Виктор Топоров

Двойное дно

Предисловие издателя

Второе издание «Двойного дна» выходит в свет через двадцать лет после первого — и через шесть лет после смерти автора. При этом библиографической редкостью издание 1999 года стало почти сразу. В чем же дело, почему так долго?

Однозначного ответа на этот вопрос у меня нет — скажу честно, мы об этом с Виктором Леонидовичем не говорили. Говорили — и не раз — о замыслах новых книг, а о переиздании старых — нет. Могу предположить, что если бы речь о новом «Двойном дне» зашла, Топоров едва ли стал бы просто перепечатывать текст «захаровского» издания. Возможно, он дописал бы для нового издания главу-другую. Вероятно, захотел бы дополнить книгу еще парой пародийных «рецензий». Снабдил бы текст сносками и/или комментариями…

Последний прием прямо-таки напрашивается: «Двойное дно» полно оборотами типа «такое-то издание, с которым я до сих пор сотрудничаю…», «такой-то занимает такую-то должность и по сей день…», «с такой-то мы остаемся в дружеских отношениях…» — притом что многие из тех изданий закрылись, какие-то знакомые сменили должности, а с некоторыми отношения испортились еще до 2013-го. Что уж говорить про 2019-й — едва ли не все эти обороты сегодня анахронизмы.

Что делать издателю при отсутствии артикулированной авторской воли? Как печатать текст? Существует проверенный и надежный способ — комментарии: с таким-то изданием В. Т. прекратил сотрудничество в таком-то году, этот оставил должность в таком-то, а та умерла… Правда, в таком случае оказалось бы, что не обойтись без хотя бы коротких биографических справок о людях, которых В. Т. упоминает, — хотя бы о части этих людей.

Это большая, кропотливая и интересная работа, и мы в редакции уже было приготовились к ней, но нас остановило одно соображение. Вот оно: некоторые из героев книги еще живы. И что же? Значит, снова «работает в такой-то редакции по сию пору…»? Известна греческая максима о том, что никого нельзя назвать счастливым, пока он не умер. Применительно к «Двойному дну» это значит еще и то, что, пока хоть один из героев жив, сюжеты книги не завершены — и к тому же само появление второго издания может придать развитию этих сюжетов дополнительные импульсы. Мало того, гипотетический комментатор неизбежно обнаружил бы себя в эти сюжеты втянутым и, как наблюдатель в квантовых экспериментах, на них влияющим.

Короче говоря, сколько-нибудь полный и объективный комментарий к этой книге можно будет сделать еще не скоро. Делать половинчатый нет смысла. А книга нужна уже сейчас — о ней постоянно вспоминают, на нее ссылаются, ее ищут по лавкам и сайтам старой книги…

Вот почему мы приняли решение печатать текст «Двойного дна» без изменений и без комментариев. В конце концов, заинтересовавшимся судьбой тех или иных упомянутых в книге людей — Google в помощь. Единственное, что мы себе позволили — это исправить несколько очевидных опечаток, заменить цифровую запись дат и чисел на словесную да в некоторых исключительных случаях привести к современной норме расстановку знаков препинания. В одном случае мы убрали комментарий первого издателя, в другом, наоборот, упоминание о нем добавили. Это все.

Читать эту книгу нужно держа в голове, что она написана двадцать лет назад. Имея в виду, что, хотя примет времени в ней множество, написана она все-таки вовсе не на злобу дня. Ну и не забывая, что однажды она будет переиздана с обширным подробным комментарием.

Вадим Левенталь

Глава 1

Сын адвоката Топоровой

Моя мать, Зоя Николаевна Топорова, умерла во сне ночью с 16 на 17 июня 1997 года после тяжелой ссоры со мной накануне. Через несколько дней — 22 июня — ей исполнилось бы восемьдесят восемь лет.

Я родился у нее поздно и оказался, естественно, единственным ребенком. «Дитя Победы», как это тогда называлось, — отсюда и незатейливое имя Виктор. Родители сошлись в войну — в блокаду — и никогда не жили вместе: у отца была другая семья, а мать, не слишком, по-моему, любившая его и, главное, любившая рано приобретенную независимость куда сильнее, не настаивала на нормализации или формализации отношений.

Жестоко и не совсем понятно для меня обидела она отца, записав мне в метрику фиктивное отчество Леонидович — на самом деле я должен был бы зваться Ефимович. Означающий незаконнорожденность прочерк в метрике меня не смущал, хотя и обернулся несколько неожиданным пожизненным недоразумением: достигнув шестнадцатилетия, я оказался вынужден — вопреки самоощущению — записаться русским. А значит, каждый раз в ответ на прямой вопрос «Ты еврей?» или, в иных ситуациях, «Простите, а вы, случайно, не еврей?» вместо столь же простого ответа пускаться в путаные объяснения. Да и то сказать: русский по паспорту и по фамилии, младенцем окрещенный в православие (подсуетилась первая из моих нянек, за что и была уволена), и вместе с тем стопроцентный еврей по крови, по внешности, по целой бездне национальных черт и привычек, и вместе с тем атеист или в лучшем случае агностик, и вместе с тем русский патриот, и вместе с тем литератор и шахматист, и вместе с тем пьяница и драчун, и вместе с тем неумеха во всем, что связано с необходимостью забить гвоздь или пришить пуговицу…

Как правило, меня принимают за полукровку — и я даже не спорю. Да я ведь и действительно полукровка: во мне смешалась кровь обрусевших евреев-выкрестов из Петербурга (дед матери Абрам Топоров вышел в отставку генералом) с куда более горячей (и дикой) кровью одесских евреев: отец мой был даже не из Одессы, а из-под Одессы — в Одессе он учился, воевал в Гражданскую, политиканствовал в Бунде, впервые получил известность как адвокат.

Одна из самых загадочных для меня семейных историй звучит так: мой отец, командуя в девятнадцатилетнем возрасте отрядом еврейской самообороны, попадает в плен к Петлюре. Дед, скромный аптекарь по имени Фока, собирает деньги и отправляется выкупать сына. Петлюра (сам! таково предание) принимает выкуп и, вместо того чтобы повесить Фоку и сына его Хаима-Лейбу на одном суку, отпускает обоих. Отец возвращается в еврейскую самооборону.

Здесь настала пора разобраться с именами и отчествами. Отца моего при рождении нарекли, как уже было сказано, Хаимом-Лейбой. Хаим-Лейба Фокич Бегун стал — к переезду в Ленинград в начале тридцатых — Ефимом Федоровичем. Записывая меня, мать рассудила, что если Хаим — это Ефим, то Лейба — Леонид, а Леонидом звали и единственного человека, которого она любила по-настоящему, — питерского писателя Леонида Радищева, попавшего в лагерь перед войной и вернувшегося только в 1956 году, — и таким своеобразным способом мать как бы вовлекла его в процесс моего рождения. На мой взгляд, безвкусно — но со вкусом у матери всегда были определенные затруднения.

Радищев был (до ареста) бойким журналистом, пописывавшим и прозу, его ценили — правда, мне кажется, больше как собутыльника — Максим Горький и Алексей Толстой. Сел он за то, что, зайдя в магазин после очередного подорожания — знаменитые сталинские подешевления начались лишь после войны, — воскликнул: «Пусть за такие деньги сливочное масло Сталин кушает!», и тут же был взят, получил срок, в лагере — второй, а вернувшись, принялся писать полупостыдные рассказы о Ленине (сборник «Крепкая подпись»). С моей матерью они встретились (ревность отца, как и всякого приходящего полумужа, стопроцентной броней служить не могла; я, впрочем, десятилетний и полностью осознающий, что происходит, блюл собственные и поневоле отцовские интересы, находясь в соседней комнате) и, не понравившись друг другу, расстались уже навсегда. Союз писателей дал ему однокомнатную квартиру, где он и умер и пролежал несколько недель — почуяв в конце концов запах, соседи сбегали за дворником.

Радищев был, разумеется, литературный псевдоним, настоящая фамилия его была Лившиц, так что русский отец — даже в чисто умозрительном плане — мне не грозил. Да и другие поклонники и — реже — любовники матери были в основном евреями. Что имело, конечно же, в первую очередь профессиональное объяснение: адвокаты.

Долго и безуспешно сватался к матери богатый, но, как она утверждала, бездарный адвокат Лев Великсон; фамилия здесь важна, потому что он, наряду с прочим, жаждал меня усыновить. Великсон был библиофилом, а книги собирал лишь по трем направлениям: юридическая литература, эротическая литература и всё о Льве Толстом. Иной раз я подшучивал над матерью, расписывая ей перспективы замужества, маячащие за такими пристрастиями.

Еще один кандидат в мои отчимы — некий Залман Соломонович — не имел шансов на успех, будучи редкостно некрасив, но его допускали в дом как интересного собеседника. Или, точнее, рассказчика. Скромный кандидат сельскохозяйственных наук, он выправил себе допуск в спецхран Публичной библиотеки и, владея парой-тройкой языков, читал, а затем и пересказывал — по крайней мере, у нас дома — зарубежную прессу. На усыновление он тоже имел виды — иначе с чего бы дарить мне Еврейскую энциклопедию, двухтомную историю еврейских гонений и прочую литературу того же рода? Мои стихи на израильско-арабскую войну 1956 года:

Раз-два-три, идут солдаты,

А в ООН идут дебаты.

За дебатом идет дебат,

А в ООН Насер-магнат.

Солдаты гибнут за Насера,

И в него у них гибнет вера.

Скоро погибнет и он.

Да здравствует Бен-Гурион!

и целый цикл исторических трагедий в стихах — «Авессалом» и трилогия «Последние Хасмонеи», написанные тогда же, свидетельствуют о том, что я и впрямь подпал под влияние сионизма, но уж никак не под влияние Залмана Соломоновича, которого мы с матерью в конце концов от дома благополучно отвадили.

Мать не была хороша собой (в отличие от сестры Татьяны, прожившей с нами всю жизнь), не обладала ни шармом, ни даже, по-моему, желанием нравиться, но, что называется, «на любителя» воздействовала гипнотически. Последний из ее поклонников (а ей было уже за пятьдесят) оказался писаным красавцем двадцати восьми лет от роду под псевдоаристократической фамилией Вонский. Разумеется, я прозвал его Вонючкиным — и сделать предложение он так и не решился. Имелся еще какой-то многолетний московский «друг» Иосиф Борисович, которого я ни разу не видел.

В целом же мать не столько перебесилась к моему появлению на свет, сколько не бесилась вроде бы никогда. Разве что в ранней юности дралась на кулачках с сестрой из-за поклонников. Но и тогда, а уж потом тем более, сестра оставалась для нее главным человеком. Может быть, наравне со мной, но не уверен: сестру свою — маму Таню, как я ее называл, — мать, по-моему, любила сильнее или, во всяком случае, более слепо, чем меня. Так слепо она любила потом лишь мою дочь, свою единственную внучку. А во взаимоотношениях с мужчинами всю жизнь оставалась зрячей.

Долгие десятилетия я проходил в Питере по ведомству «сын адвоката Топоровой». Сперва это произносилось нежно, с придыханиями, потом через силу, потом не без злого удивления. Точнее всех выразилась покойная переводчица Эльга Львовна Линецкая: «Удивительно, как сын такой замечательной матери может оказаться подобной сволочью».

Линецкая «по жизни» на доступном ей уровне подражала Ахматовой — и, соответственно, старалась находить и доводить до сведения общественности чеканные формулировки. Я отвечал, разумеется, эпиграммами:

Я знаю место для Линецкой!

И знаешь, где оно? В мертвецкой!

или, ближе к нашей теме, да и вообще деликатней:

Надменна и втайне жеманна,

С оглядкой на гамбургский счет,

Я словно Ахматова Анна,

Я мой — из нее — перевод.

Линецкая умерла в одно лето с моей матерью, да и были они, кажется, сверстницами.

С самой Ахматовой мать виделась всего пару раз и общалась в основном через общую приятельницу, некую Рыбакову. Мать рассказывала обо мне Рыбаковой, та — Ахматовой, и в результате я получил от Анны Андреевны галстук из Италии и приглашение приехать в Комарово. Рыбакова подсказала, что к Ахматовой надо непременно явиться с цветами, мать выделила мне на это трешку, помимо рубля на обед; ситуация показалась мне нелепой, а сумма — интригующей. В результате я деньги пропил, а Ахматову увидел уже только в гробу. В чем, правда, не раскаиваюсь: общение с величественными старухами всегда казалось мне и кажется до сих пор разновидностью описанных Дантом мук. И не самой слабой из них.

После кончины Ахматовой между наследниками разразилась тяжба, в которую моя мать едва не встряла. Но поскольку за юридической помощью к ней практически одновременно обратились и Гумилевы, и Пунины, она сочла за благо отказать обоим.

Сегодняшний читатель если и знает мою мать, то как защитника по делу Иосифа Бродского. Меж тем это была не самая главная и уж, безусловно, не самая героическая ее защита. Правда, впоследствии ставший знаменитым клиент остался доволен. Колеся между США и Россией, питерский стихотворец Евгений Сливкин успел передать моей матери отзыв нобелевского лауреата: «Зоя Николаевна — единственный человек в России, о ком я вспоминаю с благодарностью». Что, разумеется, трудно признать чем-то иным, кроме как случайным комплиментом, но тем не менее.

Мать так и не собралась написать или хотя бы надиктовать какие-нибудь «Записки адвоката» и никогда не вела надлежащего архива (кроме как по делу Бродского, но его у нее как раз выманили); многие дела — послевоенные и, понятно, довоенные — я знаю и помню только в ее тщательных, но лишенных малейшей красочности пересказах; другие — более поздние — знаю лучше, потому что с какого-то момента (лет с пятнадцати) овладел юридической премудростью в такой степени, чтобы давать ей (а затем и ее коллегам-адвокатам) профессиональные советы. Ей очень хотелось, чтобы я стал адвокатом (подобно отцу, матери, деду и одному из прадедов с материнской стороны), хотя, как выяснилось довольно скоро, наклонности и способности у меня оказались скорее прокурорскими. Соответственно, и помощь моя заключалась главным образом в том, что я заранее предугадывал линию обвинения и юридическую квалификацию, которую затем предлагал прокурор.

Для разрядки перескажу забавную историю, в которой я, в отличие от всегдашнего, подсказал матери линию защиты. На одном из питерских заводов шестидесятилетняя кладовщица-горбунья оказывала рабочим оральную услугу, ставка у нее была рубль. Двое мужиков (одного из которых защищала моя мать) спьяну овладели ею естественным образом. Оскорбленная женщина подала заявление в милицию. Обозначилась «расстрельная» статья «Групповое изнасилование».

С проблемой орального секса мать, если не ошибаюсь, столкнулась тогда вторично. В первый раз я, четырехлетний, обратился к ней с вопросом «Мама, а пипа вкусная?» и на контрвопрос «Ты что, с ума сошел?» подло наябедничал: «А вот соседская Таня говорит: „Дай пососу!“». Мать помчалась к соседям, и они в тот же вечер съехали с дачи, увозя с собой восьмилетнюю минетчицу.

Но теперь мне было уже шестнадцать, и я квалифицированно объяснил матери, что согласие на оральный секс равнозначно согласию на половой акт как таковой, не зря же изнасилование в извращенной форме приравнивается у нас к обычному изнасилованию (да еще фигурирует как отягчающее обстоятельство; любопытно, кстати, что так в СССР обстояло дело не во всех союзных республиках — и, например, в Литовской ССР оральное изнасилование квалифицировалось куда мягче — всего лишь как злостное хулиганство). Одним словом, дело мы с матерью выиграли, но это был тот редкий случай, когда я играл на стороне защиты; моя всегдашняя роль была прокурорской, амплуа «адвокат дьявола».

Кодексы — Уголовный, Уголовно-процессуальный и прочие, равно как и комментарии к ним, — были у меня под рукой лет с шести, и я знал их, естественно, наизусть, — в доме постоянно рассказывались и обсуждались юридические дела, так что в моем самообразовании не было, строго говоря, ничего удивительного. Впоследствии, выйдя на пенсию, мать начала играть в инсценировки судебных процессов с внучкой — и, случайно прислушиваясь, я как-то с ужасом обнаружил, что играют они в «групповое изнасилование».

«Запомни, сынок, что девушка может, во-первых, заставить тебя на себе жениться, во-вторых, подать на тебя в суд за изнасилование, в-третьих, забеременеть, а в-четвертых, заразить тебя венерической болезнью» — такими словами (варьировалась только последовательность страшилок) напутствовала меня мать перед каждой ежевечерней прогулкой лет начиная с двенадцати. Странно, что я не стал голубым — против этого мать меня почему-то не предостерегала.

Тема изнасилования всплывала в материнских рассказах и на основе единственного личного опыта, безусловно комического. Где-то в начале тридцатых она поехала на выездную сессию суда в спецвагоне, в котором ее разместили в одном купе с прокурором, тогда как судья разместился в соседнем. Прокурор, молодой мужик, выпив, полез к ней. Мать отчаянно забарабанила в стенку купе: «Товарищ судья! Меня товарищ прокурор насилует!» Из того же поезда по дороге сбежал подсудимый, и судья в плане черного юмора предложил, чтобы поездка не окончилась полным пшиком, осудить прокурора.

Юридические советы и процессуальные действия моей матери, как правило выверенно точные, оборачивались полной беспомощностью, когда дело затрагивало кого-нибудь из близких. Особенно тяжко приходилось мне: мать буквально теряла голову, разбираясь в моих околокриминальных передрягах.

Однажды, летом 1972 года (тем летом я попадал в милицию чуть ли не ежевечерне — тем оно в конце концов и запомнилось, тогда как любовные страдания и мысли о суициде с годами практически выветрились из памяти), я в очередной раз угодил в пикет. Произошло это так: выбив чек, я полез брать бутылку без очереди — и взял. Недовольные этим люди из очереди вышли на улицу поговорить со мной по-мужски. Но, увидев наряд милиции, сориентировались на месте и сдали меня с рук на руки: благо я был уже прилично пьян. Меня приволокли в пикет, приятельница, которую я на всякий случай (еврейская предусмотрительность) определил в хвост очереди к прилавку, преданно проследовала за мною. В пикете я завел свою всегдашнюю песню: «Сейчас позвоню прокурору города! Завтра будете пасти коз в родном колхозе!» Иногда это на ментов (их тогда называли мильтонами или легавыми) и впрямь действовало, но на этот раз не сработало. Меня обыскали — и нашли в кармане маленькую и сравнительно безобидную, но тем не менее финку.

Из пикета меня тут же отправили в отделение. Приятельница сообразила, что надо подключить к делу мою мать, которую она на тот момент не слишком хорошо знала. Поэтому она решила сперва забежать к мужу, знакомому с моей матерью куда лучше (именно на пару с ним мы выводили ее сквозь строй дружинников после суда над Бродским). Мужа она застала в неподобающем виде: только что его навестил один ревнивец, нанес сокрушительный удар и, не произнеся ни слова, удалился. И вот Коля со стремительно набухающей на лбу шишкой и Тоня, которой я, впрочем, успел передать многострадальную бутылку, отправились к моей матери и сообщили ей о том, что у меня нашли финку и я препровожден в 28-е отделение.

Мать была на тот момент действующим адвокатом. Знаменитым адвокатом. В отделении, куда меня привезли, она читала для личного состава какие-то лекции — и ее там все знали… Моментально протрезвев, я объяснил дежурному, что еду с дачи (которой у нас не было), нож у меня для садовых надобностей, а сам я — преподаватель ЛЭИСа (откуда я уволился за несколько месяцев до того, но мудро не свел штамп о месте работы из паспорта — и это меня не раз выручало на протяжении всех пятнадцати лет, когда я формально числился тунеядцем)… И тут появляется адвокат Топорова и принимается объяснять дежурному: «Когда Вите было восемнадцать, его зверски избили. И с тех пор он носит финку для самозащиты…»

А ношение финки было само по себе преступлением, если длина лезвия превышала уж не помню сколько сантиметров. Лезвие моей финки оказалось короче, но ни я, ни тем более мать этого на тот момент не знали. Услышав «защитительную речь», я невольно похолодел.

Меня, естественно, оставили на ночь в камере, а с утра судили. Спасли недостаточная длина лезвия и «преподавательская работа». Дали мне мелкое хулиганство — но не «сутки», а штраф в тридцать рублей. Обладая повышенным чувством справедливости, я предложил матери оплатить его — сама виновата. Обладая повышенным чувством справедливости, она после продолжительных прений согласилась с моими доводами. Впрочем, тридцати рублей у меня самого так на так не было.

На протяжении десятилетий (всего она проработала в Ленинградской коллегии адвокатов сорок семь лет — с двадцати до шестидесяти семи) мать слыла лучшей адвокатессой города. Внекатегорно лучшей, уточняли доброжелатели. Недоброжелателей, не говоря уж о врагах, у нее просто не было: при всей цельности и несомненной силе натуры мать обладала поразительной способностью к компромиссам. Невероятно упорная, она чаще всего переубеждала оппонентов, но, когда ей это не удавалось, скрепя сердце признавала их правоту, а признав, верила в нее, как в свою собственную. Сужу не понаслышке: самые яростные споры происходили у нее со мной — зачастую по фантастически вздорным поводам, — мать стояла на своем до конца. В последние годы я шутя называл ее за это «Ельциным» и лишь однажды, когда, вернувшись из Москвы, обнаружил, что она задержала еженедельную зарплату приходящей домработнице, обозвал «Черномырдиным».

