самый Кожемяка, – представил меня командор группе руководства.

– Голубчик, куда же вы запропастились? – тут же запричитал один из них, с погонами полковника милиции, хватая меня за локоть.

– Подождите, товарищ Макаров, – мягко отодвинул его в сторону Сухов: – Мне нужно сказать своему сотруднику буквально несколько слов.

Мы отошли.

– По глазам вижу – есть новости, – сказал командор.

Я молча кивнул.

– Рассказывай. Только давай по существу. Без лирики.

Я кратко пересказал ему свой разговор с Филипповой.

– Как думаешь, ей можно верить? – спросил Сухов по окончанию моего рассказа.

– С головой у нее точно не все в порядке, – ответил я: – Но, с другой стороны, ее рассказ о школьнице… Такое не придумаешь. Ведь и дата, и место – практически совпадают с теми, что указаны в материалах о пропаже Тамары Леоновой. Опять же нож, который девочка якобы попыталась достать из портфеля… Он становиться в один ряд с топориком Лемеха и пистолетом Гордеевой. Да и рассказ Филипповой про отрезанную голову, при всей его фантастичности, не противоречит ни одному из выводов, сделанных экспертами на месте происшествия…

– А тот – задержанный, дал хоть какие-то показания? – спросил Сухов.

– Он до сих пор без сознания. Его отвезли в пятую городскую больницу. Врачи опасаются, что он впал в кому.

– Ладно, – сказал командор, устало потирая лоб: – Это все еще надо обмозговать.

– Кто это? – спросил я, кивком указывая на изнывающего от нетерпения полковника милиции по фамилии Макаров.

– Местный начальник милиции общественной безопасности, заместитель начальника городского отдела внутренних дел, – ответил Сухов.

– И чего он от меня хочет?

– Хочет, чтобы ты вел с бандитами переговоры.

– Тоже мне – нашли специалиста по заложникам, – возмутился я: – Как он себе это представляет?

– Не кипятись. Надо помочь людям.

– Да я не об этом. О чем я с ними буду разговаривать? Я же не имею опыта в таких делах. А вдруг “напортачу”?

– Не бойся. Тебя подробно проинструктируют, – похлопал меня по плечу Сухов.

– Вы закончили? – не выдержав, громко спросил Макаров.

Командор вопросительно посмотрел на меня, и я со вздохом кивнул. Все это время молчавший Рожков, пожал мне руку и сказал:

– Желаю удачи.

– Идемте, идемте скорее, – заторопил меня Макаров. Он подвел меня к отдельно стоявшей группе людей, одетых в буро-зеленые маскхалаты. Один из них, худощавый мужчина лет сорока со шрамом на левой щеке, распекал толстяка в мятом плаще.

– Как это не можете найти?! – услышал я его рокочущий бас: – Чем там у вас в БТИ занимаются?! Развели бардак! Мне в любой момент может поступить приказ вести группу на штурм, а плана помещения до сих пор нет!

Толстяк в ответ лишь беспомощно разводил руками. Увидев меня с Макаровым, худощавый мужчина скомандовал было:

– Группа, смирно!..

Но тут же был остановлен успокаивающим жестом Макарова:

– Вольно, вольно. Вот, Николай Семенович, привел тебе Кожемяку.

– Кожемяка?! – обрадовался тот: – Ну наконец-то!

Он повернулся к толстяку и все тем же жестким голосом сказал:

– Идите. И чтобы через двадцать минут план склада был у меня!

Толстяк мелкой рысью засеменил к стоявшей неподалеку машине.

– Это Лыков Николай Семенович – командир группы специального назначения, – представил мне худощавого мужчину Макаров.

– Давай сразу на “ты”, - предложил Лыков, протягивая мне руку: – Николай.

– Сергей, – откликнулся на рукопожатие я.

– Вы в курсе дела? – спросил у меня Макаров.

– В общих чертах.

– Тогда, Николай Семенович, проинструктируйте товарища, и далее – по плану. А я пошел к руководству.

– Без плана помещения я людей на штурм не поведу, – угрюмо сказал Лыков.

– Будет вам план, будет, – заверил его Макаров: – Я лично проконтролирую.

Сказав это, он быстрым шагом удалился. Лыков проводил его тоскливым взглядом и повернулся ко мне.

– Буду краток, – без предисловий начал он: – В помещении склада засели три вооруженных бандита: Каплюшко, по кличке “Капля”, Сумароков – “Дыня” и главарь Глотов, он же – “Жиган”. У них в заложниках двое детей и их мать, Елена Шутова. Бандиты, как я уже сказал, вооружены. У них, как минимум, автомат и два пистолета.

– Чего они требуют? – спросил я.

– А черт его знает, – сплюнул Лыков: – Дважды с ними пытались вести переговоры, сначала начальник КПЗ Оганезов, потом Зайцев из уголовного розыска. Обоих бандиты послали по-матушке. А в Зайцева даже стрельнули. Они непременно требуют тебя. Не знаешь, с чего бы это?

– Догадываюсь, – ответил я: – Утром я допрашивал Каплю по одному делу, и он, видимо, рассказал про меня Жигану, а тот решил перестраховаться. Думает, что в присутствии “важняка” из Москвы местное начальство “сдрейфит” и не рискнет отдавать приказ на штурм, при котором могут пострадать заложники.

– Резонно, – оценил ход моих мыслей Лыков.

– Ну, так что мне делать? – спросил я: – О чем я с ними буду разговаривать?

– Во-первых, успокойся, – ответил Лыков: – Твоя роль – ты человек посторонний, мало что знаешь, и тебе хочется, чтобы все поскорее закончилось. Выслушай, что они тебе скажут, пообещай, что все передашь властям, потяни время, если получится… Будет возможность, постарайся рассмотреть внутреннюю планировку склада и кто где находится…

– Они, скорее всего, потребуют транспорт и свободный коридор из города, – предположил я.

– А с тебя какой спрос? Скажи, что передашь кому следует, а там – не тебе решать…

В этот момент из оцепленного склада раздался пронзительный женский визг.

– Вот скоты, – с ненавистью глядя на здание, бывшее когда-то церковью, сказал Лыков.

На звоннице, где, освещенный прожектором, виднелся каким-то чудом уцелевший колокол, появилась фигура одного из бандитов, державшего в руках мальчика лет пяти-шести.

– Эй! Смотрите! – крикнул бандит, усаживая ребенка на перила ограждения. Увидев под собой черную бездну, освещенную яркими лучами прожекторов, малыш в ужасе заверещал и стал беспорядочно трепыхаться. На секунду мне показалось, что он вот-вот вырвется и упадет вниз с высоты пятиэтажного дома. Над пустырем воцарилась тишина. Лишь тихо стонал от ужаса ребенок в руках своего мучителя. Мгновение, другое, и бандит втащил мальчика обратно.

– Если через двадцать минут “важняк” не появится, я его отсюда сброшу! – раздался его истеричный крик.

Прокричав это, он исчез так же быстро, как и появился.

– Дыня – ж-животное, – сквозь зубы процедил Лыков и поморщился, увидев, что к нам снова устремился Макаров.

– Оружие есть? – спросил Лыков у меня.

– Есть.

– Оставь здесь.

Я достал из оперативной кобуры пистолет и протянул его Лыкову. Подошедший в это время Макаров тут же запричитал:

– Никакого оружия! Сдать! Немедленно сдать! Николай Семенович, неужели вы не проинструктировали?!

Лыков молча принял мой пистолет, а я сказал Макарову:

– Скажите там, что я выхожу.

– Вы все поняли? Не перепутаете? Никаких конфликтов! Соглашайтесь на любые требования! Любые! Тяните время… – прицепился ко мне Макаров.

– Хватит! – вдруг резко оборвал его Лыков: – Игорь Васильевич, распорядитесь, чтобы Кожемяку пропустили через оцепление и сообщите бандитам, что он сейчас прийдет. Чтобы не стреляли.

Макаров на секунду замер с раскрытым ртом, но потом закивал:

– Да-да, конечно же, – и потрусил по направлению к машине, на крыше которой был установлен большой громкоговоритель.

– Клоун, – глядя ему вслед, сказал я.

– Пиявка, – пробормотал Лыков.

Я закурил, вдыхая вместе с дымом сладко-горький запах прелых листьев, и сказал:

– Ну, я пошел.

– Ни пуха, – пожелал Лыков.

– К черту.

Когда я проходил мимо машины с громкоговорителем, оттуда грузно выпрыгнул Макаров. Из внутреннего кармана он достал белоснежный носовой платок и протянул его мне.

– Белый флаг.

Я усмехнулся, поднял над головой руку с платком и зашагал к воротам в церковной ограде. Милиционеры из оцепления почтительно расступались передо мной.

Как только я прошел через ворота, мне в спину ударил голос Макарова, многократно усиленный громкоговорителем:

– Не стреляйте! К вам идет парламентер.

Слова заметались по пустырю. Отраженные заборами, они двоились и троились, наступая друг другу на окончания.

Моя тень, изначально закрывавшая церковь чуть ли не до самых куполов, с каждым моим шагом все уменьшалась, пока не съежилась у ее подножия до размеров черной безликой фигуры. Вдруг вспомнились слова Филипповой: “ Ты бы лучше в церковь сходил. Глядишь – пригодится…”, и я чертыхнулся про себя. Спасибо вам, бабуля. Это ж надо было так накаркать!

В это время входная дверь со скрипом приоткрылась, и в образовавшейся щели появилась голова Капли.

– Заходи, начальник, – с каким-то отчаянным куражом сказал он мне: – Гостем будешь.

23 часа 55 минут.

– На все у тебя будет минут 15, - сказал мне Лыков и посмотрел на часы.

Я кивнул, вставая с опечатанного чемоданчика, в котором лежало 75 тысяч рублей.

– Как только начнется, сразу уходи в сторону, чтобы очистить сектор для стрельбы, – продолжил инструктировать меня Лыков: – Лучше всего – падай на землю и откатывайся. И прошу тебя, никакого геройства. Мои ребята прекрасно справятся сами.

Срок, отпущенный бандитами на выполнение их требований, заканчивался через 23 минуты. Как и ожидалось, они хотели машину и свободный выезд из города. Кроме того, они потребовали денег, курева и водки.

Вернувшись, я доложил их требования руководству, среди которого я, к своему удивлению, не обнаружил командора.

Стоявший поодаль Рожков, объяснил мне, что, пока я вел переговоры с бандитами, сюда приезжал сам Туманян. Выяснив положение дел и назначив ответственного за ход операции, он уехал, прихватив с собой Сухова и Зинченко.

– А меня для связи оставили, – немного обиженно сказал Рожков.

В это время, после бурного обсуждения, начальство приняло решение: бандитов из склада не выпускать. К тому моменту Лыкову наконец доставили план склада, и он усиленно готовил группу к штурму.

Для усыпления бдительности бандитов, из ближайшей сберкассы была доставлена требуемая сумма денег, а из дежурного магазина, расположенного неподалеку, привезли ящик водки и блок папирос “Казбек”.

Так как по-прежнему Жиган ни с кем, кроме меня, иметь дело не желал, все это мне предстояло передать преступникам за несколько минут до начала операции. Якобы для того, чтобы помочь мне донести водку и деньги, со мной шел один из “штурмовиков” Лыкова, невысокий щупленький парнишка по имени Игорь.

Когда Лыков уже заканчивал меня инструктировать, Рожков, молча стоявший рядом с нами, вдруг попросил:

– Можно я пойду вместо Игоря?

– Нет, – отрезал Лыков и потом, уже мягче, пояснил: – Ты не смотри, что Игорь с виду “салага”. У него 1-ый разряд по стрельбе из пистолета, и он КМС по самбо.

Видя, что Рожков все же обиделся, я добавил:

– Не дуйся. Это как раз тот случай, когда, чем больше народа – тем меньше кислорода.

– Да я это так, – смутился Рожков: – Думал, может помощь нужна.

– Нужна, – серьезно сказал Лыков: – Очень тебя прошу, будь в оцеплении. И если после того, как мы начнем, там появятся желающие нам помочь, не дай им все испортить.

– Можешь быть спокоен, – сказал повеселевший Рожков: – Сделаю.

Лыков посмотрел на часы:

– Пора.

Мы с Игорем, с двух сторон, взялись за ящик с водкой и пошли к воротам. В свободной руке я нес чемодан с деньгами. Два десятка пачек “Казбека”, перетянутых бумажной лентой, нес Игорь. Когда до склада оставалось метров 20, показавшийся на секунду из-за входной двери Дыня крикнул:

– Стоять!

Мы с Игорем послушно остановились.

– Дальше “важняк” один, – скомандовал бандит.

Я поставил ящик с водкой на землю, взял у Игоря папиросы и пошел к двери.

– Сначала водку! – потребовал Дыня.

Я вернулся, передал чемоданчик с деньгами Игорю и потащил к складу ящик, в котором позвякивали бутылки.

Как и в прошлый раз, дверь перед самым моим носом распахнулась, впуская меня, и тут же захлопнулась. Внутри помещения было по-прежнему темно. Я поставил ящик на пол и услышал голос Дыни:

- “Беленькая” прибыла!

Его голос прозвучал из левого от входа угла склада.

– Там еще деньги и курево, – сказал я.

– Машина где? – спросил Жиган откуда-то из глубины склада.

– Минут через десять будет, – пообещал я.

– Гляди, – пообещал Жиган: – Если что не так… Короче одного малого сбросим с колокольни.

В ответ на его слова громко заплакала женщина.

– Закрой рот, шалава, – рявкнул главарь: – А ты, начальник, давай – неси “бабки”.

Я вернулся к Игорю и взял у него деньги и папиросы.

– Скоро начинаем, – шепнул он мне.

– Всегда готов, – невпопад ответил я.

Когда я опять зашел в складское помещение, то увидел, что недалеко от входа, на полу рядом с ящиком стоит открытая бутылка водки, освещенная огарком свечи.

– Сними пробу, начальник, – предложил из темного угла Дыня.

– На работе не пью, – попробовал отшутиться я.

– Пей, – тоном, не терпящим возражений, приказал невидимый Жиган.

Я взял бутылку и сделал небольшой глоток, но Жиган потребовал:

– Всю. Пей всю бутылку.

Я стал вливать в себя водку, но на третьем глотке поперхнулся и закашлялся. Спиртное обожгло мой желудок и в голове зашумело.

– Слабак, – презрительно сказал Дыня, появляясь из темноты и отбирая у меня бутылку.

– Учись, – сказал он и, как через воронку, влил в свой огромный рот оставшиеся в ней две трети водки. При этом он даже не поморщился, а лишь с шумом втянул воздух носом.

– Принеси сюда, – сказал ему Жиган. Дыня вытащил из ящика новую бутылку и ушел с ней вглубь склада.

– А мне? – раздался откуда-то сверху голос Капли.

– Ты за ментами лучше смотри, – сказал ему Жиган осипшим голосом:

– А то они тебя враз и накормят, и напоят.

В это время снаружи послышался шум приближающейся машины.

– Что там такое? – тут же спросил Жиган.

– Машина идет, – сообщил Капля. Он видимо сидел на колокольне и оттуда вел наблюдение за окрестностями.

– Сколько человек в салоне?

– Не видно, – после паузы сказал Капля: – Темень, и прожектора в глаза.

– Дыня, возьми мента и посмотри, – скомандовал Жиган.

Вынырнувший из темноты бандит наступил на свечку, вновь погружая помещение во мрак, и приказал мне:

– На выход, начальник.

Тут же я почувствовал, как мне в позвоночник ткнулся ствол пистолета.

– Капля, – крикнул Жиган, когда мы уже выходили: – Прикрой Дыню.

Снаружи я увидел, что мой напарник Игорь с простецким видом, переминаясь с ноги на ногу, стоит на том же месте, где я его и оставил, а от ограды, миновав ворота, в нашу сторону медленно движется автомобиль с включенными фарами.

– Эй ты, “легавый”! – крикнул Дыня Игорю, прячась за моей спиной: – Давай – дуй отсюда.

Игорь, будто не поняв, к кому было обращение, повертел головой по сторонам, а потом вопросительно указал на себя.

– Ты, ты, – подтвердил Дыня: – Катись отсюда, пока цел.

Игорь развел руками, мол, как прикажете, повернулся к нам спиной и пошел к воротам. В следующий момент его заслонила приближающаяся к нам “Победа”.

Остановив машину метрах в пятнадцати от нас, ее водитель, не глуша двигателя, высунулся в окно и громко спросил:

– Ключи кому отдать?

Дыня толкнул меня в спину, и я пошел к “Победе”. Бандит двигался следом, прикрываясь мной, и его пистолет все так же давил мне в поясницу.

– Ключи оставь в замке зажигания, – крикнул он водителю. Тот кивнул, снова сел за руль, и тут же, без перехода, начался штурм.

В помещении склада почти одновременно прогрохотали два взрыва, а “Победа”, взревев, будто боевой слон, рванулась прямо на меня.

Я упал на землю и откатился в сторону, а неизвестно откудапоявившийся Игорь навскидку дважды выстрелил в Дыню. Тот пошатнулся, поднял было свой пистолет для ответной стрельбы, но передумал и бросился обратно, к складу. Еще одна пуля из пистолета Игоря попала ему в бок, и Дыня стал набегу заваливаться вправо.

Он, наверное, все же успел бы добежать до входа в здание, но тут его настигла “Победа” и с такой силой ударила в спину, что бандита подбросило в воздух, и он гулко врезался в закрытую дверь склада.

Изнутри за это время простучало несколько очередей, им в ответ огрызнулся автомат с колокольни и все стихло. Лишь зацепленный одной из пуль колокол протяжно гудел глухим баритоном.

