Наташа Северная

Клеопатра и Цезарь

Подозрения жены, или Обманутая красавица

Сюжет I

Птолемеи: юность

1

Откинувшись на подушки, Клеопатра сонно глядела в небо. Тихо шелестели пальмовые листья над головой. Маленькие обезьянки, перепрыгивая с ветки на ветку, негромко между собой переговаривались. Лишь здесь, в маленькой беседке, скрытой в глубине сада, девочка чувствовала себя защищенной. Жизненная сила и спокойствие, исходящие от вековых деревьев и диковинных цветов, передавались и ей. В этом маленьком раю не было ни ссор, ни скандалов, ни злобы, ни оскорблений, ни детских обид. Здесь все было так, как некогда задумывали древние боги Кемета, здесь царили гармония и умиротворенность.

Клеопатра закрыла глаза и как будто упала в материнские объятия. Сердце защемило то ли от любви, то ли от безысходной тоски. Крепко обнявшись, они сидели на берегу Нила. Каждая из них дала себе слово никогда не размыкать объятий.

– Отчего ты грустишь, доченька?

– Мама… – Клеопатра склонила голову ей на грудь, – мама…

По ее щекам покатились непослушные слезы.

– Не плачь, не плачь, любимая, когда-нибудь все твои горести закончатся. Ты прости меня… прости.

– Мама… – беспомощно шептала девочка, не в силах совладать с болью, – мама… мне так плохо без тебя.

Клеопатра вздрогнула и проснулась. Лицо ее было мокрым от слез, а на сердце – тяжело и угрюмо. Горько вздохнув, она прислушалась к странным крикам, что доносились со стороны Нила.

– Скорей! Беда! Беда! Позовите лекаря!

Клеопатра напряглась. Привстав с подушек, она какое-то мгновение выжидала, а потом мигом бросилась к реке.

Оказавшись на берегу, девочка замерла. Ее маленькое сердечко заныло от ужаса, от неотвратимости настигающей ее беды. На песке, раскинув руки, лежал старший брат Александр, а вокруг него суетились слуги.

– Госпожа, идите во дворец! – словно откуда-то издалека донесся голос старой служанки Мути.

Слуги были настолько поражены случившимся, что на девочку никто не обращал внимания.

Вдруг кто-то прикоснулся к ее плечу.

– Госпожа, вам надо уйти отсюда. Мути, забери ее!

Оказавшись под прохладными сводами дворца, Клеопатра крепко обняла старую служанку и заплакала.

– Мути, Мути, что с ним случилось?

– Он… ваш брат утонул, госпожа. Все произошло так быстро и так неожиданно… Он плавал, а потом вдруг всплеснул руками и… все…

Не стесняясь ни слез, ни страха, девочка еще сильнее прижалась к служанке. Ей хотелось материнской ласки и утешения.

2

Дворец погрузился в скорбную тишину. Даже слуги разговаривали шепотом. Царица Египта Береника отменила все увеселения и праздники. Клеопатра догадывалась, чего это стоило старшей сестре, которая превыше всего в жизни ценила шумные пиры. Но… нелепая смерть брата, пусть и не горячо любимого – в их семье любовь друг к другу была под запретом, – заставила Птолемеев задуматься о конечности жизни. Безусловно, боги бессмертны, но какое-то время они должны пребывать на земле. И лучшая ли это часть их божественной жизни?

Александра хоронили ночью в закрытом саркофаге. Так хоронили всех незаконнорожденных детей царской крови. Совсем недавно их было семеро, а теперь – шестеро. Произошедшее враз изменило их жизни, будто все благо, отмеренное им богами, уже иссякло. Клеопатра закрыла лицо руками. Она боялась подходить к саркофагу. Под крышкой, осыпанной драгоценными камнями, лежала мумия. Неужели это ее брат? Неужели это с ним она играла, ссорилась, ела за одним столом? Пускай он был незаконнорожденным и никогда не носил царского титула, но он был ее братом. И у них с ним один отец.

Арсиноя пнула ее в бок и зло прошипела на ухо:

– Иди. Твоя очередь.

Клеопатра взяла цветы из рук Мути, мельком взглянув на младшую сестру. Изо всех сил Арсиноя делала вид, будто скорбит, но сестра отчетливо видела, что та лишь прикидывается. А сама она, Клеопатра, что она чувствует, кроме страха смерти?

Бросив цветы на крышку саркофага, Клеопатра продолжала стоять на месте. С ужасом она пыталась представить, где же сейчас ее брат, вступивший на путь в царство мертвых – царство Осириса.

– Клеопатра, – тихо позвала ее Береника. Девочка вздрогнула и, спотыкаясь, словно во сне, вернулась на место между старшей сестрой-тезкой Клеопатрой и младшей Арсиноей. Позади нее стояли два брата – два Птолемея, законные наследники трона.

3

– Ходят слухи, что отец просит помощи у римского сената. Если совет поддержит его и он вернется, что ты будешь делать, Береника? – спросила Клеопатра.

Царица фыркнула.

– Разве этот Флейтист на такое способен? А если вдруг и вернется… – Береника пожала плечами, так, будто меньше всего этого ожидала. – Что ж… Тогда мы с супругом Архелаем встретим его с войском. Кроме того, жрецы на нашей стороне. Вряд ли его возвращение обрадует кого-то в Египте.

Старшая сестра держалась достойно и всячески демонстрировала свою невозмутимость, однако этот жест – пожатие плечами – выдал ее с головой. Клеопатра поняла, что Береника не уверена ни в себе, ни в Архелае.

– Значит, опять война, – тихо прошептала старшая Клеопатра.

– Ну и что? Ты ведь к ней не будешь иметь отношения. Разве я вас чем-то обижаю?

– Нет-нет, – поспешно ответила за всех младшая Клеопатра. – С тобой нам намного лучше, чем с отцом.

Так оно и было. После переворота, успешно осуществленного Береникой, их отец Птолемей XII, по прозвищу Флейтист, бежал в Рим. Чудное прозвище было дано ему неспроста: единственное, что он хорошо делал, – конечно, не считая детей, – так это играть на флейте. За каждым из младших Птолемеев новая царица сохранила царские покои, слуг, евнухов, учителей и, самое главное, образ жизни, к которому каждый из них привык. Крайне важно это было для Клеопатры, ведь она не представляла себе жизни без Александрийской библиотеки и Мусейона, без верного наставника-сирийца Аполлодора.

Безусловно, как правитель Береника поступила глупо. Власть должна принадлежать одному, особенно если он из большой семьи. Впрочем, об этом Клеопатра предпочитала молчать. Девочка понимала, что в отличие от сестер и братьев, в чувствах которых она сомневалась, Береника всех их искренне любила. А как можно отправить в ссылку или казнить тех, кто тебе дорог? Правда, любовь ко второму мужу, Архелаю, – первого по приказу царицы благополучно задушили – сыграла здесь отнюдь не последнюю роль. Любовь смягчила ее сердце, и она стала сомневаться в необходимости быть жестокой с подданными.

«Она не доживет до старости», – вдруг подумала Клеопатра, наблюдая за старшей сестрой, ласково прижимающей к себе Арсиною.

– Ты нам как мама, – вдруг вырвалось у Клеопатры. Как ни странно, но остальные сестры ее поддержали. Видимо, всем им нужны были ласка и утешение.

– Идите все ко мне!

Береника крепко обняла трех сестер.

– Теперь у нас осталось два брата. Они наши единственные защитники, наши Птолемеи.

– У них есть «мамка», которая стоит нас всех троих, – капризно заметила Арсиноя.

Словно в подтверждение ее словам, дверь в царскую спальню приоткрылась, и тихий голос евнуха Потина прошептал:

– Божественная, маленький Птолемей уснул.

– Хорошо, Потин. Теперь ты и сам можешь отдохнуть.

– Доброй ночи вам, госпожа, и доброй ночи вашим сестрам, – сказал он и закрыл дверь.

Арсиноя фыркнула.

– И чего это он с ним так носится?

– Потому что любит, – ответила Клеопатра. – А ты просто завидуешь.

– Лучше молчи, приблудная!

Клеопатра ахнула. Семейная идиллия, царившая мгновенье назад, сменилась враждой и ненавистью. Будто искра пробежала между ними и обнажились их истинные чувства.

Клеопатра схватила сестру за льняной сарафан и дернула его изо всех сил. Арсиноя завизжала и вцепилась ей в волосы.

Береника и старшая Клеопатра принялись их разнимать.

– Да перестаньте же вы!

Сестры отпустили друг друга. Тяжело дыша, они смотрели на Беренику.

– Еще раз такое увижу – брошу вас в темницу! Мы все Птолемеи! Ты слышишь, Арсиноя? Ты поняла меня?

– Да, – буркнула та.

– Да, у нас у всех разные матери. Зато у нас у всех один отец! Вы все меня слышите? У нас у всех одна кровь!

Береника перевела дух и уже более спокойно добавила:

– Я вас наказываю.

– Как? – одновременно воскликнули Арсиноя и Клеопатра.

– Как? – царица внимательно посмотрела на девочек. – На протяжении тридцати дней вы не будете приходить ко мне в спальню для девичьих разговоров. Отныне это дозволено лишь старшей Клеопатре. А теперь все разошлись по своим спальням. Я сказала, разошлись!

Пожелав царице доброй ночи, сестры вышли.

– Как же вы глупы! – вынесла им приговор старшая Клеопатра. Гордо задрав голову, она направилась в свои покои.

– Это все из-за тебя, длинноносая уродина, – прошипела Арсиноя.

Клеопатра ударила ее в плечо.

– Замолчи, пустышка, или я позову Беренику!

Показав друг другу язык, они разошлись.

Переживая чувство острого одиночества и несправедливости, Клеопатра долго не могла заснуть. Обидные и злые слова глубоко ее тронули. Она ворочалась с боку на бок, подходила к окну, заглядывала в смежную комнатку Мути, так и не решившись ее разбудить. Клеопатра долго гляделась в старое зеркало, рассматривая в нем свое лицо – кстати, его изрядно портил длинный нос с горбинкой, фамильная черта всех Птолемеев. Заснула она лишь на рассвете, когда из-за горизонта показалась огненная колесница бога Ра.

4

Устроившись на расшитых бисером и золотой нитью подушках, сестры вкушали сладости. Каждая из них была одета в платье, соответствующее ее положению. Царица Египта облачилась в плиссированную тунику, отделанную аппликациями и драгоценными камнями, Арсиноя – в платье, стянутое под грудью и свободно ниспадающее к ногам, и только Клеопатра была в простом льняном сарафане. Сестры могли лишь недоумевать и судачить о странных вкусах Клеопатры, впрочем, чего еще можно было ожидать от юной девушки, большую часть времени проводящей в библиотеке за манускриптами?

Беседы в саду были любимым занятием сестер, правда, зачастую они заканчивались крупными ссорами. Братьев они к себе не приглашали. Вообще они, братья и сестры, жили немного обособленно, встречались только по большим праздникам да иногда за столом.

– Клеопатра, сколько ты знаешь языков?

– Пока четыре, – спокойно ответила та, совершенно не испытывая никакого чувства превосходства.

Арсиноя прыснула.

– Для чего они тебе?

– Я говорю на них.

– С кем?

– С Аполлодором, например.

– А что дальше?

– Что дальше?

– С кем ты еще собираешься разговаривать?

– С людьми, для которых эти языки родные. Мир ведь очень большой.

Арсиноя причмокнула, закатила глаза и со всем высокомерием, на которое только была способна, промолвила:

– На-чи-на-ет-ся.

– Погоди Арсиноя, ведь это очень интересно, – вмешалась в разговор Береника. – Ты хочешь путешествовать по миру, Клеопатра? – Царица даже не догадывалась о том, как была близка к заветным мечтам сестры.

– Может быть… – уклончиво ответила та. – Аполлодор говорит, что у меня есть способности к языкам.

– Значит, ты можешь выучить любой язык?

– Да.

– Как раз вчера мне Архелай рассказывал о племени троглодитов. Они живут в пустыне. Ты смогла бы выучить их язык?

Клеопатра с трудом сдержала улыбку. Прошлой ночью она подглядывала за любовными утехами Береники и ее мужа. Архелай, занятый лишь своими победами, вряд ли вспоминал о каких-то там троглодитах.

– Конечно, – ответила Клеопатра, – если в библиотеке есть переводы и словари, я выучу.

Царица внимательно смотрела на сестру.

– Ты умница, Клеопатра. Самая способная из всех нас, – с какой-то затаенной грустью добавила Береника. – Ты знаешь, а я в библиотеке так никогда и не была.

Арсиноя фыркнула и демонстративно отвернулась от Клеопатры.

– Ты ведь часто туда ходишь?

– Почти каждый день. Береника, я могу тебе все показать, тебе понравится…

– А где старшая Клеопатра? – испытывая мучительную зависть, перебила сестру Арсиноя.

– Она себя плохо чувствует. С ней лекарь, – ответила царица. – Я с огромной радостью пошла бы в библиотеку, но у меня столько государственных дел, особенно теперь, когда наш отец стал «другом и союзником римского народа».

– Этого не может быть! – в один голос воскликнули сестры.

– Увы… Мне сообщили, что консул Цезарь провел в сенате этот закон в обмен на шесть тысяч талантов.

– Сколько? – На мгновение Клеопатре показалось, что она ослышалась. – Но ведь это почти что наше наследство. Отец не может так поступить с нами!

– Глупая девчонка, он может все: и пустить по ветру наше наследство, и продать нас самих.

– Думаю, ты слишком сгущаешь краски, Береника, – решила вмешаться в разговор Арсиноя.

– Напротив, я преуменьшаю, чтобы лишний раз не пугать вас.

– И что ты намерена делать? – спросила Клеопатра.

– Ждать. И собираться с силами.

Клеопатра задумалась. А что бы сделала она? Промедление смерти подобно, а ждать можно вечно. Победа всегда на стороне самого хитрого и ловкого. И все-таки как хорошо, что груз этих забот лежит на плечах старшей сестры. Чтобы ни произошло в их семье, вряд ли кто обидит самых маленьких. Наверное, так же думала и Арсиноя. Узнав, что смертельная опасность ей не грозит, она напрочь потеряла интерес к разговору.

– С вами так скучно… – протянула она, вставая с подушек и потягиваясь, словно кошка. – Пойду я, наверное…

– О, боги, как же ты глупа! – в сердцах проговорила Клеопатра.

– Как и ты сама.

Мягко покачивая бедрами, Арсиноя направилась во дворец.

– О-о-о… – протянула Береника, – да у нее бедра раздались.

– Что? – не поняла Клеопатра.

– Когда начинаешь жить с мужчиной, бедра становятся шире и походка меняется.

– С мужчиной?

– А ты разве не знала? Арсиноя завела себе любовника, хотя ей только одиннадцать. А тебе уже тринадцать, – многозначительно добавила царица.

Береника испытующе посмотрела на Клеопатру. Девочка не покраснела и не отвела взгляд.

– Каждый сам себе выбирает дорогу. Я еще не встретила своего мужчину.

Царица покачала головой.

– Что ж… Когда встретишь, расскажи мне об этом. Ведь мне надо замуж вас выдать.

– Хорошо, сестра. Я пойду, меня Аполлодор, наверное, заждался.

– А что у тебя сейчас по расписанию?

– Геометрия.

Царица грустно улыбнулась.

– Если бы и твои сестры вот так же учились… Ну иди, иди.

Добежав до дворца, Клеопатра обернулась. В белоснежной беседке полулежала на подушках молодая царица – старшая сестра, заменившая ей мать. Именно такой запомнится она ей на всю жизнь. Клеопатра видела, как к беседке подошел Архелай. Видимо, он все время был рядом, но выжидал, когда возлюбленная останется одна. Сняв с себя набедренную повязку, он лег на Беренику. От любопытства и нарастающего желания Клеопатра встала на носочки и вытянула голову, чтобы получше все рассмотреть. Она уже знала каждое движение чужой любовной игры, но ей хотелось смотреть снова и снова…

Тяжело вздохнув, Клеопатра нехотя вошла во дворец. Наставник обычно наказывал за опоздания. Пытаясь перебороть плотское желание, Клеопатра бежала по дворцовым галереям. Это странное желание появилось в ее теле с того момента, как она начала подсматривать за любовными утехами старшей сестры.

Вбежав в комнату, Клеопатра закричала:

– Аполлодор, ты представляешь… – и тут же осеклась.

– Госпожа, вы опоздали на урок, – произнес он медленно и надменно.

– Ну, Аполлодор, ты только послушай, что я узнала…

– Ничего не хочу слушать! Дисциплина прежде всего! Садитесь!

Послушно расположившись за маленьким учебным столом, раскрасневшаяся Клеопатра откровенно посмотрела на наставника. Тот нахмурил брови. Долго гадать не было надобности.

– Ты опять застала царицу за интересным делом?

– Не только. Оказывается, у Арсинои появился любовник, а еще моего отца официально поддержали римляне.

Аполлодор поморщился.

– Какой интересный порядок новостей. Любовник Арсинои для тебя важнее собственного будущего, которое теперь совершенно неопределенное. Какая странная девочка! Зависть для тебя важнее чувства собственной безопасности.

– Я… – Клеопатра потупилась и замолчала. В словах наставника был большой резон. И, что самое невыносимое, он был прав.

Подойдя к окну, Аполлодор стал рассматривать небо и роскошный царский сад, где росли деревья еще со времен фараонов. Их перевезли сюда из Мемфиса при Александре Македонском.

– Как странно, – медленно и задумчиво проговорил наставник, – древних истинных царей этой земли давно уже нет, а деревья, посаженные их собственными руками, еще живут. Какая сила поддерживает их столько лет? Не дает им засохнуть, умереть? Быть может, это тоска одиноких царей, взирающих с небесного Дуата на свой бывший земной удел? Быть может, царская печаль оттого, что нет более сильных царей? Была великая могущественная империя, а теперь только несколько деревьев осталось. И ты, одна из ее наследниц. Это неважно, что в тебе нет крови фараонов, ты божественная дочь царя. Ты царица! Твоя судьба отмечена особой печатью. Ты, как и все цари, будешь вечно пребывать в Дуате, ни один смертный и мечтать о таком не смеет…

Аполлодор всплеснул руками и, смущенно улыбаясь, отошел от окна.

– Да о чем же это я? Прости, забыл, ведь у Арсинои появился любовник, а я тут про царей, про вечность…

Клеопатра вскинула голову. Аполлодор поправил на себе тунику, взял в руки чертежи.

– Хочешь, тоже заведи любовника, – продолжил он как бы между прочим. – А когда закончишь в изгнании или проституткой, кроме себя винить будет некого…

– Я…

– Помолчи! Вместо того чтобы заниматься делами государства, твоя сестра предается разврату и убийству своих мужей. Тем же занимался и твой отец. И где он сейчас? Словно попрошайка обхаживает римлян и выклянчивает помощь против своих детей! Тебе еще привести примеры?

– Нет… – Клеопатра отрицательно замотала головой. – Я все поняла…

– Не в каждом течет царская кровь! – перебил ее Аполлодор. – Тебе повезло! Однако ты не желаешь оценить своего везения. Ты обладаешь многими талантами. И все, что тебе нужно сделать, – это развивать их, совершенствоваться и изучать науки, как и подобает истинной гречанке. Если поставишь плотское превыше всего, то окажешься такой же проституткой, как и твои сестры. Ты погубишь себя! Ты сгинешь, как сгнили до тебя множество Птолемеев и прочих царей-неудачников!

– Я и так занимаюсь только наукой! – воскликнула Клеопатра.

Аполлодор надменно поджал губы. Способны ли его слова направить в нужное русло эту горячую птолемеевскую кровь?

– Так продолжай!

Положив перед девочкой чертежи, он смягчился:

– Ты обязательно попробуешь мужчину. Но только тогда, когда научишься владеть собой и освоишь все науки. Впрочем, я все равно тебя накажу.

– За что? – всхлипнула Клеопатра.

– За то, что не справилась с возбуждением. За то, что мне его показала. За то, что плотское ставишь превыше всего. А если бы тебя еще кто-то встретил? Мужчина мог бы легко воспользоваться твоим состоянием.

Девочка покраснела.

– У нас во дворце только евнухи.

– А я разве евнух? А Архелай евнух?

– Вы бы… вы бы… А Архелай с Береникой…

– А если бы во дворце появился мужчина, подкупленный Арсиноей? Именно для того, чтобы опозорить тебя! А? И что тогда? Ты должна все учитывать! Ты должна управлять своей судьбой, а не наоборот!

– И каким же будет наказание? – смиренно спросила Клеопатра.

Аполлодор задумался.

– Пять заданий по геометрии и пять по математике. Завтра покажешь.

– Но как я все успею сделать?

– Моя госпожа, ты успеваешь подсматривать за Береникой, а теперь, как я понимаю, еще и за Арсиноей, так что для науки ты тем более найдешь время.

5

Слова наставника заставили Клеопатру серьезно задуматься. Разумом она понимала, что он прав во всем, а вот сердцем… К чему так настойчиво изучать науки, если она все равно никогда не станет царицей Египта? Сумеет ли Береника выдать ее замуж за какого-нибудь иноземного царя? А если нет, что вероятнее всего, то ей достанется кто-нибудь из александрийской знати. Почему бы ей не внести немного легкомысленности в свою жизнь? Ведь чтобы стать царицей Египта, ей надо избавиться от Береники, от старшей Клеопатры и, в конце концов, от отца. О, нет! Она не то что бы не знает, как все это правильно сделать… но она и руки не посмеет поднять! Клеопатра вспомнила мертвого брата. Раскинутые руки, полуоткрытый рот… Как страшна и нелепа смерть. Как она ее напугала! Чтобы надеть на голову корону, ей придется постоянно иметь дело со смертью. Нет, нет! Нет…

С наступлением сумерек Клеопатра почувствовала нетерпение. Так хотелось узнать, что же именно происходит у Береники в спальне! Что за любовник у Арсинои? Сидя над заданиями, девочка поняла, что в голову ей ничего не идет. Наконец решение было найдено. «Я буду подсматривать не каждый вечер, а только иногда», – Клеопатра почувствовала, как с ее плеч свалилась огромная тяжесть. Совершенствованием нужно заниматься постепенно. Довольная тем, что избавилась от угрызений совести, поздно ночью Клеопатра пробралась в секретную комнату, расположенную за спальней Арсинои. Отсюда все было видно и слышно. Во всех царских покоях имелись такие секретные комнаты. О них Клеопатра узнала, когда наставник принес ей план дворца и заставил его выучить.

– Значит, и за мной могут подслушивать и подсматривать?

– Безусловно.

– Что же тогда можно сделать?

– А что ты предлагаешь? – с такой же интонацией спросил Аполлодор.

– Надо закрыть ее на тайный замок, а ключи будут только у меня и у тебя.

– Хорошо, госпожа.

Так было и сделано, а маленький ключик Клеопатра спрятала в своем тайнике.

Никто из ее родни никогда не интересовался планом дворца. Это была ничем неоправданная беспечность людей, находящихся у трона. И теперь, даже если кому-то вдруг и захотелось бы посмотреть на план царского дворца, это было уже невозможно: Аполлодор его выкрал, а Клеопатра спрятала в тайнике.

Устроившись поудобнее на маленькой подушке, которую она предусмотрительно взяла с собой, девочка прильнула к небольшому отверстию. И тут же была разочарована: пока она разбиралась с геометрией, Арсиноя и ее любовник уже насладились друг другом. Клеопатра тяжело вздохнула, пытаясь унять раздражение и злость. В следующее мгновение она вздохнула от разочарования, ибо ей наконец-то удалось рассмотреть лицо таинственного любовника. Это был не кто иной, как сын главного садовника – Хнум. «Какая дура, – подумала Клеопатра, – связаться с садовником, тогда как в Александрии много красивых и знатных мужчин! Для чего он ей?» Девочка прислушалась к разговору между сестрой и Хнумом, тот убеждал ее в том, что она самая необыкновенная из всех женщин, что он знал. А знал он многих. Клеопатра скривилась. Как это противно и оскорбительно, когда тебя с кем-то сравнивают. Особенно с другими женщинами. «Меня никогда не будут сравнивать. Потому что такой, как, я больше нет», – с такой мыслью Клеопатра покинула убежище. Закрыв дверь потайной комнаты, девочка вышла в прохладные галереи дворца.

– Ну как, насладилась? – услышала она за спиной голос наставника.

Клеопатра вздрогнула и почувствовала, как ее лицо залило краской. От страха, что ее поймали, девочка прижала руки к сердцу.

– Аполлодор, как ты смеешь…

– Смею, моя госпожа, смею! Потому что кроме меня, ты здесь никому не нужна. И кроме меня, тебя здесь никто не любит.

Наставник говорил тихо и спокойно, но это еще больше нагнетало страх и усиливало стыд, чем если бы он просто кричал.

– Пойми, если ты не начнешь бороться со своим грязным желанием подглядывать за голыми людьми, если ты не будешь воспитывать в себе силу духа, ты пропадешь! Сгинешь!

– Я… я… – Клеопатра с трудом сдерживала слезы, она крепко сжала губы и еще крепче прижала руки к сердцу.

Она стала самой себе отвратительна, оттого, что ее губительная тайна приносит ей столько страданий, а сама она подвергается осуждению.

– Если бы это была случайность, я бы ничего не говорил. Но ты делаешь это постоянно, уже на протяжении двух лет. Ты слышишь! Двух лет! И твоя наклонность только усугубляется. Безусловно, у тебя дурная наследственность, и кто знает, какие еще извращения и болезни со временем у тебя проявятся, но никто кроме тебя с ними не справится! У тебя два пути. Или твоя развратность тебя погубит, или ты возьмешь над ней верх. Доброй тебе ночи, госпожа!

Клеопатра осталась одна в сумрачной галерее. Свет масляных ламп порождал странные, причудливые тени. Во всем дворце стояла удивительная, неправдоподобная тишина. Жалобно всхлипывая, она зашла за колонну, дав волю слезам. Стыд, позор, одиночество – сколько чувств перемешалось сразу в ее детском сердце! Ах, если бы мама была жива, жить было бы легче! Как побороть в себе это пагубное влечение? Что надо сделать, чтобы оно исчезло, а грязные желания перестали ее беспокоить? Немного успокоившись, Клеопатра села на мозаичный пол и обняла мраморную колонну. Глядя в окно, девочка задумалась о своей жизни и о будущем. Каким оно будет? Что ждет ее? Так хочется, чтобы было много счастья и любви. Нет, не так. Пусть счастьем и любовью будет наполнен каждый день. И навсегда исчезнет одиночество. А взамен… Взамен она будет добродетельной и справедливой. Клеопатре показалось, будто одна звезда из бесчисленного множества подмигнула ей. Неужели боги услышали ее желание?

6

Подняв крышку сундука, я высыпаю на пол его содержимое. Под ногами валяются папирусы, пергаменты, дощечки. В них – вся моя жизнь. Моя личная переписка с Цезарем, Антонием и другими царями. Быть может, все это сжечь? Нет. Надо перебрать. Уничтожить только самое опасное, а все остальное оставить. Кто знает, может еще пригодится. Ведь Октавиан тонко дает мне понять, что сумеет спасти, сохранить мою жизнь, оставить за мной все мои привилегии и титулы. О, боги, боги, могла ли я тогда в Риме представить себе, что этот сопливый и тихий мальчишка будет в своих руках держать мое сердце? Оскорбляя его своей заносчивостью и надменностью, я нажила самого злейшего врага. Мстительный гаденыш!

Сев на пол, я принимаюсь перебирать личный архив. Столько лет ушло на его собирание, и вот… Письма, просьбы, доносы, тайные указы, планы дворцов… Я грустно улыбаюсь. Вот он. Самый первый план дворца, который когда-то меня заставил выучить Аполлодор. Дворец, в котором я провела свои детство и юность. Страшное место, кровавое. Сколько всего я в нем повидала, пережила. А сколько было смертей… Глупых, безумных, но необходимых. Этому научил меня отец. В жизни царей все смерти необходимы, даже самых близких и любимых людей. Только сейчас я понимаю, как же он был прав. Справа я кладу то, что собираюсь сжечь, а слева то, что пока можно оставить. А это что? Я беру в руки дощечку. Много лет назад, коряво выводя буквы, я записала: «Первого числа лекции по медицине. Молодой лекарь Олимпа будет объяснять внутреннюю работу органов человека. Со второго по пятое число лекции по математике». Мягкая улыбка трогает мои губы. Сколько милых сердцу воспоминаний… На дощечку капают слезы. Это все усталость последних месяцев, переживания, волнения… Я готова плакать из-за любого пустяка. Но ведь это не пустяк! Это моя юность!

Забыв про архив, я подхожу к окну, крепко прижимаю к груди дощечку. О, боги, как же она сохранилась? Я вдыхаю в себя ароматы моря, вглядываюсь в мерцание звезд, укутываюсь в ночную мглу, и в моем сердце тлеет слабая надежда: быть может, боги дадут мне шанс все исправить? Я окунаюсь в ночную тишину, прислушиваюсь к дыханию своего прошлого. Дети не выбирают родителей. Нет моей вины в том, что во мне течет царская кровь. Кровь Птолемеев, жестоких и расчетливых убийц. Я боролась с зовом крови. Но корона… Золотой обруч с литой змейкой. Разве можно такое выпустить из рук? Разве есть на земле что-то, что было бы равноценно власти? Любовь, добро, справедливость? Сказки для дураков! Это разъяснил мне еще Цезарь. Теперь я ему верю. А поверить Цезарю заставил меня Антоний своим жалким и трусливым поведением, своими пирушками и пьяным безумием. Но кто сделал его таким? О, нет, это не я! При чем здесь я? Я всего лишь пытаюсь спасти себя, своих детей и Египет! Нет? Хорошо! Я хочу спасти только себя! И в чем моя вина?!

В гневе я разбиваю табличку. Она разлетается осколками по полу. Мне становится страшно. Что же я наделала? Сама судьба хранила ее столько лет, а я посмела пойти против судьбы. Собрав осколки, я кладу их перед собой. Табличку не склеить. Как и многое в моей жизни. Передо мной лежит груда маленьких осколков. Мое разбитое детство и страшная судьба. Когда же началось мое падение? Наверное тогда, когда Цезарь поджег Александрийскую библиотеку. Мою родную и любимую библиотеку, мой настоящий дом. А я… Я улыбалась тогда и, превозмогая боль, глупо и нелепо шутила: «Что не позволено смертным, то позволено Цезарю». Вот так я предала свой настоящий дом, тысячи рукописей, которые залечивали мои душевные раны и дарили бесценные знания. Предательница… Я хочу отвернуться от самой себя, оправдаться, разъяснить. Я… Ведь так тяжело быть богом на земле. Здесь столько зла, обмана, лицемерия. Я не всегда была такой…

– Божественная…

Я вздрагиваю, оборачиваюсь, удивленно смотрю на Хармион. Как она посмела войти без приглашения? Разве я звала ее?

– Что тебе надо? Как ты вошла?

– Божественная, простите меня! Я долго вас звала, но вы не откликались. Я осмелилась преступить запрет лишь тогда, когда услышала ваши крики.

– Какие крики? О чем ты?

– Вы так страшно кричали…

– Что ты несешь?

И тут до меня доходит: я стою посредине спальни, а вокруг меня разбросан личный архив. О, Исида! Все мои тайны перед глазами служанки!

– Убирайся! Убирайся отсюда!

– У нее началась лихорадка…

– Что?!

…Передо мной стоит лекарь Олимпа. Как он здесь оказался? И почему он так молод? Он с любопытством вглядывается в мое лицо. Что это, насмешка? Он что, насмехается над моим носом? Над моей внешностью?..

– Все будет хорошо, госпожа. Хармион, я надеюсь, у тебя хватит ума не выполнять приказы безумной царицы?

– Олимпа, что ты себе позволяешь? Как ты здесь оказался? Да что здесь происходит?!

7

Положив свитки на мраморный стол, главный смотритель библиотеки вежливо спросил:

– Что-то еще госпожа?

– Благодарю тебя, Тифаний. Пока достаточно. Каков план лекций на следующий месяц?

– Сейчас скажу.

Вытащив из-под рукописей смятый папирус, он начал медленно зачитывать:

– Первого числа лекции по медицине. Молодой лекарь Олимпа будет объяснять внутреннюю работу органов человека. Со второго по пятое число лекции по математике, так… далее… что тут у нас? А-а-а… позвольте мне сказать в общем: лекции о поэзии, литературе, философии, астрологии, истории. Двадцать третьего числа я лично буду вести лекцию, посвященную Александрийской библиотеке, ее истории, архивам, каталогам. Вот еще интересное, разбор речи Цицерона «О царях Александрии». Что скажите, госпожа?

– Запиши меня на все занятия.

– Непременно! О, вы оказываете нам такую честь!

– Тифаний, я могу взять у тебя план, чтобы переписать его?

– Разумеется, госпожа.

Разместившись в самом дальнем зале библиотеки, Клеопатра приступила к чтению «Истории Египта», сочиненную жрецом Манефоном. Вернее было бы сказать «Истории Кемета» – именно так коренные жители называли свою землю, но греки переименовали все на свой лад. Перед Клеопатрой разворачивалась древняя и великая история народа, который когда-то правил всем миром. Постепенно сильных и великих царей сменили слабые и безрассудные. Империя пала, поглощенная иноземными завоевателями, сначала ливийцами, затем персами. Только при Александре Македонском, основавшем новую столицу – Александрию, Кемет будто бы воспрял духом. Вместе с Александром сюда пришли греки и переименовали страну в Египет. Началась новая династия Птолемеев. Именно политика Птолемеев, стяжательская и бездарная, привела к тому, что Египет оказался под угрозой поглощения Римской империей.

Клеопатра не сразу заметила, что она давно отвлеклась от рукописей и мечтательно смотрит в окно, отдавшись во власть странных фантазий. Ей казалось, будто бы она царица Египта, сумевшая возродить былые величие и мощь. Наравне с Римом она правит миром, а со временем с помощью политических интриг будет править и самим Римом. А рядом с ней… Клеопатра замерла от сладостного томления. А рядом с ней находится удивительный мужчина. Он мудрее, сильнее и старше ее. Да, именно так! Самый необыкновенный мужчина, который намного старше ее. Он обучит ее тонкостям власти и любви. Девочка мечтательно вздохнула. Поскорей бы сбылись ее мечты!

Клеопатра просидела в Александрийской библиотеке до вечера. Уходя, она попросила разрешения у Тифания взять на несколько дней «Историю» Геродота. Ей хотелось перечитать места о распутных царицах, которые, как и она, обладая удивительными способностями и талантами, стали жертвами пороков. О них вспоминали только благодаря Геродоту. «Он, наверное, тоже страдал каким-нибудь пороком, – язвительно думала Клеопатра, идя по галереям библиотеки, – раз так смаковал то, что описывал».

– Госпожа!

Девочка оглянулась и непроизвольно улыбнулась. Нет, она не умела хранить обиду на человека, который искренне ее любит. Аполлодор может быть строгим и суровым, но все это ей только во благо.

– Давай поднимемся на крышу библиотеки. Сегодня чудный закат.

– И посмотрим Александрию?

Сириец улыбнулся.

Когда они поднялись на крышу, у Клеопатры перехватило дыхание. Перед ней простирался пейзаж такой невероятной красоты! От восторга она захлопала в ладоши, подпрыгнула и раскинула руки. Как было бы здорово взлететь подобно птице! Взмыть в самую синеву! Изумить богов своей смелостью и отчаянием!

– Клеопатра, будь осторожна!

Она счастливо засмеялась.

– Смотри Аполлодор, я лечу!

Девочка побежала вдоль балюстрады, махая руками словно крыльями. Ах, если бы ее подхватил ветер, поднял над городом! Над величайшим городом мира! Вдоволь набегавшись и накричавшись от восторга, Клеопатра вернулась к наставнику.

Поставив ногу на небольшое возвышение и скрестив на груди руки, Аполлодор задумчиво вглядывался вдаль. В его облике было столько гордости и надменности, что любой мог бы принять его за царя. Прямая спина, никогда не прогибавшаяся под сильными мира сего, смуглая кожа, тонкие черты лица, орлиный нос, смоляные волосы и брови. Кровь в нем текла сирийская, но в душе он был греком. Клеопатра крепко обняла Аполлодора. Как хорошо, что он есть! Без него ее жизнь была бы еще тяжелее и горше. Одиночество – нелегкая ноша.

– Интересно, что чувствует царь, глядя на величественный город под ногами, всецело ему принадлежащий? А, Клеопатра, что ты чувствуешь? Ведь этот город основал твой великий предок – Александр Македонский!

– Восторг! И… что все это – мое!

Аполлодор внимательно посмотрел на нее и неожиданно грустно сказал:

– Как бы и я хотел это чувствовать.

По легенде, Александр Македонский решил основать город после того, как во сне ему явился Гомер и указал место для строительства – полосу земли, протянувшуюся вдоль египетского берега Внутреннего моря – так называли греки Средиземное море. Александрия с самого начала задумывалась как греческий город, а не египетский. К этому склонялся и главный зодчий города – Динократ Родосский, спланировав его в форме, близкой к прямоугольнику, в отличие от извилистых улиц Рима. Город был возведен на месте древнего поселения Ракотис, в том единственном месте на побережье Египта, где можно было построить город-порт благодаря менее илистой почве. От северных ветров и открытого моря Александрия была защищена грядой рифов и островом Фарос, который соединялся с городом гептастадией[1]. Со временем на острове построили храм Посейдону, Исиде и знаменитый Александрийский маяк, свет которого был виден на много десятков стадий. Строительство маяка, возведением которого занимался архитектор Сострат Книдский, заняло пять лет. Маяк был настолько великолепен, что Сострат, страшась забвения, в его основании высек надпись: «Сострат, сын Декстифона из Книда, посвятил богам-спасителям ради мореплавателей». Надпись он прикрыл слоем штукатурки, на которой было вырезано имя Птолемея Сотера.

С востока на запад через Александрию проходил главный торговый путь – Канопская дорога, от которой расходились улицы, пересекаясь с ней под прямым углом; дорога также соединяла восточные и западные ворота. К северу от главной улицы располагались дворцовый квартал, базилика и еврейский квартал. Южная часть города выходила на дельту Нила и Мареотидское озеро.

После поражения Карфагена в Пунических войнах морское и торговое первенство перешло к Александрии – культурное и научное первенство ему давно принадлежало. Лишь Рим, возвысившись, превзошел этот необыкновенный город.

Клеопатра посмотрела вниз. Александрия была словно на ладони. Дома, дворцы, храмы, пронзительная зелень садов, фонтаны и маленькие человечки… А вдали, рядом со стадионом, возвышался Серапеум – монумент, выстроенный ее предками в честь бога Сераписа. Девочка улыбнулась. Отсюда Мусейон и гимнасии были очень близки, достаточно было перепрыгнуть с одной крыши на другую.

– Смотри!

Аполлодор указал рукой на огромный огненный шар, падающий в морскую гладь. Великий бог Ра возвращался домой и, скрывшись за горизонтом, уступал место Нут – темному небу с бесчисленными звездами, небесному Дуату, с которого на земные дела взирали древние цари.

– Что бы не случилось сегодня во дворце, постарайся не покидать свою половину.

– О чем ты?

– Просто запомни то, что я тебе сказал.

– Хорошо, наставник.

– Нам пора возвращаться.

Перед тем как войти в свои покои, девочка решила заглянуть к старшей Клеопатре. Уже несколько дней сестра болела странной болезнью, никто не мог определить, что это и как следует лечить. Старшая Клеопатра была бледной и хрипло дышала. Положив ладошку на лоб сестры, девочка с ужасом воскликнула:

– Да ведь она горит!

– Госпожа, – ответил ей лекарь, – я делаю все, что могу. Вам лучше покинуть спальню. Быть может, это заразно.

Обняв сестру, Клеопатра прошептала ей на ухо:

– Выздоравливай скорее.

Ночью девочка проснулась от какого-то тревожного предчувствия. Будто бы что-то уже случилось, страшное и непоправимое. Накинув легкую тунику, Клеопатра разбудила Мути, приказав ей идти за ней. Не дожидаясь, когда старая служанка оденется, девочка выбежала из спальни. Во дворце стояла тревожная тишина. Она вспомнила слова наставника, но… Ведь именно сейчас происходит нечто ужасное и она не может, не имеет права оставаться в стороне. Ей стало страшно. Точно такая же тишина – мрачная, звенящая – была в день похорон брата. Девочка бросилась в покои старшей Клеопатры. Странное чувство, живущее где-то внутри нее, подсказывало ей, что беда случилась именно там. Вбежав в спальню сестры, девочка замерла. Сидящие на коленях служанки плакали и причитали, лекарь что-то говорил царице, та, как и Клеопатра, была в легкой тунике – видимо, она надела первое, что попалось под руку, когда ей сообщили о страшной вести. Береника плохо слушала, она не могла отвести взгляда от белого лица мертвой сестры.

– Божественная, она умерла настолько тихо, что я даже не сразу понял.

– Так что это за болезнь?

– Божественная… – лекарь замялся, – сейчас я думаю… что это был яд…

– Что?! – Береника побелела. – Ты ошибаешься! Кому мешала Клеопатра?

– Божественная, это всего лишь предположение…

– Это неверное предположение…

Клеопатра заплакала, она понимала, что необходимо подойти к сестре, в последний раз обнять ее, поцеловать. Но… она не могла преодолеть ужас и отвращение, исходящие от мертвого тела. Смерть… Опять смерть… Закрыв рот ладонью, она вернулась в спальню. Еще одна смерть. Глупая и нелепая. Теперь их осталось пятеро, а еще год назад было семеро. Это все проклятый дворец! Здесь постоянно умирают, а увеселения сменяют похороны. Клеопатре было невыносимо оставаться одной. Она жалобно позвала:

– Мути! Мути!

Старая служанка, стоявшая в дверях спальни, подошла к ней и крепко обняла.

– Что ж поделать, госпожа, если боги так решили…

8

Клеопатра любила путешествовать. Каждый год они с Аполлодором отправлялись в поездку по Нилу или по древним городам Египта. В первую очередь, это была хорошая возможность поговорить на чужом языке, ведь среди Птолемеев она единственная знала язык коренного населения Египта. Путешествия позволяли ей лучше понять землю и народ, некогда подчиненный ее предками. Огромное впечатление на девочку произвели религиозные культы, наполненные мистицизмом и древностью, так что от них шла кругом голова. Клеопатра изучила весь пантеон египетских богов, избрав себе в покровительницы Исиду, богиню любви и материнства. Почему именно ее? Клеопатра была поражена ее невероятной красотой и могуществом. В глубине сердца она лелеяла мечту стать похожей на Исиду. Но… Все портил ее фамильный птолемеевский нос и избавиться от него не представлялось никакой возможности.

Вот и сейчас, сразу же после похорон старшей Клеопатры, она и Аполлодор, взяв с собой сундук с вещами и огромное количество рукописей, на царской барке отправились в путешествие по Нилу. Почему-то Аполлодор очень торопился, а Клеопатра делала вид, что не замечает этой поспешности. Она быстро связала просьбу наставника не выходить из спальни со словами придворного лекаря о возможном отравлении сестры. Конечно, предполагать такое было невероятно, но… получалось, что наставник отравил старшую Клеопатру. Для чего? Зачем? А главное, что чувствовала она сама, думая о таком варианте развития событий? Вначале Клеопатра испытала страх, как и любой другой человек, страх перед смертью, затем непривычное чувство пустоты. Когда то, к чему ты привык, вдруг исчезло, а потом… Потом она поняла, что на одну ступеньку приблизилась к трону. И все тяжелые чувства как рукой сняло. Осталось только одно – незнакомое, непонятное, смутное ощущение, что-то вроде благодарности к наставнику. Но об этом Клеопатра старалась не думать. И ни разу и словом не обмолвилась, что в ту ночь все-таки вышла из своей спальни. Быть может, ее вела сама судьба? То, что еще вчера было невозможным, сегодня уже находилось в пределах досягаемости.

В путешествие по Нилу Клеопатра взяла с собой «Историю Египта» Манефона, Геродота и Платона. Особо внимательно слушала Клеопатра рассуждения наставника о проводимой Римом политике, о римских государственных деятелях и о том, что ее отец все-таки вернется в Александрию.

– И что тогда? – спросила она.

– Что?.. Беренике не поздоровится, а за себя можешь не волноваться.

– Ты думаешь, он все еще любит меня?

– Он любил твою мать, а это намного серьезнее, чем если бы он просто любил тебя. Ты всегда была любимицей. Думаю, что после его возвращения ты сохранишь свой статус. И тогда…

Аполлодор замолчал, внимательно вглядываясь в черные глубокие глаза девочки.

– Я все поняла, – ответила Клеопатра. – Я не упущу своей возможности.

Сириец довольно улыбнулся.

– Ты самая необыкновенная из всех Птолемеев! Кстати, как только вернемся, возобнови свои занятия с учителем красноречия Теодотом. Как бы он тебе ни нравился, но он необходим. А владение ораторским искусством еще никому не повредило.

– А как долго мы будем путешествовать?

– Пока не вернется твой отец.

– Что? Но ведь он может вернуться через много лет или вообще не вернуться!

– Тебе нечего делать во дворце среди глупых людей. А Птолемей вернется скоро. Египет слишком лакомый кусок для римлян, а твой отец им сильно задолжал.

– А как же библиотека? Мусейон?

– Не переживай, говорю же тебе. Мы вернемся быстрее, чем ты думаешь.

Так и решили.

Проплывая мимо деревень, Клеопатра с удовольствием принимала подношения от крестьян. Все они смотрели на нее глазами, полными восторга и преданности. Весть о том, что маленькая принцесса, которая знает египетский язык и почитает богиню Исиду, вновь путешествует по Нилу, мгновенно облетела все провинции Египта.

– Смотри, как они почитают тебя, – говорил ей Аполлодор. – Ни Беренике, ни твоему отцу они не выказывали бы такого уважения.

Будучи гречанкой по крови, испытывая глубокое благоговение перед греческими философами и учеными и преклоняясь перед эллинским миром, Клеопатра обожала Египет. Невозможно было не любить эту огромную богатую страну с ее полноводной божественной рекой и высоким, колышущимся на ветру папирусом, с ее мистическими храмами и городами. Мемфис, Фивы – древнейшие столицы сказочной красоты некогда сказочно могущественной империи. Как же все временно на земле, и только богам доступна вечность!

Клеопатра посетила все египетские достопримечательности. Она восхищалась пирамидами, храмами Амона, Птаха, священного быка Аписа, аллеей сфинксов и самим сфинксом, пыталась разгадать загадку Лабиринта. Но больше всего ее поразили колоссы Мемнона и храм Хатшепсут. От всего этого веяло божественным величием и царским могуществом, будто само время покорилось мистическим памятникам старины.

– Я хочу быть похожа на египетскую богиню Исиду, – Клеопатра наконец-то решилась выразить вслух свое желание.

– О чем ты? – удивился Аполлодор.

– Я хочу носить такие же красивые одежды и красить лицо. Хочу, чтобы мое тело и волосы были самыми ухоженными.

– Вот оно что! – Аполлодор был безмерно рад.

В Клеопатре начинали просыпаться женственность и желание понравиться. Он знал, как она переживала из-за своей внешности, как просто одевалась, избегала женских украшений и красок. Значит, что-то начало меняться в ней. Боясь спугнуть это что-то, Аполлодор предложил:

– Завтра мы будем в Дашуре. Я могу подыскать для тебя женщину, которая обучит тебя всем женским премудростям.

– О, я очень прошу тебя об этом, Аполлодор!

Весь день Клеопатра крутилась возле декоративных зеркал, примеряя на себя платья и туники. Она даже отказалась от прогулки по городу, так велико было ее нетерпение. Неужели она будет красавицей? О, Исида, помоги Аполлодору найти такую женщину!

Наставник вернулся к вечеру.

Клеопатра, увидев рядом с ним женскую фигуру, замерла. Ей вдруг стало страшно. Может, все оставить как есть? Вдруг ничего не получится? От носа все равно никак не избавиться.

– Клеопатра! – услышала она довольный голос сирийца. – Госпожа моя!

Глубоко вздохнув, Клеопатра поднялась на палубу. И опешила. Ей почему-то казалось, что Аполлодор приведет старую женщину, умудренную жизненным опытом, ну, хотя бы, как Мути. А перед ней стояла молодая девушка.

– Сколько тебе лет? – спросила Клеопатра, не сумев скрыть любопытство.

– Двадцать два, госпожа.

Девочка облегченно вздохнула – слава богам, хоть не ровесница!

– Меня зовут Нефтида, госпожа. Это очень древнее кеметское имя.

Клеопатра знала, что и по сей день коренные жители называют Египет Кеметом.

– Мне это известно. И мне нравится твое имя.

– Госпожа, – вмешался Аполлодор, – я объяснил уже Нефтиде, чем она будет заниматься. И она согласилась отправиться вместе с вами в Александрию.

– Навсегда?

Девушка покраснела и ответила:

– Нет, госпожа, до тех пор, пока в этом будет необходимость. Моя родина здесь.

Клеопатра поняла ее. В Александрии жило много греков, египтян же почти не было. Там Нефтида будет чувствовать себя чужой. Кто захочет жить в городе, где все ему чуждо, пусть даже этот город самый красивый в мире! А еще… она хорошо понимала, каково это – быть не такой, как все.

Клеопатра с интересом рассматривала девушку. Невысокая, со смуглой кожей, тоненькая, словно папирус, и… как же красиво были подведены ее глаза!

– Я обучу вас всему, госпожа. Я даже раскрою вам секреты красоты нашей царицы Нефертити.

– Кого? – в один голос воскликнули Аполлодор и Клеопатра.

Девушка смутилась.

– Божественной Нефертити…

Клеопатра и сириец переглянулись.

– Я не знаю такой царицы. А прочла я много рукописей.

Нефтида пожала плечами.

– Не понимаю, о чем вы, госпожа. Нефертити была нашей царицей и самой прекрасной женщиной в мире. Она знала много женских секретов красоты.

– А ты откуда о ней знаешь? – спросил Аполлодор.

– От местного знатока вещей. Он мне про нее и рассказал.

– Так они называют колдунов, – пояснил наставник Клеопатре. – А что еще он тебе рассказывал?

– Что она и ее муж были проклятыми царями. Они поклонялись проклятому богу.

– Какому?

– Солнцу.

– То есть Ра, – уточнила Клеопатра.

– Нет, госпожа. Ра вечен и мы поклоняемся ему и сейчас. Это другой бог, проклятый.

– Невероятно! – Клеопатра удивленно смотрела на Нефтиду. – Мне казалось, что я знаю о Египте все, ведь я столько прочла и увидела!

– Да, это невероятно! – поддержал ее Аполлодор. – Неизвестные цари Египта… Постой-ка, если они были прокляты, то откуда колдун знает о женских секретах той царицы?

– Я не ведаю, господин. Наши знатоки вещей многое знают. Она была женщиной невероятной красоты. Ее кожа была бархатиста и упруга. Для этого ей приходилось каждое утро принимать ванну из теплого парного молока.

– Молока? – Клеопатра скривилась.

– Госпожа, вы будете ослепительно красивы!

Девочка покраснела и тяжело сглотнула.

Видимо, Нефтида поняла ее сомнения и тут же добавила:

– Красота, госпожа, это, прежде всего, обаяние. Именно оно обволакивает мужчину и покоряет его. Истинная же красота спрятана в вашем сердце. И я помогу вам ее раскрыть.

– Ну что, Клеопатра, последнее слово за тобой!

– Хорошо, Нефтида, я беру тебя с собой.

Аполлодор был доволен. Он переживал, как пройдет эта встреча. Нефтида была независима и самостоятельна, такой же была и Клеопатра. Найдут ли они общий язык?

Выяснилось, что Нефтида не просто так была связана с колдуном: она сама обладала магическими способностями и у нее даже были карты Рамзеса.

– Нефтида, ты погадаешь мне?

– Конечно, госпожа. Угодно ли вам, чтобы я сделала вам предсказание на всю жизнь или только на ближайшее будущее?

Клеопатра задумалась. Знать всю свою жизнь наперед было страшно, хотя и любопытно.

– Давай на ближайшее будущее.

Разложив карты, Нефтида всплеснула руками.

– О, госпожа, вас ждут огромные перемены! Ваша жизнь скоро изменится!

– Это хорошие перемены?

– Для вас они самые лучшие!

– А для кого они худшие?

Нефтида замялась.

– Да не думайте об этом!

– Что-то случится с Аполлодором?

– Нет, что вы, у вашего наставника большая удача!

– А у меня?

Нефтида затаила дыхание. Как бы девочка хорошо ни относилась к ней, но, скажи она правду, та прикажет выбросить ее за борт.

– Я вам так скажу, госпожа, – наконец-то нашлась Нефтида. – Огромную удачу вам принесет мужчина.

– Мужчина?

– Да. Он будет намного старше вас, но очень могущественный.

Клеопатру разбирало любопытство.

– А кто он? Это какой-то царь? А когда мы встретимся?

– О, госпожа, у вас так много вопросов. А у меня так сильно разболелась голова. Пожалуйста, позвольте мне немного отдохнуть. Чуть позже я отвечу на все ваши вопросы.

– Хорошо, Нефтида, – удрученно произнесла Клеопатра.

Поднявшись вечером на палубу подышать речным воздухом, Клеопатра увидела Аполлодора.

– Ты представляешь, Нефтида предсказала, что у меня появится очень взрослый и могущественный мужчина!

– Я в этом и не сомневался, госпожа.

– Почему?

– Ты совсем не смотришь на сверстников.

– Но они же глупцы!

– Вот именно! Тебе не о чем с ними говорить. И в постели они тебя ничему не научат.

В постели? Клеопатра вспомнила, что еще до путешествия она перестала подглядывать за любовными утехами сестер. И почему-то она уже не горела особым желанием. В ней стало что-то меняться.

– А что ты читаешь? – спросила она, заметив какой-то свиток в руках наставника.

– Тайный памфлет «Прорицание гончара».

– Почему тайный? О чем он?

– Здесь предсказывается, что наступит день, когда на юге Кемета объявится новый царь-египтянин и к нему перейдет вся власть. Столицей вновь станет Мемфис, а Александрия падет.

– О, Исида! – прошептала Клеопатра.

– Увы, но именно так египтяне относятся к Птолемеям. И тебе нужно это знать.

– Ты же сам видел, как они любят меня!

– Но они ненавидят греков и Александрию. Для них это чужой город, построенный чужеземцами. Истинное сердце Кемета, как они говорят, находится в Мемфисе.

– Этот памфлет…

– О, не переживай, тот, кто его распространял, уже в тюрьме.

– Это хорошо. – Клеопатра положила руки на деревянные поручни, подставив лицо речному ветру. Ей совсем не хотелось, чтобы кто-то еще, помимо ее родни, претендовал на трон. – Это хорошо, – повторила она.

А на следующий день, когда Нефтида рассказывала Клеопатре о свойствах благовоний и их правильном применении, к ней без разрешения вошел Аполлодор. Он был взволнован.

– Госпожа! Береника свергнута. Птолемей в Александрии.

9

Откуда исходит этот жар? А запах гари? О, боги, это горит библиотека!

Я выбегаю из спальни и оказываюсь перед горящей библиотекой. Вокруг меня раздаются крики, бегают люди. Старый седой Тифаний пытается спасти рукописи. Но что он может? Я бросаюсь к нему. Свитки, карты, чертежи… все это в беспорядке валяется на земле.

Схватив Тифания за руку, я отвожу его в сторону.

– Тифаний, побереги себя! Сейчас Аполлодор пришлет подмогу.

Аполлодор? Но когда я успела ему это приказать? Я решаю не забивать сейчас этим голову, а действовать. Наравне со всеми я выношу из библиотеки рукописи, таскаю в ведрах воду, увожу тех, кому стало плохо.

Я спасу ее! Я сделаю все, чтобы не пропала ни одна рукопись! У меня нет права на такую страшную потерю. Ведь создавали эту уникальную библиотеку мои предки.

Вытерев от усталости лоб, я прислоняюсь к стене. Как же здесь жарко…

– Госпожа!

Я оглядываюсь.

Из пламени огня мне навстречу идет Аполлодор.

– Пожар потушен!

Это была правда. Огня больше нет. Я стою в главной зале библиотеки, а вокруг меня все так, как в детстве: белоснежные мраморные стены, бесконечные полки с книгами и рукописями, уют и покой.

– Клеопатра, все рукописи целы.

Я вскрикиваю. Это Цезарь. Я бросаюсь к нему и крепко его обнимаю.

– Ни один папирус не сгорел, ни одна карта, – успокаивает он меня, ласково перебирая волосы. – Я не мог позволить, чтобы то, что было дорого тебе в детстве, пострадало. Чтобы то, что принадлежит всему человечеству, так глупо исчезло.

– О, боги, боги, – шепчу я, – как ты велик!

Я забываю обо всем на свете. Да, только с этим мужчиной я могу быть на вершине мира.

Мне становится холодно, и я открываю глаза.

Передо мной стоит Нефтида. А за ней… широкая тропа, усеянная звездами и уходящая в бесконечность.

Я изумленно смотрю на нее.

– Что это, Нефтида?

– Это мой путь, госпожа. Мой путь – звездный. Так мне предсказал знаток вещей. А еще он сказал мне, что много лет я буду жить с несчастной женщиной. Одинокой и опозоренной.

– Я знаю ее?

Взгляд Нефтиды глубокий, пронзительный – будто она хочет прочесть в моем сердце все тайны.

– Как вам сказать, госпожа… Вам еще предстоит с ней встретиться.

В какой-то момент мне кажется, что она сейчас уйдет, я хватаю ее за руку.

– А мой путь? Какой мой путь?

– Посмотрите назад, госпожа.

Я оборачиваюсь и замираю.

Сзади меня тьма. Черная и роковая.

– Но ведь это же бездна, – шепчу я в ужасе.

10

– Здравствуй, дочь.

Помпей крепко обнял Клеопатру, словно боялся вновь ее потерять.

– Приветствую тебя, отец.

На сердце было тяжело. Перед Клеопатрой стоял чужой, грузный и постаревший человек. За годы, истекшие с их последней встречи, она даже забыла, как он выглядит. Память стерла его образ, оставив лишь смутные, не самые приятные впечатления.

– Как ты себя чувствуешь, отец? – спросила она, лишь бы не молчать.