Адвокатами были ее отец, Николай Абрамович Топоров, и дед, Борис Матвеевич Кричевский. Борис Матвеевич, впрочем, не имея высшего образования, был не присяжным поверенным, а стряпчим, то есть ходатаем по гражданским и имущественным делам. Но чрезвычайно удачливым стряпчим, а затем и предпринимателем-миллионщиком. Правда, у него была досадная привычка, прикопив триста тысяч рублей, отправляться в Монте-Карло и проигрывать все до нитки, но, вернувшись, он брался за юриспруденцию и коммерцию с новой энергией. И когда Первая мировая положила конец разорительным поездкам на Лазурный берег, основал завод, именуемый теперь (или именовавшийся еще недавно) Охтинским химкомбинатом. У него было двое сыновей — щеголи, юристы, один из них, к тому же третьестепенный поэт-символист Юрий Кричевский, — и красавица дочь, моя бабка Марья Борисовна.

По-видимому, Марья Борисовна была самой незаурядной личностью в нашей и без того не совсем ординарной семейке. В молодости она кружила головы (дед дрался из-за нее на дуэли), дружила с символистами (училась в одном классе с Любовью Менделеевой) и с Плехановым, была, естественно, меньшевичкой; крутила многолетний роман с историком Тарле («Микроцефалы-ленинцы подняли голову, но мы им, слава Богу, показали!» — писал он ей в июле 1917-го из Петербурга в Иматру); растила двух дочерей и сына; знала пять языков (уже после революции выучила шестой — испанский); в силу левых взглядов отказалась в 1916 году от своей доли отцовского наследства; три года не разговаривала с собственным мужем после того, как тот выгнал из дому Маяковского. А выгнал он его за то, что, впервые попав к нам, Маяковский встал на четвереньки и принялся лаять.

Словечко «к нам» промелькнуло в предыдущем абзаце не случайно: дело происходило в той квартире на улице Достоевского и конкретно в той комнате с остатками былой обстановки, в которой я прожил до тридцати четырех лет — пока дом не встал на капремонт; эту квартиру (и соседнюю по черному ходу — для слуг) прадед-стряпчий подарил деду с бабкой на свадьбу. Уже к началу тридцатых наши владения съежились до трех комнат в огромной коммуналке — таковыми и оставались до 1980 года, когда дом расселили.

В одной большой комнате жила моя тетка, в другой мы с матерью, в третьей — маленькой — домработница. Потом, лет в семнадцать, маленькую вытребовал себе я (главная наша домработница Катя получила к этому времени комнату в соседнем доме, но прожила там недолго — заболела раком и умерла), потом мать с теткой поселились в одной большой, а моя жена с дочерью — в другой, потом дочь забрала к себе бабка с материнской стороны, я перевел жену в маленькую комнату, а сам поселился в большой, потом умерла долго болевшая перед тем паркинсонизмом тетка, нас с матерью переселили на Апраксин переулок, жену я с собой не взял — и мой единственный законный брак (хотя браками я считаю еще четыре) на этом распался.

Дед мой, Николай Абрамович Топоров, был человеком, судя по всему, поплоше. Внешне чрезвычайно похожий на черноусого Сталина, удачно (то есть по любви и выгоде, но не слишком счастливо, потому что жена ему изменяла) женившийся адвокат-либерал, он (сужу по сохранившимся письмам к чуть ли не постоянно пребывавшей за границей бабке) проводил время по раз навсегда заведенному распорядку. С утра был в суде, днем обедал в ресторане, вечером проводил прием у себя в кабинете (угловая комната с эркером в нашей квартире; впоследствии моему отцу удалось прописать в эту комнату свою способную стажерку и, как судачили на коммунальной кухне, — не только стажерку; если это правда, то папаша был крут!), потом отправлялся в театр, потом ужинал в ресторане — и все по новой. Два дня в неделю — вторник и пятницу — отводил защите интересов неимущих, а раз в неделю (по средам) вместо вечернего приема клиентов читал лекции в рабочих кварталах. Меланхолически фиксируя все литературные связи, отмечу, что письмоводителем у деда работал начинающий маринист Новиков-Прибой.

Голосовал дед за правых эсеров, но знался и с большевиками. В гражданскую, когда Юденич подступал к Петрограду, друзья-ленинцы предложили ему определиться: вступить в партию или отправиться под расстрел. Дед выбрал партию. А выбрав, вроде бы забыл об испытанном унижении: проникся искренней симпатией к вождю и его идеям, а после смерти Ильича (которого он пережил на четыре года) то и дело сокрушенно повторял: «Ленин бы такого не допустил!» Имея в виду, как можно понять, не столько Сталина, сколько Зиновьева.

Многие друзья отвернулись от него; многие, напротив, поспешили воспользоваться его протекцией, чтобы поступить уже в советскую коллегию адвокатов (для чего требовалась рекомендация влиятельного партийца); многие, естественно, ухитрились сделать и то и другое одновременно.

Полвека с лишним спустя я резко схлестнулся с филологом-германистом Владимиром Адмони, не столько пакостившим мне в литературной жизни, сколько придававшим собственной якобы честной физиономией внешнюю благопристойность подлинным пакостникам, укрывшимся под его старческим крылом.

«Как вам не стыдно, Владимир Григорьевич! — укорял я его. — Это же вы поклялись моей матери после суда над Бродским помогать мне. Но мне не надо помогать, только не мешайте! И это ваш отец, адвокат Адмони-Красный, клялся в вечной признательности моему деду!»

Ленинград — город маленький. Адмони протянул мне руку как бы в знак примирения и тут же затрясся, симулируя сердечный припадок. С трудом освободив руку, я кликнул его домработницу и ушел. Пакость воспоследовала — и на этот раз Адмони (проживший еще двадцать лет) был уже не ширмой, а организатором и вдохновителем.

Через несколько лет те же пакостники расправились и с самим Адмони — и тут он меня сразу полюбил. И даже помог — и я принял эту помощь в нарушение собственного правила «не пей из колодца — пригодится плюнуть». Потому что право плевать в этот колодец у меня не пропало.

А еще через несколько лет престарелому Адмони захотелось напечатать собственные стихи в газете, в которой я курировал литературный отдел. Жалкие графоманские вирши были снабжены восторженными отзывами академика Лихачева и покойной Анны Ахматовой. И я напечатал и стихи, и отзывы, пояснив читателю, что прибавить что-нибудь к таким похвалам было бы с моей стороны просто нескромно.

Став большевиком, мой дед сделал довольно значительную карьеру. Он был председателем городского арбитражного суда, а перед самой внезапной смертью (ему не было и пятидесяти) получил назначение на ту же должность в арбитражный суд республики. Успей семья перебраться в Москву, доживи дед до тридцать седьмого, он наверняка разделил бы всеобщую участь.

Арбитражный суд занимается имущественными делами — и меня утешает мысль о том, что крови на деде, несмотря на внешнее сходство со Сталиным, нет.

Однако партийно-государственная карьера имела в двадцатые не только привлекательные особенности, о чем сейчас сплошь и рядом забывают. Беспартийные специалисты зарабатывали в те годы много, а партийные «садились на партмаксимум». Неплохие деньги в среднем по стране — но не для нашей семьи с тремя детьми, прислугой и привычкой к известной роскоши. Тридцатисемилетняя красавица бабка, барыня и богема, принялась оглядываться в поисках работы.

Чтобы закончить о деде, перескажу анекдот, которым он угостил семнадцатилетнюю дочь Зою, а она — меня, когда мне было лет восемь: «Сидит Троцкий на берегу Босфора и удит рыбу. К нему подходят и говорят: „Троцкий умер“. — „Неправда, — отвечает он, — тогда я не сидел бы здесь и не удил бы рыбу“. К нему подходят с другой вестью: „Сталин умер“. — „Неправда, — отвечает Троцкий, — тогда я не сидел бы здесь и не удил бы рыбу“. К нему подходят в третий раз: „Ленин воскрес“. — „Неправда, — отвечал Троцкий, — тогда он сидел бы здесь и удил рыбу“».

И еще одна характерная деталь: письма к бабке полны восхищенных непристойностей вполне во французском вкусе. И трудно представимые бытовые детали: возьми детей, пишет он бабке на Лазурный берег, и возвращайся в Петербург. Я встречу вас в Берлине… Кстати, это не удалось: война застала Марью Борисовну с дочерьми и сыном на юге Франции, и в Россию они вернулись кружным путем. Для моей матери, тогда пятилетней, это так и осталось на всю жизнь единственной заграничной поездкой.

В доме держали гувернантку, бонну и мисс. Английский и немецкий мать с теткой забыли начисто, а на французском мучительно пытались разговаривать — главным образом, чтобы посекретничать в моем присутствии. Но у них ничего не выходило. «Зоя, демонде Виктор, — начинала тетка, и словарный запас иссякал. — Пуркуа он вчера опять напился?» — беспомощно добавляла она. Несколько книг на иностранных языках, случайно пережившие блокаду, наверняка принадлежали не им, а бабке: Маколей, Ламартин, Тьер и, конечно, Гёте с Шиллером готическим шрифтом.

Моя бабка отправилась работать переводчицей в научно-исследовательский институт. К советским фрейдистам, фрейдистским марксистам, педагогам-психоаналитикам или, как они именовали себя, педологам. Постепенно увлеклась этой, как выяснилось ближе к середине тридцатых, лженаукой, стала пописывать статьи. Некоторые из них, трактующие почему-то тему «переноса», я в детстве обнаружил и самым тщательным образом изучил. Бабка писала, скажем, что, заметив интерес школьника к однокласснице, учительница должна «перенести» его на себя, а уж затем перебросить из сексуальной сферы в творческую. Мысленно перебирая собственных училок, я соглашался со Сталиным: педология — лженаука.

По окончании войны к нам, рассказала мне мать, пришла любимая бабкина ученица-педологиня и забрала ее рукописи, пообещав их по возможности напечатать. И сгинула. Мать решила, что рукописи украдены и присвоены, но не стала по этому поводу сокрушаться.

Жизнь устроена странно, и, услышав рассказ одной из своих возлюбленных о замечательной бабке, профессоре психологии, я шутливо предположил, будто это и есть та самая предполагаемая плагиаторша. Спросил фамилию бабки, прошел в соседнюю комнату, обратился к матери: тебе говорит что-нибудь такая фамилия? Нет, ничего. А как звали бабушкину ученицу, которая забрала архив? Так-то. Нет, сказал я подруге, твоя бабка реабилитирована, нашу плагиаторшу звали иначе. И назвал фамилию. И тут моя подруга переменилась в лице — это была девичья фамилия ее бабки.

Заработки переводчика и научного сотрудника без степени были копеечными — по меньшей мере на вкус моей бабки. В тридцатые она получила через так называемый Торгсин (торговля с иностранцами) колоссальную по тем временам сумму в четыре тысячи долларов и промотала ее за полгода.

Тетка, закончив театральное училище, решила продолжить образование на поприще все той же педологии и должна была защищать диплом, как раз когда лженауку прикрыли. Череда теткиных замужеств семейному преуспеянию не способствовала: а начала она с личного адъютанта маршала Блюхера, ставшего в мирной жизни директором крупного завода, переведенного за пьянство директорствовать на средний завод, потом — на малый и только потом посаженного и расстрелянного; продолжила университетским профессором, расстрелянным практически в те же дни, что и адъютант.

Младший брат матери, Валерий Николаевич, был человеком с выраженной авантюристической жилкой. Комсомольский работник (и, разумеется, оппозиционер), он, вылетев со всех постов, отправился гастролировать по стране с лекциями о международном положении, отпечатав еще в Ленинграде стопку афиш, на которых значилось «доктор политических наук Валерий Топоров». Ни доктором, ни кандидатом он не был, да и высшего образования не имел, а «политические науки» появились в нашей стране, только когда понадобилось переименовать научный коммунизм, то есть в перестройку. Где-то на Украине нашелся умник, «стукнувший» на доктора несуществующих наук. По доносу на лекцию пришли, а услышав ахинею, которую нес лектор (или, мягче, крамолу), арестовали его прямо в зале.

У дяди была астма, в тюрьме развилась скоротечная чахотка. Его, как это ни странно, сактировали, то есть выпустили на свободу умирать. Он и умер на руках у жены (он женился на медсестре, и его брак считался в семье мезальянсом), оставив годовалого сына. Сын этот — Валерий Валерьевич Топоров — мой ближайший родственник по мужской линии, но видимся мы лишь по скорбным поводам (в последний раз — на похоронах моей матери). Он железнодорожник, теперь уже на пенсии. Его мать жива, она то и дело звонила моей, а теперь время от времени звонит мне.

В тюрьму дяде слали продуктовые посылки, ни одна из которых, как выяснилось по освобождении, не дошла до адресата. Тетя Зина (его жена) подала жалобу, и ей прислали диковатый документ: «Жалоба проверена. Факты подтвердились. Следователь такой-то приговорен к высшей мере социальной защиты. Приговор приведен в исполнение». Должно быть, какой-то хлопец, польстившийся на невиданные балыки и икру. Комментировать это трудно.

Прокутив все торгсиновские боны, бабка вновь поступила на службу в научно-исследовательский институт, теперь психиатрический. И вновь, начав с переводов, врубилась в дисциплину и вроде бы даже собралась «защищаться». Но тут началась война, блокада; единственным мужчиной в доме был годовалый сын моей тетки; он умер третьим; первой — домработница, второй — бабка. Ей было тогда пятьдесят восемь лет. Чтобы спасти ребенка, тетя определилась с ним на работу в детские ясли, но этот Коля Топоров (сын расстрелянного профессора) и там не выжил.

Мать получила «рабочую карточку», правда, не сразу — к этому времени она была секретарем президиума коллегии адвокатов. В конце войны у тетки появился муж-оркестрант из армян, он ее подкармливал. Моей матери помогал отец — тогда они, строго говоря, и сошлись. Сошлись, как утверждала позднее мать, только потому, что отец — красивый, но болезненно тучный мужчина — в блокаду сбросил килограммов сорок.

Однажды мать за бешеные деньги купила на Кузнечном рынке мяса, которое тут же, на рынке, конфисковала милиция, утверждая, будто это человечина. Родная сестра моего отца, заведуя хлебным магазином, была обвинена в крупных хищениях и, взяв всю вину на себя, чтобы вызволить любовника, расстреляна. Те же или сходные трагедии (в лучшем случае — драмы) разыгрывались в те годы на периферии семьи, круга, в семьях тех, кто станет потом родителями моих одноклассников. Блокада была западней, рассчитанной на тотальное истребление — типа нацистского концлагеря, — и на всех, кто пережил «ленинградский холокост», как и на уцелевших узников Освенцима или Дахау, навсегда легла тень некоей смутной вины… В первые годы это чувствовалось (и я интуитивно понимал это в детстве), потом как-то стерлось и только лет десять назад начало всплывать в беспощадных — но только не по отношению к самому себе — воспоминаниях типа тех, что сочинил академик Лихачев про коллег-филологов.

Скажем, моя бабка Марья Борисовна вроде бы сознательно уморила себя голодом, отказавшись от последней порции «карточных» продуктов в пользу годовалого внука — и ее дочери приняли эту жертву. Моего любимого дядю (двоюродного), сына поэта-символиста, спасла от голодной смерти возлюбленная, у которой были какие-то припасы, но припасов этих хватало лишь на двоих — и от голода умер ее муж. Впоследствии дядя на ней женился, они, по-видимому, любили друг друга и уж во всяком случае не считали свой «выбор Софи» (если вспомнить роман Стайрона) преступлением. Правда, детьми не обзавелись, а сам дядя — ровесник моей матери — умер в одночасье сорока шести лет. А его родного брата, замечательного археолога, изобретателя «метода Кричевского», убили в поезде «Ленинград — Москва» в первые дни войны, когда ему было тридцать.

Да и мое появление на свет оказалось своего рода предательством по отношению к двоюродному брату Валерию — его мать, скромная медсестра, надеялась, что моя мать-адвокат будет всемерно поддерживать единственного родного племянника, и вариант ограниченной помощи, предложенный после моего рождения, едва ли ее устраивал. Семейные узы не прервались, но на взаимоотношения легла тень обиды.

Домработница, умершая в войну, прослужила в доме больше двадцати лет, мать с теткой называли ее своей няней. Она была старообрядкой — и роскошные старообрядческие «Жития святых» стали для меня одной из первых книг, едва я научился переносить с места на место и раскрывать этот неподъемный фолиант (читать я научился несколько раньше).

В первые дни войны няня начала метить оконные стекла какими-то странными крестами. Бабка застала ее за этим занятием и запретила его, более того, велела смыть два уже нарисованных креста. Няня отказалась, заявив, что они несмываемы. В войну, когда в дом напротив попала бомба, стекла по всей улице вылетели, кроме этих двух. Кресты и впрямь оказались несмываемыми: я застал оба стекла в целости и сохранности, а одно из них (с крестом) оставалось цело и в 1980 году, когда мы съехали с квартиры. Другое я разбил в первом классе, вернувшись домой и запустив с порога валенком в окно. В ответ на что мать конфисковала мою копилку — справедливость была ей присуща ничуть не в меньшей мере, чем мне самому.

С магией — подлинной или мнимой — мне довелось на практике столкнуться еще лишь однажды. (Хотя, конечно, против меня поколдовали, присылали мне заговоренные предметы и тому подобное — а только что, 15 марта 1999 г., подбросили в почтовый ящик трехметровую удавку — но это не в счет.) Мы вывезли четырехмесячную дочку на дачу в Зеленогорск. Она ужасно кричала — как кричат дети, у которых пупочная грыжа. Однако тамошний врач оказался бессилен ей помочь. Моя тогдашняя теща, человек бесхитростный, пошепталась с местными старухами на лавочке и привела какую-то бабку. Или, вернее, «бабку». Я присутствовал, настаивая на том, чтобы «бабка» не прикоснулась к Аглае и мизинцем. Так оно и произошло. «Ой, у нее щетинка!» — воскликнула бабка и принялась бормотать какие-то заклятья, делая одновременно руками загадочные пассы — но на достаточном удалении от младенца. Я с ней рассчитался, и она ушла. Часа через два на атласном тельце девочки и впрямь показалась щетинка. Показалась, вылезла, сошла — и Глаша больше не кричала. Гонорар бабки составил два рубля.

Был, правда, и второй случай, хотя здесь я не более чем свидетель. Одна моя приятельница заболела раком, чего от нее — в силу запущенности болезни — даже не скрыли. Ее разрезали — как лягушку, сверху донизу — и аккуратно зашили, не став ничего трогать. Ей оставалось, немилосердно объяснили ей, несколько месяцев, может быть, несколько недель. И как раз в эти недели ее бросил муж. И бросил, одновременно обобрав, компаньон-любовник. И какой-то пригородный поп предложил ей уверовать, посулив спасение. Не души, а, прошу прощения, тела.

С тех пор прошло десять лет. Уже в первый год заболел стремительно развившимся раком и умер ее бывший муж. И тогда же убили компаньона-любовника. Моя приятельница полна сил, ворочает какими-то гигантскими строительными проектами (участвовала, в частности, в возведении московского храма Христа Спасителя), а когда я последний раз был у нее в гостях, это был не столько день рождения (сорок девятый), сколько смотрины ее будущего мужа.

Правда, справедливости ради отмечу, что она всегда была внушаема. В молодости (она тогда работала в музее Суворова) я как-то битых четыре часа внушал ей, будто Наполеон взял нашего генералиссимуса в плен и, посадив в клетку, голым возил по Парижу, — и в конце концов убедил. Но внушить веру, исцелявшую от рака? Нет, увольте. Единственное возможное объяснение заключается в том, что так было на самом деле.

Однажды, в 1991 году, начав сотрудничать с «Независимой газетой», славящейся и кичащейся тем, что она якобы не меняет и не сокращает в принятых к публикации текстах ни слова, я написал: «я как агностик»… и тут же откорректировал — не столько по смыслу, сколько в качестве поблажки массовому читателю: «я как неверующий». Статья была опубликована в неурезанном виде, вот только соответствующее место читалось: «я как агностик».

Наша семья всегда была выраженно арелигиозной. Крестился прадед Абрам, избравший офицерское поприще. Крестился прадед Борис — точно не знаю почему, но иначе его бы наверняка не назначили попечителем женской гимназии. Крестились, естественно, их дети и внуки. Но на крещении (и некоторых других обрядах типа венчания) взаимоотношения с православием и заканчивались. С другой стороны, мой отец-бундовец, а потом более или менее тайный сионист, младший друг Жаботинского, относился с полнейшим равнодушием к иудаизму.

В одиннадцать лет, на даче в Литве, я полюбил католический обряд, сдружился с ксендзом, и он явился к маме Тане, с которой мы были вдвоем (мать сидела в крупном процессе все лето), с просьбой и предложением отдать меня в семинарию. В тете сработал юридический ген: она пригрозила, связавшись с сестрой, прикрыть костел за религиозную пропаганду вне стен храма.

Однажды меня попросили доставить в Москву самиздатскую рукопись, назвав только адрес. Когда я прибыл по этому адресу, многодетный отец явно еврейской наружности заговорил со мной прямо в прихожей о величии православия и о душеспасительных возможностях, которыми оно, православие, чревато. Я предложил ему прекратить провокационный разговор и, вернувшись в Питер, с возмущением пересказал всю историю пославшей меня с рукописью приятельнице. Она долго смеялась: оказывается, я принял за провокатора известнейшего на тот момент подпольного богослова (в прошлом театрального режиссера) Шифферса.