Я стал подниматься на ноги, но тут через меня перепрыгнул Игорь, который следом за водителем “Победы” помчался к складу.

Когда я, наконец, все же встал во всех окнах склада горел свет. Я зашел внутрь и увидел, что все кончено – проникшие в помещение через старинный подземный ход бойцы Лыкова завершили операцию по уничтожению банды Жигана.

Дыня с остекленевшими глазами лежал у входа, и под ним растекалась лужа крови. Сам Жиган покоился у каких – то стеллажей в такой неестественной позе, что было ясно, что он тоже мертв.

Навстречу мне провели Шутову, которая плача прижимала к себе детей и причитала:

– Спасибо, родные, спасибо.

Ее платье спереди было почти полностью разорвано, на обнаженных руках были видны синяки и кровоподтеки.

Ребята из группы Лыкова, еще не отошедшие от напряжения скоротечного штурма, громко переговаривались, продолжая по инерции держать оружие наготове.

– Где Лыков? – спросил я у одного из них.

– На колокольне, – ответил тот, указывая на проход, в котором виднелись ступеньки винтовой лестницы.

Как раз в этот момент двое бойцов вытащили оттуда, волоча за руки окровавленное тело Капли, голова которого безвольно болталась.

– Как он? – спросил я, узнав в одном из волочивших Игоря.

– Пока живой, – ответил Игорь.

– Отстреливался, сволочь, – сказал парень, который тянул Каплю за другую руку: – Чуть меня не задел.

Они двинулись дальше к выходу из склада, и в это время с колокольни спустился Лыков.

– Ну что, все целы? – спросил он своим звучным басом.

– Все, – в разнобой ответили бойцы в маскхалатах.

– Это хорошо, – удовлетворенно сказал Лыков: – Пошли наружу. Сейчас нас хвалить будут.

27.9.1962 г.

СРЕДА.

1 час 20 минут.

– Живой? – оглядывая меня с ног до головы, спросил Зинченко, встречая нас с Рожковым на пороге нашего с Суховым номера в гостинице.

– А чего мне сделается, – ответил я, входя в комнату. Увидев нас, командор улыбнулся и сделал приглашающий жест к столику, на котором стоял ужин на двоих человек.

– Заказали, как только узнали, что операция завершилась, – сказал Зинченко: – Чего так долго добирались?

– Транспорта не хватило. Пришлось на “неотложке” ехать, – ответил Рожков, присаживаясь к столу.

– Со “жмуриками” за компанию? – хохотнул Зинченко.

– С Каплей, – сказал я, устало опускаясь на кровать.

– Как он? – тут же спросил командор.

– Не жилец, – махнул рукой Рожков.

– Удалось выяснить, какая муха его укусила? – спросил Зинченко: – Он ведь одной ногой на свободе был. Кровь, которую я обнаружил на лезвии топора, хоть и совпадала по группе с кровью Лемеха, но к нему все-таки никакого отношения не имела. Дело в том, что в ней был обнаружен вирус хронического гепатита, которого у Лемеха, я проверил его медицинскую карточку, не было.

– Все правильно, – важно сказал Рожков, принимаясь за еду: – Но Капля ведь про болезнь ничего не знал.

– А про кровь, выходит, знал? – удивился Зинченко.

– Узнал, – уточнил Рожков: – Ему с воли записку передали, что топориком этим его жена с любовником своим человека убили.

– Как убили?!

– А так. Написано было, что, дескать, зарубили твоим топориком Ваньку Солнцева. Это известный в городе скупщик краденого. Любовник жены Капли, Гришка Журов, сильно задолжал Ваньке, вот он и решил одним выстрелом двух зайцев убить: и долг списать, и от мужа любовницы избавиться.

– Откуда информация? – спросил Сухов: – Капля рассказал?

– Угум, – с набитым ртом подтвердил Рожков: – Он по дороге в больницу в сознание пришел, вот и решил исповедаться перед смертью.

– Сказал, от кого записка пришла? – поинтересовался Зинченко.

– Нет. Да и не важно это. Дружок какой-нибудь.

– Тут еще и моя вина, – сказал я, отодвигая от себя тарелку. Аппетита у меня не было абсолютно: – После того, как я Каплю допросил, кто-то среди заключенных пустил слух, что он – “стукач”. Вот Жиган, они вместе в одной камере сидели, и предложил ему на выбор: или его удавят как “ссученного” или он, доказывая свою невиновность, бежит с ними. Жигану с Дыней терять было нечего – они по разбою с убийством проходили. А тут Капле как раз записку передали. Вот он и рванул с ними.

– В общем, как я и думал, к “всплескам” эта история никакого отношения не имеет, – подытожил Рожков, допивая свой чай: – Хотя мне лично Каплю даже жалко. Ни за что пострадал…

– Так, ладно – все, – сказал Сухов, вставая на ноги: – Всем спать. Завтра будет тяжелый день.

– А что случилось? – спросил Рожков тоже поднимаясь с кресла.

– Зинченко тебе расскажет.

– Не завтра, а уже сегодня, – сказал Зинченко, выходя из номера: – Почти два часа ночи уже. Пошли спать, Сергей.

Рожков попрощался и вышел вслед за ним.

Сухов стал расстилать постель, я пересел в кресло и взял стакан с уже остывшим чаем. Спать мне пока не хотелось.

– Читай, – протянул мне листок командор.

Я просмотрел текст. Это была отпечатанная на машинке ориентировка.

– С шести утра в городе начинается общегородская операция, – сказал Сухов: – Проводить ее будут совместно с войсками местного военного округа.

Я сделал над собой усилие и не поперхнулся чаем.

– Кого будут искать? – спросил я, переводя дух: – Дочь Туманяна?

– А ты почитай ориентировку, – посоветовал командор.

“… 22.09.1962 г. около 20 часов у деревни Карасики Лещинского района Горьковской области было совершено вооруженное нападение на мотопатруль в составе л-та милиции Басова И.Н. и ст. с-та милиции Семенова В.В. В результате нападения оба милиционера получили огнестрельные ранения от которых оба скончались.

С места преступления похищены:

– служебные удостоверения №………….;

– табельное оружие №……………;

– мотоцикл “Урал-Д” сине – желтого цвета с коляской, г\н…., номер двигателя…….

Введенный в действие план “Перехват” результатов не дал.

По имеющейся информации преступники могут передвигаться на автобусе “ЛАЗ-696” зеленого цвета или на автомашине “Победа” черного или темно-синего цвета.

Прошу ориентировать личный состав по розыску и задержанию лиц, совершивших указанное преступление, а так же розыску лиц, могущих иметь сведения по их местонахождению…”

Начальник Лещинского РОВД

полковник милиции Рощин В.Д.

– Этому преступлению уже пятый день пошел, – заметил я, ознакомившись с текстом ориентировки: – Не поздновато ли для реагирования?

Командор молча пожал плечами.

– Понимаю, – сказал я: – Туманяну нужен был формальный повод. Надеется, что дочь еще жива?

– Мертвой ее никто не видел. А за Катю он ничего не пожалеет. Это все, что у него осталось после смерти жены, – ответил Сухов и, меняя тему разговора, сказал: – Ложись спать. А то опять не выспишься.

– Я еще посижу, – сказал я, включая настольную лампу.

Командор недовольно покачал головой, выключил верхний свет, разделся и лег в кровать. А я устроился в кресле поудобнее и мысленно стал подводить итог всему, что узнал за прошедший день.

“ Итак, Анна Константиновна Филиппова утверждает, что видела, как “бесовская таратайка”, вся зеленая и на колесах, две недели назад похитила школьницу, предположительно, Тамару Леонову, а сегодня отрезала голову не установленному пока молодому человеку…

“Бесовская таратайка” – надо же! У бабули явные проблемы с головой. В церковь меня послала. Ворона старая. Я сегодняшнее посещение надолго запомню…

Так – стоп! Не будем отвлекаться. Попробуем вспомнить, не мелькало ли в предыдущих случаях какого-либо транспортного средства, подходящего под определение “таратайка”…

Материалы дела по Карповскому “всплеску” командор хранил в сейфе, который прямо в номер доставили из ближайшего отделения милиции. Будить командора было жалко, а рыться в его вещах я не хотел.

“ Ладно – отложим до завтра. Хотя, секундочку… Ну да. Был автобус, в который сел Павел Лемех, спасаясь от покойного Каплюшко. Правда про цвет автобуса в материалах, по-моему, ничего не было. Кто же знал, что это окажется так важно?…

Ладно, для рабочей версии пока сойдет. Значит имеем автобус зеленого цвета. Он же – “бесовская таратайка”. Интересно было бы познакомиться с его водителем. Кое-что про него наверняка мог бы рассказать гражданин, которого нынче вечером госпитализировали в 5-ой городской больнице, когда прийдет в сознание… И если прийдет. Врач говорил – плохо дело. Надо будет не забыть утром туда позвонить.

Допустим, похититель психически ненормальный. Дуракам ведь, как и пьяницам везет. А этому везет даже чересчур. Ведь этот, с отрезанной головой – первый очевидец похищения. Если, конечно, все, что мне рассказала Филиппова, не плод ее больного воображения.

Допустим, не плод. Может и до нее во время предыдущих “всплесков” в милицию обращались по поводу “таратаек”. Как там реагировали на подобные сообщения? Ясное дело, в лучшем случае, посылали их “по матери”. А в худшем – отправляли в “дурку”. Может стоит послать запрос по поводу содержания бреда душевно больных, поступивших во время “всплеска”?…

Ерунда какая. Кто там будет этим заниматься? Пришлют отписку, что, мол, за указанный период больных не поступало и все… Это в лучшем случае. А в худшем – узнает начальство, и меня самого направят провериться на предмет нормальности…

А вот запросить информацию об обнаруженных в период “всплеска” останках расчлененных тел – стоило бы. Может у них почерк такой, или, так сказать, визитная карточка…

А что – вполне может быть. Вдруг одновременно с ростом числа без вести пропавших, наблюдался и рост в обнаружении этих самых останков…

Я огляделся в поисках бумаги, чтобы тут же набросать текст запроса и увидел на столе ориентировку, которую дал мне Сухов. Решив писать на обратной стороне, я машинально перечитал ее и обомлел.

В ней был указан зеленый автобус!

“ Только спокойно!” – приказал я себе: “ Ну автобус, ну зеленый. Мало ли их бегает по дорогам страны. Тем более ориентировка не местная, а из соседнего района…

Стоп! Лещинск, по прогнозам экспертного отдела, должен стать следующим городом на Дуге! Последний случай, который мы причисляли к Карповскому “всплеску”, зарегистрирован 20 сентября. А 22 сентября происходит перестрелка у деревни Карасики, расположенной на полпути к Лещинску. То есть, можно предположить, что, закончив свои “дела” в Карпове, некое лицо или группа лиц, направлялись на этом автобусе в Лещинск. Но по пути, у Карасиков, они напоролись на экипаж мотопатруля и повернули обратно.

А через четыре дня после этого бесследно исчезает Катя Гордеева. То есть начинается новый всплеск?!

Я глянул на командора, подавляя в себе желание немедленно его разбудить и рассказать о своем открытии. Вид спящего Сухова слегка охладил мой пыл. Глядя на него я вспомнил, что завтра нам рано вставать, поэтому, раздевшись, я выключил лампу и лег в свою кровать.

Не смотря на нервное возбуждение, уснул я практически мгновенно.

Весь остаток ночи мне снилась какая-то чепуха, и лишь под утро ко мне во сне пришел Капля, весь поросший зеленым мхом, и сказал:

– Не я, начальник, того парня порешил. Это все “бесовская таратайка”. Ты, начальник, побереги себя, теперь она за тобой охотится…

6 часов 15 минут.

По мере изложения сути открытия, сделанного нынешней ночью, я чувствовал себя все более неуверенно. Выводы, еще несколько часов назад казавшиеся мне правильными на сто процентов, при свете дня выглядели зыбкими и притянутыми за уши.

Зинченко, похоже, придерживался того же мнения.

– В ориентировке, помимо твоего зеленого автобуса, фигурирует еще и темная “Победа”. Как ты ее собираешься “прилепить” к своей версии? – поинтересовался он небрежно, когда я замолчал.

Рожков, слушавший мою речь с приоткрытым ртом, уставился на меня, ожидая достойного ответа.

– Не знаю пока, – разочаровал я его: – Понимаю, что идея сыровата. Но мне кажется, что, как рабочую версию, ее принять можно. За неимением другой.

Рожков перевел взгляд на Зинченко.

– Можно-то, можно, – сказал тот сварливым голосом: – Если не знать подробностей перестрелки у Карасиков. А они таковы: первые выстрелы, по показаниям свидетелей были услышаны около 20 часов. По разным версиям, было сделано от 3 до 5 одиночных выстрелов. Примерно через пять минут со стороны того места, где впоследствии нашли тела погибших милиционеров, через деревню, в направлении Карпова действительно на высокой скорости промчался автобус, предположительно – ЛАЗ 696, зеленого цвета. Так что автобус действительно был. Но вот в тот момент, когда его видели сразу два свидетеля, со стороны места происшествия позвучало несколько автоматных очередей. Если принять твою версию, что преступники передвигаются на этом автобусе, то кто тогда стрелял? Далее. Найденные позднее тела милиционеров имели на себе следы от попадания в них пуль, выпущенных из автомата МП-42, в просторечии – “Шмайсер”. Ни одной пистолетной пули обнаружено не было. То есть стреляли в них из автомата и как раз в тот момент, когда твой автобус мчался через Карасики. А вот позднее, минут через 12–15, через деревню проехала черная “Победа”…

– Откуда известны такие подробности, – спросил я.

Вместо Зинченко ответил до этого не вступавший в спор командор:

– Звонил Ткаченко из Лещинска.

Ткаченко, в отсутствие Сухова, был назначен старшим основеной группы.

– Будешь отзывать ребят в Карпов? – спросил я.

– Еще не знаю, – помедлив, ответил командор.

– А может они, того…, -вдруг попытался вступиться за меня Рожков: – И на автобусе, и на “Победе”…

– Ага, – с сарказмом подхватил Зинченко: – Ты еще скажи, что у них, к тому же, и танковая бригада имеется с кавалерией для разведки. Филипова, к стати, никакой “Победы” не видела…

В этот момент громко зазвонил телефон. Выслушав сообщение, Сухов коротко скомандовал:

– По коням!

Это означало, что за нами, наконец, пришла машина.

Спустившись вместе со всеми на первый этаж гостинницы, я задержался у стойки администратора. Вместо вчерашней молоденькой девушки там теперь восседала женщина, лет сорока, с непомерным бюстом и каменным выражением лица.

– Извините, – потревожил я ее, показывая “корочки” удостоверения: – Вы не ответите на пару вопросов?

– Конечно, – с готовностью ответила администратор, выправляя осанку.

– Скажите, свободные номера в гостинице есть?

– Для вас – найдутся, – не задумываясь отрапортовала женщина.

– Вы не поняли. Вообще – у вас есть свободные номера?

Заглянув в журнал учета и регистрации, администратор ответила, пожимая плечами:

– На данный момент имеются. Четыре штуки.

– Когда они освободились?

– Последний – два дня назад. Остальные еще раньше. Если хотите, я могу назвать точное время…

– Нет, спасибо, – остановил я ее: – Вы лучше посмотрите, вселялся ли кто-нибудь к вам в гостинницу со вчерашнего дня до сегодняшнего времени. И, заодно, кто выехал за этот период.

В дверях гостиницы появился Рожков.

– Ты скоро? – спросил он нетерпеливо.

– Сейчас.

– Машина ждет.

– Вы знаете, – сказала администратор, сверившись с журналом: – Ни одного человека. Никто невъехал, никто не выехал.

– Спасибо, – поблагодарил ее я и направился к выходу.

– Чего ты там застрял? – накинулся на меня Зинченко, когда я сел в машину.

– Так… Проверял кое-что, – туманно ответил я.

– Новая версия? – хохотнул Зинченко: – Быстро же ты их строгаешь.

У меня из головы не шел тот мужик, которого я вчера принял за командировочного в момент, когда Рожков перехватил меня на входе в гостиницу.

Если вчера сюда никто не вселялся, то возникает вопрос, кто же это был такой, и что он делал в холле гостиницы? Ведь не в ресторан же он пришел с чемоданом!

Все это очень походило на слежку, но кто же тогда был ее инициатор? Туманян? За каким лешим ему это понадобилось? А может мы в своих розысках, сами того не ведая, зацепили что-то важное? Нечто такое, что заставило противника засуетиться?…

Расскажи я сейчас о своих подозрениях, Зинченко бы их в один момент раскритиковал. Поэтому я решил пока повременить и подождать развития событий.

Наша машина мчалась по утреннему городу, еще подернутому предрассветными сумерками, и почти на каждом углу нам попадались военные и милицейские патрули. Окруженный со всех сторон плотным кольцом оцепления, с поисковыми группами, шныряющими по всем закоулкам, с патрулями, проверяющими притоны и другие злачные места, Карпов был похож на прифронтовой город.

Народ, спешащий на работу, с удивлением смотрел на такое количество представителей власти на улицах, и поползли уже зловещие слухи, один другого невероятнее.

Чего только не болтали в тот день в курилках и раздевалках, в очередях и парикмахерских, на кухнях и на лавочках возле подъездов:

– и что на Хрущева было совершено покушение, и теперь по всей стране введено военное положение;

– и что ловят банду, промышляющую похищением детей, с последующей перепродажей их цыганам;

– и что пятнадцать уголовников, бежавших накануне из тюрьмы, вместо того, чтобы спрятаться, напротив, готовят нападение на следственный изолятор, чтобы освободить своего главаря…

А все было проще, и сложнее, одновременно.