Птолемей сел на стул из красного дерева, инкрустированный их родовой эмблемой – орлом.

– Ужасно! И в этом виновата твоя сестра! Все жилы из отца вытянула, мерзавка!

Клеопатра шумно сглотнула, мысленно поблагодарив Аполлодора за то, что в такой страшный момент он увез ее из Александрии.

Момент был действительно страшным. Птолемею удалось добиться от Рима военной помощи. Весной римские легионы, возглавляемые полководцем Габинием, направились к границам Египта. Вперед была выслана конница под командованием Марка Антония. Ему с ходу удалось взять город Пелусий, после чего путь в Александрию был открыт. Береника пыталась обороняться, приказав вырыть перед стенами города глубокий ров и выстроить укрепления. Но… Приказа ее никто не выполнил. Александрийцы почувствовали приближение истинного хозяина, жестокого и беспощадного, и то, что победа в любом случае останется за ним. Тогда Архелай предпринял отчаянный шаг – он решил дать римлянам бой. Жалкая попытка! Он погиб, не сумев даже на день задержать конницу. И именно смерть мужа, а вовсе не потеря власти стали для Береники истинной трагедией. Возможно поэтому на следующий день, когда римляне вошли в Александрию, Береника не сопротивлялась аресту, а покорно сняла золотой обруч со змейкой и дала увести себя в темницу.

– Теперь-то ты в Александрии, дома, – примирительно сказала Клеопатра.

– Да уж… дома… Чем ты занималась, пока меня не было? – Острые черные глаза Птолемея испытующе глядели на нее.

– Чем занималась? – Клеопатра беспечно пожала плечами. Она и не предполагала, что отца может это заинтересовать. Забавно, почему?

– Училась. Ходила в библиотеку, в Мусейон.

– И правильно делала! – утвердительно произнес Птолемей. – Нечего с заговорщиками водиться!

Так вот в чем дело! Он ее проверяет! Клеопатра почувствовала тоску и отчаяние. На самом деле она совершенно не нужна этому человеку. С появлением отца ровным счетом ничего не изменилось: она была по-прежнему одинока. Так зачем он вернулся?

– Я сегодня устраиваю пир, в честь победы. На него приглашен Габиний со своими командирами. Я ему столько задолжал… – уныло пробормотал Птолемей. – Впрочем, это неважно… Там будут все. Так что приготовься.

Клеопатра удрученно смотрела на старого и больного человека, изношенного не столько жизнью и переживаниями, выпавшими на его долю, сколько пороками.

– Ты хочешь что-то сказать? – вдруг спросил он Клеопатру.

– Ты знаешь, что Александр утонул?

– Слышал. – Птолемей неопределенно махнул рукой. – Ему все равно ничего не перепало бы. Так что, слава богам, освободившим меня от него!

У Клеопатры заныло сердце от таких жестоких и безразличных слов.

– И старшая Клеопатра недавно умерла. Говорят, что от болезни. – Последнее слово девочка проговорила быстро, словно боясь выдать тайну.

– Ну что ж, – философски заметил царь, – все мы рождаемся для того, чтобы умереть.

Клеопатра обреченно опустила плечи. Все ее попытки найти в этом человеке что-то родное и близкое провалились. Нет, это не ее отец, это какой-то совершенно чужой мужчина. Ей так вольготно жилось при Беренике, что она совершенно забыла, какой он на самом деле.

Береника?!

– А что будет с Береникой? Ее выпустят из тюрьмы? Ты изгонишь ее из Египта?

– Позволь мне решать это без тебя! – жестко проговорил Птолемей, вставая со стула и давая понять, что разговор окончен. – Иди, подготовься к пиру!

Вбежав в спальню, Клеопатра бросилась к тайнику, чтобы достать связку маленьких ключей от потайных комнат. Вот когда они по-настоящему ей пригодились! Идея проследить за отцом пришла мгновенно. Что-то подсказывало, что именно сейчас очень многое решится в ее жизни.

Осторожно войдя в тайную комнату, расположенную за залом приемов, Клеопатра прильнула к маленькому глазному отверстию. Пока она бегала за ключами, к отцу явился какой-то человек.

– Составь список тех, кто поддерживал Беренику, – услышала она грубый и суровый голос отца.

– Хорошо, Божественный. Что с ними прикажете сделать?

Клеопатра внимательно вгляделась в того, к кому обращался ее отец. Высокий, худощавый, с похотливым выражением лица… Да ведь это же Гефестион! Любимец Птолемея! И когда он успел появиться во дворце? На протяжении всех лет, что не было отца, о нем никто и не слышал.

– Всех казнить. Имущество и драгоценности – в казну.

Девочка похолодела. Всех казнить? Но ведь многие из них ее родственники! Точнее, их общие родственники!

– Не слишком ли жестоко ваше решение, о Владыка?

– Это оправданное решение, Гефестион. Тот, кто предал один раз, будет предавать многократно. У царя должны быть только преданные слуги.

Клеопатра попыталась запомнить этот мудрый ответ. Более того, смерть родственников и знати перестала казаться ей чем-то страшным и удручающим. Отец прав. Предатель должен быть наказан. А многие из тех, кто поддерживал Беренику, не упускали возможности отыграться на ней как любимице Птолемея. Как она могла забыть о таком? Если есть возможность наказать врага, ее нельзя упускать.

Вошел слуга.

– Владыка, позволь к тебе обратиться?

– Слушаю тебя.

– То, что ты просил, доставлено.

– Пусть внесут.

Взяв у мальчишки, стоящего за его спиной, огромное серебряное блюдо, слуга подошел к Птолемею.

На блюдо было накинуто покрывало.

– Сними его! – приказал царь.

Гефестион сдернул покрывало – и Клеопатра с трудом сдержала вопль ужаса.

На блюде лежала отрубленная голова Береники. Ее глаза были закрыты, а лицо… прекрасное лицо Береники было изуродовано ужасной гримасой смерти. Не найдя в себе сил на все это смотреть, Клеопатра закрыла глаза. Беренике было восемнадцать лет.

– Ну что, доченька, – услышала она глухой и яростный голос отца, – поцарствовала?

Не выдержав, девочка выбежала из потайной комнаты. Она бежала по дворцовым галереям, сама не понимая, куда и зачем… Опять смерть. Еще одна смерть… Когда же это закончится? Выбежав в сад, Клеопатра направилась в свою любимую беседку, которая находилась в самом дальнем уголке роскошного сада. Горло сдавила судорога, боль и отчаяние были настолько сильны, что расплакаться, просто расплакаться не представлялось никакой возможности.

Клеопатра пробыла в беседке до самого вечера. На сердце было безрадостно и тяжело. Мысленно она возвращалась то к Беренике, то к своей матери, которую заменила ей старшая сестра. Пыталась представить, какая теперь ждет ее жизнь. И вдруг Клеопатра вспомнила о предсказании Нефтиды. Так вот для кого ожидали перемены к худшему! Ей стало не по себе. А что же тогда ждет ее, что ей сулят перемены к лучшему?

И вдруг…

От осенившей ее догадки Клеопатра затаила дыхание.

Трон!

Теперь между нею и троном никто не стоит.

И…

Девочка закрыла глаза. Не стоит торопиться. Не следует себя выдавать. Вот Береника поспешила и в итоге оказалась на блюде.

Возвращаясь во дворец, Клеопатра оглянулась, отыскивая любимую беседку Береники и Архелая.

Легкий ветерок играл пальмовыми листьями, по тропинкам величественно прохаживались павлины, друг за дружкой гонялись фазаны.

Сорвав маки, Клеопатра положила их на подушки с золотистыми узорами, которые еще помнили тело своей хозяйки.

11

Пир был в самом разгаре. Гости шумели, веселились, кто-то уже присоединился к танцовщицам, кто-то спешил уединиться в укромном уголке. Возле каждого входа и окна стоял знаменосец с римскими орлами. Гости, в основном, были римскими военачальниками, а не родственниками или знатью. А к вечеру большая часть александрийцев, из списка Птолемея, оказались в тюрьме. Царь был скор на расправу.

Наибольший фурор на пиру произвело появление Клеопатры. С появлением во дворце Нефтиды та перестала носить простые сарафаны и подбирать волосы черепашьей заколкой. Ее прически стали сложными и женственными, платья дорогими и изысканными, на запястьях и щиколотках она отныне носила серебряные браслеты, украшенные драгоценными камнями. Все это было еще далеко от божественного идеала Исиды, но первые шаги были сделаны. Клеопатра испытывала сладостное чувство триумфа, замечая на себе взгляды Арсинои и других знатных дам, и понимала, какой она была дурой, отказывая себе в таком удовольствии.

Клеопатра удрученно крутила в руках золотой кубок, думая о том, как бы незаметно улизнуть. Тяжело вздыхая, она думала о том, что… теперь их осталось четверо: два брата и две сестры – совершенно чужие друг другу люди. Чем они будут заниматься? Для чего им вместе жить под одной крышей? Девочка глазами разыскала Птолемеев. Старший из братьев – шести лет, слабовольный, неуклюжий увалень. Как всегда, он сидел на коленях у евнуха Потина, а тот с нескрываемым удовольствием кормил его. И откуда у слуги такая любовь к нему? Младший брат, четырех лет, обнимая старшего за спину, улыбался и сонным взглядом наблюдал за полуголой танцовщицей.

Клеопатра задумалась об Арсиное. Знает ли она про ужасную смерть Береники? Что думает о своем будущем? Увидев, какими плотоядными глазами сестра пожирает римского военачальника, Клеопатра поняла, что той безразлично абсолютно все.

– Кто это? – спросила Клеопатра у сидящей рядом жены новоявленного царского сановника.

– Это всадник Марк Антоний. Тот самый, что одержал победу над Архелаем. О, госпожа, это, конечно, не мое дело, но… если он вам понравился, я могла бы шепнуть ему на ушко…

Клеопатра сдвинула брови.

– Не надо никому ничего шептать!

– Простите… я хотела, как лучше.

В этот момент Марк Антоний посмотрел в ее сторону, безразлично скользнул по лицу, груди… и наткнувшись на страстный взгляд Арсинои, ответил ей взаимной улыбкой. Арсиноя, рано ставшая жить с мужчинами, выглядела совсем взрослой, так что многие принимали ее за старшую сестру Птолемеев.

Недовольная и злая Клеопатра вышла из-за стола, мельком взглянув на отца. Развалившись в позолоченном кресле, он что-то доказывал Габинию, жестикулируя и размахивая руками, с которых стекал жир.

Прошло время изысканных и утонченных вечеров, которые так обожала Береника, – настало время птолемеевских пиров: грубых, похотливых и циничных.

12

С появлением истинного хозяина жизнь во дворце круто изменилась. Дворцовые галереи наполнились женоподобными мальчиками и мужчинами, шумные пиры, в которых и особой надобности-то не было, устраивались каждый вечер, а хоровые представления, которым аккомпанировал на флейте сам царь, сводили с ума даже Клеопатру. Все вернулось на круги своя, а ведь именно из-за этого Береника, воспользовавшись восстанием александрийцев, изгнала отца. Прошлый опыт ничему не научил царя. Птолемей не стремился вникать в государственные дела. Чтобы начать возвращать долг римлянам и Габинию, он просто многократно увеличил налоги, ни на мгновение не утруждая себя мыслью о последствиях. Более того, собирать налоги он назначил римского гражданина Рабирия Постума, что для греков и египтян было неслыханным и чудовищным поступком. Но могло ли Божественного беспокоить мнение народа и знати?

Клеопатра готовилась к тому, что, возможно, изменится и ее жизнь, и не в лучшую сторону, но отец не решился посягнуть на это. Более того, он всячески поощрял ее стремление к науке и знаниям. Он даже не жалел денег на покупку новых рукописей и трактатов для библиотеки.

– Странно это для него, – решилась как-то поделиться своими сомнениями Клеопатра.

– Ничего странного, он сделает тебя своей преемницей, – ответил наставник.

Клеопатра затаила дыхание. Каждый раз мысль об этом вызывала у нее непонятное волнение.

– Ты уверен в этом?

– Да ты только послушай, как он тебя перед всеми расхваливает! Столько денег вкладывает в библиотеку и Мусейон!

Птолемей всячески подчеркивал особое положение Клеопатры – статус своей любимицы.

– Ты не такая, как все мы, – любил он ей говорить. – Ты особая! Ты знаешь много языков! Кстати, сколько уже?

– Сейчас учу шестой.

– Ай да дочка у меня!

В глазах Птолемея заблестели слезы, и он крепко прижал дочь к себе.

– Ты разбираешься в математике, геометрии, – продолжал он перечислять ее достоинства.

– А еще я изучаю тактику ведения морского боя, – не сумев сдержаться, похвасталась Клеопатра.

Птолемей поцеловал ее в лоб.

– Молодец! А ну-ка, покажи отцу, какая ты стала красавица!

Клеопатра, послушно встав с колен отца, отошла назад и довольная собой покружилась. Весело зазвенели сережки в ушах.

– Только на тебя вся надежда, – с какой-то грустью и отчаянием в голосе промолвил Птолемей.

– Отец, о чем ты?

Подойдя к Птолемею, Клеопатра села к нему на колени и обняла его.

– Видишь, как все обернулось… Эх, Береника, Береника… она не против отца пошла, она весь Египет загубила. Сколько я теперь римлянам должен…

– Сколько?

– Все твое наследство, дочка.

– Отец, – возмутилась Клеопатра, – зачем ты им столько обещал?

– Что поделать… Другого выхода не было.

– И что теперь будет?

– Будем тянуть время. А потом… потом тебе надо будет что-нибудь придумать…

– Мне?!

– Голова у тебя светлая, ты обязательно найдешь выход, – подбодрил ее Птолемей.

– Я?!

Клеопатра не верила своим ушам. Отец хочет взвалить на нее то, к чему она не имеет ни малейшего отношения?

– Отец, ты хорошо себя чувствуешь?

– Очень даже хорошо. Вот как исполнится тебе восемнадцать, я тебя своей соправительницей сделаю. Будешь государственными делами заниматься.

– Для чего? Чтобы вместо тебя я с римлянами расплачивалась?

– Ну, зачем ты так… Может, к тому времени что-нибудь изменится, вон как они в Галлии с войной завязли.

– Отец, ну что ты в самом деле! Разве можно слепо надеяться на везение? Ждать какого-то чуда?

– А что? Как станешь моей соправительницей, я тебе открою один секрет.

– Какой еще секрет?

Птолемей умолк на мгновение.

– Я передам тебе план храма, где находятся сокровища фараонов.

Пристально глядя в глаза дочери, он шептал:

– Кто-то римлянам уже донес про это, поэтому они и помогли мне. Ну, я же не враг своим детям и своей земле, чтобы вот так вот взять и все отдать! Мне сейчас очень на руку их внутренние межусобицы, иначе бы они сюда легионов нагнали. – Птолемей схватился руками за голову.

До Клеопатры мгновенно дошел весь ужас того положения, в котором они оказались. Сколько бы ни было у них противников из-за проримской политики отца, сколько бы недругов ни желало их падения, римляне всегда будут поддерживать своих должников – Птолемеев и не уйдут из Египта до тех пор, пока не получат обещанного. А это… это означало только одно – полную зависимость от Рима. Вот теперь вся правда и открылась, горькая, страшная правда. Правда не для всех. Клеопатра быстро поняла, что чем меньше народ будет знать и понимать истинное положение вещей, тем меньше будет волнений в стране. Царствование, о котором она в последнее время столько мечтала, обещало быть жестким и суровым. Ну, отец, на славу постарался!

Встав с колен Птолемея, Клеопатра серьезно произнесла:

– Это наша земля, птолемеевская! И римлянам здесь нечего делать!

13

Клеопатра усердно посещала лекции и занятия в придворной академии – Мусейоне, отдаваясь им со всем пылом юношеского сердца. Ей намного интереснее было проводить время с учеными, философами и поэтами, чем с лицемерными, продажными придворными. Да и близких подруг у нее не было. После всего пережитого ей приятнее было одиночество, чем люди, от которых никогда не знаешь чего ожидать. Сосредоточившись на себе и своем мире, Клеопатра не входила ни в какую дворцовую партию, не вникала ни в какие интриги – она предпочитала посвящать время себе. Нефтида, ведавшая секретами красоты проклятой царицы Нефертити, открыла Клеопатре манящий мир женственности. Однажды ощутив себя красавицей, девочка всячески стремилась к тому, чтобы это чувство стало постоянным. Ее фамильный нос не стал от этого красивей или меньше, но Клеопатра научилась привлекать внимание иными достоинствами – фигурой, грудью, глазами. Суметь понравиться самой себе оказалось таким же непростым делом, как и освоение геометрии Эвклида.

После массовых казней соратников Береники костяк александрийской знати был сломлен. Недовольные проримской политикой Птолемея – а таких было немало – надолго замолчали. Свободные нравы двора все больше приобретали черты вакханалии: оргии, на которых сношались не только мужчины и женщины, иногда в них принимали участие дети и животные; пьянство, извращения, насилие. Во дворце не нашлось ни одного человека, который смог бы всему этому противостоять. Птолемею нравилась такая жизнь – плотские удовольствия и почитание его как великого флейтиста. Все это подрывало его и без того слабое здоровье. И даже несведущему было понятно: этому человеку жить осталось недолго. Но сколько? Когда прошло два года, а Птолемей так и не почил, многие откровенно забеспокоились – да сколько же еще ждать? Такое нетерпение придворных вызывало у Клеопатры улыбку. Птолемеи так просто не сдаются, они будут до последнего вгрызаться в глотку своему врагу, будь то болезнь или даже смерть – и ее отец был тому примером. Переживала ли она по поводу его болезни и возможной кончины? Себе Клеопатра не лгала: она ждала его смерти как своего личного освобождения, как начала новой жизни. Перед придворными, как и подобает любимой и любящей дочери, она изображала скорбь и отчаяние. Чиновники и советники, которыми окружил себя Птолемей, очень быстро научили ее лицемерию и искусству сокрытия своих истинных чувств при любых обстоятельствах. Отец не склонял ее к оргиям и пьянству, но от этого девочке было не легче. Клеопатра втайне желала приобщиться к разгульной жизни, и борьба с этим пагубным желанием подтачивала ее внутренние силы. В душе она завидовала придворным и своей сестре, которые вели столь беззаботный и ничем не омраченный образ жизни. Ей почему-то казалось, что окажись она в водовороте плотских страстей, то сразу же бы забыла о своем одиночестве. Подлость, продажность, цинизм – вот чем наводнился дворец с возвращением Птолемея.

Однажды, отдыхая в своей любимой беседке, Клеопатра спросила Нефтиду:

– Погадаешь? Хочу знать, сколько еще осталось отцу?

Разложив карты, египтянка разочарованно протянула:

– Здоровье у него совсем плохое, но сил хватит на целую армию, госпожа. Надо ждать.

– А сколько ждать?

Нефтида пожала плечами.

– Два-три года…

Клеопатра облегченно вздохнула.

– Это не так уж и долго.

Немного помолчали. Сад пьянил ароматами и красотой диковинных цветов: желтые, красные, синие, розовые, фиолетовые – вся палитра была на их лепестках. Тропинки причудливо петляли между аккуратно подстриженными кустами, чем-то напоминая древний Лабиринт. Дворцовые кошки, развалившись под финиковыми пальмами, отдыхали после праведных трудов – обильной еды и ленивой охоты за мышами.

– А помнишь, ты мне нагадала могущественного мужчину?

– Помню, госпожа.

– Когда мы с ним встретимся?

– После смерти вашего отца, госпожа.

– Вот как…

Клеопатра тяжело вздохнула.

– Я его уже устала ждать, – проговорила она немного капризно, – все жду-жду, а его все нет и нет.

– Не торопитесь, госпожа. Все будет.

– А где он сейчас? Что делает? У него есть жена? Ты можешь узнать?

Нефтида опять разложила карты. После недолгого молчания она ответила:

– Он на войне.

– Где?

– Он величайший воин, госпожа. Он любит покорять новые земли, любит победы. И у него есть жена, но он ее не любит.

Клеопатра мечтательно улыбнулась. Слова о жене прошли мимо ее ушей. Какого необыкновенного мужчину приготовила ей судьба!

– Хорошо, Нефтида, можешь идти отдыхать.

– Спокойной ночи вам, госпожа.

– И тебе.

Испытывая бессонницу, Клеопатра бродила по сумеречным галереям дворца. На сердце было тоскливо и одиноко. Она остановилась у окна. С ночного неба ей подмигивали мириады звезд. Интересно, как живут цари в небесном Дуате? Подперев рукой подбородок, Клеопатра отдалась своим грустным мыслям. Уже прожито шестнадцать лет, почти что вся жизнь, а она… так никого и не полюбила. Так, размышляя, Клеопатра решила, что, когда взойдет на трон, царские дела настолько поглотят ее, что для любви времени не останется…

Девушка вздрогнула и резко обернулась. В галерее раздавались какие-то непонятные звуки, будто кто-то пыхтел.

Отойдя от окна и стараясь не шуметь, Клеопатра пошла в ту сторону, откуда доносились звуки. Сначала она увидела две тени: тощую и тучную, затем – очертания фигур. В свете ночников Клеопатра увидела лица и позы мужчин и спряталась за колонну. Осторожно выглянув из-за колонны, она снова убедилась в том, что это был ее отец. А под ним или перед ним – тут уж сами боги запутались бы… Клеопатра чуть не вскрикнула от удивления. Хнум? Любовник Арсинои? О, Исида…

Вернувшись в спальню, Клеопатра с особой тщательностью приняла ванну. Так ей хотелось отмыться от того, что она увидела. Уже засыпая, она пожелала себе скорейшего освобождения. Но от кого или от чего, боги уже не сумели расслышать…

14

Я сижу во главе стола. По правую руку от меня – отец, мать и мачехи. По левую – Береника, старшая Клеопатра, Арсиноя и два Птолемея. Александр сидит в дальнем конце стола.

Мы молча смотрим друг на друга. Нам явно не о чем говорить. Столько боли и страданий было между нами, столько крови пролито, что…

– Убийца!

Это кричит Береника.

Отец презрительно улыбается ей.

– Ты со мной поступила бы так же.

– Даже хуже! Я бы тебя кастрировала!

– Ого!

– Арсиноя, ты знаешь, что он отбил у тебя любовника?

Арсиноя вздрагивает, безразлично смотрит на отца.

– Да пусть подавится им! Зато я имела любовника нашей несравненной Клеопатры!

У меня пересыхает в горле. Что за семейка!

– О чем это ты, Арсиноя?

– О чем это я! – глумливо передразнивает меня сестра. – О нашем с тобой Марке Антонии! Да, дорогая, он наш, а не твой!

Я сдерживаюсь. Яд этих слов не должен попасть в мое сердце.

– Мы собрались здесь не для постыдных обвинений.

– А для чего еще? – визжит Арсиноя. – Для чего еще нам собираться?

Я смотрю на мать. В ее глазах печаль и сострадание, но встать на мою сторону, защитить меня, она боится. Мне становится холодно и одиноко. В который раз меня предают…

– Знаешь, что он сказал мне в ту ночь? – не унимается Арсиноя.

Я молчу.

– Он сказал мне: «Твоя сестра настолько некрасива…»

Я молчу.

– «…что ни за какие деньги я не лег бы с ней!»

Я молчу.

– Вы все слышите! С этим длинноносым посмешищем сам Марк Антоний не лег бы!

Всплеск. Кровь окропляет мраморный стол. Голова Арсинои лежит на огромном блюде. Она удивленно моргает, не понимая, что произошло.

– Ну что, сестренка! – кричу я яростно и злобно. – Хочешь еще любви?

– Убийца! – шепчут ее губы.

– Убийца! – смотря мне в глаза, шепчет старшая Клеопатра.

– Убийца! – подхватывает старший Птолемей.

– Убийца! – поддакивает младший Птолемей.

Александр улыбается.

– Даже жаль, что я не могу присоединиться к своим сестрам и братьям. Как это ты не успела убить меня?

– Ты все правильно сделала, дочка, – слышу я ласковый голос отца. – У царя нет родных. Есть только слуги и враги.

Мраморные стены зала оплетают ядовитые цветы. Из головы Арсинои выползают змеи. Они расползаются по столу, падают на пол, оплетают мои ноги, заползают в мое сердце.

В моей руке снова меч. Я взмахиваю им. И головы летят одна за другой. Рука дрогнула лишь раз – когда мои глаза встретились с глазами матери. В следующее мгновение ее глаза закрылись. Нет пощады предателям!

Я тяжело дышу. Меч выпадает из рук. Я вся в крови. Руки, платье…

Трупы вспыхивают огнем. Через мгновение зал охватывает пламя.

Я медленно выхожу в галерею.

Теперь все кончено.

Наконец-то я одна.

15

В день восемнадцатилетия Клеопатры Птолемей назначил ее своей соправительницей.

В льняном платье, расшитом золотом и аппликациями, в тяжелом жемчужном ожерелье, в золотых браслетах на руках и ногах, Клеопатра восседала рядом с отцом, принимая участие в государственных советах. С особым удовольствием она входила в новую для себя роль, вникая во все сферы жизни страны. Многое ей не нравилось, например то, что активное участие в государственных делах и сборах налогов принимал чужеземец – римлянин Рабирий Постум. Ее не устраивало, что в Египте вспыхивали кратковременные восстания, вызванные присутствием римлян и откровенным грабежом с их стороны. Мягко и деликатно она пыталась втолковать отцу, что, если сегодня они ничего не предпримут, завтра Египет станет римской провинцией. Но Птолемей был уже настолько болен, что путал явь со сном, а порой даже не узнавал свою собственную дочь. Было понятно: нужно ждать. Лишь после его кончины она могла приступить к самостоятельной политике.

В ту ночь ее разбудила Мути.

– Госпожа, госпожа…

– Что такое? – Спросонья Клеопатра не могла понять, что сейчас: раннее утро или глубокая ночь.

– Повелитель зовет вас к себе.

Быстро одевшись и подобрав волосы черепашьей заколкой, сохранившейся у нее с детства, Клеопатра поспешила в отцовские покои. Сердце гулко стучало в груди. «Неужели? Неужели?» – вертелась назойливая мысль в голове.

Птолемей был очень плох.

– Он умирает, – тихо прошептал ей новый придворный лекарь Олимпа.

– Оставь нас.

Как только Олимпа вышел, Клеопатра подошла к ложу отца. От волнения дрожали руки.

– Отец, я пришла.

– А? А-а-а… – Птолемей закашлял. – Помоги мне…

Клеопатра поддержала его, подложив под спину еще одну подушку. Немного отдышавшись, он снял с груди цепочку с маленьким ключом.

– Подойди к стене и слегка потяни светильник на себя.

Клеопатра послушно сделала все, что он сказал. Раздался щелчок, в стене открылось небольшое отверстие. Усмехнувшись, Клеопатра вытащила ларец. Это был личный тайник египетского царя. И в своих руках она сейчас держала сердце Птолемея.

– Мне открыть ларец?

– Да. И принеси сюда.

Как жаль… А ей так хотелось просмотреть переписку, указы, доносы…

Птолемей долго перебирал бумаги. Клеопатра сидела на табуретке возле него и терпеливо ждала. В эту глубокую беззвучную весеннюю ночь решалась ее судьба.

– А, вот нашел, – наконец-то отозвался Птолемей. – Это план храма, где лежат сокровища фараонов.

Клеопатра осторожно взяла папирус. От волнения пересохло в горле. Все, что с этого мгновения происходило, стало едва ли не важнейшими событиями в ее жизни. В папирусе содержался список сокровищ, накопленных за тысячелетия древними царями, – золото, серебро, драгоценные камни, браслеты, подвески, слоновая кость, мебель из редких и дорогих пород дерева… Клеопатра ахнула. Это были несметные богатства! На эти сокровища она могла бы купить весь Рим!

Посмотрев на Птолемея, Клеопатра прошептала:

– Я обещаю тебе, отец, что ничего из этого списка римлянам не достанется.

Птолемей кивнул.

– А это мое завещание.

Клеопатра быстро его просмотрела, и чем дальше она читала, тем плотнее сжимались ее губы. Своими преемниками на троне он назначал ее и старшего Птолемея. Согласно древним традициям, они должны пожениться и только после этого официально становились царем и царицей. Это был ожидаемый ход, и Клеопатра была к нему готова. Но вот следующие строчки поразили ее в самое сердце. Исполнителем своей воли отец назначал римский сенат, его заботам он поручал свою семью и Египет.

Клеопатра медленно подняла на отца глаза. В ее сердце клокотали ярость и гнев. Ей бы сейчас что-нибудь в руки…

– Ты что, с ума сошел?! – прошипела она.

Птолемей безразлично посмотрел на нее. Он явно утратил связь с реальностью. За то время, что она читала завещание, в его больном мозгу что-то произошло.

– Ты что! – взвизгнула она и замолчала.

Детская улыбка блуждала на губах отца. Схватив за плечи, она стала трясти его изо всех сил.

– Кто-нибудь еще знает об этом завещании? Ты отсылал его в Рим?

Она спрашивала, а ведь сама прекрасно знала, что ничего уже не изменить, и завещание, пусть и в таком виде, ей необходимо, как воздух.

Голова Птолемея бессмысленно болталась, и он лишь глупо улыбался. Поняв, что от него все равно ничего не добиться, Клеопатра закрыла тайник, захватила с собой ларец и, напоследок бросив:

– Глупец! – вышла из покоев отца.

Через три дня Птолемей XII Авлет умер.

Сюжет II

Цезарь: любовь

1

Главный чиновник Верхнего и Нижнего Египта Протарх положил перед царицей указ. На дорогом пергаменте уже стояли печати и родовые гербы Птолемеев. Клеопатра медленно вчитывалась в каждое слово. Ей казалось, что, выиграв у судьбы таким образом время, она даст возможность свершиться чуду. Обязательно произойдет что-то, что помешает подписать этот страшный указ. Указ, обрекающий ее народ на голодную смерть.

Но ничего, ровным счетом ничего не происходило.

Царствование начиналось с дурных предзнаменований. Чтобы хоть как-то пополнить казну, Клеопатра пошла на подлог серебряной монеты – изменив ее вес за счет уменьшения в ней серебра. Это позволило проводить молодой царице финансовые махинации и как можно быстрее рассчитываться с римлянами по долгам. Но после странного и нераскрытого убийства на улице Рабирия Постума Рим ужесточил свою политику в отношении Египта, требуя уже не только денег, но и натуральные продукты, украшения, мебель, ткани. Надежды Птолемея на то, что Клеопатра сумеет найти выход из римской ловушки, не оправдались. Вступив на престол, Клеопатра поняла, что не имеет ни малейшего представления о том, как управлять государством, как справиться с огромной бюрократией и армией чиновников. Все ее знания, не подкрепленные практикой и верными людьми, – ничего не стоили.

– Божественная, опыт управления приходит с годами, – утешал ее Аполлодор.

– Но опыт мне нужен сейчас! Ты понимаешь, сейчас!

– Божественная, позволь дать тебе совет. Не принимай сейчас никаких указов, создай свою дворцовую партию, собери на государственный совет всех номархов, чиновников и выслушай каждого. Это поможет тебе принимать верные решения и привлечет на твою сторону многих придворных.

Клеопатра почувствовала, как огромная гора свалилась с ее плеч. Трехмесячное совместное правление с отцом мало в чем ей помогло. О нем можно было даже забыть. Только сейчас молодая царица поняла, что государственные советы, на которых она раньше присутствовала, были пустой говорильней и тратой времени, никакими государственными проблемами и вопросами они на самом деле не занимались и не рассматривали. Истинное положение вещей в стране предстало перед ней только сейчас.

Подойдя к Аполлодору, Клеопатра взяла его за руку. Она очень рассчитывала на его помощь и поддержку. В ней жила глубокая уверенность, что сириец ни в чем не способен ей отказать.

– Ответь мне, мой мудрый наставник, готов ли ты стать главным советником и главным чиновником Египта?

Клеопатра хитро прищурилась. Такое предложение не предполагало отказа, более того, это был удивительный взлет для человека, привыкшего быть в тени, но одолеваемого огромным честолюбием.

Сириец вздрогнул, но быстро взял себя в руки. Его ответ поразил царицу в самое сердце.

– Позволь мне остаться твоим главным советником.

– Почему? – разочарованно протянула Клеопатра.

– Госпожа, я сириец…

– Ну и что? – перебила его Клеопатра. – Что страшит тебя? Никто и ни в чем не посмеет упрекнуть тебя!

– Я сириец, – продолжил Аполлодор так, словно его не перебивали, – я не знаю грека, а уж тем более египтянина, который с удовольствием подчинился бы чужеземцу.

Царица всплеснула руками. Она старалась скрыть свое раздражение и разочарование, но это плохо у нее выходило.

– Поверь мне, госпожа, я знаю, что говорю. Вся знать и чиновники будут против меня. А значит – и против тебя. Нужно ли тебе это?

Однако Клеопатру так сильно задел отказ, что воспринимать какие-либо доводы она просто не хотела. Решив показать свой царский характер, она резко произнесла:

– Пусть будет по-твоему. Я назначаю тебя только главным советником. Можешь идти.

Желая поступить наперекор наставнику, Клеопатра не последовала его советам, показав, что свои обиды она ставит превыше государственной необходимости. И тем самым она усугубила свое и без того непростое положение.

После того как царица приняла указ, освобождающий греков от наказаний и обязанности обрабатывать землю, ситуация в Египте еще больше ухудшилась. Клеопатра преклонялась перед великим Александром Македонским и далекой родиной своих предков – Грецией, а эллины, потомки греческих и македонских переселенцев, по ее мнению, были хранителями греческой культуры. Предоставив им особый статус и ряд привилегий, царица разворошила старые раны Египта. Все чаще между египтянами и греками стали происходить драки, то тут, то там вспыхивала резня. Знающие люди утверждали, что может начаться гражданская война, более того, самые прозорливые считали, что Клеопатра намеренно хочет столкнуть два народа, чтобы благодаря смуте скрыть свои ошибки.

Ко всем этим бедам и сами боги решили испытать царицу на крепость и силу духа. В Египте начался неурожай. Нил больше не разливался, как в прежние годы. В некоторых провинциях разразился голод. А урожай, который удалось собрать в Центральном Египте и Фаюмском оазисе, был не способен прокормить огромную страну. Голод стал угрожать и самой столице – Александрии. Именно в это страшное время Рим потребовал хлеба.

Клеопатра почувствовала, что ей через плечо заглядывает брат Птолемей.

– Что так долго? – не выдержал он. – Еще мне его подписывать!

– Подождешь! – грубо отрезала царица.

Птолемей сел на трон, его подбородок задрожал, он плаксиво посмотрел в сторону евнуха Потина, ныне ставшего его главным советником. Потин скорчил гримасу и приложил палец к губам. Птолемей послушно шмыгнул носом.

После их воцарения во дворце образовалась новая партия – партия Птолемея. Сторону безвольного и слабого мальчика приняла почти вся александрийская знать, а саму партию возглавил евнух Потин, военачальник дворцовой стражи Ахилл и Арсиноя, которая к тому же сумела окружить себя собственными придворными. Клеопатре только и оставалось, что, надменно и высокомерно поджав губы, сносить неприязнь и враждебность двора, демонстрируя как бы полное безразличие. Переживая момент острой зависти к брату, она окончательно замкнулась в себе. Взывать к каким-либо родственным чувствам было совершенно бессмысленно. Клеопатра понимала, что слабоумный Птолемей мало на что способен: конечно же, за этой интригой стоял Потин. Но как ловко он все устроил! Наверное, нет на земле такого евнуха, который не мечтал бы стать царем! Клеопатра быстро сообразила, что схватки за трон ей не избежать. Борьба будет яростной и жестокой. Жестокой настолько, насколько это возможно между близкими родственниками. Она одна против сплоченной дворцовой партии, против алчных и жаждущих власти людей. Какое суровое испытание подготовили ей боги…

Наконец уяснив, что помощи ждать неоткуда, Клеопатра подписала указ, отдав пергамент Птолемею.

После чего главный чиновник Протарх взял указ в руки и зачитал его:

– «Все зерно, собранное в Центральном Египте, запрещено ввозить в Средний, Верхний и Нижний Египет. Этот хлеб может быть продан только в Александрии. Нарушивший сей указ подлежит немедленной смертной казни и конфискации всего имущества. Любой, кто заметит нарушителя и сообщит о нем, будет вознагражден».

Закончив читать, Протарх поклонился. Клеопатра поймала на себе хитрый взгляд Потина и насмешливый – Арсинои. Вдруг у нее возникло чувство, что она проиграла. Что допустила страшную ошибку и ее на чем-то подловили.

– Божественные, – раздался мягкий и тихий голос Потина, – Александрии не нужно столько много хлеба. Излишки можно передать провинциям.

– Ты отлично знаешь, советник, что Рим требует хлеба! – с трудом сдерживаясь, промолвила царица.

– Ну да, ну да… – евнух сокрушенно покачал головой. Но во всем его поведении сквозила явная издевка. Вслух об этом никто говорить не осмеливался, но в дворцовых галереях шептались, что в угоду Рима Клеопатра обрекает Египет на голод.

Сжав кулаки и вложив в свой взгляд такие презрение и надменность, на какие она только была способна, Клеопатра высокомерно произнесла:

– Все излишки хлеба, Протарх, ты должен отправить в Рим.

– Твоя воля будет исполнена, Божественная.

2

Клеопатра подставила лицо мягкому морскому бризу. Как же море умеет успокоить, утянуть в свои глубины боль и неразрешимые вопросы. Молодая царица тяжело вздохнула. Все складывается не так, как она хотела, задумывала, мечтала. Она чувствовала, словно находится на утлом суденышке и ее кружит и носит по морю, и нет никакой возможности пристать к берегу. Что за проклятие висит над ней? Что мешает ей, гордо расправив плечи, жить и царствовать по велению своего сердца, а не подстраиваясь под обстоятельства? Что же она делает неправильно? Как посмела она личную обиду на Аполлодора поставить превыше его ценного совета? Разве так поступают истинные правители?

Клеопатра вздрогнула. Весело завизжав, младший Птолемей бросился к морю, а следом за ним – Нефтида, громко хохоча и что-то объясняя ему.

Редкая идиллия. Клеопатра уже давно перестала встречаться и разговаривать с сестрой и старшим Птолемеем. Проявлению родственных чувств мешали зависть и ненависть. А вот с младшим Птолемеем она иногда гуляла. Он был еще слишком мал, чтобы вступать в дворцовую партию.

Наблюдая за дурачившимися в море братом и Нефтидой, Клеопатра улыбалась. Может, и ей присоединиться к ним? Хоть на время забыть о своих одиночестве и неудачах…

Царица уже почти поднялась со своего места, но в последний момент ее что-то остановило. Так не хотелось своими горькими мыслями омрачать счастье близких людей.

Обхватив колени руками, Клеопатра рассматривала маяк на острове Фарос. С прибрежной полосы он был очень хорошо виден. Белокаменный, мощный, высокий… Ее предки обладали изысканным вкусом.

– Божественная, – услышала она шепот слуги, – к вам главный советник.

Обернувшись, Клеопатра помахала рукой, давая понять сирийцу, что она разрешает ему сесть рядом.

– Приветствую тебя, Божественная!

– И я тебя, Аполлодор!

Немного помолчали. Не сумев справиться с накатившей на нее грустью, Клеопатра горько произнесла:

– Я обрекла свою страну на голод, и все в угоду Рима!

Аполлодор скромно молчал, он чувствовал, что именно это от него сейчас и ждут.

– Ненавижу! – зло проговорила Клеопатра, яростно сжимая кулаки. – Ненавижу Рим! Ненавижу римлян! Будь они прокляты! Пусть все бедствия мира падут на их город!

Наставник усмехнулся.

– Через год в Египте будет хороший урожай. Так предсказали жрецы. Тебе нужно подождать всего лишь год.

– Год… Сколько уже голодных бунтов подавлено! И сколько еще предстоит!

– Корона – тяжелая ноша. Надо всегда быть готовым к тому, что, испачкав руки в крови, следует так же быстро смыть эту кровь.

– Но почему все сразу на меня навалилось? Этот долг Риму, дворцовые интриги, голод…

– Боги тебя испытывают.

– Для чего?

– Не знаю. – Аполлодор пожал плечами и серьезно добавил: – Они мне этого не сказали.

Клеопатра криво улыбнулась, быстро смахнув досадную слезу.

– Если бы ты знал, как мне тяжело и горько!

– Знаю. – Сириец внимательно посмотрел на царицу. – Тебе всегда было тяжело, и ты всегда справлялась. Вспомни о своем странном влечении подглядывать за голыми людьми. Ты сумела его перебороть. Ты победила свою страсть. Сумеешь победить и обстоятельства.

Клеопатра прижалась к плечу Аполлодора. На мгновение она закрыла глаза. Шум прибоя слился с детским смехом Птолемея. Она вновь была маленькой девочкой, третьей в семье, живущей в своих мечтах и грезах. Как же их воплотить?

– Я пришел сообщить тебе очень важную новость.

Клеопатра открыла глаза. Пронзительная синева моря сливалась с такой же синевой неба.

– Говори, – тихо прошептала она.

– В Риме началась гражданская война.

– Что? – Клеопатре показалось, что она ослышалась, настолько это было невероятным.

Хитро прищурившись, сириец многозначительно проговорил:

– Все еще может измениться.

– О, боги, боги! – Царица нервно теребила серебряные браслеты на руках.

– Рано или поздно они вынуждены будут обратиться за помощью и поддержкой Египта.

– Да, да…

– Тебе надо выбрать, кому оказать эту помощь: Помпею или Цезарю.

– И тогда, – Клеопатра зло усмехнулась, – как же дорого он заплатит за мою поддержку!

Резко поднявшись, царица приказала слуге:

– Позови Нефтиду и Птолемея во дворец!

– Не принимай поспешного решения! – предупредил Аполлодор, вставая с циновки и идя следом за ней.

– Я помолюсь Исиде. Мое сердце и ум не будут подвластны ни страсти, ни обиде.

Клеопатра быстро шла ко дворцу, не веря, боясь верить этой ошеломительной новости. Советник еле поспевал за ней.

– Аполлодор, мы еще успеем вернуть корабли с хлебом?

– Боюсь, что уже нет, Божественная.

– Ах, как жаль… Как же так! Такое роковое совпадение! Никому ничего не говори.

– Мы ничего не выиграем от этого. Я уверен, лазутчики Потина уже сообщили ему о начавшейся гражданской войне.

– О, боги! – Клеопатра в бессильной ярости сжала кулаки. – Ты свободен, Аполлодор.

– Покидаю тебя, Божественная.

К Клеопатре подбежали запыхавшаяся Нефтида и Птолемей.

– Что-то случилось, госпожа?

– Ничего. Просто я решила пойти в храм Исиды. Ступайте во дворец.

– Позволь и мне пойти с тобой, госпожа.

Нефтида никогда не была при дворе просто служанкой, а после того, как Клеопатра взошла на престол, ей был присвоен титул подруги и поверенной в делах.

– Конечно, – царица согласно кивнула, – только пусть брат возвращается во дворец.

Передав мальчика слугам, египтянка последовала за Клеопатрой.

Огромные мрачные своды, испещренные древними фресками и надписями, завораживали мистикой и таинственностью. Когда-то Клеопатра решила выучить египетский язык, чтобы понимать, что написано на этих стенах. Преклонив колени перед золотой статуей с изумрудными глазами, молодая царица вся отдалась молитве.

Мгновение – и таинственная тишина поглотила ее и ее сердце.

Ей показалось будто бы она идет по звездной тропинке к сияющему трону. К женщине необыкновенной красоты, на долю которой выпала горькая и отчаянная любовь к Осирису.

– Что ты хочешь, дитя мое? – спросила богиня.

– О, Исида, величайшая из великих, мой народ голодает, мою землю постиг неурожай. Что мне делать?

– То, что и подобает истинным царям – разделить с народом его горькую участь.

– Как это? – Клеопатра не хотела верить услышанному. – Я должна отказаться от хлеба? Все равно его на всех не хватит! И где это видано, чтобы цари голодали! – с вызовом ответила она.

Богиня нахмурилась, ей явно не понравились слова царицы.

– Что ж, дитя мое, я не могу оспаривать твое решение. Человек сам управляет своей судьбой. Что еще ты хотела узнать?

– Говорят, что боги умеют видеть будущее. Ответь же мне: кто победит в гражданской войне в Риме?

После недолгого молчания Исида ответила:

– Твой любимый.

– Кто?

Клеопатра открыла глаза. В храме было мрачно и прохладно. Рядом на коленях стояла Нефтида и шептала слова молитвы. Клеопатра посмотрела на золотую статую, богиня с величавым спокойствием взирала на нее изумрудными глазами. Проведя рукой по лбу, Клеопатра поднялась с колен. И тут ее взгляд наткнулся на надпись, сделанную со слов жреца Неб-Нештру:

«Предел жизни – это печаль. Ты утратишь все, что прежде было вокруг. Тебе будет принадлежать лишь пустота. Твое существование будет продолжаться, но ты не сможешь ничего сознавать. Возвестят день, но для тебя он не засияет никогда. Взойдет солнце, но ты будешь погружен в сон и неведение».

Клеопатра тяжело сглотнула. Какие скверные слова… Они похожи на пророчество…

– Госпожа…

Царица вздрогнула и испуганно оглянулась.

– Я молилась Исиде всем сердцем. И она ответила мне.

Клеопатра побледнела.

– Она сказала, – продолжала Нефтида, – что в тебе есть добрый свет и тебе надо идти на него.

– Какой свет?

– Истинный! Данный богами! А еще она сказала мне, если ты собьешься с пути, ты больше не найдешь его.

3

Высокие мрачные своды, испещренные фресками и надписями, завораживают меня. Я преклоняю колени перед своей покровительницей. И в следующее мгновение вскрикиваю: яркий свет бьет мне в глаза, но тут же исчезает.

– Что ты хочешь, дитя мое?

Какой красивый бархатный голос! Как мне хочется, чтобы и у меня был такой же голос!

– Твой голос не менее завораживающий, чем мой, – отвечает моим мыслям Исида.

Я скромно улыбаюсь и поднимаю голову.

– О, Исида, величайшая из великих, мой народ голодает, мою землю постиг неурожай. Что мне делать?

– То, что и подобает истинным царям – разделить с народом его горькую участь.

Я чувствую, тяжкий груз спадает с моих плеч. Слезы счастья бегут по моим щекам.

– Да! Да, Великая! Именно так я и поступлю!

Исида улыбается, берет меня за руку, и мы идем к царским амбарам. Они ломятся от зерна, дворцу не нужно столько хлеба.

В моих руках ключи, я открываю все замки, отдавая приказ:

– Все зерно раздать народу!

– Что с тобой, дитя?

Исида осторожно проводит рукой по моему лбу.

– У тебя лихорадка.

– У меня? – я удивленно смотрю на нее.

– Ах да, припоминаю, твой лекарь Олимпа молился за тебя вчера. Но я не придала этому значения, ведь я знаю, какая ты сильная.

Мне действительно становится плохо. Откуда-то изнутри поднимается жар. Краски мира сгущаются, трескаются, бледнеют…

Но мне это безразлично. Я успела сделать самое главное. Я спасла свой народ от голода.

– Наивная!

Я сижу возле Нила, а рядом со мной жрец Неб-Нештру. Слабый ветер колышет стебли папируса.

– Почему – наивная?

– Потому что у царей такие же глупые мечты, как и у простых смертных.

Мне не нравятся его слова. Мне вообще никогда не нравилось все, что он говорил.

– Жрец, а ты не боишься, что я прикажу наказать тебя?

Неб-Нештру смеется: дерзко, нагло, откровенно.

– Ты же владеешь только пустотой! Кому и что ты можешь приказать? Тебе осталось жить несколько дней, а ты тешишь себя тем, что можешь еще чем-то повелевать! Ха-ха-ха, наивная Клеопатра!

4

Убийство в Риме вождя городского плебса Клодия стало причиной того, что сенат, вопреки обычаям, без коллегии назначил Помпея консулом. Сделано это было для того, чтобы как можно скорее восстановить порядок и сохранить власть аристократии. Цезарь все еще надеялся быть вновь избранным консулом и таким образом продлить срок своего наместничества в Галлии. Однако после смерти дочери Юлии, жены Помпея, и гибели Красса связь между Помпеем и Цезарем ослабла. Жажда власти, враждебность и подозрительность, копившиеся между ними долгие годы, вылились в гражданскую войну. В первые же месяцы Цезарь изгнал Помпея и его сторонников из Италии. Дабы продолжить борьбу, Помпею пришлось искать помощи на востоке, в первую очередь в Египте, который считался другом и союзником Рима. Тогда он направил в Александрию своего сына – Гнея Помпея-младшего, совершенно не подозревая, какую высокую ставку на его победу делала царица Египта.

В спальню тихо вошел Аполлодор.

– Мути, идти спать, – приказала царица.

– Хорошо, госпожа. – Положив на кровать прозрачную тунику, старая служанка заковыляла в свою комнату.

Отложив в сторону декоративное зеркало, Клеопатра напряженно ждала.

– Завтра… Помпей-младший прибудет завтра.

Царица судорожно вздохнула.

– Аполлодор, ты обязан сделать все возможное и невозможное, но ни Потин, ни Арсиноя не должны общаться с Помпеем! Не должны подойти к нему ни на шаг. Он наш! Только наш!

– Я буду стараться, Божественная.

– Мы, только мы должны победить, – прошептала она.

– Вы что-то сказали, Божественная?

– Нет… нет…

Главный советник внимательно посмотрел на царицу. За последнее время она сильно похудела, осунулась – сказывались постоянная напряженность, враждебность окружающих и тяжелая государственная ноша.

– Божественная, – тихо начал он, словно их могли подслушивать, – ты должна действовать согласно нашему плану.

Клеопатра посмотрела на него глазами загнанного животного.

– Я… Да, конечно…

– Соблазнив Помпея, ты ко многому его обяжешь.

Царица неуверенно пожала плечами. Как признаться в том, что ей просто страшно оставаться наедине с мужчиной, что она в смятении, что совсем не так она себе все это представляла. Дворцовые оргии, разврат, бесчинства, свидетельницей которых она была, словно умертвили в ней что-то, не дали этому пробудиться. А собственные пороки и борьба с ними окончательно ее разуверили.

Аполлодор подошел к царице, мягко и крепко обнял ее, будто бы она снова была маленькой девочкой.

– Когда-то надо начинать. Ты не просто женщина, ты царица. Умение жертвовать – одна из главных обязанностей любого государя. Когда-нибудь у тебя будет муж и ты будешь делить с ним ложе… Но сейчас мы в опасной ситуации. Потин и Арсиноя готовят против тебя заговор.

Клеопатра вздрогнула. Все заговоры у нее ассоциировались с одним – с головой Береники на огромном серебряном блюде.

– Они хотят убить меня?

– Возможно. Поэтому тебе как никогда нужна поддержка Рима.

Клеопатра отошла от Аполлодора, села на табурет с фамильным гербом.

– Как же я их всех ненавижу! И римлян! И Потина! И Арсиною! Ненавижу! – прокричала она, пытаясь выкинуть из своего сердца боль и страх. – За что они так со мной? За что?

– Это власть, Клеопатра, – спокойно ответил главный советник, понимая, что любой ценой необходимо внушить этой загнанной и испуганной девушке собственную уверенность и спокойствие. – Вспомни слова отца: у царей нет родных, есть только слуги и враги. Ты еще молода и неопытна, но скоро оценишь справедливость этих слов.

Клеопатра сидела, закрыв лицо руками. Как ей все это надоело. Почему Береника и отец умели жить в свое удовольствие? Почему она, царица, должна постоянно бороться за свою жизнь и вздрагивать от каждого шороха? Как же все неблагополучно в ее судьбе… Заметив, что молчание становится слишком долгим, она произнесла уставшим и надломленным голосом:

– Хорошо, Аполлодор. Я все сделаю, как мы договаривались. И… ты только не забудь про настойку.

– Она уже приготовлена.

– Оставь меня.

– Доброй тебе ночи, Божественная.

Клеопатра вспомнила странное видение в храме Исиды. Богиня предрекала, что гражданскую войну в Египте выиграет ее любимый. Помпей-младший молод, хорош собой, к тому же он военный, как и предсказывала Нефтида… Значит ли это то, что он и есть ее любимый? Ну, не Помпей же старший! Он старый и толстый… Завтра… Очень многое в ее жизни решится завтра…

Царица хорошо подготовилась к встрече. Здесь ей на помощь пришла память о пирах, устраиваемых Береникой. Помпей-младший был ослеплен великолепием приема. Клеопатра, одетая в льняное платье, расшитое золотом и драгоценными камнями, в золотой короне, инкрустированной коброй – верной защитницей царей, со странным блеском в глубоких, черных глазах, с первых мгновений дала понять Помпею, что, несмотря на то что делит трон с Птолемеем, все вопросы решает только она – истинная царица Египта. Ловя на себе злые взгляды Потина и Арсинои, не имевших возможности выразить свое почтение дорогому гостю, царица поняла, что все делает правильно.

Помпея встречали радушно, словно горячо любимого родственника, которого не видели много лет. В его честь был устроен пир. Еда и напитки подавались только в золотой посуде. Лучшие музыканты играли для гостя, лучшие акробаты и танцовщицы исполняли самые сложные номера. Помпей был поражен гостеприимством, что ему оказывали. Не ведая, что на самом деле стоит за такой щедростью, он принял все за чистую монету. До глубокой ночи веселился римский гость, урывками рассказывая Клеопатре о своем отце и Риме. Поначалу царица внимательно его слушала, однако вскоре поняла, что, выпивая, все мужчины становятся похожими друг на друга: что от ее отца, что от Помпея – толку никакого.

Гостю выделили самую лучшую спальню на царицыной половине дворца, возле дверей поставили стражу – в первую очередь для того, чтобы Потин не смог тайком к нему пробраться. Но захмелевший Помпей не смог всего этого оценить. Стало ясно, что разговор, ради которого прибыл римлянин, откладывается на завтра. Клеопатра будет отдохнувшей, а Помпей, как и следует ожидать после пиршества, – разбитым и усталым. Определенно, все преимущества будут на ее стороне.

Клеопатра решила дать аудиенцию в своем личном зале приемов, а не в официальном. Это дало ей возможность принять дорогого гостя в отсутствие брата и его советника. Представляя, в каком бешенстве были Потин и Арсиноя, царица злорадствовала. Как окончательно избавиться от докучливых врагов, она пока еще не придумала, но с превеликим удовольствием доставила им неприятности.

Помпей выглядел неважно, однако, тем не менее, производил хорошее впечатление: высокий, статный, черноволосый, с открытым и мужественным лицом. Ему было двадцать пять лет. Войдя в зал, он поприветствовал царицу легким поклоном. Чувства превосходства и богоизбранности собственного народа – эти два чувства прививались всем римлянам с детства.

Клеопатра мягко ему улыбнулась. Она сидела на позолоченном троне со львиными лапами, белый, расшитый золотом льняной сарафан подчеркивал ее грудь, а сложная прическа и длинные изумрудные серьги – грациозную шею. Царица с грустью рассматривала Помпея, понимая, что не испытывает к нему совершенно никаких чувств. Неужели это и есть ее любимый? Да, он красив, хорошо сложен, но еще вчера ей стало очевидно, что она умней его и, кроме обсуждения деловых вопросов, им больше не о чем говорить.

Следуя правилам дворцового этикета, Клеопатра поинтересовалась:

– Доволен ли дорогой гость данным в его честь пиром?

– О-о-о, – отвечал Помпей, – все было великолепно! Я в восторге! Я покорен вашей щедростью и оказанным мне приемом!

Царица довольно кивнула.

– Но… к сожалению, завтра я должен отправиться обратно, срочные дела не дают мне возможности в полной мере насладиться египетским гостеприимством.

– Что же это за срочные дела? Римские гости для нас самые дорогие и желанные, – мелодично проговорила Клеопатра.

Помпей хмыкнул про себя. В мире давно не осталось такого правителя, который бы осмелился сказать что-то иное. Рим, словно морская губка, впитывал в себя чужеземные империи и царства; словно ненасытный зверь, переваривал чужеродные нравы и обычаи; словно гидра, распускающая свои щупальца, захватывал и покорял новые земли. А что из этого получится – мировая империя, справедливо распоряжающаяся судьбами миллионов, или золотой колосс на глиняных ногах, – могло показать только время.

– Царица, – начал Помпей, но тут же запнулся.

– Ты можешь называть меня госпожой, – ласково подсказала Клеопатра.

Римлянин вспыхнул, но, понимая свою зависимость, вынужден был принять условия игры.

– Госпожа, ты наверное уже знаешь, что в Риме сейчас неспокойно. Цезарь предал моего отца и начал войну против него. И хотя мой отец изгнан из Италии, но он по сей день является консулом и законным представителем Рима! Более того, Египет – друг и союзник Рима!

– Ты можешь мне об этом не напоминать. Мы чтим и уважаем Помпея-старшего. Что хочет твой отец?

Помпей внимательно посмотрел на царицу. Невысокая, стройная, с красивыми вьющимися волосами, необыкновенно обаятельная, с завораживающим голосом. Если бы не этот длинный, крючковатый нос, ее можно было бы назвать красавицей. Он чувствовал, что она говорит не то, что думает, впрочем, всем Птолемеям были свойственны хитрость и коварство…

– Твой отец, Птолемей Авлет, очень многим обязан Риму. Насколько мне известно, его денежный долг перед Римом по наследству перешел тебе.

– Да, – бесстрастно ответила Клеопатра.

– Но… этот долг можно очень быстро погасить…

– Каким же образом? – спросила царица, словно действительно ничего не понимала.

– Если Египет окажет помощь Помпею. Военную помощь, – уточнил римлянин.

– Хм… – Клеопатра многозначительно посмотрела на посланника. – Мне следует об этом подумать.

Помпей скривился.

– Если я не ошибаюсь, Птолемей обещал Риму сокровища фараонов, – промолвил он с вызовом, – но сейчас нам нужна лишь военная помощь!

Клеопатра напряглась. Если она и испытывала какую-то симпатию к римлянину, то теперь в ее сердце остались лишь брезгливость и ненависть.

– Сокровища фараонов? Впервые об этом слышу. Мой отец был большим выдумщиком, и не стоит принимать его слова на веру. А о военной помощи я, конечно же, подумаю.

После чего Клеопатра сделала знак, что аудиенция окончена, и удалилась.