Мать иногда молилась — но, строго говоря, не столько молилась, сколько причитала, жалуясь на судьбу. Никогда — даже в глубокой старости — не произносила слов о вечной жизни, о свидании на небесах и тому подобное. Когда умерла любимая сестра, сожгла ее в крематории без отпевания; завещала поступить точно так же и с собою. Говорила полушутя, будто страшится вечной жизни, — хотя, казалось бы, уж ей-то, практически безгрешной, страшиться было нечего.

Я унаследовал эту удивительную беззаботность перед лицом вечности, психическое и физическое — вопреки опасностям и недугам — ощущение личного бессмертия, да, если угодно, и равнодушие к тайнам Неба и Бездны, если таковые (и Небо, и Бездна, и тайны) имеются. Правда, здесь мы с матерью оказываемся на развилке и расходимся в разные стороны.

Меня на протяжении долгой уже жизни не оставляет ощущение, будто я кем-то или чем-то ведом (а когда оставляет, я начинаю маяться, впадаю в хандру, но, как в самом страшном сне, знаю, что все это не по-настоящему, знаю, что меня вот-вот снова подхватят и поведут), тогда как мать жила с твердым ежеминутным ощущением, будто живет надлежащим — более того, единственно надлежащим — образом, и сама правильность (сама собой разумеющаяся) поведения исключает необходимость какой бы то ни было рефлексии. Применительно ко мне речь может идти о заблуждении, об искушении, о какой-то агностической ереси, пусть и не чуждой смирения, но настоянной на гордыне; мать — на мой взгляд, несомненно — была сопричастна атеистической, или агностической, или, не исключено, языческой благодати.

И не была в этом плане исключением: не так уж редко встречаю я осененных этой разновидностью благодати людей — и умею их отличать: в их душах царит безмятежный покой, тогда как любые страхи, тревоги, восторги и иные сильные чувства являются не более чем чисто психофизической реакцией на испытания, приносимые окружающим миром. Такие люди бесстрашны, неутомимы и не ведают уныния. Со стороны они порой выглядят смешно, но, будучи лишены самоиронии, не осознают этого. Общаться с ними легко, а спорить — все равно что биться лбом о каменную стену.

На юрфак мать пошла по семейной традиции. Помог, конечно, и отец-большевик: ее одноклассники по Тенишевскому училищу (из бывших дворян или из тогдашних нэпманов), будучи — и те и другие — лишенцами, доступа к высшему образованию не получили и — чуть ли не все поголовно — нашли жизненную нишу в как раз тогда и нарождавшемся советском кинематографе. На следственной практике ей категорически отказались выдать табельное оружие, а первый же подследственный обратился к ней со словами: «Девочка, позови следователя». В двадцать лет — вскоре после смерти отца, Н. А. Топорова — она была принята в Ленинградскую коллегию адвокатов — и попала в самое пекло уголовных и политических процессов тридцатых (хозяйственное право мать как следует освоила позже, в пятидесятые — шестидесятые, когда начала участвовать в знаменитых делах Военторга, «валютчиков» и т. д.).

За всю сорокалетнюю практику у матери было лишь два приведенных в исполнение смертных приговора; оба — в шестидесятые. В одном случае ревнивец муж, застав жену с любовником, застрелил их обоих, а затем и троих своих детей, спавших в соседней комнате. «А вам не жалко было убивать детей?» — спросила у него мать на свидании. «Младшенькую жалко, — признался убийца. — А потом я подумал: жену я убил, меня расстреляют, так чего ей, сироте, маяться?»

Другой случай был, по всей вероятности, первым — и задолго до ставших общеизвестными — инцидентом такого рода: часовой на погранзаставе застрелил начальника караула, взломал кабинет политрука, напился спирта, залег у входа в кинозал и по окончании сеанса расстрелял выходящих оттуда товарищей. Один лейтенант, случайно оказавшийся при оружии, выстрелом разнес ему автомат, но он прикончил этого лейтенанта из позаимствованного в кабинете у политрука пистолета и продолжил отстреливаться, пока у него не кончились патроны. Всего он убил семь человек и ранил еще пятерых.

Перед призывом на срочную он жаловался на постоянные мигрени, однако был признан годным. Единственная защита заключалась в апелляции к психиатрической экспертизе, однако главный психиатр Советской Армии, лично проведя экспертизу, признал подсудимого вменяемым. Мать поставила под сомнение объективность экспертизы главного психиатра и потребовала независимой экспертизы, за что ее затем на три месяца отстранили от дел. Защита выдалась особенно тяжелой — не только из-за подразумеваемого и неизбежного (в случае признания вменяемым) смертного приговора, но и из-за необходимости в зале суда смотреть в глаза родителям погибших солдат и офицеров и выслушивать их проклятия и угрозы.

А вот в тридцатые, добиваясь отмены одного смертного приговора, мать послала телеграмму протеста Сталину. И приговор отменили! Конечно, он был вынесен незаконно — шестнадцатилетнему подростку, совершившему двойное убийство с особой жестокостью (у нас до восемнадцати лет не расстреливают), — но все равно вынесен, и отменил его Сталин по телеграмме моей матери. Странно, неправдоподобно, но тем не менее…

В годы перестройки и постперестройки адвокатура по существу превратилась в структурное подразделение оргпреступности. Адвокаты разнообразно обслуживают находящихся в предварительном заключении мафиози, организуют подкуп и запугивание свидетелей, разваливают дела в корыстном сговоре со следователями и судьями. Такова сегодня адвокатура в массе своей — эффективная адвокатура, по меньшей мере. И даже осуждать этих адвокатов трудно: каковы времена, таковы и нравы.

Но есть особо отвратительная разновидность политиканствующих — или, как я назвал их в одной статье, «эфирных» (потому что они не сходят с телеэкрана) — адвокатов: лощеные, юридически полуграмотные господа, они — верхним нюхом чуя политическую выгоду в каждом конкретном случае — ломают через колено не только Закон, но и историю — историю своего ремесла, в частности.

Самый, пожалуй, активный из них — Генри Резник (в прошлом работник прокуратуры, по собственному признанию, зарабатывавший себе на хорошую жизнь игрой в карты, — то есть шулер, что ли?) — в газетной полемике со мной договорился до того, что якобы до его собственного со товарищи воцарения на псевдоюридическом Олимпе никакой адвокатуры в нашей стране и не было. Ну разве что Каллистратова и Каминская, потом пустота, а потом сразу Падва, Резник, Шмидт и тому подобное. Причем речь идет не только о политической защите (применительно к которой это тоже неверно), но и об уголовной!

Опровергать этот наглый вздор можно по-разному — и обратившись к канонизированным ныне биографиям и автобиографиям «эфирных адвокатов» (скажем, «лучший адвокат 1997 года» Юрий Шмидт был в советское время исключен из Ленинградской коллегии адвокатов вовсе не за политическую смелость, а за профнепригодность, выразившуюся, в частности, в истериках, в которые он то и дело впадал в зале суда), и напомнив о конкретных делах, о конкретных судьбах, о профессиональном и этическом выборе, сделанном каждым из адвокатов в те дни, когда «за базар отвечали» собственной головою.

В 1937 году моя мать добилась двух оправдательных приговоров по 58-й статье! Надо сказать — это сегодня всячески затушевывается, — что суды были тогда вовсе не такими сервильными и трусливыми, как даже хотя бы в шестидесятые — восьмидесятые. Конечно, «царицей доказательств» было признание собственной вины — и в этом случае адвокат оказывался практически бессилен, а суд штамповал приговоры. И, конечно, признания выбивались из подследственных при Ягоде и Ежове избиениями и пытками, а при Берии — только избиениями. И угрозами родственникам, шантажом, — все это общеизвестно. И все же дел без признания старались до суда не доводить — или на суде они рассыпались.

Сужу, в частности, по судьбе собственного отца: арестованный в 1937-м, он полтора года провел под следствием, подвергался избиениям, но так и не подписал признания — и в результате подпал под бериевскую амнистию и благополучно вернулся и в Ленинград (арестовали и держали его на Черноморском побережье), и в Ленинградскую адвокатуру.

Раз уж речь зашла об этом, упомяну такой эпизод: отец какое-то время сидел вдвоем в камере с будущим маршалом Рокоссовским. «Ну и что говорил Рокоссовский?» — спросил я у него. Отец неуютно поежился. «Понимаешь… Я старался с ним не общаться… Я думал: его ко мне подсадили»… Одним словом, если у меня и есть мания величия, то наследственная. «Подожди, папа, кого к кому подсадили? Адвоката — к военачальнику или военачальника — к адвокату?» Отец вздохнул.

Одно из материнских оправданий тоже носило скорее анекдотический характер. «Вот вы говорите, будто ни в чем не виноваты, но вы же подписали признание», — произнесла мать подзащитному на свидании традиционную по тем временам реплику. «Да, но посмотрите, в чем я признался!» Мать посмотрела. Подзащитный признался — а полуграмотный следователь это «съел», — что является японским шпионом и в качестве такового продал своим иностранным хозяевам Пулковский меридиан. Мать обратила на это признание внимание суда, и ее подзащитного оправдали.

Вторая история, начавшись точно так же, развивалась куда более драматически. На вопрос, зачем же он признавался, если невиновен, подзащитный ответил, что его били на следствии. «Все утверждают, будто их били на следствии, но это же невозможно доказать!» — в досаде воскликнула мать. «А я докажу!..» Подзащитный разулся и вытащил спрятанную между пальцами ног многократно сложенную бумажку. Это оказался медицинский протокол о том, что подследственный такой-то доставлен в медчасть с допроса со следами побоев. Можно только восхититься смелостью врача, составившего и выдавшего подследственному такой протокол. Мать забрала у подзащитного протокол (чего, разумеется, не имела права делать) и сделала соответствующее заявление в зале суда. Судья прервал заседание, вынеся постановление о проверке сделанного адвокатом заявления и о привлечении адвоката в случае неподтверждения информации к ответственности за клевету на органы. Мать прожила тревожную неделю, но факты подтвердились, и ее подзащитный был оправдан.

Она была тогда молодой, миниатюрной, на свой лад привлекательной женщиной — и в каких-то случаях ее просто жалели. Однажды, защищая человека, которого наряду с прочим обвиняли в том, что он клеветнически утверждал, будто убийство Кирова организовал Сталин, она брякнула в суде: «Но ведь тогда так думали многие!» — «Да что вы, Зоя, — неформально отреагировал судья. И тут же обратился к секретарю: — Не вносите этого в протокол». Судья был из сослуживцев и друзей моего покойного деда.

В июле 1941 года, рассказывала мне мать, она разговорилась с пожилым адвокатом из хорошей дворянской семьи (такие имелись, хотя и в порядке исключения: почти все ленинградские адвокаты были евреями). «Какой ужас, — сказала она, — немцы скоро возьмут Ленинград». — «Да, Зоя, возьмут, но почему же ужас?» — «Ну для меня, как для еврейки по крови, это означает, что меня уничтожат, хотя бы поэтому». — «А с чего, Зоя, вы взяли, что немцы будут уничтожать всех евреев? Нет, они спросят у нас, у русских, кто как себя вел при Советах, а вы вели себя хорошо».

— Ну и что стало с этим ублюдком? — спросил я у матери.

— Умер в блокаду.

В ленинградской адвокатуре двадцатых — семидесятых сохранялась лишь постепенно сходящая на нет традиция дореволюционной России. Адвокаты ревниво следили друг за другом — но не за заработками, а за качеством работы. При всей, мягко говоря, заданности советского судопроизводства особенно ценилась работа в суде — в частности и в особенности защитительные речи. Адвокаты ходили послушать друг друга, а на иные дела и сбегались, активно затем обсуждая каждое выступление. Наряду с репутацией у клиентуры (хороший адвокат… знающий адвокат… ловкий адвокат… адвокат со связями… и так далее) в адвокатской среде существовал и внутренний — гамбургский — счет: в Ленинграде и в Москве были негласно сформированы так называемые «золотые пятерки», войти в любую из которых было в высшей степени престижно.

Попасть на стажировку к сильным адвокатам стремились новички, адвокаты читали лекции и вели практические занятия в университете и других учебных заведениях (мой отец ухитрился прочесть курс уголовного права в школе СМЕРШа), писали статьи по спорным вопросам законодательства — и, конечно, вылетали из адвокатуры, а порой и садились в тюрьму в ходе всяческих чисток. Так, в послевоенные годы был разгромлен «блокадный» президиум коллегии адвокатов, секретарем которого была моя мать; а особенно жестокая чистка пришлась, естественно, на период борьбы с космополитизмом. В круг безродных космополитов почему-то попал и знаменитый адвокат Введенский (родной брат поэта-обэриута), что неожиданно обернулось для нашей семьи несколькими годами преуспеяния.

Адвокаты зарабатывали по-разному, хотя, разумеется, все неплохо. Самыми богатыми — но и презираемыми в профессиональной среде — были те, что, подобно нынешним адвокатам, не больно и таясь, брали «под судью», «под следователя», и тому подобное. Заработок остальных слагался из официально вносимого клиентом в консультацию гонорара и так называемого «микста» — денег, которые клиент платил (или не платил) адвокату из рук в руки. Но и сама система «микстов» варьировалась: одни адвокаты (моя мать в том числе) рассматривали «микст» как своего рода чаевые — клиент давал им сколько мог и хотел в начале дела или по завершении его, причем сам факт «микста» и его размеры никак не оговаривались предварительно, а качество профессиональных услуг от получения дополнительной мзды не зависело.

Забавная история приключилась в этой связи с моим отцом в конце двадцатых. Он защищал человека, слывшего крестным отцом тогдашней питерской мафии, причем защищал, будучи абсолютно убежден в его невиновности. Защитил с блеском — предполагаемого крестного отца освободили из-под стражи прямо в зале суда. Освобожденный предложил отцу прогуляться до трамвайной остановки. Отец пошел с ним, ожидая, что его сейчас отблагодарят материально. Однако дело приняло неожиданный оборот. Уже на трамвайной остановке подзащитный сказал отцу: «Я действительно тот, в чем меня подозревали. Но защитили вы меня все равно прекрасно. Сейчас за нами на прогулке следили все опасные люди города. Но мы с вами прошлись вместе — и теперь они для вас не опасны. Всего хорошего!»

Вскочил в трамвай и уехал.

Другие адвокаты сами назначали размеры обязательного «микста» (правда, могли в традициях дореволюционной адвокатуры защитить и неимущего, но это разговор отдельный). Введенский слыл и являлся одним из самых дорогих адвокатов. Матери моей он сперва помогал, патронируя ее, а потом они стали друзьями. И вот, оказавшись на несколько лет вне адвокатуры, он начал посылать к ней своих клиентов, заранее оговаривая с каждым сумму «микста», которую мать затем делила с ним пополам. Как раз в эти годы нам перестал помогать отец, которого выгнали из коллегии одновременно с Введенским (а восстановили на несколько лет позже, самым последним, потому что он умудрился на приеме у министра обозвать его идиотом), но жили мы богато, как никогда раньше или позже.

Впрочем, была еще одна разновидность чрезвычайно богатых адвокатов — специалисты по жилищным вопросам. От одного из них, также старшего приятеля моей матери, осталась бессмертная, на мой вкус, шутка. Жилищные дела были чаще всего связаны с семейным обменом, со съездами и разъездами родственников. Хорошо бы съехаться с дорогой мамочкой, дай ей бог здоровья, которая живет в отдельной квартире и не сегодня-завтра помрет… Но ведь она, дай бог, здоровая и нестарая женщина — а вдруг мы съедемся, а она проживет еще долгие годы?.. Услышав этот стандартный набор треволнений и получив (или хотя бы запросив) соответствующий гонорар, адвокат-жилищник весело начинал: «Что ж, давайте подумаем, как сделать, чтобы и с мамочкой было хорошо, и без мамочки тоже хорошо!»

В середине семидесятых — мать дорабатывала последние месяцы перед выходом на пенсию — у нас дома раздался телефонный звонок из далекого Сухуми:

— Вы защищаете моего сына? — спросила женщина. — А что он сделал?

— В общем-то ничего хорошего, — ответила моя мать. — Вместе с двумя товарищами изнасиловал, убил и ограбил официантку из ресторана «Нарвский».

— Ай, горе какое! Сто тысяч судье, пятьдесят — прокурору, пятьдесят — вам, а? Не расстреляют?

Подзащитного моей матери расстрелять не могли по определению: в компании трех насильников, грабителей и убийц он был самым младшим, тогда как у старшего — вожака — уже имелась судимость за разбой, и, соответственно, под расстрел, как рецидивист, шел именно он. Мать гордо отказалась от фантастических для нас двухсот тысяч, правда, потом всю зиму мы ели зеленые абхазские мандарины, ящиками прибывавшие с проводником. Подзащитный получил свои десять лет.

Вспоминаю и такой случай начала восьмидесятых. Мать уже несколько лет была на пенсии, но время от времени практиковала на дому, давая советы и составляя бумаги своим старым клиентам или людям, приходившим к ней по рекомендации этих клиентов. Мы не нуждались: я очень хорошо зарабатывал, да и у нее была максимальная пенсия, но все равно эти случайные приработки ее чрезвычайно веселили. За совет клиент платил ей на дому десять рублей (а в юридической консультации такса за совет составляла рубль). И вот однажды, вернувшись домой, я застал мать в особенно радужном настроении. В чем дело, спросил я. Оказывается, в мое отсутствие у нее побывал клиент и оставил ей за совет аж сто рублей. Ну и что у него за дело, спросил я. Его исключили из партии за моральное разложение, и ему хочется восстановиться, ответила мать. Правильно его исключили, неожиданно для себя самого вступился я за организацию, в которой никогда не состоял.

Сегодня многие гордятся нечленством в КПСС (хотя завтра, не исключено, это изменится). И гордятся, как правило, те, кого в партию не брали: по «пятому пункту» (что, конечно, не исключало членства, но сильно затрудняло его), по каким-нибудь еще темным пятнам в анкете, или просто до этих людей не доходила многолетняя — для работников умственного труда — очередь на прием. Меня в партию пригласили — двадцатитрехлетнего старшего инженера-переводчика на заводе, — когда через пару недель после моего поступления на службу освободилось место начальника Отдела технической информации. Я тогда нашел, как мне кажется, удачную формулу: «Я недостоин состоять в одной партии с Леонидом Ильичом Брежневым», но служебная карьера на этом, разумеется, застопорилась.

В мае 1996 года на истерическом писательском собрании, на котором мне лишь с великим трудом удалось предотвратить общую резолюцию в поддержку кандидата в президенты Ельцина и кандидата в губернаторы Собчака, мой добрый друг Сергей Гречишкин выступил с антикоммунистической филиппикой и неожиданно завершил ее словами: «И пусть сегодня Топоров любит коммуняк, я-то помню, как он их раньше ненавидел!» — «Понимаешь, Сережа, — сказал я ему позже, в буфете Дома журналиста, — свобода, на мой взгляд, заключается не только в том, что можно ругать коммунистов, но и в том, что их можно не ругать». — «А вот придут коммунисты, опустят железный занавес, к нам перестанут поступать импортные лекарства, и я умру», — возразил мой друг, к сожалению, тяжело больной сердечник. «У тебя, Сережа, своя логика, а у меня своя». — «И пива чешского тоже не будет», — пригрозил он. Но пили мы отвратительную и совершенно напрасно разрекламированную на всю страну «Балтику».

С двадцати лет мать начала практически содержать всю семью. Сестру, брата, мать, домработницу; потом, после войны — сестру, меня, домработницу; зарабатывала она по-разному, но всегда прилично — в диапазоне между тогдашними доцентом и профессором (но все же меньше профессора), а главное, ей нравилось зарабатывать. Нравилось работать (она была трудоголичкой и порой отправлялась в суд даже с температурой тридцать девять) и нравилось зарабатывать своим трудом — она была в этом — немаловажном — отношении совершенно счастливым человеком. Тратить деньги (особенно на себя) ей нравилось меньше: не то чтобы она была скуповата, но у нее практически никогда не было шальных денег, каждая копейка имела трудовую предысторию, а такие деньги (я понял это гораздо позже, когда, лет в сорок семь, засел за изнурительные коммерческие переводы) и тратятся тяжелее.

Но главная черта, которую я унаследовал и которая у моей матери имелась лишь на бессознательном уровне, заключалась вот в чем: тратя деньги на других, в первую очередь — на близких, она как бы откупалась от них. Не потому, что мало любила, но потому, что почти ничего — кроме как зарабатывать деньги — не умела. Кое-как готовить она научилась лет в семьдесят, тогда же освоила нитку с иголкой на уровне пришивания пуговицы (хотя вдевать нитку приходилось мне; она уже неважно видела), стала мыть посуду, подметать, стирать мелочь, — хотя полы нам мыли соседи, а одежда и белье неизменно отправлялись в прачечную.

У нее не было времени воспитывать меня, пока такое было возможно, и этим занимались тетя и няня. Летом меня с тетей и няней отправляли на дачу или в Прибалтику (в самые трудные годы — в пионерлагерь), а мать присоединялась к нам в лучшем случае недели на две. Когда ее просили что-то сделать (помочь кому-нибудь), она предлагала деньги или, чаще всего, давала совет — стремление давать советы, когда их просят и когда не просят, является профессиональным заболеванием адвокатов. В поздние годы, отправляясь на дачу или все в ту же Прибалтику с тетей (а после тетиной смерти в 1979 году — с подругой; потом, после смерти подруги, — с другой подругой; потом — с третьей), она брала на себя основную часть расходов, препоручая компаньонке основную часть забот. Жить по средствам она не слишком умела — и неизменно оказывалась в конце лета в небольшом долгу у бедной, но куда более расчетливой спутницы.