Милиция искала преступников, расстрелявших мотопатруль у деревни Карасики, Туманян использовал общегородскую операцию для розыска пропавшей дочери, Сухов, Зинченко и Рожков надеялись найти новые улики по делу о “всплесках”, а я ожидал появления “бесовской таратайки”.

16 часов 30 минут.

– Тридцать два-пятьдесят три, – объявил Сухов, вновь расставляя шашки на доске.

Мы сидели в дежурной части Карповского ГРОВД по непрерывную перекличку из динамика радиостанции, и меня начинало уже тошнить от всего этого.

Еще утром мы разделились на пары: двое ездят в составе поисковых групп, чтобы, в случае чего, быть на колесах, а двое в это время дежурят в отделе, куда стекалась вся информация о ходе операции, итог которой пока можно было выразить одним словом: “пусто”.

До двенадцати часов дня я катался по городу на патрульной машине. Первоначальное возбуждение, вызванное началом общегородской операции такого масштаба, быстро спало, столкнувшись с рутиной. Согласно выданному списку, мы мотались по указанным в нем адресам, перетряхивая злачные места и проверяя ранее судимых. Время от времени, зарешеченная будка нашего УАЗика заполнялась разной уголовной шушерой, которую мы сгружали в 4-ом отделении, где за них принимались сотрудники уголовного розыска, с Березиным во главе. После этого наша машина двигалась дальше.

В полдень меня сменил Зинченко, а минут через 20 за мной следом в РОВД приехал Сухов, которого Рожков сменил прямо на маршруте. Пообедав по очереди в буфете, мы заняли позицию в дежурной части. Вот тогда-то и началась эта бесконечная партия в шашки, под перекличку в радиоэфире.

– … “Седьмой” – “Аресу”. На перекрестке Жуковского и Гашека ДТП. Вызови “неотложку” и автоинспекцию…

– … “Арес” – “Девятому”. Улица Сенная, дом 4, семейный скандал…

– …”Пятый” – “Аресу”. Проверь через адресное бюро: Селезнев Антон Игоревич, 1925 года рождения…

– …”Арес” – “Поиску-2”. Машина с такими номерами в угоне не числится. Можешь отпускать…

И так далее.

“Арес” – таким был в тот день позывной дежурной части. А озвучивал его капитан милиции по фамилии Птаха, невысокий, розовощекий толстяк.

– Ходи, – сказал мне Сухов.

– Командор, – взмолился я: – Это будет уже 95-ая партия. Может хватит?

– Давай доведем до сотни, – предложил Сухов.

– Нет уж. Боюсь, мне эти шашки и ночью будут сниться.

В это время Птаха отложил в сторону телефонную трубку и, обернувшись к нам, спросил:

– Кто будет менять Зинченко?

Я молча, как на уроке в школе, поднял руку.

– У них прокол колеса, – сообщил Птаха: – Стоят на Кропоткина. Я как раз отправляю транспорт с алкашами в вытрезвитель. Если хотите, водитель вас подбросит. Заодно, и запаску завезете.

Я согласно кивнул. Ездить с группой все же веселее, чем тихо тупеть в дежурке. Я пошел было к выходу, но тут снова зазвонил телефон.

– Вас, – сказал Птаха командору. Сухов взял трубку, а я остановился, прислушиваясь. Чем черт не шутит…

– Хорошо, – ответил командор, невидимому собеседнику: – Зачем вам делать крюк? Просто подождите меня на перекрестке… Ну да, Чапаева-Катунина. Да. Через полчаса.

Я разочарованно вздохнул. Опять мимо.

– Вместе поедем, – сообщил мне Сухов, собирая шашки в коробку.

Пока в фургон с зарешеченными окнами грузили задержанных на улицах города пьяниц, мы с командором стояли около машины и молча курили.

Да и о чем было говорить. Кольцо оцепления, которое с раннего утра сжималось к центру города, вот-вот должно было сойтись в точку где-то в районе площади Ленина. И хотя стояли еще на перекрестках постовых, а поисковые группы продолжали отработку подозрительных адресов, все сильнее росло ощущение, что операция провалилась.

17 часов ровно.

Быстро темнело. Фургон неторопливо катил по вечерним улицам. Дождь, который весь день еле моросил, наконец-то закончился, но асфальт был еще мокрым и блестел, отражая свет фар и уличных фонарей.

Проезжая очередной перекресток, я вдруг увидел черную “Победу”. Машина стояла у тротуара, а у ее дверцы переминался с ноги на ногу молодой парнишка-постовой. Как раз в этот момент стекло дверцы опустилось, из машины показалась рука с каким-то удостоверением, и милиционер вытянулся пострунке, отдавая честь.

Рожков, которого минут пять назад сменил командор, толкнул меня локтем в бок и кивнул в сторону перекрестка.

– Не рви сердце, – сказал я ему: – Наверняка это какой-нибудь местный начальник.

По причине отсутствия хоть каких-нибудь результатов, я пребывал легкой депрессии.

Повернув за угол, мы увидали патрульный “Козлик”, у которого изнывал, в ожидании смены, Зинченко. Увидев нас, он приветственно поднял руку. Я попрощался с Рожковым и вышел и вышел из машины. Зинченко занял мое место в фургоне и подал мне “запаску”, которую я поставил на асфальт и покатил в сторону повеселевшего водителя «Козлика», Семена Токарева. Сзади зафыркал двигателем, уезжая, фургон.

Какое-то время я наблюдал за тем, как Токарев меняет колесо, а потом, неожиданно для себя, спросил у него:

– Петрович, у кого-нибудь из местного начальства есть черная “Победа”?

Токарев, не прекращая возни с колесом, задумался, после чего авторитетно заявил:

– Нет. Они теперь себе все “Волги” побрали, двадцать первые. Модная нынче машина.

Закончив работу, он положил поврежденное колесо в багажный отсек и сел на водительское место. Обойдя машину, я сел рядом с ним, и, обернувшись на задние сидения, сказал:

– Еще раз – здравствуйте.

И, увидев, что вместе с участковым Ерохиным и следователем Крапивиным, с которыми я катался все утро, сидит незнакомый мне лейтенант милиции, добавил:

– Отдельное здравствуйте тем, кого не видел.

– Это Волин, участковый с первого участка, – представил лейтенанта Крапивин: – Попросил подбросить, тут недалеко.

Я пожал плечами, мол, подбрасывайте, раз надо.

Токарев завел двигатель, и машина поехала в сторону, откуда я только что прибыл. Проезжая мимо постового на перекрестке, я попросил притормозить и вышел.

– Скажите, кто был в черной “Победе”, которую вы только что останавливали? – спросил я у постового, показывая удостоверение.

Тот глянул мельком в мое удостоверение, суетливо отдал честь и, доложил:

– Так это же, товарищ капитан, ваши были.

– Какие “наши”? – не понял я.

– В смысле, тоже товарищи из КГБ, из Москвы.

– Н-не понял, – честно признался я.

– Так это, – почему-то испугался постовой: – В документах ихних, как и у вас, указано: управление КГБ города Москвы.

“ Вот это номер!” – подумал я: ” А этим что еще здесь понадобилось?!”

Я вернулся в машину, и она снова тронулась с места.

В голове у меня была полнейшая каша. “Всплески”, топор Лемеха, “таратайка” Филипповой, а тут еще ребята из госбезопасности… Интуитивно, я чувствовал, что все это как-то между собой связано. Но вот как? Как?!..

Решив на время отвлечься – пусть информация в моей голове поуляжется – я стал прислушиваться к тому, как участковый Волин жаловался на жизнь Ерохину:

– Замучила шпана. Восьмой случай по району за месяц. Силу соплякам девать некуда, так они знаешь что вытворяют? Двери у распределительных коробок АТС выламывают. Да как! Бывает прямо с петлями выворачивают, а они железные. Вот полчаса назад новое сообщение поступило. Я хотел уже назавтра отложить, так Коробей уперся, как баран. Говорит, работаем по усиленному варианту, до 22.00, так что иди, и нечего штаны в кабинете протирать. А у меня два материала “горят” по срокам – завтра последний день. Поймаю кто это делает, вот ей Богу! сам ремнем отхожу!

Ерохин в ответ одобрительно крякнул:

– Правильно. Распустили мы их. В былые времена никто бы не посмел вот так – в наглую, государственное имущество портить. Это ж натуральное вредительство.

– В 4-ом отделении тоже коробки АТС ломают, – подключился к разговору Крапивин: – У меня там кум работает…

– По каким адресам коробки ломали? – спросил я, оборачиваясь к Волину: – И когда?

Слегка напуганный моим вниманием, участковый стал копаться в своей папке, а я, тем временем, спросил у Токарева:

– Карта города есть?

Водитель молча кивнул.

– Давай, – потребовал я.

В машине повисла тишина, фоном доля которой служило ровное урчание двигателя. Все молча наблюдали, как, развернув план города, отпечатанный на толстой лощеной бумаге, я стал отмечать места и даты, которые мне диктовал Волин. С каждой новой отметкой я чувствовал, что депрессия моя улетучивается, а изнутри меня начинает бить мелкая нервная дрожь.

– Говорите, последнее сообщение было полчаса назад? – переспросил я у участкового.

– Ну, может, минут сорок прошло, – ответил тот.

– Тормози, – скомандовал я водителю, и Токарев тут же ударил по тормозам.

Колеса машины еще не закончили вращаться, а я уже выпрыгнул на асфальт и побежал ко входу в магазин, над которым неоновыми буквами было написано: ”Хлеб”. Не сбавляя скорости, я забежал за прилавок и, показывая удостоверение бросившейся навстречу продавщице с большим хлебным ножом, спросил:

– Телефон есть?

– В кабинете заведующей, – пролепетала та, резко останавливаясь, одной рукой указывая направление, а другую, с ножом, пряча за спину.

Найдя дверь с соответствующей табличкой, я без стука открыл ее и увидел немолодую пышнотелую женщину в белом халате, сидевшую за столом.

– Вам чего, гражданин?!

– Срочная служебная необходимость, – заявил я, вновь показывая удостоверение: – Нужно срочно позвонить.

– Пожалуйста, – растерянно сказала заведующая, придвигая аппарат ко мне. В это время в кабинет вошел Крапивин. Будучи одетым в милицейскую форму, он решил меня подстраховать.

– Выйдите, – сказал я заведующей, снимая трубку и набирая номер дежурной части РОВД.

Видя, что хозяйка медлит с выполнением моего указания, я добавил, многозначительно сдвинув брови:

– Так надо.

Заведующая затравленно посмотрела на Крапивина и тот, умница, кивнул, подтверждая мои полномочия, мол, не волнуйтесь, все под контролем.

– Посмотри снаружи, – попросил я его, когда заведующая вышла. Следователь, ни слова не говоря, выскользнул в коридор, прикрыв за собой дверь. В это время я наконец услышал в трубке усталый голос Птахи.

– Это Кожемяка, – представился я ему: – Дай мне Зинченко или Рожкова.

Через секунду Рожков был на связи.

– Слушай и не перебивай, – сказал я: – Срочно передай Сухову, что вот-вот произойдет или уже произошло еще одно похищение. Пусть поднимает всех, кого сможет…

– Откуда ты это взял?! – не выдержал Рожков.

– Помнишь, мы предполагали, что всем жертвам перед их выходом из дома кто-то звонил? Так вот – оказывается, было зарегистрировано как минимум семь случаев взлома распределительных коробок АТС именно в те дни, когда происходили предыдущие исчезновения! Время и районы совпадают! Соображаешь?! Вполне возможно, что им звонили не с телефона, а напрямую – через коробку АТС. Вот почему, после звонка Гордеевой, аппаратура не зафиксировала номера, с которого звонили! Примерно сорок минут назад вскрыли еще одну коробку на Малайчука 82. У нас есть реальный шанс взять похитителей прямо с очередной жертвой! Нужно срочно установить адреса всех телефонов, кабеля которых проходят через нее и обзвонить всех владельцев. Узнать дома ли они, и не покидал ли кто квартиру в ближайшие 40 минут-час. Да, и район, район пуст блокируют, чтобы ни конный, ни пеший из него ни ногой… Все понял?

– Так точно, – отрапортовал Рожков.

– И еще. Скажи командору, что в городе находятся люди из Московского УКГБ. Помнишь “Победу”, которую мы с тобой видели? Милиционеру, который их остановил, один из них предъявил удостоверение…

– Им какого дьявола здесь нужно? – удивился Рожков.

– Хрен его знает. В общем давай – действуй. А я пока проедусь к последнему вскрытому ящику. Может еще чего накопаю.

Я положил трубку и вышел из кабинета. В коридоре меня ждал Крапивин. Когда мы с ним выходили из магазина, заведующая стояла за прилавком, отоваривая покупателя и косилась в нашу сторону. Рядом стояла растерянная продавщица.

18 часов, 05 минут.

– Как вы намерены действовать? – спросил я у Волина, когда мы вышли из машины у последнего подъезда дома № 82 по улице Малайчука.

– Как обычно, – со вздохом ответил участковый: – Сделаю осмотр места происшествия, а потом запишу пяток объяснений. Почти уверен, что, как всегда, никто ничего не видел.

“Стандартный набор для отказа в возбуждении уголовного дела в виду малозначительности”, - понял я.

В это время следователь Крапивин, который рассматривал поврежденную коробку, озадаченно спросил:

– Как они умудрились так ее покорежить?

Я подошел к нему и увидел, что вопрос его был по поводу дверцы коробки. Она была сильно погнута и висела на одной завесе. Другая была “с мясом” выдрана.

Будто машина бампером зацепила, – сказал Токарев, становясь рядом со мной.

– Откуда у шпаны машина? – возразил ему Крапивин.

– Почему именно шпана? – не выдержал я.

– Кто еще машину из баловства увечить будет? – как бы не слыша нас, спросил себя Токарев и, продолжая диалог с самим собой, в ответ пожал плечами.

Я вернулся к Волину, который, устроившись на переднем сидении “Козлика”, высунув язык от усердия, вычерчивал карандашом схему места происшествия. На заднем сидении сидел Ерохин и, не спеша, опрашивал молодую симпатичную девушку. Та, естественно, ничего не видела и не слышала.

– Кто сообщил в отделение о происшествии? – спросил я у Волина.

– Какой-то Петечкин, – рассеянно ответил тот и тут же испуганно продолжил: – Сейчас, дочерчу схему и схожу к нему.

– Не надо никуда ходить, – услышал я за спиной: – я уже здесь.

Обернувшись, я увидел перед собой невысокого старика в синем плаще, серой кепке и до блеска начищенных ботинках.

– Петечкин Андрей Максимович, – представился старик: – Это я вас вызвал.

Не дав мне и рта раскрыть, он продолжил:

– Я прекрасно все видел. Он сдал назад и сорвал дверцу. Прошу занести мои показания в протокол.

Волин явно не хотел никуда ничего заносить. Для “отказняка” ему совсем не нужны были свидетели, которые хоть что-нибудь видели.

– Он сдал назад и сорвал дверцу, – не унимался Петечкин.

– Кто он? – спросил я.

– Преступник, кто ж еще!

Волин в муке закатил глаза. Свидетель был из разряда тех, кто по ходу изложения увиденного, тут же предлагают свою трактовку событий. При чем любое, даже самое незначительное происшествие у них, обычно, раздувается до заговора вселенского масштаба.

– Позвольте, я по-порядку? – = предложил Петечкин и, не дожидаясь нашего разрешения, продолжил: – Дело было так: где-то в 17 часов я пошел в булочную за хлебом. Когда выходил из подъезда, он уже стоял вот здесь.

Свидетель ткнул в сторону асфальтовой площадки перед подъездом.

– А когда возвращался, то еще издали увидел, что он совершает какие-то странные маневры. Он стал параллельно дому и стал потихоньку сдавать назад. Вы понимаете? – спросил старик, пытаясь жестами пояснить сказанное: – Тут я услышал, как заскрипела дверца, а потом раздался звон лопнувшей завесы. Сразу после этого он остановился…

– Что же вы не подошли, не сделали ему замечания? – язвительно спросил Волин.

Петечкин немного помялся, а потом признался:

– Да как сказать… Струхнул я что ли? Хотя чего там было бояться, автобус, как автобус… А потом, когда я решился все-таки подойти, он уже уехал. И вот я думаю…

– Стоп! – прервал я его: – Автобус? Вы сказали автобус?!

– Именно автобус, – подтвердил старик, многозначительно поднимая указательный палец: – В том-то и дело…

– Какого он был цвета? – опять не дал я ему перейти к разглагольствованиям.

– Да вроде как зеленого, – Петечкин ненадолго задумался и, уже увереннее, сказал: – Точно – зеленого.

– А номер? – спросил я, затаив дыхание. “Ну же, Петечкин!”

– Вот тут я не припомню. Темнело уже, да и…, - он опять замялся, не желая снова упоминать о своей минутной нерешительности.

– Может марку автобуса узнали? – не отставал я.

– Вот чего нет – тог нет. Я вообще в автотранспорте плохо разбираюсь. Тем более в автобусах, – на свидетеля было больно смотреть. Куда подевалась его самоуверенность.

– Так вы сказали, что случилось это около пяти часов? – уточнил я, почти пританцовывая на месте от нетерпения.

– Скорее, в начале шестого, – сказал Петечкин, немного оживая.

– Записывай, – приказал я Волину: – Все подробно, каждую деталь. Особенно, что касается автобуса.