В спальне ее ожидал взбешенный Аполлодор. Согласно уговору, он все это время находился в потайной комнате и слышал весь их разговор.

– Ты не в том положении, чтобы проявлять свой норов!

– А он? Ты слышал, как он разговаривал?

– Он предлагает очень много! Рим забудет про долг – вот что важно!

– Я царица, а не девка!

– Теперь ему захочется поговорить о том же самом со старшим Птолемеем и Потином! А у него не должно быть такого желания!

– Я все понимаю!

– Ты сегодня же дашь ему ответ! Иначе завтра с ним будет говорить Потин!

Клеопатра перевела дыхание. Наступит ли когда-нибудь конец ее унизительному зависимому положению?

– Он должен как можно быстрее покинуть Александрию уверенный в твоей помощи, иначе Потин…

– Да знаю я!

Как бы ей хотелось быть гордой и надменной царицей! Как бы ей хотелось унизить римлянина! Но нельзя! Нельзя!!!

Вечером, приняв ванну и умастив тело благовониями, Клеопатра накинула на тело прозрачную тунику. Она долго разглядывала себя в зеркале и убеждала в том, что Египет достоин такой жертвы. Прежде чем взять серебряный поднос с фруктами и вином, она выпила принесенную Аполлодором настойку. Расслабившись и почувствовав какое-то странное возбуждение, она смело направилась в спальню к Помпею.

Тот уже готовился ко сну. Утренний разговор с царицей разозлил его, он ожидал мгновенного согласия, а наткнулся на надменность и высокомерие. Увидев на пороге спальни Клеопатру в прозрачной тунике, Помпей пораженно замер.

– Мой друг, я пришла дать тебе ответ и угостить царским вином, – ласково проговорила царица, медленно идя к нему и мягко покачивая бедрами. Ее глаза странно блестели, щеки пылали, на лице блуждала бесстыдная улыбка. От суровой и зажатой девушки, которую он видел утром, не было и следа. Какое странное перевоплощение…

– Я с удовольствием выпил бы вино, но…

– Но… – томно продолжила Клеопатра, поставив поднос на мраморный столик возле ложа и взяв наполненный бокал в руки.

– Завтра я отплываю.

– Разве может нам это помешать?

– Нам?

– Выпей, друг мой.

Взяв бокал в руки, Помпей выпил его содержимое одним махом. Странный дурманящий запах, исходивший от Клеопатры, обволакивал и затуманивал его сознание. Через мгновение он почувствовал непонятную эйфорию и… желание.

– Итак, мы остановились на военной помощи Риму. Безусловно, я ее окажу.

Помпей толкнул Клеопатру на постель, она истерично рассмеялась и быстро села на подушки.

– Но мне мало того, что Рим забудет о долге.

– Мало?

– Моя военная помощь дорогого стоит.

– Сколько?

– Хочу свободу.

– Свободу?

– Рим должен официально объявить, что больше не является опекуном Птолемеев. А еще Рим должен признать завещание моего отца внутренним делом Египта.

Помпей с трудом сдерживал себя, но Клеопатра ловко держала оборону из подушек.

– Согласен.

Аполлодор вздрогнул от громкого истеричного смеха Клеопатры. Закрыв дверь потайной комнаты на ключ, он направился в свои покои.

5

Гней Помпей получил шестьдесят кораблей и пятьсот всадников Габиния, живших в Александрии со времен возвращения Птолемея Авлета на трон, также на его базу в Диррахии были отправлены запасы зерна.

Весть о том, что Клеопатра стала любовницей римлянина и в обмен на военную помощь выторговала для себя особые условия, мгновенно облетела дворец и всю александрийскую знать. Потин тут же пустил слух, что теперь она обязательно убьет старшего Птолемея, чтобы захватить власть и предаваться разврату.

«Порочная девка» – вот что теперь ненароком могла услышать Клеопатра, проходя по дворцовым галереям. Внешне сохраняя надменность и высокомерие, она страдала от сплетен и слухов, распространяемых ее недругами. Ненависть долго копилась и наконец обильным дождем пролилась над ее головой. Клеопатре мстили за все: за то, что она была любимицей царя Птолемея Авлета, за то, что была не такой, как все – вместо пьяных и развратных пиров, к чему так привыкла знать, она проводила время в библиотеке и Мусейоне; вместо поиска жениха среди придворных она работала над чертежами нового храма и театра; вместо легкой и беззаботной жизни, к которой приучил весь дворец Птолемей Авлет, его дочь вела ученые беседы и диспуты. Грязные и подлые сплетни очерняли ее репутацию. Клеопатра понимала, с Потином и Птолемеем надо быстро и жестко покончить.

Но евнух опередил ее.

Аполлодор ворвался в царскую спальню в тот момент, когда Мути расчесывала Клеопатре волосы, а Нефтида рассказывала ей историю о необыкновенной любви проклятой царицы Нефертити. В руках сирийца был меч, а за дверью стояла царская охрана.

– Скорей собирайся! Надо бежать!

– Куда? Зачем? Что случилось?

Тяжело дыша, советник отдавал приказы:

– Нефтида, Мути, помогите царице собрать вещи и сами одевайтесь! Это конец, – сказал он, повернувшись к Клеопатре, – Птолемей подписал указ о твоем аресте. Ты объявлена предательницей.

Раздался вопль трех женщин. Первой опомнилась Нефтида. Схватив Мути за руку, она бросилась к гардеробу Клеопатры. Потрясенная царица прижала руки к груди. Аполлодор видел, что она на грани отчаяния. Овладев своими чувствами, Клеопатра холодно сказала:

– Выйди из спальни, я оденусь.

Ей пришлось бежать из Александрии глубокой ночью, так как утром ее должны были арестовать за пособничество и незаконную военную помощь римлянам по приказу Птолемея. Ошеломленная и подавленная тем, что ее переиграли и предали и что теперь она изгнанница, Клеопатра несколько дней не могла ни с кем разговаривать.

Аполлодор предложил бежать в Сирию. Используя его связи, они могли бы попытаться собрать войско и двинуться на Александрию – отвоевывать трон. Страдая от того, что ее статус изменился и теперь она поверженная царица, Клеопатра была вынуждена, используя свой дар убеждения и редкое обаяние, из невозможного сделать возможное. Начались суровые будни. О роскошном образе жизни пришлось забыть и приспособиться к новым условиям и обстоятельствам. Больше всего Клеопатра страдала от невозможности посещать Мусейон и читать рукописи – все это было в покинутой ими Александрии. Она даже не успела спрятать свой проект нового театра – он так и остался лежать на столе. Оставалось надеяться, что ни Птолемей, ни Арсиноя, не обладая большими познаниями, поленятся в этом разбираться и оставят все как есть. Немалые страдания причиняла ей мысль о том, что, будучи на вершине, она бесцеремонно была оттуда свергнута и оказалась у подножия, словно простая смертная. Куда смотрят боги? Почему они позволяют торжествовать подлости и предательству?

Усмирив свою гордыню, в течение года Клеопатра ездила на приемы к сирийским военачальникам и убеждала их поддержать ее и оказать военную помощь. Она сулила золотые горы, обещала чины и земли, а самое главное – долю сокровищ фараонов. Наконец опальная царица получила первое согласие. Клеопатра сразу воспряла духом, уже мечтая о том, как жестоко и беспощадно расправится с Птолемеем и его дворцовой партией. О, теперь она понимала жестокость отца по отношению к Беренике! Нельзя щадить того, кому удалось свергнуть тебя с трона: наказывая его, ты даешь урок всем остальным. А также в ней не угасала надежда на победу Помпея в гражданской войне. Вот тогда бы она действительно показала всем, кто истинный хозяин Египта! Казалось, даже воздух дрожит от нетерпения и тревоги. Кто кого?

Все повторялось… Когда-то ее отец был изгнанником – видимо, у Птолемеев это стало входить в добрую традицию, – но он сумел получить помощь у могущественного Рима, а она не имела права ни на малейшую ошибку в военном сражении. Клеопатра часто молилась Исиде, прося ее о помощи и напоминая ей о предсказании. Каждый день она заставляла Нефтиду гадать на картах, но та постоянно уходила от прямого ответа, говоря, что ее судьба в руках богов. Клеопатра физически ощущала внутренние перемены: из чувствительной, ранимой, вдумчивой девушки она превращалась в суровую и жестокую царицу. Безусловно, это пошло ей только на пользу, однако вместе с этими качествами она приобретала подозрительность и недоверчивость, что мешало ей верить людям, в то, что они способны на искреннюю помощь и поддержку.

В первые месяцы изгнания Клеопатре казалось, что она сумеет быстро вернуть трон, но сирийские военачальники не торопились оказывать ей помощь. Численный перевес был на стороне Потина. Да и можно ли рассчитывать на верность сирийцев? Эта мысль приводила царицу в смятение. Первый раз в жизни она оказалась в такой сложной ситуации. Все чаще Клеопатра вспоминала свою старшую сестру, осмелившуюся поднять восстание против отца. Потин по сравнению с Птолемеем Авлетом был жалкой овечкой, и, тем не менее, Клеопатра не смогла его одолеть. Быть может, она ни на что не способна?

Новый удар судьбы сразил царицу наповал. Будто бы все боги Египта ополчились против нее. Неужели так велика была сила преследовавшего ее рока?

Все было уже готово к военному походу, Клеопатра двинулась к границам Египта, и навстречу ей вышли египетские войска под командованием Ахилла. В течение нескольких дней войска царицы в боевом порядке подходили к стенам Пелусия, лежавшего на пути в Александрию, но Ахилл не дал боя. Он будто бы выжидал… Через два дня Клеопатре все стало ясно. Лазутчики Аполлодора принесли весть о поражении Помпея в генеральном сражении на Фарсальской равнине в Северной Греции. Победу в гражданской войне одержал Цезарь. Помпею пришлось бежать в Египет, где он намеревался найти убежище.

Медленно опустившись на походный табурет, Клеопатра еле слышно прошептала побелевшими губами:

– Ты свободен.

Почтительно склонившись, лазутчик вышел из шатра. Клеопатра посмотрела на старую Мути, а затем на Аполлодора. Это был конец. Никто не осмеливался нарушить воцарившееся молчание. Клеопатра понимала, что надо взять себя в руки, но слезы непрестанно набегали на глаза и горло сводила судорога от еле сдерживаемых рыданий. Наконец, совладав с собой, она поднялась.

– Мути, – сказала Клеопатра и поразилась своему грубому и хриплому голосу, – помоги мне раздеться. Ты можешь идти, Аполлодор, – как-то безучастно обратилась она к советнику, старательно избегая его взгляда. – Мы проиграли, все это теперь ни к чему…

Клеопатре показалось, что сейчас сириец подойдет к ней, обнимет, утешит. Но он вышел, не сказав ни слова. Царица поняла, что для него это такой же сильный удар. Каждый из них хотел в одиночестве пережить главное поражение своей жизни.

Упав на колени, Клеопатра зарыдала: страшно, отчаянно, безнадежно. Что за злой рок преследует ее? Даже боги ее обманули! А может быть, то видение она сама придумала? И эта глупая, бессмысленная ночь с Помпеем… Никогда! Никогда она не будет больше жертвовать собой!

Черные, тягостные мысли одолевали Клеопатру. Наконец она выплакалась, успокоилась и заснула на руках у Мути. В ту ночь ей приснился удивительный сон. Она сидела в своей любимой беседке в саду. Отчего-то на душе было радостно.

– Мама! Мама! – услышала она детский голос и обернулась.

Ей навстречу шел мужчина в белых одеждах, за руку он держал мальчика.

– Мама! – услышала она опять обращенный к ней детский голос и удивилась: это она мама?

Потрясенная Клеопатра встала, завороженно глядя на мужчину и пытаясь рассмотреть черты его лица, волевого, спокойного и… испещренного морщинами? И вдруг она поняла: к ней пришло счастье.

– Да проснись же, госпожа!

– Что? – Клеопатра подняла голову, тотчас вспомнив весь ужас и отчаяние своего положения. На глаза опять набежали слезы: «Зачем я проснулась?»

Аполлодор склонился над ней. Его тень легла на покрывало, которым была укрыта царица.

– Ты слышишь меня?

– Да, – всхлипнула Клеопатра.

В глазах Аполлодора плясали дьявольские огоньки.

– Потин убил Помпея. В Александрию едет Цезарь.

Сообщение мгновенно проникло в ее сознание, задушив отчаяние и чувство близкой гибели. Клеопатра выпрямилась. Она сразу же поняла, что теперь следует делать.

Царица захохотала: страшно, громко, как человек, который долгое время жил с мыслью о смерти и только сейчас узнал, что все это время его разыгрывали.

Аполлодор криво усмехнулся. Он все знал про эту девочку, но только теперь он услышал ее истинный смех – дьявольский, гибельный, горький.

Отсмеявшись, Клеопатра поднялась с походной кровати. Она производила жуткое впечатление – спутанные волосы, опухшее, заплаканное лицо.

– Как же нам повезло, что Потин такой тщеславный дурак, – хрипло промолвила она.

6

Птолемеи, моя дружная большая семья, разместились в белой беседке в царском саду. Это наше самое любимое место.

Мы весело болтаем, шутим, безобидно подтруниваем друг над другом.

Любовь переполняет мое сердце. Как хорошо, что нас так много! И что мы так дружны! Надежное и верное плечо – самая большая награда, которая может быть дана человеку в жизни.

В каком-то искреннем порыве я вскакиваю, подхожу к Беренике, крепко обнимаю и целую ее. Она радостно и довольно хохочет.

Потом я подхожу к старшей Клеопатре – обнимаю и целую ее, затем к Арсинои, Александру, старшему Птолемею, младшему Птолемею.

Они дружно смеются.

– Теперь мы тебя.

Шесть холодных мечей вонзаются в мое сердце. Небо темнеет, поднимается сильный ветер.

– За что? – еле слышно шепчу я.

Надо мной склоняется лицо Осириса. Как же он прекрасен… Его мудрые глаза полны печали.

– Нельзя предавать! – твердо говорит он мне. – Никогда нельзя предавать!

Я хватаю его за руки.

– Пить, я хочу пить!

– Из тебя течет кровь, пей ее, – безразлично отвечает он.

Я слизываю кровь с рук, с платья, и во мне начинают пробуждаться какие-то животные инстинкты. Мои руки превращаются в безобразные когтистые лапы, зубы становятся желтыми клыками, и я опускаюсь на четвереньки.

Протяжный вой исторгается из моей глотки.

В кого же я превратилась?

7

– Тебе подарок, Цезарь.

– Это интересно, показывай.

Отойдя от окна, Цезарь с любопытством разглядывал сирийца.

– Неужели милые и добрые александрийцы решили порадовать такого скромного и добродушного воина, как Цезарь, – иронично произнес римлянин.

Находящиеся в зале римские военачальники и легионеры дружно захохотали.

– Берегись, Цезарь, из мешка может выскочить убийца, – предостерег один из них.

– Пока вы преданы мне, смерть бессильна!

Римляне одобрительно отозвались.

– Ну, что ты там, сириец? Отчего так долго?

– Сейчас, господин.

Аполлодор развязал ремень. Сначала он увидел черные волосы Клеопатры, а затем ее большие глубокие глаза, испуганно и вопрошающе на него взирающие. Какую глупость она придумала! Сейчас их арестуют, а завтра – казнят. Глубоко вздохнув, советник помог опальной царице выбраться из мешка.

В то же мгновение в зале раздался гул удивления.

– Кто это?

– Что ты задумал, сириец?

– Что ей здесь надо?

Цезарь поднял руку – стало тихо. Он был удивлен не меньше своих воинов.

– Я как чувствовал, что ты непростой сириец.

– Я главный советник царицы Клеопатры, – почтительно ответил Аполлодор. – А это, – он указал на надменно стоящую Клеопатру, – моя царица.

По залу вновь прокатился гул удивления.

– Да как такое возможно?!

– Он обманул тебя, Цезарь!

– Их нужно арестовать!

– Тише! – прикрикнул Цезарь. – Оставьте нас все!

– Но Цезарь, а если у нее нож! – резонно заметил один из легионеров.

– Она пришла не за моей смертью, а за своим троном. Я прав?

Клеопатра высокомерно кивнула, стараясь ничем не выдать своего удивления. Что за странный человек? Как быстро он ее разгадал! Она спокойно смотрела в зал, но на самом деле никого не видела. Страх и отчаяние душили ее. Только сейчас, находясь среди римлян и слушая их возмущенные голоса, Клеопатра поняла, в какую смертельную авантюру она ввязалась. Ладно она! Но Аполлодор! Его она тоже подвергала смертельной опасности. Царица напряженно ждала решения Цезаря.

– Оставьте нас! – властно повторил Цезарь.

Легионеры направились к выходу.

– Смотри, Цезарь, как бы ты потом об этом не пожалел.

– Кричи погромче, если что!

– Непременно! – отозвался Цезарь.

Клеопатра не верила своим ушам. Возможно ли, чтобы воины так вольно и свободно разговаривали со своим повелителем и полководцем? А его это совсем не оскорбляет, и, судя по всему, он считает это вполне приемлемым. Какой странный человек…

Клеопатра посмотрела на Аполлодора. Как быть? Если она его отпустит, то останется наедине с Цезарем – человеком опасным и странным, в чем она только что убедилась. Но тогда зачем она все это затеяла? Если сделала первый шаг, следует идти до конца. Поглощенная в свои мысли, Клеопатра не сразу обратила внимание на то, что в зале, кроме нее, сирийца и римлянина, никого не осталось. Цезарь сидел в кресле и очень внимательно ее рассматривал. И вдруг ей стало стыдно. Ведь этот человек рисковал так же, как и она. Он же не знает наверняка, что она без кинжала и злых намерений! Он первый отпустил своих людей, оставшись беззащитным. Так мог поступить только истинный царь.

– Аполлодор, ты свободен, – спокойно произнесла Клеопатра, не сводя глаз с Цезаря.

Сириец почтительно склонился.

– Оставляю вас, госпожа.

Цезарь и Клеопатра молча смотрели друг на друга. Но молчание это было не напряженным и натянутым, как бывает между врагами или незнакомыми людьми, а спокойным и умиротворенным, как случается между людьми, которые пришлись друг другу по нраву, но еще этого не поняли.

Хлопнув себя по коленям, Цезарь весело воскликнул:

– Так вот ты какая, Клеопатра! Твои добрые друзья столько ужасов о тебе рассказали, что я представлял тебя не иначе как Горгоной. А ты оказалась смелой и умной женщиной!

Клеопатра готова была ответить что-то дерзкое, но Цезарь так наивно и безобидно сравнил ее с Горгоной, что она весело рассмеялась.

– Ну, садись рядом со мной!

Клеопатра почувствовала облегчение. Смех снял внутреннее напряжение, а добродушное и искреннее гостеприимство Цезаря окончательно настроило ее на мирный лад. Какой странный и удивительный человек был перед ней!

Сев в кресло из красного дерева, инкрустированное драгоценными камнями, Клеопатра внимательно посмотрела на римлянина. Цезарь был одет в обыкновенную тогу из белой шерсти, на ногах были кожаные сандалии, на левой руке – золотой перстень с печаткой, лавровый венок прикрывал лысеющую голову. Волевое и умное лицо было открытым и жизнерадостным, этот человек не умел совершать подлые и мелкие поступки, а проницательный и глубокий взгляд проникал в самую суть чужого сердца. Казалось, он способен в одно мгновение познать все секреты и тайные желания другого человека, но, нужно отдать ему должное, Цезарь осторожно и бережно обращался со своим талантом. Судя по облику, это был сильный, решительный и целеустремленный человек. В то время Цезарю было пятьдесят два года.

Впрочем, больше всего Клеопатру поразил нос Цезаря. Это был настоящий римский нос – прямой и длинный. «А ведь мы похожи! – с удивлением подумала царица. – Лицо, нос, несомненно, похожи».

Немного наклонившись вперед, Цезарь произнес доверительно:

– Ты можешь мне открыться. Я не выдам ни одной твоей тайны. Более того, я с большим интересом выслушаю тебя.

Клеопатра улыбнулась. Она почувствовала себя маленькой девочкой, пришедшей за помощью к отцу. А еще она поняла, что испытывает к этому незнакомому человеку огромное доверие.

– Поскольку друзья не совсем верно излагают мои дела, я подумала, что мы должны встретиться лично.

Цезарь вскинул брови.

– И ты правильно подумала! А может, – Цезарь хитро прищурился, – тебе кто-то подсказал?

– Нет, – Клеопатра грустно вздохнула, – я все решаю сама.

– А твой советник?

– Он со мной с детства и очень мне помогает. Но как попасть к тебе, придумала я сама.

– Я восхищен! А сколько тебе лет?

Клеопатра смутилась.

– Двадцать два.

– Ба! Я восхищен! – снова повторил Цезарь. – Расскажи мне все по порядку.

Клеопатра чувствовала, что восхищение Цезаря искреннее. Неужели она действительно способна вызвать у кого-то такое сильное чувство?

– Тайно покинув военный лагерь, мы решили направиться в порт на лодке. Прежде чем причалить к берегу, Аполлодор завернул меня в мешок. Вот и все, – Клеопатра пожала плечами. – Нам очень повезло, что по пути мы не встретили людей Потина, что римские легионеры не задержали нас, и то, что ты согласился меня принять.

– Тебя вела судьба.

– Может и так.

– Что ты хочешь?

– Трон.

Цезарь улыбнулся.

– Как просто и легко ты это сказала. А ведь, наверное, это твое самое заветное и выстраданное желание.

– Ты прав.

– А почему я должен помогать тебе?

– Ни один царь не станет связываться с подлыми убийцами.

– Вот как! – Цезарь сделал серьезное лицо. – Только я не царь, я консул.

– Быть царем – разве это не самое заветное и выстраданное твое желание?

Цезарь расхохотался.

– А ты быстро учишься. Ты права, я не стану связываться с убийцами. Помпей был моим врагом, но он был мне и другом. Я желал победы над ним, но не смерти. Когда мне этот, как его… Теодот, показал его голову, мне стало дурно. Я приказал похоронить Помпея у стен Александрии, а семье дать пожизненное обеспечение.

Клеопатра похолодела. Она вспомнила голову Береники на блюде.

– Как странно, – прошептала она, – в детстве Теодот обучал меня красноречию, а теперь стал убийцей.

– Обстоятельства меняют людей. Жаль, что не наоборот. Кстати, насколько мне известно, ты помогала Помпею, когда была царицей.

Клеопатра тяжело сглотнула. О, боги, боги, как она ошибалась тогда! Теперь-то она знала, что ставить надо было на Цезаря. Почему она так часто ошибается?

– Да, я помогала ему, – честно призналась царица. – И сейчас я признаю свою ошибку.

– Ах, эти женские уловки! – мягко произнес Цезарь.

Взяв руку Клеопатры и положив ее в свою, он продолжил:

– Если бы перед тобой сидел не Цезарь, а кто-то другой – тебе пришлось бы несладко. Но я не держу обид. Каждому человеку свойственно ошибаться, и уж тем более царям. Власть, трон – это не те вещи, что помогают быть холодным и бесстрастным. Тем более, есть подданные, которые всегда расплатятся за царские ошибки.

Вдруг Клеопатра сделала то, чего никогда в жизни она не позволила бы себе. Даже под страхом смертной казни.

Она взяла руку Цезаря и поцеловала ее.

– Я никогда не встречала такого благородного и удивительного человека, как ты.

Цезарь до глубины души был тронут столь искренним порывом.

Он нежно поцеловал Клеопатру в лоб.

Эту маленькую, грациозную девушку тяжело было назвать красавицей. Резкие черты лица, небольшой рот, плотно сжатые губы и этот нос… большой, орлиный. Сколько же страданий он ей причиняет! Но из глубоких черных глаз маленькой царицы исходила сила, которая волновала его и будоражила.

Так же искренне Цезарь ответил ей:

– А я никогда не встречал такой умной, отважной и… одинокой царицы, как ты.

Клеопатра резко встала. Ей было стыдно за свою мимолетную слабость. Что за странные чувства ее обуревают? Она не узнавала саму себя. Где ее сдержанность? Высокомерие?

– Это твой дворец, – услышала она голос Цезаря, – будет справедливо, если ты займешь свои покои.

Царица почувствовала, как Цезарь наклонился к ней и легко поцеловал в щеку.

8

Клеопатра настолько была погружена в свои мысли, что не сразу услышала вопрос Аполлодора.

– Что?

– Я спросил, как тебе Цезарь?

Они остановились посредине дворцовой галереи, слабо освещенной ночниками: причудливые тени скользили по мраморным стенам. Стояла странная тишина, не было ни слуг, ни придворных, все будто исчезали куда-то именно в тот момент, когда в Египте менялась власть.

– Такого человека, как он, я еще никогда не встречала.

– В нем есть что-то особенное?

– В нем все особенное, необыкновенное, удивительное. Ты знаешь, я ему доверяю.

– А что он решил?

Клеопатра пожала плечами.

– Он ничего не сказал, но я чувствую, Цезарь на нашей стороне.

Войдя на свою половину дворца, царица недовольно нахмурилась. Если основные галереи хоть как-то были освещены, то ее половина была в кромешной тьме. Во дворце не было хозяина, и все бытовые мелочи сразу бросались в глаза.

– В спальне тебя ждет служанка. Я ее привел, пока ты разговаривала с римлянином.

– Не называй его так.

– А разве он не римлянин?

– Он – Цезарь.

– Хорошо, Божественная.

Дойдя в потемках до спальни, Аполлодор пожелал царице доброй ночи и пообещал, что завтра вся ее половина будет освещена должным образом.

Клеопатра вошла к себе, ощущая где-то в груди какое-то странное волнение. Она не была здесь год: долгое, ужасное, мучительное время. Тяжело вздохнув, Клеопатра опустилась в позолоченное кресло. Наконец-то ее мытарства закончились! Наконец-то она будет спать в собственной постели! Царица осмотрелась, и на сердце у нее стало тяжело и горько. В комнате находилось лишь самое необходимое, а все ее любимые вещи, рукописи, скульптуры – все исчезло.

Из ванной комнаты вышла молодая девушка.

– Я приветствую вас, Божественная.

Царица безучастно рассматривала свою новую служанку.

– Как тебя зовут?

– Хармион, Божественная.

– Сколько тебе лет?

– Тринадцать.

– Тринадцать… – в глубокой задумчивости повторила Клеопатра. Ей вдруг вспомнился царский сад, белая беседка, а в ней – Береника и Архелай. Во всей их большой семье лишь Береника была счастлива в любви. Но почему ей, Клеопатре, это пришло на ум?

– Божественная, вы примете ванну?

– Я тебя раньше не видела. Ты давно здесь? – спросила царица, пропустив мимо ушей вопрос служанки.

– Пять месяцев.

– У кого ты служила?

– У Арсинои, Божественная.

Услышав имя сестры, Клеопатра почувствовала, как в ней начала закипать ярость. Ну и служанку ей нашел Аполлодор! Хотя… чем она хуже Цезаря? Ведь он же проявляет великодушие к врагам, почему бы и ей не последовать его примеру?

– Ага! Так может, ты знаешь, куда подевались мои вещи?

– Я не знаю, Божественная, – виновато проговорила девушка. – Я на этой половине дворца впервые.

– Даже так…

Приняв ванну и умастив тело благовониями, Клеопатра мгновенно уснула, правда, успев подумать о том, что с завтрашнего дня она с особой тщательностью займется своей внешностью, используя все секреты красоты проклятой царицы Нефертити.

9

Следующий день принес много неожиданностей. Узнав о том, что Клеопатра находится во дворце и, более того, уже встречалась с Цезарем, Птолемей закатил скандал. На глазах придворных царь Египта визжал и топал ногами, требуя немедленного ареста сестры.

Клеопатра сидела на троне, белая, словно полотно. Ее судьба висела на волоске, ее жизнь полностью зависела от решения Цезаря. Какое унизительное положение. Но с этим необходимо смириться и пережить. А вот публичные оскорбления Птолемея забыть будет сложнее.

Дав Птолемею возможность выкричаться, Цезарь как ни в чем не бывало произнес:

– Я понял твои требования и принял решение. Ты должен помириться с супругой и разделить с ней трон.

Птолемей пораженно замер.

Клеопатра вздохнула с облегчением. Презрительно глядя на брата, она усмехнулась. Но усмешка эта была нехорошая, подлая, многообещающая. Впервые в жизни слабоумный Птолемей проявил удивительную прозорливость, уяснив, что теперь уж точно его дни сочтены. Сорвав с головы царскую диадему с литой золотой змейкой, он бросил ее к ногам Цезаря.

– Измена! Меня предали! – закричал он звонко, по-мальчишески.

Но никто из придворных не откликнулся на его призыв. В огромном мраморном зале стояла гробовая тишина. Не выдержав, он заплакал и выбежал, как обыкновенный обиженный мальчишка, которому не дали любимые сладости.

– Ну, что ж, – задумчиво произнес Цезарь, – можно считать, что примирение произошло.

Было решено устроить вечером пир в честь установившегося согласия между царственными супругами. Клеопатра продумывала свой туалет с особой тщательностью. Прибывшая во дворец из военного лагеря Нефтида сделала ей сложную прическу, вплетя в волосы нити жемчуга. Просторное белое платье обрамляли крылья сокола, золотые браслеты подчеркивали изящные руки, длинные золотые серьги – грациозную шею.

– Ты обворожительна, госпожа, – восхищенно прошептала Нефтида.

Клеопатра улыбнулась. Если бы и Цезарь так думал!

– Ты хочешь понравиться ему?

– С чего ты взяла?

Нефтида пожала плечами.

– Вы созданы друг для друга.

– Почему ты так решила?

– Я чувствую это. Вы глаз друг с друга не сводите.

– Это еще ни о чем не говорит.

– Это говорит о многом, – не уступала Нефтида. – Вспомни о моем гадании!

Клеопатра задумалась.

– Ты думаешь, это он и есть?

Нефтида кивнула, не догадываясь о том, какую боль причиняет царице своей настойчивостью. Клеопатра с ужасом вспоминала все свои ошибки, которые успела совершить, запутавшись и неверно истолковав предсказание не только Нефтиды, но и видение в храме Исиды. Безусловно, Потин успел рассказать Цезарю о том, что она была любовницей молодого Помпея. Даже представить страшно, сколько подлого и мерзкого он про нее нарассказал! О, боги, как же стыдно!

За пиршественным столом Цезарь сидел между Птолемеем и Клеопатрой. Он с удовольствием оказывал знаки внимания царице, а та расцветала и хорошела, словно цветок в руках садовника. Придворные оживленно разговаривали, смеялись, шутили, но за всем этим весельем чувствовались напряженность и настороженность. Все понимали, что борьба между Клеопатрой и Птолемеем – впереди. И борьба эта будет жестокой, кровавой, беспощадной.

Царица чувствовала на себе холодные, завистливые взгляды александрийской знати, а за их неискренними улыбками – недовольство и страх. Что ждет их? Как она распорядится их судьбами? Изгнание многому научило царицу. Она поняла, как важно иметь собственную придворную партию и сторонников среди аристократических семей. Царя делает свита. Этой старой как мир мудростью она пренебрегла, за что и поплатилась. Клеопатра решила не следовать примеру отца, устроившего массовые казни после возвращения на престол. Она поступит иначе. Она расправится лишь с самыми опасными врагами – братом и сестрой.

Царица тяжело вздохнула.

– Ты чем-то расстроена? – услышала она глубокий голос Цезаря.

Взглянув ему в глаза, Клеопатра решила быть честной с ним до конца. Этот человек обладал поразительной способностью читать человеческие сердца словно рукопись. Обманывая и хитря с ним, она рисковала разозлить его. И уж он, в отличие от Птолемея и Потина, сумеет уничтожить не только ее, но и весь Египет.

– Мой брат слабоумен и сам по себе не представляет никакой опасности. А вот Потин, его евнух, и есть главный зачинщик заговора против меня. Этот человек невероятно опасен, правда до тех пор, пока жив, – многозначительно произнесла Клеопатра.

Цезарь внимательно слушал.

– В твоих словах есть резон. Но…

Он не успел договорить. Подошел консульский цирюльник, поклонился Клеопатре и обратился к своему господину:

– Цезарь, я только что услышал очень интересный разговор.

– О том, как египтяне шутят по поводу моей роскошной прически?

Цирюльник закатил глаза.

– Если бы мы были в Риме, я оценил бы твою шутку. Но мы в Александрии, среди недругов.

– Да ты что! А я с некоторых пор начинаю думать, что египтяне будут самыми преданными нашими друзьями.

Клеопатра покраснела от этих слов.

– Отставим шутки. Что ты узнал?

Цирюльник кивнул в сторону царя, злого и почти ничего не евшего:

– Совершенно случайно я услышал, как Потин, евнух Птолемея, говорил одному из своих придворных, что нужно срочно послать гонца в Пелусию к Ахиллу с приказом возвращаться с войском в Александрию. Я видел этого придворного пару раз, да вот имя запамятовал…

Цезарь встал и обнял цирюльника.

– Как хорошо, когда друзья тебя любят и верны тебе, – с чувством произнес он.

Испытывая сильное волнение, Клеопатра поднесла руки к груди. То, что собирался сделать Потин, означало лишь одно – войну. Армия, которую она собирала в течение года, благополучно разбежалась. Захочет ли Цезарь ей помочь?

Сев в кресло, Цезарь подозвал к себе начальника стражи и что-то прошептал ему на ухо. Внешне он был спокоен, но царица чувствовала его гнев и недовольство. Цезарь был непростым человеком, каким-то образом он сочетал в себе и добродушие, всех поражающее, и расчетливую жестокость. То, что происходило дальше, происходило будто во сне. Клеопатра увидела, как два легионера подошли к Потину и вывели его в дворцовую галерею. Затем раздался страшный крик. Несколько придворных вскочили со своих мест, но личная охрана Цезаря их быстро уняла.

Цезарь сделал знак. Два легионера подошли к Птолемею, который с ужасом смотрел на дверь, за которой скрылся Потин, взяли его под руки и вывели из зала.

Цезарь встал.

– Александрийцы! Я призываю вас к миру и закону, а также к послушанию! Клеопатра – ваша законная царица и воплощение бога на земле!

После этих слов Цезарь покинул зал. Повисла напряженная тишина. Придворные недоуменно переглядывались, понимая, что случилось нечто страшное и лучше убраться подобру-поздорову.

Не выдержав, Клеопатра поднялась и вышла из зала. Сердце бешено стучало. Она все поняла, но не могла до конца в это поверить, пока не увидела тело Потина.

В галерее служанки вытирали кровь с пола. Два римлянина выносили в сад тело Потина, завернутое в грубую ткань. Следом за ними шла служанка и подтирала кровавые капли.

Клеопатра прислонилась к прохладной мраморной стене, судорожно сцепив руки. Человек, столько лет отравлявший ей жизнь, – мертв. Человек, питавший к ней ненависть и распаливший это чувство в ней самой, – мертв.

Он мертв! Мертв!

Клеопатра беззвучно зарыдала, чувствуя невероятное облегчение и радость от того, как быстро, а главное чужими руками, она была избавлена от своего злейшего врага. Всю жизнь смерть тянулась за ней словно кровавый след. Всем значимым переменам в ее судьбе предшествовала чья-то кончина. И вот, наконец, в ее жизни появился самый желанный и долгожданный покойник.

Клеопатра вернулась к себе бледная, с горящими глазами. Приняла ванну, надела прозрачную тунику, распустила волосы и, провожаемая удивленными взглядами Нефтиды и Хармион, царица направилась в спальню Цезаря.

10

Гонец Потина все-таки успел добраться до Ахилла и передать приказ – наступать на Александрию. Через несколько дней тот стоял под стенами города. В распоряжении Цезаря имелось немногим более трех тысяч воинов – против двадцатитысячного египетского войска. Тем не менее, он не только оказал упорное сопротивление, но захватил остров Фарос, сжег большую часть александрийского флота и установил контроль над портом. Так вышло, что александрийская библиотека оказалась в эпицентре военных действий. Нарочно ее никто не поджигал, но и тушить пожар тоже никто не торопился. Клеопатра стояла у окна и молча наблюдала за языками пламени, пляшущими вокруг здания. Она прекрасно понимала, что если осмелится упрекнуть Цезаря в поджоге флота и библиотеки, то навсегда потеряет единственную возможность вернуть трон. И стоит ли библиотека того, чтобы ради ее спасения терять власть и вновь обрекать себя на унизительное изгнание? Огонь пожирал рукописи, а вместе с ними и беззаботные дни ее юности. После пожара царица долго не могла отделаться от чувства, будто совершила предательство, мелкое и трусливое. Но то, что произошло дальше, притупило ее чувство вины.

Воспользовавшись царящей в городе неразберихой и тем, что никто не заключил ее под стражу, как Птолемея, Арсиноя вместе со своим евнухом Ганимедом бежала в ставку Ахилла. Словно ядовитые пауки они вскоре сцепились друг с другом в смертельной схватке. Ахилл был убит. Войско возглавил Ганимед, а Арсиноя была провозглашена царицей. Узнав об этом, Клеопатра истерично рассмеялась, а после зарыдала. Горестная обида тяжелым камнем лежала у нее на сердце. В мыслях она отреклась от сестры и брата, пожелав им скорейшей смерти. Столь жестокое и смертельное противостояние окончательно сделало Птолемеев врагами, стерло общую память о детстве и кровные узы. Будто они никогда и не жили под одной крышей, будто у них никогда не было общего отца. Жажда власти одержала верх над родственными связями и чувством сострадания. Впрочем, а была ли когда-нибудь среди Птолемеев любовь?

Тем временем на помощь Цезарю из Малой Азии прибыл 37-й легион под командованием Домиция Кальвина. Впрочем, о скором окончании войны говорить еще было рано.

…Уже шесть месяцев длилась александрийская война, и все это время царица ждала самого худшего – поражения и смерти. Страх менял ее характер, учил коварству и хитрости. Все сильнее и сильнее заговорила в ней птолемеевская кровь, алчная и жестокая. Уяснив, как легко и быстро можно избавляться от врагов чужими руками, Клеопатра решила, что пришло время старшего Птолемея. Ее план был прост. Сначала она убедит Цезаря выпустить его из-под стражи, затем Птолемей присоединится к Арсиное, тем самым вступая в открытую борьбу против римлян. Цезарь мгновенно разгадал и оценил ход Клеопатры. Он понимал, что эта троица – Арсиноя, Ганимед и Птолемей – уничтожат друг друга быстрей, чем он сумеет до них добраться.

Все вопросы – военные, стратегические, продовольственные – решал Цезарь. Трудности с питьевой водой, поставками хлеба, провиантом – первые лишения, которые здорово напугали Клеопатру. Царица часто спрашивала себя: не прояви Цезарь к ней благоволения, не встань он на ее сторону в семейном конфликте, переросшем в гражданскую войну, – что бы тогда было с ней? Сирийская армия, которую она целый год собирала с таким трудом, разбежалась бы после первых сражений. В этом Клеопатра была уверена. Более того, она быстро поняла, что полководец из нее никакой. Обыкновенный женский страх, податливость чувствам сыграли бы с ней роковую шутку. Несколько раз на день Цезарь собирал военные советы – насущные проблемы требовали быстрого и верного решения, а любая ошибка или просчет могли обернуться поражением армии.

Клеопатра вынуждена была признать, что на столь долгое время ее не хватило бы, и если бы не поддержка Цезаря, она давно поддалась бы отчаянию. Царица искренне молилась Исиде, чтобы война за трон стала последней войной в ее жизни и чтобы ей никогда не пришлось брать на себя роль полководца.

Каждый день Клеопатра проводила рядом с Цезарем, следуя за ним словно тень, впитывая его мысли, решения, поступки. Она даже начала перенимать его жесты, чем привела Аполлодора в большое недоумение. Все в Цезаре восхищало царицу: глубокий и острый ум, находчивость, щедрость и великодушие. Огромная внутренняя сила Цезаря и его несокрушимая воля вселяли уверенность в то, что его невозможно одолеть. Каждый свой поступок, каждое решение она меряла его мерой, ведь ей так хотелось быть ему подобной! По дворцу поползли слухи о том, что римлянин приворожил молодую царицу, дабы превратить Египет в свою провинцию. Недоверие, которое питала александрийская знать к самой странной дочери Птолемея Авлета, только умножалось. И если ранее у Клеопатры были немногочисленные сторонники, то после того, как открылась их связь с Цезарем, царица их окончательно потеряла.

На восьмой месяц войны на помощь Цезарю пришел его друг и царь Митридат Пергамский. Решающее сражение произошло у Мареотийского озера. Египетская армия была разбита. Кровавая междоусобная война, начавшаяся с семейного конфликта, который затем был вынесен за стены дворца и вовлек в себя армию и народ, закончилась блестящей победой Цезаря и Клеопатры. Арсиноя и Ганимед попали в плен, а позже были отправлены в Рим. При попытке бегства старший Птолемей утонул в Ниле, тем самым повторив судьбу своего старшего брата Александра. Население Александрии вышло навстречу римлянам, неся статуи богов, чтобы сдаться на милость победителя.

Из большой семьи Птолемеев в Александрии остались только Клеопатра и младший Птолемей, которому на тот момент исполнилось двенадцать лет. Согласно древним традициям, молодая вдовствующая царица не имела права царствовать одна. Поэтому ей ничего не оставалось, как выйти замуж за последнего из рода Птолемеев – Птолемея XIV, своего младшего брата. Все понимали, что этот брак – лишь дань старым обычаям, а на деле Клеопатра стала единоличной правительницей Египта. Она чеканила монеты только со своим изображением и подписывала законы и указы только своим именем. После окончания александрийской войны никто из придворных уже не осмеливался выступать против любовной связи Клеопатры и Цезаря. Более того, они стали жить открыто, презрев мнение окружающих.

Как победитель, Цезарь имел полное право объявить Египет римской провинцией, но не сделал этого. Он даже возвратил Кипр, когда-то отобранный у Птолемеев римлянами, и списал большую часть долга перед Римом.

Еще год назад Клеопатра была опальной царицей, жившей в изгнании, и вот теперь – полноправная владычица Египта. Разве могла она предположить даже на мгновение, что всему этому будет обязана римлянину, ставшему для нее дорогим и близким человеком. Не сумев найти понимание в своей семье и среди придворных, она была понята и принята Цезарем, волею богов оказавшимся в Александрии и решившим принять участие в ее судьбе.

11

Мы сидим на берегу Нила. Склонив голову на плечо Цезаря, я с надеждой в голосе спрашиваю:

– Мы всегда будем вместе?

– Всегда.

– Ты никогда не умрешь?

– Никогда.

Я поднимаю голову и недоверчиво смотрю на него.

– Неужели такое возможно?

Цезарь хохочет.

– Я бессмертен, Клеопатра. Так же, как и ты.

– И я?

– Когда будут вспоминать меня, обязательно вспомнят и о тебе.

– А как же твоя жена Кальпурния?

– Ей повезло меньше. Ответь мне, только честно: тебе понравился Рим?

Это важно для него, Рим – самый любимый и дорогой для него город. Здесь начался его путь на вершину мира, здесь он любил и страдал. Я искренне отвечаю ему:

– О, Цезарь, я влюбилась в твой город!

…Мы медленно идем по узким, извилистым римским улочкам. Нас узнают, приветствуют, желают счастья. Мы проходим мимо дома Брута.

– Эй, Брут, – кричит Цезарь, – приветствую тебя!

Брут выходит на балкон и машет нам.

– И я приветствую вас, влюбленные!

– Как здоровье Сервилии?

Я усмехаюсь. Ах, Цезарь, Цезарь, тебе все еще небезразлична эта женщина…

– Хорошо, Цезарь. Она желает тебе счастья, и я присоединяюсь к ней.

Как хорошо, что все нам желают счастья!

– Что с тобой?

Я вопросительно смотрю на Цезаря. Интересно, о чем это он?

– У тебя кровь.

Я понимаю, что мое тело в страшных ранах, я стою в луже крови. Мне страшно. Начинается жар, он душит, испепеляет меня. Что со мной?

В руке Цезаря – сердце.

– Твое? – спрашивает он меня.

– Да, – еле шепчу я.

– Что мне сделать с ним?

– А что ты хочешь?

– Я знаю, что с ним сделать!

К нам подходит Марк Антоний, берет из рук Цезаря мое сердце.

– Смотри!

Бросив на землю, он начинает его топтать.

Слезы катятся по моим щекам, горе и чувство близкой гибели овладевают моей душой. Я чувствую одиночество и тоску.

Почему никто не спасает меня?

12

Клеопатра сидела перед декоративным зеркалом и расчесывала волосы. Смотря на свое отражение, она украдкой наблюдала за Цезарем. Тот писал письма в Рим – в сенат и жене Кальпурнии. Умом царица понимала, что расставание неизбежно, а вот сердцем… Когда Цезарь покинет ее, с кем она останется? Как ей жить в этом холодном и пустом дворце, где все напоминает о смерти и убийствах?

– Ты знаешь, я решила в твою честь построить новый дворец, – произнесла Клеопатра.

Цезарь кивнул.

– Благодарю, родная.

– Я перееду в него и назову Цезариумом!

Цезарь поднял голову.

– Но ведь ты родилась здесь, выросла, старый дворец не так уж и плох.

– Нет-нет, я буду жить в новом, это решено! – строго ответила Клеопатра и уже более мягко добавила: – Мне бы хотелось, чтобы ты первый вошел в него.

– Боюсь, это невозможно. У меня в Риме много неотложных дел.

Клеопатра почувствовала, как сердце пропустило удар и замерло. За восемь месяцев совместной жизни она знала: если Цезарь принял решение, его не переубедить. Как же быть?

– Я не хочу расставаться, – искренне призналась Клеопатра. Вот это Цезарь должен оценить.

Он отложил письма, встал, подошел к царице и крепко ее обнял.

– Я тоже не хочу. Ты словно сорняк проросла в моем сердце.

– Сорняк? – прошептала в ужасе Клеопатра.

– У сорняков самые длинные и крепкие корни, – тут же нашелся он. – Поэтому вот что я придумал…

Цезарь на мгновение задумался.

– Что?

– Так как мы хотим быть вместе, то будем! – весело и как-то неопределенно закончил он.

– Я тебя не понимаю.

– Не все сразу, дорогая. Это следует хорошо обдумать, предусмотреть все последствия. Когда буду уверен, что мое решение тебе не навредит, я сообщу о нем. Так что не волнуйся, я постараюсь сделать все, чтобы мы были вместе.

Клеопатра облегченно вздохнула. Она уже не представляла свою жизнь без этого мужчины, и заменить его было невозможно! Увы, во всем мире лишь один Цезарь…

И вдруг ее осенило.

– Помнишь, ты как-то обмолвился, что тебе интересен Египет, наши храмы, пирамиды и дворцы?

– Помню.

– А еще ты говорил, что очень бы хотел увидеть истоки Нила…

– К чему ты клонишь?

Клеопатра заговорщически подмигнула.

– Ты предлагаешь мне путешествие по Египту?

– Почему бы и нет? Ты же здесь в первый раз! Александрия – греческий город, а настоящий Египет – это провинция.

– О, боги, боги, к чему ты меня склоняешь! – с притворством вздохнул Цезарь.

– Решайся, любимый! Путешествие не отнимет много времени. Рим без тебя уже восемь месяцев – неужели пару недель способны что-то изменить?

– Все, решено! Завтра отправляемся в путь!

Клеопатра была счастлива. Как вовремя она вспомнила о любознательности Цезаря и его страсти к путешествиям! Хитростью она выиграла у судьбы еще немного времени, чуть отдалив неминуемую разлуку.

13

Корабль, на котором Цезарь с Клеопатрой отправились в путешествие, был настоящим плавучим дворцом – двухэтажная вилла с колоннадами из кедра и кипариса. Роскошный зал для обедов был украшен золотом и слоновой костью. На корабле находились два храма – Афродиты и Диониса. Царскую барку сопровождало четыреста кораблей и множество празднично украшенных лодок. Все это богатство и великолепие подчеркивало особый божественный статус царицы. Клеопатре нравилось чувствовать себя владычицей, но больше всего она была довольна тем, что все ее враги повержены. Пусть это было сделано другим человеком, но ведь лавры победы достались ей! Как же приятно быть на вершине мира!

Утренний туман, путающийся в высоких стеблях папируса, речной запах, тихий всплеск воды от весел гребцов, пурпурные восходы и закаты – вот та идиллия, которой наслаждались влюбленные. С искренней радостью, словно дети, они предавались безделью. Разница в возрасте не смущала царицу и не беспокоила Цезаря. Каждый из них друг в друге нашел то, в чем нуждался больше всего: Клеопатра – опыт и мудрость, Цезарь – молодость и жизненную силу. Между ними царили гармония и взаимопонимание.

– Ты счастлив? – нежно спросила Клеопатра.

– Да. Впервые за много лет я счастлив. По-настоящему счастлив.

Клеопатра тихо рассмеялась.

– Если бы мне кто-нибудь сказал, что я полюблю римлянина, ни за что бы не поверила!

– И я бы не поверил, если бы мне кто-нибудь сказал, что я полюблю египтянку.

– Гречанку!

– А ты сама уверена, что ты еще гречанка? Я неоднократно убеждался в том, что греки ненавидят тебя, а египтяне боготворят.

Солнечная ладья Ра скрылась за горизонтом. Быстро и бесшумно на землю опускались сумерки.

Царица тяжело вздохнула.

– Не будем о грустном.

– Не будем.

Цезарь поцеловал ее в лоб.

– Ты знаешь, у меня для тебя есть хорошая новость, – тихо прошептала она.

– Говори.

Клеопатра подняла голову. Цезарь внимательно смотрел на нее.

– У нас будет ребенок.

– Что? – Цезарь сперва удивленно прошептал, а затем воскликнул: – Что?!

– Ребенок! Наш ребенок!

– О, боги, достоин ли я такого подарка судьбы?!

– Достоин! – вместо богов ответила Клеопатра.

– Ты даже не представляешь, что это значит для меня. После смерти дочери я уже ни на что не надеялся, – с какой-то непривычной дрожью в голосе произнес Цезарь.

Клеопатра знала об этой печальной истории и втайне надеялась забеременеть, мечтая навсегда привязать к себе Цезаря.

Они стояли, крепко обнявшись. Неверный свет палубных ночников играл их тенями, придавая им самые причудливые формы.

14

Повсюду, где останавливался царский корабль, Клеопатру торжественно встречали. Толпы людей воздавали ей почести, словно богине; местная египетская знать устраивала пиры в ее честь. Она была любимицей египетской провинции, единственная из рода Птолемеев, знавшая местный язык. Ни один царь до нее не удосужился выучить язык народа, которым управлял и за чей счет жил.

Цезарь, обладавший огромной жаждой знаний, не хотел пропустить ни одной достопримечательности. Они посетили Мемфис – древнюю столицу Египта, святилище бога Птаха и храм священного быка Аписа. Любовались пирамидами, сфинксом, храмом Амона, Фивами – стовратным городом, как называли его египтяне. Долина царей с великолепными саркофагами и мумиями фараонов встретила их тишиной и царским покоем. Здесь лежали цари, в чьих жилах текла голубая кровь богов, сотворившие великую империю мира и ушедшие вместе с ней в небытие.

В Гермонтисе по приказу царицы возвели алтарь в честь жены бога Монты. Стены алтаря были расписаны изысканными фресками, изображавшими роды богини. Клеопатра со всей серьезностью отнеслась к своему положению, понимая, что отныне ее ждет новая жизнь. Жизнь особая, на двоих. Более того, на этого ребенка она возлагала огромные надежды: быть может, ее саму Цезарь со временем и забыл бы, а вот собственного ребенка вряд ли забудет. Клеопатра смутно представляла, чего она хочет получить от Цезаря, однако сердце ей подсказывало: этот человек способен весь мир бросить к ее ногам.

Наверное, это было самое счастливое время. Купаясь в любви Цезаря и нося под сердцем ребенка, Клеопатра совсем позабыла об одиночестве, глубоко пустившем корни в ее сердце. Печаль, страх, мрачное прошлое – все сгинуло. Будто та тоскливая и отчаянная жизнь была чьей-то чужой, а ее жизнь всегда была светлой, счастливой и радостной.

– Я счастливая! Счастливая! – весело закричала Клеопатра и рассмеялась, раскинув руки, словно крылья и готовая вот-вот взмыть в небесную синеву. О нос корабля разбивались тысячи брызг, легкий бриз обдувал ее лицо. – Я счастливая!

С этим криком радости все дурное, что жило в ней, калечило, душило, – выходило, изгонялось новой жизнью, исторгалось из самых потаенных глубин ее сердца и растворялось в солнечных лучах, тонуло и исчезало в мрачных глубинах Нила. Боги отпускали Клеопатру, освобождая ее сердце от одиночества и тоски.

Глядя на нее, Цезарь счастливо улыбался.

– Будь осторожна! Не упади в реку! – крикнул он ей. Но неуверенный в том, что она его слышит, спустился с мостика на палубу.

– Клеопатра, я прошу тебя, будь осторожна!

Царица подбежала к Цезарю, обняла его.

– Я так счастлива! Так счастлива! – ее глубокие черные глаза светились радостью первой любви.

К ним подошел слуга.

– Господин, с тобой хочет поговорить легионер Домиций Кальвин.

– Я сейчас, – коротко сказал он Клеопатре.

Царица кивнула. Подставив лицо речному ветру и облокотившись на деревянные поручни, она улыбалась, предаваясь самым невероятным грезам…

Он вернулся сосредоточенным и суровым. Почувствовав тревогу, Клеопатра спросила:

– Твои воины чем-то недовольны?

– Чужое счастье всегда раздражает и колет глаза.

– О чем ты?

– Они хотят домой, к своим женам и детям. Да и в Риме не все спокойно.

Клеопатра погрустнела.

– Ты говорил, у тебя в Риме оставлен надежный человек, Марк Лепид.

– Да, я доверяю Марку, как самому себе. Но никто кроме меня не решит всех государственных дел и накопившихся проблем. Я отплываю в Рим.

– Когда? – еле слышно спросила царица.

– Прямо сейчас. Я уже отдал приказ возвращаться в Александрию.

Клеопатра тяжело сглотнула. Стремительность, с которой Цезарь принимал решения, поражала ее. И восхищала. Как быстро он сумел обуздать свои желания, поставив государственное превыше личного! Клеопатра почувствовала страх и стыд. Когда-то давно она была перед таким же выбором, но, не сумев совладать с личной обидой и поставив ее выше государственных интересов, она в итоге потеряла трон. Как же теперь ей было противно от собственного малодушия и недальновидности! Только бы Цезарь об этом не узнал! Ведь так не хочется, чтобы он плохо о ней думал, так хочется быть на него похожей! Цезарь – истинный царь, и она обязана принять его волю. Подавив слезы и истерику, Клеопатра ровным голосом произнесла:

– Ты прав. Для государя нет ничего важнее его истинного предназначения. Но знай – я буду ждать тебя.

Цезарь грустно улыбнулся.

– Такой ты нравишься мне еще больше – гордая и величественная. Именно с такой женщиной я хочу прожить свою жизнь. Я вызову вас в Рим.

– Нас? – переспросила Клеопатра, еще не привыкнув к тому, что теперь их было двое.

– Тебя и нашего ребенка.

Сюжет III

Рим: мечты

1

Подобно величайшим царям древности, Птолемей Цезарь был торжественно объявлен верховным жрецом, сыном вселенского бога Амона-Ра, наградившего его жизнью, здравием, благополучием и миллионами лет на престоле Хора. Тысячи лепестков роз устилали пол храма, благовония распространяли странный мистический аромат, который с большим наслаждением вдыхали древние фараоны Египта, взирая на все происходящее с небесного Дуата. С огромным волнением Клеопатра слушала хор жрецов, провозглашавший ее новым явлением Исиды и родившей земле Хора – властителя, ниспосланного стране солнечным божеством. Три дня длились мистерии, в которых царица послушно и смиренно принимала участие, стоя возле верховного жреца. Ей пришлось несколько раз менять наряды, макияж, прически и почти ничего не есть. Черты лица заострились, а в глазах светился безумный огонек. Клеопатра была заворожена происходящей вокруг нее мистерией и окончательно уверовала в свое предназначение вселенской царицы. Отныне ее ничто не связывало с человеческим родом, она – явление богини Исиды. Жизнь ее вечна и божественна, решения – справедливы и мудры, а слуги – преданны и надежны.

– Зачем ей возрождать древние обычаи фараонов? – тихо спросил Пафнутий, номарх из Нижнего Египта, у своего друга, царского чиновника Апполония.

– Говорят, это как-то связано с Цезарем.

– Но каким образом?

Апполоний пожал плечами.

– Божественная собирается в Рим.

– В Рим? – в ужасе прошептал достопочтенный Пафнутий. – Для чего?

Апполоний наклонился к уху друга.

– Чтобы создать новую династию. Но, опять же, это только слухи. Для этого мистерии и устраиваются.

– О, боги, боги! – удрученно прошептал номарх. – Куда мы идем?

– Под власть римлян. Лучше бы царицей стала Арсиноя.

– Тише, в храме шпионы Божественной! Лучше Птолемея Авлета не было никакого. Эх, какое было золотое время!

– Это точно.

Друзья немного помолчали, вспоминая вольготную жизнь при Птолемее и прислушиваясь к песнопениям жрецов. В огромном храме Исиды, который вмещал в себя несколько тысяч человек, собралась вся знать Александрии и Египта. Провинциальная египетская знать с недовольством посматривала в сторону столичной греческой знати. Все должности во дворце принадлежали грекам. Апполоний был редким исключением, когда египтянин с греческим именем занимал важный пост.

Пафнутий кивнул в сторону главного советника, стоящего в первых рядах царедворцев.

– А не кажется ли тебе, мой друг, что Аполлодор знает больше, чем чем мы думаем?

– Ай! – Апполоний скривился. – Пробовали уже. От вина он не пьянеет, от женщин голову не теряет, впрочем, как и от мальчиков. Преданный пес.

– Значит, нужно готовиться к худшему?

– Увы, мой друг, увы…

– И за что боги нам послали такую царицу?

– Тише ты, шпионы вокруг!

2

Взяв сына на руки, Клеопатра осторожно прижала его к груди. Какое это странное чувство – быть матерью. Много ли воды утекло с тех пор, когда она сама была маленькой и беспомощной? А теперь у нее есть сын. Капризный, беспомощный комочек, подаренный ей любимым мужчиной. Клеопатра подошла к окну. Из-за горизонта показалась колесница Ра.