Жили мы, пожалуй, странно: никогда не отказывая себе ни в еде, ни во внешне бессмысленных тратах, одеваясь (за исключением модницы тети) кое-как, устраивая званые вечера (еженедельно) и угощая гостей на щербатом фарфоре бабушкиных, если не прабабушкиных времен. Мебель была старинной и разностильной — ее сволокли в наши три комнаты из всей квартиры, поэтому угловой шкаф из кабинета соседствовал с трюмо, а козетка, на которой сиживал в свое время Плеханов, стояла возле буфета.

В доме было полно ваз (чаще всего подтреснувших) и поломанных фарфоровых украшений. Скажем, старинные часы с ангелами, голову одному из которых свернул в детстве я, а другому за тридцать лет до этого — мой дядя Валерий. Все или почти все мало-мальски ценное было продано или просто пропало в блокаду; однажды, в нелепом порыве, мать разобрала роскошную (правда, тоже щербатую) люстру на хрустальные бусы; псевдо-китайская (Дания конца прошлого века) напольная ваза — единственная фамильная ценность, сохранившаяся у меня по сей день: на одном боку — дом, на другом — дорога; время от времени я по настроению разворачиваю ее то так, то этак.

Уже на моей памяти куда-то запропастилась пожелтевшая брошюра с автографом Пушкина, невесть откуда, впрочем, и взявшаяся. Застал я и огромное плюшевое кресло из семейных «двенадцати стульев»: кресла были парными, в одно из них бабка зашила в гражданскую брильянтовые серьги и вспомнила об этом только перед войной, уже продав, естественно, именно его. Две вазы с изваяниями полуобнаженных нимф будили эротическое воображение, одну из них при довольно занятных обстоятельствах украли в 1986 году.

Я встретился с предпоследней на тот момент женой для очередной передачи алиментов на дочь, что в те годы неизбежно выливалось у нас в безобразную пьянку. На этот раз пьянка перенеслась в какую-то приватную сауну, где к нам присоединились тогдашний муж Ирины и одна из ее приятельниц. Подробности опускаю, кроме единственной: я сел на раскаленные камни. После чего, правда, еще долго резвился, пил, плавал в бассейне и, отвергнув предложение подруги бывшей жены полечить меня, отправился в полном одиночестве домой. Был примерно третий час ночи.

Неподалеку от дома, на мосту через Фонтанку, ко мне обратились с просьбой прикурить трое подростков — двое юношей и девушка. Тут же выяснилось, что и ночевать им — абитуриентам соседнего техникума откуда-то из Кингисеппа — негде. «У меня есть свободная комната, правда, всего с одной койкой, — сказал я. Мать была на даче, соседи в отъезде. — Так что милости прошу». Находясь в шоковом состоянии и потому не чувствуя боли, я держался молодцом: поговорил с ребятами, угостил их вином, не пристал к девице и завалился спать.

Проснулся я, естественно, от дикой боли. Впрочем, не только от боли — из меня, прошу прощения, хлестала сукровица. Наскоро заглянув в соседнюю комнату и убедившись, что гости ушли по-английски (только на зеленом сукне маминого дивана темнел влажный след любви), я позвонил бывшей жене на службу за медицинской консультацией. Рассказал заодно и о ночных посетителях. «Ой, они тебя наверняка обокрали!» Я возмутился: такие хорошие ребята. И, уже не в первый раз побывав в ванной, отправился на кухню варить кофе.

Где и обнаружил, что стоявшая на холодильнике банка с кофе исчезла. Я заглянул в холодильник и убедился, что оттуда пропала пол-литра водки и банка икры минтая. Мрачно вздохнув, я отправился за сигаретами: пачка у меня кончилась, а нераспечатанный блок должен был находиться в портфеле, стоящем на полке в передней. Портфель нашелся и сигареты тоже — исчез из портфеля почему-то только кулечек семечек. Я воздел очи горе — и увидел, что с вешалки пропала замшевая куртка. Поглядел на часы и понял, что настало время слушать трехчасовой выпуск новостей «Голоса Америки» («Свободу» тогда глушили). Но мой приемник исчез.

Тогда я отправился в мамину комнату и осмотрелся там повнимательней. В шкафу явно рылись в поисках денег, но их там не было и быть не могло (у матери никогда не было никаких накоплений; пропали, как выяснилось по ее возвращении в город, облигации послевоенных займов, которые как раз тогда вроде бы начали гасить). И, увы, не обнаружил я обнаженной нимфы. Вторая ваза, находившаяся у меня в комнате, была цела, но мать — с присущим нам обоим чувством справедливости — настояла на том, чтобы я отдал ее взамен похищенной.

Кофе был скверным, куртка старой, водка обычной, икра минтая отвратительной, приемник ломаным, ваза битой, займы давно забытыми, а семечки я так и не успел попробовать. Вечером ко мне явились две очаровательные дамочки, но я оставил их ночевать в своей комнате, а сам перебрался в мамину и принялся разбираться с по-прежнему хлещущей сукровицей. Завернув с порога сперва одну, а потом другую.

И утром усевшись переводить кладбищенскую лирику немецкого экспрессиониста.

Сукровица хлестала еще недели две, а наибольшее удовольствие извлекла из всей этой истории моя бывшая жена — не та, с которой мы были в сауне, а ее преемница, расставшаяся со мной месяца за четыре до описываемых событий и меня на тот момент ненавидевшая. Будучи особой, не лишенной юмора (иначе мы и не сошлись бы! «Самый талантливый человек нашего поколения женился на самой красивой женщине нашего поколения», — прокомментировал наш союз через полгода после возникновения один приятель. А почему через полгода? Потому что эти полгода он провел в сумасшедшем доме), она придумала шутку, с которой и обошла весь — не маленький по тогдашним временам — Ленинград.

«Слышали, — говорила она тихим и грустным голосом, — Топоров сел… (что было в те дни вполне вероятно или как минимум актуально). — И, услышав естественный вздох собеседника или собеседницы, ликующе завершала: — Жопой в сауну!»

К постоянным, трагикомическим и всегда внезапным («судьбоносные» решения неизменно принимались в состоянии глубокого алкогольного опьянения, проще говоря, — спьяну) переменам в моей жизни мать относилась трепетно: поджимала губы, качала головой, бросала на меня укоризненные взоры; случалось, и «собирала информацию», как бы невзначай подслушивая мою половину телефонных разговоров. Так, впрочем, продолжалось лишь до тех пор, пока ей не становилось ясно: решение, принятое мною, окончательно. А тут уж она, поневоле проникнувшись моей правотою (далеко не всегда очевидной мне самому, особенно — в ретроспективе), успокаивалась: всё опять вышло правильно, вышло нормально, значит, можно и нужно жить дальше. Мои разочарования с годами накапливались — мне уже стоило ощутимых усилий не согнуться под их бременем, — а мать с оптимистической готовностью начинала все с чистого листа.

Это было, конечно же, напрямую связано с ее профессией. Провести дело — провести его честно и самозабвенно по всем инстанциям, — и если оно все же окажется проиграно, не унывая, начать новое, — и это, новое, тут же снова превратится в самое главное. Дополнительным источником оптимизма служила сама природа юридической защиты: даже на проигранное в Верховном суде дело можно было со временем подать «надзорную жалобу» — ощущения окончательного поражения, кроме двух «расстрельных» случаев, не возникало. Много раз мать возвращалась домой из суда и произносила с непоколебимой уверенностью одно-единственное слово: «Отменят!» Это означало, что ее подзащитного приговорили к расстрелу, и она действительно добивалась отмены или смягчения этого приговора.

О смертной казни я с нею — да и с другими адвокатами — много спорил. Они — даже в пятидесятые, когда у всех на памяти был беспредел, и прежде всего тюремный и лагерный беспредел, возникший сразу же после сталинской отмены смертной казни, — руководствовались банальным ныне набором догматов, включая, естественно, неизбежность судебных и следственных ошибок. Я уже тогда понимал, как понимаю и сейчас, что некий коэффициент дикости, на который надо умножать или делить все происходящее в стране, сохраняет позитивную эффективность, лишь пока он распространяется на всё в равной мере.

Грубо говоря — из репертуара наших дней: нельзя (по европейским рекомендациям) кормить заключенных на десять долларов в день, если у большинства населения нет на еду и одного доллара. Нельзя вводить суд присяжных там, где нет гражданского общества. Нельзя и отменять смертную казнь там, где преступник вооружен, а его жертва беззащитна, там, где существуют «курортные тюрьмы» (таковыми при социализме слыли только грузинские), да и многое, многое другое.

Сама мобилизационная модель исключала отмену смертной казни: сталинские чиновники, включая министров, не воровали потому, что знали: за это их непременно расстреляют. Расстрелять могут и по многим другим причинам (а бывало — и без вины), но за воровство — обозвав его вредительством — расстреляют непременно.

Властная вертикаль строится на страхе и на любви к деспоту; Ельцин попробовал было в 1991 году, имея на то объективные обоснования (пресловутое ельцинолюбие), выстроить ее на одной любви — и что у него вышло, мы знаем. Институт смертной казни поддается корректировке (скажем, возможно автоматическое назначение повторного следствия в случае вынесения соответствующего приговора), но никак не отмене. У нас с матерью это было одним из самых затяжных споров — и на мои позиции она перешла лет эдак в восемьдесят (а Ельцина разлюбила и вовсе в восемьдесят пять).

Защита по политическим делам (которые у нас формально отсутствовали) укладывалась в советское время в тройную парадигму. Первый и наиболее известный (а по времени возникновения — самый поздний) вариант был напрямую связан с правозащитным движением: адвокат солидаризировался с подзащитным, превращал зал суда в ораторскую трибуну, вылетал впоследствии, как правило, из коллегии, а то и садился; юридический эффект от такой защиты был нулевым, пропагандистский — огромным: на твоего подзащитного начинали работать «дружеские голоса» и столь же дружеские спецслужбы, что сплошь и рядом (хотя далеко не всегда) облегчало его участь. По этому пути шли москвички — Каминская, Каллистратова…

Второй путь — самый эффективный, но весьма цинический (здесь первенствовал питерский адвокат Хейфец) — заключался в том, что адвокат становился посредником между подзащитным и следственными органами, становился организатором и гарантом сделки: подзащитный публично каялся, а его выпускали на свободу или минимизировали наказание (случай, в частности, Звиада Гамсахурдиа, будущего первого президента Грузии).

Третий путь — по нему-то и шла моя мать — заключался в жестком споре по формулировкам и по доказательной базе. Правда, в силу своего «центризма» он не отличался особой эффективностью — ни в пропагандистском плане, ни в сугубо практическом.

Самый характерный пример — операция «Свадьба». Пятнадцать человек, из них тринадцать евреев, решили захватить самолет и улететь на нем по направлению к исторической родине. Еврейская эмиграция на тот момент (весна — лето 1970 года) едва тлела. «Самолетчики» посовещались с «сионистами» и не получили у них благословения на операцию (что не помешало тут же посадить и самих «сионистов»; я, впрочем, подозреваю, что кто-то из них «самолетчиков» и сдал).

Взяли их на подходе к аэродрому — со скупленными на весь рейс билетами, с мотками веревки, которой предполагалось связать, оставив затем на взлетном поле, экипаж самолета, с пистолетом, выстрелить из которого, как показала экспертиза, было невозможно, и еще с какими-то молотками. Руководили заговорщиками Дымшиц (отставной летчик) и Эдуард Кузнецов. Неевреями во всей компании были Мурженко и Федоров. Моя мать защищала Федорова. Именно Федорова, наряду с Дымшицем и Кузнецовым, и приговорили к расстрелу — исключительно для того, чтобы судей не упрекнули в антисемитизме.

Впоследствии приговор был, разумеется, смягчен: Дымшица с Кузнецовым, да и многих других заговорщиков, Израиль с помощью международной общественности из тюрьмы как-то вызволил, обменял и тому подобное, а Федорова с Мурженко, увы, забыли… Мать ставила этот вопрос перед академиком Сахаровым — но все так же безрезультатно. В Израиле «самолетчиков» встретили как героев, а у нас после процессов над ними и над «сионистами», руководствуясь какой-то прихотливой логикой, сильно смягчили правила и фактический порядок еврейской эмиграции.

На суде адвокатов-героев не обнаружилось. Тринадцать из пятнадцати адвокатов приняли формулировку обвинения: «Приготовления к измене родине в форме незаконного перехода границы». Двое — моя мать и московский адвокат Арие — настаивали на том, что желание покинуть страну вовсе не означает измены родине и судить подзащитных следует лишь за приготовления к незаконному переходу границы. Статью об угоне самолета в Уголовный кодекс внесли позже.

После суда над «самолетчиками» мать временно отстранили от ведения подобных дел, а впоследствии всячески «отговаривали» родственников того или иного арестованного от обращения за юридической помощью именно к ней. Последнее обращение такого рода, впрочем, последовало в связи с делом Гарика Суперфина (помощника Солженицына по сбору материалов к «Архипелагу»), но тут категорически воспротивился я: матери было уже под семьдесят, а дело предполагало разъезды по российской глубинке и не исключало неласковой встречи со стороны провинциальной госбезопасности. «Защищай, мама, убийц и насильников», — ласково сказал я. «И расхитителей», — робко подсказала она. «Очень хорошо, и расхитителей…» Вскоре после этого тетя тяжело заболела, и мать, в основном чтобы ухаживать за ней, ушла на пенсию.

В последние годы в адвокатуре мать неожиданно занялась и теорией, написав несколько статей по едва введенной тогда, а сейчас весьма актуальной теме «защиты личного достоинства». Я помогал при написании этих статей — и заранее зарядился сведениями, более чем пригодившимися мне в девяностые…

У матери было два инфаркта, правда, уже в очень зрелом возрасте, были и другие хвори (впрочем, физическую боль она переносила относительно легко); сильнее же всего досаждала ей прогрессировавшая с годами слепота (при ее слабом сердце врачи отказывались делать операцию): жизнь без чтения — а она всегда успевала прочитывать все, что я, и самую малость сверху, — была для нее тягостна; телевизор она «слушала», как радио; радио слушала тоже, но всего этого ей было мало.

Года в восемьдесят четыре, уже совсем слепая, она впервые в жизни принялась сочинять стихи (в уме, разумеется), надиктовала их по телефону приятельнице, та записала и прислала… Впрочем, свежесочиненное она с радостью неофитки норовила прочесть и мне, я отмахивался, она читала стихи внучке, но та не большая любительница поэзии. Помню четверостишие: «Каждый умирает в одиночку, // Говорит писатель Фаллада. // И действительно попал он в точку: // Умираю я совсем одна». Я обиделся: как, говорю, одна, а любящий сын?.. «Но это же стихи», — виновато вздохнула она.

Тетя умерла в январе 1979-го, я ушел от матери к одной из жен в январе 1984-го и вернулся в апреле 1986-го; остальную жизнь мы прожили вместе. Я сам был уже пожилым человеком, но ощущение собственной беспомощности перед фактом ее тихого угасания (притом, что и ей, и мне было присуще чувство личного бессмертия) буквально бесило меня — и я роптал, как какой-нибудь байронический богоборец. Наследства она не оставила — разве что фамилию, которую я кривоватыми семейными путями передал дочери…

Глава 2

Гамбит неудачника

«Посредством шахмат я воспитал свой характер», — отчеканил чемпион мира Алехин. Увы, это не мой случай. Правда, если и не посредством шахмат, то благодаря им мне удалось свой характер познать.

Имелась, однако, еще одна спортивная наводка. В юности я недолгое время занимался классической борьбой. И вот, наблюдая за моей неуклюжей возней на мате, тренер по фамилии Сапунов не без одобрения приговаривал: «Ты, Витя, борись… борись… Техники у тебя совсем нет, силы почти нет, а злости и наглости — хоть отбавляй!»

Был он хорошим психологом, хотя и не слишком. С наглостью у меня и впрямь дело обстояло отлично, а вот со злостью… Был я, конечно, зол, но отходчив, причем, перефразируя Булгакова, внезапно отходчив, что и на борцовском ковре, и, естественно, за его пределами меня не раз подводило. Потому что противники мои — по жизни, как выразились бы сегодня, — чем-чем, а вот отходчивостью не отличались никогда.

Правда, к шахматам (в отличие от борьбы) я пришел вовсе не из жажды самоутверждения и торжества над соперником, хотя и этот элемент полностью исключить, разумеется, нельзя. В шахматах меня с самого начала привлекла красота, эстетика, я воспринимал их как искусство (в первую очередь как искусство) и, в двенадцать лет увлекшись ими всерьез, полагал, что именно в этом искусстве мне и предстоит себя найти.

К этому времени я уже имел солидный опыт эстетических разочарований. К литературе — после сочинения стихов и «переводов» в четырехлетнем возрасте и стихотворных трагедий на библейские и из истории Французской революции сюжеты в десятилетнем — я временно остыл. Вздумал было играть на скрипочке (мой отец был за политическую деятельность изгнан с последнего курса Одесской консерватории, но впоследствии, по-моему, не играл), но не смог повторить за руководителем кружка уже вторую порцию барабанной дроби пальцами по крышке рояля. Заниматься со мной он, правда, согласился, но только приватно, за деньги, а я был смышленым мальчиком и прекрасно понял, что это значит.

Пришел в кружок живописи — и получил задание написать композицию на вольную тему. «Замечательно, какая фантазия! — искренне восхитилась руководительница. — А теперь нарисуй вот это!» И передо мной появился муляж ядовито-зеленого яблока. Нарисовал я и яблоко. «Какая фантазия! — по инерции восхитилась руководительница. — Но попробуй нарисовать его так, чтобы было похоже». Я попробовал. «Да, конечно, у тебя такая фантазия…» Произнесено это было упавшим голосом, и я понял, что судьба любимых мною тогда Дюрера, Штука и Сурикова мне не грозит.

Позже мне показали, что подобные нестыковки можно преодолеть волюнтаристским методом. «Дуй», — сказали мне на медицинской комиссии в военкомате, подсунув ко рту какую-то трубку. Я дунул — и выдул литр. «Издеваешься, — сказали мне. — Дуй со всей силы!» Я дунул — и выдул полтора. «Четыре с половиной, — написали в моей медицинской карте. — Годен». Но в искусстве критерии, конечно же, куда более объективны.

Неудача моих творческих попыток была особенно унизительной из-за того, что проходили они в режиме наибольшего благоприятствования: в том же Доме пионеров работала библиотекаршей и исполнительницей русских народных сказок моя тетя (я, издеваясь, называл ее Сариной Родионовной), все меня там знали чуть ли не с младенчества и, надо полагать, любили. В начале пятидесятых тетя приглашала на скромный, но рискованный по тем временам (и для нее тоже) чёс опальных литераторов. На выступлении Зощенко мне, шестилетнему, было скучно, а вот Евгению Шварцу я чуть было не сорвал мероприятия, перебивая его с места криками о том, что эту сказку я знаю, и эту тоже, так что пусть он не халтурит, а рассказывает новые.

Конечно, человек, в известной мере обведший вокруг пальца и самого Сталина, справился с наглым щенком. Он вызвал меня на сцену, спросил, сколько мне лет, и, обратившись к сидящим в зале школьникам (и, надо полагать, подмигнув у меня за спиной, потому что что-что, а подмигивать он умел), сказал: «А сейчас мы с шестилетним Витей будем рассказывать вам мои сказки. Я буду начинать, а Витя заканчивать». Так и произошло, правда, тетя меня больше на такие мероприятия не брала: я нарушил данное ей слово сидеть тихо. Но в остальном все двери в этом Доме пионеров были передо мной распахнуты. И вот, с горя, я отправился в шахматный кружок.

Кружком этим руководил колоритнейший персонаж Андрей Михайлович Батуев. Красавец, певец, рьяный натуралист, державший и в Доме пионеров, и у себя в коммуналке десятки животных и птиц, в частности попугаев, и безуспешно добивавшийся от последних, чтобы они заговорили. И утверждавший, что наедине с ним они разговаривают. И шахматный мастер — а мастеров вместе с гроссмейстерами было тогда во всем СССР человек сто, не больше.

Совсем недавно, уже после выхода печально ославленной мною же книги Евгения Рейна «Мне скучно без Довлатова», ее автор опубликовал новую порцию рассказов, один из которых как раз про Андрея Михайловича. Любопытна техника воспоминателя: Батуев выведен под несколько измененной фамилией, превращен в человека заведомо нелепой профессии — мастера спорта по шашечной композиции, батуевские попугаи произносят в прозе у Рейна целые монологи, назван и повод знакомства — Рейн со товарищи снимает о Батуеве документальный фильм. Непонятно только, чего ради: и шахматистов, и натуралистов советская власть, конечно, привечала, но не до такой степени.

Дело в том, что на склоне дней Батуев объявил себя двоюродным племянником Владимира Ильича Ленина.