Волин смерил старика ненавидящим взглядом и достал из папки чистый лист бумаги. Оставив их у машины, я почти бегом направился к будке телефона-автомата, стоявшей неподалеку, и набрал на диске 02.

Дежурный слушает, – раздался в трубке невнятный голос Птахи.

– Это Кожемяка. Давай сюда Сухова.

– Нет его, – уже четче сказал Птаха и, предваряя мою следующую просьбу, добавил: – Зинченко тоже нет. Он к тебе поехал. Тут только Рожков.

– Где командор? – спросил я у Рожкова, когда тот взял трубку.

– На телефонную станцию помчался. Он Туманяну позвонил, и тот тут такой переполох устроил! Как только уточнится район, в котором проживают все абоненты, чьи телефонные кабеля проходят через твой ящик, его тут же закроют…

– Ты там передай, чтобы особое внимание обращали на автобусы зеленого цвета.

– Значит все-таки автобус!

– Есть свидетель, который видел его своими глазами.

– Ну ты даешь!

– Ладно, не хвали, раньше времени. Так ты говоришь, командор на телефонной станции?

– Да. А Зинченко меня для связи в дежурку посадил, а сам с оперативной группой к тебе поехал.

– Не грусти, стажер. Диктуй номер телефона АТС.

Записав продиктованные Рожковым цифры, я попрощался и, уронив в щель приемника монет две копейки набрал телефонную станцию. Пока дежурный звал к аппарату Сухова, я увидел, что к нашему “Козлику” подъехал еще один экипаж и из него вышло несколько милиционеров, а вместе с ними и Зинченко.

– Сухов на связи, – услышал я наконец.

– Командор, это Кожемяка. Как у вас там, много звонков зарегистрировано?

– За последние два часа – сто восемь.

– Тот, который нас интересует, был сделан где-то с 16.45 по 17.15.

– Молодец, – повеселел Сухов: – Это значительно сузит круг поиска. Что еще раскопал?

– Зеленый автобус, – коротко ответил я.

– Уверен? – после небольшой паузы спросил командор.

– Есть свидетель.

– Так, – Сухов снова помедлил, приводя мысли в порядок: – Тут у нас уже есть номера, по которым никто не отвечает. Появится Зинченко, вместе с ним проедетесь по этим адресам.

– Зинченко уже тут.

– Отлично. Я сейчас тут все перепроверю и минут через десять свяжусь с вами через Птаху.

Повесив трубку, я вышел из телефонной будки и направился к Зинченко, который напару с уже знакомой мне девушкой-экспертом колдовал у покореженной двери.

– Опять вас в оперативную группу назначили, – обратился я к девушке: – За что такая немилость? Вы же должны были сегодня отдыхать после вчерашнего дежурства.

– Усиленный режим работы, – ответила она, улыбаясь как старому знакомому: – Вы ведь тоже не в отгуле.

– А он у нас наказан, – встрял Зинченко, продолжая делать соскобы с двери перочинным ножиком: – Уж больно падок до женского пола. Особенно ему почему-то нравятся молоденькие эксперты…

– Хватит трепаться, – прервал я его, видя, что девушка покраснела: – Нашел что-нибудь интересное?

– Смотри, – сказал Зинченко, показывая мне лезвие ножа, на котором тускнело какое-то вещество серо-металлического цвета.

– Следы краски? – предположил я.

– Ни в коем случае, – покачал головой эксперт: – Оно жидкое.

– Тогда, может ртуть?

– Судя по всему это и не ртуть.

– Что же тогда?

– Откуда я знаю. Вот проведу анализ… Ты что-нибудь по обстоятельствам происшествия выяснил?

Я отвел его в сторону и коротко пересказал ему все, что знал на тот момент.

– Значит все таки – зеленый автобус, – сказал Зинченко, криво усмехаясь: – Сухов в курсе?

– Я ему только что звонил.

– И как он принял твою новость?

– Нормально, – ответил я, чувствуя, что начинаю злиться.

– Ну-ну…

В это время я заметил, что Токарев, стоявший у машины, замахал мне рукой. Я подошел к нему, и он протянул мне листок бумаги с записанными на нем адресами.

– Птаха только что передал, – пояснил он: – Сказал, что вы в курсе.

– В курсе, – подтвердил я: – Заводи и разворачивайся.

Пока Токарев выполнял мое указание, я, рассматривая на ходу список, вернулся к Зинченко, который продолжал возиться у ящика, собирая образцы и производя какие-то замеры.

– Закругляйся, – сказал я ему: – Есть повод прокатиться.

– Куда? – недовольно спросил эксперт.

Я промолчал и Зинченко, с недовольным вздохом попросил, работавшую рядом девушку:

– Положите мои образцы отдельно. Я потом их заберу.

– Уже уезжаете? – удивилась та.

– Приходится, – развел он руками: – Но, я надеюсь, мы еще вернемся?

Вопрос был ко мне.

– Вернемся, вернемся, – успокоил я его.

– Тогда до скорого свидания, – сказала нам девушка-эксперт.

18 часов 50 минут.

Мы наткнулись на него совершенно случайно. Всему виной был Токарев, решивший сэкономить бензин и, поэтому, погнавший машину через частный сектор.

Зинченко, который, сидя на заднем сидении, меланхолично смотрел в окно, вдруг вскрикнул:

– Стой! Направо!

Когда фары нашего “Козлика” осветили зеленую корму автобуса, тот тут же, не включая габаритных огней, тронулся с места.

За ним! – скомандовал я.

Между тем, автобус стремительно набирал скорость. Бешено вращая руль, чтобы не угодить в огромные, заполненные водой, лужи, Токарев погнал нашу машину следом за ним. Нас с Зинченко бросало из стороны в сторону на каждой рытвине. Я схватил микрофон, включил “громкую” связь и сказал приказным тоном:

– Водитель зеленого автобуса! Немедленно принять вправо и остановиться!

Никакой реакции на мои слова не последовало. Лишь собаки в окрестных дворах дружно откликнулись на мое приказание. А зеленый автобус все так же продолжал попытки оторваться от нашей погони. И небезуспешно. С неожиданной для него ловкостью и маневренностью, он лавировал по узкой улочке, с каждой секундой все больше удаляясь от нас.

Я переключил тумблер и вышел в эфир по радиостанции:

- “Поиск-4” “Аресу”. Преследую автобус зеленого цвета, движущийся по улице…, - я запнулся.

– Маркова, – подсказал мне Токарев, вцепившийся в баранку.

– … Маркова, – повторил я в микрофон: – Преследуемый на большой скорости движется к перекрестку с улицей Революции. На приказы остановиться никак не реагирует…

В этот момент “Козлик” совершил длинный прыжок, и я здорово приложился правым ухом о дверцу машины.

– Прошу принять меры к задержанию! – закончил я, пытаясь перекричать звон в пострадавшем ухе.

- “Арес” принял, – сквозь треск помех отозвался Птаха, и тут же эфир заполнился его переговорами с поисковыми группами и пешими патрулями.

В это время автобус выскочил на асфальтовое покрытие улицы Революции, повернул направо и скрылся из виду. Когда Токарев наконец вырулил следом за ним, расстояние между нами было уже более ста метров.

Я сообщил об изменении нашего движения Птахе, но не знаю, услышал ли он меня среди той неразберихи, что творилась в эфире.

На ровной дороге форсированный двигатель нашей машины понемногу стал брать свое и мы медленно приближались к преследуемому.

Транспорт, двигавшийся с нами в одном направлении, заслышав вой нашей сирены, шарахался в сторону, давая нам “зеленую” улицу. Огни нашей мигалки отражались в окнах домов, разбрызгивая во все стороны веер фиолетовых зайчиков.

– Полюбуйся на цирк, – вдруг сказал Зинченко.

Я обернулся к нему и увидел, что он показывает на заднее окно, через которое было видно, что следом за нами, отставая примерно на километр, движется колонна автомашин с «мигалками» на крышах.

– Совсем Птаха сдурел! – возмутился я: – Это погоня или парад на 1-ое Мая?…

В этот момент наша машина резко затормозила, а потом с ревом вошла в очередной поворот. Это Токарев повернул на перекрестке следом за автобусом.

В результате я снова, теперь уже левым ухом, приложился о жесткий каркас сидения.

– Петляет гад! – хрипло выкрикнул Токарев, коротким движением стирая пот с лица.

– Внимание! – раздался громовой голос Березина из динамика радиостанции: – Всем, кроме “Поиска-4” соблюдать полную тишину в эфире! На связь без вызова не выходить!

Многоголосый гул тут же стих.

- “Арес” – “Поиску-4”, - вызвал нас Березин.

– На связи, – откликнулся я, хватая микрофон.

– Где находитесь?

– Преследуем объект по улице Кирова в направлении улицы Победы.

– Немедленно сообщайте о каждом изменении направления движения.

– Вас понял.

Закончив с нами, Березин принялся, по-очереди, вызывать каждый позывной и давать им четкие указания.

– Березин – этот порядок наведет, – пообещал Токарев.

Я обернулся назад. Кавалькада с «мигалками» заметно к нам приблизилась. Зинченко, сидевший за Токаревым, напряженно смотрел через его плечо вперед. В руке у него я с удивлением увидел пистолет.

– Похоже, что ты был прав на счет автобуса, – сказал он, заметив мой взгляд.

Подумав, я тоже достал из оперативной кобуры свой ТТ.

В это время по встречной полосе к нам навстречу показался большой грузовик, на прицепе которого были закреплены “домиком” две большие бетонные панели.

Не доехав до встречи с ним несколько десятков метров, автобус вдруг стремительно выскочил на встречную полосу. Тут же резанул ухо пронзительный рев клаксона грузовика, а его водитель, уходя от столкновения, резко бросил свою машину влево, прямо на нас.

– Что делает, сволочь! – заорал Токарев, закладывая наш “Козлик” в какой-то невообразимый вираж в объезд начавшего перегораживать всю улицу прицепа… Нашу машину потряс сильнейший удар, это задняя часть прицепа чиркнула по ее борту, но Токарев все же успел проскочить мимо.

В следующую секунду панели сорвались с крепежей и рухнули на проезжую часть, блокируя возможный объезд грузовика слева. Сам же грузовик врезался в фонарный столб, и тот упал, ударившись о стену дома, перекрыв таким образом объезд справа.

Разъяренный Токарев до отказа утопил педаль газа, бросая “Козлик” следом за автобусом, который, тем временем, выпрыгнул на тротуар и, не обращая внимания на брызнувших во все стороны прохожих, не снижая скорости, домчался до перекрестка и повернул налево.

Своим рискованным маневром водитель зеленого автобуса не только перекрыл улицу, отрезав от себя большую часть преследователей, но и смог увеличить отрыв от нас метров до семидесяти. И этот разрыв все увеличивался, потому, что через пару кварталов мощность двигателя нашей машины стала падать, а в салоне сильно запахло бензином.

– Шланг сорвало! – в отчаянье закричал Токарев, и в этот момент я увидел, как на приближающийся к нам перекресток откуда-то слева выбежал человек в сером плаще и черной шляпе. То, что он держал в руках, заставило меня рвануть ручку двери на себя и с криком:

– Атас! – выпрыгнуть из стремительно несущейся машины.

Кувыркаясь и обдирая лицо и руки об асфальт, сквозь треск рвущейся на мне одежды, я услышал длинную автоматную очередь, визг тормозов, а потом звук взрыва.

После очередного кувырка я сильно ударился головой о бордюр и, на мгновение, потерял сознание.

19 часов 10 минут.

Я очнулся, лежа на животе. Ободранные ладони и лицо горели, будто опаленные огнем, кровь заливала мне глаза.

Я поднял голову и увидел у стены дома завалившийся на бок “Козлик”, над которым, вперемешку с черным дымом, вздымались языки пламени, черную “Победу” на перекрестке, и человека в сером плаще, бегущего ко мне со “Шмайсером” в руках.

– Не стреляйте, – заплакал я, лихорадочно соображая, куда делся мой пистолет.

Наконец, я ощутил, что он почему-то лежит под моим правым бедром. Автоматчик перешел на шаг, как бы отсчитывая последние метры до огневого рубежа в тире. И, хотя до него было метров двадцать, я узнал в нем “командировочного”, которого я заприметил вчера в холле гостиницы.

– Ну пожалуйста, не стреляйте! – завизжал я как можно унизительнее, катаясь при этом по асфальту, что бы помешать ему прицелиться. Одновременно с этим я нащупывал свой пистолет.

Это был старый трюк.

Мой инструктор по нештатным ситуациям, трек по фамилии Кастатис, как-то рассказывал мне одну историю, о том, как однажды, на фронте, где он воевал в составе гвардейской разведроты, двух его товарищей, разведчиков, взяли в плен при переходе через линию фронта.

Когда их, в ожидании абверовцев, стали допрашивать в штабной землянке части, в расположение которой они, потеряв в темноте направление, по ошибке забрели, один из них, молоденький комсомолец, стал корчить из себя героя. Кричал: ”Слава Сталину!” и “Гитлер капут!”. В результате, озверевшая от окопной жизни солдатня переломала ему все ребра.

Другой, когда принялись за него, после первых же ударов упал на колени и стал молить о пощаде. Он катался по полу и рыдал, умоляя сохранить ему жизнь, а потом очень натурально обмочился. Офицер брезгливо отвернулся, а солдаты довольно заржали, на секунду ослабив внимание. И этого оказалось достаточно, чтобы разведчик добрался до автомата и одной очередью скосил всех, кто был в землянке. После этого он забросал окоп гранатами и, благо – дело было ночью, ушел к своим, прихватив с собой несгибаемого сталинца и, в качестве языка, тяжело раненого немецкого офицера. Каким-то образом он дотащил обоих, не смотря ни на минное поле, ни на ураганный огонь фашистов, и при этом ухитрился не получить ни царапины…

– Не стреляйте! Пощадите! – умолял я, а пистолет, снятый с предохранителя, был уже у меня в правой руке, прижатой к бедру.

– Ради всего святого! Не надо!

Я встал на колени и поднял вверх, будто надеясь защититься, левую руку. Человек с автоматом остановился, навел на меня свое оружие, и в этот момент я упал на левый бок и трижды по нему выстрелил.

Первая пуля только сбила с его шляпу, зато две последующие попали моему противнику в голову. Его отбросило назад, но он все же успел нажать на спусковой крючок. Очередь простучала по стене дома, зазвенели и посыпались стекла, взвизгнули срикошетившие пули, и что-то больно впилось мне в спину, чуть ниже правой лопатки.

Я подполз к поверженному противнику и, используя его тело, как прикрытие, несколько раз выстрелил по черной “Победе”. В ответ застрекотал еще один автомат. Снова над головой засвистели пули, и я уткнулся головой в асфальт. Меняя обойму, я услышал сзади нарастающий треск мотоцикла. Оглянувшись, я увидел, что к перекрестку на большой скорости мчится мотоциклист, одетый в милицейскую форму. Стрелок из “Победы” тут же перенес свой огонь на него, и милиционер вместе с мотоциклом завалился на бок, после чего юзом проехал еще несколько метров.

Послышался звук заработавшего двигателя, и я, выглянув из своего укрытия, увидел, что черная “Победа” быстро удаляется в ту сторону, куда до этого умчался преследуемый нами автобус.

Сделав ей вслед несколько безрезультатных выстрелов, я встал на ноги и, сунув пистолет за пояс, подошел к упавшему мотоциклисту. Тот лежал, слегка шевелясь, и никак не мог выбраться из-под придавившего ему правую ногу “Урала”.

– Живой? – спросил я его.

– Нога, – простонал, судя по погонам, старшина милиции.

Я поставил мотоцикл на колеса и увидел, что правая штанина мотоциклиста изодрана в клочья и потемнела от крови.

– Идти сможешь?

– Не знаю, – ответил старшина слабым голосом, осторожно садясь, морщась при этом от боли и очумело мотая головой: – Ты-то хоть цел?

– Потом посмотрим, – сказал я, усаживаясь на сидение мотоцикла: – Передашь – Кожемяка продолжает преследование.

С этими словами я выжал сцепление и толкнул ногой рычаг. Вопреки ожиданиям, мотоцикл даже не вздрогнул. Я попробовал еще раз с тем же результатом.

– Отбегала лошадка, – констатировал старшина, со стоном пытаясь встать. Он выпрямился, перенеся вес на левую ногу, и, осмотрев поле боя, сказал:

– Как на фронте.

Я обнаружил, что все еще сижу, вцепившись в руль мотоцикла и, опираясь на дрожащую от напряжения ногу, тупо смотрю в одну точку. Старшина, сильно хромая, подошел ко мне и спросил хриплым голосом:

– В машине кто-нибудь остался?

“Машина!” – полыхнуло у меня в голове, и я бросился к объятому пламенем “Козлику”. Резкая боль в спине заставила меня перейти на шаг.

– А все туда же – в погоню, – услышал я голос старшины, который остался на месте, держась за мотоцикл.

– Зинченко! Токарев! – позвал я: – Мужики, кто живой, отзовитесь!

Ответа не последовало, и я почувствовал, как слезы сами собой хлынули у мне из глаз.

– Суки! – закричал я: – Суки! Суки!

Выхватив пистолет, я выпалил оставшиеся в обойме патроны вслед давно уехавшей “Победе”. Когда обойма опустела, затвор откинулся в заднее положение, и спусковой крючок заклинило.

В окрестных домах уже давно горел свет во всех окнах. А самые любопытные из местных жителей уже бочком подходили к месту перестрелки.