Подняв сына над головой, Клеопатра радостно воскликнула:

– Смотрите, боги, какого царя я вам подарила!

И, уже обращаясь к мальчику, добавила:

– Все мои надежды и мечты связаны с тобой! Ты не можешь меня подвести! Ты обязан быть здоровым и красивым! Слышишь меня?

Мальчик сонно засопел, не имея ни малейшего представления о том, какая огромная ответственность только что легла на его хрупкие детские плечи. Поцеловав сына, Клеопатра передала его Мути.

У царицы были все основания переживать за здоровье мальчика. Кровосмесительные браки Птолемеев ослабили мужское семя и поставили под сомнение дальнейшее выживание рода. Ее братья были умственно отсталыми людьми. И хотя Цезарь привнес свежую кровь в птолемеевский род, у Клеопатры была нехорошая наследственность.

– Вызови сегодня кормилицу. Я целый день буду на государственном совете и не смогу покормить малыша.

– Хорошо, Божественная.

Клеопатра приняла ванну из свежего парного молока, служанка умастила ее тело благовониями, затем подвела сурьмой глаза, на веки наложила желтую краску, а губы накрасила красной охрой. Хармион помогла ей надеть платье. Прошитое золотой нитью, оно блестело в солнечных лучах, создавая вокруг царицы сверкающий ореол, что, конечно же, было сделано умышленно царским портным. Нефтида смастерила сложную прическу, украсив волосы морским жемчугом.

Клеопатра вошла в огромный мраморный зал советов во всем блеске царского величия. Сотни мужских глаз были устремлены на нее. Все номархи Египта, чиновники и царедворцы разглядывали и оценивали вселенскую царицу.

Как обычно, желая скрыть смятение и страх, Клеопатра спряталась за надменностью и высокомерием. Каждым словом и взглядом она давала понять, что они теперь безропотно будут подчиняться ей, царице-женщине. Безусловно, это никому не понравилось, ситуацию усугубило и то, что на троне Клеопатра восседала одна – ее соправитель Птолемей был увлечен игрушками в своей комнате. Насмешливо и скептически слушали чиновники рассуждения и планы молодой царицы о восстановлении флота, об укреплении рубежей страны, о прорытии новых каналов. Но свои истинные чувства им приходилось прятать, так как никто не хотел терять ту власть, которой был одарен. «Власть – опасная вещь, она ломает любого, – говорил ей накануне Аполлодор. – Ты не просто женщина, ты – власть. Ты делишься с ними своей властью. И все они покорятся тебе». И в тот момент царица чувствовала, как каждый из них борется с желанием крикнуть ей что-то постыдное, рассмеяться в лицо или, что еще страшней, потребовать привести законного царя, которого она приказала запереть в комнате.

Клеопатра поднялась с трона – так она еще больше возвысилась над мужчинами, своими слугами, смертными. Ее властный и надменный голос, словно камень, падал в сердца номархов и царедворцев, усмиряя их пыл:

– Непокорство я буду карать смертью. Возражения – смертью. Невыполнение моих приказов – смертью.

Царица с удовольствием наблюдала за их бледными лицами, за страхом, который наконец-то появился в их глазах. Если они не хотят добровольно подчиниться, значит, она подчинит их страхом.

– У меня много проектов, и каждый из них вы поможете мне осуществить. Флот, армия, каналы, наши рубежи – этим мы займемся в самое ближайшее время.

В мраморном зале царила тишина.

Пережитое изгнание, война и страх многому научили Клеопатру: отныне она – суровая и надменная вселенская царица.

3

– Божественная, ты должна ознакомиться с этим сообщением.

Аполлодор протянул Клеопатре папирус.

– Это донесение одного из моих шпионов, который следует за Цезарем.

Царица побледнела.

– С ним все в порядке?

– Более чем в порядке.

От дурного предчувствия ее сердце болезненно сжалось. Неужели он ее предал? Нет, она не вынесет этого, не сумеет пережить! Неужели…

После того как Цезарь покинул Александрию, Клеопатра не упускала его из виду. Она следила за его походом в Малую Азию, где он одержал победу над Фарнаком Понтийским, дав всего лишь одно сражение и послав в Рим весть о победе из трех слов: «Пришел. Увидел. Победил». Затем Цезарь отправился в Северную Африку на войну с приверженцами Помпея, которых возглавил Катон, родной брат Сервилии, бывшей возлюбленной Цезаря. Вот так все тесно переплелось. Что поделать, римляне… Победа была одержана возле города Тапса в течение трех часов. Цезарь находился совсем недалеко от Египта, но, судя по всему, заезжать к Клеопатре не собирался. Что, естественно, сильно ее уязвило…

Сильно волнуясь, она долго не могла уяснить смысл донесения. Какая-то царица Эвноя, дочь мавританского царя Богуда, имеет близкие отношения с Цезарем…

– Что за чушь? – недоумевая, спросила Клеопатра. – Я ничего не пони…

И тут до нее дошло.

У Цезаря любовница! Любовница?!

Папирус выпал из дрожащих рук царицы. От горькой обиды на глаза набежали слезы, побелевшими губами она прошептала:

– Да как он посмел?! У нас же сын! Я его жду!

Аполлодор с сочувствием смотрел на Клеопатру.

– Ты поступила мудро, не выказывая своей ревности к жене Цезаря и не упоминая о ней. Поступи так же мудро и сейчас. Напиши письмо, в котором ты расскажешь о сыне, о том, как его ждешь. Прояви хитрость, Божественная. Взови к его совести таким способом, никак не выдавая своей обиды и истинных чувств, никогда не признаваясь в том, как много он значит для тебя.

Клеопатра сжала губы, затем кулаки. Какие-то черные, нехорошие мысли закрутились у нее в голове. Может, нужно ему изменить?

– Вот только не совершай эту глупость, – спокойно произнес Аполлодор, без труда угадав ее мысли и желания. – Учись не поддаваться чувствам, действуй умом.

Клеопатра посмотрела в глаза советнику.

– Что было бы со мной, если бы не ты?

Сириец пожал плечами.

– Наверное, твоя голова была бы на серебряном блюде рядом с головой Береники.

– Смелый ответ.

Аполлодор широко улыбнулся, игриво подмигнул.

– Я вообще смелый человек, Божественная.

Клеопатра расхохоталась.

– Ты мой единственный и настоящий друг.

– Всегда к твоим услугам.

Прежде чем написать письмо, царица решила послушать Нефтиду.

– Погадай на Цезаря. И ничего не скрывай от меня! Говори все!

– Как скажешь, госпожа.

Разложив карты, Нефтида внимательно посмотрела на царицу.

– Я знаю о его любовнице, – спокойно произнесла Клеопатра.

Нефтида кивнула.

– Она ему нравится, но любви нет.

Царица облегченно вздохнула.

– Он думает о тебе, вспоминает, но свобода для него дороже всего.

– Что это значит?

– Это значит, что он никогда не позволит чувствам поработить себя. Он подчиняется только одному чувству.

– Какому?

– Любви к самому себе.

Клеопатра откинулась на спинку кресла.

– Римляне все такие.

Она вспомнила своего первого любовника, сына Помпея Великого. В нем было столько самодовольства, что хватило бы на десятерых. Цезарь тоже обладал этими качествами, но в куда меньшей степени.

– Что еще скажешь?

– Вы будете вместе.

– Когда?

– Через несколько месяцев, летом.

Гордыня мешала задать самый главный и волнующий вопрос. Но Нефтида и так обо всем догадалась.

– Он любит тебя, даже когда изменяет тебе.

– Странная любовь.

– Ты должна принять его таким, каков он есть. Иначе все потеряешь.

Царица тяжело вздохнула. Как все сложно…

– Ты свободна, Нефтида.

Клеопатра не спала всю ночь: она писала письмо, рвала его и вновь писала. Тревожные мысли не давали ей покоя, терзали ее сердце. Ах, Цезарь, Цезарь! Неугомонный самец…

С того дня царица потеряла покой. Ревность, ярость, отчаяние мучили ее. Она даже надумала подослать убийцу к Эвное, однако Аполлодор сумел отговорить ее от этого безумства.

Каждый день она ждала ответа от Цезаря, проводя бессонные ночи в слезах от жалости к самой себе. Как же это больно – любить и быть обманутой в любви! Для чего боги столь жестоко испытывают ее? Она вспомнила себя, шестнадцатилетнюю, мечтающую о любви и необыкновенном мужчине. Какой же наивной она была! Ах, если бы знать, что любовь – это только боль и слезы, она никогда не желала бы ее, не выпрашивала у богов!

От постоянных переживаний и напряженного ожидания Клеопатра осунулась, под глазами появились черные круги. День проходил за днем, а ответа все не было. Царица не на шутку испугалась. А если это конец? Что тогда? Она стала нервной и раздраженной, часто срывалась на крик, настроение ее менялось несколько раз на дню.

Письмо от Цезаря пришло весной. Царица не верила своим глазам, что держит в руках дощечку, которой касались руки любимого. Он писал, что счастлив и рад рождению сына, а к ней испытывает огромную благодарность. Его любовь вечна и глубока, а посему он приглашает ее как можно скорей приехать в Рим, чтобы вместе отпраздновать четыре его триумфа.

Будучи не в состоянии сдерживать свои чувства, Клеопатра восторженно закричала, закружилась, со всем пылом прижимая к сердцу письмо Цезаря.

Сбылось! Все сбылось!

На ее радостные крики в комнату вбежала Хармион.

– Божественная, что-то случилось?

– Я самая счастливая женщина в мире, Хармион! Самая счастливая! Мы едем в Рим!

4

Каждый день был наполнен приятными хлопотами. Служанки упаковывали сотни роскошных нарядов, лучшие драгоценности отбирались в специальный сундук. А ведь еще надо было сложить рукописи, книги, чертежи будущего храма Исиды и театра в Александрии!

С утра до поздней ночи царица присутствовала на ученых советах придворной академии в Мусейоне. Клеопатра понимала, что в Риме с нее будет особый спрос. Будут оценивать не только наряды, макияж, прически, но и свиту, которую она с собой привезет, а посему царица решила, что ее большую часть составят ученые. Это и должен был решить ученый совет Мусейона: кого он готов отправить для столь важной миссии. Велись жаркие споры, порою дело доходило до крика. Наконец список ученых мужей, которые должны были представлять в Риме александрийский научный мир, ненавязчиво демонстрируя свое превосходство и хвастаясь римлянам, какой огромной поддержкой пользуются ученые у царицы, – наконец, список был составлен. Главным назначили астронома Сосигена, как одного из самых уважаемых в академии мужей и верного Клеопатре человека.

Разобравшись с одной непростой задачей, царица приступила к следующей. Теперь следовало отобрать в свиту чиновников. Аполлодор отказался сразу, заявив, что в Египте он будет намного нужнее и полезнее, чем в Риме. Он единственный имел право выбора, остальные – беспрекословно подчинились царской воле, на неопределенное время оставляя семью и друзей. Своими поверенными в Риме царица назначила царедворцев Аммония и Сару. А за порядком в стране должны были наблюдать римские легионы под командованием Руфиона, оставленные Клеопатре Цезарем. Так как официальной целью визита стало заключение очередного союзнического договора между Римом и Египтом, царице ничего не оставалось, как отдать приказ о подготовке к поездке и своего брата-соправителя.

– Не спеши, – наставлял ее Аполлодор, – не дави на Цезаря. Ты намного крепче привяжешь его к себе, если не станешь посягать на его личную свободу.

Клеопатра фыркнула.

– Я покажу ему, как изменять мне!

– Не смей! Уйми свою гордыню, Божественная! Иначе все погубишь! Действуй хитро и осторожно.

Клеопатра тяжело вздохнула, скрестив руки на груди.

– Как же надоело быть зависимой!

– Ты неправильно смотришь на вещи. Вспомни свою любимую игру – шахматы.

– И что?

– Жизнь – это шахматная доска, а фигуры – люди и события, которыми ты двигаешь, чтобы достичь своей цели.

Клеопатра задумалась. Такое объяснение ее непростого положения ей нравилось гораздо больше.

– Постарайся подружиться с римской аристократией.

– Ты смеешься надо мной? Еще не хватало, чтобы я им в рот заглядывала!

– Госпожа… Твоя цель, твоя мечта стоит того. Придет время, и ты выкинешь их отрубленные головы за городские ворота.

Клеопатра встала с кресла.

– Благодарю тебя, мой верный друг. Я воспользуюсь твоими советами. Увидимся завтра.

– Доброй ночи, Божественная.

Царицу разбудили глубокой ночью. Смотря на испуганную и заплаканную Хармион, Клеопатра недовольно спросила:

– Что случилось?

– Мути умерла.

Сон мгновенно прошел. Вскочив с кровати в легкой тунике, босиком, Клеопатра бросилась в комнату старой служанки. Мути лежала в своей постели со скрещенными руками, ее лицо было спокойным и умиротворенным, как у человека, который прожил долгую и праведную жизнь.

– Она умерла от старости, – услышала царица за своей спиной тихий шепот лекаря Олимпы.

– Похороните ее достойно. Она была для меня второй матерью.

Клеопатра боялась подходить к телу. Как все неожиданно и нелепо. Сколько помнила себя царица, Мути всегда была рядом. Мать рано умерла, отец предал, а чужая женщина из простонародья стала ей семьей и опорой. Клеопатра искренне сожалела о тех моментах, когда обижала старую верную Мути. Но ничего уже не вернуть. Придет ли конец этой череде смертей, преследующих ее с детства? И кто в этой очереди станет последним?

Вернувшись к себе, Клеопатра горько заплакала. Что за дурное предзнаменование! Перед самым отъездом – смерть.

На следующий день было назначено отплытие в Рим. С утра царица пребывала в дурном расположении духа, смерть Мути терзала и мучила ее. Даже то, что проводить ее в дальнюю дорогу явились сотни александрийцев, нисколько не обрадовало Клеопатру. Своим последним указом она доверила управление Египтом главному советнику Аполлодору и главному чиновнику Протарху. Взойдя на палубу, царица приказала капитану корабля Наварху отчаливать.

Облокотившись на деревянные поручни, Клеопатра наблюдала за тем, как отдалялись от нее Александрия и фигура Аполлодора, стоявшего впереди всех и махавшего ей рукой. Впервые в жизни она отправлялась в далекое морское путешествие, в чужую и, вполне возможно, враждебную империю. Корабль обогнул маяк и вышел в открытое море.

5

Рим.

Вечный город. Город на семи холмах. Авентин, Виминал, Капитолий, Квиринал, Палатин, Целий, Эсквилин. Город, давший имя мировой империи. Город-властелин. Был когда-то.

Теперь я, вселенская царица Клеопатра Нечерет Меритес, подчиню себе самый честолюбивый город мира!

Я стою на небесной тверди, а подо мною мириады звезд. Я выше богов, выше облаков. У любого закружится голова.

– Это конечно замечательно, что у тебя такие смелые мечты, – слышу я голос Цезаря, – но не лучше ли быть поскромнее?

Я поворачиваюсь к нему.

– Неужели ты не хочешь править миром?

Цезарь смеется – легко, по-мальчишески.

– Так же сильно, как и ты. Нас связала любовь к власти. Ты – это я.

Я обнимаю его, целую. Под нами реки и моря, горы и леса, страны и народы.

– Мы станем основателями новой династии богов.

Глаза Цезаря загораются. Как же давно он об этом мечтает! Я продолжаю вливать в его сердце яд власти.

– Ты превзойдешь Александра Македонского! А наш сын получит в наследство целый мир!

– Мама, но ведь я никогда не стану взрослым!

Маленький Цезарь сидит на каменистом обрыве и болтает ногами.

Я чувствую, как во мне начинает разгораться огонь, мне становится жарко и душно и почему-то хочется пить.

– Отчего же?

– Ты забыла? Меня же убьют!

6

– Госпожа, мы подплываем к Италии, – доложил капитан корабля Наварх.

Клеопатра вышла на палубу. Из-за мыса показалась гавань, а затем порт, где уже стояло с десяток кораблей. Царица с интересом осматривалась. Каменистые, крутые берега, оливковые рощи, зеленая сочная трава. Так вот она какая, родина Цезаря! После желтых песков и папирусовых зарослей здешний пейзаж был для Клеопатры необычен и нов. Царица вдохнула местный аромат. Даже море здесь пахло не так, как у родных берегов Египта.

Окончание путешествия совсем не радовало Клеопатру. Наоборот, она чувствовала раздражение. В порту ее никто не ждал. Не было ни Цезаря, ни хотя бы его посланников. Неприятное положение.

– Как-то здесь негостеприимно, – вынесла она свой приговор.

Опытный царедворец Аммоний, почувствовав настроение царицы, вежливо поддакнул:

– Да уж…

Клеопатра тяжело вздохнула. Неужели Цезарь не понимает, в каком свете он ее выставляет? Неужели он нарочно так поступает?

– Аммоний!

– Да, Божественная.

– Готовь царский кортеж. В Рим въедем сегодня. Быть может, нас будут встречать в городе.

Аммоний почтительно склонился.

Предчувствие не обмануло Клеопатру – город городов встречал ее восторженно и приветливо. Сотни добрых римских граждан вышли посмотреть на заморскую царицу.

Царский кортеж открывали золотые колесницы, за ними шли рабы-нубийцы, которые вели с собой ручных газелей, антилоп и гепардов. Все это было в диковинку для римлян. Крики восторга смешались с криками ужаса. С гордо поднятой головой Клеопатра ехала на золотой колеснице, на голове царицы, словно божественный ореол, сияла золотая диадема с литой змейкой. Рядом с ней стоял брат-соправитель. Царица чувствовала, как он боится толпы и старается к ней прижаться, находя в ней утешение и защиту. Эта детская непосредственность тронула ее до глубины души. Почувствовав к брату сострадание, она взяла его за руку. Вселенская царица смотрела на восторженно кричащую толпу со всей надменностью и высокомерием, на которые только была способна. Было время, когда она боялась и ненавидела римлян, и вот настал тот момент, когда они склоняются перед ней. Видел бы это отец… А то ли еще будет!

Целая делегация из преторов и эдилов с нетерпением ожидала появления египетской царицы. Цезаря среди них не было. Скрыв свое раздражение и разочарование, Клеопатра любезно выслушала приветственную речь и тысячу извинений от имени Цезаря, который не смог выехать ей навстречу по причине важных и срочных дел. После этих слов царица почувствовала облегчение. Она даже повеселела.

– Госпожа, Цезарь поручил нам торжественно провести вас на его виллу, что расположена на холме Яникул близ Тибра и окружена великолепнейшим парком, – почтительно произнес претор.

Вилла Цезаря не шла ни в какое сравнение с ее дворцами, но Клеопатре она понравилась с первого взгляда. Двухэтажное длинное, прямоугольное строение с мраморными колоннами, с яркой и цветной мозаикой на стенах и полах – все свидетельствовало об аристократическом вкусе хозяина. На вилле было множество подсобных помещений, несколько сотен комнат, алтарь, бассейн, конюшня, удивительной красоты зимний сад, роскошный фонтан, а вдоль центральной аллеи парка стояли бюсты греческих философов и римских полководцев. Убранство отличалось скромностью и вкусом, без излишней роскоши, и в то же время любой оказавшийся здесь человек мог с уверенностью сказать, что хозяин дома – богатый человек.

Целый день царица занималась размещением своих слуг и свиты. Чиновники и царедворцы, привыкшие к повиновению, очень быстро согласились потесниться и жить в комнатах по два человека, чего нельзя было сказать об ученых мужах. Астроном Сосиген не желал жить с математиком Феодором, философ Тиберий требовал, чтобы ему предоставили комнату с видом на реку, а лекарь Протарх вообще не понимал, почему он должен делить комнату с лекарем Олимпой. Только к вечеру удалось примирить враждующие стороны и уладить все споры. Сама Клеопатра заняла половину виллы, оставив несколько десяток комнат пустыми, предназначенными для гостей. В смежной комнате с царской спальней, которая находилась за таблинием и залом приемов, поселилась Хармион с маленьким Цезарем, а Нефтида расположилась по соседству с царедворцами Аммонием и Сарой.

Как только все были размещены, повара тут же приступили к своим обязанностям. И вечером свита Клеопатры торжественно отметила свое прибытие в Рим, который, нужно сказать, всех неприятно поразил. Во-первых, он оказался намного меньше Александрии, а для города, претендующего на мировое господство, это было более чем странно. Во-вторых, узкие, извилистые, римские улочки ни в какое сравнение не шли с широкими, прямыми александрийскими дорогами. А еще здесь не было Мусейона, библиотеки и, в конце концов, знаменитого маяка! Под конец пира было принято решение, что если уж и имеет какой-либо город право претендовать на мировую столицу, то это только Александрия.

Клеопатра не принимала участие в торжественном застолье. Выйдя в зимний сад, она присела на скамью возле фонтана и в очередной раз перечитывала записку Цезаря: «Прости. Много дел. Буду вечером». Кратко и понятно. Ну разве можно на него обижаться? Слушая мелодичное журчание воды, Клеопатра представляла их встречу. За год они оба изменились. И чувства… остались ли они прежними? Расстояние и время отчуждают людей друг от друга, жестоко разъединяют. Какие чувства он испытывает к ней? А она? Любовь и расчет настолько тесно сплелись в ее сердце, что она сама уже не способна была отличить одно от другого. А может, все не так страшно! Долгая разлука закончится радостью встречи, а в их отношениях начнется новая история – долгая и счастливая.

Клеопатра уже спала, когда наконец пришел Цезарь. Выбежав ему навстречу в легкой и прозрачной тунике, она крепко обняла его.

Цезарь рассмеялся.

– Ты меня сейчас задушишь. Дай я посмотрю на тебя.

Клеопатра послушно отступила назад.

– Ты похорошела.

– Правда?

Цезарь довольно кивнул.

– Как тебя приняли? Как ты устроилась?

– Все замечательно, любимый.

Цезарь вздрогнул, внимательно посмотрел на Клеопатру.

– Давно я не слышал этого слова.

Царицу так и подмывало сказать что-нибудь едкое по поводу Эвнои, но она сдержалась. Ни одна его любовница не стоила того, чтобы из-за нее разбивать отношения. Крепко обнявшись, они направились в спальню.

7

– Хармион, принеси ребенка.

В спальню вошла служанка, неся на руках мальчика.

Цезарь осторожно взял его на руки и поднял над головой. Малыш заулыбался и от удовольствия начал пускать слюни.

– Ах ты проказник! – захохотал отец.

Крепко прижав мальчика к себе, он подошел к Клеопатре и обнял ее.

– Ты сделала мне самый чудесный подарок. Он так похож на меня.

Голос Цезаря был взволнован, а в глазах были… слезы. Прижав руки к сердцу, Клеопатра заворожено следила за встречей отца с сыном.

– Кто кормит моего сына, ты или нянька?

– Я сама кормлю его грудью.

– Это правильно. Только материнское молоко способно дать ребенку здоровье и долголетие.

С этого дня Цезарь стал жить на два дома. Днем он был в сенате, вечером у Клеопатры и только изредка навещал свою жену Кальпурнию. Жена отнеслась к этому совершенно спокойно. Она не скандалила, с большим уважением отзывалась о любовнице своего мужа и их общем ребенке, но что на самом деле чувствовала эта женщина, не знал никто. Все римские матроны, видимо из чувства женской солидарности, встали на сторону Кальпурнии, хотя сами с большим удовольствием изменяли собственным мужьям и воспитывали внебрачных детей, как от своих любовников, так и от любовниц мужа. По Риму поползли сплетни, что «египетская блудница» – именно так между собой римские патриции называли Клеопатру – околдовала Цезаря и разрушила его семью. Но вот для чего?

Первый прием в честь Клеопатры Цезарь устроил через несколько дней после ее прибытия. Этот пир был особым, на нем царица могла установить отношения со знатью, да и попытаться изменить свое мнение о римлянах. А также ненавязчиво дать им понять о своем превосходстве, ведь египетские цари – сыновья и дочери не менее, а может быть и более великой империи, чем Римская. Своим роскошным убранством царица затмила всех гостей, цвет аристократической знати Рима, что послужило римским матронам очередным поводом для злословия и сплетен. Платье царицы было сшито из тончайшего льна, золотистые нити переплетались в фантастическом узоре, крылья сокола обрамляли роскошную грудь, а подол был обшит аппликациями из бисера. Тяжелое ожерелье из драгоценных камней подчеркивало изящную шею, волосы были уложены в сложную прическу и поддерживались золотыми и серебряными заколками, запястья рук и ног Клеопатра украсила сапфировыми браслетами. Макияж был в стиле древнеегипетских цариц: контуры глаз подведены сурьмой, на веки наложена зеленая краска, а губы накрашены красной охрой. Все это производило ослепительное и неизгладимое впечатление, вызывая во всех зависть и восхищение.

На пиру Клеопатра обратила внимание на то, что одежда римских матрон была из шерстяной ткани, а не льняная, как у нее. Видимо, здесь было холоднее, чем в Египте. Из драгоценностей в основном использовался жемчуг. Платья были изысканны, но достаточно просты.

Египетская царица с удовольствием восприняла римскую традицию кушать лежа, находя в этом особую прелесть. Ложе представляло собой каменные подмостки, на которых расстилались матрацы и ковры, предназначавшиеся, как правило, для троих человек. Огромное удовольствие ей доставили танцовщицы, акробаты, мимы, декламация стихов, и конечно же то, что Цезарь все время был рядом. Правда, и Кальпурния была здесь. Клеопатру неприятно поразило то обстоятельство, что законная жена Цезаря молода – ей только исполнилось тридцать лет – и хороша собой. Аристократический профиль, красиво уложенные волнистые волосы, округлый подбородок, прямой классический нос, прелестные черты лица. Царица почувствовала ревность. Внутренне она приготовилась дать агрессивный отпор. Но…

Подойдя к Цезарю и Клеопатре, Кальпурния с достоинством их поприветствовала:

– Приветствую тебя, мой муж!

– И тебе привет, жена! – весело отозвался Цезарь, уплетая за обе щеки виноград.

– Приветствую вас, госпожа! – обратилась Кальпурния к царице. – Вы чудесно выглядите.

Последние слова можно было растолковать двояко. Сама ли по себе Клеопатра хорошо выглядела или она с Цезарем великолепно смотрелась? Взгляд Кальпурнии был открыт и искренен. Эта женщина ничего плохого не задумывала. Царица оценила и благородство, и выдержку жены своего возлюбленного. Улыбнувшись, она ласково сказала:

– Садись с нами, Кальпурния. Я бы хотела поближе узнать тебя.

– Благодарю вас, госпожа. Вы оказываете мне огромную честь.

Свое почтение Клеопатре спешили выразить народные трибуны, сенаторы, патриции. Кальпурния с удовольствием передавала царице сплетни о каждом из них. Вот Брут, любимец консула и сын его бывшей любовницы Сервилии, а это – Цицерон, талантливейший оратор и женоненавистник, вот Марк Лепид – верный и надежный друг Цезаря. Улыбаясь и приветствуя их, Клеопатра вглядывалась в лицо каждого, пытаясь познать их внутреннюю суть, однако она не обладала такими способностями, как Цезарь. Лишь два человека неприятно ее поразили. Внучатый племянник Цезаря, Октавиан, пришел со своей матерью Атией Бальба Цезонией – довольно развязной женщиной с вызывающим и броским макияжем. Красивый, статный и гордый Октавиан держал себя высокомерно и надменно. Оказав знаки почтения консулу, на Клеопатру он едва взглянул. Как и во всяком римлянине, в нем было взлелеяно и воспитано чувство особой исключительности римской нации среди всех народов, населяющих землю. Он относился к чужеземцам, как к чему-то вторичному и не стоящему внимания. Царицу это взбесило. Мальчишке всего семнадцать лет, а он уже такое себе позволяет!

– Не держи на него зла, – прошептал Цезарь, заметив ее недовольство. – Октавиан очень независим и свободолюбив, как и ты. Не терпит, когда обстоятельства вынуждают его в чем-то поступаться своим принципам. Ему тяжело гнуть перед кем-то спину. Как видишь, между вами очень много общего. Я уже привык к его характеру, мне нравятся его ум и твердость. Он еще многих удивит.

Клеопатру не утешили слова Цезаря. Она чувствовала, что этот мальчишка, не пожелавший воздать ей должные почести, крепче духом, чем она, и превосходит всех, кто собрался на пиру. Он единственный был под стать Цезарю, и это совсем не нравилось царице. Впоследствии, встречая Октавиана на пирах или торжествах, Клеопатра не удостаивала его даже взглядом. Роковая ошибка.

Самым последним на пир явился Марк Антоний со своей женой Фульвией. Его лицо было смелым и открытым, но тяжелый подбородок несколько огрублял черты, да и сам он были груб и бесцеремонен. Марку Антонию было тридцать семь лет. Военная слава пришла к нему в походах Цезаря, а после того, как консул сделал его народным трибуном, Антоний стал приобретать и политическое влияние в Риме.

Под глазом у Марка Антония красовался небольшой фингал.

– Опять подрался? – поинтересовался Цезарь, после того как семейная пара выразила свое почтение египетской царице. Марк Антоний ничем не выдал того обстоятельства, что уже встречался с Клеопатрой раньше. Казалось, он ее даже и не вспомнил, что сильно задело женское самолюбие царицы.

– Это был честный поединок, Цезарь.

– Фульвия, ты еще не устала от такого задиристого мужа?

– Цезарь, я была бы тебе благодарна, если бы ты хоть как-то на него повлиял.

– Хорошо, я завтра же займусь его воспитанием, – серьезно промолвил консул. – Антоний, ты подаешь плохой пример своим детям, а я хочу, чтобы они были добрыми и послушными гражданами Рима.

Изобразив на лице раскаяние, Марк Антоний со всем смирением ответил:

– Не беспокойся, Цезарь. Я воспитываю их в добрых традициях Рима. А мои заслуги перед империей заставят их гордиться своим отцом.

Царица наклонилась к Кальпурнии и шепотом спросила:

– А сколько у него детей?

– Трое, госпожа. У Антония слава не только военачальника, но еще пьяницы и драчуна.

– Почему же Цезарь терпит его?

– Цезарь очень терпеливый, разве вы еще не убедились в этом, госпожа?

Царица улыбнулась.

– Я рада, что ты так хорошо относишься ко мне, Кальпурния.

– Мой муж счастлив с вами, госпожа. А я хочу, чтобы ему было хорошо, – с достоинством ответила жена Цезаря.

Вторая встреча с Марком Антонием, как и первая, оставила тягостные и неприятные впечатления. Клеопатра вспомнила отца и пир, который тот устроил в честь победы над Береникой и своим возвращением в Египет. Царица вспомнила его оценивающий взгляд, когда он откровенно и нагло рассматривал ее грудь. Действительно несносный и просто отвратительный человек! Клеопатра попыталась выбросить из головы неприятные воспоминания, которые разбередили ее не до конца затянувшиеся раны и вызвали тревожные предчувствия.

8

В конце лета Цезарь решил отпраздновать сразу четыре триумфа – за победы в Галлии, Египте, Малой Азии и Африке.

В назначенный день полководец в торжественном шествии отправился с Марсова поля и через триумфальные ворота въехал на колеснице в Рим. Процессия прошла по Большому цирку, Коровьему рынку, через квартал Велабру и по Священной дороге вступила на Форум, затем поднялась на Капитолий к храму Юпитера. Улицы были украшены венками, двери храмов открыты, многотысячная толпа криками приветствовала участников шествия. Во главе процессии шли сенаторы, за ними трубачи, далее везли военную добычу и изображения взятых городов и покоренных стран, потом шествовали жрецы, затем вели белых быков для жертвоприношения и наиболее знатных пленников, которых у подъема на Капитолий уводили и казнили. Наконец, стоя на золоченной триумфальной колеснице, запряженной четверкой белых коней, ехал Цезарь. Рядом с ним находились музыканты и певцы.

Увенчанный лавровым венком, Цезарь был одет в пурпурную, расшитую узором из пальмовых листьев тунику и в такого же цвета тогу с золотыми звездами. Подобно Юпитеру, его лицо было покрыто краской, в одной руке он сжимал скипетр из слоновой кости с золотым орлом наверху, а другой – лавровую ветвь. Согласно древнему обычаю, который должен был предостеречь триумфатора от тщеславия и зазнайства, толпа восторженно кричала:

– Оглядывайся назад и помни, что ты человек!

Первый из четырех триумфов был посвящен завоеванию Галлии. Среди знатных пленных находился вождь галлов Верцингеторига, который после шести лет тюремного заключения ночью был казнен. В храм Юпитера Цезарь поднялся, когда уже начало смеркаться, дорогу ему освещало множество факелов, установленных на спинах сорока слонов. После первого триумфа была устроена грандиозная иллюминация.

Следующий день был посвящен египетскому триумфу, победе в Александрийской войне. Клеопатра ехала рядом с Цезарем на платформе в виде десятиметровой деревянной статуи сфинкса, которую везли двенадцать лошадей. Среди знатных пленных находились Арсиноя и Ганимед. Клеопатра разыскала глазами сестру. Та имела жалкий вид, но держалась гордо. Царица усмехнулась: надо же, какая высокомерная! В какой-то момент взгляды сестер встретились. В глазах Арсинои полыхнули ярость и ненависть. Клеопатра надменно и самодовольно улыбнулась, тихо прошептав:

– Ну что, поцарствовала, сестренка?

И в тоже мгновение ей показалось, будто бы все это уже было. В ушах прозвучал голос отца: «Ну что, доченька, поцарствовала?»

Неужели все повторяется? Неужели она, вселенская царица, подражает своему жалкому и убогому отцу? Клеопатра сжала кулаки. Проклятая и гадкая Арсиноя! Потаскуха! Лютая ненависть исказила лицо царицы.

Смерть! Только смерть!

В ту ночь Арсиное повезло. У подъема на Капитолий, где пленников уводили на казнь, ей позволили скрыться. Через несколько дней она была уже в Греции, укрывшись от мести сестры в храме Серапиона, в Эфесе. Чья была эта милость – Цезаря или бывшего любовника Марка Антония, – Арсиноя не знала.

Третий триумф, посвященный победе над царем Фарнаком, был самым скромным. В процессии несли огромную надпись из трех слов: «Пришел. Увидел. Победил».

Четвертый триумф так же был прост, официальным поводом стала победа над царем Нумидии, но на самом деле это была победа над помпеянцами. Цезарь не желал открыто хвалиться тем, что он разгромил в Африке армию своих сограждан, да и вообще о гражданской войне предпочитал молчать.

Всех своих воинов Цезарь щедро вознаградил, а каждому жителю Рима выдал, помимо зерна и масла, по четыреста сестерциев и устроил для них угощение на двадцати двух тысячах столов. Состязания колесниц, битвы гладиаторов, звериные травли, скачки на конях, выступления атлетов, театральные представления целый месяц сменяли друг друга…

Клеопатра была потрясена триумфами Цезаря. Взирая на многотысячную толпу, царица переживала особое чувство – чувство своей исключительности и превосходства над толпой. Она – явление богини Исиды на земле, в ее руках власть над людьми и обстоятельствами. Она повелевает и ей подчиняются.

Как же хорошо быть на вершине мира.

И скоро, очень скоро, она, истинная вселенская царица, станет полноправной владычицей Римской империи.

9

Цезарь часто говорил Клеопатре, что видит ее только рядом с собой. В личных беседах намекал на некие грандиозные планы и то важное место, которое она в них занимает. Но на ее вопросы, что же это за планы, всегда отшучивался. Клеопатра не настаивала: пусть все идет так, как идет, решила она. Главное, что он, державший в своих руках все нити Римской империи, приблизил ее к себе и предоставил доступ к государственным документам и делам страны. Цезарь словно проверял ее – справится или нет. Но для чего? Хотя, что за глупый вопрос! Конечно же для совместного управления, для объединения двух империй: римской и египетской! И дальнейшие действия Цезаря только подтверждали догадки царицы.

Через месяц после триумфов Цезарь в качестве верховного понтифика – главы всех жрецов, принял участие в церемонии освящения храма Венеры Прародительницы. На это торжество были приглашены египетская царица и вся римская знать. Клеопатре была известна родовая легенда Цезаря, согласно которой его предки якобы происходили от Аскания-Юла – сына троянского героя Энея и внука богини Венеры. Благодаря этой семейной истории Цезарь распространял о себе славу как о человеке, имеющем кровное родство с богами, и в его борьбе за власть это было большим преимуществом.

Освещение храма представляло собой сложное действие из двух одновременно совершавшихся актов: торжественной передачи храма понтифику и объявление понтификом имя божества, которому этот храм посвящался. Во время первого действия почетные гости сели на скамьи, предусмотрительно поставленные перед храмом.

Клеопатра с любопытством осматривалась, отмечая про себя, у кого какие драгоценности, прически и убранство.

– Божественная, вы самая прекрасная среди этих римских матрон, – почтительно прошептал царедворец Сара, мгновенно учуяв, что обеспокоило его царицу. Клеопатра благодарно улыбнулась.

Царица напустила на себя еще большее высокомерие и надменность. Всем своим естеством она чувствовала холодность и враждебность римлян. Как и всякий человек, еще не успевший никому сделать зла, она пыталась понять, за что ее так ненавидят? Впрочем, Клеопатра была чересчур горда, чтобы показывать свои истинные чувства. Безусловно, как царице ей оказывали почтение, приглашали на пиры, приходили на праздники, которые она устраивала. Но за всем этим внешним благополучием скрывались отчужденность, ненависть и вражда. Если бы не Цезарь… если бы не его дипломатичность, авторитет, огромное уважение, которым он пользовался у римлян, – сколько бы она сумела продержаться? День, неделю? Ну, уж точно счет не шел на месяцы или годы!

Клеопатра радостно поприветствовала Кальпурнию. Даже слишком радостно.

– Как убоги и примитивны римляне, – решил поделиться своим мнением Сара, – они только и могут, что бряцать оружием. А вот подготовить религиозную церемонию, поразить народ благостью богов – на это они не способны. Клеопатра довольно посмотрела на Сару. Как замечательно, что она взяла его с собой на эту церемонию.

– Что ты имеешь в виду?

– Посуди сама, Божественная, хоть мы и сидим на местах для гостей, но я плохо слышу песнопения жрецов, их одежда убога, а благовония отвратительны. Вот наши церемонии, – Сара блаженно закатил глаза, – сказочные!

– А триумфы Цезаря? Они были грандиозны!

– О, моя царица, что ты называешь грандиозным? Да эти триумфы – жалкая тень в сравнении с нашими торжествами в Александрии! Уж поверьте мне, как опытному царедворцу.

– Ты знаешь, Сара, у меня почему-то такое чувство, что я тебя давно никак не поощряла.

– Божественная…

– Сегодня же я исправлюсь.

Лицо Сары расплылось в довольной улыбке. Ведь для царедворца нет ничего важнее, чем почувствовать дурное настроение своего владыки и улучшить его. С чувством выполненного долга он погрузился в дальнейшее созерцание церемонии, выискивая в ней изъяны.

Выказывая живой интерес к происходящему, на самом деле Клеопатра скучала. Сара был прав, египетские церемонии намного живее и содержательней. А здесь даже музыка тоску навевает. Увидев, что к ней подходит Цезарь, Клеопатра на какой-то момент испугалась: уж не догадался ли он о ее истинных чувствах?

Протянув руку и загадочно улыбаясь, Цезарь произнес:

– Следуй за мной, Клеопатра.

Вскинув надменно голову и мельком взглянув на патрициев и матрон, у которых от удивления даже глаза округлились, царица торжественно и важно вошла под своды храма.

И пораженно замерла.

На самом видном месте, щедро освещаемая солнечными лучами, рядом с мраморной статуей Венеры стояла ее собственная статуя из золота в образе богини Исиды, выполненная скульптором Архесилаем.

За ее спиной раздался удивленный и недовольный шепот римской знати.

Не сумев совладать со своими чувствами, словно маленькая девочка, Клеопатра от восторга захлопала в ладоши и бросилась на шею Цезаря…

– Да, да, вы представляете, а потом она бросилась ему на шею! – Летиция, жена сенатора Сципиона, на следующий день делилась своими впечатлениями с подругами, которых не было на торжестве.

– И что все это означает? – Атия, мать Октавиана, презрительно скривилась. – Мало того, что эта египетская блудница дурно воспитана, отобрала мужа у Кальпурнии, так теперь еще на что-то претендует?!

– А мне кажется, что здесь все намного сложнее и серьезней, – задумчиво произнесла Ирина, жена сенатора Тиберия, попивая сок из серебряного бокала.

– О чем ты?

– Как бы не женился на ней Цезарь…

– Как? – в один голос воскликнули Атия и Летиция.

– Кальпурния хорошая жена, у Цезаря нет повода для развода! – резонно добавила Атия.

Ирина усмехнулась.

– Будто вы не знаете, как это решается на Востоке? Он просто сделает ее второй женой!

– Но это невозможно! – воскликнула Летиция. – Мы в Риме, а не на Востоке!

– Глупышка! Но ведь она же сумела подсунуть Цезарю новую реформу календаря! А кто будет руководить строительством канала от Тибра до Террацины? Египтяне! Так что самое интересное еще впереди.

10

Над нами ярко светит солнце, небо пронзительно голубое, даже птицы поют сегодня особенно хорошо. Взяв Цезаря под руку, я довольно оглядываюсь на свое семейство. Впереди идет Цезарион, рядом с ним жена Елена, а позади – восемь детей.

Я счастливо улыбаюсь. О, боги, боги, я бабушка восьмерых внуков! Хорошее число, божественное. Порочную птолемеевскую кровь я сделала здоровой и сильной.

Я – истинная царица!

– Опять ты мечтаешь о несбыточном, – слышу я грустный голос Цезаря.

– Почему о несбыточном? Вот наш сын и наши внуки. Думал ли ты когда-нибудь о том, что станешь главой такой большой семьи?

– Нет. Но я этому очень рад и счастлив.

Я довольно щурюсь, глядя на солнце. Мечты уносят меня далеко-далеко.

Вдруг я слышу чей-то плач. Кто это? Под большим деревом сидит мальчик. Он одет в роскошные царские одежды. Птолемей?

– Что с тобой? – участливо спрашиваю я.

– О, сестра, сестра! – рыдает он. – Я так не хочу умирать!

Хм, о чем он?

– Тебя кто-то обидел?

Я оглядываюсь по сторонам, но вокруг – ни души.

Сев рядом с ним, я обнимаю его. В этот момент я действительно чувствую любовь и желание защитить его.

– А, вот ты где?

Ко мне подходит богиня. Но я не знаю ее. Белокурые волосы, странная одежда…

– Я Венера. Оставь мальчика и иди за мной.

– Куда? Я не могу бросить брата.

Венера смеется.

– Еще одно предательство ничего не изменит в твоей жизни. Идем. Возьми мой платок, у тебя пот на лбу.

Я вытираю пот, меня мучает жар, и сердце бьется так, словно вот-вот выпрыгнет из груди. Мы взмываем вверх, и я лечу словно птица, между небом и землей, свободно и легко. Вскоре перед нами оказываются вершины гор: величественные и прекрасные.

– Это Олимп, – объясняет Венера. – Здесь живем мы – боги Рима.

Я стою посередине огромного зала на холодном мраморном полу и удивленно оглядываюсь. Меня по-прежнему мучает жар и очень сильно хочется пить.

– Иди за этой женщиной, – раздается грозный мужской голос.

– Повинуйся, это Зевс, – шепчет мне на ухо моя благодетельница Венера.

Я иду за женщиной в черном и вдруг узнаю ее.

– Мути! Мути! – радостно кричу я.

Но Мути прикладывает палец к губам. Подведя меня к странной белой двери, она исчезает. На двери написано: «Судьба Клеопатры». Я неуверенно улыбаюсь. Моя, что ли? Толкаю дверь. Она легко открывается.

Не удержавшись, я заглядываю внутрь.

11

Еще в Александрии Цезарь заинтересовался египетским календарем, который был намного проще и удобнее римского. Египетские астрономы разбивали год на двенадцать солнечных месяцев. К каждому четвертому году регулярно добавляли дополнительный день, так называемый високосный. Зная об этом, Клеопатра не без умысла взяла в свиту лучшего александрийского астронома Сосигена и позволила Цезарю безвозмездно пользоваться услугами ученого. Так Цезарь выдвинул в сенате предложение о реформе календаря, а мудрый Сосиген, с подсказки царицы, предложил один из месяцев назвать в честь консула – июлем.

Имея право доступа к государственным делам, присутствуя на многих важных встречах и беседах, Клеопатра с большим удовольствием училась у Цезаря тонкостям государственного управления. Теперь царица с особой ясностью понимала, каким бездарным правителем был ее отец. Как глупо и бесславно он продал Риму ее наследство, не попытавшись изменить обстоятельства. Самая главная миссия любого государя – управлять обстоятельствами, направлять их в такое русло, чтобы государство становилось сильнее и могущественнее, а народ еще более сытым и преданным. Когда народ воодушевлен и безгранично любит своего правителя, он способен на любое самопожертвование. Внимая Цезарю, Клеопатра думала о государственном пути, пройденном ей ранее, отчетливо видела многие ошибки и уже знала, как их исправить. Только одно тяжело ей давалось: поверить в то, что любовь народа нужно заслужить. В ее уме жила птолемеевская убежденность в том, что народ обязан любить своего правителя и беспрекословно подчиняться ему, каким бы тот ни был.

Узнав о том, что Цезарь разрабатывает план восстановления Коринфа, разрушенного во время гражданской войны, и превращения его в колонию, позволяющую избавить Рим от перенаселения, а безработным дать работу, Клеопатра предложила ему своих людей. С этим проектом Цезарь также связывал создание системы каналов от Тибра до Террацины и особого канала в Греции, который должен был соединить Адриатическое, Ионическое и Эгейское моря! Лучшими строителями каналов на тот момент были египтяне. Клеопатра с удовольствием проводила много времени, составляя чертежи. Отсутствие Мусейона и библиотеки сильно обедняли жизнь не только царицы, но и ее свиты, привыкшей к ученому миру Александрии. Так у Клеопатры появилась идея создать в Риме большие публичные библиотеки. Безусловно, Александрийскую библиотеку ничто не могло превзойти, но ведь римляне тоже должны иметь доступ к мудрости мира! Цезарь с восторгом принял эту идею, предоставив в распоряжении Клеопатры римского ученого Марка Верона, которому был поручен проект создания библиотек.

Клеопатра была уверена, что, творя добрые дела, она наконец-то положит конец сплетням и враждебному к себе отношению. Но это как раз и возмущало римскую аристократию. Сенаторы не понимали, на каких основаниях чужеземная царица вмешивается в государственные дела и устройство великой Римской империи. А после того как Цезарь объявил Клеопатру другом и союзником римского народа и подтвердил особый статус египетской царицы, отказавшись вынести ее статую из храма Венеры, их возмущению не было предела. Самые прозорливые начали поговаривать о том, уж не собирается ли Цезарь объявить себя императором, а Клеопатру императрицей?

12

Царица с большим удовольствием наблюдала за тем, как Цезарь играет со своим сыном. Консул изображал лошадь, а Цезарион императора. Странная игра для человека, родившегося в республике и чтившего ее законы.

Войдя к себе, в небольшой нише царица помолилась Исиде за сына и любимого, чтобы ее семейное счастье длилось как можно дольше и всевозможные неприятности обходили ее семью стороной.

Семью? Ее официальная семья – сын, рожденный от чужеземца, и муж – брат, полоумный мальчик, которого она держала в комнате и запрещала выпускать дальше ограды сада. Так о какой семье она молится? Какому мужу желает здоровья и счастья?

Немного подумав, Клеопатра направилась в комнату Птолемея. В ней заговорило проснувшееся чувство вины, ведь она не видела брата с тех пор, как приехала в Рим. Выделив ему комнату и приставив к нему слуг, она попросту о нем позабыла.

Мальчик сидел на полу и играл со слугой. Увидев сестру, он замолчал и как-то весь съежился, словно маленькая птичка, оказавшаяся в когтях кошки.

– Как он себя чувствует? – спросила царица у слуги.

– Вчера был легкий приступ, но сегодня уже все в порядке, Божественная.

Клеопатра села рядом с братом. Помнит ли он, какая большая у них была семья? А что она сама помнит о той семье?

– Как ты? – спросила царица как можно мягче и нежнее.

Птолемей вздрогнул, испуганно посмотрел на слугу, словно ища поддержки. Клеопатре был неприятен его страх. Почему он боится ее, она не знала, но вот то, что у него не хватало ума это скрыть, ее злило.

– Когда-то нас было очень много, – сдерживая свое недовольство, проговорила она как можно ласковее, – братья, сестры… а теперь только ты да я остались.

Птолемей внимательно слушал, но понимал ли?

– Ты славный мальчик. Наверное, самый добрый и безобидный из всех Птолемеев. Это и есть твое счастье, понимаешь меня?

Глупая улыбка застыла на лице египетского царя, сколько убожества и покорности было в его взгляде. Это все проклятая птолемеевская кровь, ослабившая мужское семя их рода и… погубившая его. Клеопатра тяжело сглотнула, понимая, что она тоже могла быть на месте своего полоумного брата. Ей просто повезло, что ее мать была не из рода Птолемеев. Крепко обняв брата и поцеловав его, отчего тот захихикал, Клеопатра обратилась к слуге:

– Завтра выведи его в сад, пусть погуляет.

– Хорошо, Божественная.

Выйдя с тяжелым сердцем, Клеопатра поспешила к себе. Скорей! Скорей в свою настоящую семью! Подальше от проклятых призраков прошлого! К Цезарю, к сыну!

– Где ты была? – спросил Цезарь, как только она вошла в комнату. – Цезарион только и спрашивал о тебе, когда я укладывал его спать.

Клеопатра беззаботно улыбнулась.

– Выходила в сад, хотела подышать свежим воздухом.

– Но ты чем-то взволнована?

– Тебе показалось.

– Не таи от меня свою печаль.

Клеопатра взглянула на Цезаря и наконец-то решилась.

– Что будет с нами дальше?

– Дальше? Только хорошее.

– Хорошее? Но ведь ты женат…

– Опять ты об этом! – прервал ее Цезарь. – Я объяснял уже тебе, у меня нет причин разводиться с Кальпурнией. Она замечательный и добрый друг! Ты представляешь, как я обижу ее и ославлю столь низким поступком!

Клеопатра потрясенно слушала. Понимал ли Цезарь, какие выводы можно сделать из его слов? В какой-то момент ей показалось, что она сейчас разрыдается от боли и обиды, вызванной столь жестокими словами, но, собрав всю свою волю и царское достоинство в кулак, сумела справиться со слабостью.

– А я, наш сын – недостаточная причина? – дрожащим голосом спросила царица, смело глядя ему в глаза.

Цезарь подошел к ней, крепко обнял.

– Ты – самая главная моя причина. Но я не простой гражданин Рима, я консул. Я обязан чтить традиции и законы. А по закону – римлянин не имеет права жениться на чужеземке. Я люблю тебя, и ты мне больше чем жена. Я каждое мгновение думаю и беспокоюсь о тебе и о нашем сыне. Поверь мне, я делаю все, чтобы изменить твое положение. Но сейчас оно не такое уж плохое. В храме Венеры твоя скульптура, ты участвуешь со мной в государственных делах. Какая жена консула была удостоена такой чести? Потерпи еще немного. Для больших перемен нужно много времени.

Уткнувшись в плечо Цезарю, Клеопатра понемногу успокаивалась. Может быть, он прав, а она, как всегда, торопит события?

– Ах, если бы ты мне все рассказывал, что задумал.

– Я должен быть во всем уверен, родная. Что толку тебя обнадеживать, если будущее так зыбко и туманно? Еще не все мои враги повержены, да и законы не так легко обходить.

Тяжело вздохнув, Клеопатра отошла от Цезаря. Надо ждать и терпеть. По крайне мере, он ее еще ни разу не обманывал и все что обещал – выполнял. Подойдя к столу, царица взяла в руки первый попавшийся листок.

«Загнав бегущих помпеянцев в окопы, Цезарь решил не давать устрашенным врагам оправиться. Он закричал своим солдатам, что теперь они должны воспользоваться милостью судьбы и атаковать лагерь», – прочла она вслух.

– Ты продолжаешь писать о гражданской войне?

– Да, я хочу еще раз все переосмыслить, понять, как так получилось, что два друга стали врагами и римляне убивали римлян.

– Ты же сам меня учил: в политике нет друзей.

– И все же я хотел бы проводить такую политику, где есть место дружбе, верности, честности.

– Непосильная задача.

– Кто знает… В моей жизни было много невозможного и невероятного.

Клеопатра подошла к консулу, опустилась на колени возле его кресла, заглянула в глаза, такие же, как у нее – черные, глубокие, опасные…

– Можно я прочту твои «Записки»?

– Конечно, родная. Мне нравится твое стремление проникнуть в самую суть вещей, понять первопричину. Это похвально для государственного деятеля.

– Ты считаешь, что я не просто царица, но еще и государственный деятель?

– То, что ты способна разграничить эти два понятия, уже говорит о том, что ты больше чем царица. Быть может, даже реформатор. Я чувствую в тебе силу. Ты способна на многое, главное…

– Что?

– Чтобы твои пороки не взяли над тобою вверх, не победили твою волю.

Клеопатра недовольно нахмурилась.

– Какие пороки? О чем ты?

Цезарь ласково улыбнулся.

– Я прожил долгую жизнь. Видел много разных людей. Кое-что да понимаю. В тебе есть и добродетель, и порок.

– Почему прожил? – испуганно прошептала Клеопатра.

– Не придирайся к словам. – Цезарь сделал недовольное лицо, но царица никак на это не отреагировала.

– Ты сказал о себе в прошлом времени, – не унималась она. – Почему? У тебя участились припадки?

– Я сказал то, что сказал! А моя падучая так же великолепно себя чувствует, как и я.

– О, боги, боги! Послушай, в Египте есть люди, их называют знатоками вещей, которые обладают удивительными способностями. Они способны вылечить тебя. Я сейчас же напишу Аполлодору, и он пришлет…

– Клеопатра!

Цезарь встал с кресла и поднял с колен царицу.

– Ничего не надо! Со мной все в порядке!

– Но ты…

– Все! Ты слышишь меня? Все! Разговор окончен!

Глаза Клеопатры наполнились слезами. Она капризно фыркнула и направилась в спальню сына, решив дать лекарю Олимпе особое поручение – разузнать о здоровье Цезаря. Он что-то не договаривал, и это было так же ясно, как и то, что за утром всегда следует вечер.

Глубокой ночью царица проснулась от странной мысли. Уж не ложь ли все то, что с ней происходит? Не насмешка ли богов над ее мечтами о власти и любви? И чего же в ней больше – царского честолюбия или желания человеческого счастья?

Прислушиваясь к спокойному дыханию Цезаря, Клеопатра думала о том, что ради тех возможностей, которые перед ней открывает его консульский пост, его жену можно и потерпеть. Разве она способна со своими убогими армией и флотом сделать себя римской владычицей? Ради этого она стерпит все: и жену, и любовниц, если те вдруг появятся, и чувство чужеродности, всячески подчеркиваемое римлянами, и сплетни, тянувшиеся за ней шлейфом.

Власть этого стоит.

13

В конце осени сыновья Помпея Великого – Гней и Секст – подняли восстание против Цезаря в Испании. Консул рассчитывал, что военная компания продлится три-четыре месяца, но она затянулась почти на год.

В отсутствие Цезаря Клеопатра решила не покидать Рим. Дурных вестей из Александрии не приходило, а посему царица продолжила укреплять свои и без того шаткие позиции в Риме. Впрочем, удавалось это крайне плохо. После отъезда Цезаря в Испанию у Клеопатры уже не было свободного доступа к государственным советам, как при нем. Этому препятствовали сенаторы – особенно молодой Октавиан. Смотря в глаза Клеопатре, он заявил, что чужеземным царицам лучше находиться в собственной столице и заниматься делами своей страны, чем присутствовать на чужих советах. Конечно, это было резонно. Но! Как может она уступить амбициозному молодому выскочке! Высокомерно взглянув на Октавиана, Клеопатра покинула совет, решив, что, как только Цезарь вернется, она всех научит уму-разуму. Это было опасным сигналом. Получалось, что без Цезаря, без его авторитета и поддержки, она в Риме – никто. Вот тут-то царица и забеспокоилась: если с Цезарем случится что-то дурное, что ей делать тогда?

Следующей причиной для недовольства послужила встреча с Цицероном. Клеопатра обрадовалась этому визиту, так как в свое время изучала его речи. Однако встреча прошла из рук вон плохо. Цицерону она не понравилась с первого взгляда, а ее любезность и искренний интерес он принял за лицемерие. Поговорив о том о сем, оратор попросил у царицы редкую рукопись, которая находилась в Александрийской библиотеке. Та обещала, что слуги обязательно ее привезут. Какое-то время спустя Цицерон пришел снова, но не застал Клеопатру. Зато он встретил ее царедворца Сару, который то ли по забывчивости, то ли еще по каким-то причинам сообщил ему, что не слышал ни о каком распоряжении насчет рукописи. И даже более того: никто никакую рукопись в Рим не привозил. Цицерон воспринял ответ как личное оскорбление, и у него тут же созрел план мести. Появляясь на пирах, он с удовольствием рассказывал о египетской царице всякого рода небылицы. А так как Клеопатра держалась обособленно и надменно – Цицерону верили. Именно он начал распускать слухи о ее порочности, лицемерии и развратном образе жизни. Откуда Цицерон мог знать пикантные подробности жизни чужеземной царицы, никого не волновало. Главное, что он говорил то, что все хотели услышать.

Когда сплетни дошли до Клеопатры, она сильно удивилась и расстроилась. Ведя добродетельный образ жизни, она в очередной раз стала жертвой слухов о своем вымышленном распутстве. Такое с ней случилось еще в Александрии, когда в борьбе за власть хитрый и коварный евнух Потин распускал про нее такие же сплетни, сильно подрывающие ее репутацию. Что ж, история повторяется…

Все это было крайне неприятно. Царица решила сократить количество приемов и самой реже бывать на пирах. Правда, она не могла отказать себе в удовольствии принимать знаменитого римского певца и композитора Марка Гермогена. Все свободное время Клеопатра посвящала изучению Рима, его нравов и римской культуры. С большим удовольствием она прочла поэму «Анналы» отца римской литературы Квинта Энния и «Одиссею» Ливия Андроника, которые изучались в римских школах. Посетила Колизей, театр Помпея, гладиаторские бои, храм Исиды, который располагался на холме Эсквилин. Сам по себе Рим не произвел на царицу особого впечатления. Возможно, сказалось предвзятое отношение римлян, а может быть, что-то еще.