Именно о племяннике Ленина и снимал короткометражку Рейн, именно это он, разумеется, и запамятовал. Батуеву я проиграл с форой в ладью. А с форой в ферзя выиграл. Выиграл — на равных — в первый же вечер у всех кружковцев. Андрей Михайлович сообщил моей тете, за которой безуспешно ухаживал (после трех браков и великого множества романов она к сорока пяти не то чтобы увяла, но однозначно остыла, хотя и продолжала тратить на тряпки и на косметику всю свою копеечную, пусть и полуторную, зарплату), о несомненном шахматном даровании. Что — на фоне предшествовавших провалов и разочарований в стенах все того же Дома пионеров — пришлось как нельзя кстати. Через пару дней шахматная библиотека Дома пионеров (весьма недурная) начала перекочевывать ко мне на Достоевскую.

Играть в шахматы меня научили одноклассники, когда мне было лет восемь, но игра не понравилась. Разочаровал и, конечно, сам разочаровался отец, «проэкзаменовав» меня с форой в ладью в один из своих приходов. (Много лет спустя я учил играть в шашки четырехлетнюю дочь. Первую шашку Глаша проигрывала безропотно, но, потеряв вторую, норовила запустить мне в лицо всеми остальными, тогда как ее мать сумрачно бродила по комнате, причитая: «Тебе хочется самоутвердиться даже над четырехлетним ребенком!» Подозреваю, что и в моем детстве разыгралось нечто подобное.)

Каким образом, не играя в шахматы и не занимаясь ими, я за четыре года «развился» из туповатого начинающего во вполне кондиционного третьеразрядника, я не знаю, но, впервые попав в кружок Дома пионеров, я уже играл в эту силу, а прочитав пару книг… В ближайший приход отцу было предложено сыграть с форой в ладью, только фору давал уже я. Он, разумеется, отказался; возмутился: «У меня второй разряд!» — «У тебя в лучшем случае четвертый», — злорадно пояснил я, что и доказал за доской, правда, в игре на равных.

Третьим моим взрослым соперником стал чехословацкий гроссмейстер Филип, у которого я выиграл в сеансе на тридцати досках. Регулярно обыгрывал я в сеансах и Батуева, хотя в игре один на один он побеждал меня, давая вперед коня. Но я уже заболел «шахматной горячкой».

Тогда же, в шестом классе, со мной приключилась еще одна загадочная история. До тех пор я был круглым отличником (получая, правда, четверки по поведению и задания на лето по чистописанию), а в шестом классе резко сорвался на двойки и тройки, в каком качестве и доплелся до аттестата в одиннадцатом. Произошло это по целому ряду детских и не совсем детских причин и по одной взрослой: мне, как я задним числом понимаю, внезапно разонравилось вписываться в систему — в какую бы то ни было систему, — во всяком случае, вписываться в нее на долгое время.

В классе я вполне освоил роль полулидера-полушута, которую в самых различных кругах сохраняю и по сей день, — я хулиганил, срывал уроки, мою мать начали терзать на родительских собраниях, и терзать тем обиднее, что постоянно расписывали ей мои уникальные способности, которые, дескать, пропадают втуне. В дальнейшем все это, включая и отношение преподавателей ко мне, приняло вовсе анекдотические формы: исписав мой дневник замечаниями и вызовами в школу, на меня завели персональный кондуит, в который после каждого урока вносилась оценка по поведению; меня выгоняли из класса на полгода (химик Борис Соломонович, уверявший мою мать в том, что я чрезвычайно похож на его родного брата: «Мы тоже думали, что он сядет в тюрьму, а он пошел токарем на завод — и ничего, выправился»); замечания в дневнике отличались абсурдностью и безграмотностью: «Уважаемые родители! Я не хочу больше иметь вашего сына на уроках черчения. Владимир Аронович», и тому подобное.

Тот же Владимир Аронович выставил мне итоговую тройку (в седьмом или в восьмом классе, не помню) лишь после того, как к нему пришли депутацией наши отличники — Портер, Рабинович и Френкель — и сказали: как вам, аиду, не стыдно губить другого аида. «Топоров не аид, — гневно встрепенулся Владимир Аронович. — Я смотрел запись в журнале. Он русский!» — «А вы не в журнал, вы на него самого посмотрите», — вразумили отличники, и искомая тройка была выставлена.

Математику у нас вела классная руководительница — вела, насколько я в своем невежестве мог судить, ни хорошо, ни плохо. Преподавая нам, она и сама заочно заканчивала педвуз. На ее уроках я бездельничал и томился, как и на всех остальных, но вел себя потише: флегматичная прибалтка Линда Антоновна не давала поводов для травли. Может, поэтому она меня скорее любила. Да и помнила по пятому классу отличником. Вернувшись с очередного родительского собрания, мать со смехом и слезами пересказывала мне его течение.

— На отлично учатся у нас Портер, Рабинович и Френкель. Но я хочу поговорить с вами о Топорове…

— А что у Гриши по географии? — перебивал ее Портер-старший, полковник в отставке.

— Гриша круглый отличник. А вот Витя Топоров…

— А что у Гриши по истории?

— Гриша круглый отличник. А вот Топоров почему-то…

— А что у Гриши по ботанике?

И так далее, на протяжении всего собрания.

Так или иначе, она заставила меня писать олимпиадное сочинение по математике — вместе с отличниками. К собственному изумлению, я прошел на районный тур, а оттуда — на городской. Городскую олимпиаду я выиграл уже единолично — диплом первой степени давали за пять задач, а я решил шесть, причем за полтора часа вместо отпущенных пяти. Как это получилось — не знаю.

На следующий год меня опять погнали на олимпиаду по математике, допустив сразу на городской тур, — и я, уставившись на задачи как баран на новые ворота, не смог решить ни единой. На чем, собственно говоря, мои математические подвиги и заканчиваются: Линда Антоновна мне с тех пор ниже тройки не ставила, а на выпускном экзамене я воспользовался шпаргалкой (в отличие от экзамена по физике, на котором меня блатовал инспектор РОНО и, едва завидев на доске фантастические формулы, кричал: «Верно! Стирайте!» В результате я даже получил четверку — правда, не в аттестат). Математика — штука вроде бы объективная, но я столь же определенно и объективно ничего не знал, а задачи шестого класса хоть и были на сообразительность, но каких-то знаний требовали. Видимо, математический гений посетил меня мимолетно — и сгинул бесследно, да и бог с ним.

Шахматные способности развились столь же неожиданно и стремительно — но, увы, застыли на досадно низком уровне. Я стал лучшим шахматистом Ленинграда своего, 1946-го, года рождения, — но и старше на год-другой, и младше нашлись игроки куда более сильные, а главное, одаренные.

Впрочем, мимолетный роман с математикой принес мне и редкий по интенсивности миг восторга. Нет, не на торжественной церемонии награждения победителей (на которой, правда, не успев их отпечатать, не выдавали дипломов), а год спустя, когда я уже начисто забыл об этом нелепом и незаслуженном триумфе. Накануне, на покрытом первым снежком газоне, мы безобидно возились все с теми же Портером и Рабиновичем (Френкеля гулять не пускали) — не дрались, а так, обменивались тумаками. У газона остановился прохожий и неодобрительно спросил:

— Чего возитесь? Голова говном набита, что ли?

Я, мальчик начитанный, не растерялся.

— А вы, сударь, набиты говном, как гусь — яблоками.

Гусь! Яблоками! Да еще сударь! Разумеется, он изловил меня и поволок в детскую комнату милиции, где объявил, будто я покрыл его матом. Милая инспекторша, услышав про «сударя», «гуся» и «яблоки» (в моей версии), тоже несколько приобалдела.

С матом мне вообще не везло. Впервые попав в пионерский лагерь неполных девяти лет от роду, я, естественно, освоил лексикон, но пользовался им поначалу с осторожностью. Тем не менее на родительском собрании в лагере (такое тогда практиковалось) воспитатель объявил: дети ругаются матом. Причем все дети обыкновенным, а Топоров — козьим матом. Так бедняга воспринял слово «казематы», которым я охарактеризовал введенный им у нас в 18-м (а всего их было 25) отряде режим.

Тот же воспитатель, впрочем, поручил мне выпустить стенгазету и заклеймить в ней, желательно в стихах, тех, кто удирает из лагеря домой (а такие беглецы находились регулярно). Это был мой первый литературный заказ — и я его выполнил. В красном уголке появилась стенгазета, а в стенгазете — мой первый заказной стишок:

Далека дорога

До отцовского порога.

До отцовского ремня

Продерет тебя дрисня.

Стенгазету, естественно, тут же сорвали — и славы это мне не прибавило.

Вернувшись в Ленинград, я пересказал Портеру все новые слова и объяснил, что они, по моему разумению, означают и обозначают. Портер поделился знаниями с отцом-полковником (тогда еще не отставным), а тот примчался со скандалом к моей матери. Та, однако же, несмотря на десятилетия работы в адвокатуре, сохраняла в вопросах табуированной лексики полную невинность — и однажды в ходе судебных прений воскликнула: «А это уж, как говорит мой сын, полная херня!» — «Сколько лет вашему сыну?» — поинтересовался судья и, услышав, что девять, не наложил на мать дисциплинарного взыскания. Взыскание наложила она на меня: в семейном архиве долго хранилась датированная 1955 годом расписка: «Светлой памятью товарища Сталина клянусь никогда больше не ругаться матом». Мать ненавидела Сталина всегда, я — трепетно любил, но слова не сдержал.

Так вот, на следующий день после привода в милицию я срывал урок немецкого языка.

— Скоро сядешь, Топоров. Вчера побывал в милиции — вся школа об этом говорит, — съязвила учительница.

Меня она ненавидела — и за дело. На первом своем уроке она спросила у нас, а зачем, собственно говоря, нам изучать немецкий язык, и услышала от меня: чтобы читать в подлиннике произведения великой немецкой литературы и общаться с жителями ГДР. Такой ответ, разумеется, заслуживал пятерки — и она была незамедлительно выставлена. Но затем учить немецкий я категорически отказывался (как, впрочем, и английский, прячась в ванной от нанятой матерью «мисс») вплоть до второго полугодия одиннадцатого класса, когда твердо решил поступать на немецкое отделение филфака и стал брать частные уроки. И тогда преподавательница немецкого — уже другая — добилась особого решения РОНО, чтобы после двойки в первом полугодии мне выставили пятерку в аттестат — единственную, если не считать основ электротехники. Остальные оценки, включая поведение, были тройками; электротехник же, судя по всему, оказался сумасшедшим, потому что я и лампочку в патрон научился ввинчивать лишь годам к сорока… Услышав обидные слова, я вскочил с места.

— Лидия Аркадьевна! Даю честное пионерское еще в этом полугодии довести вас до инфаркта!

Насчет «честного пионерского» все правильно — мне было четырнадцать, а в комсомол тогда брали с пятнадцати. Выпалив эту мерзость, я не стал садиться на место в расчете на дальнейший обмен мнениями. И тут — именно в это мгновение — дверь открылась, и на пороге появился директор школы. Все сразу же встали навытяжку — так нас учили.

Маленький тучный отставник Василий Васильевич проследовал к учительскому столу и велел нам сесть. Лидия Аркадьевна, впрочем, сесть в присутствии директора не решилась.

— Я пришел по поводу Топорова…

— Вот! Я же говорила! — не удержалась учительница.

— Из Дворца пионеров нам прислали диплом первой степени за победу в прошлогодней математической олимпиаде. Поздравляю тебя, Витя. Ты гордость школы.

Кто не переживал такого, тот меня не поймет — во всей двусмысленности этой моей (непонятно, над кем и над чем) победы. А кто переживал — поймет и другое: мгновенную уверенность «Теперь так будет всегда!», охватившую меня — и не оставляющую до сих пор. При всех бесчисленных доказательствах прямо противоположного, то есть опровержениях, на которые оказалась щедра судьба. Нет, не победы в ее непреложной однозначности, но именно победы иронической, гротескной, бессмысленной я не то чтобы ожидаю в любой ситуации, но самым искренним образом верю, что ничего другого произойти просто не может… И шахматы — разве что шахматы с их объективно унылым счетом побед, ничьих и поражений — эту мою уверенность колеблют, но поколебать все равно не могут. И за это — за то и за другое — я их ненавижу и люблю одновременно.

Шахматы не то чтобы поколебали, но высветили ироническим светом и другую мою жизненную концепцию: уже не интуитивную (если и вовсе не мистическую), а сугубо логическую. У каждого человека имеются определенные достоинства и недостатки как объективного, так и субъективного свойства, иначе говоря, плюсы и минусы, как правило (хотя и не напрямую) взаимоуничтожающиеся, выдавая на-гора сухой остаток: положительный или отрицательный. Этот остаток варьируется: +2, +5, +10 и так далее. Или, наоборот: —2, —5, —10… и характеризует доминанту личности. Но не безразличен и анамнез сухого остатка: +20 и —18 или +4 и —2 выявляют одинаковую доминанту, но, конечно же, в первом случае мы имеем дело с человеком куда более ярким, чем во втором. Перед нами своего рода коэффициент яркости. Это, однако, присказка.

А сказка такова: люди (добрые по своей природе, поверим Просветителю) стремятся к самоусовершенствованию, развивая достоинства и/или ликвидируя (минимизируя) недостатки. Закон гармонического развития требует одновременной и параллельной работы в обоих направлениях, хотя, как правило, человек в первую очередь стремится ликвидировать недостатки. Я же смолоду пришел к принципиальному решению работать только над развитием достоинств.

Грубо говоря, будучи пьяницей, что, надо полагать, плохо, и трудоголиком, что, надо полагать, хорошо (если, конечно, можно назвать трудом литературные занятия, в чем я далеко не уверен), я не буду стараться бросить пить или хотя бы начать пить меньше, а стану работать еще больше и, бог даст, лучше. Будучи хамом и хвастуном, что, естественно, плохо, и человеком честным и нетрусливым, что, естественно, хорошо, я постараюсь и впредь — и по нарастающей — не лгать и не робеть, а вовсе не проявлять такт и показную скромность. Не умея водить машину, не стану и учиться, но прослежу за тем, чтобы у меня не переводились деньги на такси. И так далее — на всех уровнях и в любой области жизнедеятельности.

Нельзя сказать, будто это решение далось мне легко. Вернее, далось-то оно как раз легко, но впоследствии я не раз стремился (да и люди подталкивали) к компромиссам. К компромиссам с судьбой, разумеется, — тут уж надо договаривать до конца. Но ничего хорошего из этого не выходило. Напротив, получалось еще хуже — как в том анекдоте: уж если брать на работу Рабиновича, то еврея.

В этой связи лишь один эпизод из моей литературной практики. Друг попросил меня отрецензировать составленный им сборник переводной поэзии в журнале «Иностранная литература», объявив, что уже договорился о публикации рецензии. Я скрепя сердце согласился — сборник мне нравился, но априорная в такой ситуации неизбежность похвал и сама подстроенность этой ситуации мне претили. Похвалы — объективно искренние — оказались вымученными. Рецензию я тем не менее сочинил, запечатал в конверт и послал в московскую редакцию.

Через неделю мне позвонила завотделом: «Мне очень понравилась ваша рецензия. Многие не поймут вашего резкого тона, но я буду ее отстаивать».

Я содрогнулся. Речь шла о хвалебной рецензии! Я переписал ее заново, влил дополнительно ведро похвал и с извинениями послал в редакцию.

Завотделом позвонила мне через пару недель: «Этот вариант еще лучше! На редколлегии он прошел на ура. Многие ставили вопрос о принципиальной ошибочности издания данной книги».

Дело происходило в годы застоя. Отрицательная рецензия в «Иностранной литературе» была равносильна доносу. Донос в данном случае организовала жертва доноса, а я его всего-навсего сочинил, полагая, что подсобляю «корешу». Лучше бы я отказал ему сразу.

Выступая в питерском Доме писателей на заседаниях секции переводчиков, я, по словам искренних доброжелателей, часто говорил дельные вещи, но говорил их в таком недопустимо хамском тоне, что аудитория была способна воспринять лишь то, что ей хамят. «То же самое, но повежливее… но хоть немного повежливее!» — внушали мне друзья. И вот однажды я решил выступить повежливее.

Это было — как сейчас помню — прекрасное выступление. Тонкое, аналитическое, невероятно вежливое и тактичное. Аудитория, уже успевшая из-за моих предшествующих выступлений возненавидеть меня настолько, что просто пропускала все сказанное мимо ушей, на этот раз поневоле заслушалась. Но сколько же можно ораторствовать — пусть и проникновенно? В какой-то момент я понял, что мне пора закругляться, а заключительной — ударной — фразы все не было и не было. Я говорил, импровизируя, я вот-вот должен был начать заговариваться, а частью сознания придумывал заключительную ударную фразу, — и вот, уже в предельную минуту слушательского терпения, она нашлась.

— Именно поэтому я и считаю все предыдущие выступления полным вздором, — ликующе выпалил я и, сам еще не осознав, что сказал, сел на место. Возможно, как раз в этот вечер масса ненависти ко мне стала критической.

Итак, я развиваю достоинства и заставляю тем самым окружающих смириться с моими недостатками. Прекрасная формула, кабы не холодный ушат, который регулярно выплескивали на меня шахматы. Потому что, если я плохо играю эндшпиль (а так оно и было), то мне надо стремиться заканчивать дело матовой атакой в миттельшпиле — и я действительно стремился к этому. Да, но почти каждую матовую атаку можно отбить или предотвратить, добровольно согласившись на переход в худший эндшпиль. Охотников, правда, мало — ведь худший эндшпиль почти наверняка проиграешь. Проиграешь — но только не мне: я перейду в лучший эндшпиль, потом превращу его в равный, из равного — в худший, а уж худший-то проиграю безропотно. Надо было работать над техникой эндшпиля, но это противоречило моим принципам. И — как показано выше — ничего хорошего из этого все равно не получилось бы.

Другим моим очевидным шахматным недостатком была «скорострельность». Я тратил на партию четверть, редко когда половину отведенного времени. Отчасти потому, что действительно быстро соображаю, отчасти потому, что воспринимаю всё (и в шахматах, и помимо них) несколько редуцированно, — но не в последнюю очередь и потому, что по окончании шахматной партии меня почти всегда ждали важные дела — литературные вечера, чьи-нибудь дни рождения, наконец, неизбежные «сайгонские» пьянки, — и я стремился закончить ее как можно быстрее, думая только «за время соперника» и негодуя на него из-за того, что он пыхтит, тянет, что-то такое соображает…

В результате моя стандартная шахматная партия протекала так: в начале игры я быстро добивался преимущества (или мне казалось, что я его добился, — оценка позиции у меня была сверхоптимистической), соперник надолго задумывался, причем играл все хуже и хуже, мое преимущество становилось угрожающим, я уже не столько играл, сколько посматривал на часы — шахматные (скоро ли он уронит флаг) и наручные (сильно ли опаздываю), а в результате просматривал какую-нибудь достаточно весомую ерунду типа коня или слона. Просматривал, впрочем, в позиции настолько подавляющей, что какие-то шансы оставались у меня и после «зевка».

Тут я преображался и начинал играть по-настоящему здорово (хотя и столь же быстро), выискивая малейшие шансы. Но преображался, увы, и мой соперник — только что туповатый и, несомненно, морально раздавленный, он превращался в профессионала, которым был на самом деле или собирался стать (ну не каждый соперник — но не все же партии я, в конце концов, проигрывал). Он выбирался из первого цейтнота, и я начинал загонять его во второй, стараясь не дать возможности отложить партию (отложенные я проигрывал все без исключения). В результате дело заканчивалось в одиннадцатом часу вечера — все прекрасные перспективы были потеряны или скомканы, а партия оказывалась выиграна, проиграна или закончена вничью — это уж как получится.

Любопытно, что в точности по такому сценарию протекали две мои партии с будущим гроссмейстером Юдасиным — шахматистом неизмеримо большей силы и таланта, чем я, но сходной игровой структуры и столь же скорострельным, за что его за глаза называли «пьяным автоматчиком». Я быстро получал преимущество, зевал фигуру, начинал отчаянно бороться, загонял Юдасина в цейтнот, но в итоге проигрывал. Тогда ему было девятнадцать лет (а мне тридцать), он засиделся в кандидатах в мастера, но после этих партий я понял, что играл не с мастером и даже не с рядовым, а с сильным гроссмейстером, что и подтвердилось в последующие годы. Так что, наряду со всем прочим, мне не хватало и таланта — еще один ушат холодной воды, о котором я старался забыть, едва выйдя из шахматного клуба.

А впрочем, мой ученый тренер,

Хоть лучшим был из кандидатов,

А все не вышел в мастера, —

язвила одна питерская поэтесса, имея в виду, увы, не шахматы.

И здесь я пробовал «поступиться принципами», посвящая шахматам весь вечер и тратя на партию все отпущенное на нее время — и тоже безрезультатно. То есть, подойдя к партии (а точнее, к целому турниру) с профессиональной серьезностью, я добился вполне стандартного для себя в любительской роли результата. Я размышлял над ходами дольше, считал варианты тщательней, но зато куда-то подевались интуиция и душевный подъем, помогавшие — а то и выручавшие — раньше (и позже).

Правда, не исключено, что этот эксперимент следовало продолжить, а положительные результаты проявились бы позднее. Не исключено и другое: я прибег к нему слишком поздно — не то чтобы миновав лучший шахматный возраст, — но уже в те годы, когда сами шахматы стали для меня «игрой в бисер», и экспериментировал я не над шахматистом, а над личностью.