Справа на перекресток медленно выкатился грузовик, водитель которого во все глаза таращился то на горящий “Козлик”, то на ободранного, с пистолетом в руке, плачущего меня. Наконец, ударив по тормозам, он выпрыгнул из кабины и, подбежав ко мне, спросил:

– Что случилось? Помощь нужна?

Не в силах говорить, я указал на сползающего на землю старшину. Водитель бросился к нему и помог сесть. Мотоцикл с лязгом рухнул на асфальт.

– Да он же в бок ранен! – воскликнул водитель.

Осмелевшие местные жители, тут же обступили место происшествия. Кто-то уже спешил с ведрами, полными воды, к горящей машине.

Какой-то мужчина подошел ко мне и спросил:

– Тоже ранен?

Я непонимающе посмотрел на него, но он уже осторожно обнял меня за талию и повел от “Козлика”. Сделав несколько шагов, я почувствовал, что ноги перестают меня слушаться. Какая-то женщина вскрикнула:

– Этот тоже ранен! В спину!

А мужской голос потребовал:

– Вызовет кто-нибудь наконец “неотложку”!

Пытаясь удержать ускользающее сознание, я закричал:

– Ничего здесь не трогать!

– Успокойтесь, никто ничего не тронет, – ответил мне молодой женский голос и, обращаясь уже к кому-то другому, этот же голос продолжил:

– Я не знаю, что делать! Он весь в крови. Есть у кого-нибудь бинт?

Последнее, что я запомнил, перед тем, как потерять сознание, это нарастающий вой милицейских сирен.

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ.

Часть третья. ЧЕРТОВА ДЮЖИНА УМНИКОВ

Я пришел в себя в больничной палате, 48 часов пробыв без сознания. Так что все последующие события той трагической ночи прошли без меня.

Позднее, Рожков мне рассказал, что прибыв на место происшествия, увидев, что осталось от патрульной машины, в которой сгорели Зинченко и Токарев и, узнав, что нас со старшиной-мотоциклистом, обоих в тяжелом состоянии, отправили в больницу, обычно невозмутимый Сухов пришел в неописуемую ярость.

И не он один.

В такую же ярость пришел весь состав Карповской милиции. Столь наглый вызов со стороны преступников игнорировать было нельзя.

Принявший на себя руководство операцией Березин, перекрыл наглухо все возможные выезды и выходы из города, после чего началось тотальное прочесывание. И если днем операция велась вяло и, во многом, формально, то на этот раз милиционеры сами рвались в бой.

Между тем, в 23 часа 45 минут, в пожарную часть Карпова поступило сообщение о пожаре в 3-ем Озерном переулке.

Вызвал пожарных рабочий мотороремонтного завода по фамилии Дымов. По его словам, он, возвращался со второй смены домой, когда, на подходе к пересечению улицы Лесной с 3-им Озерным переулком, увидел, как над заборами взметнулось пламя, раздался звук мощнейшего взрыва и на перекресток буквально вылетела пылающая машина(как потом установили – марки “Победа”). А следом за ней выехал автобус зеленого цвета, который объехал горящие останки автомашины и на большой скорости умчался в сторону городских окраин.

Оповещенный об обстоятельствах этого происшествия, Березин немедленно направил на место пожара оперативную группу, а следом за ней – 4 поисковых экипажа, в состав одного из которых вошли Сухов с Рожковым.

Вскоре автобус был обнаружен и его, как дикого зверя, погнали в капкан, где его уже ждала группа захвата капитана Лыкова.

Местом проведения финальной стадии операции был выбран участок улицы Фрунзе, расположенный непосредственно перед въездом на мост через реку Ветлугу. Проезжую часть перегородили несколькими рядами “Ежа”, а чуть далее, спрятавшись по обе стороны насыпи, расположилась группа захвата, которая, по плану, как только автобус, проколов шины, остановиться, должна была проникнуть в его салон и принять меры к задержанию преступников. По личному указанию Туманяна, бандитов нужно было брать только живыми.

Однако все пошло совсем не так, как было рассчитано.

Острые шипы “Ежей” почему-то не оказали на колеса преследуемого автобуса никакого действия, и он, не снижая скорости, промчался мимо группы захвата и вылетел на мост. Там ему все же пришлось остановиться, так как осторожный Лыков перестраховался и блокировал выезд с той стороны тремя тяжелыми грузовиками.

Преступникам было предложено сдаться, но ни какой реакции на переданное по мегафону требование так и не последовало. Автобус все так же неподвижно стоял, не включая габаритных огней, развернувшись почти перпендикулярно проезжей части, и внутри его, сквозь темные окна, не было видно никакого движения.

Поняв, что бандиты в переговоры вступать не намерены, Березин отдал приказ приступить к штурму автобуса, но его в последнюю секунду отменил прибывший на место операции Туманян.

– Внутри могут быть заложники, – сказал он: – В переговоры пробовали вступать?

– Пробовали. Молчат, – ответил Березин, не скрывая своей досады по поводу отмены штурма.

– Я сам с ними поговорю, – решил Туманян и, с белым платком в руке направился к автобусу.

Естественно, пускать его не хотели, и даже пытались задержать силой, но ничего не помогло.

Десятки людей, затаив дыхание, смотрели на то, как Туманян медленно, шаг за шагом, приближался к автобусу. И тут вдруг на мост стало наплывать облако белого дыма. Дело в том, что по нелепой случайности произошло самовозгорание дымовой шашки, которые выше по течению, с подветренной стороны приказал приготовить Лыков. Все подходы к автобусу после неудачи с “Ежами” были видны, как на ладони и капитан решил прорываться к нему под прикрытием дымовой завесы.

Пока саперы пялились на извергающую клубы белого дыма шашку, пока пытались потушить, пока додумались просто сбросить ее в воду, огромное облако накрыло мост, а вместе с ним и автобус, и Туманяна.

Когда же дым рассеялся, все увидели, что автобус стоит где стоял, а шагах в десяти от него лежит лицом вниз распростертое тело Туманяна.

Существует несколько версий того, что произошло дальше.

По одной из них, огонь по автобусу первыми открыли солдаты из оцепления по ту сторону моста в ответ на попытку автобуса прорваться через заслон на ту сторону Ветлуги.

По другой версии, автобус действительно хотел прорваться, но не на другую сторону, а обратно, к улице Фрунзе. При этом, он будто бы переехал лежавшего на его пути Туманяна.

Как мне рассказывал потом Рожков, ни он, ни Сухов, ни Березин, так и не смогли впоследствии выяснить, кто же сделал первый выстрел. Все, будто обезумев, вдруг открыли огонь по автобусу.

При первых же выстрелах, тот неожиданно окутался серым дымом, и, хотя, по словам Рожкова, даже не двинулся с места, стрелявшие с обеих сторон моста стали пятиться, отступая, будто наткнувшись на превосходящего численностью противника. Неизвестно почему людей стала охватывать паника, и еще чуть-чуть, и они стали бы попросту разбегаться.

Спас положение какой-то лейтенант из оцепления, который с диким криком побежал навстречу автобусу и, одну за другой, метнул в окружавшее его серое облако две гранаты.

Раздались мощные взрывы, и, в следующую секунду, автобус, проломил ограждение моста и, оставляя за собой дымный след, рухнул в реку. Еще налету, он стал разваливаться на бесформенные куски.

Подоспевшие к тому моменту прожектора, тут же осветили реку, но никто из находившихся в автобусе, на ее поверхности так и не появился. Вызванная на место его падения бригада водолазов в течение двух последующих суток исследовали дно реки, но тела преступников обнаружены не были, как не были обнаружены и детали конструкции автобуса.

Так что вопросов по этому делу меньше не стало.

И первым из них для нашей группы был таким: есть ли связь между зеленым автобусом и “всплесками” на Дуге? Ведь вполне могло оказаться, что он к “всплескам” никакого отношения не имел, и действовал, так сказать, автономно.

После опроса свидетелей пожара в 3-ем Озерном переулке, количество неясностей только увеличилось.

Всего свидетелей, не считая рабочего Дымова, набралось три человека:

– местный житель Скворцов, который около 23 часов видел, как в 3-ий Озерный въехал автобус зеленого цвета;

– некто Скворцов, видевший, как туда же, примерно в 23:30 заехала темная “Победа”;

– и Жихарева, жительница 3-его Озерного переулка, у калитки дома которой и стоял этот зеленый автобус.

Пожалуй, на ее показаниях нужно остановиться поподробнее.

По словам Жихаревой, автобус стоял у ее дома минут двадцать. За это время никто из него не выходил, и никаких звуков из его салона она не слышала. Примерно в 23часа 40 минут к автобусу подъехала черная “Победа”, в которой находились два человека. Один из них вышел из машины и, приговаривая что-то вроде: ”Спокойно, мальчик, спокойно”, подошел к передней дверце автобуса. После этого Жихарева услышала какой-то металлический лязг, и водитель “Победы”, крикнул:

– Семен, осторожнее!

На что первый ему ответил:

– Не дрейфь! У меня же манок(или станок?).

Заинтересовавшись происходящим, Жихарева пошла к калитке, что бы узнать, что там происходит, но в этот момент, по ее словам, там что-то взорвалось и ее повалило на землю. Когда она смогла подняться на ноги, ни калитки, ни забора уже не было, а сарай и поленница дров были охвачены пламенем. Одежда на Жихаревой тоже, местами горела, и она побежала к колодцу, чтобы потушить пламя…

Как в дальнейшем установила судебно-медицинская экспертиза, кожа лица Жихаревой получила ожоги 2-ой степени, и одно время врачи серьезно опасались, что она ослепнет.

Работавшая на месте пожара оперативная группа, обнаружила два обугленных мужских тела, личность которых установить не удалось. Кроме того, в салоне “Победы” были найдены: автомат МП-42, изготовленный в 1943 году в Германии (именно из него, по утверждению баллистической экспертизы стреляли по мне во время памятной перестрелки вечером 27 сентября) и два пистолета ТТ со сточенными серийными номерами. Еще среди находок числился серебряный свисток странной формы с пятью дырочками и клеймом “Н.А.”

Не смотря на все старания, не удалось установить личность человека, которого я застрелил на перекрестке улиц Пушкина и Чапаева. Документов при нем никаких не было, лицо сильно изуродовали следы от попавших в него пуль, а отпечатки его пальцев в картотеке не значились.

Вот так. Дело зашло в тупик и ни я, ни Рожков не видел в нем каких-либо перспектив.

На следующий же день после событий той ночи, Сухова отозвали в Москву “на ковер”, и руководителем группы стал прибывший со своей командой из Лещинска Ткаченко. Но за те восемь дней, которые они проработали в Карпове, ничего нового они не раскопали. Правда удалось подтвердить наши предположения о том, что жертве покушения перед ее выходом из дома звонили неизвестные (доказано 28 случаев из 37), и о том, что они брали с собой какое-нибудь оружие для защиты (22 случая из 37).

Была так же установлена личность человека, задержанного на ул. Димитрова, когда он бежал с отрезанной головой в руках. Им оказался некий Ветренок Сергей Леонидович, 1921 г. рождения, проживавший по улице Тельмана. Однако из комы он так и не вышел (полгода спустя, автомат искусственного дыхания во время короткого замыкания вышел из строя, и больной скончался, не приходя в сознание), так что допросить его так и не удалось, как, не смотря на все усилия, не удалось и установить, чью же голову он тогда нес.

Проработав в Карпове 8 дней, группа неожиданно была отозвана в Москву. Вместе со всеми уехал и Рожков. Перед отъездом он заходил ко мне в больницу попрощаться и рассказал, что в Лещинске, как наиболее вероятном следующем городе на Дуге, решено выставить стационарный пост, но никто не верит, что из этого будет толк. Еще, понизив голос, Рожков поведал, что начальство наше очень недовольно результатами нашей работы. Особенно тем, что события той памятной ночи получили огласку. Действительно, Карпов дней десять гудел от сплетен. И хотя, официальной версией были несчастные случаи во время плановых учений по гражданской обороне, слухов было – хоть отбавляй. И только через три недели, когда тяжелый грузовик врезался в автобус, который вез школьников на экскурсию, память о ночной перестрелке в центре Карпова стала меркнуть, и сплетники переключились на более свежее происшествие.

11 октября 1962 года.

Среда, 20 часов 15 минут.

Я стоял у вагона поезда “Свердловск – Москва” и, в ожидании отправления, курил. Большими хлопьями на перрон падал снег. Было совсем безветренно, и поэтому хлопья важно, почти торжественно, опускались на темный асфальт, где тут же таяли, оставляя после себя только влажные пятна.

Не смотря на то, что в свете вокзальных фонарей и прожекторов, зрелище было необычайно эффектным, настроение у меня было паршивое. Я никак не мог признать себя побежденным и смириться с тем, что преступники, ставшие виной гибели Зинченко, Токарева и многих других, фамилии которых я не знал, так и останутся неизвестными. А что делать – все нити оборвались: одни сгинули в пучине Ветлуги, другие сгорели в 3-ем Озерном переулке…

До отправления оставалась минут десять, когда из-за белой пелены густо повалившего снега ко мне шагнула фигура человека в сером пальто и шляпе, в котором я узнал первого секретаря горкома партии Карпова, Евгения Георгиевича Туманяна.

– Уезжаете? – спросил он, подходя ближе.

– Уезжаю, подтвердил я.

Туманян покачал головой. Он здорово сдал с момента нашей последней встречи. Движения у него были какими-то неуверенными, он стал больше сутулиться, а в глазах появилась смертельная тоска.

– Вот значит как? Выходит – закончили вы здесь?

– В большей или меньшей степени.

– Наверное благодарность за успешно проведенное расследование получите?

– Евгений Георгиевич, – сказал я раздраженно: – Не травите душу. И без того тошно!

– Ему тошно! – вскричал Туманян, вздымая руки, будто небо призывая в свидетели: – Ему видите ли тошно!

– Не надо кричать, – попытался я его успокоить: – Я сочувствую вашему горю, но вы же видели – все, что было возможно…

– Я видел, – перебил меня Туманян: – Я все прекрасно понял. Специалисты, мать вашу! Приехали, наломали дров – и в кусты! Если враг не сдается его уничтожают! Я же просил, я же умолял!..

– Хватит! – рявкнул я на него: – Все претензии отправляйте в установленном порядке. От себя, лично, советую сходить на прием к психиатру…

Тут я осекся и спросил, внезапно севшим голосом:

– Вы живы? А мне Рожков… Что вы… от разрыва сердца…

– Ну что ты, – успокоил меня Туманян: – Откачали. Ты же знаешь нашу медицину.

Я посмотрел на часы. До отправления оставалось чуть более пяти минут.

– Прости меня, Кожемяка, – сказал Туманян: – После того, как стало ясно, что Катю мне не вернуть, я сам не свой.

– Ты должен мне ответить, – продолжил он, заглядывая мне в глаза: – Я уверен, что хоть какие-то мысли по этому поводу у тебя есть… Кто это был? Зачем ему понадобилась жизнь моей дочери? Я не смогу успокоиться, если не узнаю этого. Пусть Катю мне никогда больше не увидеть, но имею я право узнать, от чьей руки она погибла?

Не знаю, чего он от меня ждал. Надеялся, что я, как тогда в гостинице Сухов, проникнусь к нему сочувствием и поведаю некую сверхсекретную информацию, которая все объяснит? Возможно так бы и случилось, но никаких секретов у меня в “загашнике” не было.

– Евгений Георгиевич, – ответил я ему: – Я ни чем не смогу вам помочь. И не потому, что не имею права или не хочу. Просто я не знаю. И Сухов не знает, и Рожков, и никто другой из нашей группы.

– Как же так? – сник Туманян: – Не может быть, чтобы никто не знал. Ни здесь, ни там…

– Мне никогда больше не увидеть Катю, – пожаловался Туманян тихим голосом: – Даже теперь.

Силуэт его слегка дрогнул, будто овеянный горячим воздухом, и он вдруг стал таять погружаясь в снежную кутерьму.

Окурок обжег мне пальцы, я зашипел и… очнулся.

Я стоял в тамбуре вагона, а сквозь открытую дверь, как мотыльки на свет, залетали, оседая, каплями слез на моем лице, большие снежные хлопья.

– Не может быть, чтобы никто не знал… – будто снова послышалось мне.

Я выглянул из вагона, и, глядя на заметаемые снегопадом следы от ботинок, которые уходили прочь от вагона, сказал:

– Такое случается иногда. И с этим приходится мириться.

14 октября 1962 года.

Суббота, 8 часов 10 минут.

Вечером, 13 октября, я прибыл в Москву и тут же, как и было положено, сообщил в Контору о своем возвращении. А 14-го утром мне позвонил Сухов.

– Выходи, – коротко сказал он мне: – Поедем к начальству.

К тому моменту, как я вышел из подъезда, меня уже ждал у подъезда служебный “ЗИС”, в котором, помимо водителя, я увидел и Сухова.

На всем пути следования мы с командором не перекинулись и парой слов. У нас не было принято разговаривать при посторонних.

Вопреки моим ожиданиям, мы направлялись не в Контору. Лишь когда машина выехала из города, я догадался, что конечной целью нашего путешествия была дача Трофимова Леонида Сергеевича, кандидата в члены Политбюро и доверенного лица самого Хрущева.

После того, как охрана, проверив наши документы и тщательно обыскав, провела меня и Сухова к хозяину дачи, нам пришлось в течение получаса слушать не стеснявшегося в выражениях тогдашнего куратора Конторы и смотреть, как он брызгает слюной и топает ногами. Каждому досталось по полной программе: Сухову – за, как выразился Трофимов, бездарное руководство группой, мне – за перестрелку, устроенную в центре города.