Самым красивым местом в городе считался Форум. Здесь были построены великолепные базилики Порция, Эмилия, Семпрония, Опимия. Все эти здания были украшены портиками и колоннадой из белого мрамора. У склонов Капитолия возвышались храмы Сатурна и Согласия, неподалеку – Гостилиева курия, где заседал сенат, ближе к Палатину – круглый храм Весты и прямоугольное здание дома Весталок. Главными из тридцати семи ворот города считались Капенские.

Рим разделялся на четыре квартала, в них жили сто пятьдесят тысяч горожан. Долгое время город был ограничен Сервиевой стеной, но по мере расширения границ были проложены дороги, сперва связавшие Рим с колониями Италии, а затем – с отдаленными провинциями. Центральная часть города была перенаселена, и небольшие разрозненные городки, возникавшие у Тибра и на Марсовом поле вдоль Аппиевой дороги, сделали частью города – чтобы люди, селившиеся на окраинах, также считались горожанами Рима. Все это и многое другое вызывало живой интерес у Клеопатры, но не любовь и восхищение. Рим с его узкими зловонными улочками, постоянно запруженными народом, мог любить только римлянин.

Прогуливаясь по парку, окружавшему виллу, – ах, как же ей недоставало ее любимой белой беседки в дальнем конце дворцового сада! – Клеопатра часто задумывалась над тем, какой бы город она назначила столицей новой империи: Рим или Александрию? Конечно, Александрию! Именно ее Александр Македонский прочил в столицу мировой империи. О том, что придет время для такого шага, Клеопатра не сомневалась.

У Цезаря рос сын, его наследник, плоть от плоти, к которому он привязался и полюбил. Кому, как не родному сыну, Цезарь завещает Римскую империю?

14

Я иду по огромному мраморному дворцу. В нем тысяча комнат и еще больше окон. В каждой галерее стоят мои бюсты, а на стенах изображены мои подвиги и славные дела.

Я захожу в свою комнату. На столе из черного мрамора лежит карта Римской империи. Я скольжу взглядом по названиям стран, по этой огромной территории, подчиненной одной нации.

Северная Африка, Малая Азия, Испания, Галлия, Македония, Далмация, Фракия, Греция, Сирия, Кападокия, Киликия.

Дух захватывает! Неужели это все мое? Почувствовав чье-то присутствие, я поднимаю голову.

Октавиан! Мерзкий, высокомерный гаденыш!

– Размечталась!

Его красивые тонкие губы трогает презрительная улыбка.

– Это все мое! – говорит он нагло и вызывающе.

Я вспыхиваю словно факел. Кричу изо всех сил.

– Мое! Мое! Только посмей тронуть!

– А какое ты имеешь отношение к империи? Ты ее создавала? – кричит он мне в ответ.

– У меня есть сын Цезаря! Сын!

– Потаскуха! Я убью твоего выродка!

Все темнеет, мир переворачивается и тонет во мраке. Сын – мои надежды и мои мечты. Без него – я ничто.

Я бросаюсь на Октавиана с кинжалом в руке. Между нами завязывается борьба, но я сильней, потому что во мне больше ярости и ненависти. Я бью кинжалом в его грудь. Еще! Еще раз! Я тяжело дышу. Я вся перемазана кровью.

Есть древнее поверье: если съесть сердце врага, то его сила и удача перейдут тебе. У Октавиана много сил. Я чую это. Вырвав сердце из груди, я поедаю его. Кровь стекает по моему подбородку, капает на мертвое тело Октавиана.

15

Девять месяцев длилась разлука Цезаря и Клеопатры. Тяжелая, унылая разлука, которую царица с трудом перенесла. Олимпа, которому кое-что удалось узнать о здоровье Цезаря, сообщил, что припадки падучей у него участились. Клеопатра забеспокоилась: впервые она отчетливо поняла, что может навсегда потерять любимого.

И что тогда? Как продолжать жить дальше? Царица отгоняла от себя мрачные мысли. Должны же однажды боги над ней сжалиться?

Победа в Испании стала последней победой Цезаря. Сенат щедро одарил полководца – разрешил появляться на всех пирах в одежде триумфатора и носить на голове лавровый венок. Также было принято решение о строительстве на Палатине дома для Цезаря за государственный счет и повсюду воздвигнуть его статуи. Одну из них, из слоновой кости, вместе с изваяниями богов выносили на особых носилках в дни игр и торжественных процессий.

Сенат провозгласил Цезаря диктатором на десять лет, присвоив ему титулы императора, отца отечества и освободителя. Его персона была объявлена неприкосновенной, одновременно ему была передана цензорская власть, дававшая право контролировать частную жизнь граждан.

Над Цезарем пролился золотой дождь. Однако огромный успех не вскружил ему голову, не сотворил из него небожителя, потерявшего связь со всем человеческим. Напротив, Цезарь стал еще скромнее и проще, еще с большим увлечением отдавался государственным делам и воплощал в жизнь многочисленные планы: построил грандиозный храм Марса, новый театр; тогда же была упорядочена налоговая система, ужесточены наказания за убийство римского гражданина, приняты законы против роскоши, велась разработка общего свода законов. Цезарю нравилось привносить нечто совершенно новое в существующий традиционный уклад и следить за тем, как новые обычаи и традиции постепенно приживаются, прорастают в сердцах римлян, улучшая их жизнь и нравы.

Именно тогда Цезарь поделился своими планами с Клеопатрой. Он задумал и разработал грандиозный поход на Восток, первый после смерти Александра Македонского. Предполагалось сначала захватить Дакию, затем двинуться на Евфрат против Парфии. После этого Цезарь объявлял себя императором гигантского государства, распростиравшегося от Атлантического океана до Индийского. Эта предполагаемая империя превосходила империю Александра Македонского! Столицей, конечно же, станет Александрия. А его женой и императрицей – Клеопатра, наследница древней династии! Их сын Цезарион будет объявлен законным наследником этой величайшей империи Востока и Запада!

– Женой?.. – еле слышно прошептала Клеопатра.

– Конечно! А как же иначе? – возмутился Цезарь ее неверию. – Я уже приказал Гаю Цинну подготовить закон, позволяющий мне взять тебя в жены, моя чужеземная царица.

Он поцеловал Клеопатру.

– Скоро этот закон будет вынесен на рассмотрение сената, – лукаво добавил он.

Во все глаза царица смотрела на Цезаря и не верила, боялась верить услышанному.

– Все, что ты сказал, правда?

– Безусловно! Я все это решил, когда повстречал тебя, хоть и раньше об этом задумывался.

Цезарь грустно улыбнулся. Сев в кресло, он посадил Клеопатру к себе на колени.

– Знаешь, когда мне было восемнадцать лет, я скрывался от Суллы, каждую ночь меняя убежище. Потом я заболел, у меня началась лихорадка. За мной охотились наемные убийцы, а я тяжело болел, бредил, мне мерещились желтые пески, восточная царица и я сам с лавровым венком на голове. Надо было бежать, а сил не было. Меня поймали, но мне удалось подкупить Корнелия, начальника отряда. На всю жизнь я запомнил его имя. В тот момент, когда я, больной, с запавшими глазами убеждал Корнелия отпустить меня и тем самым нарушить приказ Суллы, смерть глядела мне прямо в лицо. Видимо, что-то было во мне такое, раз она отступила. С тех пор Фортуна следует за мной по пятам. Я верю в судьбу, удачу. Знаю, что и этот план мне удастся осуществить. О, боги, боги, мог ли я мечтать тогда, в восемнадцать лет, что так высоко взлечу!

– Я верю в тебя, любимый, – тихо сказала Клеопатра. – Но что же было дальше?

– Когда?

– Ну, когда Корнелий отпустил тебя.

– А-а-а… Мать добилась для меня прощения. И мне пришлось встретиться с Суллой. Эта встреча была самой важной в моей жизни.

– Почему?

– Мы стояли друг против друга, смотря друг другу в глаза. Сулла хотел сломить меня, но я не отвел взгляда. Я выстоял. Это была моя первая серьезная победа. Да, самая первая.

– А что было потом?

– Потом… потом я отправился в добровольную ссылку, на Восток.

– Какая необыкновенная жизнь, – не скрывая своей зависти, проговорила Клеопатра.

– У тебя она тоже необычная. Трон не должен был тебе достаться, но вопреки всему ты стала царицей. Тебя свергли, но ты вновь взошла на престол. А теперь, если еще немного подождешь, станешь императрицей новой могущественной империи.

Клеопатра счастливо улыбнулась. Это были невероятные перспективы!

16

Грандиозные планы Цезаря не шли ни в какое сравнение с ее скромными мечтами. Она намеревалась объединить Рим и Египет, а Цезарь – Запад с Востоком! Весь мир будет у ее ног!

Клеопатра начала меняться. Она стала открыто выказывать свое презрение к римским матронам и патрициям. Царица попросила Цезаря включить в свою свиту двадцать самых влиятельных женщин Рима, и тот выполнил ее просьбу. Проявляя на людях уважение к своим подданным, она всячески издевалась над римлянками, доводя их до слез и отчаяния. Откровенно наслаждаясь своим триумфом, Клеопатра написала Аполлодору о планах Цезаря: хвасталась, что такого могущества еще не было ни у одного египетского царя.

Поглощенная мечтами о мировом господстве и пылко примеряя на себя роль императрицы, Клеопатра совсем не обратила внимание на то, что Цезарь уехал в свое имение Ловик, ничего ей об этом не сказав. Так же беспечно она отнеслась и к тревожному сообщению Аммония.

– Божественная, – сказал тот, – стало известно, что в Ловике Цезарь составил завещание и отдал на хранение жрецам храма Весты.

– Завещание? – Клеопатра довольно улыбнулась. Она-то знала, что в этом завещании! – Ну и что?

Аммоний беспокойно вглядывался в лицо царицы, которая сейчас, как никогда, стала похожа на своего отца Птолемея Авлета.

– Завещание личное, Божественная, но меня оно сильно смущает.

Клеопатра вспылила.

– Что тебя в нем может смущать? Цезарь на мне скоро женится!

– Это все так, Божественная, – смиренно продолжал царедворец, – но наследником всех своих имений Цезарь назначил Октавиана, на правах внучатого племянника, а не Цезариона, нашего будущего божественного владыку.

Клеопатра раздраженно фыркнула.

– Ну и что? У Цезариона будет другое наследство! Подумаешь, подарил Октавиану виллы! Пусть дарит!

Поняв, что раздраженной царице не удастся ничего втолковать, Аммоний только и сказал:

– Безусловно, вам виднее, Божественная.

– Уходи! Не раздражай меня! – визгливо крикнула Клеопатра.

Теперь она часто позволяла себе дурно обращаться с людьми, считая, что вселенская царица не обязана сдерживать своих чувств. Она даже перестала общаться с Нефтидой. Та отказалась разложить карты на ее будущее и даже посмела поучать ее, будущую императрицу всего мира, что своим вызывающим поведением она гневит богов.

– Ты слишком беспечна, госпожа. А я чувствую беду.

Клеопатра не на шутку разозлилась.

– Довольно твоих мрачных предсказаний! Я верю в будущее, которое прочит мне Цезарь!

Нефтида грустно усмехнулась:

– Ах, как же ты еще пожалеешь об этом, – горько произнесла она.

– Ты угрожаешь мне?

– Нет, – спокойно ответила египтянка, – я пытаюсь тебя предупредить.

– Пошла вон! Вон!

Лицо Клеопатры исказилось яростью и гневом. Ее ничто больше не сдерживало: ни давняя дружба, ни верность. С легкой руки она обидела преданного друга, не задумываясь о том, что она вообще может остаться одна. И что тогда?

Гордо вскинув голову, Нефтида вышла из покоев царицы.

Разительные перемены, произошедшие в Клеопатре, отметил и Цезарь. Подтрунивая над ее высокомерием и дурным обращением с людьми, он грустно всматривался в лицо своей возлюбленной, и какие-то печальные мысли начинали одолевать его сердце. Все чаще он оставался у Кальпурнии, а приходя к Клеопатре, больше времени проводил с Цезарионом, чем с ней. Цезарь явно о чем-то сожалел, но предпочитал молчать.

Холодок, появившийся в их отношениях, Клеопатра расценивала как усталость Цезаря после военного похода в Испанию и раздумий над грандиозными планами по созданию мировой империи. Ведь все это требовало огромных сил!

– Сегодня ночью я останусь у Кальпурнии, – предупредил ее Цезарь.

– Отчего?

– Я назначил заседание сената на мартовские иды.

– Из моего дома ты тоже можешь пойти в сенат! – резонно заметила Клеопатра.

– Могу, но от Кальпурнии ближе. К тому же Марк Лепид пригласил меня сегодня на обед. Так что не жди меня.

– Ну что ж, – Клеопатра пожала плечами. Цезарь не любил женских сцен, и с этим приходилось мириться. – Передавай Марку Лепиду привет.

Наблюдая за тем, как он собирается, она пыталась что-то вспомнить.

– Мартовские иды… – прошептала Клеопатра. – А помнишь, ты недавно рассказывал, что некий прорицатель по имени Спуринна предсказал тебе беду, как раз на мартовские иды.

Цезарь скривился.

– Выбрось эту глупость из головы. Мне много чего обещали.

Выходя, Цезарь обернулся. Клеопатра задумчиво смотрела ему вслед. В этот момент она была именно такой, какой он увидел ее в первый раз. Простая, гордая, особенная. Черные волосы распущены, льняной сарафан подчеркивал красивую грудь и талию, а огромные черные глаза светились умом и пороком.

Цезарь улыбнулся.

– Ты сегодня необыкновенная.

Клеопатра подошла к нему, прижалась.

– Мне почему-то стало тревожно. Я вдруг представила, что ты бросил нас, меня и Цезариона. И стало так страшно.

Цезарь крепко обнял ее.

– Я никогда вас не брошу.

– Я прошу тебя, будь осторожен.

Поцеловав ее в губы, Цезарь ушел.

Оставшись одна, царица долго бродила по саду, пытаясь унять тревожное предчувствие. Серые облака затянули небо, поднялся ветер, приближалась гроза. Клеопатра грустно вздохнула. Как же ей недоставало любимой беседки и дворцового сада с пальмами и вечно болтающимися обезьянками!

Всю ночь она плохо спала. Сильный ветер бился в ставни, сверкали молнии, деревья скрипели и стонали.

Ворочаясь с боку на бок, Клеопатра чувствовала, как ее сердце замирает от дурного предчувствия. Она вспомнила слова Нефтиды, вспомнила и то, как поступила с ней. Ей стало горько и стыдно. Словно безумие, владевшее ею в последнее время, отпустило ее. И перед ее мысленным взором предстало все то, что она натворила. Завтра же она попросит прощения у верной египтянки, которую не видела уже несколько дней. А потом придет Цезарь, и вечер они проведут весело и дружно.

17

Следующий день выдался пасмурным, но дождя по-прежнему не было.

Царица намеревалась сделать два самых важных дела: помириться с Нефтидой и поговорить с Цезарем – понять, что его мучает, какие грустные мысли одолевают. Некое чувство подсказывало ей, что все это как-то было связано с ней.

Надев тунику, Клеопатра вошла в спальню сына. Поцеловав его, она спросила:

– Как ты спал, Цезарион? Какие видел сны?

– Хорошо. Мне снилась большая лодка, в которой папа был один. А он скоро придет?

– Ближе к вечеру. Одевайся. Хармион, покорми его.

Спросить бы у Нефтиды, что значит этот сон. Мальчику часто снились необычные вещи, которые со временем сбывались.

– Хорошо, Божественная. Вы сейчас примите ванну?

– Немного позже, сначала я схожу к Нефтиде. Кстати, я давно ее не видела. Где она?

– Не знаю, Божественная.

Клеопатра грозно посмотрела на Хармион и недовольно заметила:

– Рим вас совсем разбаловал. В Александрии ты все про всех знала.

– Я исправлюсь, Божественная, – виновато произнесла служанка.

Войдя в комнату египтянки, царица замерла. Постель была застлана, и было видно, что к ней уже несколько дней никто не прикасался. На столе белел клочок папируса. Взяв его, Клеопатра прочла:

«Я ухожу от тебя. Возвращаюсь в Кемет. Но и ты скоро последуешь за мной. Жажда власти ослепила тебя. Ты разгневала богов. Отныне все проклятия твоего рода падут на тебя. Прощай».

Царица всхлипнула. Как же так? Ведь она пришла мириться!

Выйдя в галерею, Клеопатра прислонилась к стене. Сильная боль сдавила сердце. Совладав с волнением и слезами, царица вернулась к себе, по дороге выкинув записку.

– Позови Аммония и Сару, – зло бросила она служанке.

Но пришел только Аммоний.

– А где Сара?

Отводя глаза, Аммоний вежливо сообщил, что Сара направился в сенат, дабы кое-что проверить, прежде чем сообщить об этом царице. Его слова Клеопатра пропустила мимо ушей. Неожиданный уход Нефтиды поразил ее в самое сердце.

– Довольно болтать! – грубо оборвала она Аммония. – Вчера вечером я отпустила Нефтиду домой.

Царедворец непонимающе улыбнулся.

– Что непонятного? – взорвалась царица. – Я отправила Нефтиду в Египет и разрешила ей уйти с царской службы! Вычеркни ее имя из списка придворных и объяви всем, что я запрещаю вспоминать о ней и произносить ее имя!

– Хорошо, Божественная.

Клеопатра отвернулась к окну, судорожно сжимая руки. Только бы не расплакаться при слугах. В очередной раз подавив слезы, она грубо спросила:

– Что еще?

– Сара вернулся, – тихо проговорил Аммоний.

– И что?

Странное молчание за спиной заставило обернуться царицу.

Сара был бледен, с заплаканными, красными глазами, его руки тряслись.

И вдруг Клеопатра поняла, что это конец. Но конец чему? Ее жизни, мечтам, надеждам? Не важно. Белый, трясущийся царедворец был символом ее конца. Жирной точкой.

– Цезарь убит, – откуда-то издалека донесся до нее испуганный голос Сары.

Упав на колени, царица заорала и забилась в истерике.

18

В заговоре против Цезаря участвовали шестьдесят человек. И многие из них были его лучшими друзьями, людьми, которым он безмерно доверял, – Сервий Гальба, Гай Требоний, Марк Брут. Организатором убийства стал помпеянец Гай Кассий Лонгин. Заговорщики, напуганные имперскими амбициями консула, в его устранении видели единственную возможность спасения республики. По крайне мере, именно так они это потом объясняли. Из двадцати трех ран, нанесенных Цезарю, только одна оказалась смертельной. Цезарь кричал и метался, отражая удары врагов, но, увидев Брута, который был для него как сын, накинул на голову тогу и подставил себя под удары. Весь день его мертвое тело пролежало в сенате у статуи Помпея. Два друга, на мгновение ставшие врагами, вновь были вместе. Цезарю было пятьдесят шесть лет.

Уже через несколько дней заговорщики бежали из Рима навстречу своей незавидной судьбе.

Царица сидела за столом сгорбившись, в черной тунике и накидке, только что вернувшись с похорон. Возле рта залегла горькая складка, лицо осунулось, глаза были заплаканы и подернуты пеленой. Клеопатра наблюдала за тем, как Хармион кормит сына. В доме было тихо и тревожно. Все понимали, что случилась непоправимая беда и теперь судьба многих зависела от того, как царица сумеет справиться с этим несчастьем.

– Мама, а где папа? – спросил ничего не знающий Цезарион.

– Умер твой папа! – с тихой яростью и злобой прошипела Клеопатра.

Мальчик испуганно замер, а Хармион с удивлением посмотрела на царицу.

– Ты! Ты виноват! Не сумел его заставить полюбить себя! Вот и будешь теперь нищим! Ничтожество! – заорала Клеопатра, выплевывая, выкидывая из себя эти грязные и подлые слова.

Вскочив со стула, она со всей силы ударила сына по лицу. Мальчик заплакал. Схватив его на руки, испуганная Хармион выбежала из комнаты.

– Ты! Ты виноват! – яростно кричала Клеопатра, поднимая стулья и бросая их на пол, разбивая статуи и вазы. – Я убью тебя, щенок! Убью тебя! Принесите мне его, я убью этого маленького гаденыша!

Вбежавшие слуги схватили царицу, связали ей руки и ноги. Лекарь Олимпа насильно влил ей в горло настойку, после чего та затихла.

Страшным и неожиданным ударом для Клеопатры стала не только смерть Цезаря, но и его похороны, на которых было оглашено завещание. Она больше не стояла в первых рядах, как раньше, при Цезаре. Окруженная личной охраной, Клеопатра наблюдала за тем, как на Форуме сжигали его тело.

Серые облака нависли над Римом. Вот-вот должен был пойти дождь. Сильные порывы ветра трепали ее траурную накидку. Со своего места она все хорошо видела и слышала, она кожей ощущала на себе враждебные взгляды римской знати. Да уж, теперь они попытаются на ней отыграться.

Марк Антоний, недавно назначенный Цезарем консулом, произнес хвалебную оду. В завершение речи он поднял на копье окровавленную тунику Цезаря. Клеопатра зашаталась, но взяла себя в руки. Презрение и надменность не сходили с ее лица.

После того как погребальный костер догорел, а угли были залиты вином и убраны в урну, Марк Антоний огласил завещание. По Риму уже ходили слухи, что Антоний успел захватить не только деньги Цезаря, но и его документы. Так что Клеопатра понимала: рассчитывать ей не на что.

Не на что. К горлу подступили рыдания. Царица тревожно вслушивалась в голос Марка Антония. Своим единственным наследником Цезарь назначал Гая Октавиана, которого усыновил незадолго до смерти – об этом Клеопатра ничего не знала. Также в подарок Риму отходили его сады над Тибром, где жила царица.

Клеопатра стояла, словно пораженная громом. Даже думать ей было больно. Только сейчас она начинала понимать, какая беда случилась в ее жизни, сколько потерь одним разом обрушилось на нее.

Смерть и горе. Разбитые мечты и одиночество. Вот что завещал ей Цезарь.

Сверкнула яркая молния, раздался гром, сотрясая небо, вселяя страх в сердца людей. Над Форумом разнесся дикий крик обезумевшей женщины. В толпе зашептались, зеваки вертели головами, выглядывая, кто же это?

Марк Антоний и Октавиан переглянулись. Это был тот редкий случай, когда они поняли друг друга без слов. Судьба Клеопатры решилась. И не в ее пользу.

Потерявшую сознание Клеопатру несли на руках слуги. Кальпурния провожала взглядом темную маленькую фигурку египетской царицы.

Вновь над римским небом раздался гром – это боги встречали того, кто бросил им вызов и почти победил. Гая Юлия Цезаря, потомка богини Венеры, ждала его покровительница Фортуна. Протягивая руки, она игриво улыбалась.

– Но я еще не все сделал! – возразил Цезарь.

– То, что ты задумал, не под силу ни одному человеку. Мир никогда никому не покорится, ибо он создан силой, неподвластной человеку.

Взглянув вниз, Цезарь увидел толпу и двух женщин в черном. Опережая его вопрос, Фортуна произнесла:

– У Кальпурнии все будет хорошо, она проживет долгую жизнь и умрет в почете и уважении.

– А Клеопатра?

Глаза Фортуны потемнели, сильные порывы ветра развевали ее белокурые волосы.

– Ее судьба принадлежит року.

С неба сорвалось несколько капель дождя…

Сюжет IV

Марк Антоний: игры ума

1

Штормило. Черные тучи затянули небо. Сильный ветер бился в паруса. Грозный голос капитана Наварха, отдающего на палубе приказы, был слышен даже в царской каюте. Клеопатра лежала на кровати, ни о чем не думая и ничего не чувствуя. Она бежала из Рима тайком, ночью.

Бежала… Не уехала, как и подобает всем честным и добропорядочным людям и царям, при свете солнечного дня, а бежала, словно опасная преступница. Нет, не преступница, ведь никакого преступления, кроме преступления против самой себя, она не совершила. Она бежала, как бежит плохая актриса из лучшего столичного театра, совершенно случайно в него попавшая. Когда актрису разоблачили и уличили в плохой игре, ей пришлось уйти со сцены.

Уже несколько дней Клеопатра ничего не ела и не пила. Лекарь Олимпа прекрасно понимал, что, если он не сумеет пробудить царицу к жизни, главный советник Аполлодор его казнит. Тяжело вздохнув, он в который раз повторил свою просьбу:

– Божественная, я не прошу вас есть, я прошу только выпить настойку. От этой настойки вам не будет никакого вреда, вы получите именно то, что хотите.

– Это яд? – слегка приподняв голову, спросила Клеопатра.

Олимпа побледнел, но не оттого, что она хотела яда – об этом знала вся свита. Лекаря поразил ее голос – грубый и надломленный.

– Увы, Божественная, но яда я с собой не брал.

– Врешь, – еле слышно прошептала царица. Но в следующее мгновение, собрав остаток сил, заорала: – Тогда пошел вон!

Неожиданная вспышка царского гнева его нисколько не испугала. Таких криков он слышал по десять раз на дню. Олимпа погримасничал, изображая гнев Клеопатры, – он надеялся, что царица расценит это как оскорбление и хоть что-то начнет делать: встанет с кровати, чтобы дать ему оплеуху, затопает ногами…

– Я все вижу, лекарская обезьяна. Ох, и достанется же тебе, – тихо прошептала Клеопатра.

– Ага, значит, вы строите планы! Уже хорошо. Божественная, я конечно не главный советник Аполлодор и не умею давать мудрые советы. Ведь я лекарь, и судя по тому, что до сих пор не могу убедить вас выпить свою настойку, плохой лекарь. – Олимпа покосился на спину царицы. – Но, тем не менее, то, что я хочу вам сказать, очень важно.

Лекарь выдержал паузу.

– Сын от Цезаря есть только у вас.

– Уходи.

Олимпа замолчал.

– Вы что-то сказали? Я не расслышал.

– Уходи, – повторила царица, все так же сидя к нему спиной. – Уходи, Олимпа. Я ничего с собой не сделаю. Иди, отдохни.

Немного поразмыслив, Олимпа решил выполнить ее приказ.

– Я пришлю Хармион. Она будет сидеть так тихо, что совсем не помешает вам думать о том, какое счастье находится в ваших руках. Я имею в виду сына Цезаря, Божественная.

Клеопатра лежала, закрыв глаза. Кровь пульсировала в висках, и эта пульсация отдавалась болью во всем теле. Бьется ли еще ее сердце?

Когда-то с ней было уже такое. Когда она, изгнанная царица, в сирийском военном шатре плакала на руках у Мути. Тогда ее спас Цезарь. А сейчас? А сейчас нет уже ни Мути, ни Цезаря. Никто ее не спасет. К горлу подступил тяжелый ком. Прикусив костяшки пальцев, царица горестно зарыдала. Ах, Цезарь, Цезарь… до чего же несчастна ее судьба!

Пускай же грозное и мрачное море поглотит этот проклятый корабль!

Но, видно, боги не слышали мольбы этой убитой горем женщины – следующий день был ясным и солнечным, а море спокойным и приветливым.

Через десять дней корабль вошел в Александрию.

2

Всего два года прошло с тех пор, как Клеопатра покинула Египет. Она мечтала, что вернется в Александрию победительницей, царицей Рима и Египта, вселенской императрицей, мечтала, мечтала… А вернулась…

Корабль обогнул Александрийский маяк и остров Фарос. Над головой хлопали паруса, скрипела мачта. Облокотившись на деревянные поручни, Клеопатра жадно всматривалась в очертания родного берега. В последние несколько дней она стала есть, а вчера даже смогла подняться. Молодость и жажда жизни победили горе и отчаяние.

На глаза набежали слезы. На пристани ее ждал Аполлодор. Как же долго они не виделись. Целую вечность наверное… Тоска и боль сдавили сердце. Ах, если бы и Нефтида была рядом… Сейчас как никогда Клеопатра нуждалась в надежном и верном плече. Но она одна виновата в том, что верная подруга ее покинула. Она вообще виновата во всем.

Корабль медленно приближался к берегу, раздалась команда бросить якорь, мощный корпус корабля слабо покачивался на волнах. Вот и все… Она дома.

Клеопатра сошла на берег. Один шаг, второй, третий…

Крепкие объятия Аполлодора.

– Родная земля приветствует тебя, Божественная, – услышала она до боли родной голос.

Аполлодор смотрел на нее – и не узнавал. Потухшие глаза, осунувшееся, постаревшее лицо, первые седые волосы. А ведь ей всего двадцать пять!

Клеопатра чувствовала, как сириец пристально всматривается в нее. Но что он может увидеть? Кроме отчаяния, безысходности и душевной боли она ничего не чувствовала. Оперевшись на руку Аполлодора, царица оглянулась на море. Тихое, спокойное, глубокое. Может, зря она не бросилась в его воды?..

Во дворце все было по-прежнему: те же яркие мозаичные стены с безмятежными пейзажами природы, те же скульптуры из белого мрамора, те же роскошные фонтаны с мелодичным журчанием воды, те же лица слуг. И было в этом во всем что-то успокаивающее и примиряющее. Царица почувствовала надежду: раз уж здесь ничего не изменилось, раз уж не нарушился вековой уклад дворцовой жизни, то и в ее жизни все постепенно наладится и вернется на круги своя.

Поддерживаемая Аполлодором, царица медленно шла по дворцовой галерее Цезариума. Она построила его в честь любимого. Для них двоих. А вот жить в нем ей придется одной. За ее спиной оставались тишина и разбитые мечты, поглощаемые вечерними сумерками, а впереди ожидали одиночество и неизвестность.

Устав сопротивляться, Клеопатра выпила куриный бульон. Хармион помогла ей раздеться и принять ванну, умастила ее тело благовониями и сделала расслабляющий массаж, чтобы царица поскорей забылась во сне.

Однако Клеопатра не могла уснуть. Она долго смотрела на мозаичные стены, прислушивалась к знакомым звукам за окном: шелесту пальм и пению цикад. Назойливая мысль не покидала ее. Ведь эта спальня предназначалась для нее и Цезаря.

С трудом поднявшись с кровати, царица накинула тунику и через галерею вышла в сад. Она шла медленно, пошатываясь, рискуя каждое мгновение упасть. Над головой шелестели листья финиковых пальм, в саду царили гармония и умиротворенность. Сердце сжалось от тоски и боли: она вновь одна, совсем одна.

Опустившись на колени, Клеопатра легла на землю. По этой земле ходили могущественные боги и великие древние цари. На этой земле ей жить и умереть. Она лежала, раскинув руки, и всем своим естеством ощущала, как из нее уходят боль и страдание. Родная земля делилась с ней силой и надеждой на то, что жить все-таки лучше, чем умереть.

3

Море… Глубокое, большое, опасное. И такое же одинокое, как и она. Клеопатра только сейчас подумала о том, что за два года римской жизни она ни разу не видела моря. Как же она смогла прожить без этого соленого запаха, криков чаек, шума волн?

Слуга расстелил на песке циновку, и царица на нее опустилась.

Было время, когда она боялась представить себе жизнь без Цезаря. Из них двоих, по всем законам природы, он должен был умереть раньше. Но тогда ей не хотелось об этом думать. Ничего не замечая вокруг, она пребывала в своих грезах, пока реальность жестоко их не разбила.

И вот теперь настал момент, когда она спрашивает себя: как ей жить без Цезаря? Как жить, потеряв любимого? За что держаться? За сына? Но его судьба очевидна. Никому не нужный, он вырастет и займет ее место на троне. Держаться за власть? По сравнению с властью над миром… власть над одним Египтом уже немного смешна. Власть над этой древней землей будет в ее руках всегда, а вот власти над миром она не получит уже никогда.

Клеопатра с горечью всматривалась в безбрежную морскую даль. Ей было лишь двадцать пять, а она уже чувствовала себя старухой. Что еще ожидает ее в будущем? Что, кроме пустоты и сожаления? Ее жизнь будет неспешной и однообразной – изо дня в день, изо дня в день, изо дня… На долгие годы растянутся мучения – воспоминания о том, как все было и как могло бы быть. Чем, в таком случае, она отличается от простого смертного? Только тем, что ей не нужно заботиться о хлебе насущном. Может, утешиться хотя бы этим?..

Царица вздрогнула и обернулась.

– Прости, Божественная, – виновато произнес Аполлодор, уже давно стоявший за ее спиной. – Я попросил слугу не сообщать о моем приходе. Хотел побыть с тобой в тишине и молчании.

– Садись.

Клеопатра подвинулась на циновке.

Они долго сидели молча, каждый погруженный в свои непростые мысли. Аполлодор вспомнил, как увидел ее спускавшуюся с корабля: сломленную, угнетенную, поверженную. В первое мгновение он испугался, но потом рассудил, что если она сразу с собой не покончила, то теперь уже вряд ли.

– Ты, наверное, все-таки хочешь мне что-то сказать? – задумчиво спросила царица.

– Лишь поделиться мыслями и вопросами, которые одолевают меня, Божественная.

– Делись.

– Завещание Цезаря не дает мне покоя.

Клеопатра напряглась и непроизвольно съежилась. Имя Цезаря, произнесенное вслух… пока еще непривычно…

– Прости, что я напомнил тебе о нем. Впрочем, этого человека мы будем частенько вспоминать, хотя бы потому, что ты мать его сына.

Клеопатра согласно кивнула, минутная слабость прошла, и голос ее больше не задрожит.

– Что же тебя смущает в его завещании?

– Все. Особенно то, что ты ничего не знала об усыновлении Октавиана. И это при родном сыне!

– Даже если завещание подделка, что я могу сделать? Что есть Египет против Рима?

– Допустим, это не подделка. Вполне возможно, что в последний момент Цезарь переписал завещание и вместо родного сына вписал туда Октавиана. Но зачем? Почему? Ведь ты же говорила, что он придумал, как на тебе жениться.

– Что ты от меня хочешь? – устало спросила Клеопатра. – Откуда мне знать ответы на твои вопросы? Мы уже никогда ничего не узнаем. Цезарь был патриотом, он не мыслил себя вне Рима. По римским законам он не имел права взять в жены чужеземку. Быть может, именно поэтому, имея родного сына, он все завещал внучатому племяннику. А мы для него всегда были чужими.

– Нет, нет, Божественная, здесь что-то не так. Точнее, все не так просто, как мы думаем. Я тоже был лично знаком с Цезарем, и я хорошо помню, насколько глубоко и тщательно этот человек продумывал все свои действия. Он не мог говорить с тобой о браке, тем самым давая понять, что видит в сыне прямого наследника, и в то же время вписывать в завещание Октавиана. Было что-то еще, чего ты не знаешь. Или знаешь, но упустила из виду.

Клеопатра задумалась, но тут же почувствовала острую боль в сердце.

– Не знаю… Мне кажется, я обречена. Боги словно смеются надо мной.

– Нет, они испытывают тебя.

– Для чего?

– Для великого дела.

Царица фыркнула.

– А зря! Ты мать сына Цезаря! И Цезарион, несмотря на то, что не указан в завещании, имеет право на наследство отца по праву крови.

Клеопатра почувствовала, как среди тяжелых мрачных туч, нависших над ней, блеснул тоненький луч надежды.

– Пока он не достиг совершеннолетия, – продолжал Аполлодор, – ты принимаешь решения за него. Но! – Он поднял вверх указательный палец. – Но! Сейчас, когда он просто твой сын, для Рима он – букашка. А вот став твоим соправителем, приняв царский титул, он станет серьезным соперником в борьбе за наследство Цезаря.

Клеопатра испытующе смотрела на сирийца, но тот, увлеченный своими размышлениями вслух, даже не замечал ее взгляда.

– У Цезаря было много любовниц, но сын – только от тебя, и в Риме это прекрасно знают. Сын чужеземной царицы, претендующий на наследство Цезаря, – сенат лишь посмеется над этим. А царь, плоть от плоти римского консула, – уже серьезное заявление.

Странная улыбка тронула губы царицы. Решение пришло мгновенно. Она уже столько хоронила родных… Власть намного важнее кровных уз. Вообще, если и стоит ради чего-то жить и бороться, то только ради власти.

– Дай мне время попрощаться с братом.

– Времени нет, – спокойно ответил Аполлодор. – В Риме началась гражданская война. Октавиан хочет уничтожить Антония, а Брут и Кассий бежали на Восток. События развиваются стремительно.

Клеопатра посмотрела на небо. Почему ей не пришла в голову столь простая и очевидная мысль? Погруженная в горе, раздавленная свалившимися на нее несчастиями, она совершенно утратила способность бороться и, что самое важное, упустила нить происходящих событий. Еще недавно смерть Цезаря, казалось бы, поставила крест на ее притязаниях на власть, то теперь, благодаря доводам Аполлодора, все выглядело иначе.

Колесница Ра медленно скрывалась за горизонтом. В сердце царицы зашевелились тоска и еще какое-то странное чувство, похожее на жалость…

– Дай мне время попрощаться, – тихо и властно повторила царица.

При виде сестры на лице Птолемея отразился испуг, и он съежился, словно она могла ударить. Его комната, погруженная в сумерки, выглядела, как склеп.

Клеопатра ласково улыбнулась.

– Отчего ты боишься меня?

Птолемей так смотрел на нее, будто что-то предчувствовал. Царице стало не по себе. Она вспомнила мертвое тело Александра, лежавшее на песке. Как беспомощна была она тогда и как всесильна смерть! Смерть всегда побеждает жизнь. Какая ценность может быть в жизни, если она так хрупка, скоротечна и непредсказуема?

Уложив Птолемея спать, Клеопатра прилегла рядом. Гладя его волосы, она рассказывала сказки, которые сама слышала от Мути. В этих историях добро всегда побеждало зло. Только где это добро в жизни? Коварные и подлые люди сеют в мире ненависть и вражду, к чему бы ни прикоснулся человек, все обращается в прах. Клеопатра как никто иной это знала.

Ночники, зажженные слугами, излучали слабый неяркий свет, и грезы уносили царицу в неведомый и сказочный мир. Обняв спящего Птолемея, Клеопатра думала о том, что после его похорон, из когда-то большой и могущественной семьи, только она да Арсиноя, чудом оставшаяся в живых, останутся последними из рода Птолемеев. За окном шелестели листья финиковых пальм, мерцали звезды, древние цари с небесного Дуата заглядывали в спальню несчастного царя. Быть может, они хотели его уберечь?

Поцеловав брата в лоб, Клеопатра ушла к себе. Птолемей вздрогнул и беспокойно заворочался, словно почувствовав холодное прикосновение смерти.

4

Я смотрю на реку. Вода пронзительно голубая, прозрачная и искрится от солнечных лучей.

– Клеопатра!

Я поднимаю голову. На другом берегу реки стоит Нефтида и машет мне рукой. Мгновение – и я рядом с ней. Мы крепко обнимаемся. Я искренне говорю:

– Как хорошо, что у меня есть ты. Я никогда не предам тебя.

Нефтида улыбается.

– Верю тебе.

– А меня ты тоже никогда не предашь?

Я удивленно смотрю на Антония. Он-то что здесь делает?

– Ты сама придумала эту авантюру, ну, чтобы я стал твоим мужем, – отвечает он непринужденно.

– Какого мужа? – кричу я. – Пошел вон, солдафон! Скорее небо упадет на землю, чем я возлежу с таким ничтожеством, как ты!

– Тише, тише! – Успокаивая, Исида гладит меня по плечам. – Оставь его. Ты достаточно много принесла ему несчастий. Лучше посмотри вниз.

Мы в облаках. Сильный ветер развевает мое платье. Сверкает молния. Я испуганно прижимаю руку к груди.

– Это шторм, – доносится до меня голос Исиды.

Я смотрю вниз. Да ведь это же целый флот! Десятки кораблей, словно щепки, кружатся в море. Я вглядываюсь. На одном из кораблей за мачту держится женщина. Она в ужасе и отчаянии.

– Да ведь это же я!

Мой крик тонет в шуме бушующего моря.

Лицо Исиды спокойно и умиротворенно. Она просто наблюдает за человеческими судьбами.

– Спаси меня! Спаси!

Я падаю перед ней на колени, хватаю ее за руки.

– В этот раз я спасу тебя.

– В этот раз? А что, будет еще?

5

Похороны Птолемея XIV прошли величественно и помпезно. Весь Египет скорбел по царю, который умер неожиданно и совсем в юном возрасте. Ему было четырнадцать лет. Недоброжелатели царицы пустили слух, что без отравления здесь дело не обошлось. Сразу же после окончания траура Клеопатра возвела на трон сына, объявив его новым соправителем. Для него был избран титул Филопатор Филометр – Божественный, Возлюбивший отца и мать. Это был опасный и во всех отношениях непредсказуемый политический ход. Царица открыто заявляла, что прямым наследником Цезаря является ее соправитель Птолемей XV Цезарь, а Гай Октавиан, который приходился Цезарю внучатым племянником, к его наследству имеет лишь косвенное отношение.

После коронации Птолемея XV Цезаря на стене храма богини Хатхор в Дендере был сделан большой барельеф, а стены украшены египетскими иероглифами – чтобы каждый местный житель мог прочесть их и возрадоваться новому царю. Цезарион уподоблялся Гору и Ра в одной ипостаси, а Клеопатра считалась теперь матерью бога Ра. Древняя легенда о том, как сын Осириса Гор отомстил за его подлое убийство Сету, имело политическую подоплеку. На Цезариона возлагалась великая миссия Гора-мстителя. Это был первый вызов Гаю Октавиану, который на правах наследника считал, что он единственный имеет право мстить убийцам Цезаря.

Клеопатра знала, что в Риме за ее действиями тщательно следят. А потому, рано или поздно, ей предстоит открытая борьба. Быть может, даже война за пределами Египта. Царица помнила, что победе в своей первой войне за власть она обязана Цезарю. Даже если обойти все потаенные уголки мира, второго Цезаря она не найдет. Значит, придется рассчитывать лишь на себя и на помощь богов. А еще – на сильный флот и армию, которые требовали много денег. Клеопатра была блестящей ученицей: знания, полученные от Цезаря, она сумела применить в своей стране. За несколько лет она превратила Египет из слабой и разоренной междоусобной войной страны – в богатую и процветающую. Царица провела реформу налоговой и денежной системы, начала строить флот и объявила о наборе наемного войска.

– С кем мы будем воевать? И ради чего? – делился своими опасениями царский чиновник Апполоний со старым и верным другом Пафнутием, номархом из Нижнего Египта.

– Политика, мой друг, политика, – грустно вздыхал Пафнутий, вкушая восточные сладости. – Когда на троне женщина, – он демонстративно закатил глаза, – жизнь становится непредсказуемой. К тому же Божественная по-прежнему надеется основать новую династию царей и создать новую империю, объединив Египет с Римом.

– Зачем нам этот Рим? Говорят, он во много раз хуже Александрии, а римляне – кровожадные и алчные люди. Для чего нам столько проблем? Вот опять начался голод, надо думать о том, как накормить народ.

– Мой друг Апполоний, слышал ли ты, какие ходят слухи?

– Слухи о чем?

– О том, что этот голод – наказание для Божественной за странную смерть несчастного царя Птолемея.

– И ты веришь этим слухам?

– Однако он действительно странно умер! Утром за завтраком выпил вино и умер.

– Не думай об этом, Пафнутий. Все, что происходит за царским столом и в царских галереях, к нам не имеет никого отношения. Я даже уверен: чем меньше мы будем знать, тем дольше проживем.

– Ты прав, ты прав, – согласился Пафнутий, наливая себе еще вина в серебряный кубок.

– Забыл тебе сказать, – после некоторого молчания отозвался Апполоний, – вчера Божественная подписала указ, по которому всем александрийцам, кроме иудеев, надлежит бесплатно раздавать хлеб.

– Иудеев? – удивился Пафнутий. – Но ведь они помогли ей в гражданской войне, встали на ее сторону, поддержали Цезаря!

Апполоний развел руками.

– Увы, такова цена царской благодарности.

– Птолемей Авлет никогда бы так не поступил, – задумчиво произнес Пафнутий. – Если мы опять начнем друг друга резать, евреи – греков, а те – египтян, что останется от нашей земли?

Апполоний грустно посмотрел в глаза другу.

– А разве есть она, наша земля? Все давно принадлежит римлянам. Божественная, как и ее отец, бесплатно раздает земли наших предков римским легионерам, чтобы заручиться их поддержкой.

Пафнутий приложил палец к губам.

– Мой друг, я, конечно, доверяю своим слугам, но человеческое сердце так непредсказуемо! Давай выйдем в сад и там продолжим нашу беседу.

Гуляя по саду, два друга еще долго размышляли о судьбе страны и о том гибельном влиянии, которое, по их мнению, оказывала на нее Клеопатра VII, царица Верхнего и Нижнего Египта.

6

Царица пристально следила за событиями, происходившими в Риме, и была готова вмешаться в них в любой момент. Главные участники заговора против Цезаря – Марк Брут и Гай Кассий – бежали на Восток. Брут держал под контролем Грецию и Малую Азию, а Кассий с восемью легионами обосновался в Сирии. Гней Долабелла, зять Цицерона и близкий друг Цезаря, незадолго до его смерти ставший наместником Сирии, по каким-то своим причинам прибыл очень поздно в свою провинцию – та уже была занята Кассием. Долабелла вынужден был начать переговоры, но чувствуя, что Кассий пытается его обхитрить и оставить ни с чем, сгоряча убил его соратника Требония, с которым вел переговоры. Сенат, в котором большой вес имели заговорщики, объявил Долабеллу врагом отечества и тем самым развязал руки последнему. Долабелла понял, что драться за место под солнцем ему придется самостоятельно, да еще с двумя легионами против восьми, и обратился за помощью к Клеопатре. Во-первых, до египетской границы было рукой подать, а во-вторых, он рассчитывал на то, что царица захочет отомстить за Цезаря. Гай Кассий размышлял подобным образом: Египет, имевший армию и флот, находился совсем рядом и даже готов был немного поделиться властью. Кассий был наслышан о властолюбии бывшей любовницы Цезаря и без зазрения совести также обратился за помощью к Клеопатре.

– Ты представляешь, – царица протянула Аполлодору два письма, – они оба – убийца Цезаря и друг Цезаря – просят меня о встрече и помощи.

Клеопатра горько рассмеялась.

– Только римляне способны на такое.

– А ты на что способна? – тихо спросил Аполлодор. – Чью сторону примешь?

Царица задумалась.

– Не убийцы Цезаря у меня все отобрали, а Октавиан.

Аполлодор удивленно поднял брови вверх. Что за странная логика?

– Однако все римляне для меня враги, – продолжила свою мысль царица, сожалея о том, что рядом нет Нефтиды с ее удивительными картами. – А что говорят жрецы?

– Что победа будет за тобой.

Клеопатра облегченно вздохнула.

– Не обольщайся, – нахмурился сириец. – Они не имеют права на другой ответ. Жрецы всегда будут обещать тебе победу и могущество, даже если ты будешь разорена и повержена.

Царица прищурилась:

– Тогда зачем мне такие жрецы? Ладно, после с ними разберусь. Итак, мы поможем Долабелле.

Заключив тайный союз с Долабеллой, Клеопатра предоставила ему три римских легиона под командованием Руфиона, оставленные в Египте еще Цезарем. В первом же столкновении легионы Руфиона благополучно сдались Кассию, а Долабелле пришлось бежать в сирийский город Лаодикее, где он был убит своими воинами, перешедшими на сторону Кассия. Последний двинулся в Малую Азию на соединение с Марком Брутом, чтобы идти совместным походом на Рим. В очередной раз убедившись, что она опять сделала ставку не на того человека и что личная ненависть к убийцам Цезаря здесь неуместна, Клеопатра принимает решение помочь Кассию, его руками свергнуть Октавиана, а уж затем разобраться с ним самим и Брутом.

Тем временем в Риме Октавиан, Марк Антоний и Марк Лепид основали триумвират, который получил власть на пять лет. Проведя в сенат своих сторонников, триумвират объявил убийц Цезаря врагами отечества.

Опасаясь открыто поддерживать Кассия, царица приказала своему наместнику на Кипре Серапиону оказывать всяческую помощь последнему. Однако когда ей донесли, какое грандиозное войско собрали триумвиры и что Брут с Кассием обречены, после мучительных колебаний и долгих размышлений она послала Октавиану письмо, в котором писала о том, что готова оказать триумвирам помощь своим флотом. Более того, царица решила лично возглавить флот. С одной стороны, это была демонстрация смелости и мужества, а с другой – в случае победы, в которой не приходилось сомневаться, это обязывало триумвиров отнестись к ней как к равной.

Эта сложная и тонкая политическая интрига должна была поставить Клеопатру на равных с Октавианом. Спустя некоторое время она бы, выступая от имени сына, официально предъявила права на наследство Цезаря. И, наверное, все так и было бы, если бы…

Если бы не сила обстоятельств, жертвой которых всегда была Клеопатра.

На следующий день после того, как флот вышел в открытое море, разыгрался сильный шторм. Волны швыряли корабли, словно щепки. Клеопатра с ужасом наблюдала за тем, как гибнет ее флот, со всей ясностью понимая, что ее собственная жизнь висит на волоске. Крича и мечась по палубе, каждое мгновение находясь на волосок от смерти, она призывала богов сжалиться над ней. Мрачное небо, нависшее над флотилией, сливалось с грозным, бушующим морем. Мольбы о помощи тонули в шуме волн и ветра. Держась за мачту, царица с ужасом наблюдала за тем, как перед ней разверзлась преисподняя, а властные и могущественные боги, словно шутя, легко и непринужденно играли судьбами людей и царицы.

Закрыв глаза, побелевшими губами Клеопатра шептала молитву, призывая на помощь Исиду. Ее окатывала одна волна за другой, корабль накренился, бортом зачерпывая воду…

7

Поддерживаемая Хармион, Клеопатра тяжело приподнялась. Выпив немного травяной настойки, она бессильно откинулась на подушки. За окном ярко светило солнце, весело щебетали птицы, а в ее комнате царили божественная умиротворенность и покой. Клеопатра закрыла глаза. Это чудо, что она сумела выжить и выбраться из той морской преисподней.

– Боги есть, – еле слышно прошептала царица.

– Было бы глупо в этом сомневаться, – услышала она голос Аполлодора.

В том шторме большая часть египетского флота погибла. Пережитый ужас и неудача стали причиной странной болезни, которая свалила царицу с ног на два месяца. Но вот теперь она пошла на поправку.

– Что Александрия? Ликует, что царица жива? – тихо спросила Клеопатра.

Аполлодор тактично промолчал, и царица горько усмехнулась:

– По-прежнему ненавидят.

Немного помолчав, она добавила:

– Может, всех александрийцев казнить?

В комнате раздался тихий вскрик.

– Кто это? – с трудом поворачивая голову, спросила царица.

– Это я, Божественная, ваш верный слуга Аммоний.

– А-а-а, так ведь я же шучу, Аммоний. Бери пример с советника, он всегда понимает, когда я шучу.

Тяжело дыша, она опять обратилась к Аммонию:

– Приведи сына. И ты, Хармион, тоже оставь меня.

Внимательно вглядываясь в лицо Аполлодора, царица спросила:

– А что говорят в народе?

Сложив руки за спину, советник подошел к окну и долго молчал. Клеопатра терпеливо ждала.

– В народе говорят, что боги гневаются на тебя за странную смерть Птолемея. Гибель флота, голод – по их мнению, это расплата.

– Дураки! – тихо прошептала царица. – Ему же в царстве Осириса намного лучше, чем здесь.

Тяжело дыша, она вспомнила свои видения, которые посещали ее во время болезни. Вой моря, огромные волны, накрывающие ее с головой, и крепкие руки Цезаря, вытаскивающие ее из мрака.

– А что еще говорят?

– Больше ничего.

Клеопатра слабо улыбнулась.

– Не обманывай меня.

– Тебе нужно отдохнуть, как только ты окрепнешь, мы обо всем поговорим.

Скривившись от недовольства, Клеопатра мрачно посмотрела на сирийца.

– Отвечай, когда тебя спрашивает царица.

Тщательно подбирая слова, Аполлодор тихо проговорил:

– Люди шепчутся о том, что ты губишь Египет. При тебе уже дважды был голод и дважды погибал флот.

Клеопатра надсадно закашляла. Взяв с мраморного столика бокал с настойкой, советник поднес его к губам царицы.

– А что сам думаешь? – спросила Клеопатра после того, как сделала несколько глотков.

– Я с тобой, что бы ни случилось. – Аполлодор взял маленькую руку царицы в свою. Ощущая тепло и силу советника, Клеопатра думала о том, что если ее жизнь будет долгой, она обязательно все потеряет.

– Мама! Мама! – В комнату вбежал радостный Цезарион. – Мама, ты поправилась!

Забравшись на кровать, он крепко обнял царицу.

– Только не досаждай маме сильно, – предупредил его Аполлодор, отходя к окну, – она очень слаба.

Клеопатра ласково гладила сына по голове.

– Скучал?

– Очень! А еще я за тебя волновался!

– Все прошло, мой мальчик.

Крепко обняв царицу, Цезарион поцеловал ее в щеку.

– Чем же ты занимался?

– Ждал, когда ты проснешься, играл, учился.

– Что ж, дела достойные маленького царя. А наше упражнение ты помнишь?

– Да, мама.

– Давай повторим.

Опустившись с кровати на пол, высоко подняв голову, пятилетний мальчик важно произнес:

– Я, Птолемей Цезарь. Царь земли египетской.

– Кто твой отец?

– Юлий Цезарь.

– Что ты должен сделать?

– Отомстить его убийцам и вернуть наследство! Мама, а что такое наследство? А за что убили папу?

Клеопатра грустно улыбнулась. Это упражнение она придумала сама, и для нее оно было подобно целительному бальзаму, врачующему ее больную душу.

– Расскажу, когда совсем поправлюсь.

– Ну все, Цезарион, дай маме отдохнуть, – властно произнес Аполлодор.

– Не хочу, не хочу! – заупрямился мальчик. – Я хочу быть с мамой!

– Цезарион, – тихо позвала его Клеопатра, – твой отец послушался бы.

Цезарион недовольно насупился. Он плохо помнил отца, в его уме сохранились лишь обрывочные неясные воспоминания, но авторитет отца был для мальчика нерушим.

Послушно подойдя к матери, он поцеловал ее.

– Хорошо, мама. Пусть боги пошлют тебе крепкое здоровье, – наученный Харминон, произнес он серьезно.

– Наверное, и я пойду с Цезарионом.

– Нет, Аполлодор, – остановила его Клеопатра, – ты еще не рассказал мне, что с Кассием и как обстоят дела в Риме?

– Но ты очень слаба! Моя речь утомит тебя!

– Я требую!

– Хармион, – позвал Аполлодор служанку, хлопнув в ладоши, – уведи Божественного в комнату.

Взяв табурет из красного дерева, инкрустированного серебром, Аполлодор поставил его возле царицыной кровати и сел.

– Нефтида и ее родители терпят большую нужду, – неожиданно начал он.

Клеопатра тяжело сглотнула.

– Это как-то касается наших дел?

– Я сказал это просто так.

Наступило молчание. Царица смотрела в окно. Как же тяжело владыкам прощать простых смертных, они почему-то уверены, что каждый их поступок и решение должны восторженно приниматься, даже если речь идет об оскорблении человеческого достоинства. Клеопатра никогда не была в роли простого смертного, но очень хорошо знала, что такое зависимость и оскорбление.

– Мне кажется, она откажется от денег. Помоги ей, не знаю как, но помоги.

Аполлодор облегченно вздохнул.

– Достойный ответ. Я что-нибудь придумаю.

– А чем она занимается?

– Красит волосы знатным дамам, готовит и продает косметику.

Клеопатра еле кивнула головой.

– Что с Кассием? – слабо прошептала она.

– Кассий потерпел поражение у города Филиппы в Македонии, после чего покончил с собой. Затем поражение потерпел и Брут, и тоже покончил с собой.

Клеопатра смотрела на расписанный потолок, небо на нем было пронзительно голубым, а огромный орел – герб рода Птолемеев – простирал над ней свои золотые крылья. Странная гримаса исказила лицо царицы, сделав его уродливым и отталкивающим.

– Убийцы наказаны, остались враги: Октавиан и Марк Антоний.

– Есть еще одна хорошая весть, триумвират признал Цезариона твоим законным соправителем.

Царица кивнула. Первый шаг сделан. Он был тяжелым и трудным, но необходимым.

– Быть может, тебе и об этом будет приятно услышать, – продолжил Аполлодор. – Подлый и ничтожный Цицерон, распускавший в Риме грязные сплетни о тебе, о чем ты мне подробно писала, – подтверждая, Клеопатра кивнула, – так вот, по приказу Антония его убили. Правда, убивали долго и мучительно. Голову отрубили только с третьей попытки.

Царица злорадно усмехнулась.

– А теперь говори дурные вести.

– Триумвират заключил союз, при котором западная часть империи досталась Октавиану, восточная – Антонию, ну а Марк Лепид довольствуется Северной Африкой.

– Поганый выродок! – прошептала царица. – Я уничтожу его!

– Кого? – учтиво спросил Аполлодор.

Но Клеопатра молчала.

8

Здесь черный мраморный пол, такие же мраморные стены и потолок. Посредине мавзолея стоит урна. Движимая чувством любопытства, я подхожу к нему и читаю надпись: «Первый Римский император Август».

– Это я сам придумал, – хвастливо говорит Октавиан.

Мне становится завидно.

– Я тоже построю себе такой мавзолей.

– Но мой все равно будет лучше! – не унимается он.

Это уже посложнее. Я задумываюсь и хмурю брови.

– Я могу похоронить тебя вместе с Антонием, – вежливо предлагает мне Октавиан.

– С Антонием? – ужасаюсь я. – Но зачем он мне нужен? Я хочу с Цезарем!

– Нет, это невозможно!

– Почему? – не унимаюсь я. – Мы будем любить друг друга!

– Ха! Любить! Тоже мне причина! Здесь император – я!

Мы выходим из величественного мавзолея и медленно идем по садовой аллее. Вдоль нее стоят бюсты великих римлян и египтян.