Такие эксперименты — и именно в связи с шахматами — я ставил и раньше. Обыграв всех в Доме пионеров, я начал ходить во Дворец, где целый год подтверждал третий разряд, а потом в двух турнирах подряд выполнил второй и первый. Идя на партию и настраиваясь на борьбу с «превосходящим» (чаще всего старшим) соперником, я выработал правило и примету — так перебежать дорогу перед автомобилем, чтобы водитель высунулся из кабины и покрыл меня матом. Если это происходило — я выигрывал. Если водитель ограничивался скромным «Идиот, что, жить надоело?», партия заканчивалась вничью. Если проезжал не притормозив, я проигрывал. В юношеских чемпионатах Ленинграда я ни разу не поднялся выше третьего места, а оказавшись однажды на всесоюзных соревнованиях, занял тринадцатое при восемнадцати участниках. Тогда мне казалось, что это провал, позже выяснилось, что это мой наивысший успех.

Шахматы всецело владели мною два года — с двенадцати до четырнадцати. Летом 1961-го мать не пустила меня на спортивные сборы: сидя в процессе «валютчиков» и лучше всегдашнего в связи с этим зарабатывая, она сняла на все лето дачу в Эстонии и снарядила тетю сидеть там со мной. В Эстонии я влюбился, начал пить и страдать (еще не осознавая, насколько связаны между собой все эти состояния или, если угодно, занятия) — и по возвращении в Ленинград шахмат мне уже стало мало. А мои побывавшие на сборах соперники заметно окрепли: те, кто играл и без того лучше меня, начали играть еще лучше, но догнали (а впоследствии и перегнали) меня и изначально куда более слабые. Первое обстоятельство меня злило, второе — повергало в глубокое недоумение.

В восьмом классе я подрался с одним семиклассником из-за девочки и страшно поколотил его. Через год ситуация повторилась — и из-за той же самой девочки. Практически не глядя на противника (не удостаивая его взглядом), я по прошлогодней привычке ткнул его в челюсть — и попал в грудь. Плюгавый, как я, год назад, он вырос на голову. И, как выяснилось через несколько секунд, начал ходить в секцию бокса. Все это закончилось для меня печально и кроваво, хотя мои одноклассники, разумеется, окоротили обидчика. Дедовщина, знаете ли, хотя мы этого слова как раз не знали. Нечто подобное разыгрывалось теперь и в шахматах, но постоять за меня было некому. По определению.

Правда, я продолжал играть и заниматься шахматами с прежним упорством, но первоначальное ощущение прорыва и взлета — взлета в неведомое — пропало. Эстетическую любовь к шахматам захлестывали теперь спортивные разочарования; потребность в самоутверждении становилась назойливой и, не находя полного разрешения за доской, перетекала в быт. Я становился весьма неприятным, скорее даже невыносимым человечком.

Мой шахматный однокашник и ближайший друг с тех времен до сегодняшнего дня — я уговорил его перейти в мою школу, и мы стали одноклассниками, потом, в одиннадцатом, когда меня исключали «по политике», он в знак протеста объявил об уходе из школы, меня в итоге не исключили, а он перевелся в вечернюю, — человек ангельской кротости, утверждает, что тогда, в старших классах, я вел себя в полном соответствии со своим нынешним литературным образом, а в жизни я, на его взгляд, стал бесконечно мягче. Но это с ним и с такими, как он, мягче — замечу я от себя. «Портер нахал, Рабинович наглец, а Топоров подлец», — говаривала в минуту душевной смуты моя классная руководительница. Правда, подлецом я все же не был. Линда Антоновна, похоже, просто не знала слова «злодей».

Это был темный период — с четырнадцати до шестнадцати. Литературой я тогда не занимался, шахматами занимался бесплодно, борьбой — полуанекдотически, девочками — полу-платонически (хотя имелся у меня уже и взрослый опыт, но он мне не понравился), курил дома, пил в парадных и в проходных дворах, учился из рук вон плохо, жил инерционно и сумрачно. Ездил еще, помнится, на футбол — как член юношеской сборной города по шахматам, имел право на бесплатное посещение. Мои еврейские одноклассники (а класс в этой рядовой, без всяких престижных уклонов, школе почему-то состоял на три четверти из евреев), помешавшись на преферансе, круглыми сутками расписывали «пулю», я карт не любил и бесконечно (и бессмысленно) блицевал с шахматистами из Дворца пионеров или скитался с друзьями-второгодниками по улице (как раз один из них, Витя Субботин, подвиг меня сначала заняться борьбой, а потом полюбить поэзию).

Однажды на нас с Портером, возвращавшихся с командных соревнований по шахматам (я пристроил его в сборную района на одну из последних досок), напали хулиганы. Портер убежал, а я сунул руку в карман и предупредил, что сейчас пущу в ход кастет. Которого у меня, правда, не было, но именно кастетом мне в ответ и сломали нос. На следующий вечер мне надо было идти на вечеринку — все к тому же Портеру, — и я имел кое-какие виды на девочку по имени Топсик. Всю ночь я приводил в порядок сломанный нос мокрым полотенцем и в результате свернул его набок. У моего еврея-отца был римский профиль, мой нос оказался хуже, но изначально был все же прям, еврейство я вкрутил в него в ту ночь полотенцем.

Вечеринка прошла для меня бесславно — и винил я в этом сломанный нос. Поэтому, чуть залечив его, собрал шоблу человек в десять и отправился бить обидчиков. Благо, жили они на соседней Социалистической улице. Хулиганов оказалось человек тридцать, и они мгновенно обратили нас в бегство. Мы бы им дали, когда бы они нас догнали, как это звучит в таком возрасте. Они нас не догнали, но, спрыгивая в процессе бегства с какой-то крыши, я сломал ногу. Прибежал сам не знаю как на сломанной ноге домой и велел матери вызывать скорую помощь. Жутковатый врач скорой сказал, что я проваляюсь годика полтора, но на деле все свелось к полутора месяцам. Правда, я с тех пор перестал расти, о чем не устаю горько сожалеть, но, возможно, виноват в этом вовсе не перелом. Что же касается моего обидчика с кастетом, то его через пару месяцев посадили за изнасилование, а защищала его в суде — жизнь богата на такие совпадения, — разумеется, моя мать.

Самое забавное, что, помня всю эту историю и многое другое в деталях, я начисто забыл, какую ногу сломал. «Перелом голеностопа» — это я помню, но вот на левой ноге или на правой? Первые годы сломанная нога у меня время от времени побаливала, боль я запомнил, а ногу нет. Лет пять назад я заболел (к врачу так и не сходил), очевидно, подагрой и сейчас во время приступов испытываю запомнившуюся боль (у меня четкое ощущение, будто я ступаю на сломанную ногу) — но то в левой, то в правой ноге попеременно.

Одаренность шахматиста — материя загадочная. Складывается одаренность из целого ряда чисто человеческих и специфически шахматных способностей, но природа последних опять-таки представляется таинственной. Глядя на шестилетних малышей, опытный тренер сразу же понимает, кто из них одареннее остальных, — а вот играть тот может на данный момент хуже всех. К тому же полная реализация заложенного в тебе дара — нечастый, даже, скорее, весьма редкий случай.

Как правило, на одном и том же (порой довольно высоком) уровне оказываются талантливый лентяй и целеустремленная посредственность; отсутствие фантазии компенсирует психологическая устойчивость, слабую память — предельная собранность за доской, недостатки стратегического мышления — фанатизм подражателя и так далее. И, напротив, беспорядочный образ жизни, широко понимаемая слабохарактерность, робость перед соперником — перед любым соперником — низводят талант на уровень заурядного игрока. Но не все так просто. Пьяница может оказаться фанатиком, трус — преодолеть слабость целенаправленной подготовкой, отсутствие феноменальной памяти — обострит интуицию; достоинства и недостатки парадоксально переходят друг в друга; шахматная одаренность (не говоря уж о занятии шахматами как таковом) постоянно пребывает в опасной близости от душевного заболевания…

Втягиваясь в игру — в детстве или, самое позднее, в отрочестве, — об этом не думаешь: тебя пленяет «волшебный мир шахмат», тебе нравится бескровно побеждать соперников, тебя манит жизнь профессионала (хотя на самом деле хлеб шахматного профессионала горек) — и вдруг в какой-то момент выясняется, что ты не хочешь и не умеешь заниматься ничем иным. Или в обратной последовательности: не умеешь и не хочешь. Не будучи чемпионом ни мира, ни страны, ни мало-мальски крупного города. И даже если ты чемпион, то через пару лет перестанешь им быть — ослабеешь сам или «взойдут иные имена». Причем, в отличие от многих других областей жизнедеятельности, бегство в мир иллюзий тебя не спасет: ты можешь, конечно, всю жизнь воображать себя гением (или самое меньшее — несостоявшимся гением), но за доской тебе будут доказывать, что твой номер шестнадцатый. Или, как в моем случае, тринадцатый.

Но есть еще одно немаловажное обстоятельство. Шахматная одаренность складывается, на мой взгляд, не только из некоего комплекса не поддающихся дефиниции способностей, но и из отсутствия ярко выраженных способностей на иных поприщах. Гроссмейстер Тайманов — посредственный пианист, гроссмейстер Смыслов едва ли смог бы стать профессиональным певцом (что ему внушают льстецы), великий Ботвинник, занявшись разработкой компьютерных программ, немало потешал и математиков, и программистов, великий Ласкер сочинил бездарную пьесу в стихах и, услышав о том, что она принята к постановке, тут же зевнул мексиканцу Торре элементарную «мельницу». Шахматная одаренность — при всем несходстве реализации — сродни поэтической: она столь же антиутилитарна, столь же — на сторонний взгляд — смехотворна, она лишь внешне чарует и захватывает, а на самом деле насильно вгоняет человека в заведомо маргинальное, заведомо изгойское ремесло. И точно так же ремесло — если от него, как Поликрату от перстня, не удается избавиться — неизбежно оборачивается судьбою.

В этом смысле я сочиняю, разумеется, мемуары Колобка — и от дедушки ушел, и от бабушки… Другое дело, что ушел недалеко, а съедят все равно непременно…

С шестнадцати лет начались стихи — а Каисса (так зовут музу шахмат) не терпит измен. Нет, она не отвернулась от меня, но перестала возлагать хоть малейшие надежды. Даже если ранее возлагала, что само по себе гадательно. Хотя еще довольно долгое время я не понимал, что впал в немилость, и продолжал на что-то надеяться. Играл за сборную университета, бесконечно куда-то (в основном безуспешно) отбирался, время от времени планировал, став сначала мастером, заняться шахматами снова всерьез… Но я уже понимал — никуда не денешься, — что талант мой, при самой лестной самооценке, — вполне дюжинный, что чемпионом мира мне в любом случае не стать, и поэтому поленился стать даже мастером. Что — чисто объективно — и явилось бы для меня «потолком».

В двадцать с небольшим я окончательно утратил шахматные амбиции и на несколько лет бросил шахматы, а когда вернулся к ним в тридцать, то вернулся уже в ином качестве — для чисто любительского времяпрепровождения и для иронического самопознания. Теперь я смеялся над своими чисто человеческими слабостями, вновь и вновь дающими о себе знать в поединке за доской, смеялся над неколебимым ощущением собственного превосходства над любым соперником, смеялся над скоропалительностью оценок и решений — в девяноста случаях из ста правильных, но и десяти процентов ошибочных с лихвой хватало на то, чтобы меня обыграли десятилетний мальчик (правда, будущий гроссмейстер) и даже четырнадцатилетняя девочка.

Но бог бы с ними, с юными дарованиями, — меня теперь постоянно обыгрывали тупые люди, безнадежно тупые (в том числе и те — или такие, — кого я раньше «лупил под ноль»), — и эту чашу я считал для себя обязательным пить и пить. Был тут еще один аспект: при всей унизительности моей нынешней шахматной «карьеры», происходящее казалось мне справедливым, а именно справедливость и была тогда — в конце семидесятых — главным дефицитом. И в стране, и в моей личной судьбе. Видя, что я ни на что не претендую, шахматисты разных поколений любили меня, терпеливо сносили — атавистические в данном случае — остроты и насмешки. И это тоже контрастировало со всем происходящим вне стен шахматного клуба. Гротескное совпадение произошло весной 1979 года, буквально в одни и те же дни.

Для вступления в Союз писателей поэту-переводчику требовалось опубликовать две тысячи стихотворных строк. Я опубликовал на тот момент 52 тысячи, превысив норму в 26 раз. Тем не менее бюро секции перевода благополучно провалило меня (со счетом семь «против», два «за») без какой-либо письменной мотивировки, а на словах объяснило «высшей инстанции», что Топоров, конечно, переводчик хороший, но пускать эту сволочь в Союз нельзя ни в коем случае… И тут как раз закончился отборочный турнир (четвертьфинал первенства Ленинграда), в котором я занял третье место при двух выходящих. И руководство спортобщества обратилось в городскую федерацию с просьбой допустить меня в полуфинал, потому что хоть формально я туда и не вышел, но уж больно человек замечательный. А замечательным я был, потому что ни на что не претендовал; так же, как в первом случае был сволочью, потому что претендовал слишком на многое.

Разумеется, мир шахмат был и остается несправедливым ничуть не в меньшей степени, чем тот же литературный. И, как и там, вслед за советской несправедливостью пришла несправедливость постсоветская. И я знаю шахматистов, — сильных и талантливых, по-настоящему сильных и талантливых, в отличие от меня, шахматистов — и тою, и другою несправедливостью загубленных или, самое меньшее, попридержанных. («Топорова надо попридержать» — это высказывание уже из литературного мира, услышав — в пересказе — которое, я воскликнул: «Я еще спляшу на его могиле»; мне было двадцать три, моему оппоненту пятьдесят; сейчас ему восемьдесят, но все остается в силе.) Бороться с советской несправедливостью в шахматах я был, естественно, бессилен; с постсоветовской же — несколько неожиданно для самого себя — вступил (как публицист[1]) в борьбу: и вот меня ненавидят уже оба чемпиона мира — двенадцатый и тринадцатый — и угрожают расправой московские (но не калмыцкие, пока во всяком случае не калмыцкие) шахматные функционеры. И, конечно, любой вправе сказать (как порой говорят про меня в литературных кругах), что я мщу или хотя бы пытаюсь отомстить подлинным талантам за несостоявшуюся или состоявшуюся не так, как хотелось бы, судьбу. И мне нечем ответить, кроме того, что я придерживаюсь на сей счет другого мнения.

Впрочем, ориентируйся я на чужие оценки и суждения (или даже — не научись я годам к сорока не зависеть от чужого мнения ни на йоту), мне давно впору было бы удавиться. Или хотя бы — как советуют искренние доброжелатели — замолчать. А я все пытаюсь свести воедино — как в музыкальной фуге — то жутковатые, то, чаще, скучноватые мелодии своей жизни.

А в шахматы я играю с агентом по продажам Толиком Фридманом (после дефолта продавать, естественно, ему стало нечего) — тем самым ангелического характера подростком, которого некогда переманил в свой класс и посадил на вторую доску в сборную школы и района. Ежегодно недели по две, по три мы сражаемся с ним на коктебельском пляже, я даю ему небольшую фору по времени — но я и в отрочестве играл чуть сильнее. Еще лет десять назад нас обступали зеваки, но теперь их все меньше и меньше: шахматы вышли из моды, да и вообще умирают. И вовсе не они, а, знаете ли, справедливость — мое ремесло. Как это ни банально.

— Как, Витя, ты и в шахматах разбираешься?

— Ты не понял, Игорь, — ответил я. — В шахматах я как раз, в отличие от всего прочего, действительно разбираюсь.

Глава 3

Школа злословия

Утром 5 октября 1993 года — на следующий день после расстрела парламента — мне позвонил малознакомый литератор и мелкий литературный функционер Лев Гаврилов и пригласил на собрание актива творческих союзов Питера, которое было назначено на тот же вечер в помещении Дома кино. Почему он это сделал, не знаю и даже не догадываюсь — ни до того, ни после мы не сказали друг другу ни слова, оставаясь формально незнакомыми, даже не раскланиваемся. Расстрелянный накануне из танковых орудий (так я воспринимал это тогда, и ощущение не стало с годами ни глуше, ни слабее), я вознамерился пойти на собрание. Яростный протест творческой интеллигенции Петербурга против кровавого ельцинского «Выборга» — на такое я если и не рассчитывал, зная коллег и полуколлег, то хотя бы смутно надеялся. Капля в море, конечно, если не капля против ветра, но что нам еще оставалось?

Нам…

В зал набилось человек пятьсот, в основном киношников и околокиношников. Одно за другим пошли истерические выступления с требованиями к Борису Николаевичу ни в коем случае не останавливаться на достигнутом. Стрелять! Сажать! Разгонять! Запрещать! Давить гадину, как накануне с телеэкрана выразился лидер партии фермеров, журналист и председатель Московского Союза писателей Юрий Черниченко. А у нас выступили кинорежиссер Аранович (он вел собрание), композитор Успенский, актер Басилашвили, кто-то еще. Зал молчал, томился; многие, как я понял, — в ожидании каких-то фильмов: собрание было приурочено к открытию сезона в Доме кино — 5 октября как-никак.

Писатель Михаил Чулаки зачитал подготовленную им резолюцию — все в том же людоедском духе.

Кто за? Руки подняли многие, правда, не все. Кто против? Я поднял руку и, оглядевшись по сторонам, обнаружил, что нахожусь в одиночестве. «Кто воздержался?» — то ли по инерции, то ли для проформы поинтересовался председательствующий. Не воздержался, как выяснилось, тоже никто. Тогда Аранович, обратившись к залу, заявил:

— Один человек проголосовал против. Мы не можем смириться с таким голосованием. Предлагаю вам подняться на сцену и разъяснить свою позицию.

Я поднялся на сцену и разъяснил свою позицию.

— Нельзя призывать к казням и расправам, — сказал я. — Нельзя и прощать их властям. Для любого из нас это означает гражданскую смерть, а для творцов — и смерть творческую.

Зал секунд на двадцать затих, затем из разных концов одновременно послышались крики: кто это такой? откуда он взялся?

Я представился и пояснил, что являюсь членом Союза писателей.

— Писатель Топоров!.. Что еще за писатель Топоров!.. Что он написал?.. Мы такого не знаем! — заорали кто в унисон, кто вразнобой уже несколько десятков человек.

Со многими в зале я был знаком, остальные наверняка видели меня «по ящику» (в тот год я мелькал там довольно часто) или хотя бы знали фамилию.

— Кто вы такой и откуда вы здесь? — зловещим голосом сказал Аранович.

— Я же не спрашиваю ни у кого из вас, что за фильмы вы сняли и какие роли сыграли, — возразил я. — Да это и не имеет значения. Здесь собрание актива творческих союзов, а я член Союза писателей, и довольно.

— Это так? — все тем же страшным голосом спросил Аранович у первого секретаря Союза писателей Чулаки.

Лишившись дара речи, Чулаки кивнул. Будь его воля, членом Союза писателей я оставался бы последние минуты. Сейчас он, кстати, сохраняя за собой тогдашнюю должность, является и уполномоченным по правам человека.

И тут зал окончательно сорвался на крик. Кричали разное, но в основном многократно повторялись две фразы: «Позор!» и «Пошел ты на х… Топоров!» Запомнилась и еще одна, прозвучавшая, правда, только единожды:

— Такие, как Топоров, и убивали нас в Белом доме!

Их… в Белом доме… И конечно же, такие, как я…

Я простоял на сцене минут пять, ожидая, пока ведущий утихомирит собрание. Ведущий не спешил, явно наслаждаясь эффектом коллективной площадной брани. Никуда не спешил и я. Стоять на сцене под градом оскорблений было хорошо и легко: я понимал, что совершаю гражданский поступок, впервые, а может быть, и единственный раз в жизни. Бессмысленный, не исключено, смешной, но гражданский. И судя по тому, как развивались события в первые сутки после расстрела (позднее в прессе промелькнет «обстрела») Белого дома, — поступок, в достаточной мере рискованный. Поэтому и толпа в пятьсот представителей творческих союзов не пугала меня и даже не удручала, а в основном потешала. Хотя, конечно, врагу не пожелаешь такой потехи.

Наконец режиссер-постановщик «Торпедоносцев» и «Противостояния» насытился услышанным.

— Я запрещаю вам впредь бывать в Доме кино, — обратился он ко мне.

Пожав плечами, я сошел со сцены и направился на свое место в зале. Не потому, что мне так уж хотелось досидеть до конца, — нет. Честно говоря, я все же надеялся, что найдется хоть кто-нибудь, кто меня поддержит. То есть не поддержит — в поддержке я на тот момент не нуждался, — а вслед за мной так или иначе осудит это безумие.

Не нашлось. Матерная брань сопровождала меня по дороге к своему креслу в зале, матерная брань не прекратилась и потом. Выждав еще пять минут (по часам), я встал и направился на выход. Когда я был уже у дверей, Аранович (по-видимому, подслеповатый) уставился туда, где я недавно сидел, и, радостно осклабясь, объявил:

— Видите, публика просит вас покинуть зал.

— Я и сам ухожу, — ответил я от дверей. — А слова, обращенные ко мне, предлагаю включить в резолюцию, адресованную Ельцину.

Я вышел, ожидая, что меня догонят и изобьют. Но этого не случилось. Я прошел километр от Дома кино до своей улицы Чехова, прихватив по дороге водки и пива, но никто не напал на меня даже в темной подворотне. Я просидел ночь за стаканом, ожидая, что за мной придут, но за мной не пришли. Как только непосредственная опасность для его личной власти отпала, президент (вернее, уже узурпатор) утратил малейшую кровожадность — и это сразу же распространилось сверху вниз по всем инстанциям. Всё — и применительно ко мне тоже всё — кончилось полным пшиком.