Закончив наконец “Метать молнии и расточать громы”, Трофимов выдержал паузу, а потом протянул руку к небольшой кожаной папке, которую держал в руке Сухов, и, совсем другим тоном, спокойно потребовал:

– Давайте.

Я думал, что в папке находится отчет о работе группы в Карпове, поэтому очень удивился, что Сухов, будто не услышав требования, продолжал смотреть куда-то поверх головы Трофимова.

– Ну ладно, – сказал тот, убирая руку: – Надеюсь, вы знаете, что делаете.

Он побарабанил пальцами по столу, после чего сказал, теперь уже мне:

– Кожемяка, вы можете быть свободны. Машина отвезет вас домой. В понедельник жду вас на планерке.

– Он может понадобиться в качестве свидетеля, – негромко сказал командор.

Трофимов подошел к нему вплотную и, с каким-то презрением, процедил сквозь зубы:

– Ну ты и скотина. Своей головы не жалко, так ты и чужую рад в петлю сунуть.

Сухов промолчал, выдерживая его взгляд.

– Решение за вами, – сказал мне Трофимов: – Едете с нами?

Я посмотрел на командора, и тот, еле заметно, мне подмигнул.

– Еду, – решительно сказал я, ничегошеньки не понимая.

Трофимов тяжело вздохнул и жестом указал нам следовать за ним. У крыльца нас ждал уже другой “ЗИС”. Черного цвета, он был отполирован до такого блеска, что не смотря на пасмурную погоду, сверкал, как на солнце.

– В Кремль, – приказал Трофимов, когда мы с командором уселись в “ЗИСе” на заднем сидении.

Где-то на Садовом кольце я обратил внимание, что за нашей машиной, не отставая, следует белая “Волга”. Я толкнул плечом Сухова и кивком головы показал на заднее стекло “ЗИСа”. Командор некоторое время изучал машины, следовавшие за нами, а потом спросил:

– Леонид Сергеевич, вы эскорт заказывали?

Трофимов, занятый своими мыслями на переднем сидении, непонимающе посмотрел на него, а потом перевел взгляд на меня.

– У нас “на хвосте” белая “Волга”, - пояснил я.

Мельком глянув назад, Трофимов сел прямо и сказал своему водителю бесцветным голосом:

– Петренко, оторвись.

Водитель слегка склонил голову, давая понять, что слышал приказ, и тут же, до упора, вдавил педаль акселератора.

Никогда не думал, что массивный правительственный “ЗИС” способен на такое. Следующие полчаса Петренко показал нам, что значит уходить от “хвоста”. На пятом или шестом повороте, водитель белой “Волги” безнадежно отстал, но Петренко продолжал выписывать всевозможные “кренделя”, направляя машину через проходные дворы и, то и дело меняя направление движения. И только после короткой команды Трофимова:

– Хватит, – снизил скорость и прямым ходом повез нас через Красную площадь в святая святых Советского Союза.

12 часов 40 минут.

Хрущев оказался совсем не таким, каким рисовали его газетные фотографии и кадры кинохроники. Никакого мужицкого задора и простоты в общении я не увидел в этом обрюзгшем, с обвислыми щеками, человеке с презрительно-недовольным выражением лица.

Пока Трофимов представлял нас ему, он сидел, прикрыв глаза и откинув голову на изголовье огромного кожаного кресла. Лишь когда наш куратор, подобострастно наклонившись вперед, сказал:

– Дело до такой степени важное, что товарищ Сухов, не решаясь никому передать имеющиеся у него материалы, попросил личной встречи с Вами, – Хрущев на секунду приоткрыл глаза и взглядом-молнией скользнул по фигуре командора. А тот, подойдя к столу, за которым сидел Генеральный секретарь, положил перед ним свою кожаную папку, после чего, пятясь назад, вернулся на исходную позицию.

– В ходе расследования дела по внезапным краткосрочным всплескам количества пропавших без вести, которые наблюдались в 13 городах Советского Союза в период с 1960 по 1962 год, нашей группе удалось установить следующее: – начал свой доклад Сухов, но Хрущев, казалось, совсем его не слушал, просматривая документы, собранные в папке.

Где-то на середине доклада, он сказал командору, недовольно морщась:

– Хватит болтать. Я читал отчет группы.

Сухов тут же замолчал, и Хрущев продолжил изучение документов.

Отодвинув, наконец, папку от себя, он презрительно сказал:

– Шавки, – и поднял глаза на нас.

Взгляд Хрущева пугал и гипнотизировал, одновременно. Мне жутко захотелось отвернуться, но я стоял, боясь шелохнуться. Это был взгляд гюрзы – змеи, которая время от времени жалит кого попало, что бы не отравиться собственным ядом.

– Где дневники?

– У меня в кабинете, в сейфе, – ответил Сухов.

Хрущев сделал неопределенное движение пальцами, и Трофимов, тут же получив от командора ключи, почти бегом, покинул кабинет.

– У вас есть просьбы? – спросил у нас Хрущев, после того, как за Трофимовым закрылась дверь.

– Я прошу вас временно перевести меня, Кожемяку, Рожкова и Трусова а Омский филиал, – ответил Сухов.

Хрущев как-то недобро ухмыльнулся, но сказал:

– Хорошо. А до этого отдохнете пару недель в санатории под Звенигородом.

Давая понять, что аудиенция окончена, он опять откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Сухов толкнул меня локтем, и мы направились к выходу. Уже у самых дверей нас настиг вопрос Хрущева:

– Вы уверены, что “всплески” прекратились навсегда?

Я от неожиданности вздрогнул и чуть не втянул голову в плечи. Командор же четко, по-солдатски, сделал “кругом” и ответил уверенным голосом:

– Абсолютно.

– Можете идти, – сказал Хрущев: – В Звенигород вас повезут прямо отсюда, я распоряжусь. Отдыхайте и ни о чем не беспокойтесь.

15 часов 35 минут.

Санаторий под Звенигородом оказался заведением закрытого типа. Чтобы попасть в него, нам пришлось преодолеть тройную проверку, причем в последнюю входил, по-моему, даже рентген.

Когда мы с Суховым, наконец, оказались в выделенном для нас роскошном двухместном номере, я, еле сдерживаясь, спросил у него:

– Объясни, наконец, что все это значит?!

– А это значит, – бодро откликнулся командор: – Что у нас с тобой появился шанс прожить достаточно долгое время и, может быть, в порядке исключения, нам дадут дожить до глубокой старости и умереть своей смертью.

– Ничего не понял, – сказал я.

– Сейчас поймешь.

То, что после этого мне рассказал Сухов, подтвердило мои смутные подозрения о том, что вся история со “всплесками” являлась лишь верхушкой айсберга.

Оказывается, что как только выяснилось, что “всплески” ложатся на плавную кривую, один конец которой двигался по направлению к Москве, а другой терялся где-то в Горно-Алтайской АО, помимо нашей, оперативной группы, направленной в Карпов, была сформирована еще одна – экспертная группа. Она была направлена в город Бийск – первый известный город на Дуге, и занималась там выявлением “причины-источника” возникновения этой, так называемой Дуги.

Прибыв на место, группа разделилась на звенья, одни из которых начали работать по нераскрытым преступлениям, обращая особое внимание на случаи с без вести пропавшими и нераскрытые серийные убийства, как в Бийске, так и в области. Еще часть штудировала истории болезней в местной психиатрической лечебнице. Три же оставшиеся звена были брошены в свободный поиск по городским архивам. В их задачу входило выявление странных или необъяснимых происшествий произошедших в данной местности за последние годы.

Именно одно из таких звеньев, под командованием лейтенанта Трусова и обратило внимание на железнодорожную катастрофу на перегоне Ашта-Бийск, которая произошла в 1946 году. И привлек их внимание не сам факт катастрофы, причиной которой явился сильный пожар в одном из вагонов, в результате чего целый состав сошел с рельс и погибло более 30 человек, а повышенный интерес, который проявили к этой катастрофе органы госбезопасности. Особенно бригаду работников КГБ, прибывших на место крушения состава, волновала судьба груза, перевозившегося в том самом вагоне, где начался пожар.

В сопроводительных документах он значился, как “груз № 201-БИС”, и станцией его назначения был город Зеленоградск под Москвой, а именно: почтовый ящик № 8006. Как удалось выяснить, по этому адресу находилась закрытая лаборатория Всесоюзного института стали и сплавов, которая занималась разработкой сверхпрочных сплавов для оборонной промышленности.

После соответствующего запроса, в Москве, в архивах АН СССР, был обнаружен годовой план этой лаборатории за 1940 год, где, среди прочих, значился и такой пункт: “Разработка многофункционального сплава на основе изучения свойств объекта № 201-БИС”. Однако вся документация по этой теме была утеряна при эвакуации в октябре 1941 года или погибла во время катастрофы под Бийском. Единственное, что удалось выяснить, так это то, что в Зеленоградскую лабораторию объект 201-БИС попал из некоего научного учреждения, расположенного в поселке со странным названием Хальмер-Ю, что севернее Воркуты.

И хотя след этого таинственного объекта уводил все дальше от целей, поставленных перед группой, работавшей в Бийске, ее руководитель, известный своей дотошностью майор Черемухов, решил все же отработать это направление до конца. Для этого в Хальмер-Ю было откомандировано звено лейтенанта Трусова.

По прибытии на место, Трусов обнаружил, что нужного ему научного учреждения там давно уже нет. Случившийся в 1938 году пожар практически его уничтожил.

Но Трусов не был бы достойным учеником майора Черемухова, если бы он после такого известия пал духом. Он и его команда стали наводить справки, не брезгуя даже имевшимися у местного населения слухами и легендами, и вскоре их труды увенчались успехом. Как оказалось, ранее, до пожара, в Хальмер-Ю находилась лаборатория, которая занималась изучением реакции человеческого мозга на различные виды воздействия: звуковые, световые, электромагнитные и т. д. В качестве подопытного материала там использовали заключенных из расположенных в округе лагерей строго режима.

Что касается объекта № 201-БИС, то Трусов, проявив недюжинную находчивость и изобретательность, в конце-концов выяснил, что данный объект попал в Хальмер-Ю из одного из исправительных лагерей, расположенных за 68-ой параллелью, и что создателем его был посаженный в этот лагерь в 1930 году профессор Альберштейн.

Сейчас мало кто знает это имя. А в свое время Генрих Альберштейн был широко известным ученым, учеником самого Теслы. Посвятив себя решению загадки зарождения жизни на Земле, он был, к тому же, одним из крупнейших специалистов по исследованию свойств магнитного поля, а так же талантливейшим экспериментатором в области химии, особенно, что касалось новых сплавов.

В 1928 году он объявил, что приступает к практическим опытам по выведению искусственных живых организмов в лабораторных условиях. Однако, за участие в контрреволюционной организации “Держава”, разгромленной в Ярославле в апреле 1929 года, он, в августе того же года, был приговорен к 15 годам исправительных работ в лагере строгого режима.

Трусов не поленился съездить в места заключения Генриха Альберштейна, где узнал, что профессор находился в этом лагере до 1934 года, где, как специалист по сплавам, работал в местной кузнице. Пользуясь благоволением начальника лагеря, страстного любителя холодного оружия, которому он сделал несколько замечательных кинжалов, стилизованных под раннее средневековье, Альберштейн и здесь продолжил свои научные опыты и даже оборудовал в кузнице целую лабораторию.

В июне 1934 года профессор, в числе еще пятерых заключенных, неожиданно предпринял попытку побега. На самодельном плоту беглецы пытались сплавиться вниз по течению реки Уса, притока Печоры. Через неделю три охотника поселка Щельяюр, которым было обещано вознаграждение за помощь в поимке сбежавших заключенных, обнаружили и выдали властям место их ночевки.

При задержании Альберштейн оказал яростное сопротивление. Из самодельного арбалета он застрелил служебную собаку, ранил двух милиционеров и был, буквально, изрешечен автоматными очередями.

После смерти профессора, все изготовленное им оборудование около двух лет хранилось на одном из лагерных складов. Там же хранились и реторты с результатами опытов Альберштейна.

В 1936 году в лагери прибыли представители из Хальмер-Ю для пополнения запасов подопытного материала, и им было предложено “наследство”, оставшееся после смерти ученого. Вместе с оборудованием, в Хальме-Ю забрали и тетради, в которых Альберштейн вел записи своих опытов.

Правда, не все. На вопрос Трусова, не осталось ли в лагере каких-либо вещей профессора, начальник лагеря полковник внутренних войск Коржов А.С. рассказал ему, что после войны в кузнице был обнаружен тайник, в котором хранились восемь тетрадей с дневниками Альберштейна. Но в 1961 году, примерно за год до Трусова, прибывший в лагерь сотрудник госбезопасности, изъял их из архива, оставив при этом расписку следующего содержания:

РЕКОНСТРУКЦИЯ – 1

исх.№ 134.65

СЕКРЕТНО

начальнику ИТУ УЖ 3417 МВ

п-ку милиции Коржову А.С.

РАСПИСКА

Дана в том, что, в связи с возникшей необходимостью, на неопределенный срок, из архива вещественных доказательств (уг. дело № 22\48 от 21.6.34 т.) изымается вещественное доказательство (инв.№ 415–421), представляющее собой 8 (восемь) тетрадей объемом 54 (пятьдесят четыре) листа каждая.

12.9.61 г. к-н УКГБ г. Москвы

Лучко Р.Д.

С копией этой расписки звено Трусова, вернулось в Москву, и лейтенант Трусов тут же сделал запрос в УКГБ столицы с целью узнать дальнейшую судьбу дневников Альберштейна.

Неделю спустя, он получил ответ, суть которого сводилась к следующему: ни о каких дневниках ученого Московскому УКГБ неизвестно, никто никаких сотрудников данного учреждения в лагерь под Воркуту не посылал, и вообще – среди личного состава органов госбезопасности города Москвы капитан Лучко Р. Д. не значится.

По личному указанию Трофимова, который, прочитав отчет Трусова о проделанной работе, заинтересовался этой историей, дело о дневниках Альберштейна было выделено в отдельное производство.

Была создана группа во главе с Трусовым, в задачу которой входило выяснение дальнейшей судьбы тех, кто работал в спецлаборатории в Хальмер-Ю в период с 1936 по 1938 годы и мог иметь сведенья об изобретении Альберштейна, получившем, в дальнейшем название: объект № 201-БИС.

После кропотливой работы в архивах Академии Наук СССР таковых насобиралось тринадцать человек.

Как пошутил тогда Трусов – “чертова дюжина умников”.

По полученным адресам их нынешних мест жительств, к ученым были направлены сотрудники группы Трусова с соответствующими документами, дававшими право задавать любые вопросы по поводу интересовавшего их объекта.

Но тут оказалось, что среди тех, кто вошел в “чертову дюжину”, вдруг резко повысилась смертность. При чем повысилась она сразу же после запроса Трусова в УКГБ Москвы о судьбе тетрадей Альберштейна.

Пока группа растеряно металась от одного ученого к другому, в течение десяти дней двое из них стали жертвами ДТП, один бесследно исчез, а трое были попросту убиты неизвестными лицами.

Как только стало ясно, что ведется целенаправленное уничтожение свидетелей, Трусов связался с Трофимовым, и тот по линии МВД во все города, где проживали интересующие Контору ученые, разослал указание: любой ценой обеспечить их безопасность.

Однако неведомый враг тоже не дремал, и, к тому моменту, когда местными РОВД были приняты соответствующие меры по охране членов “чертовой дюжины”, их, из тринадцати, в живых осталось только четверо.

И вот тут Трусова ждал жестокий удар. Никто из этой четверки ничего по поводу объекта № 201-БИС сказать не мог. По их словам, этим объектом занималась только лаборатория профессора Нестерова, сотрудники которой, вместе со своим руководителем, погибли во время пожара в 1938 году.

Казалось, что расследование на этом и закончится, но лейтенант Трусов уже не раз доказывал, что он не из тех, кто так легко сдается. По его указанию, ученых допросили о родственниках Нестерова и других сотрудников его лаборатории. После чего группа снова разъехалась по всему Советскому Союзу, по крупицам собирая интересующие их сведенья.

В конце-концов, удача им все же улыбнулась. В поселке Гусиноозерск под Улан-Удэ нашелся сын Нестерова, Тимофей. Доставленный в Москву специальным авиарейсом, он рассказал много интересного о научной деятельности своего отца, в том числе, и о его работе по исследованию объекта № 201-БИС.

РЕКОНСТРУКЦИЯ – 2

выдержки из свидетельских показаний Нестерова Т.Р.