– Почему ты? Я тоже хочу быть императрицей!

Октавиан недовольно осматривается по сторонам, будто кого-то ищет. Наконец, находит:

– Афродита, можно задать тебе вопрос?

– Можно.

К нам подходит молодая белокурая женщина в простом белом платье и с любопытством нас рассматривает.

– Кто из нас станет императором? – серьезно спрашивает Октавиан, но я чувствую, как он переживает. Мне и самой страшно.

Афродита удивленно вскидывает брови вверх и почему-то насмешливо смотрит именно на меня. Мне становится неуютно под этим холодным и колким взглядом. Боги умеют читать сердца, а ведь мне есть что скрывать.

– Ах, дети, дети, – медленно говорит она, растягивая слова, – тот, кто дольше проживет, тот и станет императором.

– А кто дольше проживет? – робко спрашиваю я.

Надменно улыбаясь, Афродита указывает пальцем на Октавиана.

– Ты, мальчик, проживешь семьдесят шесть лет. А ты, девочка, – тридцать девять.

– Как? – в ужасе восклицаем мы оба.

Октавиан смотрит на меня с сочувствием, затем крепко обнимает. Наше шутовское соперничество закончилось. То, что мы услышали, слишком серьезно. Тем более, боги редко ошибаются.

– Не переживай. Я что-нибудь придумаю, – говорит мне Октавиан.

9

«Я, царь Египта, Птолемей XIII, объявленный своей женой и ее товарищами умершим, да покарает их великий Осирис, жив.

Я, брат и супруг Клеопатры, незаконно занявшей принадлежащий мне престол, объявляю, что после гибели моего войска спасся и жив поныне. Долго мне довелось скрываться, опасаясь гнева неверной супруги и сестры. Также опасаться пришлось мне и римлян, поддерживавших Клеопатру. Сейчас настало время вернуть мне трон и царскую диадему. Клеопатра должна вернуть мне имя, титулы и наследство отцов! Это говорю я, ваш царь Птолемей XIII!»

На какое-то мгновение у царицы потемнело в глазах, и ее обуял ужас. Но то было мгновение. Она присутствовала на похоронах своего брата Птолемея XIII, и в его смерти сомневаться не приходилось. Царица брезгливо скривилась и скомкала папирус.

– Удалось что-нибудь узнать об этом самозванце?

– Да, Божественная. Он из сирийского города Арада.

– Его поймали?

– Ищут.

Царица грозно и недовольно посмотрела на главного чиновника Протарха.

– Очень плохо! В Египте появился самозванец! Он не имеет права даже мгновение ходить по земле и смущать мой народ!

– Уверяю вас, Божественная, его скоро поймают. Вы будете на него смотреть?

– Нет. Отрубите ему голову на месте.

– Будет исполнено, Божественная.

– Кто-нибудь из царских людей проявил интерес к этому воззванию?

Протарх на мгновение замялся, он не имел права обманывать свою повелительницу. Безусловно, это смелое воззвание смутило многие сердца. Но все прекрасно понимали, что Клеопатра, как и ее отец, Птолемей Авлет, будет беспощадна и жестока к тем, кто станет ей перечить. Особый интерес к самозванцу выказал царский чиновник Аммоний, египтянин с греческим именем. Правда, он быстро одумался. Протарх, также египтянин, что было большой редкостью для птолемеевского двора, не хотел губить соплеменника и огорчать своего старого друга Пафнутия, номарха из Нижнего Египта, который, как известно, был дружен с Аммонием.

– Что же ты молчишь, чиновник?

Протарх низко поклонился.

– Все царские люди преданы вам, Божественная. Но несколько знатных и богатых горожан имели неосторожность выказать такой интерес.

– Арестовать и публично казнить. Их имущество – в казну. У тебя все?

– Есть еще одно неприятное известие.

– Говори.

– Арсиноя покинула монастырь в Эфесе. Где она сейчас, никто не знает. Но мы ее ищем, – поспешно добавил Протарх.

Глаза Клеопатры потемнели, губы плотно сжались.

– И вот уж совпадение, там сейчас находится один из триумвиров – Марк Антоний.

– Что он там делает? – хрипло спросила царица.

– Он желает найти божественные корни своего рода. В Греции ему это пообещали. В Эфесе его обожествили и назвали Новым Дионисом.

– Нет, это не совпадение, – тихо прошептала Клеопатра.

В одном городе находились два опасных человека: Арсиноя, мечтавшая вернуть себе престол, и тщеславный римлянин, обладающий огромной властью и возможностями. Нетрудно догадаться, что из этого может получиться. Арсиноя непременно будет добиваться встречи с консулом. Но что она может ему обещать? Да все что угодно! Ведь удалось же ей один раз соблазнить любвеобильного римлянина – так неужели не получится сейчас? Царица почувствовала страх. Все слишком серьезно, слишком. Ах, Цезарь, Цезарь, почему же тогда, во время триумфа, ты не казнил ее? Какие на это были причины?

Клеопатра встала с кресла и подошла к окну. Во внутреннем дворике Цезарион учился биться на мечах. Отличное занятие для царя, у которого все время норовят украсть трон.

– Арсиною следует убить, – по-прежнему глядя в окно, медленно промолвила царица, – а ее голову принести мне на большом серебряном блюде.

10

Клеопатра со дня на день ждала известие о смерти сестры, но наемные убийцы никак не могли ее найти. Наверняка Арсиноя уже успела встретиться с Марком Антонием и тот предоставил ей убежище, предположила царица. Что ж, пусть пеняет на себя! План действий созрел быстро. Клеопатра решила встретиться с Антонием и каким угодно способом подчинить его своей воле, а после этого его руками уничтожить двух самых опасных своих врагов – Арсиною и Октавиана. Царица знала об обиде Антония на Цезаря, который никак не упомянул того в завещании и возникшем по этому поводу соперничестве между ним и Октавианом. Антоний искал любую возможность, которая помогла бы ему превзойти Октавиана. После раздела Римской империи Антонию достался самый богатый и лакомый кусок – Македония, Малая Азия, Вифиния-Понт, Сирия и Киликия. На этих землях было принято обожествлять своих владык. Когда сенат официально провозгласил Цезаря богом, а Октавиана – сыном бога, Антоний отправился в Грецию, где в Эфесе и его объявили богом, Новым Дионисом. Быть богом намного почетнее, нежели просто сыном бога. Более того, Марк Антоний получал преимущество в борьбе за наследство Цезаря.

Клеопатра, знавшая об этих политических интригах, имела во всем свой интерес. То, что триумвират признал сына Цезаря ее законным соправителем, было первой ступенькой в ее грандиозном плане мести – а право мести Клеопатра оставляла только за собой. Особенно остро встал этот вопрос, когда Октавиан объявил, что он единственный имеет право мстить убийцам Цезаря, что вскоре и сделал. А Клеопатра, запутавшись в собственных интригах, потерпела поражение. Это послужило еще одной причиной для личной ненависти к Октавиану.

Грубый и тщеславный Антоний, не обладавший острым и глубоким умом, теперь был для нее самой приемлемой фигурой – даже несмотря на личную неприязнь, которую она к нему испытывала. Царица помнила, что из них двоих Цезарь делал ставку на Октавиана, но как она может вступить с ним в союз? К тому же, разве двадцатидвухлетний мальчишка сумеет одолеть сорокалетнего воина, которого обожала вся армия? Что ж, если Арсиноя смогла добиться встречи с Антонием, значит, пришло время заявить о себе и вступить в открытую борьбу с Октавианом.

Весной в Александрию прибыл личный посол Антония – Квинт Деллия – с целью передать личное послание от римского консула Клеопатре, в котором содержалось требование о немедленной встрече. Клеопатра устроила Деллию грандиозный прием. Неискушенный римлянин был поражен, он с первых мгновений проникся доверием к царице, которая была с ним очень ласкова и учтива. Оказалось, Антоний требовал встречи, с тем чтобы разобраться с очень щекотливой ситуацией: новый консул хотел узнать, помогала ли Клеопатра деньгами Кассию через своего кипрского наместника. Это крайне не понравилось царице, которая официально не являлась римским вассалом и, более того, имела такие же права претендовать на всю Римскую империю. Уж не ловушка ли это? Недовольство и гнев царицы Квинт Деллия, конечно же, не увидел. Клеопатра была с ним настолько обходительна и щедра, что тот выболтал то, о чем царица никогда не должна была узнать. Да, Арсиноя уже встречалась с Антонием, после чего тот пообещал ей личную охрану и укрытие. Да, эта встреча только предлог, но вот для чего, он и сам не знает. Да, триумвиры не прочь избавиться от Клеопатры, так как для них она – кость в горле, а вот Арсиноя покладиста и послушна, и для марионетки – самая подходящая кандидатура.

– Ты избавишься от этого Квинта? – спросил ее Аполлодор.

– Нет, пусть возвращается к Антонию. Распространи слухи, что он все выболтал, и пусть римляне сами с ним разбираются.

– Мудро. А где назначена встреча?

– В городе Тарсе, что в Киликии.

– Ты едешь?

– Конечно! Я принимаю вызов!

– Ты одолеешь Антония без труда. Его слабое место – тщеславие, он мечтает о чем-то божественном, а еще о безграничной власти. Как и всякий смертный, он хочет быть один на вершине мира. В конце концов, он не Цезарь, – тихо добавил Аполлодор.

– Да уж… – Клеопатра тяжело вздохнула. Три года прошло со дня убийства Цезаря, но эта потеря до сих пор мучила и угнетала ее. – Его место никому не занять.

Царица накинула на плечи легкую шаль.

– Я выйду в сад, хочу побыть одна, – сказала она.

Клеопатра долго сидела на скамье среди дурманящего аромата масляничных роз и стрекотания кузнечиков и цикад. Она украдкой вытирала слезы, убеждая себя в том, что это не от горя, поразившее ее сердце, а от божественной красоты, которой боги так щедро одарили землю и царские сады.

11

Выждав некоторое время – ибо божественная царица ни к кому не является по первому зову, – Клеопатра направилась в Тарс.

Она плыла на ладье с вызолоченной кормой, пурпурными парусами и посеребренными веслами, которые двигались под напев флейты, стройно сочетавшийся со свистом свирелей и бряцанием кифар. В уборе Афродиты царица покоилась под расшитой золотом сенью, а по обе стороны ложа стояли мальчики с опахалами. Подобным же образом самые красивые девушки были переодеты нереидами и харитами и стояли кто у кормовых весел, кто у канатов. Дивные благовония восходили из бесчисленных курильниц и растекались по берегам. Все это было предназначено для того, чтобы поразить тщеславное сердце Марка Антония, ослепить его царской роскошью и богатством.

Антоний ошеломленно смотрел на царское великолепие, в душе переживая жгучую зависть. Он видел много царей, но такую роскошь, которая подавляла и вынуждала чувствовать себя червем, – впервые. В молодые годы сполна пережив тяготы военной жизни – голод, ранения и предательство, Антоний мечтал о легкой и беззаботной жизни. Когда все решается как бы само собой, без приложения каких-либо усилий с его стороны. Когда роскошь и богатство – награда за все предыдущие лишения – всегда доступны. И даже будучи властелином половины Римской империи, он только сейчас понял, как нужно жить каждый день и что если и следует к чему-то стремиться, то лишь к такой жизни.

Друзья Антония и римские легионеры недоуменно переглядывались, пораженные таким количеством полуголых прекрасных девушек. Согласно этикету консул пригласил Клеопатру сойти на берег, но царица послала встречное приглашение, объясняя это тем, что у нее все готово к пышному обеду в честь великого римлянина.

Передав своему другу Луцилию папирус, Антоний удивленно произнес:

– Она приглашает нас на пир.

– Соглашайся! Смотри сколько голых женщин! На всех хватит! Ты думаешь, она зря их привезла?

– Откуда мне знать, зачем она их привезла? Передай царице, – обратился Антоний к посланнику, – я принимаю ее приглашение.

– Какой же он дурак! – со странной смесью удрученности и чувством одержанной пирровой победы произнесла Клеопатра, когда посланник сообщил ей о согласии Антония.

Первая победа оказалась легкой. Поддавшись низменным чувствам, Антоний попал в ее ловушку: нарушив протокол, он публично показал, что она хозяйка положения. Он оказался недальновидным или чересчур самоуверенным правителем.

Вечером, поднявшись с друзьями на палубу корабля, Антоний пораженно замер на пороге пиршественного зала. Пол был покрыт лепестками роз на высоту локтя, стены увешаны коврами, вытканными из пурпурных и золотых нитей. Посредине зала стояли двенадцать пиршественных лож, инкрустированных позолотой. На одном из них возлежала царица. Ее глаза, подведенные черным колем, странно блестели. Ожерелье из жемчуга подчеркивало красивую шею, руки и ноги украшали сапфировые и серебряные браслеты, а белое льняное платье, прошитое золотыми нитями, соблазнительно облегало талию и грудь.

Клеопатра хлопнула в ладоши. Сидящие в конце зала музыканты заиграли приятную мелодию. Девушки в полупрозрачных одеяниях начали подавать напитки и кушанья в золотой посуде. Это был прием, достойный императора!

Антоний занял ложе рядом с Клеопатрой. Он с удивлением и интересом рассматривал ее. Консул давно хотел знать, что нашел Цезарь в длинноносой чужеземке, теперь же он начинал его понимать.

– Выпей вина, – томно произнесла царица.

Антоний осушил кубок одним махом.

– Так ты помогала Кассию деньгами? – немного грубовато и как-то невпопад спросил он.

Царица мягко улыбнулась и невинно захлопала ресницами.

– Ну что ты! Я всего лишь слабая женщина, к чему мне грязные политические интриги?

– И то верно! – Было ясно, что Антония вполне устраивает такой ответ, более того, он совсем не хотел заниматься разбирательством. Кушанья и напитки, многие из которых он видел впервые, занимали его гораздо больше.

Клеопатра посмеивалась над ним. Триумвир вел себя непосредственно, не скрывал своего удивления и зависти. Царица не без интереса слушала разговоры римлян, которые сводились к солдатским похабным шуткам и к соревнованиям, кто кого перепьет. Она подливала вино Антонию таким образом, чтобы он мог увидеть и оценить ее большую красивую грудь. Консул и не подозревал, что пьет особое вино, в котором была подмешана настойка, уже использовавшаяся Клеопатрой много лет назад с Гнеем Помпеем, а исходящий от нее особый аромат распалял мужское желание. Под конец пира царица встала с ложа и торжественно возвестила:

– Дарю все, что здесь находится!

Римляне пораженно ахнули.

– Все девушки ваши!

После этих слов служанки скинули с себя прозрачные туники, оставшись нагишом.

Мельком бросив взгляд на Антония, Клеопатра злорадно усмехнулась. Тот явно чувствовал себя в дураках, так как никакая служанка ему не предназначалась. Встав с ложа, он последовал за Клеопатрой. Выйдя из зала, царица пригубила напиток, который ей поднесла служанка, призванный подавить ее стыдливость и раскрепостить.

За три года, что Клеопатра не видела Антония, она не нашла в нем никаких перемен. Быть может, выражение лица стало еще более властным и похотливым. Он был по-прежнему силен, хорошо сложен, грубоват, прямодушен, циничен, падок до всего блестящего и доступного. Такого легко подчинить, а она многому научилась у Цезаря.

Перед небольшим бассейном, освещенным масляными светильниками, царица остановилась.

– Ты можешь сесть на край бассейна, – ласково сказала она Антонию.

– А что…

– Тс-с-с! – Клеопатра приложила палец к губам. Она легко скинула с себя платье и вошла в воду.

Антоний, приняв это за руководство к действию, довольно заулыбался, разделся и готов был последовать за царицей. Но сильные руки нубийца, непонятно откуда взявшегося за спиной консула, крепко взяли его за плечи.

– Нельзя! – угрожающе прошипел слуга.

Антоний недовольно фыркнул, но послушно сел на край бассейна. Словно завороженный, следил он за тем, как легко и свободно плавала Клеопатра, а ее красивое тело соблазнительно белело на фоне темной воды. В какой-то момент царица поняла, что ей нравится, как жадно следит за ней обнаженный, хорошо сложенный мужчина. Она улыбнулась. Всетаки было что-то в этом римлянине.

Раздался тихий женский голос. Антоний вздрогнул от неожиданности.

– Я, Клеопатра Исида, владычица всех земель. Я дарую людям законы, которые никто не в силах изменить. По моей воле восходит Сириус, меня нарекли Богиней женщин. Я отделила землю от небес, я явила людям звездный путь. Я даю человеку силы, я соединяю мужчин и женщин. Я – царица рек, ветров и морей. Я – свет и тепло солнца.

Антоний пораженно слушал слова древнего египетского гимна. Все, что происходило с ним, было сказочным и волшебным. Словно боги наконец-то поставили его рядом с собой.

Каждый вечер Клеопатра устраивала такие пиры, каждый вечер она преподносила римлянам дорогие подарки, каждый вечер она купалась в бассейне, а Антоний за ней наблюдал. Все чаще беседуя друг с другом, они забывали о гостях. Антоний нашел в царице необыкновенную слушательницу, он рассказывал ей о своем детстве, о закадычном друге юности Курионе, который приобщил его к выпивке и женщинам, о военных походах, любовницах, трактирах… Клеопатра прервала его только раз, когда он заговорил о Цезаре.

– Прошу тебя, не нужно о нем, – грустно попросила она.

– Ладно. А ты что, правда его любила? – с детской непосредственностью спросил Антоний.

Клеопатра опустила веки.

– Правда. Он заменил мне семью. Если бы ты только знал, какая страшная у меня семья.

И она принялась рассказывать о своих братьях и коварной сестре Арсиное, сгущая краски и выставляя себя невинной жертвой. Под конец Антоний совсем расчувствовался.

– Как же ты сумела после предательства и подлости сохранить доброту и любовь к своей семье?

– Ах! – Клеопатра удрученно вздохнула и невинно заморгала ресницами. – Мы же одной крови. Но мне так страшно знать, что моя сестра на свободе и хочет убить меня.

Царица взяла Антония за руку, на ее глаза навернулись слезы. Аполлодор был бы в восторге от ее актерского мастерства!

– Прошу тебя, помоги мне! – Клеопатра всхлипнула и поцеловала ладонь Антония. – Если она убьет меня, мой сын останется сиротой, ты же не хочешь, чтобы он страдал так же, как и я?

Антоний тяжело сглотнул. Маленькая девочка, подвергающаяся постоянным унижениям сестры Арсинои, взрослая девушка, чудом оставшаяся в живых, едва не погибнув из-за козней той же самой Арсинои. Это было невыносимо! Поразительно было то, что Арсиноя ему рассказывала то же самое, но наоборот – злодейкой выступала Клеопатра. Вот мерзавка!

Встав с ложа, Антоний поцеловал Клеопатру в лоб. Ее душераздирающий рассказ взволновал его не на шутку.

– Я защищу тебя! – с чувством произнес он. – Луцилий! – грозно крикнул Антоний. В пиршественном зале наступила тишина. – Отправляйся в потайное место и немедленно отруби голову Арсиное! Тело привезешь мне!

– Я бы хотела голову, – чуть слышно прошептала Клеопатра.

– Лучше принеси голову!

– Хорошо, Антоний.

Луцилий ушел, напоследок бросив полный сожаления взгляд на одну из служанок.

Клеопатра встала с ложа, взяла Антония за руки.

– Как ты велик и благороден! – восхищенно прошептала она.

12

Клеопатра прислушалась к спокойному дыханию Марка Антония. Так спят только дети или легкомысленные люди. Три года она соблюдала воздержание, и теперь было непривычно видеть в своей постели мужчину.

Царица поднялась, накинула легкую тунику и вышла на палубу корабля. В порту царили тишина и покой. Колесница Ра вот-вот должна была появиться из-за горизонта.

Вновь в ее жизни появился мужчина – зрелый и опытный, намного старше нее. Быть может, благодаря этим отношениям ее сердечная рана затянется и нестерпимая тоска по Цезарю утихнет? И тогда она перестанет сравнивать? Марк Антоний был совершенно иным – его тело, запах, манера себя вести… Их беседы не были наполнены философской глубиной, они были фривольны и легкомысленны. Впрочем, это нравилось Клеопатре. В череде преследующих ее неудач и потерь ей неожиданно захотелось беззаботного веселья и вечного пира. Именно то, что так обожал Антоний и чем сумел заразить ее. Ведь жили же Береника и отец только в свое удовольствие! Чем она хуже? Особенно, когда рядом веселый и беззаботный мужчина. С некоторых пор Клеопатра перестала замечать недостатки Антония, а его грубость и пошлость начинали ее забавлять. Легкое отношение к жизни, к проблемам – вот то, чего ей так недоставало!

Клеопатра облокотилась на поручни, на ее лице появилась довольная улыбка. С Цезарем ей сопутствовала удача, с Антонием – история повторялась. Накануне ей принесли голову Арсинои на большом серебряном блюде. Клеопатра с удивлением обнаружила, как повзрослела сестра. Это была очередная смерть, одна из многих…

Убийство сестры не вызвало в ней никаких чувств. Хотя нет, появилось облегчение, что наконец-то ей удалось избавиться от назойливой мухи. Совсем некстати ей вдруг вспомнились девичьи вечера у Береники, теплые, душевные разговоры, как любили они делиться своими мечтами и представлять будущих женихов! Что сбылось из того? Прекрасные мгновения детства… Частые ссоры и горькие обиды со временем стерлись из памяти, забылись. Клеопатра встряхнула головой, словно отгоняя от себя призраки прошлого.

Она даже убедила Антония написать письмо Октавиану, в котором он, как правитель восточной части Римской империи, подтверждал независимость Египта и клялся, что будет отстаивать интересы египетской царицы и ее сына-соправителя, как свои собственные. Вот Октавиан удивится!

Подперев рукой подбородок, Клеопатра подумала, что все очень даже хорошо складывается. Антоний в нее влюблен, она также испытывает к нему симпатию. Кто бы мог подумать? Царица с удовольствием втянула в себя речной воздух. Боги словно еще раз давали ей возможность создать вселенскую империю, послав ей второго римлянина, обладавшего огромной властью и возможностями для того, чтобы осуществить давнюю мечту, с легкой руки подаренную ей Цезарем.

13

Вскоре Антоний отправился в Сирию, чтобы уладить возникшие проблемы, но через шесть месяцев он вновь вернулся к Клеопатре. Царица встречала его уже в Александрии. Его снова ожидали роскошные пиры и прекрасная женщина. Он словно очутился в сказке, где время остановилось, а праздник сменялся еще более великолепным праздником. Пышные пиры чередовались с охотой на берегу Нила, выступлениями акробаток и музыкантов. Клеопатра сумела соблазнить его на путешествие по Нилу – как когда-то Цезаря. Однако, в отличие от последнего, Антоний уступил не потому, что жаждал познать неизвестное и увидеть нечто новое, а просто потому, чтобы ее не расстраивать. Они посетили Фаюмский оазис на берегах Меридова озера и Каноп – это все, на что хватило Антония. Он предпочитал пиры и вино храмам и древним статуям. Царица не настаивала. С некоторых пор она начала понимать прелесть беззаботной жизни. Больше не приходилось ломать голову над неразрешимыми государственными задачами – Аполлодор и Протарх замечательно с этим справлялись. Достаточно было выпить несколько кубков вина, и Клеопатра забывала о той потере, что постигла ее со смертью Цезаря, – желание стать императрицей новой могущественной империи. Она веселилась и плясала вместе с Антонием так, как будто бы ей только исполнилось шестнадцать. Александрийцам римский консул также пришелся по сердцу: с первых же дней они прозвали его «Великим» и «Неподражаемым». С одной стороны это радовало Клеопатру, так как ей надоело постоянное противостояние со знатью, а с другой – вызывало ревность. Ведь Антоний – римский консул, а она – своя! Очень хорошо приняли Антония и придворные, истосковавшиеся по пирам и беззаботной, ни к чему не обязывающей жизни. Будто бы вернулись золотые времена Птолемея Авлета.

Но счастье продлилось недолго.

Из Рима стали приходить дурные вести. Октавиан, в обход Антония, начал раздавать своим приближенным их совместные земли. Против этого выступили жена Антония Фульвия и его родной брат сенатор Луций. Они самовольно подняли мятеж, но действовали настолько неумело, что Октавиан без труда взял в осаду город Перузий, где они укрылись. Фульвия отправила за помощью к мужу гонца. Но тот его даже не принял – именно в эти дни Антоний узнал, что Клеопатра ждет от него ребенка. По Риму ходили слухи, что Фульвия затеяла эту глупую войну лишь затем, чтобы вернуть Антония. Вся римская знать была потрясена: опять египетская блудница приворожила к себе одного из властителей Рима и понесла от него. «Что за проклятие висит над Римом?» – удивлялись патриции. «Неугомонная потаскуха, – судачили римские матроны, – видно, она не успокоится, пока не изведет всех великих римских мужчин!»

Антоний, наверное, так и остался бы в Египте, бросив в Риме на произвол судьбы жену, брата и детей, если бы войска парфян не вторглись в восточные провинции его владений. Консул вынужден был отправиться в Рим для очередного примирения с Октавианом, так как в одиночку справиться с парфянами он не мог.

Крепко обняв Клеопатру и поцеловав ее, Антоний взошел на корабль, клятвенно заверив напоследок, что безумно ее любит и непременно вернется.

Антоний прибыл в Рим злой и недовольный тем, что его оторвали от сказочной жизни и заставили вернуться в грязную убогую реальность. И кто? Собственная жена! Он орал и бил Фульвию, обвиняя ее в злокозненном умысле. Затем в Брундизии он заключил очередной мирный договор с Октавианом. Последний встретил его приветливо и дружелюбно. Октавиан возмужал, его лицо приняло властное выражение, в каждом его жесте чувствовались превосходство и снисходительность сильного к слабому. Соратники крепко обнялись.

– Выпей со мной вина, – предложил Октавиан.

Они долго говорили о предстоящей войне с парфянами. В конце концов, Октавиан в сердцах произнес:

– Пора заняться делом, Антоний. Бросай египетскую блудницу. Забудь ее. Она приносит несчастье.

Опустив глаза, Антоний промолчал.

14

Роды прошли нелегко. Клеопатре исполнилось двадцать девять лет, и это была ее вторая беременность. Лекарь Олимпа не отходил от царицы ни на шаг, но было ясно: последствий не избежать. Появление на свет близнецов – мальчика и девочки – вызвали благоговейный восторг у всех жителей Египта: греков, египтян, иудеев. В каждом городе возносились дары богам, ибо это было чудом: богиня Исида, вселенская царица родила близнецов! Отныне Египет ждали небывалое процветание и благодать, золотой дождь прольется над царским домом, «золотой век» наступит для каждого смертного. Древняя земля могущественных богов и великих царей вновь станет первой державой.

Близнецов нарекли Александр Гелиос и Клеопатра Селена. Солнце и Луна, мужское и женское начало, вселенская любовь и торжество побед. Жрецы предрекли детям, будущим царям новой мировой империи, ослепительное будущее. Поздравить царицу со всех уголков Египта съехались номархи, знать, влиятельные горожане и даже простые люди. Сидя в позолоченном кресле, Клеопатра купалась в народной любви. То был момент единения и согласия. Знать и народ в общем порыве славили царицу-богиню и ее детей.

Но вскоре торжества закончились и настали будни. Первым делом пришлось перешивать весь царский гардероб, так как после родов Клеопатра сильно поправилась, и вернуть былые формы она вряд ли сумела бы. Затем царица вынуждена была несколько дней жить на особом рационе, специально составленном для нее Олимпой, и заниматься гимнастикой. Физические перемены повергли царицу в ужас: дети достались ей слишком дорогой ценой. Она прилежно исполняла все наставления лекаря, так как скоро должен был вернуться Антоний. О, ужас, что он о ней подумает? Как отнесется к ее новому облику? Как же ей сейчас не хватало Нефтиды! Та бы обязательно что-нибудь придумала: отвар, настойка, да мало ли средств! Может… Клеопатра боялась додумывать свою мысль. Даже если она лично приедет к Нефтиде, та ведь может отказаться вернуться во дворец. Ведь за столько лет она ни разу не дала о себе знать! А царица не желала быть публично отвергнутой. Клеопатре не приходила в голову мысль, что Нефтида может размышлять подобным образом и так же бояться быть отвергнутой. Она до сих пор считала себя несправедливо обиженной.

Все свободное время Клеопатра проводила с новорожденными, а старший сын Цезарион охотно и с большим интересом ей во всем помогал. Царица не могла нарадоваться своему семейству. Она была рада, что после ее смерти у Цезариона будут брат и сестра, главное, научить их жить в мире и дружбе. Сумеет ли она это сделать? Клеопатра самостоятельно кормила, ухаживала за близнецами, купала и играла с ними, ведь то были особые дети – дети, которые помогут осуществить заветную мечту.

15

– Как женился? – Клеопатра медленно опустилась в позолоченное кресло. Весть, которую принес Аполлодор, была глупой и нелепой. Удивленно смотря на советника, царица в ужасе прошептала:

– Как женился? На ком? Что ты несешь?

Советник сообщил ей эту страшную весть на правах старого и верного друга. Остальные придворные не имели ни малейшего представления о том, как такое можно сказать царице и остаться в живых. Аполлодор примиряюще поднял руки и спокойным, уверенным голосом повторил:

– Фульвия скончалась от смертельной болезни, которая начала в ней стремительно развиваться после того, как Антоний побил ее за то, что она устроила смуту. Заключив с Октавианом мирный договор, они решили скрепить его брачным союзом. Антоний женился на сестре Октавиана – Октавии и… сейчас она беременна.

Лицо царицы побелело, губы задрожали, она закричала и, упав на пол, принялась раздирать одежду. В то же мгновение в зал вбежал Олимпа со слугами, предусмотрительно заранее вызванный советником, скрутив царицу, он сумел влить ей в горло настойку, после чего та затихла.

Олимпа посмотрел на спокойно стоящего Аполлодора. Тревога и страх одолевали лекаря.

– Что теперь будет?

Советник пожал плечами.

– Будем жить дальше.

Клеопатра вновь заболела, как когда-то после морского шторма. Аполлодор целыми днями сидел рядом с ней и в чем-то убеждал. К ней приходил Цезарион и просил, чтобы она поскорее выздоравливала, Хармион приносила близнецов, в надежде, что младенцы пробудят ее к жизни. Наконец, спустя месяц царица поднялась.

Горе и предательство, так неожиданно обрушившиеся на нее, сильно повлияли на ее характер: она стала грубой, не сдержанной в гневе и подозрительной. Ей повсюду мерещились заговоры и предательства. Вновь были упразднены пиршества и торжества. Она требовала слепого подчинения и жестко карала любое сопротивление. Будучи на людях грозной и надменной, в душе она сильно страдала, постоянно плакала по ночам, мучила себя вопросом, чего ей не хватило для того, чтобы удержать Антония. Почему все так легко получилось с Цезарем? Может оттого, что он ее искренне любил? А Антоний? Просто развлекался? Осознавать это было невыносимо больно. Неужели она угодила в собственные сети? Ее женская гордость была уязвлена и оскорблена. Мысль о том, что ее выбросили за ненадобностью, не покидала ее ни на мгновение. Как она могла так сильно ошибаться в человеке? Что недоглядела в его характере? О, боги, боги! Уже ничего не исправить!

Ночью, страдая бессонницей, она бродила по дворцовым галереям, сетуя на свою горькую и несчастливую жизнь. Слуги часто слышали плач и стоны царицы, но никто не смел подойти к ней. Клеопатра вспоминала себя юную, мечтающую о любви, живущую в тревожном и волнительном ожидании. Тогда ей казалось, что любовь разрешит все ее сомнения и страхи и сделает ее счастливой. Какой же наивной дурочкой она была! И как фатально ей не везет в личной жизни!

Стоя на коленях в храме, Клеопатра смотрела в изумрудные, необыкновенно прекрасные глаза Исиды, и горькая мысль о том, что ее мечтам не суждено сбыться, терзала и мучила царицу. Невыносимо было думать и о том, что клятву отстаивать интересы Цезариона в Риме Антоний благополучно забыл.

Закрыв глаза, Клеопатра отдалась молитве. Всю жизнь ее преследуют смерть и роковые неудачи. Для чего боги так жестоко обходятся с ней? Почему мечта о вселенской власти имеет над ней такую силу? Почему ни мужчины, ни дети не являются для нее самым значимым в жизни? Почему ей так хочется превзойти Александра Македонского и занять достойное место среди богов? Кто влил в ее сердце этот опасный яд всевластия? Быть может, действительно боги готовят ее для великой миссии? Что-то смутное и неопределенное появилось перед ее внутренним взором. Крылья птицы… Сокол-Гор… Он подсказывает ей… Но что? Империя! Она должна разрушить империю зла и порока. И создать новый порядок? Какие невероятные мечты! Кружится голова…

– Не печалься, дитя мое, – услышала она тихий и успокаивающий голос Исиды, – твои мечты исполнятся. Подожди немного.

Клеопатра открыла глаза и расплакалась. Она готова ждать сколько потребуется.

16

Я просыпаюсь от тихого женского пения. Голос девушки печален и глубок. Так может петь лишь человек, сильно страдавший от любви или несправедливости.

Я захожу в комнату. За ткацким станком сидит прелестная девушка с благородными чертами лица, стройная, с белокурыми вьющимися волосами и белой, почти мраморной кожей.

– Октавия! – радостно восклицаю я.

Октавия поднимается, идет мне навстречу и крепко обнимает. Ее добрые и красивые глаза печальны.

– Что с тобой? Тебя кто-то обидел?

– Нет, что ты, – она тяжело вздыхает, – просто я мечтала о любви, а мне в ней не повезло.

– И мне не повезло.

Сев на маленькую скамью, мы взялись за руки и прижались друг к другу.

– Ты вся горишь! Ты не заболела? – заботливо спрашивает она.

– Нет, просто пить хочется.

– Давай я принесу воды.

– Посиди со мной, – ласково прошу я, – мне так хорошо и спокойно с тобой.

За окном сменяются времена года. Наши дети вырастают, становятся взрослыми и красивыми.

– Я буду хорошо воспитывать твоих детей. В доброте и любви. Обещаю, я сделаю все, чтобы заменить им мать, – неожиданно говорит Октавия.

– Воспитывать моих детей? Зачем?

– Ах, сестра, – печально произносит Октавия, – если бы ты только знала, что сотворишь с собой.

– Что? – удивленно спрашиваю я.

К нам подходят Исида и Венера. Они гордые и прекрасные. Рядом с ними мои дети и дети Октавии.

– Человеческое счастье – жить в неведении, – мягко говорит Исида. И Венера согласно кивает головой.

17

Вести военную кампанию против парфян Антоний поручил одному из блестящих военачальников своего времени – Публию Вентидию. Тот нанес парфянам сокрушительное поражение и убил царевича Пакора. Парфяне обратились за помощью к Сирии и Малой Азии. Назревала новая война. И в этот решающий момент Антонию пришлось расстаться с полководцем: тот оказался замешанным в получении крупных взяток. Разразился скандал, и консулу пришлось выбирать – репутация или Вентидий. Антоний выбрал репутацию. До сего момента он вел вольготный образ жизни: жил в Афинах, изучал греческую культуру, чтобы составить свою божественную родословную, но после отставки Вентидия ему пришлось взять на себя управление армией. Проводя политику укрепления в интересах Рима зависимых государств у границы с империей, Антоний нуждался в сильных союзниках. Особое место среди них занимал Египет.

– Он скоро даст о себе знать, – жуя виноград, произнес Аполлодор.

– С чего ты решил? – лакомясь рахат-лукумом, спросила Клеопатра. Они плыли по Нилу на небольшой царской барке. Был теплый, солнечный день, как раз для беспечных прогулок.

– Он с Октавианом заключил в Таренте военный договор. Готовится новая война. Вот увидишь, он обратится к нам за помощью.

– А что Октавия? Опять беременна?

– Опять.

Царица нехорошо усмехнулась.

Уже четыре года прошло с того дня, как она в последний раз видела Марка Антония. Болезненно пережив предательство – за все это время Антоний не написал ни строчки и ни разу не дал о себе знать, – Клеопатра подавила в себе все чувства, оставив только злость и ненависть. К неудачам в любви привыкнуть невозможно, еще труднее их преодолевать. Она растила детей, посещала лекции и научные диспуты в придворной академии – Мусейоне, зачитывалась в библиотеке. Несколько раз путешествовала с детьми по Египту. К Цезариону и Александру приставила греческого воспитателя, а к дочери – служанку Ираду, молодую, смышленую девушку, которая прислуживала и ей. Жизнь текла размеренно, и по-своему она была счастлива. Сердечные раны затягивались, и царица в свои тридцать три года чувствовала, что пора заканчивать с затворничеством и сожалением о разбитых мечтах. Ей хотелось новой жизни. Но какой?

– Послушай, – обратилась она к Аполлодору, – а может, нам отправиться в путешествие? Ну, хотя бы в Индию или Китай?

От неожиданности советник поперхнулся виноградом.

– Ну и выдумщица ты! Скоро будут готовы новые каналы, а к осени построят еще пять новых кораблей для флота!

Царица недовольно фыркнула.

– Ну и зануда же ты! – в тон ему ответила она.

– К тому же через месяц в Мусейоне состоится интересная лекция о движении звезд и планет.

– О-о-о! Это я не могу пропустить.

Занятия наукой были единственной отрадой в ее жизни, после всего, что с ней приключилось. Иногда царица задумывалась над тем, уж не посвятить ли себя научным изысканиям. Благо у нее были к этому способности.

Клеопатра приподнялась на подушках.

– Смотри, это Сара на берегу нам машет?

Аполлодор прищурился.

– Да, это он. Видимо, что-то срочное.

Царица отдала приказ пристать к берегу.

– Божественная, – запыхавшийся Сара поспешно поклонился, – прибыл гонец от римского консула Марка Антония.

– Я же говорил тебе, – тихо сказал Аполлодор.

– Хорошо, Сара. Передай, что я приму его.

– Надо же, вспомнил! – царица брезгливо поморщилась.

– Видимо, он очень сильно в тебе нуждается.

Клеопатра недовольно нахмурилась.

– Убить бы его!

– Не торопись, может, еще какие выгоды извлечешь.

– Ты прав. В этот раз я возьму с него все! Довольно играть в любовь!

Как и следовало ожидать, Антоний приглашал царицу приехать к нему в Антиохию, предлогом была начинающаяся война с парфянами и та помощь, которую Египет мог в этой войне оказать.

С собой Клеопатра взяла небольшую свиту и детей. Пусть нерадивый отец впервые полюбуется ими! Больше не было роскошного царского корабля, голых девушек, яств и питья. Все скромно. Только политика.

18

– Поверь мне, во всем виноват Октавиан. Это он заставил меня жениться на своей сестре, – умоляюще произнес Антоний, целуя Клеопатре руки.

– И наделать ей детей тоже он приказал? – насмешливо спросила царица.

– А как иначе? – искренне удивился консул. – Ты же знаешь, мне тяжело без женщин. Но каждую ночь я думал только о тебе!

– Ну да, ну да, – язвительно процедила Клеопатра. В ней боролись отвращение и жалость. За четыре года Антоний постарел, у него появились первые седые волосы, правда, его детская непосредственность никуда не исчезла. Увидев Клеопатру, он искренне ужаснулся, даже не понимая, как ей было больно и неприятно. Ведь он надеялся увидеть стройную, молодую девушку, а перед ним стояла располневшая зрелая женщина с длинным некрасивым носом, который с возрастом стал особо выделяться. Но, как ни крути, они были нужны друг другу.

Царица решила больше не издеваться над Антонием.

– Ну хорошо, – с притворной лаской произнесла она, – я больше не сержусь на тебя.

Антоний облегченно вздохнул.

– Что ж, выйдем к детям? – мягко спросила царица.

Консул неуверенно улыбнулся, но согласно кивнул. Клеопатра почувствовала его смятение. Это был самый лучший момент для того, чтобы сломить его волю, подчинить себе и вить из него веревки.

Зал приемов был забит римскими легионерами и друзьями консула. Свита Клеопатры стояла обособленно. Ирада держала за руки маленькую Клеопатру и Александра, Цезарион стоял рядом со своим греческим воспитателем Николаем. Антоний тяжело сглотнул. Было, по меньшей мере, странно впервые увидеть своих собственных детей. Он чувствовал, понимал, чего ждет от него царица, от которой веяло холодом и презрением. Но что поделать, если он в ней сильно нуждается!

– Их зовут Александр Гелиос и Клеопатра Селена, – услужливо прошептала Клеопатра.

Подойдя к детям, Антоний взял на руки сына и поднял его над головой.

– Нарекаю тебя Александром Гелиосом!

Затем он поднял над головой дочь.

– Нарекаю тебя Клеопатрой Селеной!

В зале раздался недовольный гул римских легионеров. Свита царицы, предварительно ею наученная, в то же мгновение начала славить Антония – Нового Диониса.

Вечером был устроен грандиозный пир в честь признания консулом своих детей от египетской царицы. Несколько дней Антоний находился словно в забытьи, страстно желая Клеопатру. Он даже не догадывался о том, что причиной этой страсти были специальные настойки, подливаемые царицей ему в вино.

Почувствовав, что воля Антония сломлена и он всецело принадлежит ей, Клеопатра согласилась начать переговоры о предстоящей военной помощи.

Взамен она просила немного. Сирийский город Халкис, крупные частные поместья в Киликии и на Крите, некоторые города на побережье Сирии и Финикии, порт Акко, все леса от Киликии до Ливана, необходимые ей для строительства флота, земли Баальбека и Галилеи – новые пахоты для египтян, а также Тир, Сидон, плантации финиковых пальм неподалеку от Иерихона.

– Вот и все, что я бы хотела, – невинно опуская глаза, томно произнесла Клеопатра. – Ах да, чуть не забыла… – Она мягко и завораживающе улыбнулась.

Антоний с восхищением смотрел на нее. За те несколько дней, что они вместе прожили, в нем проснулись позабытые чувства, которые он испытывал к ней четыре года назад. Что значит сестра римского консула, который к тому же его соперник, в сравнении с Клеопатрой – царицей и богиней!

– Ты женишься на мне, – царица сделала наивное лицо, – и станешь царствующим супругом богини, – наконец добила она его.

– Все получишь! – завороженно прошептал Антоний, понимая, что его мечта стать богом во плоти может осуществиться только благодаря этой женщине.

Свадебная церемония прошла более чем скромно. Для ее народа и вассалов Антоний отныне был царствующим супругом, соправителем по-прежнему оставался Цезарион. Клеопатра понимала, что в Риме ее брак никто не признает и Октавия будет продолжать считаться законной женой Антония. Но! Кто говорит, что Антоний вернется в Рим? Никогда! В течение одного дня она восстановила птолемеевскую империю! В течение одного дня она стала самой могущественной и самой богатой царицей Востока. Теперь в ее руках полмира! Вкус безграничной власти был невероятно сладок и приятен. Конечно, Запад по-прежнему оставался в руках Октавиана, не желающего признавать Цезаря Птолемея единственным наследником Цезаря. Ничего! Она этот гордиев узел разрубит, подобно ее славному предку Александру Македонскому!

На церемонии бракосочетания было объявлено, что золотой век, о котором все говорят, – наступил. Боги воплотились в лице супругов – Клеопатры и Антония и в их детях-близнецах. Чтобы подчеркнуть исключительность своего правления, царица изменила египетский календарь, начав новый отсчет времени – от начала совместного царствования с сыном Птолемеем XV Цезарем.

Вскоре Клеопатра объявила, что вновь беременна. Вызванные из Египта астрологи предсказали мальчика. Еще один царь! Впрочем, именно так все и должно быть! Разве мало она страдала? Разве мало пережила роковых неудач и потерь? Боги слишком много ей задолжали.

19

Ранней весной Антоний выступил в поход против парфян. Клеопатра проводила его до берегов Евфрата. Она настолько была уверена в победе, что, решив не терять времени даром, начала изучать парфянский язык.

Осенью царица родила четвертого ребенка, назвав мальчика Птолемеем Филадельфом, в честь знаменитого Птолемея II, основавшего Александрийскую библиотеку, во времена правления которого Египет находился в зените своего могущества. Когда Клеопатра пришла в себя после родов, лекарь Олимпа тактично и уважительно сообщил ей, что если она хочет сохранить свою жизнь, то лучше детей не зачинать.

– Разве число четыре плохое? – сказал он. – Три сына и дочь – поистине благословение богов!

– Да, ты прав, – тяжело вздыхая, ответила Клеопатра. – Многие царицы в моем возрасте уже ждут внуков, а я до сих пор рожаю детей. Какие вести от Антония? – спросила она, обращаясь к Аполлодору.

– Твой царственный супруг возвращается домой.

– Победа! – радостно воскликнула царица.

– Поражение, – мрачно ответил советник.

Поход в Парфию окончился фатальной катастрофой. Для победы не хватило многого: солдат, оружия, кораблей и, самое главное, преданности союзников. Антоний потерял две пятых своей армии, а парфяне надолго приобрели славу непобедимой страны.

Клеопатра понимала, что Антоний переживает не меньше ее. Поэтому, проявив женскую мудрость, она была с ним ласкова и обходительна. Однако известие о поражении смертельно напугало царицу: неужели злой рок вновь навис над ее судьбой? Пережитые неудачи сделали ее трусливой и чрезмерно осторожной. Ей не хватало холодного мужского рассудка, крепкого и надежного плеча. Все то, чем так богато был одарен Цезарь и чего не хватало Антонию. В тяжелые моменты жизни его самого надо было утешать и поддерживать. Несмотря на огромный жизненный опыт, смелость и мужество, Антоний очень плохо разбирался в людях, допускал просчеты в поведении союзников. Знания, перенятые им у Цезаря, очень сильно ему помогали, но острый и глубокий ум, столь необходимый в политике и в борьбе за власть, ничем нельзя было заменить. Клеопатра, будучи хитрее и расторопнее Антония, умело использовала его недостатки в своих целях. И вот наступил момент, когда она сама стала жертвой недальновидности и просчетов Антония.

Ситуация усугубилась еще и тем, что Антоний решил скрыть свое поражение от Рима, направив в сенат письмо о своей якобы блистательной победе. Сенат решил оказать Антонию честь – в храме Согласия была установлена его статуя, а его самого вместе с женой Октавией и детьми ждали на пиру. Но Антоний не появился. Все прекрасно знали, что в этот момент он находится в Александрии в объятиях египетской блудницы. Октавиан, медленно и упорно шедший к единоличной власти, понял: теперь в его руках есть все для того, чтобы избавиться от Антония. Он приказал своей сестре отправиться к нерадивому мужу, рассчитывая на то, что Клеопатра, поддавшись чувствам, не заметит его ловушки и сделает все, чтобы помешать их встрече – тем самым нанося непоправимый удар по репутации Антония. Ведь Октавию, благородную и добрую жену, уважают все римляне, а Клеопатру, развратную и подлую блудницу, презирают.

20

«Дорогой муж мой, в ответ на твою просьбу, обращенную к моему брату Октавию, сообщаю тебе, что смогла получить у него не обещанные двадцать тысяч, а только две тысячи солдат.

В утешение могу добавить, что это лучшие из его легионеров. Вместе с ними прибудут и деньги на их содержание. Октавиан передает тебе множество драгоценных подарков для военачальников и несколько десятков прекрасных вьючных животных. Повелитель Востока достоит лучшего, так решил мой брат. С особым удовольствием я сообщаю о нашей скорой встрече, так как сама спешу к тебе на корабль. Краткая остановка в Афинах немного задержит меня, но я надеюсь, это не слишком огорчит моего Антония. Любящая и преданная тебе жена Октавия».

Клеопатра не верила своим глазам. Что это? Октавия едет в Александрию? О, боги! Опять у нее пытаются все отобрать. Но нет! На этот раз ничего не получится! Она умная, она теперь понимает, что Антония нельзя отпускать в Рим, но и к нему никого нельзя подпускать из Рима. Особенно Октавию! Да и какая она ему жена? Антоний живет по египетским законам и жена у него только одна – Клеопатра! А дети – будущие цари! Антоний не дурак, чтобы отказываться от такого будущего для своих детей. Или все-таки дурак?

Царица нервно комкала письмо в руках. Всю почту, что приходила к Антонию, она тщательно перечитывала и проверяла. Ей не хотелось опять получить удар в спину.

Но это письмо… Угроза-то ведь не в нем, а в Октавии! Надо сделать все, чтобы Антоний запретил ей покидать Афины и сам не уехал в Рим. Но как? Ее семейный опыт был ничтожным, а мужчин можно было пересчитать на пальцах одной руки… Однако ей были свойственны природные хитрость и коварство, да и пережитые неудачи многому ее научили. Царица долго продумывала свое поведение, решив прибегнуть к женским уловкам, она понимала, что, если переборщит в чувствах, – проиграет все. В третий раз Антоний не вернется. И мечты о вселенской власти обратятся в прах на ее гробнице.

С заплаканными глазами и печальным лицом, Клеопатра подала письмо Антонию.

– Опять ты читаешь мои письма? – недовольно пробурчал консул.

– О, дорогой, их обязаны проверять на яд, – смиренно ответила царица.

Письмо взволновало Антония. Все-таки он не был в Риме уже больше года, да и Октавию давно не видел. Заметив его волнение, Клеопатра занервничала. А что, если он сейчас прикажет своим легионерам собираться в путь?

– Что ты решил? – тихо спросила царица.

– Пока не знаю, – недовольно ответил Антоний, понимая, что из Египта ему так просто не вырваться. Иногда ему даже казалось, что он здесь заживо погребен. В праздной и сказочной жизни была особая прелесть, но поражение в Парфии начало его понемногу отрезвлять. – Буду думать.

Клеопатра тяжело вздохнула и всхлипнула.

– Тогда я пойду к нашим детям.

Понимая, перед каким сложным выбором он оказался, Антонию стало не по себе. Приняв Октавию, он потеряет Клеопатру и ее деньги. Конечно, это дело рук Октавиана! Ах, щенок! В этот момент Антоний вспомнил все свои обиды на Октавиана и его пренебрежительное к нему отношение. Отчего бы не досадить этому выскочке?

На ужин Клеопатра собрала за столом детей Антония. Сидя рядом с ним, она тихо плакала и жалобно причитала:

– Бедные, бедные дети! Скоро отец бросит вас, и вы совсем осиротеете.

При этих словах, наученные матерью, как следует себя вести, маленькая Клеопатра начинала плакать, а Александр шмыгал носом.

– О, боги, боги! – шептал Антоний и хватался руками за голову.

Изо дня в день Клеопатра ходила за ним словно тень, то изображая пылкую страсть и неодолимую любовь, то тихо плача и стеная. Она ничего не ела и не пила, говоря, что совсем убита горем. То начинала убеждать Антония в том, что построит для него мощный и непобедимый флот, даст столько солдат, сколько он захочет, забьет трюмы кораблей провизией, а денег даст в несколько раз больше, чем везет Октавия. После чего она вновь начинала жалобно плакать, сетуя на свою горькую судьбу и непостоянное мужское сердце.

В конце концов, Антоний сдался. Он направил в Афины гонца, через которого приказал Октавии вернуться в Рим. Та была послушной женой и исполнила волю мужа. Октавиан тут же потребовал от сестры покинуть дом подлого и вероломного мужа. Но Октавия, искренне привязавшись к детям Антония от всех его браков, не смогла их бросить.

Довольная и радостная Клеопатра мгновенно забыла о своих слезах и изображаемой скорби, как только узнала, что угроза миновала. Судьба публично брошенной Октавии, ставшей невинной жертвой политических интриг, ее не волновала. Ее саму много раз бросали и предавали, а то, что она подставила под удар хорошего и честного человека, лишив пятерых детей отца, меньше всего ее беспокоило. Сделка с совестью была быстрой и скорой: у нее тоже есть дети и ей надо думать об их будущем! Тут уж каждый сам за себя. Чтобы отвлечь Антония от запоздалого сожаления и раскаяния, царица мягко и ласково стала ему намекать о том, что неплохо бы покорить Армению, которая находилась в союзе с Парфией.

Сюжет V

Октавиан: смерть

1

Без особого труда и каких-либо существенных потерь Антоний разбил войско армянского царя Артавазда и сделал Армению римской провинцией. Сам царь и два его сына были захвачены в плен. Клеопатра безмерно радовалась победе Антония, считая, что отныне им во всех делах будет сопутствовать удача. В конце-то концов, пора бы уж!

– Я устрою ему триумф!

– Триумф? – переспросил советник, не имея ни малейшего понятия о том, что же это такое.

– Да. Можешь спросить у Сары и Аммония, они вместе со мной были на триумфах Цезаря. Грандиозное зрелище! – восторженно говорила царица, с улыбкой вспоминая свои самые счастливые дни. – Но наш триумф я проведу на праздник дарения, поэтому он будет особенным! Ах, Аполлодор, у меня такое чувство, – лукаво произнесла царица, – будто то, ради чего я родилась, стало свершаться.

– Позволь узнать, что же это такое? – поинтересовался сириец.

Клеопатра хитро улыбнулась.

– Вот, – царица показала пожелтевший свиток. – Я искала в библиотеке трактат Диоскурида о бубонной чуме…

Аполлодор удивленно поднял брови.

– О, боги, для чего он тебе понадобился?

– Я поспорила с Антонием, что он никогда не сможет его осилить. А он утверждает обратное.

– И что? Он прочел его?

Во дворце все знали о том, что римскому консулу были больше по сердцу увеселения и праздники, нежели научные диспуты и уж тем более изучение сложных трактатов. Правда, он искренне интересовался греческой культурой, но это было больше связано с его попытками вывести родословную линию от Геракла и богов.

– Уже половину, – заступилась Клеопатра.

– Надо же… – Сириец сделал серьезное выражение лица и многозначительно покачал головой. – Еще немного – и ты сделаешь из него ученого мужа.

– Ты совсем не хочешь меня слушать!

– Я весь внимание.

– В библиотеке я случайно обнаружила «пророчество Гистапса».

– И? – Аполлодор внутренне напрягся.

Клеопатра выдержала паузу, а затем с пафосом произнесла:

– В нем говорится, что на Востоке появится могущественный правитель, который низвергнет Рим и будет править миром.

Советник уже начал понимать, к чему клонит царица, но разделять ее восторг не торопился.

– Там не сказано, что это женщина.

– Сказано! – ликующе произнесла Клеопатра. – Вот, послушай.

«И пока римляне спор ведут,

Кому Египтом владеть,

Появится среди мужей жена.

Из рода славных царей.

И Рим тогда злая ждет судьба,

Погибнут воины в своих домах,

Прольются реки огня с небес,

И сам владыка небесный придет,

Чтоб править людьми навек».

Закончив читать, Клеопатра испытующе посмотрела на сирийца. Взгляд ее черных глаз был острым и проницательным, как у отца, Птолемея Авлета. Советник улыбнулся:

– Но это уже не «пророчество Гистапса», а книги Сивиллы. Ты меня проверяешь?

– Верно. – Клеопатра, довольная собой и Аполлодором, села в позолоченное кресло. – Я проверяла тебя. Как давно ты знаешь об этом предсказании?

Царица не сомневалась в том, что такой дальновидный, хитрый и умный человек, как Аполлодор, уже давно читал все эти предсказания. Вопрос в том, почему он ее не поставил в известность? Что его сдерживало?

– Когда был приглашен во дворец твоим отцом. Тогда мне показалось, что из всех детей Птолемея речь идет именно о тебе.

Клеопатра заинтригованно слушала.

– Поясни.

– Ты самая способная и талантливая, нет такого дела, которое ты не смогла бы освоить. Безусловно, в твоей крови много дурного, но пока со всеми своими пороками ты успешно справлялась.

– А мой отец знал об этих предсказаниях? – Затаив дыхание, Клеопатра ждала ответа.

Сириец на мгновение замялся. Он уже столько передумал о смысле этих пророчеств, что уже давно оставил всякие попытки их разгадать. Действительно ли о Клеопатре в них шла речь? У Аполлодора это вызывало сильные сомнения, и он сам не знал почему. Она очень подходила под описания, и в то же время… что-то было не так… Птолемей Авлет поверил в них безоговорочно, буквально восприняв каждое слово. И именно сириец отговорил его посвящать в это совсем еще маленькую девочку, чтобы не испортить ее характер, чтобы было время убедиться в том, что речь идет именно о ней.

– Конечно, знал! – поспешно добавил советник. – Поэтому он и относился к тебе по-особому и дал мне полномочия приблизить тебя к трону. Однако любовь к твоей матери тоже сыграла немалую роль.

Клеопатра вдруг поняла, что он сказал. Старшая Клеопатра, несчастная сестра, умершая неожиданным образом… Аполлодор подошел к царице и крепко взял ее за плечи. Нависая над ней, он яростно и запальчиво произнес:

– Я, как и ты, ненавижу Рим! Это империя зла! Римляне – бешеные собаки, жаждущие поработить весь мир! Когда-то моя земля была могущественной и сильной, а теперь – лишь жалкий придаток Рима. Даже если в предсказании говорится не о тебе, то почему бы тебе не взять на себя роль спасительницы? Роль благородную и справедливую! К тому же ты уже многое смогла отобрать у Рима. А скоро отберешь еще больше!

Клеопатра не сводила с него глаз. Теперь ей многое стало понятно. И каждодневные изнуряющие занятия, и изучение языков, когда ее сестры развлекались и наслаждались жизнью. Ведь, зная язык народа, им проще управлять. Этот странный и хитрый сириец не просто готовил ее в царицы, он делал из нее мессию!

– Почему ты раньше ничего об этом не говорил? Почему только сейчас?

– Боялся, и сейчас боюсь. Раньше ты не была к этому готова, да и теперь я не совсем уверен, – честно признался он.

Аполлодор отошел от царицы и посмотрел в окно.

– Чего ты боишься? – спросила она.

– С каждым годом ты все больше становишься похожей на своего отца.

– Ну и что? Я его дочь.

– Ты копируешь его поведение.

– Ты имеешь в виду голову Арсинои?

– И не только, – устало проговорил советник, – его мысли, его ошибки. То могущество, что есть у тебя сейчас, многие цари добиваются в преклонные годы, кровью и потерями. Ты же получила огромную власть достаточно быстро и легко. Это первый шаг к ослеплению, к роковой ошибке.

Клеопатра презрительно усмехнулась.