Уже наутро мне позвонили трое сидевших накануне в Доме кино и поблагодарили за «отважное выступление». Потом позвонили еще десятка полтора, узнавшие о происшедшем с чужих слов. Даже чисто количественно этого было маловато, да и люди звонили мне именно что чужие. Прошло какое-то время — и «позорная» точка зрения на белодомовскую трагедию, высказанная тогда, стала общепринятой.

А сегодня, скорее всего, люди, бывшие на том собрании, весь этот эпизод — и собственные чувства, и собственную брань — забыли. Аранович вскоре запутался в темных дачных делах с Собчаком и Алексеем Германом, а потом умер. В Дом кино меня, впрочем, стали всячески зазывать еще при нем, а уж после… «Я, лично я, перед вами извиняюсь от нашего общего имени, Аранович давно умер, о чем вообще разговор», — убеждала меня, названивая по телефону, какая-то референтка Союза кинематографистов.

Да и действительно — о чем? Израиль Меттер на знаменитом собрании единственный аплодировал выступлению Зощенко — и гордился потом этим всю жизнь. А живи я сам в сталинские времена — хватило бы у меня духу на такое выступление или нет? Вопрос не столько гипотетический, сколько академический — меня наверняка посадили бы гораздо раньше. Без всякого выступления и, не исключено, без какой бы то ни было вины. Так или иначе, 5 октября 1993 года я совершил гражданский поступок — и за это прощаю себе многое. А мои, с позволения сказать, коллеги — прощаю ли я им?

Бог простит…

Мое политпротивостояние властям предержащим началось едва ли не во младенчестве, причем «со второго захода» я чуть было не посадил мать. Ехали мы с ней в трамвае, и я ни с того ни с сего поинтересовался:

— Мама, а Ленин жив?

— Нет, сыночек, умер.

— А Сталин жив?

— Конечно!

— Мама, а когда Сталин умрет?

Мама схватила меня и выбежала из трамвая на первой же остановке. Было мне тогда года три.

А за год до этого я посрамил на импровизированном допросе родного отца.

— Кого ты больше всех на свете любишь, сынок?

— Сталина.

— Ну допустим. А после Сталина?

— Маму.

— Это правильно. А после мамы?

— Маму Таню.

— Что ж, ладно. А после мамы Тани?

— Катю. (Так звали домработницу.)

— Ну хорошо, Катю. А после Кати, — спросил мой не привыкший сдаваться без боя отец.

— Кошку.

— Сынок, но почему же кошку?

— Потому что она мышов ловит.

Так мне это задним числом пересказали, заодно объяснив и причину: я был крайне недоволен очередным отцовским подношением. Однако в большинстве остальных случаев моя оппозиционность была сугубо бескорыстной.

В семье и в кругу знакомых все, естественно, ненавидели Сталина. Коммунисты в доме вообще не бывали — их словно бы не существовало. Мать то и дело таскали на допросы и пытались вербовать — она отговаривалась своей якобы патологической болтливостью, мешающей ей хранить любую государственную тайну. С гордостью рассказывала она о том, как однажды разоблачила посещавшую наш дом стукачку.

Это была какая-то незначительная писательница, суетливая и чрезмерно льстивая. Она ввела в обиход и то и дело повторяла выражение «салон сестер Топоровых». То же выражение употребил в разговоре с матерью на очередном сеансе вербовки и следователь НКВД. Мы, мол, знаем обо всем, что говорится в салоне сестер Топоровых. И вот однажды, проходя по Литейному с этой писательницей мимо Большого дома и расположенного напротив и чуть наискосок Дома писателей, мать как бы в шутку заметила: «Проходим мимо вашего заведения». Писательница возмутилась: «Кто вам сказал? Это клевета! — И, выдержав паузу, добавила: — Это государственная тайна!» В доме у нас она с тех пор бывать перестала.

Отец мой, правда, предпринял неуклюжую попытку конформизма («Компромисс с судьбой, как правило, бывает односторонним», — заметил Станислав Ежи Лец). Читая в университете курс, но не имея научной степени, он поддался на уговоры друзей защитить диссертацию и для пущей проходимости взял стопроцентную, как ему представлялось, тему «Ленин как практикующий адвокат». Но увы! За пару дней до кандидатского экзамена по профессии он позволил себе публично пройтись по поводу профнепригодности будущих экзаменаторов — и на экзамене его мстительно завалили, после чего он, понятно, ушел из университета. Вопрос, на котором его срезали, относился к бракоразводному праву в Древнем Риме. Но, конечно, это отца не извиняет: с такими повадками ему следовало знать всё.

Мать после разгрома президиума коллегии адвокатов сняли и с заведования юридической консультацией у Пяти Углов, чему она, правда, была, кажется, только рада. Самой же удачливой коллаборационисткой в семье оказалась, как ни странно, мама Таня, моя тетка.

На район, как это тогда было принято, спустили разнарядку выдвинуть в горсовет беспартийную библиотекаршу (в Советах любого уровня какие-то фиксированные доли процента отводились беспартийным, ведь у нас был «блок коммунистов и беспартийных» — блок коммунистов и Балтрушайтиса, как я шутил много позже). Беспартийных библиотекарш в районе оказалось две — Рабинович и Топорова. Был самый разгар борьбы с космополитизмом — и выбор пал, конечно, на Топорову. Евреи, как утверждает завзятый юдофоб Дуглас Рид, великие мастера задумывать и проводить в жизнь ложно-альтернативные планы.

Дальше, однако, началась чистая фантастика. Кандидату в депутаты надлежало составить автобиографию для предвыборных листовок, которые расклеивались по городу, не говоря уж обо всех мыслимых и немыслимых анкетах. Мама Таня подошла к этой проблеме творчески. Во-первых, убавила себе семь лет по сравнению с паспортными данными. Во-вторых, превратила трех мужей в одного-единственного, взяв у первого революционное прошлое, у второго — звание профессора (и умолчав о том, что они оба расстреляны), а у третьего, также на тот момент уже отпавшего, правда по сугубо личным мотивам, — участие в Великой Отечественной. Чтобы не оскорблять памяти двоих и чести третьего, она дала интегрированному бывшему супругу фамилию своего многолетнего — при всех браках — любовника. При самой поверхностной проверке такой анкеты тете предстояло отправиться не в горсовет, а на Колыму, — но ничего так и не проверили, и она благополучно была избрана и провела свой срок во власти.

Вопреки этой виктории семья в связи со смертью Сталина возликовала. Чтобы отпраздновать радостное событие, не возбуждая кривотолков, мать единственный раз в жизни справила масленицу: евреи-адвокаты вовсю поедали блины с красной икрой и — непонятно и несколько обидно для меня — невероятно веселились.

Мне было шесть с половиной лет, и я был убежденным сталинистом.

Конфликты начались в день смерти Сталина. Мы с Катей гуляли по солнечному, но почему-то хмурому снежку, слушали траурную музыку из репродукторов, плакали. Катя была финкой, вся ее семья прошла через лагеря, а сама она попала в домработницы после исключения из школы. Из школы же ее выгнали за то, что, будучи не больно грамотна, она написала на доске вместо «Ленин — рабочий вождь» «Ленин — рабочий вошь». В детстве я немного говорил по-фински, да и по-русски проскальзывали у меня финские смягчения и пришепетывания.

Я велел Кате купить мне фотографию Сталина. Красивую такую фотографию, в застекленной рамочке. А по возвращении домой повесить на стену над моей кроватью. Правда, мать, вернувшись с работы, сорвала фотографию и куда-то запрятала (мне кажется, что просто выкинуть ее она все же не решилась). Я устроил скандал, мать проявила неожиданную твердость. На следующий день была куплена и повешена новая фотография Сталина — и история повторилась. Не помню, на чем мы с матерью в итоге пришли к компромиссу — наверное, на каком-нибудь особо роскошном географическом или историческом атласе, которые я тогда с великим рвением штудировал.

Еще в девять лет я оставался сталинистом — сужу по упомянутой в другом месте расписке: «Светлой памятью товарища Сталина клянусь никогда больше не ругаться матом», но уже в десять — вероятно, под влиянием закрытого доклада Хрущева, который подробно пересказывали с чужих слов едва ли не все, кто у нас бывал, — превратился в антисталиниста. И — словно в порядке покаяния (задолго до горемычного Абуладзе) — сорвал в классе со стены портрет Сталина и отнес его в самое позорное место, которое смог придумать, — в женскую уборную. Осталось это для меня (и для матери) без последствий, время было смутное, разве что одноклассница-сталинистка плюнула в мою застекленную фотографию на школьной Доске почета — и плевок прирос.

С одноклассницей мы на том и раздружились (а перед тем славно «ловили шпионов» — выследили какую-то показавшуюся нам подозрительной компанию явно бардачного свойства; в процессе слежки позвонили к ним в дверь и сообщили, будто собираем металлолом. Приобалдевший гуляка вынес нам чугунный утюг — и это окончательно убедило нас в том, что мы имеем дело с агентурной сетью; одноклассница эта, впрочем, оставшись верной призванию, впоследствии поступила на службу в органы), 21 августа 1969 года — в первую годовщину ввода наших войск в Чехословакию — я в состоянии сильного алкогольного опьянения сорвал на Аничковом мосту какой-то флажок и с криком «Свободу чехам!» прошел с ним метров сто по Невскому — до первой открытой подворотни, где располагались кинотеатр «Знание» и милицейский пикет, в котором мне впоследствии не раз доводилось бывать. На сей раз, однако, все обошлось: я бросил флажок прямо к дверям пикета и отправился «ходом ноги» дальше. Видевший все это мой друг почему-то разулся, босиком помчался ко мне домой и огорошил мать: «Вити нет дома? Значит, его арестовали!» А ведь действительно могли арестовать — и стал бы я тогда диссидентом.

Из песни слова не выкинешь. В 1981 году я просидел у своей законной жены (тогда мы уже жили врозь) за бутылкой полночи с какой-то парой, прибывшей из Чехословакии. Супруги затем вернулись на родину и уже оттуда прислали моей жене открытку, причем по месту работы — в Мухинское училище. И там, наряду с прочим, значилось: «Мы долго спорили и в конце концов пришли к выводу, что твой муж прав: в 1968 году нам следовало оказать вооруженное сопротивление». И опять-таки это не имело для меня ровным счетом никаких последствий.

А вот 21 августа 1968 года и чуть позже я, пожалуй, действительно струсил. Накурившись днем плана (как правило, я не подкуривал, а пил, но тут — в этот роковой день — встретил Ефима Славинского, впоследствии за наркоту и севшего, и принял его «сценарий»), я ночью написал в один присест три стихотворения, каждое из которых — пойди оно по рукам, а они вполне могли пойти по рукам — означало тюремный срок. Написал — и струсил пустить, прочитав лишь нескольким близким друзьям.

Даже не то что струсил — меня как бы заранее охолонил внутренний голос, насмешливо произнесший: «Топоров спекулирует на политической теме». То есть если ты поэт, то пиши про птичек, а если пишешь про Чехословакию, то ты как бы не совсем поэт. Но единожды солгавший, кто тебе поверит, — а я не уверен, что в тот раз самому себе все-таки не солгал. Так или иначе, этот опыт стал для меня основополагающим: отныне печатать свои стихи без стихов о Чехословакии представлялось мне невозможным, а напечатать стихи о Чехословакии было нельзя по определению, следовательно, я навсегда оставил мысль о публикации собственных стихов.

Вот первое и, пожалуй, лучшее из этих стихотворений:

Советские войска в седьмом часу утра

Победоносно взяли город Прага.

Пока я спал, как гетевский сурок,

Пока я дрых на одиноком ложе,

Пока свой фестивальный трипперок

Залечивал посланец молодежи,

Пока решался экстренный вопрос —

Быть иль не быть всемирной телесети, —

Страна пошла, как поезд, под откос,

И плакали разбуженные дети.

Мир без вранья — как труп без воронья.

Нет, человек не зверь — тот разумеет,

Что жизнь есть, что свобода, что дороже

Ему, его потомкам и теням

Погибших в схватке. Зверь дерется насмерть.

Мы разучились. Город без потерь.

Страна без слез. Народ без сожалений.

И лишь один — священник или враль —

Рассказывает: был в Ерусалиме

Подобный случай. Бог наслал чуму

Или холеру, точно мы не знаем, —

Все полегли пришельцы… Я боюсь

На улицу, покуда не стемнеет:

Смотреть в глаза — и глаз не отводить.

Литература и политика и впрямь с некоторого времени — и вопреки собственной воле — спутались для меня в один клубок. В порядке оправдания отмечу, что в какой-то мере это на протяжении добрых или недобрых двухсот лет происходило со всей страной. «Серьезно» писать я начал в шестнадцать-семнадцать — слезливоподражательную любовную лирику, естественно. Резко контрастировавшую с моим бытовым поведением и, разумеется, втайне от кого бы то ни было. «Как прыщавой курсистке длинноволосый урод говорит о мирах, половой истекая истомою». Впрочем, и крымский роман Мандельштама с Цветаевой вписывается в эту издевательскую есенинскую парадигму.

Недавно я после семнадцатилетнего перерыва принял участие в шахматном турнире и — неожиданно для себя и для окружающих — показал мастерский результат, какого не показывал никогда раньше. И мысленно сравнил этот запоздалый и неуместный опыт с разовым пересыпом, который случился у меня с героиней первых стихов через двадцать семь (!) лет после того, как я проникся к ней юношеской влюбленностью. Самоутверждался я тогда как человек мыслящий вовсе не в стихах — и прорывалось это, причем прорывалось бурно, в школьных сочинениях, каждое из которых становилось предметом едва ли не судебного разбирательства.

Моя тогдашняя литераторша — дама не без претензий — испытывала ко мне сложный комплекс любви-ненависти. За сочинения я получал у нее обычно контрастную оценку 1/5 — единицу за содержание и пятерку за грамотность. И вдруг однажды я получил единицу за то и за другое. «В чем дело, Инна Гавриловна, — поинтересовался я, — почему у меня единица за грамотность? Разве у меня есть ошибки?» — «Ошибок у тебя нет, — вздохнула она, — но я подумала: о какой грамотности может идти речь при таком содержании?»

Времена были относительно либеральные; педсостав в нашей школе, как ни странно, тоже. Новый директор Юрий Федорович играл в самодеятельности (на пару с Татьяной Дорониной, ни больше ни меньше), пил, гулял по бабам, соглашался, когда его припрешь к стенке, с самыми дикими идейными закидонами. Историчка и обществовед — красивая женщина в строгом английском костюме и столь же строгих партийных взглядов — была, по-видимому, блестящим преподавателем: перебиваясь у нее с двойки на тройку, я в университете, практически не бывая на лекциях и ничего на соответствующие темы не читая, получал по общественным дисциплинам на базе полученных в школе знаний сплошные пятерки.

Лишь будущий член политбюро ЦК КПСС Медведев влепил мне трояк, но тут я сам напросился. У него была бредовая теория НЭПа собственного изобретения (НЭП начинался 25 октября 1917 года, прерывался на период военного коммунизма и, возобновившись, продолжался аж до 1939 года, то есть до полного построения социализма в одной, отдельно взятой, стране). Сроки НЭПа были его любимым дополнительным вопросом на экзамене — так он узнавал, ходит студент к нему на лекции или нет. На лекции я, понятно, не ходил, но про дополнительный вопрос мне рассказали заранее. Однако и нести такой вздор — пусть и на экзамене — мне не хотелось. Поэтому, услышав роковой вопрос, я начал: «Если верить вашим лекциям…» — «Ах так! Значит, им можно и не верить!» — перебил будущий идеолог перестройки и влепил мне трояк. Из-за которого, кстати, я не получил диплома с отличием.

Справедливо считается, что хамство, бестактность и (несколько шире) неумение корректно сформулировать пусть и верную мысль является одним из самых пагубных моих недостатков. Лет двадцать назад я пересказал своему другу, вполне преуспевшему и в советские времена, не поступившись, однако же, собственным достоинством, профессору, университетскую историю и спросил, как бы он выпутался из ситуации на экзамене. Мой друг не задумался ни на минуту: «Вы нас учили…»

Вот как, оказывается, следовало мне срезать экзаменатора — и тогда, не исключено, я бы и сам, подобно своему другу, стал профессором к тридцати пяти годам. Но не судьба.

Школьная историчка отличалась, впрочем, не только партийной эрудицией. Преподаватель физкультуры выдал своим любимцам (в число которых я входил, как чемпион и лидер шахматистов нашего Фрунзенского района) запасные ключи от спортзала, чем мы и пользовались во время школьных вечеров и помимо этого. Я, впрочем, исключительно в целях распития. И вот однажды, запасшись бутылками вермута, мы поднялись на шестой этаж в спортзал. Увы, физкультурник был уже там, а за спиной у него маячила историчка. В строгом английском костюме, как всегда, но при ближайшем рассмотрении — лишь в строгом английском жакете. На следующее утро она, однако, рассказывала нам о моральном кодексе строителей коммунизма с обычной невозмутимостью.

Редкостной сволочью была — или, во всяком случае, казалась нам — завучиха по кличке Уклейка. Но, наверное, и была: иначе ее не оставили бы в партии и на службе после того, как ее сын — знаменитый Револьт Пименов, ныне покойный, — сел за антисоветскую деятельность. Ситуация, как обычно, осложнялась тем, что защитницей на процессе — правда, защитницей не самого Пименова, а его жены Ирины Вербловской — была моя мать. «Не потерплю, — доверительно говорила ей Уклейка, — чтобы мой чистый голубь сидел в тюрьме, а ваш антисоветчик разгуливал на свободе!»

И все же литераторша связывала со мной некие смутные надежды — то ли литературного, то ли педагогического плана. Она побудила меня в десятом классе (всего мы учились одиннадцать) написать олимпиадное сочинение, объявила его лучшим в школе и, минуя районный тур, отправила прямо на городской. Было это с ее стороны не совсем разумно: сочинение мое называлось «Солженицынская повесть-притча», и развивалась там мысль, будто все мы живем в одном гигантском концлагере СССР и каждый из нас является заключенным. Мысль поверхностная, но по тем хрущевским временам небанальная. И уж во всяком случае не стоило премировать меня за это сочинение книгой Фадеева «Молодая гвардия». Так я думал всю жизнь, но сейчас, написав эти строки, понял, что, не исключено, книга о героических подпольщиках была подарена мне с неким назидательным или профетическим смыслом.

К этому времени на моем счету числилась уже одна важная «политическая» победа. По итогам встречи Хрущева с творческой интеллигенцией в школе прошло собрание, на котором я, захватив инициативу, не только осудил главу партии и государства, но и убедил директора Юрия Федоровича поступить точно так же. Ладно я, самое удивительное — что это сошло с рук и ему!

Сочинения городского тура рассматривались в литературном клубе «Дерзание» Дворца пионеров. Мое попало в руки незабвенной Нине Алексеевне Князевой — руководительнице кружка «младших поэтов» и держательнице — в жалкой полуподвальной коммуналке — литературного салона для юношества. «Сочинение я выкраду, и мы сделаем вид, будто его не существовало, а этот парень мне нужен», — сказала Нина Алексеевна своей четырнадцатилетней дочери Варе. Дело упрощалось тем, что и Варя, и ее старшая сестра Нина учились со мной в одной школе: Варя — в восьмом, а Нина — в параллельном десятом. Меня вызвали во Дворец, и Нина Алексеевна, едва взглянув на меня, с категорической уверенностью воскликнула: «Ты пишешь стихи!» Мне поневоле пришлось признаться, что так оно и есть.

Странное это было место — литературный клуб «Дерзание»! Несколько лет спустя один из его воспитанников, а на тот момент студент исторического факультета ЛГУ Лев Лурье для чего-то сочинил и, посетив дворцовские пенаты, нечаянно обронил листовку с призывом реабилитировать Троцкого, Бухарина и компанию. Листовку подобрала уборщица, отнесла директрисе, директриса в органы. Месяца четыре в комнате сказок (была там такая) сидел гэбист, таская к себе на допрос шестнадцати- и семнадцатилетних ребят. Все, однако же, держались молодцами, а имя автора листовки знал весь город, кроме своих всевидящих и всеслышащих органов. «А что, Лурье еще не поймали?» — не таясь говорили мы друг другу. «Нет, не поймали».

Наконец нашелся один малодушный, он дал письменные показания. Почему-то эти показания стали общеизвестными и возмутили нас сильнее, чем сам факт стукачества. Начинались они, помню, словами: «В литературном клубе „Дерзание“ меня научили пить, курить и цинично смотреть на девочек». Цинично смотреть… Мерзавец оттрахал к тому времени тройку — пятерку юных радетельниц изящной словесности. Леву Лурье исключили из университета, потом восстановили (как-никак, и папа, и мама — профессора, причем если папа всего лишь известный историк, то мама полезный в любом быту кардиолог) на вечернее отделение, там полагалось еще и работать, Лева пошел на завод — и в заводской драке ему выбили зуб. Так что в наши дни он на полном основании причисляет себя к пострадавшим за наше безнадежное дело, иначе говоря, к узникам совести и жертвам режима. Любопытно, что карьеры Левы и настучавшего на него мальчонки какое-то время развивались параллельно и сходно, Юра даже лидировал, потом, однако, Лева сделал резкий рывок, а несовершеннолетний доносчик как-то стушевался, приотстал и просто исчез: должно быть, уехал в Израиль.