- ”…Я в ту пору в Москве учился, в МГУ учился, на биологическом факультете, поэтому дома бывал только во время летних каникул. Отец на этом особенно настаивал, говорил, что вместо того, чтобы водку пить да девок тискать, лучше мне в его лаборатории стажироваться…”;

- “…Ну конечно, лаборатория была жутко секретная. Там охраны человек сто было, не считая надзирателей. Вышки, проволока колючая, ну и прочее, чтобы подопытные не сбежали. Но мой отец там на особом положении числился, так что меня везде без вопросов пускали…”;

- “… Про объект № 201-БИС? Ах о Фоньке! Его вся лаборатория Фонькой звала. Не знаю, откуда это пошло. Его отец в одном из лагерей нашел, когда ездил за новой партией материала для опытов… О Фоньке можно говорить бесконечно Его же сам Альберштейн создал, своими руками…”;

- “… Что из себя представлял? так сразу трудно объяснить… Представьте себе живую каплю ртуть, диаметром с полметра, только это была, конечно, совсем не ртуть… Да-да, именно живую! Она двигалась, меняла цвет, росла, питалась и даже могла на отдельных участках изменять свою плотность. Например, когда Фонька хотел есть, он отращивал на концах своих ложноножек твердые коготки и пощелкивал ими друг о друга…”;

- “… А что вас так удивляет? Конечно он питался, как и всякий живой организм. Правда ел только живую органику. Сначала мы его крысами кормили, но запас их быстро кончился, и Фонька “впал в спячку”. То есть, утратил объем до первоначального и почти перестал реагировать на внешние раздражители. Потом кто-то предложил использовать для его кормления отработанный опытный материал, и Фонька сразу ожил…”;

- “… Он такой потешный был. С ним, как со щенком, вся лаборатория возилась. Выпустят, бывало, его из аквариума, он и перетекает от одного предмета к другому, ощупывает, на столы карабкается… Только после того, как у Фоньки сменили рацион, его обязательно перед выгулом кормили. А то ведь пару раз было, что он с голодухи на сотрудников бросался…”;

- “…Чем отец занимался? в основном – ФПС. Это фиксированный приобретенный сигнал, сокращенно. Вы же наверняка в школе проходили, что если на человека воздействовать звуком определенной частоты, он впадет в беспричинное паническое состояние, которое, с прекращением такого воздействия, тут же исчезает. Так вот, отец разработал несколько комбинаций неслышных ухом сигналов, так называемых АККОРДОВ, которые вызывали у человека состояние паники, агрессии, или, например, благодушия, и это состояние не исчезало у подопытных довольно длительное время, от нескольких часов до нескольких дней… Кроме того, в лаборатории отца был разработан сигнал, который назвали эхолотом мозга. Посланный узким пучком, сигнал входил в своеобразный резонанс с мозгом подопытного и, отражаясь, нес в себе подробнейшую информацию об этом мозге. На основании полученных данных, можно уже было посылать подопытному, так называемые сложноподчиненные сигналы, способные заставить его совершать какие-либо действия: сесть, лечь, идти за источником сигнала… При этом подопытный контроля над собой не ощущал, хотя объяснить, почему он выполняет те или иные действия, не мог…”;

- “… Отец и на Фоньку пытался воздействовать этими сигналами. Только не совсем результативно. Точнее, результаты все же были, но, чаще всего, совсем не те, которые можно было ожидать. На большинство сигналов Фонька реагировал пассивно. Пробежит по нему этакая мелкая рябь и все. Но под воздействием некоторых из них, он вдруг начинал двигаться или пронимал форму чего-либо. Гигантской реторты, например, или, скажем, настольной лампы. При чем лампочка в лампе – горела! Можете себе такое представить?!

Вообще-то он и без сигнала мог принимать форму какого-нибудь предмета. Однажды он отрастил себе шнур с телефонным штекером на конце и сунул его в розетку для телефона. “Насмотрелся” наверное на сотрудников лаборатории, которые во время проведения некоторых опытов отключали телефоны от сети…”;

- “…Накануне пожара Фонька уже частенько самостоятельно принимал какую-нибудь форму. И, что интересно, он никогда не копировал живое существо. Отец говорил, что Альберштейн каким-то образом запретил Фоньке это делать. После смерти профессора сохранился серебряный свисток необычной формы с его личным вензелем, и отец считал, что Альберштейн с помощью этого свистка (отец называл его “манок”), мог закодировать Фоньку на выполнение любого, сколь угодно сложного задания. Профессор в своих записях приводил примеры некоторых комбинаций сигналов, но после одного неудачного опыта, в ходе которого чуть не погиб один из сотрудников лаборатории, отец отказался от дальнейших попыток воспользоваться “манком”. Записи, как оказалось, были зашифрованы…”;

- “…Пожар? Я тогда в Москве был. Мать прислала мне телеграмму, что отец умирает, но пока я отпросился, пока доехал… В общем умер он уже от ожогов. Даже похоронить успели.

Как потом установили, пожар начался в отцовской лаборатории, потом огонь перекинулся на склад ГСМ и так заполыхало… Некоторых сотрудников отца потом даже опознать не смогли, так они обгорели. Его самого нашли полу-обугленным. Он когда пришел в себя в больнице в Воркуте, даже говорить не мог – спалил легкие. А пальцы на руках до костей обгорели, так что он даже написать не смог, что же там у них произошло.

После пожара отец прожил всего четыре дня. И каждый день к нему мать приходила, но он редко приходил в сознание. Однако мать все же нашла способ с ним общаться. Как? Да так же как в “Графе Монте-Кристо” – с помощью словаря. Она показывала букву алфавита, чтобы отец указал, на какую из них начинается нужное ему слово, а потом находила это слово в словаре под его руководством. Так вот, по ее словам, отец “утверждал”, что лабораторию поджег Фонька. Подробностей он не сообщал, так как ему было очень больно, он часто терял сознание, а когда приходил в себя, плохо помнил, о чем шла речь до этого. Наверняка тут еще на него повлияли и наркотики, которые ему постоянно кололи… Но одно я помню точно. Мать рассказывала, что когда отец узнал, что Фонька уцелел при пожаре, он страшно испугался. Ведь он так надеялся, что тот погиб в огне…”;

- “… А кто бы меня стал слушать, пацана зеленого? Мама тоже была далека от науки – служила бухгалтером на прииске. Из тех, кто работал с отцом и к кому она могла бы обратиться, не уцелело ни одного человека. А остальные в тот момент были слишком заняты поисками виновников случившегося. Следователь из Воркуты подозревал диверсию и хватал всех без разбора. Семнадцать человек потом судили…”.

– Странное совпадение, правда? – прервал свой рассказ Сухов: – Все, кто работал с этим Фонькой в Хальмер-Ю, погибли во время пожара. Тоже самое можно сказать и о сотрудниках Зеленоградской лаборатории. Те из них, кто занимался изучением объекта № 201 БИС, погибли на перегоне Ашта-Бийск. И тоже во время пожара.

Я согласно кивнул и Сухов продолжил.

Свои показания Нестеров-младший дал 29 сентября 1962 года, через два дня после моей перестрелки с пассажирами черной “Победы” в Карпове. А через 5 дней после этого, 3-его октября, в то время, как я валялся на больничной койке, в Москве, в своей квартире, покончил с собой, раскусив ампулу с цианистым калием, капитан госбезопасности Сумной В. В., который, как потом выяснилось, имел непосредственное отношение к описываемым событиям.

Вышли на него совершенно случайно. Проезжая мимо Казанского вокзала и увидев его садящимся в такси, начальник ИТУ УЖ 3417 МВ, полковник внутренней службы Коржов А.С., прибывший в Москву на расширенное совещание в МВД СССР, опознал в пассажире того самого капитана УКГБ Лучко, изъявшего из архива лагеря тетради с дневниками профессора Альберштейна. Не поленившись проследить за лже-Лучко до самого дома, Коржов позвонил Трусову по телефону, который тот дал ему на всякий случай и сообщил о своем открытии.

Трусов немедленно установил за указанным домом наблюдение и рассказал о случившемся Сухову, который за неделю до этого прибыл в столицу из Карпова и которого после “разбора полетов” у Трофимова, определили в группу Трусова простым оперативником.

Сначала Трусов и Сухов решили, что нужно продолжить наблюдение за объектом, чтобы выявить его связи и попытаться определить мотивы похищения записей профессора. Однако на следующий день старший группы наблюдения сообщил, что лже-Лучко нервничает и, возможно, почувствовал слежку. Трусов тут же приказал снять наблюдение, а вечером того же дня, он, вместе с Суховым, навестил объект наблюдения по месту жительства.

Хозяин открыл дверь на сообщение о срочной телеграмме, но, увидев на пороге Сухова, попытался захлопнуть дверь, а когда у него это не получилось, тут же принял яд, ампула с которым была зашита у него в воротник рубашки.

Ни Трусов, ни Сухов не ожидали такого поворота событий. Стараясь не оставлять следов, они устроили в квартире обыск и по найденным документам выяснили, что ее владельцем является, точнее, являлся Сумной Роман Владимирович, действительно – сотрудник УКГБ Москвы. Кроме того, они обнаружили пистолет марки “ТТ”(впоследствии, баллистическая экспертиза установила, что из него был застрелен ректор Джамбульского политехнического техникума – одного из “чертовой дюжины”) и две тетради, похожие по описанию на исчезнувшие дневники Альберштейна.

Все записи в тетрадях были сделаны на латинском языке, поэтому, за переводом, Сухову пришлось обращаться к своему знакомому филологу.

Как оказалось – это были действительно дневники ученого. При чем, в одной из тетрадей, записи велись с января по июнь 1934 года, то есть до трагичной попытки профессора бежать из лагеря.

После того, как Сухов ознакомился с переводом, у него не осталось никаких неясностей ни по делу о “чертовой дюжине”, ни по “всплескам” на Дуге.

РЕКОНСТРУКЦИЯ – 3

из дневников профессора Альберштейна:

“… Я все отлично понимаю и согласен с тем, что индивидуальный террор бесперспективен. Один кровавый тиран будет заменен другим, быть может, еще более кровавым, и только. Ведь только несмышленый юнец может думать, что в среде мерзавцев и подлецов может существовать ни кем не замеченный порядочный человек.

Чтобы достигнуть вершин власти, претендент должен пройти все ступени иерархической лестницы, и на каждой из них местные властители будут ревниво сравнивать его с собой, проверять на прочность и на верность и мазать, мазать кровью. Чтобы не зарывался, чтобы боялся, чтобы знал, что в любой момент, если что не так, его отдадут на растерзание отупевшей от повседневной борьбы за кусок хлеба толпе. А та только и ждет, чтобы кто-нибудь указал ей виновника всех ее бед, хоть какого-нибудь завалящего, и в грязь его, в дерьмо, под поощрительные возгласы с трибун.

И чем выше он прорвется к вершине, тем больше крови ему прийдется пролить и тем сильнее будет его страх. О какой порядочности можно вести речь, если большинство из тех, кто добирается до самого верха, находятся уже на грани сумасшествия от грызущего их денно и нощно страха?! Вот и тушат они черное пламя, пожирающее их изнутри, кровью тех, кто стоит ниже на этой проклятой лестнице.

Как они радуются, посылая на плаху очередную жертву! “Руби! Руби, давай!” – кричат они палачу, но слышится другое: ”Слава Богу – сегодня не меня!”

И день за днем только одно: как бы поточнее выполнить указания тех, кто выше и как бы по сильнее прижать тех, кто ниже.

И что же остается делать тем, кто не может или не хочет участвовать в этой бессмысленной гонке за властью? Ждать, что некая могущественная организация поднимет знамя священной борьбы с коммунистической чумой и свергнет комиссаров с престола?

Полноте. Последнее организованное сопротивление утопили в крови во время Тамбовской войны. После этого если появлялись тайные или явные антибольшевистские организации, то создавали их сами чекисты, которые не желая вылавливать инакомыслящих поодиночке, собирали их в группе, якобы для борьбы с режимом, а потом с пространными рассуждениями о бессильной злобе врагов рабочего класса – уничтожали под корень, вместе с родными и близкими. Так что на сегодняшний день людей, готовых с оружием в руках бороться против большевиков, в России не осталось. Перебили, как мошкару, слетевшуюся на свет ночника.

Кто же остался? Лишь те, кто свел свое сопротивление к пассивному, глубоко запрятанному осуждению власти. Эти не станут бороться в открытую, но и помогать коммунистам в трудную минуту, например, в случае войны, не будут.

До этих молчунов чекисты добрались, понизив их уровень жизни до ежедневной борьбы за выживание. Если все мысли сводятся к тому, как бы заработать кусок хлеба, места для осмысления причин такого положения дел в голове, одурманенной к тому же пропагандой и дешевой водкой не остается.

Конечно, иногда власти и перегибают палку, и тогда рождаются катастрофы, вроде голода 1921 года. Но это уже ненужная крайность, которую власть старается избегать. Мертвый раб – бесполезный раб. Однако и возможности своим поданным каждый день есть досыта они тоже не дадут. Сытое брюхо к учению глухо. Особенно к такому, как светлое завтра и, что жить плохо осталось недолго…”.

“… Чертовски жаль, что мне приходится использовать свое изобретение в таких целях. Его и изобретением-то называть неудобно. Оно живое, в полном смысле этого слова, и, как любое, только что появившееся на свет живое существо, оно жаждет знаний и полно возможностей. Это чистый, белоснежный лист бумаги, на котором можно нарисовать усыпанный цветами солнечный луг под бескрайним голубым небом. А я, высунув язык от усердия, вычерчиваю на нем могильные склепы и делаю зарисовки из прозекторской морга…”

“… Выбор сделан. Теперь, даже если захочу, я не смогу остановить начавшийся процесс. Да я и не захочу.

Сегодня после вечерней поверки пятерых, не выполнивших дневную норму, на глазах у всего лагеря заперли в холодном срубе, установленном на полозьях, и, зацепив трактором, повезли в ночь за пределы лагеря. Это называется штрафной изолятор. На улице -45 градусов. До утра никто из них не доживет. Крики, мольбы о пощаде скоро затихли вдали, а начальник лагеря еще долго гулял вдоль шатающейся от голода и усталости шеренги и философствовал о беспощадной борьбе с врагами народа.

Кто-то должен свершить над ними суд! И не над этим палачом Стрельцовым. Он и так через к осени подохнет, как собака, в жутких мучениях. Или я ничего не понимаю в химии.

. Я имею в виду тех – вождей, одного движения пальцем которых достаточно, чтобы послать новые тысячи на нечеловеческие муки…

Тут один доходяга любит повторять: ”Мне омщение, и Аз воздам”. Что-то не торопится Отец Небесный. А раз так – то я за Него свершу праведный суд. И не важно, что их смерть мало что изменит, и их муки не искупят муки тех, кто замерзнет этой ночью. Пусть мое возмездие создаст хотя бы иллюзию справедливости, и хоть раз в это страшное время воздастся им по делам их…”.

“…Похоже, что подхватил малярию. Это конец. Если станет известно начальству, дабы не разносил заразу, немедленно прикончат. За меньшее убивали…

Я на свою беду – атеист, и потому страшусь смерти сильнее, чем человек верующий. Одно меня успокаивает: даже моя смерть уже не отсрочит приведение моего приговора в исполнение. Мой священный палач уже освоил азы профессии, и теперь, в случае чего, сможет и сам довершить свое обучение. Инстинкты, которые я ему привил, не дадут ему свернуть с намеченного пути.

Из преисподней, куда они загнали целую страну, из самой мерзкой ее клоаки, в которой я заживо гнию, придет, придет к ним ангел мщения, бесстрастный и неумолимый. Как бешеная собака, которая кусает руку ее кормящую, будет он вероломен, подобно хамелеону, сольется он с окружающим миром, вечно голодный, как восставший из гроба упырь, будет пожирать он живую плоть. И все это ради одной цели – справить пышную тризну на могилах миллионов растоптанных и замученных…”

“… Завтра решится моя судьба. Или свобода и покой, или гробовая доска. Если побег удастся, я уже решил, я создам целый легион существ, подобных этому, и они сметут с лица земли красную плесень. Как это будет величественно: шествие стальной саранчи, ненавидящей красные звезды, красные флаги, красные мысли…

Шансы на удачу не велики, но малярия не прекращается, и каждый день для меня может стать последним. Стрельцов жутко боится эпидемий. А я уже устал бояться. Каждое утро спрашиваю себя, не мой ли сегодня черед плестись на бойню…

Одно успокаивает. Даже если я не смогу вырваться из этих проклятых богом мест, если меня порвут на куски собаки конвоиров, если затопчут сапогами в воспитательных целях на глазах всего лагеря, если… да мало ли что еще прейдет в голову этим палачам, моя гибель не остановит мое детище, и я буду отомщен…”

– Теперь тебе ясно, с чем мы имели дело? – спросил у меня командор, закончив свой рассказ.

– Автобус – это и есть объект № 201 БИС, он же Фонька, он же ангел мщения, созданный Альберштейном, – неуверенно сказал я. Так сразу, “переварить” столько информации было трудно.

– Именно так, – подтвердил Сухов.

– Но почему именно автобус?

– Точно, я тебе сказать не могу, – ответил командор, потирая переносицу: – Но, как мне кажется, это просто мимикрия. Ты подумай, ведь такая форма была для Фоньки идеальной маскировкой. Кто станет обращать внимание на обыкновенный автобус? Кроме того, для поддержания формы, способной к перемещению на дальние расстояния, ему нужно было постоянно питаться, а тут добыча сама лезла ему в пасть. Главное – вовремя дверь захлопнуть. Правда, до этого, посредством телефонного звонка через распределительный ящик АТС, это порождение Альберштейна находило очередную жертву, с помощью эхолота Нестерова сканировало мозг и посылало ей специальный сигнал. Если судить по дальнейшему поведению жертв, их охватывал необъяснимый страх, который заставлял их уходить из квартиры, школы, места работы.

Я специально консультировался в институте Мозга, и там мне сказали, что в таком состоянии человек не может долго находится на одном месте. Он начинает беспорядочно метаться, пытаясь действием отвлечься от непонятного для него беспричинного ужаса. Не удивительно, что большинство из них брали с собой что-нибудь для самообороны.

Сигнал, мне думается был двойного действия, или, одновременно, этот Фонька посылал сразу два сигнала.

Помнишь, Нестеров-младший рассказывал, что после обработки мозга эхолотом, который изобрел его отец, подопытного можно было заставить двигаться за источником определенного сигнала.