– Ты подвергаешь сомнению действия и решения царицы?

– Нет, просто я хочу понять: действительно ли это пророчество о тебе? Мессия ли ты? Готова ли ты установить новый порядок на земле? Справишься ли с этим?

– Мессия! – властно произнесла царица. – И отныне мои люди станут везде распространять это пророчество.

– Что ж, мудро, мудро… Ты истинная преемница древних царей!

Клеопатра встала с кресла, взяла в руки пожелтевший папирус.

– А ты знаешь, мой друг, когда твоя жизнь наполняется сакральным смыслом, жить становится как-то особенно приятно.

– Только не оступись, – предостерег ее советник.

– Если ты останешься со мной, это будет довольно сложно.

– Я всегда буду с тобой.

– Значит, самое лучшее нас ждет впереди! – с деланой веселостью произнесла Клеопатра. – Прими участие в организации триумфа, я хочу превзойти Рим. И я хочу, чтобы Октавиан об этом знал.

Аполлодор поклонился. Как только он ушел, Клеопатра вновь села в кресло и взяла в руки старый папирус. Вновь и вновь она перечитывала пророчество, испытывая при этом особое удовольствие. Она – мессия! Маленькой девочкой она мечтала быть египетской царицей, живя в Риме – вселенской царицей, и вот теперь… Она установит новый порядок в мире, свергнет всеми ненавистный Рим и приведет народы к согласию, объединив Восток и Запад! Что ж, нет ничего страшного в том, что двадцать лет назад Аполлодор умолчал об этих предсказаниях. Тогда она действительно была не готова к столь сложной задаче – слабая, неопытная, неуверенная. «Большие перемены требуют много времени», – сказал как-то Цезарь. Ей надо было пройти тяжелый и непростой путь. Путь роковых ошибок и горьких испытаний, чтобы наконец-то почувствовать свою избранность среди других царей. А ведь Аполлодор с детства говорил ей, что боги ее испытывают.

Клеопатра глубоко вздохнула, и будто какая-то тяжесть упала с ее сердца. Да, она готова установить новый порядок на земле!

2

– Триумф? Она устраивает триумф? Без согласия сената? – удивленно переспросил Агенобарб, близкий друг и военачальник Антония.

– Ну и что? – Антоний похотливым оценивающим взглядом следил за одной из царских служанок.

– Да ты представляешь, что это такое? Триумфы проходят только в Риме! Как к этому отнесется сенат? Что скажет Октавиан?

Антоний резко повернулся к Агенобарбу и ткнул указательным пальцем ему в грудь.

– Мне безразлично, что скажет этот молокосос! Клеопатра еще та штучка! Если она так решила, значит, так тому и быть!

– Ты сходишь с ума. – Военачальник медленно отошел от Антония и покачал головой. – Неужели ты не понимаешь, что она губит тебя, всех нас?

Антоний притворно вздохнул и вновь принялся следить за царской служанкой. Сидя на корточках, она раскладывала семена цветов для новых клумб.

– Ты становишься ужасно скучным, – медленно растягивая слова, произнес консул.

– Антоний, мы римляне! – пытался вразумить его друг. – И обязаны чтить наши традиции и законы! Да хватит пялиться на эту бабу! – Агенобарб наконец не выдержал.

Антоний спокойно посмотрел на него, усмехнулся.

– Тоже хочется? Да, у нее хорошие бедра.

– Дурак! – в сердцах произнес Агенобарб и направился ко входу во дворец. – Делай, как знаешь, – бросил он напоследок.

– Как знаешь… – медленно повторил Антоний. – Эй, – подозвал он к себе первого попавшегося слугу, – где царица?

– В храме Сераписа, Несравненный.

Антоний довольно улыбнулся.

– Что ж, если моя надзирательница в делах, значит, я свободен.

Подойдя к служанке, Антоний перекинулся с ней парой слов, а затем они вместе скрылись за одной из хозяйственных построек.

Увидев во дворце Марка Тития и Марка Силона, Агенобарб решил поделиться с друзьями своими опасениями:

– Не нравится мне это! Она крутит им как хочет! Намеренно рожает от него детей, задаривает золотыми побрякушками… А тот и рот раскрыл!

– Успокойся друг, не злись, – примирительно сказал Титий. – Ты же знаешь, в голове у Антония всегда были только деньги, выпивка и женщины. Но, несмотря на эти недостатки, он отличный воин и наш друг.

– Неужели ты не понимаешь, что об этом триумфе скажут в Риме?

– Понимаю, – спокойно ответил Титий, – но я вижу для себя только два пути.

– Каких?

– Или остаться с Антонием, или возвращаться в Рим.

Агенобарб задумался.

– Что скажешь Марк?

– Я согласен с Титием. И чем быстрее мы вернемся в Рим, тем лучше.

– Почему? – в один голос спросили Агенобарб и Титий.

– После триумфа египетская блудница собирается организовать какой-то праздник дарения. Совершенно случайно я услышал о том, что на этом празднике Антоний сделает ей некие пожалования – передаст большую часть римских колоний.

– Что? Этого не может быть! Он же не враг самому себе! – негодовал Агенобарб.

– Все мозги пропил, – спокойно заметил Титий.

– О, друзья, вот вы где! – В дворцовую галерею вошел римский военачальник Луций Планк и весело помахал им рукой. – Отчего такие грустные?

– Да вот, – отозвался Титий, – думаем, как быть дальше. Поведение Антония становится опасным и непредсказуемым.

– А-а-а, вы о триумфе! Да уж, такой поступок окончательно развяжет Октавиану руки.

– Самое страшное в том, что Антоний не понимает, какую роковую ошибку совершает.

Марк Титий махнул рукой.

– Он купается в роскоши и спотыкается о золото – что ж, сбылась его давняя мечта. К чему ему теперь Рим? Еще неизвестно, как каждый из нас повел бы себя на его месте. Кстати, он вас уже приглашал в «Союз неподражаемых»?

– Что это? – поинтересовался Агенобарб.

– Если честно, я не совсем понял. Попойки, танцы, голые женщины – каждый день и только для узкого круга людей. Так предлагал?

– Нет, – за всех ответил Марк Силан.

– Ну, значит, я правильно сделал, что отказался.

3

Во время проведения триумфа Антоний не стремился подчеркивать то, что он римский консул и полководец. Он явился перед александрийцами в образе Нового Диониса. Была ли это дань уважения Клеопатре или просто меры предосторожности – неизвестно. Но в Риме этот факт восприняли болезненно.

Облаченный в пурпур, с золотым венком на голове, Антоний ехал на колеснице, запряженной четверкой белых лошадей. Римский легионеры шли по Царской улице Александрии так же гордо и надменно, будто бы они были в Риме. Перед колесницей в золотых цепях вели армянского царя Артавазда и его сыновей.

Клеопатра восседала на серебряном троне возле храма Сераписа. Над ее головой вился стяг с родовой эмблемой Птолемеев. Толпа придворных восторженно приветствовала Антония и с подобострастием поглядывала на свою царицу. И только гордый армянский царь, считавший, что нет ничего важнее в жизни, кроме чувства гордости и царского достоинства, отказался преклонить колени перед своими победителями. Но Клеопатра, пребывая в благодушном расположении духа и решив побыть милосердной, заменила казнь прощением. Она победно взирала на римлян, потому что не было еще такого, чтобы триумф праздновался за пределами Вечного города. Это было неслыханной дерзостью и опасным заявлением. В мире появился царь, который бросил вызов римским традициям, готов ими пренебрегать и ставить их под сомнение. Но самым оскорбительным было то, что этим царем стала женщина.

Через несколько дней состоялся праздник дарения или, как его потом называли, Александрийские пожалования. В огромном зале Александрийской гимнасии, перед многотысячной толпой, Антоний и Клеопатра явились в образе богов Исиды и Нового Диониса. Они восседали на золотых тронах, установленных на серебряном помосте. Ниже этого помоста находились еще четыре трона. Для детей Клеопатры от Цезаря и Антония.

Поднявшись с трона, Антоний произнес торжественную речь в честь Юлия Цезаря, а затем перечислил все титулы и земельные пожалования Клеопатре и ее детям. Отныне Клеопатра провозглашалась Царицей царей и получала новый титул Феа Неотера Филопатор Филопатрис – младшая богиня, любящая отца и отечество. Отныне помимо золотой диадемы с литой змейкой она могла носить корону с ястребиной головой, украшенную рогами коровы, символом Исиды. Антоний выделял ей личный отряд римских легионеров, подчиняющихся только царице, на щитах которых было выбито ее имя. На официальной монете консула, которая принадлежала к стандартным римским монетам денариям и пользовалась широким обращением внутри империи, теперь чеканились изображение Клеопатры и надпись «Клеопатра, царица над царями и над царственными сыновьями». На другой стороне изображался Антоний с короной царей Армении и надписью «Антоний, одержавший победу в Армении».

Тринадцатилетний Птолемей XV Цезарь, как и его мать, провозглашался Царем царей, а его младшие братья и сестры считались его соправителями.

Громко и отчетливо Антоний произнес, что признает Птолемея Цезаря законным сыном Цезаря, а Клеопатру – женой Цезаря, которая теперь является его законной вдовой. Это заявление ставило под большие сомнения притязания Октавиана на политическое наследство Цезаря, выставляя их в незаконном и невыгодном свете, и наносило серьезный удар по его репутации. В двусмысленное положение попадала и Кальпурния.

– Безумец, – шептались между собой присутствующие на торжестве римляне. – Он же начинает войну против Октавиана.

– Хвала Неподражаемому! – восторженно кричали александрийцы, со всей ясностью понимая, что отныне они, как и римляне, имеют право на мировое владычество и с этого момента являются особой нацией, богоизбранной.

Шестилетний Александр Гелиос провозглашался царем Армении, владыкой Мидии – всей территории от Евфрата до Индии. Шестилетней Клеопатре Селене предназначалась Киренаика в Африке и Крит. Двухлетний Птолемей Филадельф нарекался царем Сирии и Киликии. Более того, этому малышу обязаны были подчиняться взрослые и опытные цари Погемон из Понта, Аминта из Галатеи и Архелай из Каппадокии.

Антоний и Клеопатра предлагали новое устройство мира. Ведь бо́льшая часть восточной Римской империи теперь принадлежала Птолемеям. По замыслу Клеопатры это был первый шаг к объединению Востока и Запада, к согласию народов под ее управлением, к крушению Римской империи и превращению ее в колонию Птолемеевской державы. Антоний оставался триумвиром и верховным главнокомандующим римской армии на Востоке. Его статус Нового Диониса был не менее значимым, чем статус Клеопатры – Царицы царей.

Целую неделю в Александрии длился удивительный праздник, который положил начало новой мировой державе – Птолемеевской империи. Ни один из предков Клеопатры не обладал такими обширными землями и могуществом, как она. Оставалось совсем немного, чтобы окончательно превзойти Александра Македонского.

Клеопатра не поскупилась на угощения и грандиозные зрелища. На ипподроме устраивались гонки колесниц, в театре шли бесплатные трагедии Эсхила, Софокла и Еврипида. Были организованы гладиаторские бои, на улицах и площадях выступали акробаты, танцовщицы, гимнастки. Широкие и длинные столы ломились от всевозможных яств и напитков. Все это было бесплатно для всех: будь то грек, египтянин, иудей или даже римлянин.

Тридцатипятилетняя Царица царей, находясь в зените славы и могущества, откровенно наслаждалась своей победой, хоть переставала в нее верить в самые тяжелые моменты жизни.

Теперь остался лишь один враг и один город, который не хотел признавать ее царицей нового порядка. Ничего, она сожжет Рим и обратит его в пепел, который собственноручно бросит на ветер, как когда-то Рим – после убийства Цезаря – растоптал и бросил на ветер ее судьбу и ее мечты. А затем – Октавиан. Она оставит его напоследок, как самое сладкое лакомство. Она распнет его на грубом кресте, как когда-то Красс распял Спартака, посягнувшего на римский миропорядок, и голодные орлы, символ Птолемеевского рода, будут терзать его мерзкое тело и подлое сердце.

Да будет так!

4

– Глупые и пустые мечты, Клеопатра, – с сожалением и горечью в голосе пытается вразумить меня Александр Македонский. – Правда… я в этом убедился только после смерти. Все мелочно и суетно перед вечным покоем.

Я насмешливо смотрю на красивого, статного, великого полководца. Ему всегда будет тридцать три, а мне уже тридцать пять. Червь зависти зашевелился в моем сердце.

– Ты хочешь сказать, что человеческие мечты – глупы?

Сильный ветер гонит мимо нас облака, развевает мое платье, волосы. Александр улыбается. Какая у него красивая улыбка! Теперь понятно, почему ему удалось завоевать мир.

– Лишь мечты движут человеком, его волей, стремлением изменить мир в лучшую или худшую сторону, но тщеславие и жажда власти всегда уходят в песок. Что останется после тебя, Клеопатра? Груда костей, в лучшем случае.

– Я оставлю после себя мечту о новом порядке, о согласии народов, об объединении Востока и Запада.

– Неправильный ответ, – говорит Александр.

К нам подходит Осирис. За его спиной сверкают молнии и звучит гром.

– Эта мечта принадлежит Александру. Она им выстрадана, ради нее он жил. Подло воровать чужие мечты и выдавать их за свои. Это недостойно того, кто стремится занять место рядом со мной, – назидательно и строго говорит он.

В моем сердце клокочут ярость и гнев. Я указываю на Македонского.

– А я превзойду его!

– Не бывать этому!

– Почему?

– Женщина никогда не превзойдет мужчину. За власть над миром будут соперничать только мужчины!

Я пораженно смотрю на Осириса. Неужели он и правда верит в эти глупости?!

– Это не глупость, – устало отвечает бог, без труда догадавшись, о чем я думаю, – такова воля и мудрость природы. Ты встала на чужой путь. На путь мужчин и воинов.

– Чужой? Я Царица царей! В моих руках полмира!

Осирис горько усмехается, Александр опускает голову и отворачивается.

– Глупая женщина.

Снова мрак и холод окутывают меня. Над головой – бесконечность неба и звезды. Из черной мглы проступает белое тело Анубиса. Я чувствую страх. Зачем он здесь?

– Падай, – шепчут его влажные собачьи губы.

Я смотрю под ноги. Когда я успела оказаться на краю пропасти?

– Падай, – настойчиво шепчет Анубис.

– Не буду! – отчаянно кричу я.

– Подтолкни ее, – раздается за моей спиной насмешливый старческий голос.

Я в ужасе смотрю на безумного старика. Они что здесь, все сговорились против меня?

– Анубис, верно ли я понял, что самое главное в человеческой судьбе?

– Верно, Заратустра.

– Толкай ее, старик, чего же ты ждешь? – спрашивает Исида, появившись из тьмы.

– А если я буду на краю пропасти и какой-нибудь болван решит меня подтолкнуть? – бесстыдно торгуется старый проходимец.

– Мы сочтемся с тобой, старик. Толкай ее! – говорит Ра, выходя из тьмы следом за Исидой.

– Предатели! – кричу я изо всех сил, чтобы заглушить свой страх и отчаяние. – Предатели!

Я бросаюсь на безумного старика и коварных богов. Кто-то из них небрежно меня отталкивает, и, не удержавшись, я соскальзываю в пропасть. Стремительный полет. Ветер свистит в ушах. Чей это отчаянный, предсмертный вопль? Я слышу хруст костей. Кровь растекается по сухой бурой земле.

– Это все, что от меня осталось? – я удивленно спрашиваю отца.

– Да, дочка. От меня такое же непотребство осталось. Но я уже об этом не горюю.

– А где мы?

– Сам не знаю. Но здесь сносно.

Мы идем по заброшенному саду. Среди кустов мелькает лицо Цезариона.

– Я хочу домой, – говорю я, но вокруг лишь мгла и звезды. Странная тишина.

– Я хочу домой! – громче кричу я.

Но ответа нет.

5

«О Рим, о развратом упившийся город, подобный блуднице.

Станешь еще ты рабам угождать, позабыв о гордыне!

Будешь острижен ты в знак униженья хозяйкой суровой.

И сброшен на землю, ибо в ее руках – правосудие и милость».

Октавиан отложил в сторону книгу Сивиллы. Откинувшись на спинку кресла, он внимательно посмотрел на своих верных друзей – Агриппу и Мецената.

– Читали?

– Да, – Агриппа кивнул головой. – Есть сведения, что люди Клеопатры распространяют пророчество по всему Востоку и империи. Но я считаю, что эти предсказания – глупость.

– Твое мнение ценно, Агриппа. Но есть люди, и их не мало, которые верят, что Клеопатра освободительница, а Рим падет.

Агриппа небрежно пожал плечами:

– Но народ запуган этой блудницей! Вот что самое главное!

Октавиан внимательно посмотрел на друга.

– Если бы и сенат так думал!

– Да я уверен, никто из сенаторов и римлян не желает владычества Клеопатры!

Меценат усмехнулся.

– Ты забыл Антония! А в Риме и в сенате у него пока много сторонников.

Октавиан потер подбородок.

– Забавно.

– Что же в этом забавного? – спросил Меценат, наливая вино в серебряный кубок.

Консул встал, подошел к окну. Римское небо, голуби, Колизей… Все в этом мире: красота, сила, могущество – предназначено Вечному городу. Голубые воды Тибра, обрывистые берега, оливковые рощи, узкие извилистые улочки, фонтаны с радугой, белоснежные облака, плывущие над крышами домов, все это – Рим. И с каждым годом, с каждым веком величие столь удивительного города только растет и крепнет. Глупо… глупо мечтать о сокрушении Рима… Даже время не способно победить Вечный город и вечные римские дороги.

– А забава в том, что, попав под влияние блудницы, Антоний готов объявить войну собственному народу. Вы внимательно прочли донесения об Александрийских пожалованиях?

– Да, – в один голос ответили Агриппа и Меценат.

– Разве у вас не сложилось мнения, что Антоний хочет уничтожить Рим и стать хозяином мира?

Меценат искренне расхохотался.

– О, мой друг, ты же прекрасно знаешь, что всего этого хочет Клеопатра, а бедный и несчастный Антоний – лишь кукла в ее руках! Он такой же бабник и пьяница, как и раньше, когда был народным трибуном при Цезаре. Объявляя войну Антонию, мы начинаем новую гражданскую войну. А вот объявив ее Клеопатре, мы станем справедливыми борцами за свободу Рима и Италии! Тут уж не только народ – весь сенат встанет на нашу сторону.

– В твоих словах есть резон, мой друг.

Отойдя от окна, консул сел в кресло.

– Но сегодня я получил письмо от Антония, которое сильно меня огорчило. Он пишет, что разводится с Октавией.

– Да что она там делает с ним! – в сердцах воскликнул Агриппа. – Как из смелого и бесстрашного воина можно было сделать убогую и послушную куклу? Ведь говорят, Клеопатра подурнела и располнела.

– Может, магия? – предположил Меценат.

– Думаю, что и это тоже, – задумчиво произнес Октавиан, – я видел блудницу несколько раз, еще при Цезаре. Она труслива, мстительна и очень хитра.

– И безумно тебя ненавидит, – добавил Агриппа.

Октавиан согласно кивнул.

– Она никогда не осмелится напасть на нас в открытую, но будет действовать через Антония. Его сердце во власти пороков, она это поняла и умело использует против него.

Меценат тяжело вздохнул.

– Значит, все-таки война.

– Да, но не против Антония. В ближайшее время нам необходимо провести в сенате решение об объявлении войны Египту.

– Наши преимущества? – решил уточнить Агриппа.

– Завещание Антония, в котором он желает быть похороненным в Александрии и все земли, имущество и деньги оставляет детям блудницы.

– Где ты его взял? – пораженно спросил Агриппа.

Октавиан хитро улыбнулся и незаметно подмигнул Меценату.

– В храме Весты, Агриппа.

– И тебе его так просто отдали?

– Нет, конечно же. Пришлось убеждать и взывать к патриотизму, – прямо ответил консул. – Не переживай, Агриппа, все законно.

Пытаясь скрыть улыбку, Меценат сделал глоток вина. Всю ночь он придумывал завещание Антония. Составил несколько вариантов, каждое предложение жарко и долго обсуждалось с Октавианом. Оба они прекрасно понимали, если сумеют устрашить сенат этим завещанием, то не только смогут свергнуть Антония, но и привести Октавиана к единовластию.

Уже после ухода Агриппы Меценат заметил:

– Ну что ж, один наживку проглотил, теперь остался сенат.

– Будем надеяться, мой друг, будем надеяться, – задумчиво проговорил Октавиан.

6

После Александрийских пожалований и публичном, ничем не обоснованном разводе с Октавией личная неприязнь между двумя консулами вылилась в откровенные вражду и ненависть. На поверхность всплыли старые обиды и претензии. Они начали забрасывать друг друга угрожающими письмами и обвинениями в лицемерии и предательстве государственных интересов. Благодаря зловещим пророчествам, заполонившим империю, Октавиан успешно играл на страхе римлян. Если Клеопатру и так все ненавидели, то Антоний был любимцем армии и народа, и пришлось немало попотеть, чтобы разжечь к нему ненависть. Его представляли безвольным рабом египетской царицы, поклявшимся ради ее прихотей уничтожить Рим и обрушить возмездие на Капитолий. Это возымело свое действие, и многие сторонники Антония от него отвернулись, и он начал терять популярность не только в Риме, но и в армии. Против консула выдвинули еще одно обвинение: пренебрегая священными традициями и законами Рима, он взял в жены чужеземку. Вопиющая наглость, которую даже Цезарь себе не позволил!

Антоний долго смеялся и тут же написал Октавиану ответ: «Что это на тебя нашло? В том ли дело, что я сплю с царицей? Но ведь она не жена мне, не так ли? И разве это случилось впервые? Это продолжается вот уже девять лет».

Клеопатра, внимательно следившая за перепиской Антония и Октавиана, была неприятно поражена этим письмом и восприняла его как личное оскорбление. Тогда она задумала интригу: слуга должен был совершить подмену письма на официальное признание Антония ее законной женой. Однако по какому-то роковому стечению обстоятельств слуга не успел совершить подлог и был жестоко наказан царицей – повешен на городских воротах. Впрочем письмо это не получило публичной огласки, так как Октавиана совершенно не устраивал тот факт, что египетская царица для Антония являлась пусть и особой любовницей, но одной из многих, а значит, он не нарушал римских законов.

Сам Антоний с трудом понимал всю серьезность положения, в котором он очутился. Пребывая в разгуле и пьянстве, он постепенно терял нить происходящих событий – что было на руку Клеопатре. Все свободное время Антоний проводил в обществе «Союза неподражаемых», специально созданном для него царицей. Это был узкий круг людей, особо приближенных ко двору, которые занимались лишь чревоугодием и распутством. Быть может, некое чувство и подсказывало Марку Антонию, что его вовлекают в беду, а от его имени творят злые дела, устремленные против Рима, но от природы он был тяжелодумом и очень плохо разбирался в людях. Антоний и думать не смел о том, что царица, мать его троих детей, несчастная женщина, немало страдавшая от злых людей, умело им управляет: следуя своей давней привычке – чужими руками добывать победу, – разжигает новую гражданскую войну в Риме.

Клеопатре так хотелось приблизить этот день, что на всех пиршествах она приказывала величать себя спасительницей мира от римской империи зла. Ведь в новом устройстве мира, где будет царить согласие народов, а Восток объединится с Западом, Риму отводилась роль колонии.

Двор египетской царицы стал очень похож на двор времен Птолемея Авлета. Разврат, пьянство, бесшабашное веселье – все вернулось на круги своя. Та аскетическая жизнь, которой очень долго следовала Клеопатра, была позабыта, в зрелые годы она желала получить то, чего была лишена в юности. Порочная птолемеевская кровь, до сей поры дремавшая и только изредка дававшая о себе знать, окончательно пробудилась. И пробудившись, поглотила волю Клеопатры и все представления о праведниках-царях, с таким усердием привитые ей Аполлодором, а затем и Цезарем. Царица царей с упоением предавалась пьянству и публичному сношению с Антонием на глазах узкого круга придворных. Наконец-то и она смогла почувствовать ту пикантную прелесть вседозволенности, о которой знали ее отец и сестры, и сладострастное удовольствие от публичного соития, что любили многие Птолемеи. Словно в назначенное время в ней пробудился демон порока. Ощущение безграничной власти, осознание себя как мессии, призванной установить новый мировой порядок, затуманивало некогда ясный взор Клеопатры. Она поняла, что теперь может все. И все это – безнаказанно.

Клеопатра вспомнила детскую забаву – подглядывать за голыми людьми, и предложила «Союзу неподражаемых» устраивать оргии. Во время них она будет за всеми наблюдать, и если заметит, что кто-то вяло участвует в любовной игре, будет бить плетью. Это было любимой забавой отца. Еще в детстве, подглядывая за отцовскими оргиями, странными потехами пьяных и голых людей, она втайне мечтала в них участвовать. Ей безумно хотелось, чтобы на нее, пьяную и голую, смотрели и восхищались, и кричали: «Пей до дна!», и вопили: «Еще! Еще!»… Отныне наступило время исполнять не только мечты о мировом господстве, но и детские желания.

Безусловно, не все придворные поддерживали новый образ жизни царицы, который, по ее разумению, был предтечей нового миропорядка, в котором человеческие мечты воплощались в реальность. Ведь каждый человек, в свою очередь рассуждал Антоний, мечтает о беззаботной роскошной жизни, о половой вседозволенности и чревоугодии, но только избранные имеют на это право. По ночам дурно одетые, сняв с себя перстни и украшения, Антоний и Клеопатра шатались по улицам Александрии, горланили песни, сидели в тавернах, в которых Антония частенько поколачивали, и выпивали, выпивали.

Так Антоний осуществлял свою давнюю мечту об особом образе жизни, доступном лишь избранным, и глушил тревогу и дурные предчувствия. А Клеопатра стремилась забыть предыдущие потери и неудачи. В тот момент, когда она достигла пика могущества – именно в этот момент и не мгновением раньше или позже, – в ней что-то сломалось, и царица почувствовала себя самой несчастной и одинокой женщиной. Ибо только от большого горя можно так страшно страдать. В ее хмельной голове еще раздавался слабый голос рассудка: мол, бессмысленно бежать от самой себя и от своей судьбы, но царица считала, что нужно хотя бы попытаться. Эти двое несчастных, роковым образом сведенные вместе, с одинаковой силой губили друг друга, не оставляя ни одной возможности на спасение.

Единственный человек, который мог выразить свой гнев и привести царицу в чувство, вывести ее из хмельного забытья, – Аполлодор, даже он оказался бессилен. На все попытки хоть как-то ее вразумить, Клеопатра отвечала одно и то же:

– Я Царица царей! Мне можно все!

– Ты – дура! – бесстрашно отвечал Аполлодор. – Ты погубишь не только себя – ты детей, ты Египет погубишь!

7

Клеопатра почувствовала, как над ней склонился Цезарь. Он нежно гладил ее волосы, но в его печальных глазах таилась тревога.

– Родная, что ты с собой делаешь? – мягко и грустно вопрошал он ее. – Зачем ты губишь нашего сына?

– Я так несчастна! Так одинока! Ты бросил меня, и моя жизнь разрушилась!

Клеопатра проснулась. Щеки были мокрыми от слез, на сердце было тяжело. Обхватив голову руками, она разрыдалась. До чего же она несчастна и одинока! Тоска по Цезарю была такой сильной, что Клеопатра долго и надрывно плакала, мечтая лишь об одном – поскорей умереть. Наконец, немного успокоившись, она поднялась с кровати и, миновав галерею, вошла в зал, где вчера проходила оргия. На полу было разлито вино, разбросаны еда и одежда, в непристойных позах спали мужчины и женщины. Антоний лежал между двумя придворными дамами – Ириной и Олимпией, женами царских сановников, с которыми Клеопатра разрешила ему сношаться. После нескольких попыток его разбудить, она поняла, что это бесполезно.

Царица оглянулась вокруг. Острое отвращение к самой себе и собственной жизни охватило все ее естество. Куда она падает? Зачем?

– Мама!

Клеопатра вздрогнула от неожиданности и обернулась. На пороге стоял Цезарион. Пораженно осматривая зал, он удивленно спросил:

– Мама, что здесь было?

Перед ней стоял мальчик, в ком текла кровь великого и удивительного человека, умевшего держать в узде свои страсти и желания. А вот она так и не научилась этому. Благо ей хватало ума как можно дальше держать детей от своего разгульного образа жизни. Клеопатра бессильно развела руками, испытывая чувство горького стыда.

– Это просто гости, сынок. Здесь сейчас все уберут.

Один из придворных, разбуженный голосами, зашевелился, поднял голову и, увидев Цезариона, хрипло крикнул:

– Эй, ты, Цезареныш! Иди к нам!

Будто кто-то ударил Клеопатру – сильно и больно – и дал на мгновение возможность отчетливо увидеть глубину своего падения. Схватив первое, что попалось под руку, она подбежала к придворному и принялась изо всех сил бить его, тот лениво прикрывался руками, пьяно и отвратительно хихикая.

Цезарион бросился к своей обезумевшей матери и, обхватив ее сзади, крепко обнял.

– Мама, не надо! Успокойся! Опомнись! Как ты ведешь себя?

Бессильно опустившись на колени, Клеопатра обняла сына, слезы отчаяния и горя побежали по ее щекам. В безудержном порыве, целуя руки Цезариона, она шептала:

– Прости меня, Цезарь, прости!

Цезарион поднял ее с колен и отвел в спальню. Как же ему хотелось помочь своей матери! Утешить, приголубить ее, сказать, что она самая лучшая на свете, но это было его несбыточной мечтой. Все свободное время Клеопатра проводила с «Союзом неподражаемых», редко подпуская к себе сына и еще реже с ним разговаривая. Он думал, что в этом виноват Антоний, после встречи с которым его мать разительно изменилась. Цезарион просидел с ней до вечера, слушая рассказы об отце и о том счастье, которое она с ним пережила.

– Это было наше самое счастливое время, когда мы путешествовали по Нилу. Ты уже был у меня в животе, и твой отец, обнимая меня, пытался услышать стук твоего сердца.

Клеопатра мечтательно смотрела в окно, и каким-то странным образом лицо зрелой и стареющей женщины стало лицом двадцатидвухлетней девушки, в первый и последний раз познавшей радость истинной любви.

– У нас была особая любовь. Взаимная. И мы верили, что так будет всегда. Да, верили…

В спальню тихо вошел Диомед, личный секретарь Царицы царей, появившийся в ее свите после Александрийских пожалований.

– Божественная, послание от римского консула Октавиана.

– Говори.

– Сенат объявил Антония врагом отечества, лишив его всех титулов и сделав частным лицом. Но ему разрешили поселиться в одной из колоний империи.

Клеопатра приподнялась на подушках. Вот этого она совсем не ожидала! Ах, Октавиан! Ах, хитрец! Как тонко и умело он их обвел! Если теперь Антоний – никто, то о какой войне и захвате Рима может идти речь? Все-таки не зря Цезарь выделял его из всех. Что он сказал об Октавиане? «Он еще всех удивит». Уже удивил. И тут впервые за все это время у Клеопатры появилась мысль, что, наверное, следовало скрыть свою вражду к Октавиану и заключить с ним союз – таким образом она намного быстрей смогла бы его уничтожить… Ах, ненависть, ненависть, как же она помешала сделать правильный выбор!

Она снова не на того поставила. Заметив, что Диомед чего-то ждет, Клеопатра спросила:

– Что еще?

– Рим объявил войну.

– Какую войну? Кому?

– Римская империя объявила войну Египту.

8

Война была объявлена по всем римским правилам и обычаям. Октавиан прошел во главе процессии на Марсово поле, неся в руках копье, обагренное кровью во время жертвоприношения в храме богини войны Беллоны. Затем он произнес пламенную речь, в которой называл Клеопатру врагом Римской империи и призвал всех римлян к объединению. На следующий день он объявил о наборе новобранцев по всей Италии и приступил к строительству дополнительных кораблей для своего флота. Октавиан был провозглашен главнокомандующим. Вся Италия, Галлия, Испания, Сицилия и Сардиния присягнули ему на верность.

Антоний, узнав о том, что сенат лишил его всех титулов и полномочий, громко рассмеялся и сообщил своим друзьям, что данное решение сената считает незаконным, так как принято оно было под давлением сторонников Октавиана. Армии он объявил, что Октавиан пытается избавиться от него, как от Марка Лепида, и узурпировать власть. То, что война была объявлена не ему, а Клеопатре, Антоний воспринял как военную хитрость Октавиана, так как прекрасно понимал, что тот хотел избавиться от них обоих.

Под командованием Канидия, военачальника главных сил в Малой Азии, в город Эфес было переброшено семнадцать легионов. Вскоре Марк Антоний покинул Александрию и присоединился к своей армии. На его стороне выступали все подвластные ему цари: Бакх Африканский, Тархондем – властитель Верхней Киликии, Архелай Каппадокийский, Филадельф Пафлагонский, Митридат Коммагенский и царь Фракии Садал. Свои войска на помощь Марку Антонию прислали Погемон – царь Понта, Малх – царь Аравии, Ирод – царь Иудеи, Аминт – царь Ликаонии и Галатии. Таким образом, в распоряжении Антония находилось триста торговых и пятьсот военных судов, семьдесят пять тысяч легионеров, двадцать пять тысяч легких пехотинцев и двенадцать тысяч всадников.

Со стороны же Октавиана было двести пятьдесят кораблей, а армия насчитывала всего восемьдесят тысяч человек.

Поняв, что у Антония численный перевес и что одолеть противника не составит труда, Клеопатра, поначалу смертельно испугавшаяся, успокоилась. В ее руках были несметные богатства, а ведь любая война требует много денег. Это было самое главное преимущество перед Октавианом, который, как она знала, испытывал большие денежные затруднения.

Зная, что в Эфесе решается ее судьба, Клеопатра не могла находиться в Александрии. Через несколько дней после отъезда Антония она отправилась следом за ним, взяв с собой двадцать тысяч талантов. Такая баснословная сумма позволила ей чувствовать себя уверенно. Совместно с Антонием устраивая смотр армии и флота, царица не сомневалась в победе. С таким колоссальным численным перевесом они разобьют Октавиана в пух и прах, сделают марш-бросок на Рим – и все. Она – Царица царей, владычица новой империи, а Вечный город – ее личная вотчина и колония. И, недолго думая, Клеопатра и Антоний принялись за устройство театральных и музыкальных празднеств – в честь их будущей победы. Местное население, пораженно взирая на эти увеселения, язвительно судачило, что, мол, если римляне устраивают столько торжеств для подготовки к войне, то как же тогда они празднуют победу? Поведение Клеопатры, которые многие военачальники просто не понимали, а также то, что Антоний совершенно не торопится с наступлением, явно оттягивая время – это тут же приписали дурному влиянию египетской царицы, – вызвало в ставке сильное недовольство.

Агенобарб требовал от царицы возвращения в Александрию, так как ее постоянное вмешательство в военные приготовления и военные вопросы подрывало дух армии. Многие солдаты начали думать, уж не женщина ли ими управляет? А это было постыдным и унизительным. Началась жесткая конфронтация между римскими военачальниками и царицей. Обоюдная ненависть настолько обострилась, что уже никто и не думал ее скрывать. В этих распрях последнее слово оставалось за Антонием, который, конечно же, держал сторону Клеопатры. Его решение было простым и понятным: так как война объявлена царице и на ее деньги покупается снаряжение и провиант для армии, она имеет полное право находиться в ставке и решать все военные вопросы.

– Я все правильно сказал, дорогая? – спросил Антоний, когда они отдыхали в шатре.

– Безусловно! Ты же властелин Востока! И я не понимаю, почему твои подчиненные имеют свое мнение.

– Как это почему? Мы римляне… и…

Царица фыркнула.

– Есть властелин, а есть подданные, удел которых слепо повиноваться.

– Может, ты и права… – помолчав, согласился Антоний.

– Когда ты покажешь мне Афины? – капризно спросила Клеопатра, решив сменить тему разговора.

– Можем завтра же выехать. Кстати, там сейчас находится мой старший сын.

– И что?

– Он будет при мне.

Клеопатра раздраженно посмотрела на Антония, но тот лежал, закрыв глаза. Ее бесило то, что она не могла окончательно сломить его волю. В нем что-то еще оставалось, ей неподвластное, не до конца ею понятое. Дети Антония от других женщин, от римлянок вызывали у нее неприятие. Еще не хватало, чтобы они начали соперничать с ее собственными детьми!

– А зачем он тебе? – спросила она как можно мягче и спокойнее.

– Он мой сын. И он будет со мной.

9

Антоний являлся почетным гражданином Афин, его встречали радостно и восторженно. Клеопатру ждал триумфальный прием. Афины всегда находились под покровительством Птолемеев, чьи предки были родом не только из Македонии, но и из Греции. В честь египетской царицы в Акрополе установили ее статую в наряде Исиды. Роскошные пиршества сменялись ослепительными празднествами, и на какое-то мгновение Клеопатра забыла о предстоящей войне. Ее уверенность в победе была настолько велика, что подарок судьбы – время – она презрительно отвергала, совершая свою старую и главную ошибку: личные желания поставив выше государственной необходимости.

Октавиан действовал с точностью до наоборот. Подавив личную неприязнь, он сумел найти общий язык со многими сенаторами, объединив римлян перед имперской угрозой. Всю свою волю и все желания он подчинил государственным интересам. Он понимал, что, свергая Клеопатру, он получает доступ к несметным восточным сокровищам и землям; убирая Антония – получает возможность объявить себя императором, а спасая Рим от египетской блудницы – окончательно становится единственным наследником Цезаря и спасителем римского народа. Разве в такой сложный и судьбоносный момент может ли он думать о каких-то увеселениях? Понимая, что у Антония значительный численный перевес, Октавиан рассчитывал лишь на то, что его бывший соратник, погрязнув в разгуле и пьянстве, уже не тот блистательный военачальник, кем был прежде. Октавиан знал, что особое внутреннее чутье, необходимое каждому воину, чтобы выжить, на сей раз подведет Антония.

Устраивая в Афинах роскошные пиры, Клеопатра приглашала на них и своих врагов – римских военачальников. Как ни крути, но они будут добывать для нее победу и благодаря их копьям она войдет в Рим. Сидя за богатым пиршественным столом, Клеопатра самодовольно произнесла:

– Мы победим, Агенобарб, и я готова с тобой поспорить.

– Я римлянин, госпожа. И биться мне придется против таких же римлян, как и я.

Агенобарб расправил плечи и саркастически посмотрел на царицу. В ставке он был ее главным непримиримым противником, и он единственный не боялся демонстрировать свое неуважение и презрение к ней.

– Я не буду с тобой спорить. Думай, как хочешь, – прибавил он.

Чтобы скрыть, как сильно она уязвлена ответом римлянина, Клеопатра брезгливо рассмеялась. Как же он ее раздражал!

– Как только я войду в Рим, первое, что я сделаю, – прикажу тебя казнить.

Глаза римского военачальника потемнели, на скулах заходили желваки, но он умел сдерживать свои чувства.

– Делай, что хочешь, – презрительно ответил он, – но в Риме ты не будешь.

Клеопатра раздраженно поставила золотой кубок на стол. Лишь предстоящая война заставила ее оставить в живых этого мерзавца – одного из самых талантливых и уважаемых в римской армии военачальников.

– Ничего! – зло проговорила она. – Я вас, римлян, воспитаю! Вы станете самой падшей нацией на земле!

Агенобарб фыркнул:

– Тебе бы лучше думать о том, госпожа, как свою страну спасти.

– Страшной смертью умрешь, Агенобарб, – прошипела Клеопатра.

– Я не боюсь смерти. Я видел ее больше, чем ты. Если бы не Антоний, то никто из римлян не пошел бы против Октавиана. Я тебе вот что скажу, госпожа, войну выиграет не тот, у кого больше денег, а тот, кто защищает родину. Тот, кому нечего терять и кто на грани отчаяния готов на самые смелые и безрассудные поступки.

– Ха! Рим ненавидит весь мир! Со мной весь Восток!

– Восток! – перекривил Агенобарб царицу. – Ты думаешь, на Востоке не понимают, что, освобождаясь от римского владычества, они тут же попадают под твою пяту. И еще не ясно, под каким владыкой им будет удобней и вольготней.

– Не тебе, смертный, о том размышлять! – гневно вскричала царица. – Я мессия! Даже боги устали от порочного Рима!

Агенобарб от души рассмеялся.

– Боги? Чьи? Рим порочен? А Александрия? А те пиры и оргии, что устраиваются в твоем дворце, – это добро?

Раздался звук пощечины. Пьяный Антоний спросонья поднял голову и заплетающимся языком спросил:

– А что здесь происходит? – и, не получив ответа, он опять положил голову на стол.

С ненавистью и презрением Агенобарб смотрел в глаза Клеопатры, в которых полыхали ярость и жажда убийства.

– Ну что ж, госпожа, я тебе вспомню еще эту пощечину.

– Отравить бы этого мерзавца, – гневно шипела царица уже в своей спальне после пиршества.

– Божественная, только прикажите, и я все сделаю. – Ирада покорно поцеловала руку царицы.

– Сделаешь, но позже. У Агенобарба большой военный опыт, он нам еще пригодится.

Сев в кресло, Клеопатра нервно постукивала пальцами по позолоченным подлокотникам.

– Эх, Нефтиду бы сейчас послушать… – грустно произнесла она.

– О чем вы, Божественная?

– Ничего, Ирада, иди спать.

Клеопатра еще долго сидела, погруженная в мрачные мысли. В словах Агенобарба было много веских доводов, которые ей совершенно не нравились. С некоторых пор ее начало мучить дурное предчувствие. Такое предчувствие было у нее перед смертью Цезаря, перед самой тяжелой жизненной катастрофой. Неужели… Может ли свершиться худшее?

10

Самой северной базой Антония в Ионическом море была Керкира. Далее с севера на юг следовала цепь военно-морских баз. Первая была на Акции, мысе у выхода из Амбрийского залива в Ионическом море, затем – на острове Левкас, еще одна – в Патрах на берегу Коринфского залива; следующая база располагалась на острове Закинф, затем – в Метане на юго-западе Греции, наконец – на мысе Тенар на самом юге. Последние базы находились на Крите и в Киренаике.

Как только наступила весна и установилась хорошая погода, Агриппа с большей частью римского флота пересек Ионическое море и без особого труда захватил морскую базу Метану, которую Антоний считал самой надежной.

Война началась с поражения. И это стало тяжелым ударом не только для Антония, но и для Клеопатры.

Обосновавшись в Метане, Агриппа стал нападать и на другие морские базы, как бы покусывая и раздражая Антония. Бывшему консулу явно изменила военная удача. Живя в роскоши и вечном празднике, Антоний растерял многие навыки, совершенно необходимые воину. Вскоре Агриппа захватил Левкас и Патры, и контроль над Коринфским заливом перешел к Октавиану.

Антоний был вынужден перенести свою ставку на мыс Акций. Вместе с ним туда прибыла мрачная и угрюмая Клеопатра. Злой рок, на какое-то время оставив ее в покое, вновь навис над царицей. Веселье, самоуверенность и надменность разом сошли с нее, обнажив страх и слабость. Словно та благосклонность богов, которая присутствовала в ее жизни, мгновенно кончилась – и рок восторжествовал. На флоте началась эпидемия малярии и дизентерии, военная дисциплина стала трещать по швам.

А потом наступило самое страшное. Начались предательства.

Устав убеждать Антония в том, что Клеопатра его губит, и не желая зря проливать кровь, на сторону Октавиана перешли друзья и соратники Антония – Луций Мунаций, Марк Титий, Квинт Деллий, Геминий и Агенобарб. Каждому из них решение стать перебежчиком далось нелегко. Ненависть и раздражение, что они испытывали к египетской царице, достигли такой силы, что смогли перебороть клятву и воинскую честь.

Этим Антоний был морально сломлен, и проведение военных советов взяла в свои руки Клеопатра. Изучение военной стратегии и навигации в юности, безусловно, ей помогло, однако она не умела мыслить и чувствовать, как воин – она размышляла и говорила по-книжному, чем приводила в большое смятение соратников, оставшихся верными Антонию.

…Уже шестнадцать недель Антоний и Клеопатра находились в морской блокаде на Акции. Взаимные упреки, ссоры, грызня вспыхивали между ними каждый день. Клеопатра не могла простить Антонию того, что он так бесславно губит ее и Египет, совсем не желая признавать того, что она виновата в этом не меньше. Образ жизни, к которому царица приучила Антония, дабы поработить его волю и привязать к себе, погубил в нем воина, превратив в слабого и безвольного человека. В конце концов, на военном совете было решено, что Клеопатра с шестьюдесятью кораблями прорывает блокаду, а Антоний с оставшимся флотом идет за ней. Они возвращаются в Египет, где создают мощную военную базу для будущих операций. Сухопутные войска, возглавляемые Канидием, отправляются на Восток, в Малую Азию.

Накануне решающего сражения флот Антония насчитывал двести тридцать кораблей, а Октавиана – четыреста судов, легионеров Антоний имел двадцать тысяч, а Октавиан – тридцать семь тысяч человек. Для стороннего наблюдателя было ясно, кто одержит победу. Но для участника, находящегося в самом центре событий, на пределе человеческих сил и возможностей, – это до сих пор было неизвестно.

11

Клеопатра вышла на палубу подышать прохладным морским воздухом, взбодрить себя и, быть может, прийти к какому-нибудь решению и согласию с самой собой. Там, вдали, за морским горизонтом, была ее родина, ее любимый город, дворец, дети, несколько преданных друзей и вся жизнь. Тридцать восемь лет.

Тяжело вздохнув, царица посмотрела на звезды. Мириады мерцающих звезд – глаза древних царей – внимательно наблюдали за ней с небесного Дуата, за ее мыслями и чувствами, деяниями и просчетами. Она единственная из семьи дожила до тридцати восьми лет, и что-то ей подсказывало, что до сорока она дожить не сумеет. То ли от прохладного ветра, то ли от горьких мыслей по телу Клеопатры побежали мурашки. Давние смутные воспоминания растревожили ее сердце. Она вспомнила себя маленькой, одинокой и несчастной девочкой, просившей богов о счастье и любви, а взамен обещавшей быть справедливой. Клеопатра горько усмехнулась. Ни она, ни боги обещаний не выполнили. Сердце, угнетенное детскими воспоминаниями, заныло, на глаза навернулись злые слезы. Да что за судьба у нее такая! Откуда столько роковых стечений обстоятельств и несчастий!

– Это все расплата, расплата, – зашептали далекие голоса древних царей.

Скрипнула дверь каюты, и на палубу вышел Антоний. Свет фонаря выхватил его лицо – изможденное, усталое, небритое. Во всем его облике чувствовались покорность и смирение – с таким военачальником войну не выигрывают. Клеопатра недовольно от него отвернулась – в последнее время он сильно ее раздражал. Она уже и сама не знала, как смогла прожить с этим опустившимся человеком целых десять лет и родить от него троих детей.

Антоний будто не замечал ее холодного и брезгливого к себе отношения. Точнее, ему уже все было безразлично. Странная апатия овладела им.

– У меня дурное предчувствие, – как бы между прочим сказал он, всматриваясь в морскую ночную даль.

– Мне неинтересны твои предчувствия, – зло ответила Клеопатра.

Ей было неприятно стоять рядом с ним, но из упрямства она не уходила.

– Мне почему-то снится Цезарь, – тихо сказал Антоний.

Царица тяжело сглотнула. При любом упоминании о Цезаре у нее начинало ныть сердце. Клеопатра была уверена, что с ним в такую переделку она не попала бы. Его военный гений уже давно одержал бы победу. На мгновение мечты унесли царицу из реальности. В который раз она представила свою жизнь с Цезарем, их общих детей, общий дворец, общую империю.

– Я виноват перед ним, – шептал Антоний. – А ведь это он возвысил меня, сделал народным трибуном.

Клеопатра нахмурилась, ее сердце тревожно забилось.

– Что ты имеешь в виду?

– Давно, незадолго до его убийства, один из заговорщиков, Требоний, предложил мне присоединиться к заговору и убить Цезаря.

Клеопатра отступила от него на шаг назад.

– Что ты говоришь? – побелевшими губами прошептала она.

– То, что было, – устало и тихо отвечал Антоний. – Я отказался. Но Цезарю…

– Что?

– Цезарю так ничего и не сказал.

Антоний устало покачал головой.

– Всю жизнь я гордился тем, что был ему верен. И только сейчас понял, что уже очень давно его предал.

– Почему ты ему ничего не сказал? – сдавленным от горя голосом хрипло закричала Клеопатра. Ведь вся ее жизнь могла бы быть иной – эта мысль мгновенно дошла до ее сознания, причиняя невыносимую боль.

– Не знаю, – Антоний пожал плечами. – Я обещал Требонию молчать. Может быть, именно поэтому они меня тогда не убили.

– Лучше бы они тебя убили! – яростно крикнула царица.

Антоний устало вздохнул, безразлично усмехнулся, а в его взгляде сквозили смерть и покорность.

– Я тоже так думаю. А еще думаю, зачем я с тобой связался?

Клеопатра наотмашь ударила его по лицу. Антоний будто ничего не почувствовал; отвернувшись от царицы, он вновь стал смотреть в морскую даль, и глупая улыбка блуждала на его лице. Такие признания делаются только перед смертью.

– Я все погубил. Себя, армию, республику. Что мне теперь делать? – спросил он у моря.

Закрыв лицо руками, Клеопатра тихо заплакала.

Каждый из них в одиночку стоял перед лицом надвигающейся катастрофы. Мнимая любовь, словно черный налет, была смыта войной, обнажив две несчастные судьбы, два угнетенных, изъеденных пороком сердца.

12

Перед началом сражения Антоний дал команду поднять паруса, так как те были тяжелы, занимали много места и могли помешать делу. Солдаты отнеслись к этому как к дурному знаку. Флот Антония состоял из тяжелых и неповоротливых трирем, в то время как флот Агриппы был из легких и быстроходных кораблей – либурнов, которыми любили пользоваться пираты. Это позволило Агриппе оснастить корабли поясной броней против таранов, а также метательным оружием и гарпангом – серпоносным брусом, который мог нарушить оснастку корабля или даже перевернуть его.

Корабли Антония выстроились полумесяцем у узкого выхода из Амбрийского залива. Он командовал правым флангом, военачальник Сосий – левым, позади центральной части флота размещалась флотилия Клеопатры, сама она со своей сокровищницей находилась на судне «Антония».

План Октавиана был прост: выманить Антония в открытое море, после чего окружить его с флангов. Благодаря маневрам, которые начали проводить два флота, в центральной части образовался разрыв, что позволило флотилии Клеопатры внезапно вырваться вперед и, пользуясь полуденным бризом, повернуть на юг и выйти в открытое море. Несмотря на отчуждение, возникшее между ними с Антонием, Клеопатра действовала согласно их общему военному плану – прекрасно понимая, что самодеятельность и сведение счетов здесь неуместны. Ведь на кону были ее жизнь и будущее Птолемеевской державы.

Спустя много лет с легкой руки Октавиана будет распространена одна легенда, унижающая как Клеопатру, так и Антония. Из поколения в поколение римляне пересказывали друг другу, как якобы смертельно напуганная египетская царица предала Антония, покинув его одного в бою. Тот же, находясь в глубокой зависимости от царицы, бросив на произвол судьбы своих верных солдат, бежал следом за ней. В эту историю поверили все, кто не видел сражения, ибо она представляла ненавистную египетскую блудницу в самом позорном виде. Так римляне свели с Клеопатрой счеты.

После короткого боя Антонию также удалось прорваться в открытое море, но большую часть его флота постигла неудача. Погибло сорок кораблей, сто тридцать судов сдались в плен, пять тысяч легионеров было убито.

Через три дня Антоний и Клеопатра достигли военной базы на мысе Тенар, что на юге Пелопоннеса, и стали ждать сухопутные войска Канидия. Однако… Октавиан успел перехватить Канидия и предложил ему выгодные, не порочащие военной чести условия.

Приняв условия Октавиана, Канидий и его армия сдались.

Потрясенные и удрученные, Антоний с Клеопатрой отплыли в Египет. По дороге они узнали о капитуляции своего войска в Северной Греции и о том, что военачальник Антония в Киренаике – Скарп – также перешел на сторону Октавиана. Круг замкнулся.

Война, которая задумывалась как легкое театральное действо, обернулась гибелью армии и флота, крушением Птолемеевской державы и надежд о новом мировом устройстве. А самодовольство, которое так долго ослепляло Антония и Клеопатру, в итоге разрушило их судьбы.

13

Клеопатра вернулась в Александрию и, опасаясь волнений и мятежей, которые могли быть подняты против нее, объявила о своей победе. Старый излюбленный способ египетских царей скрывать свои неудачи. То, что рано или поздно ложь обнаружится, ей было безразлично – царица намеревалась вырвать у судьбы времени для спасения.

Сидя перед зеркалом, Клеопатра рассматривала свое отражение – седеющие волосы, которые теперь приходилось красить, полное стареющее лицо, красные заплаканные глаза. Она рыдала весь день, проклиная богов и свою ненавистную судьбу.

– Злая у меня судьба! Ох, злая, – удрученно шептала она.

Аполлодор крепко обнял ее за плечи.

– Ты должна держаться и бороться. Ты – царица из рода Птолемеев.

Сквозь слезы Клеопатра рассматривала седые волосы советника и глубокие морщины на родном и верном лице. Неизменными остались только глаза – острые, умные, проницательные.

Старик утешал старуху.

– Вот и кончилось все, – обреченно и устало прошептала Клеопатра. – Почему я? Почему со мной все это случилось? Ведь в пророчестве было сказано, что я – мессия?

Аполлодор тяжело вздохнул.

– Пороки погубили тебя. Старые птолемеевские пороки, передающиеся от царя к царю.

– Что ты говоришь?

– Ты и сейчас боишься правды? Что ж, может, это и к лучшему.

Клеопатра замолчала. Она прекрасно понимала, что имел в виду Аполлодор, однако ей не хотелось об этом говорить. Ощущение близкой гибели, мелькавшее в дворцовых галереях лицо смерти – все это парализовало ее мысли и волю. Разбираться с прошлыми ошибками ей больше не хотелось.

– Я решила отметить совершеннолетие Цезариона. Он вполне способен сам править страной.

– Ты делаешь большую ошибку.

– Отчего?

– Ты подставляешь мальчика. Когда Октавиан войдет в Александрию, он первым делом будет искать его, как своего давнего соперника и врага.

– Что ты говоришь? Он никогда не будет здесь! – Клеопатра сама не поверила в то, что сказала. Ведь это было очевидно.

– Я все равно отпраздную совершеннолетие, – упрямо повторила она.

– Опять ты меня не слушаешь, – устало произнес Аполлодор. – Сколько раз тебе мешало глупое упрямство, и опять ты взялась за старое.

Они оба надолго замолчали. Клеопатра – потому что ей больше нечего было сказать, а Аполлодор – потому что устал бороться с царской самонадеянностью.

– Что мне делать?

Царица смотрела на него, как побитая собака. Такие умирают долго и мучительно.

– Спасайся, – как-то безразлично ответил советник. Вся его жизнь была связана с этой женщиной. Ее поражение поставило точку также и в его судьбе. Он давно пресытился властью и богатством, в какой-то момент осознав, что нет ничего важнее в жизни гордости и свободы.

– А ты что будешь делать? – глотая слезы, спросила царица. – Теперь ты предашь меня?

Ее голос был надломлен, как и вся ее судьба.

Аполлодор долго смотрел на нее. Но он видел не стареющее и заплаканное лицо, а лицо семилетней девочки с глубокими черными глазами, в которых светились ум и порок. Что он подумал тогда? Что из этого одинокого, озлобленного волчонка может вырасти гордая и великая царица. Поощрениями и наказаниями он воспитывал ее волю и характер, учил бороться с низменными желаниями и пороками. Все-таки следует найти в себе мужество и посмотреть в глаза Маат – ученица так и не превзошла учителя, обесценив и свою, и его жизнь.

– Тоже буду спасаться, – грустно ответил Аполлодор, и его голос почему-то дрогнул.

Царице захотелось, чтобы он опять обнял ее. Но советник повернулся к ней спиной. Прямой, гордой, ни перед кем никогда не склонявшейся спиной. И вышел из спальни.

Клеопатра долго прислушивалась к его шагам. Потом они затихли. И наступила тишина…

14

Торжественное празднование официального совершеннолетия Птолемея Цезаря стало последним государственным праздником при Клеопатре. На этой пышной и роскошной церемонии присутствовали жрецы, номархи и вся египетская знать. Многие не понимали, для чего это делается, если Октавиан не сегодня завтра войдет в Александрию. Самые прозорливые и дальновидные жалели несчастного мальчика, считая, что его обезумевшая от страха мать – весть о поражении Клеопатры при Акции была уже распространена некими добрыми людьми – приносит его на заклание.

Свою роковую ошибку Клеопатра поняла спустя несколько дней, когда на сторону Октавиана начали переходить ее вассальные цари. Осознав, что в смертельной опасности находится не только она, но и ее сын, Клеопатра решила выслать его из Египта. В сопровождении наставника Родона и частью царской казны Цезарион был отправлен в верховья Нила, затем через канал он должен был доплыть до порта Береника, а оттуда – в Индию. Но видимо злой рок, всю жизнь преследующий его мать, коснулся также и его судьбы. Родон предал своего воспитанника, и люди Октавиана схватили Цезариона в порту Береника… Но все это случится позже.

В Александрии еще оставались несколько римских легионов, но ни сама Клеопатра, ни Антоний были не в состоянии продолжать войну.

Целыми днями отчаявшийся и сломленный Антоний сидел запершись в своей спальне. Он пил, спал, просыпался и вновь пил. Каждый новый день был для него мукой, так как с каждым днем он все больше понимал, что проиграл не просто морское сражение – он проиграл всю свою жизнь. Что его не просто предали военачальники и друзья, приняв сторону Октавиана, – а он предал самого себя.

Клеопатра не желала утруждать себя его переживаниями и уж тем более не собиралась его утешать. Этот мужчина был постоянным напоминанием ее поражений и просчетов. А еще он стал невыносимой обузой, от которой царица хотела избавиться, но пока не знала как.

Скрестив на груди руки, она презрительно наблюдала за тем, как пьяный Антоний пытался подняться, чтобы ее приветствовать. Сидя на полу, он удрученно развел руками и заплетающимся языком произнес:

– Прости, дорогая, совсем не могу встать.

– И не надо! – гневно закричала Клеопатра. – Ты вообще уже ни на что не годен! Сволочь! Подонок!

Она в ярости принялась бить его по голове и таскать за волосы. Антоний слабо отбивался, он совсем был не против того, чтобы прямо сейчас его и убили. Наконец, выбившись из сил, тяжело дыша, Клеопатра сказала:

– Надо думать, как спасаться. Ты слышишь, надо спасаться!

– Слышу, слышу. – Антоний завалился на бок и заплакал.

Клеопатра схватилась за голову. О, боги, боги, как же он жалок и ничтожен! Неужели это от него она родила троих детей? Царица понимала, что у Антония, которому было уже пятьдесят три года, не хватает сил справиться с постигшей его жизненной катастрофой. Что для зрелого человека упасть с вершины мира в бездну – трагедия и смерть. Это в молодости можно падать и вставать, в чем она убедилась на собственном опыте, а вот позже… Быть консулом, первым человеком в Риме, называться великим полководцем, и в одночасье все потерять и стать никем – это могло сломить любого мужественного человека, а уж Антония и подавно. Клеопатра все это понимала и даже сочувствовала, – иначе разве пришла бы она к нему? – но вопрос заключался в том, кто же поймет ее? Потерявшую не меньше, а гораздо больше Антония? Пережившую не просто катастрофу, а трагедию, ведь у нее были дети, наследники рода Птолемеев. И для нее вопрос состоял не в том, как спасти одну себя, но как уберечь свой род, сохранить семейную царскую династию.

Как только распространилось известие о том, что Клеопатра не выиграла, а проиграла сражение, Египет наводнили воззвания с призывом свергнуть царицу, которая продалась римлянину, погубила страну и окончательно отдала ее во власть Рима. Ситуация, в которой оказалась Клеопатра, была гораздо более отчаянна, чем личная драма Антония, которому Октавиан разрешил вести частную жизнь в колониях империи.

– Послушай же, что я придумала! Да прекрати ты реветь!

Сев рядом с Антонием, она обняла его.

– О, боги, боги, за что мне все это? Ты слышишь меня?

Всхлипывая и мыча, Антоний кивнул головой. То были пьяные слезы, слезы усталости, беспомощности и одиночества. Клеопатра и сама готова была разрыдаться. Но на что это тогда будет похоже? Один из двоих просто обязан держаться и искать выход. Жаль, что столь непосильной задачей вынуждена заниматься она.

– Мы уйдем на Восток. Я думаю, в Индию. У меня много сокровищ. Они достались мне от отца, и я берегла их всю жизнь. С их помощью мы станем правителями какого-нибудь княжества, начнем собирать армию и отвоюем Египет.

Прекратив плакать, Антоний внимательно слушал царицу. Хоть он и был пьян, но сказанное мгновенно дошло до него. Вот оно – спасение!

– А как мы туда доберемся?

– Через Нил и Красное море.

– Когда?

Царице стало грустно. И в самом страшном сне ей не могло привидится бегство из Египта. Бросить родину, трон, семейную усыпальницу – ради спасения собственной жизни. А может… Как и подобает царям, которые все потеряли… Нет! Она соберет новую армию, вернется в Александрию, восстановит Птолемеевскую империю.

– Завтра начнем собираться.

15

Они покинули Александрию тайно ночью. Главный советник Аполлодор объявил, что царица на некоторое время оставила город для восстановления сил. В начале путешествия удача сопутствовала беглецам. Они покинули Египет, как и задумывали, через Нил и Красное море, но когда суда стали тащить волоком по суше к Геропполису, царь набатейцев Малх – незадолго до этого принесший клятву верности Октавиану – напал на их стоянку и сжег все корабли. Клеопатра тут же послала наемных убийц, чтобы те расправились с Малхом, но продолжать свой путь они с Антонием больше не могли. Боги противились ее бегству, случайность, что снова вмешалась в ее судьбу, предопределила дальнейший ход событий. Клеопатра вернулась в Александрию. Чувствуя, что развязка близка, царица стала продумывать новые планы спасения, но уже заботясь лишь о себе. Антония она предоставила самому себе.

Пройдя победным маршем Сирию, Октавиан разбил лагерь в Финикии. Ощущая себя победителем, он стал собирать сведения и искать людей, которые хоть что-то знали или слышали о сокровищах фараонов, которые так тщательно оберегали Птолемеи. Римская империя вступала в новый период могущества, огромные земли и новые царства стали ее колониями, чужеродные культуры и религии внесли новые краски в ее палитру. Управление столь огромной и разноликой империей предъявляло определенные требования к будущему властелину: он должен был быть особым, незаурядным человеком, обладающим сильной волей и глубоким острым умом. А еще было нужно очень, очень много денег.

Именно это обстоятельство и стало для царицы последней возможностью выиграть схватку, правда уже не за мировое господство и новое мировое устройство, а за свою жизнь и жизнь своих детей.

– Диомед, ты отвезешь письмо Октавиану и вот это. – Клеопатра протянула секретарю диадему и скипетр – знаки царской власти.

Диомед пораженно посмотрел на царицу.

– Что требовать взамен?

Клеопатра обхватила плечи руками. Даже здесь, во дворце, она чувствовала, что Октавиан сильнее, умнее и хитрее ее. Ей не переиграть его. Своей римской сандалией он раздавит ее, словно букашку. О, боги, почему именно с ней случилась эта катастрофа? Почему именно она? В ее роду было столько бесславных и подлых царей и ни при одном Египет не находился в такой беде!

– Сохранение власти Птолемеев в Египте.

В угнетенных и мрачных чувствах Клеопатра ждала возвращения Диомеда. Быть может, ей следовало отправиться самой? Но это уж слишком! Египетская вселенская царица едет на поклон к римскому консулу! Чушь!

– Что? Что он ответил? – накинулась Клеопатра с вопросами на Диомеда, как только тот вернулся.

Секретарь пожал плечами и развел руками.

– Он все принял, Божественная. Но ничего не ответил.

– Как?

Царица зашаталась. Ни один из Птолемеев так не был унижен… Клеопатра ушла неуверенной походкой, сломленная и удрученная, она закрылась в своих комнатах.

Антоний, прознав о том, что Клеопатра за его спиной пытается наладить переговоры с Октавианом, решил не оставаться в стороне. Он отправил к бывшему соратнику старшего сына Антиллу, с деньгами и сообщением, что готов стать частным лицом. Октавиан вежливо выслушал посланника, принял деньги – столь необходимые его армии! – и отпустил восвояси, так ничего и не ответив.

– Как они к тебе зачастили, – насмешливо произнес Меценат, – только успевай подставлять мешки для золота!

Октавиан слегка улыбнулся.

– Интересно наблюдать за поведением людей, которые чувствуют смерть, знают, что все потеряли, даже будущее собственных детей, но по какой-то непонятной причине цепляются за жизнь. Как ты думаешь, в чем причина?

Меценат пожал плечами.

– Надежда. Да и потом, жажду жизни не так-то легко убить. Вопрос в том, как долго она будет в них сильна…

Октавиан задумался.

– А ты знаешь, если бы все это случилось со мной, я бы не раздумывая покончил с собой. Ибо нет ничего важнее для государя, чем гордость и чувство собственного достоинства.

Через несколько дней к Октавиану прибыл очередной посланник от Клеопатры – учитель ее детей Эвфроний. В этот раз царица сообщала, что готова отречься от престола в пользу детей.

– Как себя чувствует Клеопатра? – спросил Октавиан после того, как прочел послание.

Эвфроний попытался сделать радостное и довольное лицо, но оно получилось у него вымученным и уставшим.

– Царица чувствует себя хорошо! Проводит государственные советы, принимает чиновников.

– Эвфроний, – мягко перебил его Октавиан, – ты же прекрасно знаешь, что еще немного, и я войду в Александрию. От моего расположения будет зависеть твоя дальнейшая судьба.

Эвфроний опустил глаза. После недолгого молчания и внутренней борьбы, он заговорил:

– Царица в отчаянии. Никто не узнает ее, она стареет на глазах.

– А что Антоний?

– Пьет. Все время пьет. Из-за этого они постоянно скандалят.

– То есть, согласия между ними нет? – уточнил Октавиан.

Эвфроний кивнул.

– Что передать царице?

– Что? Она все сохранит за собой при условии, – Октавиан выдержал многозначительную паузу, – при условии, что казнит или изгонит Антония. Это уже на ее выбор.

Эвфроний тяжело сглотнул.

– Господин!

– Слушаю тебя.

– Пощадите детей! Они ни в чем не виноваты и ничем вам не угрожают!

– Полно тебе, Эвфроний, я же не мясник какой-нибудь! Я не трону детей. Более того, их ждет блестящее будущее. Они будут жить и воспитываться в Риме.

– Как… – начал было Эвфроний, но тут же заткнулся. Он хотел спросить, как дети попадут в Рим, если все останется за Клеопатрой? Но чутье подсказывало ему, что вмешиваться в эту тонкую политическую игру нельзя. Если об этом прознает Клеопатра, она зарежет детей собственноручно.

– А почему в Риме? – все-таки не удержался он.

– Ну… Я думаю, что такого города, как Александрия, вообще не будет.

Эвфроний в ужасе посмотрел на Октавиана.

– Как это?

– На его месте я построю римский город Никополь. Уверен, он превзойдет Александрию.

Эвфроний грустно усмехнулся. Какое незавидное будущее их всех ждет.

– Вы со мной так откровенны, потому что желаете, чтобы я все рассказал царице?

– И это тоже, – Октавиан согласно кивнул.

– А если я не расскажу?

– Твое право. В любом случае я ничего против тебя не имею.

16

Предложение Октавиана повергло Клеопатру в безнадежное отчаяние. В тот момент она еще не была готова к убийству отца своих детей. У нее не было полководца, который мог бы возглавить остатки армии и дать решающее сражение Октавиану. У нее не было возможности искать военную помощь за пределами Египта, так как все ее вассалы присягнули на верность Октавиану. И те земли и царства, которые ей достались с легкой руки Антония, так же легко были ею потеряны. Чего же ждать? Что еще предпринять? Близился финал, кровавая и страшная развязка. Клеопатра не знала и даже не догадывалась о том, что египтяне, простые земледельцы и каменщики, пекари и ткачи, готовы встать под ее знамена и защищать свою землю. Обратиться за помощью к народу, который для Птолемеев всегда был пылью на их золотых сандалиях, даже в голову ей не пришло. Она больше доверяла номархам и жрецам, но те, учуяв, что появилась реальная возможность избавиться от взбалмошной и нелюбимой царицы, то заискивающей перед Римом, то ведущей против Рима войну, начали вести собственные переговоры с Октавианом. Римский консул был для них олицетворением стабильности и покоя, а также возможностью жить традиционно, по старым египетским обычаям, в чем Октавиан не преминул их заверить.

Именно в эти дни, чтобы не сойти с ума от ожидания развязки и жестокой реальности, Клеопатра вновь начала устраивать пиршества. Они проводились во дворце и участвовать в них могли только самые приближенные лица. Царица даже дала всему этому название – «Союз смертников». Разумеется, никто из придворных и не думал ради царицы отдавать свою жизнь, но вот напоследок – все уже понимали, что дни Клеопатры сочтены и вскоре вместо нее будет другой царь, ставленник Октавиана – поживиться царскими подарками хотелось каждому. Ко всем этим увеселениям примкнул и Антоний. И, быть может, перед лицом надвигающейся беды и неминуемой гибели Антоний и Клеопатра вновь сблизились. Как и в лучшие времена, они плясали, пили, шатались по тавернам. Клеопатра заставляла именовать себя мессией нового порядка, а Антоний – властелином Восточной Римской империи. Они вели себя так, будто ничего не случилось. А чтобы пиршествам придать пикантность и остроту, Клеопатра приказала каждый вечер подавать яд, который испытывала на собаках и кошках. В глубине души царица понимала, что Октавиан не оставит ее в живых. К тому же птолемеевская гордыня не позволила бы ей умереть от руки ненавистного чужеземца, противного римлянина. Оставался только один путь: принять смерть, выпив яд.

Когда пир заканчивался и Клеопатра уходила к себе, она горько и надрывно рыдала, не веря в то, что все это происходит именно с ней и что жить ей осталось совсем недолго. Как же она умудрилась так глупо попасть в такую ужасную переделку? И как невыносимо знать, что вскоре ее сердце перестанет биться, а Октавиан будет жить и здравствовать. Как страшно думать о том, что из-за нее на славный и могущественный род Птолемеев падут позор и презрение. Иногда, когда вечера она проводила с детьми, на душе становилось спокойней, впрочем, такое редко случалось. Ей не хотелось, чтобы дети запомнили ее поверженной и сломленной.

Когда Октавиан взял Пелусий, конец стал очевиден. Пелусий был последним форпостом Александрии. Именно падение Пелусия повлекло за собой поражение и смерть Береники. Именно под стенами этого города она сама намеревалась дать решающее сражение Потину и Арсиное. И вот теперь Пелусий пал, чтобы поставить точку в Птолемеевской династии.

17

– Что с тобой? Ты куда? – спросила царица Антония, не веря в то, что видит его в военных доспехах и с мечом в руке.

– Драться с Октавианом! – задорно отвечал Антоний.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Лучше, чем когда-либо!

– Это заметно, – Клеопатра тяжело вздохнула. – Удачи тебе, славный воин!

– Ты смеешься?

– Нет, – царица покачала головой. – Если ты действительно сегодня одолеешь Октавиана, я буду самой счастливой женщиной на свете.

Антоний поцеловал ее в щеку. Его глаза радостно блестели, он будто помолодел.

– Я чувствую удачу!

Флот Октавиана находился недалеко от Александрийского маяка, а легионеры заняли позицию между ипподромом и городскими стенами.

Первого числа месяца августа Октавиан одержал удивительную победу, не потеряв ни одного солдата. Конница и пехота Антония, завидев знамена Октавиана, тут же сдались. А флот, выйдя в море, поднял весла вверх, что также означало покорность победителю. Антоний долго метался среди солдат, призывая их в атаку, но все было тщетно. Его принесли во дворец в беспамятстве, поверженного и отчаявшегося.

– Я так и думала, – тихо прошептала Клеопатра, сидя в кресле и держа Аполлодора за руку. – Я так и думала.

– И что теперь? – грустно спросил советник, еще крепче сжав руку Клеопатры в своей.

Тяжело вздохнув, она с усилием произнесла:

– Объяви, что Марк Антоний, бывший римский консул и властелин восточной части Римской империи, больше не является моим мужем. И… пусть убирается восвояси.

– Октавиан прислал тебе письмо.

– Что в нем?

– Он предлагает тебе убить Антония, после чего ему будет легче проявить благосклонность к твоей судьбе.

– Насколько легче?

– Не уточняет.

– Тогда о чем с ним говорить?

– И все же Антоний может тебе еще пригодиться. Октавиан неспроста хочет его смерти.

– Ты прав. Я скажу Диомеду, чтобы он привел его в мой мавзолей.

– Ты решила там укрыться? Не лучше ли во дворце? Как и подобает царям?

– Во дворце он может убить меня в любой момент. Я не доверяю больше своей страже. А в мавзолей ему не проникнуть.

Прижавшись к Аполлодору, царица в сердцах прошептала:

– Как хорошо, что его успели достроить.

Стены мавзолея были сложены из больших квадратных плит темно-серого гранита. Широкий фасад, с массивными воротами, увенчанными крылатым солнечным диском производил внушительное впечатление. По обе стороны диска в сводчатых нишах возвышались статуи Клеопатры и Антония, а над карнизом – медные фигуры любви и смерти, славы и безмолвия. Массивная медная дверь устояла бы перед любым осадным тараном. По ее бокам возвышались сфинксы из темно-зеленого диорита. Величие и роскошь должны были стать вечным приютом для двух владык, решившихся изменить мир, в котором народы жили бы в согласии, Запад и Восток – в единении, а династия Птолемеев стала бы господствующей династией нового порядка.

С собой в мавзолей Клеопатра взяла Хармион и Ираду, лекарь Олимпа должен был доставлять сведения и еду и всегда наготове держать яд, Аполлодор отвечал за жизнь детей. Запершись в мавзолее, царица принялась ждать переговорщиков от Октавиана. Вечером в массивную дверь мавзолея постучали. Думая, что это люди Октавиана и уже продумывая свои требования, Клеопатра выглянула из окна. Однако внизу стоял Диомед, а у его ног лежал…

– Кто это, Диомед?

– Божественная, это Антоний! Он пытался покончить с собой.

Царица вскрикнула. Такого поворота событий она совсем не ожидала. Более того, она была уверена, что малодушный Антоний никогда не решится на такой шаг. Видимо, его отчаяние было настолько сильным, что смогло перебороть страх смерти.

– О, боги, боги, о чем же мне тогда говорить с Октавианом? – в ужасе прошептала Клеопатра.

Оставив окно открытым, она бросилась к двери, помогая Диомеду внести Антония. Тот еще дышал, но был очень плох. Положив его на ложе и укрыв одеялом, царица дала ему немного вина. Потом села рядом. Взяв Антония за руку, она с ужасом чувствовала, как из него выходит жизнь.

Смерть… Череда смертей, тянущихся за ней с детства. Теперь она была уверена, этой очереди пришел конец. Ах, Антоний, Антоний… Как же он ее подвел!

В это мгновение Антоний открыл глаза, слабо улыбнулся, смертельная бледность разливалась по его лицу.

– Видишь, я все-таки смог это сделать, – слабо прошептал он.

Клеопатра удрученно на него смотрела.

– Ты опять меня подвел.

– Ну что поделать… – Антоний закашлялся. – Нет бесчестья в том, что я уступаю свое место другому римлянину…

– Нет бесчестья? – гневно вскричала царица. – Ты только и думаешь, что о себе! А как же я! Наши дети!

– Божественная, – тихо сказала Хармион, прикоснувшись к ее руке, – он умер.

– Умер?

Клеопатра недоверчиво смотрела на Антония. Его лицо было белым, а грудь больше не поднималась.

– Действительно умер, – тихо и обреченно прошептала царица, поднеся руку к горлу.

В зале, отделанном черным мрамором, стояла тишина. По стенам и полу от факелов в серебряных подставках плясали причудливые тени.

18

Октавиан начал вести переговоры с Клеопатрой на следующий день после того, как вошел в Александрию. Он и его приближенные разместились в царском дворце. Пройдясь по дворцовым галереям и осмотрев тронный зал, Октавиан направился в личные покои Клеопатры. Что им двигало? Любопытство или желание лучше понять женщину, которая бросила ему вызов? Это так и осталось его тайной.

– Это ее спальня? – спросил он у Аполлодора, теперь уже бывшего главного советника.

– Да, господин.

Октавиан с интересом осматривался по сторонам: мраморный пол, стены, фрески, гипсовые бюсты, дорогая изысканная мебель, огромная кровать на золотых львиных лапах… Затем он прошел в таблиний. Аполлодор терпеливо ждал.

– Я смотрю, она любит читать, – заметил Октавиан, вернувшись в спальню. – В таблинии огромные полки книг.

– Да, господин, царица склонна к наукам и языкам, – с царским достоинством отвечал Аполлодор.

– А где жил Цезарь?

Сириец внимательно посмотрел на Октавиана.

– Цезарь жил в этой спальне.

– Ба! – консул усмехнулся. – Я буду жить в других комнатах.

– Как скажете, господин.

– Прокулей! Корнелий! Отправляйтесь в мавзолей и убедите Клеопатру выйти оттуда. Если у вас не получится, – Октавиан мило улыбнулся сирийцу, – я отправлю туда Аполлодора со всеми детьми, которые находятся на его попечении.

Выдержав взгляд Октавиана, сириец спросил:

– Я могу идти?

– Можешь. Да, кстати, а где Антоний?

– Не знаю, господин. Его со вчерашнего дня никто не видел.

Долго и нудно Прокулей уговаривал царицу открыть ему двери. Клеопатра заявила, что сделает это только в том случае, когда Октавиан поклянется сохранить трон за ее детьми.

– О, боги, да мы отсюда никогда не уйдем! – в сердцах воскликнул Корнелий. – Продолжай с ней говорить, – обратился он к Прокулею, – а я обойду мавзолей.

Каково же было его удивление, когда он обнаружил у одной из стен следы крови на песке и открытое окно. Не долго думая, Корнелий приказал легионеру принести длинную лестницу. Приставив ее к окну, он через несколько мгновений оказался в зале мавзолея и… пораженно замер. На позолоченном ложе лежал бездыханный и уже омытый Антоний. Выглянув из окна, Корнелий дал знак легионерам подниматься к нему. Не спеша он спустился вниз, к главной двери. Увидев его, Клеопатра издала крик раненого зверя. Дикая боль и отчаяние сдавили ее сердце. Как же так? Почему именно так?

Выхватив кинжал, который она накануне прикрепила к поясу, Клеопатра попыталась вонзить его в грудь. Но Корнелий оказался проворнее.

Выбив кинжал из рук Клеопатры, он изо всех сил стал трясти ее за плечи.

– Это ты убила Антония? Ты?

– Он сам! – сквозь рыдания прокричала Клеопатра.

Оттолкнув царицу в сторону, Корнелий открыл главные двери. Испуганные Ирада и Хармион помогли Клеопатре подняться.

– Отныне ты под стражей, – надменно промолвил Корнелий.

19

Клеопатра не намеревалась идти к Октавиану и просить того о пощаде. Оставшись без кинжала, она отказалась от еды и питья.

К смерти Антония римляне отнеслись двояко. Одни искреннее горевали и сожалели, другие говорили, что этот волокита и пьяница получил по заслугам. Хлопоты о похоронах Марка Антония Октавиан отказался взять на себя, оставив это Клеопатре.

«Одиннадцать лет назад ты объявила Антония своим мужем и заставила развестись с благородной Октавией. Вот и хорони теперь его сама», – передал он через Корнелия Долабеллу, который охранял царицу. Клеопатра безучастно выслушала ответ Октавиана. Во всем ее облике сквозили надломленность и отчаяние.

Бывшего римского консула Марка Антония хоронили согласно древним обычаям египетской земли. Клеопатра долго сидела у могилы, ни о чем не думая и ничего не чувствуя. Ей было странно, что Октавиан не приходит и не убивает ее. «Он наслаждается», – подсказывал ей внутренний голос. «Он ищет сокровища», – убеждал ее голос разума.

Вечером ей стало плохо, а ночью началась лихорадка. Ирада и Хармион никого не подпускали к сгорающей в жару царице, и лишь после того, как Октавиан пригрозил, что убьет всех ее детей, они дали возможность лекарю Олимпе приступить к лечению.

Лихорадка протекала в самой тяжелой форме.

– Она совсем не хочет бороться за жизнь, не хочет, – бормотал себе под нос Олимпа.

Целыми днями и ночами он не отходил от царицы, выхаживая ее и выслушивая лихорадочный бред. Она вспоминала свою семью, Цезаря, Рим, о чем-то спорила с богами. Иногда Олимпе казалось, что, находясь между жизнью и смертью, Клеопатра вспоминает всю свою жизнь, только с точностью до наоборот.

– Как странно, как странно, – шептал Олимпа, прислушиваясь к бессвязным словам царицы о добрых братьях и сестрах, о какой-то горе Олимп и многочисленных детях от Цезаря, о суде Осириса и своем прощении. Иногда лекаря посещала мысль облегчить страдания царицы. Но стража ни на мгновение не оставляла его одного.

Через три дня Клеопатра пришла в себя. Открыв глаза, она долго смотрела на мраморный расписной потолок, а в ушах еще звучало древнее кеметское заклинание: «Я чиста, я чиста, я чиста».

– Я чиста, Олимпа, – тихо прошептала царица.

– О чем вы, Божественная?

– Я получила прощение богов.

– Прощение?

– Да, – Клеопатра почувствовала, как по щекам побежали слезы. – Бог Тот записал мое имя в папирус, а вот я сама… Если бы ты знал, как я устала жить.

Олимпа грустно вздохнул.

– Божественная, я обязан сообщить Октавиану, что вы пришли в себя.

– Для чего?

– Он хочет вас видеть.

– Пусть приходит. Мне уже все безразлично.

Октавиан и Клеопатра не виделись четырнадцать лет. Но все эти годы незримо присутствовали в жизни друг друга. Все свои дела они вели с оглядкой друг на друга, и если бы не вражда, они вполне бы могли стать отличными друзьями. К тому же был человек, которого они оба любили и который искренне любил их обоих, который оказал огромное влияние на их судьбу и память о котором они чтили. Все эти годы между ними стоял Цезарь, и из года в год они доказывали друг другу, кого, по их мнению, он больше всего любил.

В памяти Октавиана Клеопатра была молодой, стройной, властной и честолюбивой женщиной. Он понимал, что годы ее изменили, но все равно не сумел скрыть удивления, когда увидел опустившуюся, толстую женщину с грязными спутавшимися волосами. «Бедный Антоний, – почему-то подумал он, – Цезарю повезло больше».

Сев перед ней, Октавиан терпеливо ждал вопросов или хотя бы слез. Но Клеопатра молчала.

С завистью она рассматривала молодого – он был младше ее на шесть лет – во цвете лет римского консула. Он был все так же горд, красив и безупречен. Юноша превратился в возмужавшего мужчину, в руках которого была безграничная власть. И ведь она сама этому посодействовала.

– Ну что ж, если тебе не о чем меня спросить, тогда мне есть что тебе сказать. Вот, – Октавиан показал папирус, – письмо от верховных жрецов и номархов Египта, в нем они называют тебя изменницей и требуют твоего низложения.

Царица горько усмехнулась, к горлу подступил ком.

– Несчастные, жалкие людишки.

– Жалкие?

– Да. – Клеопатра внимательно посмотрела на Октавиана. – Осирис прав, нет ничего позорнее трусости.

– Какой Осирис? А, это какой-то древний египетский бог?

– Он не какой-то. Он есть.

Октавиан с сочувствием посмотрел на царицу.

– Я смотрю, тебе совсем плохо стало.

Клеопатра покачала головой.

– Нет, я просто многое поняла. Удовлетвори просьбу моих подданных.

– Вот как! Ты признаешь себя изменницей?

– Да, я предала Кемет. – Царица удивилась тому, как легко она это сказала. Права была проклятая царица Нефертити: когда все пройдено и смерть держит тебя за руку, все самое страшное становится легким и простым.

– Что предала?

– Так местные жители называют свою землю, а мои предки греки переименовали ее в Египет. Ты же знаешь, греки любят все переименовывать.

– Я сочувствую тебе, несчастная женщина. Тебя предали все.

Октавиан внимательно смотрел на Клеопатру. Все эти долгие годы он чувствовал ее ненависть к себе. И вот теперь она – само спокойствие и смирение. Наверное, так бывает с теми, кто, оказавшись на вершине мира, упал с нее, но не разбился, а вынужден долго и мучительно умирать.

– Ты знаешь, недавно мой друг Меценат написал прелюбопытнейшие сочинения. Точнее, два сочинения. Первое о том, как похотливая египетская царица за ночь с ней казнила мужчин. А второе, как подлая и неверная Клеопатра бежала с поля боя, бросив на произвол судьбы Антония, а затем обманом склонила его к самоубийству.

Клеопатра поднесла руку к горлу.

– Зачем ты так со мной? Ты мне мстишь?

– Нет, это не я. Это римский народ, который ты унижала и собиралась поработить.

– А вот Цезарь считал, что я…

– Меня не интересует, – надменно прервал ее Октавиан, – что говорил и думал о тебе мой приемный отец, – не без удовольствия подчеркнул он.

Клеопатра грустно улыбнулась, на глаза навернулись слезы.

– Да, из нас двоих он выбрал тебя. Но я больше не злюсь на него. Он мне все объяснил.

– Объяснил? Когда?

– На суде Осириса.

– О, боги! – Октавиан поднялся с кресла. – Вижу, ты окончательно помешалась. Оно и не мудрено после всего пережитого. Заявляю тебе, что ты отправляешься вместе со мной в Рим, где я проведу тебя в своем триумфе. Ах да, чуть не забыл, – Октавиан хлопнул себя по ноге, – мне же Верховный жрец дал вот это.

Он показал ей пожелтевший папирус. Клеопатра мгновенно его узнала. Это был план храма, в котором хранились сокровища фараонов. Ей стало дурно. «Вот и все. Вот и все», – зашептал назойливый голос.

Октавиан медленно развернул папирус.

– Здесь план и список сокровищ фараонов. Они ведь тебе ни к чему, а для армии и империи пригодятся.

Глаза царицы загорелись нехорошим огнем. Она сдерживала себя изо всех сил, так хотелось вгрызться в глотку Октавиану.

Сквозь зубы она процедила:

– Пользуйся, разрешаю.

Октавиан весело рассмеялся.

– Так и поступлю.

Уже возле самой двери Клеопатра окликнула его:

– А что мои дети?

– Дети? С ними все будет хорошо. Я клянусь, что не обижу их и превосходно их воспитаю.

Выйдя из мавзолея, Октавиан подозвал к себе Долабеллу.

– Долабелла, если ты сегодня увидишь, что к Клеопатре кто-то пришел или что-то принес, или она решила выпить вино, которое ты раньше у нее никогда не видел, – не препятствуй ей в этом.

– Хорошо, господин.

– Да, и постарайся, как бы между прочим, сказать о том, как ты сочувствуешь тому, что ей придется ехать в Рим и участвовать в триумфе. Обязательно скажи, что Октавиан, – консул показал на себя, – после триумфа любит устраивать публичные пытки пленным.

– Хорошо, господин. – Долабелла удивленно смотрел на Октавиана. – А что, пытки будут?

Октавиан еще ближе подошел к Долабелле и вразумительно произнес:

– Конечно нет! Я же не мясник! Но когда твоя телега перегружена лишними товарами, что ты делаешь?

– Сбрасываю их.

Октавиан многозначительно посмотрел на Корнелия.

– Все будет сделано должным образом, господин.

20

Клеопатре снился удивительный сон, будто, гуляя по царскому саду, она вышла ко дворцу. Залитый солнечным светом, он был великолепен как никогда!

– Сестра! Сестра! Иди к нам! – весело закричали ей Береника и Арсиноя, выглядывая из дворцовых окон.

Клеопатра на мгновение закрыла глаза. Как же давно она не видела их! Как соскучилась по всем родным!

Клеопатра сидела на самом лучшем месте за пиршественным столом. Здесь была вся птолемеевская семья. Слушая их смех и шутки, царица чувствовала, как ее сердце, много лет назад обращенное в камень, оживает. По правую руку от нее сидел Цезарь, по левую – Марк Антоний. Среди шумных и веселых гостей мелькало лицо Гнея Помпея. Но Клеопатра не позвала его за стол, ей хотелось побыть с мужьями. Взяв Цезаря за руку, она поцеловала его ладонь и со слезами на глазах прошептала:

– Я так долго ждала тебя. Так долго…

Затем она повернулась к Марку Антонию и внимательно посмотрела ему в глаза.

– Прости меня, Антоний, – еле слышно прошептали ее губы.

– Божественная, проснись!

Клеопатра открыла глаза. Все было по-прежнему: мавзолей, одиночество и близкая гибель.

– Зачем ты разбудила меня, Хармион?

– Вы так страшно рыдали, что я испугалась за вас.

Поднявшись с кровати, Клеопатра посмотрела в окно.

– Какой хороший сегодня день. Солнечный. Мой последний день.

– Божественная, не говорите так!

– Увы, Хармион, сначала я держала ответ перед богами, а сегодня ночью меня простили родные и любимые. Мой путь окончен. – Тяжело вздохнув, Клеопатра прошептала: – Наконец-то…

В зал неслышно вошла Ирада.

– Божественная, к вам пришел Аполлодор с какой-то женщиной.

– Аполлодор? И его впустили?

– Да! Вчера Долабелла признался мне, что влюблен в вас и готов ради вас многое сделать.

– В меня влюблен? Что за глупости? Он молодой и красивый, а я старая и безобразная.

– Божественная, не наговаривайте на себя понапрасну. Главное, что он хочет вам помочь.

– Ну что ж, пусть будет так. А что за женщина?

– Не знаю.

– Ирада!

– Да, Божественная.

– Найди Олимпу и скажи… Скажи, что я готова. Он поймет.

– Хорошо, Божественная.

Когда в зал вошли Аполлодор со своей спутницей, Клеопатра потрясенно замерла. Казалось, время не властно над этой удивительной женщиной. Все так же она была стройна и красива.

– Нефтида! – не веря своим глазам, воскликнула царица. – Нефтида!

Они крепко обнялись и заплакали. Их искренние слезы смывали обиду, горечь долгой разлуки и непонимание. Иногда время разбивает дружбу, а иногда – делает еще более крепкой.

– Прости! Прости меня! – шептала царица.

– Это ты прости меня! – в тон ей отвечала Нефтида. – Я так боялась, что ты не захочешь больше меня видеть, потому и не вернулась.

– А я так ждала! Так ждала! Как же мне не хватало тебя все эти годы!

Сев на скамью, они втроем очень долго разговаривали. Нефтида рассказала, как жила все это время, как все бросила и пришла в Александрию, почувствовав, что над царицей нависла смерть. Аполлодор утешал ее и говорил, что придумал план побега. Царица рассказала о странном сне, в котором она была на суде Осириса, о прощении богов и о той преисподней, что ждет ее. Потом они вспоминали прошлое, молодость. Все это время Клеопатра держала Нефтиду за руку, словно боясь опять потерять свою единственную подругу.

– Мы видимся в последний раз, – наконец смогла признаться царица.

Глаза Нефтиды потемнели, а Аполлодор тяжело вздохнул.

– Ты переоденешься в мою одежду, стража ничего не заметит. А завтра…

– Нет, Нефтида. Я не хочу никуда бежать. Зачем? Помнишь проклятую царицу Нефертити? Она ведь тоже отказалась бежать и тем самым сохранила свои честь и достоинство. Хороший пример для подражания. Не следует царям убегать от других царей, а смерть все равно не обманешь.

Наступило молчание.

– Ты будешь прощаться с детьми? – Голос Аполлодора непривычно дрогнул, а на глаза навернулись слезы.

Клеопатра отрицательно покачала головой.

– Не хочу, чтобы они видели меня поверженной и униженной. Пусть они запомнят меня царицей. А что Цезарион? Он добрался до Индии?

– Да, – соврал Аполлодор.

Вот уже несколько дней Цезарион сидел в темнице и ждал, когда решится его участь. Еще ранее, когда он был арестован в порту Береники, сириец попытался отбить его, однако ничего не вышло. Тогда он отправил наемных убийц к наставнику Родону, предавшему своего воспитанника. Впрочем, смерть мерзавца все равно ничего не исправила. Участь Цезариона была предрешена.

– Слава богам! Сын Цезаря продолжит дело отца и матери! Ну что ж, уже вечер, нам пора расставаться.

Клеопатра крепко обняла Нефтиду. Затем Аполлодора. Он долго не отпускал ее. И царица чувствовала, как по его щекам бегут слезы.

– Я тебя очень, очень люблю, – наконец прошептал он.

Клеопатра заплакала и сквозь слезы произнесла:

– Я всегда это знала и чувствовала. Прощайте, мои верные и любимые друзья!

Возле дверей Аполлодор взял Клеопатру за руку.

– Я напишу о тебе! Обещаю, что ты навсегда останешься в сердцах людей!

– Напишешь? – удивленно спросила царица, вытирая слезы.

Нефтида крепко обняла ее за плечи.

– Бог Тот вписал твое имя в папирус, но не в человеческие сердца. Позволь это сделать Аполлодору!

– Хорошо, наставник. Напиши, как все было, ничего не приукрашая и не преувеличивая.

В последний раз обнявшись, Клеопатра вывела друзей из мавзолея. Стражники упорно делали вид, будто ничего не замечают, и царица это расценила как помощь Долабеллы. Неужели он и впрямь в нее влюблен?

Она долго смотрела вслед уходящим Нефтиде и Аполлодору, безумно желая присоединиться к ним.

– Живите долго, – прошептала она в ночь.

Вернувшись обратно, Клеопатра приняла ванну. Она долго лежала в воде, смотря на скользящие тени от масляных светильников. Как же страшно умирать, когда хочется жить и жить! Хармион и Ирада умастили ее тело благовониями и смастерили сложную прическу, украсив ее морским жемчугом, глаза подвели черным колем, а на веки наложили зеленую краску. Когда царица села за обеденный стол, явился Олимпа.

– Что-то очень долго шел ты, Олимпа! Ждал, что я передумаю?

– Да, Божественная.

– Я не передумала. Раздели со мной ужин.

Они ели в полном молчании. Клеопатра была сумрачной и угнетенной.

– Да, много я совершила много ошибок, – произнесла она, глядя на мраморные стены.

– Все люди совершают ошибки, – мягко произнес Олимпа, – это и есть жизнь.

– Жаль, что живешь лишь один раз. Иначе все можно было бы исправить. Где яд?

– Вот он, Божественная.

Олимпа достал из сумки маленькую бутылку с темной тягучей жидкостью.

– Это точно тот яд, от которого умерла проклятая царица Нефертити?

– Да, Божественная. По крайне мере, Нефтида называла его, когда еще жила при дворце.

– И ты запомнил?

– Это очень редкий яд, запомнить его несложно. Можно спросить, Божественная?

– Да.

– А при чем здесь проклятая царица? Почему именно этот яд?

Клеопатра долго молчала.

– Ты же знаешь, про нее я узнала случайно. И те секреты красоты, которым обучала меня Нефтида, были ее секретами. И потом… наши судьбы похожи. Мы обе похоронили любимых, нас обоих предали и оболгали, мы обе потеряли трон и с вершины мира упали в бездну. Благодаря Нефертити, я знаю, что будет со мной после смерти.

– Что? – с опаской спросил Олимпа.

– Забвение и клевета.

– Это неправда, Божественная! Я всегда буду помнить вас! И своим детям про вас расскажу, а те – своим.

Царица усмехнулась. Так странно было говорить о самой себе, как о мертвой, хотя она еще жива и дышит.

– Будешь помнить, уж Октавиан тебя заставит. А может, пойдешь со мной?

– Куда? – еле слышно спросил Олимпа, хотя на самом деле все понял.

– Туда. К Осирису.

– Я… понимаете…

– Полно тебе, Олимпа! Я шучу. Живи долго! И помни обо мне. Жить-то оно всегда лучше, чем умирать.

– Позвольте мне остаться с вами до конца, Божественная?

– Хорошо. С друзьями смерть не так страшна.

Клеопатра хлопнула в ладоши.

– Ирада! Хармион! Помогите мне надеть платье Исиды!

В эти последние мгновения царица была удивительно хороша. Длинные серебряные серьги и тяжелое ожерелье из драгоценных камней подчеркивали красивую шею. Просторное белое платье, расшитое золотой нитью и аппликациями, скрадывало тучную фигуру. Запястья рук и ног были украшены золотыми браслетами с сапфировыми камнями, а золотые сандалии осыпаны малахитом и сердоликом.

Взяв со стола золотой кубок с вином, Клеопатра вылила в него яд.

– Божественная, – обратилась к ней Хармион, – не выпивай все, оставь нам.

Царица внимательно посмотрела на служанок. Тоска сдавила сердце. Она кивнула.

Отпив половину кубка, Клеопатра легла на позолоченное ложе.

– Откройте окно! – приказала она. – Сейчас придет Цезарь.

Рядом с ней сел Олимпа, он плакал и украдкой вытирал слезы.

– Прощайте, Божественная! Доброго вам пути!

Клеопатра закрыла веки. Мир зашатался, сердце болезненно сжалось, перед глазами мелькали лица: мать, отец, Аполлодор, дети, а вот и он – любимый.

Еще мгновение – и наступил конец.

21

Мириады звезд проступают из мглы. Их все больше, а мгла все чернее. Невероятная красота! Я изумленно смотрю на роскошный беломраморный дворец. Откуда он здесь, в этой мгле со звездами? Из сумрака проступает белое тело Анубиса. Его шакальи глаза внимательно меня рассматривают. «Вот и все. Вот и все», – шепчет внутренний голос.

– Приветствую тебя, великий среди богов Загробного мира!

Мой голос дрожит, я готова бежать куда угодно, только бы не входить в этот беломраморный дворец! Анубис терпеливо ждет окончания древнего приветствия. Я судорожно вздыхаю, в тайной надежде оглядываюсь, но вокруг меня – лишь звезды и мгла.

Собачьи губы Анубиса расплываются в противной улыбке.

– Страшно?

Его шепот разносится в бездне и возвращается ко мне эхом: страшно, страшно, страшно…

Я сжимаю кулаки. Чувство бессилия, обреченности, ярости душит меня. «Пусть будет, как будет», – наконец решаю я.

– Я пришла к тебе, господин мой, – дрожащим голосом завершаю я древнее кеметское приветствие.

Анубис берет меня за руку и ведет в Зал Двух Истин, где надо мной и моими деяниями свершится суд Осириса. Мы идем мимо статуй и колонн, обвитых живыми змеями. То тут, то там раздается рев чудовищ. Я бесстрашно называю их имена, – странно, откуда я их знаю? – и они замолкают.

Огромные массивные двери из красного дерева отворяются предо мной. Ослепительно белый свет режет глаза. Я вхожу в Зал Двух Истин. Первое, что я вижу, – огромные весы, на одной чаше лежит мое сердце, на другой – страусиное перо Маат. За весами – золотой трон, на котором восседает Осирис.

В Зале присутствуют все боги Кемета. Они сидят в беломраморных креслах. Как же их много! Мне будет нелегко.

– Кто ты? Назови свое имя, – спрашивает меня Тот, бог мудрости и письма.

– Клеопатра Нечерет Меритес, Царица царей!

Исида усмехается. Я ловлю ее взгляд: в нем сожаление и горечь. Ко мне подходит Ра, он с состраданием заглядывает в мое лицо.

– Расскажи о себе, – просит он мягким и тихим голосом.

Я на мгновение задумываюсь.

– Я – вселенская царица!

Гор, сын Осириса, нетерпеливо хлопает себя по коленям и вскакивает с беломраморного кресла.

– Что нам ее слушать! Она будет говорить одно и то же! «Я царица! Я царица!», – кривляет он меня.

Я возмущенно вспыхиваю.

– Я не виновата, что родилась царицей!

– Ты родилась человеком! А царицей ты стала, убив всех родных!

Я непроизвольно делаю шаг к двери. Мне здесь совершенно не нравится.

– Я сделала то, что на моем месте сделал бы любой другой человек! – выкрикиваю я Гору в лицо.

В этот момент чаша с моим сердцем начинает перевешивать чашу с пером Маат. Богиня Аммат – пожирательница сердца, чудовище с телом гиппопотама, львиными лапами, львиной гривой и пастью крокодила, до этого мирно дремавшая за спиной Тота, просыпается и издает злобный рык.

Исида берет меня за руку и тихо шепчет:

– Дитя мое, не торопись с ответами. Ты же хочешь, чтобы Тот вписал твое имя в папирус и люди помнили о тебе?

Осирис грозно окрикивает ее:

– Исида! Что ты там ей шепчешь? Отойди от нее! А ты, женщина, – обращается он уже ко мне, – отвечай только за себя, а не за других!

Я бросаю благодарный взгляд в сторону Исиды. Ведь она моя покровительница! Подняв гордо голову, я выхожу в центр Зала.

– Да! Я убила свою семью, чтобы стать царицей. И что вы теперь со мной сделаете? – спрашиваю я вызывающе.

– Мы – ничего, – укоризненно отвечает Ра. – А вот в преисподней, когда Аммат сожрет твое сердце, тебе без него будет несладко.

Я фыркаю:

– У меня уже давно нет сердца! Моя семья погубила его! Они получили по заслугам!

– На зло ты ответила злом. И была уверена, что из этого получится что-то хорошее, – уточняет Ра.

– А разве нет? Я создала империю Птолемеев…

– Которую смыло первой же волной, – перебивает меня Ра, – и теперь твоя страна гибнет, а вместе с ней и твой народ. Тысячи людей. Они-то тебе какое зло сделали?

Я закусываю губу. А ведь он прав!

– Подойди сюда!

Я иду к мраморному столу. Ра проводит по нему рукой и на нем одно за другим сменяются изображения: Нил, Долина царей с разграбленными саркофагами, Александрия приходит в упадок; древние тысячелетние храмы разрушаются на моих глазах.

Я с ужасом смотрю на гибель своей страны – моей родины.

– Для римлян и любого другого народа Кемет всегда будет чужой землей с непонятной культурой. Великая империя древних царей канула в бездну.

– Но ведь я хотела, чтобы было как лучше, – шепчу я в ужасе, глядя, в какой нищете и угнетении будет жить мой народ.

– Зло не порождает добро, Клеопатра, – пытается вразумить меня Осирис. – Зло порождает еще одно зло. К тому же ты – последняя.

– В чем последняя?

– Последняя египетская царица, последняя из рода Птолемеев.

– Как? Но у меня есть дети! Этого не может быть! Я же столько лет боролась с неудачами и роком! И это ваша благодарность?

– Есть древний закон, который никогда и никем не будет нарушен.

– Какой?

– Последний царь держит ответ за всех предыдущих царей. Так было и так будет.

Я гневно топаю ногами, злые слезы наворачиваются на глаза.

– Ты хочешь сказать, что злой рок, нависший надо мной, который превращал в прах все мои замыслы и деяния, – это грехи и ошибки моих отца, деда, прадеда?..

– Да, несчастная женщина. Потому что зло порождает зло.

Я бросаюсь к его золотому трону, падаю на колени.

– Как? Как все исправить?

– Ты уже ничего не исправишь, – отвечает за Осириса Ра.

Я вскакиваю на ноги, поворачиваюсь к Ра, хватаю его за плечи.

– Но ведь что-то можно сделать? Я не хочу погибать! Я не хочу гибели своих детей! Моей страны!

– «Я», «мое», – горько передразнивает меня Гор. – О чем с ней говорить? Она и слов-то других не знает.

Мои глаза гневно сверкают. Я смотрю на Тота, в чьих руках злополучный папирус, на Аммат, довольно разевающую пасть. Мое имя не впишут в папирус и люди забудут обо мне. Я отправлюсь в преисподнюю, где буду пребывать в муках и страданиях. Я погубила будущее своих детей и своей страны. Но ведь если я здесь, в Зале Двух Истин, значит, еще можно что-то исправить! От напряжения, отчаяния, обреченности и горя, обрушившихся на меня, я на мгновение закрываю глаза.

…Кто-то берет меня за руку. Я открываю глаза и удивленно осматриваюсь. Меня окутывают тьма и звезды.

– Я люблю эту тишину, – ласково говорит женщина необыкновенной красоты.

Я с завистью рассматриваю ее. Гордое открытое лицо, брови вразлет, прямой нос, красивые чувственные губы, волевой подбородок.

– Кто ты? – восхищенно спрашиваю я.

– Нефертити, что означает «Прекраснейшая из женщин».

Я пораженно смотрю на проклятую царицу.

– Что ты здесь делаешь?

– Живу.

Я невольно оглядываюсь на беломраморный дворец. Нефертити грустно улыбается.

– Они даже не впустили меня в Зал Двух Истин, – в ее голосе слышится давняя боль и отчаяние.

– Почему?

– Я обидела их.

– Чем? Я только что неподобающим образом разговаривала с ними: нагло и вызывающе. И они выдержали меня.

Нефертити улыбается мне, как глупому и непонимающему ребенку.

– Я сказала нашему народу, что их нет.

– А что тогда есть? – удивленно спрашиваю я, уже вспомнив рассказ Нефтиды о проклятой царице и прекрасно зная, что все боги Кемета находятся сейчас в беломраморном дворце.

– Единственный бог всего сущего – Атон.

– Солнце?

– Да.

– И что народ?

– Не поверил мне.

– А Тот вписал твое имя в папирус?

– Не знаю.

– И только поэтому тебя не впускают в Зал Двух Истин?

– Не только. Я погубила страну, ввергла народ в нищету и хаос, из-за меня пострадали и стали несчастными тысячи людей.

Я невольно прячу глаза. Как же похожи наши судьбы! Неужели и меня после смерти назовут проклятой? Не хочу! Мне становится холодно. Я оглядываюсь вокруг. Здесь вечная ночь и одиночество. Страшное наказание…

– Как ты живешь здесь?

Нефертити смотрит в черную даль. Ее глаза печальны, а уголки губ дрожат. Как же она скучает по Нилу и солнцу!

– Когда все пройдено, самое страшное становится легким и простым.

Я отпускаю ее руку и возвращаюсь в беломраморный дворец. В Зале Двух Истин стоит тишина. Боги ждут. Я подхожу к золотому трону Осириса. Мы долго смотрим друг на друга. Человек и бог, женщина и мужчина. Горькое раскаяние за содеянное зло и совершенные преступления овладевают моей душой. Чаши весов начинают колебаться. Но я никогда не буду в Полях Камыша – рай не для таких, как я. Вся моя семья пребывает в преисподней, потому что никто из нас не сумел пресечь зло. А ведь каждый из нас слышал в детстве старую египетскую сказку о том, как зло можно победить добром.

Я плачу. Но в этот момент мне жалко не себя, а те возможности, которые были у меня для исправления ошибок и которые я упустила.

Ко мне подходит Исида.

– Смотри, твое сердце и перо Маат уравновесились.

Я улыбаюсь сквозь слезы.

– Но я все равно не могу произнести древнее заклинание, чтобы попасть в Поля Камышей?

– Не можешь, – грустно отвечает Исида. – Но Тот впишет твое имя в папирус. Свою жизнь ты прожила не зря.

На душе у меня горько и тоскливо.

– По крайне мере, в преисподней ты встретишь много знакомых лиц, – пытается шутить Гор.

Я киваю головой. Что верно, то верно.

– Осирис, – обращается Исида к своему мужу, – позволь ей напоследок увидеть любимого! Ведь им есть что сказать друг другу!

Я вздрагиваю. Неужели… Неужели мне позволят? Милая, добрая Исида, только она и понимает, каково это – хоронить любимого и жить без него. Слезы застилают мне глаза. Но я вижу, чувствую, он здесь… рядом…

Цезарь крепко обнимает меня.

– Здравствуй, родная.

Я отстраняюсь и заглядываю ему в глаза. Этот вопрос… Этот страшный вопрос мучает и терзает меня долгие годы.

Цезарь улыбается – мягко, ласково.

– Ты злишься на меня? – спрашивает он.

Я киваю головой.

Он опять обнимает меня.

– Эх, любимая, без меня ты не смогла бы удержать Римскую империю, не женское это дело.

– Почему? Я же правлю Египтом!

– И в итоге его погубила.

Я тяжело вздыхаю. Как мне жить с этим вечным укором?

– Я не хотел рисковать ни твоей жизнью, ни жизнью нашего сына.

– Поясни?

– У меня усилились припадки падучей.

Я всплескиваю руками.

– Я же говорила тебе, просила вызвать знатока вещей!

– Он бы мне уже не помог. И когда я узнал о заговоре…

– Ты о нем знал?

Я изумленно смотрю на Цезаря.

– Конечно! Ведь у меня были самые лучшие доносчики и шпионы! Я даже знал, что Антонию предложили убить меня, но он отказался.

– Не хочу о нем вспоминать.

– И тогда я подумал: лучше умереть в зените славы и могущества сейчас, чем через два-три года в немощи, став посмешищем для своих врагов. Я позволил заговорщикам делать свое дело. И поступил совершенно правильно! Ведь люди помнят меня как великого Цезаря! А не как дряхлого и немощного паралитика. Ты как царица должна меня понять.

– Я понимаю.

Обида, терзавшая меня все эти долгие годы, наконец-то покидает мое сердце. Мне становится легко.

– Получается, что моя борьба с Октавианом была напрасной? И я все равно ничего бы не смогла изменить?

– Не совсем. Ты показала миру, на что способна женщина. А благодаря ошибкам многое поняла. Но не печалься, любимая, мы теперь всегда будем вместе. Если вспомнят обо мне, обязательно вспомнят и о тебе.

Я иду с Цезарем по зеленой молодой траве, стрекочут кузнечики, воздух пьянит ароматами. Мне легко и хорошо, мои мысли ничем не омрачены. Я раскидываю руки, и свобода, впервые коснувшаяся моего сердца, исторгает из меня радостный крик. Я поднимаю руки к солнцу, к животворящему Атону, Ра, Амону – как же много имен у одного бога! – и древнее заклятие вырывается из моей души:

– Я чиста! Я чиста! Я чиста!

22

Весть о смерти Клеопатры застала Октавиана в усыпальнице Александра Великого. С завистью и восторгом он смотрел на мумию, лежавшую в саркофаге. Цезарь так и не сумел превзойти Македонского, так может у него получится? Октавиан коснулся пальцами плеч, рук великого воина… Мумия, конечно же, не могла отразить былую красоту и величие непобедимого воина мировой империи и все же… прикоснуться… к легенде… Слегка дрожащими пальцами Октавиан погладил лицо Македонского, и в этот момент – бывает же такое! – его рука дрогнула и у мумии отломился кусочек носа. Октавиан резко выпрямился, украдкой бросив взгляд, не видел ли кто этого бесчинства. Меценат с интересом рассматривал росписи на стенах, а остальные явно скучали у входа. Облегченно вдохнув, Октавиан незаметно спрятал кусочек мумии в складках туники. Чтобы скрыть свое преступление, он решил самостоятельно задвинуть крышку саркофага. За спиной раздался кашель. Консул вздрогнул от неожиданности и обернулся.

– Ах, это ты, Долабелла! И напугал же ты меня!

– У меня новости, господин.

– Говори.

– Она умерла от яда, который принес Олимпа.

Вначале Октавиан даже не понял, о ком идет речь, так занимали его мысли об отломленном носе и что рано или поздно это заметят. На кого бы свалить?

– Хорошо, Долабелла.

– Вместе с ней отравились две служанки.

– Ну что ж, преданность всегда в почете. Кстати, я слышал, что Олимпа очень хороший врач, предложи ему службу.

– Уже предлагал.

– И что?

– Отказался. Сказал, что хочет работать в Мусейоне.

Октавиан посмотрел на расписной потолок. На нем были изображены битвы Александра Великого, его победы и смерть в Вавилоне.

– Ну, нет так нет.

Консул вышел из усыпальницы, следом за ним – Меценат и еще несколько придворных Клеопатры, присягнувшие на верность римскому консулу.

– Меценат, я бы хотел, чтобы ты придумал сентиментальную историю о смерти блудницы.

– А именно?

– Ну, как она рыдала перед смертью на могиле Антония, как умерла от укуса змеи, как я пытался ее спасти.

– А почему именно змеи?

– Потому что только Цезарь мог пригреть змею на своей груди! – с долго сдерживаемыми ненавистью и злобой произнес Октавиан.

– Господин, а где похоронить Клеопатру? – обратился к нему Долабелла.

– Где?

Октавиан и Меценат переглянулись. И впрямь – где? Наверное, в Птолемеевской усыпальнице…

Консул подозвал к себе египетского стражника.

– Где бы ты хотел, чтобы была похоронена твоя царица?

– А вы исполните это? – бесстрашно спросил стражник.

– Разумеется. Я римский консул, мое слово дороже золота!

– Тогда… – египтянин на некоторое время задумался. Октавиан терпеливо ждал. – Вместе с тем, кто погубил ее и нашу страну.

– С Антонием? – уточнил Октавиан.

Египтянин кивнул.

– Ну что ж, весело им будет в загробном мире. Не любишь ты свою царицу! – задумчиво произнес консул. – Ты все слышал, Долабелла?

– Да, господин. А что делать с Цезарионом?

– Цезарионом? Хм… Я же не могу позволить, чтобы в мире было много Цезарей. Казнить его.

– А старший сын Антония?

– А-а-а… тот мальчик… Тоже казнить. К чему нам свидетели?

Меценат подошел к Октавиану.

– Я надеюсь, ты уже всех приговорил к смерти, мясник? Когда отплываем в Рим?

Октавиан поморщился.

– Что за шутки у тебя, мой друг? Это все государственная необходимость. Думаю, что уже завтра мы отправимся домой. Здесь все равно делать больше нечего.

С этими словами Октавиан направился ко дворцу. Меценат подозвал к себе придворного художника Клеопатры.

– Срисуй для меня усыпальницу Александра Македонского.

– Хорошо, господин.

– А детей Клеопатры ты действительно заберешь в Рим? – спросил Меценат, догнав Октавиана возле дворца.

– Конечно! Дети побежденных царей должны воспитываться победителями. Это древний закон, и мне почему-то не хочется его нарушать.

Входя во дворец, Меценат поднял голову вверх. В пронзительно голубом небе высоко-высоко парил сокол.

– Смотри, сокол! – Нефтида подняла руку.

Аполлодор взглянул на небо.

– Боги решили участь Клеопатры. Тот вписал ее имя в папирус.

Они сидели на берегу Нила в простой одежде, ничем не выделяясь из толпы. Посовещавшись, они решили направиться в древние храмы Гермонполя. Аполлодор, как бывший главный советник царицы, хотел скрыться от римлян, а Нефтида не хотела больше с ним расставаться.

– Она прощается с Кеметом и с нами.

– Да, – грустно произнес сириец, – прощается. Ну что ж, нас всех ждет новая жизнь.

– С чего ты начнешь историю о Клеопатре?

Аполлодор пожал плечами. Папирус мягко колыхался на ветру, недалеко от того места, где они сидели, купались дети, и их звонкий смех наполнял мир радостью и умиротворением. Тысячи лет так было и будет – смерть сменяется жизнью.

– Наверное, с ее любимой белой беседки в дворцовом саду. Ведь все начинается с любви. Только во что же мы эту любовь превращаем?..

Нефтида прижалась к его плечу.

Обнявшись, они долго сидели на берегу Нила, верные друзья могущественной вселенской царицы. В одно мгновение они стали простыми смертными, не боясь ни забвения, ни клеветы. А над их головами, высоко в небе, там, где пронзительная синева перетекала в мрачную бездну космоса, парил одинокий сокол.

Примечания

1

Гептастадия – дамба.

Content

Наташа Северная
Клеопатра и Цезарь
Подозрения жены, или Обманутая красавица

Сюжет I Птолемеи: юность

Сюжет II Цезарь: любовь

Сюжет III Рим: мечты

Сюжет IV Марк Антоний: игры ума

Сюжет V Октавиан: смерть

Примечания