Именно так все и происходило. Жертвам казалось, что в их передвижениях нет никакой системы, а, на самом деле, они шли на зов автобуса. А для того, чтобы избавиться от ненужных свидетелей, он излучал простой, не фиксированный, сигнал страха. Вот почему, за редким исключением, встреча Фоньки с очередной жертвой всегда происходила тет-а-тет. Ведь кроме нее никто больше не слышал “зова” автобуса, а вот отпугивающий сигнал действовал на посторонних – будь здоров. Помнишь, Филиппова рассказывала, что чуть рассудка не лишилась, когда увидела свою “бесовскую таратайку”?

– Как-то слишком уж фантастично все получается, – сказал я: – Сумасшедший профессор и его кровожадный монстр – прямо Франкенштейн какой-то получается.

– Можно подумать, у нас похлеще случаев не было, – пожал плечами Сухов.

– А ребята из КГБ? Как они оказались замешаны во всей этой истории? – спросил я.

– Не догадываешься?

– Смутно. По всему выходит, что они засекли Дугу и автобус на ней раньше нас. Сопровождали его, но почему-то не трогали. Мало того…, - тут я замолчал, пораженный своей догадке.

– Все правильно. Они засекли автобус после Свердловского “всплеска”. Один из безвести пропавших, как оказалось, был их сотрудник. Местные органы провели расследование и сообщили в Москву. А там ведь ребята – не дураки работают. Они-то и просчитали Дугу: откуда началась и куда направляется. Стали поднимать архивы, вышли на катастрофу под Бийском в 1946 году, ну а дальше все было просто. Тем более, что они и ранее интересовались объектом № 201 БИС, но, видимо, посчитали, что он погиб во время пожара в вагоне…

– И, вместо того, чтобы остановить эту штуку, они решили ей помочь, – мрачно продолжил я: – Это их люди расстреляли двух милиционеров под Карасиками, когда те попытались остановить автобус, а позднее, заметая следы, убили девятерых ученых из “чертовой дюжины”. И как далеко они собирались зайти, расчищая ему дорогу?

– А ты как думаешь? – спросил Сухов, и, подтверждая мои самые мрачные прогнозы, сказал: – До самого конца. Их цель была – уничтожение верховной власти страны. Ведь именно такое задание дал Альберштейн своему “ангелу мщения”.

– Но ведь это заговор!

– И довольно обширный, – кивнул командор: – После того, как мы с Трусовым вышли на Сумного, нам удалось составить приблизительный список его участников. Ведь о провале Сумного никто из заговорщиков не знал – мы обставили его смерть, как несчастный случай – так что выявить его соучастников было не трудно. Так вот, в списке 74 фамилии, и 12 из них занимают должности уровня заместителя начальника городского отдела.

– Заговор заместителей? – засомневался я.

– Следствие покажет, – пожал плечами Сухов: – По моим прикидкам, список заговорщиков будет раза в три больше.

– И чего они добивались?

– Соскучились по твердой руке. Вот только кандидата на пост Отца всех народов мы с Трусовым вычислить не успели. Ничего, и без нас вычислят. Теперь ты понимаешь, почему на время пока не утихнет шумиха, нам с тобой лучше быть подальше от столицы?

– Да-а, – протянул я: – Автоматчика из черной “Победы” мне врядли простят.

– Как и мне Сумного, – подхватил Сухов.

Мы помолчали.

– А что с автобусом? – спросил я: – В свете того, что стало известно на сегодняшний день, у тебя не возникает сомнений, окончательно ли он сошел с Дуги?

– Возникает.

– Откуда же взялась такая уверенность в твоем ответе на последний вопрос в кабинете Никиты Сергеевича?

– А я дома перед зеркалом натренировался, – пошутил командор: – Видишь, как убедительно получилось.

– А если серьезно?

– Думаю, что мы больше никогда с ним не столкнемся, – после паузы сказал Сухов: – Все указывает на то, что в Карпове автобус получил такие серьезные повреждения, что ему больше уже не восстановиться. Вот ты сравни его поведение в момент, когда его пытались взять под контроль гэбэшники в 3-ем Озерном переулке, и когда его загнали на мост через Ветлугу. Если в первом случае он мгновенно отреагировал на угрозу и, буквально, по ветру развеял черную “Победу” вместе с ее пассажирами, то на мосту он лишь пассивно защищался…

– Ничего себе – пассивная защита. Чуть с перепугу друг друга не перестреляли!

– А что ему мешало сжечь автомобили, которыми был заблокирован проезд на ту сторону реки и скрыться? Вместо этого он просто стоял, ничего не предпринимая, пока его не стали расстреливать, как в тире…

– А что мешало ему сжечь нас, когда мы гнались за ним по улицам города?

– Тут совсем другое. Как следует из записей в дневнике Альберштейна, он заложил в свое детище что-то наподобие инстинкта самосохранения, который предписывал ему, по-возможности, уклоняться от боевых столкновений и беречь себя для выполнения основного задания.

Когда ваш экипаж начал преследовать автобус, у него был вариант избежать столкновения – бежать, и он, без колебаний, побежал. Тоже самое было и под Карасиками. А вот в случае, когда парни на черной “Победе” поймали его в 3-ем Озерном, путей для отступления у него не было. Я выезжал на место происшествия – там дальше переулок был перекопан, трубы какие-то прокладывали. Поэтому автобус и сжег их к чертовой матери…

– Кстати, – перебил я его: – Как ты объясняешь действия гэбэшников? Зачем им понадобилось его ловить?

– Карпов был блокирован, и они боялись, что автобус “засветится” где-нибудь на выезде. После перестрелки под Карасиками они, видимо, его потеряли, поэтому даже стали вести наблюдение за нами, вдруг мы выйдем на него раньше. У них был “манок” – тот самый серебряный свисток с монограммой Генриха Альберштейна, помнишь, его еще потом нашли рядом с остатками “Победы”? С помощь этого свистка они рассчитывали подчинить автобус себе, а потом вывести его из опасной зоны за город.

– Похоже на правду, – согласился я: – Ты же сам сказал, что по словам Нестерова-младшего, в одной из своих тетрадей Альберштейн приводил примеры звуковых команд, которые можно было отдавать Фоньке.

– Скорее всего, в одной из своих тетрадей, он привел полную таблицу этих сигналов, которую, наверняка, так же зашифровал на всякий случай. Гэбэшники об этом не знали, поэтому и сгорели заживо.

– Туда им и дорога, – сплюнул я.

– Часть их сигнала автобус все же воспринял, – продолжил Сухов: – Только этим я могу объяснить его полусонное состояние на мосту. Даже когда его начали расстреливать, он лишь выпустил маскировочную дымовую завесу, да все пытался распугать стрелявших простым сигналом паники. При падении в Ветлугу автобус стал разваливаться на куски. Из этого я делаю вывод, что взрыв одной из гранат повредил или вывел из строя некий координирующий центр автобуса, который держал под контролем все части его, если так можно выразиться, организма.

– Будем надеяться, что падение в реку его окончательно “доконало”, - сказал я: – Хотя водолазы так ничего и не нашли.

– И не могли найти. Они искали детали механизма автобуса. А никаких деталей там и не было. Скорее всего они, после гибели центра, вернулись в свою первоначальную форму – крупные капли жидкости, похожей на ртуть, которые тут же унесло течением.

Мы снова замолчали. От долгого разговора у меня шумело в голове. Сухов посмотрел на часы и удивленно сказал:

– Ото! Уже полтретьего ночи!

– Двадцать пять минут, – зачем-то уточнил я.

– Пошли спать, – решил командор: – Наговориться мы еще успеем. А пока – будем отсыпаться.

Времени на разговоры, как, впрочем, и на полноценный сон, и в самом деле у нас оказалось предостаточно. Только через две недели Трофимов вспомнил о нашем существовании и прислал за нами машину. Неразговорчивый водитель привез нас в Москву и остановился у станции метро “Комсомольская”. Там он выдал нам билеты на самолет до Омска, сопроводительные документы и командировочные, после чего, посоветовал не опаздывать на рейс, попрощался и уехал.

Времени до отлета у нас было еще много, поэтому мы с Суховым разошлись по домам, чтобы собрать вещи, необходимые для длительной командировки, договорившись встретиться в аэропорту.

28 октября 1962 года.

Суббота, 14 часов 10 минут.

Когда я с наконец-то собранным чемоданом уже собирался выходить из своей квартиры, пронзительно зазвонил телефон. Я автоматически снял трубку – на том конце провода царила тишина. Чертыхнувшись, я тут же бросил ее на рычаг.

Возможно, это был сбой на линии, или кто-то ошибся номером. Но я не исключал и вероятности, что кто-то меня “пас”. И если этот кто-то был из команды покойного капитана Сумного, до аэропорта я мог и не доехать.

Чувствуя, что начинаю, как пацан, впадать в панику, я переложил пистолет из оперативной кобуры в карман плаща и быстро покинул квартиру.

Лучший способ уйти от слежки, это воспользоваться общественным транспортом. Поэтому, постоянно проверяясь на предмет “хвоста”, я быстрым шагом прошел на остановку и стал ждать, поглядывая на часы. Была Суббота, обеденное время, поэтому кроме меня на остановке не было ни души.

Когда ОН показался из-за поворота и стал ко мне приближаться, я в ужасе попятился, забыв обо всем: и о возможной слежке, и о самолете на Омск, и о пистолете в кармане моего плаща.

Зеленый автобус подкатил к остановке и призывно распахнул предо мной двери.

Остолоп! Кретин! Ведь все же повторилось! Телефонный звонок, затем паника, пистолет под рукой на случай нападения неведомого врага… Я смотрел на мертвые лица пассажиров автобуса, которые невидящими глазами смотрели на меня сквозь стекла окон, на какие-то непонятные механизмы, похожие на гигантские серые зрачки, и пот ручьями стекал с моего лица.

– Входи, не бойся, – донеслось из автобуса, и я, как кролик под гипнотическим взглядом удава, пошел к двери.

– Тебе куда, мужик? – услышал я, ступая на ступеньку передней площадки автобуса. С трудом выходя из транса, я повернул голову в сторону водительского места, и увидел, что там на широком сидении сидит, держась одной рукой за баранку, а в другой – сжимая папиросу, молодой парень в кожаном пиджаке. Сидит и приветливо мне улыбается.

– Что – сдрейфил? Не робей мужик, – сказал он весело: – Это манекены и реквизит. Везу на “Мосфильм” – кино будут снимать.

Я еще не совсем придя в себя, переспросил:

– Ч-чего?

– Кино, говорю, будут снимать, – повторил водитель, продолжая мне улыбаться: – Так куда тебе?

– В аэропорт, – ответил я.

– Ну ты хватил. До метро могу подбросить.

– Ладно, давай хоть до метро, – не стал спорить я.

– А чемодан ты что – на остановке решил оставить?

Я втащил чемодан в автобус и, растолкав юпитеры осветительных ламп, сел на переднее сидение, потеснив куклу в шикарном бальном платье.

– Поехали, – сообщил мне водитель, закрывая двери: – Хоть одна живая душа рядом. А то еду, как в этой… Как ее? Ну, таратайке, что покойников на кладбище возит… Как в катафалке, вот. Аж жуть берет.

Я начал смеяться, и парень за рулем весело подхватил мой смех.

Запоздалое в этом году бабье лето парило над Москвой, качаясь, как на качелях, на нитях паутины. Легкий ветерок закручивал в пестрые вихри опавшие листья. А по улицам столицы не спеша ехал зеленый автобус, водитель которого и единственный живой пассажир заливались беззаботным смехом.

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ ЧАСТИ.

ЭПИЛОГ

– Вот и вся история, – закончил дед.

– Погоди, как вся? А дальше что было?

– В каком смысле? – не понял дед.

– Встретились вы с Суховым в аэропорту?

– Конечно, – пожал дед плечами, мол, а как же иначе: – И не только с ним. Там были и Рожков с Трусовым. Они все это время тоже отдыхали в профилактории. Только не в Звенигороде, а недалеко от Волоколамска. У них билеты были на один рейс с нами. Что тебя еще интересует?

– А заговор? Заговор раскрыли?

– А как ты думаешь? Раскрыли конечно. По этому делу было арестовано более 200 человек. Но, видимо, не всех. Хрущев это понял в 1964 году, но было уже поздно.

– А что было с вами в Омске?

– Работали, – туманно ответил дед.

Я не сводил с него взгляда, и он, сдавшись, улыбнулся и сказал:

– Ну было там пару интересных дел. Расскажу тебе как-нибудь. А теперь – спать, заполночь уже.

– Погоди, погоди, дед, – попросил я его: – Я тебя еще про автобус не спросил.

– А что автобус?

– Он как – больше не появлялся?

– Если он появится, – грустно улыбнулся дед: – Ты об этом сразу узнаешь. Ведь задание, которое ему дал Альберштейн, до сих пор не выполнено.

КОНЕЦ

Необходимое послесловие

Пора, наконец объяснить, от чьего имени велась эта повесть, и что это за организация такая – Контора.

Эту историю, как и многие другие, в период: с 1990 по 1994 год, мне рассказал мой двоюродный дед, Кожемяка Сергей Степанович. Более 30 лет, начиная с 1956 года, он проработал в некоем подразделении, которое в данном повествовании именуется Конторой.

По словам деда, у истоков Конторы стоял сам Лаврентий Павлович Берия, Великий и Ужасный. Дело в том, что в конце 30-х годов прошлого столетия по Москве стали циркулировать слухи о якобы пропадавших молодых девушках и непосредственной связи этих исчезновений с Лаврентием Павловичем. Опасаясь, как бы эти слухи не достигли ушей Хозяина, Берия в марте 40-го года выделил из состава, находившегося у него в подчинении аппарата НКВД спецкоманду и поставил перед ней задачу – выявить источник. В секретных рапортах, поступавших напрямую к Лаврентию Павловичу, эта команда стала именовать себя, как Контора № 7.

Уже через полтора месяца инициатор распространения слухов был выявлен, но им оказался круг до такой степени высокопоставленных лиц, что даже Берия, при всем его тогдашнем могуществе, не смог с ними совладать.

После выполнения задания, состав Конторы № 7 вопреки устоявшимся в те времена традициям, не был ни ликвидирован, ни даже распущен. Предвидя начало большой войны, Лаврентий Павлович справедливо решил, что такая команда еще пригодится, как ему лично, так и стране в целом.

И он не ошибся. За годы Великой Отечественной войны, в тесном сотрудничестве со СМЕРШем сотрудники Конторы разоблачили и помогли задержать более ста пятидесяти гитлеровских агентов. Кроме того, Контора № 7 неоднократно выполняла сверхсекретные задания Берии за линией фронта.

После войны спецкоманда продолжила свою деятельность, подчиняясь, как и прежде, лично Берии. Чаще всего от Лаврентия Павловича поступало указание о проверке того или иного слуха, с выявлением его источника и указанием путей его пресечения. Когда же указания отсутствовали, Контора № 7 занималась обработкой статистики по линии МВД и, ежемесячно, составляла обзорные справки по особо тревожным или необычным слухам, циркулировавшим в различных регионах СССР.

После расследования дела о призраках-каннибалах в 1950 году в Харьковской области, эта спецкоманда обратила на себя внимание Хрущева.

Поэтому, после низвержения Берии, она опять-таки не была расформирована, а продолжала работу, получая теперь задания от Хрущева. Более того, Никита Сергеевич пресек попытки тогдашнего руководства КГБ подмять Контору под себя, и даже приказал расширить ее штат.

При Хрущеве Контора потеряла свой порядковый номер и стала в официальных документах именоваться просто: Контора. К 1958 году она имела в своем составе 4 отдела: оперативный, аналитический, экспертный и отдел прогнозирования. Кроме того Контора заимела два филиала: Омский и Бакинский.

С приходом к власти Брежнева, Контора переименовалась во 2-ой стат. отдел при Политбюро ЦК КПСС и, по заведенной еще при Хрущеве традиции, была связана с главой государства через куратора, обычно члена или кандидата в члены Политбюро.

Закат Конторы дед связывает с расследованием падения НЛО на территорию одного из авиационных полигонов в Западной Сибири, после которого эта организация так и не смогла восстановить понесенные потери.

Может он и прав, однако, как мне кажется, дело было еще и в эпохе. Конец 70-ых, начало 80-ых сломали хребет не только Конторе, но и другим, не менее мощным организациям…

Глядя на приключения героев сериалов, вроде “Секретных материалов, дед только посмеивался.

– Им бы в архивах нашей Конторы поискать, – говаривал он: – Такие бы “секретные материалы” откопали, у Фокса Малдера до конца жизни волосы дыбом бы стояли.

Иногда, пребывая в хорошем настроении, дед мне рассказывал одну из таких историй. Память у него, не смотря на возраст, была абсолютной. Сидя на кухне и попивая кофе с кубинским ромом, он по памяти цитировал мне свидетельские показания, выписки из приказов, заключения судебно-медицинской экспертизы, а так же другие документы, связанные с очередной его историей.

Он умер от сердечного приступа 17 октября 1994 года. И после него у меня остались только его невероятные истории. Решившись опубликовать одну из них, я отдаю дань деду и другим сотрудникам Коноры, чей труд, изо дня в день почти пол-столетия незримо охранял покой граждан, живших в стране под названием СССР.

Все события, описанные в данном произведении являются вымышленными. Любое совпадение фамилий и прочих деталей случайны.

Конец

Content

Горан
БЕСОВСКАЯ ТАРАТАЙКА

ПРОЛОГ

Часть первая. “ВСПЛЕСКИ” НА ДУГЕ

Часть вторая. БЕСОВСКАЯ ТАРАТАЙКА

Часть третья. ЧЕРТОВА ДЮЖИНА УМНИКОВ

ЭПИЛОГ

Необходимое послесловие