Однако не все тамошние истории заканчивались столь вегетариански. Достаточно упомянуть о самоубийстве Алексея Михайловича Адмиральского — первого руководителя клуба «Дерзание» — после отрешения от должности (хотя он было нашел другую, вполне пристойную работу). Наталью Иосифовну Грудинину — руководительницу «старших поэтов» — отстранили от работы с молодежью после ее участия в деле Бродского на стороне защиты; изрядно поскучневшее к концу шестидесятых начальство изрядно — долгими десятилетиями — травило и Нину Алексеевну, а потом и принявшую материнскую эстафету Варю, в истинно петербургскую трущобу к которым я тогда, ранней весной 1963 года, с заветной «толстой» тетрадкой (в такие я вписывал свои исторические трагедии еще в десятилетнем возрасте) и отправился. Жили они на Обводном, возле кондитерской фабрики Крупской, гнилостно благоухавшей на километр вокруг, и ткацкой фабрики «Большевичка». «Джинсы фирмы „Большевичка“ оторвали мне яичко», — написал я много лет спустя.

Нина Алексеевна встретила меня одна, но к вечеру, чувствовалось, ждала большую компанию. Иначе с чего было бы ей ставить на газ в коммунальной квартире целое ведро картошки в мундире? Читая мою тетрадь (а я в безмолвном трепете сидел у стола), Нина Алексеевна то и дело удалялась на кухню проверить картошку, а воротясь, ласково взглядывала на меня и восклицала: «Хорошо! Очень хорошо!» Но я не понимал, относится ли похвала к моим стихам или к картошке, и, на всякий случай, подозревал последнее.

К этому времени у меня имелся лишь минимальный опыт общения с литераторами (не считая бывавших у мамы и тети в доме, но тех я, естественно, за людей не держал). У нас в школе выступили двое как бы профессиональных стихотворцев — малолетний (таким он мне тогда показался — и не отсюда ли моя пожизненная нелюбовь к нему?) автор только что вышедшей книжечки стихов Александр Кушнер и чуть более опытная и маститая Надежда Полякова. Полякова, взглянув на меня, воскликнула: «Я вижу, что этот мальчик тоже пишет стихи! У него такое вдохновенное лицо!» Зал заржал (так смеялись надо мной в школе лишь еще раз — в пятом классе, когда я на каком-то вечере декламировал Фета: «Тебя любить, обнять и плакать над тобой». Анекдот «люблю и плачу» мне рассказали, лишь когда я сошел со сцены), а я, как апостол Петр, отрекся.

Десятилетия спустя подсела ко мне в кафе Дома литератора пьяненькая Надежда Полякова и почему-то назвала красавцем.

Помилуйте, возмутился я, какой там, к черту, красавец? Я урод. «Ну все равно, у вас такое вдохновенное лицо!» — «Ага, — ответил я, — я это от вас уже слышал», — и пересказал ей эту историю. Вскоре после встречи в кафе Полякова выпустила книгу стихов и намекнула, что мне было бы неплохо о ней написать. Книга оказалась действительно замечательной, но таких намеков я не люблю и писать не стал. «Да и скажите спасибо, — заметил я ей в утешение. — Вы ведь знаете, каковы бывают мои рецензии, в том числе и положительные!» — «Да, — вздохнула Полякова, — знаю…»

Орава поэтов подоспела одновременно с картошкой — и хозяйкины похвалы (уже однозначно адресные) прозвучали в их присутствии. Впрочем, Нина Алексеевна была человеком добросердечным, да и в поэзии разбиралась не слишком — стихи, предъявленные мною в тот вечер, при всей техничности, не обладали искрой Божьей, что я тут же со всей отчетливостью и понял. Зато — после скучноватых для меня одноклассников и коллег-шахматистов — попал к «своим». К пожизненно своим, как выяснилось впоследствии.

В тот вечер я познакомился с демонически красивым и невероятно обаятельным Николаем Беляком (тогда он носил фамилию Тиль) и, пожалуй, еще более отвратительным в общении, чем я сам, Евгением Вензелем — и мы трое стали неразлучны. В том числе и в литературном клубе «Дерзание», который во главе с тамошним всеобщим любимцем, угодником и признанным первым поэтом Михаилом Гурвичем тут же затерроризировали. Гурвич всплывал в моей жизни (и наверняка всплывет в этом рассказе) еще не раз: мы то дружили, то враждовали — и в обоих состояниях я посвятил ему бесчисленное множество эпиграмм. Вот образчик сравнительно ранней, дружеской:

Созревает Мишенька

Двадцать третий год.

Каждый прыщ как вишенка

На Мишеньке цветет.

Или, тоже дружеская:

Переводчику Превера

Худо из-за двух вещей:

У бедняжки нету хера,

У Превера нет прыщей.

Эту эпиграмму, правда, устно отрецензировал искушенный специалист Ширали: «Дамы, Витя, утверждают противоположное».

Когда Гурвич избрал псевдоним (а потом исхитрился поменять на него и фамилию в паспорте) Яснов, я откликнулся на это двумя эпиграммами:

Ты перебрался с «г» на «я»,

Но слух не затухает,

Что буква прежняя твоя

Вовсю благоухает.

Яснов, понятно, псевдоним.

А что скрывается под ним,

Еще написано на роже

И кое-где пониже — тоже.

И наконец, в минуту предельного озлобления было написано:

Берут Яснова в зад,

Жену Яснова в рот,

А если захотят,

Берут наоборот.

В свое оправдание отмечу, что Яснов тогда выклянчил у меня распечатку эпиграмм (главным образом — на питерских переводчиков) под предлогом, будто их хочет прочитать друг его тестя Давид Самойлов. На самом же деле эпиграммы были переброшены моему заклятому врагу (и многолетнему «покровителю» жены Яснова) переводчику Ю. Б. Корнееву, так что основания сердиться у меня были. И все же хочу повиниться: обвинение в гомосексуализме брошено в вышеприведенной эпиграмме для красного словца. А ради красного словца не пожалеешь и яйца, как утверждал Вензель.

Тем вечером и началась моя литературная жизнь. Наутро (школу я, естественно, прогулял; впрочем, не впервой; нам часто в первую перемену звонила классная руководительница: «Зоя Николаевна! Будите Витю! На третьем уроке контрольная!») ко мне явился мой новый друг Тиль с тем, чтобы мы почитали друг другу стихи. Пока я читал, он с интересом рассматривал книжный стеллаж. А когда я закончил, категорически объявил: «Все ясно! Ты работаешь под Пастернака! Поэтому эту вот книгу, — он выхватил с полки редкое издание «Две книги», — я у тебя ровно на год конфискую!» Книгу он конфисковал — и она, естественно, сгинула бесследно, но меня это не слишком расстроило: раннего Пастернака я знал наизусть, а подражал как раз не ему, а Евтушенко с Есениным (если такое возможно). Сам Беляк-Тиль косил под Маяковского — раннего и позднего сразу, — на которого был несколько похож внешне, да и читал столь же великолепным баритоном.

Мои стихи, по-видимому, произвели на Колю определенное впечатление, потому что он тут же — не отходя от кассы — решил сжечь собственные. Что и проделал у меня на подоконнике. Пламенеющий клок с четвертого этажа опустился на платье какой-то дамочке, она взбежала к нам наверх — и как раз вернувшаяся пообедать мать безропотно возместила ей ущерб. Это была первая литературная утрата, понесенная семейством за много лет — с тех пор как Виктор Шкловский оскорбил моего двоюродного деда-символиста: сперва, если верить Шкловскому, лично, а потом — и это уж определенно — в мемуарах. Правда, только в первом издании. В дальнейшем символист фигурировал у Шкловского безымянно, но в еще более оскорбительном виде: «Маленький, хорошо одетый господин, кажется, банкир». «Сам-то ты великан», — насмешливо подумал я при личной встрече со Шкловским, но хорошо одеваться так и не начал — видимо, чтобы никто никогда не принял меня за банкира.

Литература и политика, а точнее, поэзия и политика, переплетались в те хрущевские (а правление Хрущева уже клонилось к закату) времена самым поразительным и причудливым образом. Выражения «гражданское общество» мы тогда не употребляли, но искренне верили, будто с некоторых пор живем в гражданском обществе. В обществе, становящемся день ото дня все более и более гражданским. Чему стремились всячески способствовать — причем стремились не только мы, но и наши случайные, а то и постоянные гонители. Если брежневский период был «коммунизмом, которого мы не заметили», то позднехрущевский, несомненно, — социализмом с человеческим лицом, типа пражского.

Только лицо у него было специфическое: восточнославянское с сильной прожидью.

Летом 1963 года литературный клуб «Дерзание» отправился в Крым. Мы с Вензелем в том числе. Тиля не взяли: на майском капустнике (в подготовке к которому наша троица окончательно, как нам казалось, оттеснила недавних «фаворитов») он, переволновавшись, изобразил на сцене нечто непотребное, чем возмутил все дворцовское начальство. Разумеется, мы с Вензелем объявили, что в знак солидарности тоже не едем, но Коля настоял на другом: нельзя же, мол, оставлять этих тупиц без присмотра. Мы уже ввели в литературном клубе своего рода «дедовщину» — правда, чисто словесную и с претензией на интеллектуализм, — а теперь нам с Вензелем предстояло утвердить ее в курортных условиях. Что осложнялось, в частности, тем, что физическая сила (не говоря уж о численном превосходстве) была не на нашей стороне. Руководил поездкой Адмиральский.

Я впервые оказался в Крыму, где с тех пор стараюсь бывать ежегодно, а лучше — по два раза в год, и был очарован. Поездка и впрямь получилась замечательной — со стихами, задушевными разговорами о высоком, маленькими — на 400 граммов — бутылками шампанского и тихой неоднозначно успешной возней южными ночами. Здесь же в меня влюбилась моя первая жена (хотя роман наш начался позже, а сам я там ухаживал за другой), а Вензель небезуспешно приударил за будущим профессором филологии. Интересней же всего была сама то ли стихийно возникшая, то ли сознательно созданная нами модель власти и оппозиции. Адмиральский с любимчиками и, понятно, Гурвичем был властью, мы с Вензелем и немногие тяготевшие к нам — оппозицией, зато, как сказали бы сегодня, непримиримой. А главное, неконструктивной. Власти мы перечили всегда и во всем, а я с Адмиральским пару раз даже помахался на кулаках, правда, это были не драки, а их полудружеская имитация.

О «дедовщине». Мы поднимаемся на Чатырдаг трудным альпинистским маршрутом (потом нам выдадут значки «Альпинист СССР») с заходами в какие-то пещеры. Я — командир звена. Моему звену нужно, наряду с прочей поклажей, нести ведро воды. Предполагается, что мы будем нести его по очереди. Я объявляю: «Ведро будет нести тот, кто скажет пошлую шутку, — и будет нести его до тех пор, пока пошлую шутку не скажет кто-нибудь другой». В звене у меня Володя Волькенштейн, будущий кинорежиссер Владимир Алеников, он ничего, кроме пошлых шуток, говорить не умеет, а молчать не хочет или, скорее всего, не может. Он и несет ведро от подножия до вершины. (Позднее, уже перебравшись в Москву, Алеников показывал мне на домашнем проекторе — видео тогда не было — комедии, которые ему — как секретарю Григория Козинцева — выдавали на просмотр во французском посольстве. Смотреть было трудно: французского я не знаю, а Володя, вместо того чтобы переводить, ржал весь сеанс, хотя смотрел картину явно не в первый раз.)

Упоминаю этот эпизод как один из редких и мимолетных случаев собственного «хождения во власть»: слава богу, что я никогда нигде всерьез не начальствовал. Второй подобный случай произошел на картошке в университете: наш командир отряда — уже упомянутый любитель травки (и многолетний редактор русской службы «Би-би-си», а также первый муж моей названой сестры Тони, с которой он там, в колхозе, и сошелся; вторым ее мужем стал Николай Беляк) Ефим Славинский, слиняв по какой-то надобности в Питер, оставил меня начальствовать — и я тут же, злобно матерясь, чуть ли не с кулаками набросился на гигантскую неуклюжую однокашницу, едва не угодившую не то в сепаратор, не то в культиватор (до сих пор их путаю). А потом, опомнившись, вынул заначенную десятку и послал присматривавшую за нами колхозницу в магазин за водкой. В следующий раз я начальствовал целый месяц — все на той же картошке, но уже преподавателем — над очаровательно-разбитными студентками Текстильного института, и это тоже было печально, правда, чуть по-иному.

Так или иначе, все в Крыму было бы хорошо, кабы не неизбежная в те годы производственная практика. Мы и учились не десять лет, а одиннадцать, потому что в старших классах по два дня в неделю вкалывали на заводе. Кто вкалывал, естественно, кто сачковал, а к какой категории принадлежал я — объяснять излишне. На Металлическом заводе я с утра пораньше ломал все резцы, а если мне выдавали новые и уже заточенные (потому что ломал я их — даже те, что с победитовым лезвием, — как раз на заточке), исхитрялся сломать станок, после чего мастер, обматерив, отпускал меня домой.

Впрочем, иногда он, тридцатилетний полуинтеллигентный Володя, впадал в меланхолическую задумчивость и приговаривал: «Дурак! Ой, какой же ты, Витя, дурак…» Я напоминал ему, что в командном первенстве города по шахматам возглавляю сборную этого огромного завода (что меня и выручало, когда ставили оценки за производственную практику), а он, не зная, что шахматы не являются мерилом интеллекта, не находил ответа и вновь срывался на мат. В особенности в тот раз, когда я врубил свой дореволюционных времен токарный станок сразу на 1200 оборотов, не вынув ключ из патрона, — и ключ, пролетев в аккурат между Володей и мною, пробил застекленную стену метрах в пятнадцати у нас за спиной и рухнул в нижний ярус цеха, где монтировали невероятной величины турбины (главным конструктором завода работал муж Наталии Иосифовны Грудининой; впоследствии, выручая меня из очередных передряг, она пускала в ход и его обкомовские связи).

В Крыму нам предстояло «цапать» виноград. Да не простой — золотой. Поселили нас над Гурзуфом в селе Красная Каменка; из тамошнего винограда изготовляют знаменитый мускат «Красный камень». Производственную практику тогда было принято материально стимулировать. Первую треть поездки мы путешествовали и занимались альпинизмом; потрудившись во вторую, должны были заработать на морское плавание «Ялта — Севастополь», а в Севастополе нас ждали две недели пассивного отдыха. Путешествие было организовано по-спартански: кормили нас на рубль в день (деньги были внесены родителями заранее), карманные также хранились у Адмиральского и выдавались далеко не по первому требованию. Особенно нам с Вензелем, потому что мы тут же мчались в магазин. Правда, нас выручали, подпаивая за свой счет, девочки.

И вот Адмиральский объявляет результаты практики. Чрезвычайно успешные: оказывается, мы заработали больше денег, чем планировали. Поэтому отличившиеся на практике получат премию трех категорий: в десять рублей, в пять и в три. Остальные заработали только на пароход. «А Топорова с Вензелем, которые и сами не работали, и другим мешали, мы штрафуем на три рубля каждого и удерживаем эту сумму из карманных денег!»

А вот это фигушки. Лето 1963 года. Нет, заявляем мы с Вензелем, так дело не пойдет. С нас по три рубля — значит, по три рубля, согласны, но только не из карманных денег. Мы объявляем трехдневную голодовку — и тогда мы, оппозиция, будем с властью в полном расчете.

Покойный Адмиральский был из тех, кого в школьном возрасте называют психованным. И, столкнувшись с «политическим сопротивлением», он психанул. Повез нас с Вензелем в Симферополь, посадил на поезд и, не дав ни копейки на тридцати-двухчасовую дорогу, отправил домой. Рубль нам, правда, успели сунуть девочки.

С этим рублем связано одно из самых благих моих начинаний — и полный, как, увы, всегда, крах этого начинания. В купе (Адмиральский, не скупясь, посадил нас в купейный вагон) ехали какие-то сердобольные тетушки — и они нас, разумеется, угощали всей увозимой из щедрого Крыма снедью. То есть пытались угостить, потому что мы, разумеется, отказывались. А с какого-то момента отказывались, судорожно глотая слюну, — у нас и впрямь получилась голодовка. Правда, имелся рубль, но на него ни в поезде, ни у поезда ничего нельзя было купить. Наконец на какой-то длительной остановке, на которой наш состав оказался на дальнем пути, я через два или три поезда сиганул в станционный буфет. И — о радость — яичница из одного яйца на ломте хлеба (то есть, конечно, это было яйцо, выпущенное в крутой кипяток и таким образом приготовленное) стоила пятьдесят копеек. Я купил две и призадумался: съесть ли одну на месте (времени хватало) или вернуться с обеими в вагон? Чувство справедливости подсказало мне второе решение. Но, увы, один из составов, через которые я перебирался на обратном пути, внезапно дернулся, я нерасчетливо спрыгнул (как за четыре года до этого с крыши, когда ухитрился сломать ногу) — и обе яичницы слетели с ломтей хлеба в придорожную пыль. Я добрался до своего купе, выманил Вензеля в тамбур, и мы съели с ним по куску хлеба. Правда, сердобольные тетушки оказались воистину сердобольными: сойдя на своей станции где-то не доезжая Москвы, они явно намеренно забыли на столике сетку с помидорами. Вот на эти помидоры мы с Вензелем, выждав для подстраховки пару часов, и накинулись.

Мне было без пяти минут семнадцать, Жене как раз перед поездкой стукнуло шестнадцать. Мы были наглыми, самоуверенными, довольно много знающими (и познавшими) людьми. Наконец, мы были уже вполне сформировавшимися пьяницами. И в то же самое время — благополучнейшими маменькиными сынками. Интересно и характерно, что мысль о том, что можно — пусть и с одним рублем на двоих — сойти, например, в Джанкое, вернуться на побережье, начать какие-нибудь занятные приключения, похипповать (выражаясь анахронистически) или, наоборот, отбить отчаянные телеграммы матерям (у Вензеля был жив и отец, но деньги он брал всегда у матери), даже не пришла в голову ни одному из нас, иначе бы мы это непременно как минимум обсудили.

А говорили мы в дороге о том, какая сволочь Адмиральский, разбирали по косточкам наши недавние приключения и их участниц (у Вензеля всегда была склонность к пересказу физиологических деталей), обсуждали литературную жизнь и «борьбу», в которую включимся немедленно по возвращении. Из поэтов-соперников нас беспокоили только Бродский и, почему-то, малолетняя Елена Шварц. Но мы уже (мы вдвоем, в Ленинграде нас дожидался, хотя и не ждал так рано — то-то он обрадуется! — третий) осознанно и целеустремленно противостояли остальному человечеству — и даже цель у нас была, вот только оставалась невербализированной.

Последняя фраза, впрочем, на грани плагиата. Именно так — «Марине в ее борьбе с невербализированным противником» — надписал бывшей жене-актрисе свою книгу питерско-швейцарский писатель Юрий Гальперин.

Летом нынешнего, 1998-го, года мы втроем сошлись в Интерьерном театре у Беляка на дне рождения Вензеля, который по такому случаю временно прервал всегдашнее затворничество. Вензелю исполнялся пятьдесят один год. Интерьерный театр переживал не лучшие времена: выделив ему отдельной строкой в городском бюджете энную сумму в у. е., чиновники администрации не выдавали ни копейки, требуя половинного отката. Вензель, ранее неплохо зарабатывавший перепечаткой чужих научных работ, впал в полную нищету — вслед за своими клиентами из научного мира или за той частью их, которая не уселась за компьютер. У меня все было как всегда. Компания (были еще Лев Лурье и пара-тройка людей из беляковского театра) подобралась чисто мужская. Непьющий Беляк пил для себя много, пьющий Вензель — для себя мало, я — свою норму, от которой иной раз пьянею, а иной нет. Разговор зашел и о том, что же нас троих — нет, не связывает, вся прожитая жизнь нас связывает со взаимными обидами, претензиями и паузами в общении — объединяет.

В нашей троице у меня ироническая, но вместе с тем почтительная репутация «мудреца» — и ответа друзья ждали именно от меня. И я предложил его, изобразив нас троих анти-Китоврасами, то есть людьми, сознательно избегающими — во всех жизненных ситуациях — прямой, а значит, и кратчайшей дороги к цели. Не из хитроумия, а в силу некоего врожденного — и при всей нашей разности одинакового — психического изъяна. Во многом объясняемого презрением, которое вызывает у нас едва ли не любая цель, но к этому презрению не сводящегося.

Как Чапаев — на картошке, я объяснил это на одном примере из юности именинника. Страдая от женского невнимания (или, вернее, от недостаточного, не стопроцентного женского внимания, какое вызывал, скажем, тот же Беляк; Вензель же нравился выборочно и ситуативно, хотя и умел цепко удерживать однажды ухваченное, пока это не надоедало ему самому), он разработал целую стратегию грядущих побед: не хватало ему, оказывается, магнитофона, чтобы соблазнять девиц, а когда появился магнитофон, стало не хватать отдельной комнаты (раньше родители и сестра уезжали хотя бы на лето). Особенно комична была потребность в магнитофоне — когда Вензелю удавалось заволочь к себе девицу, она (а чаще всего они оба) были уже в состоянии пьяной невменяемости.

Чтобы нравиться большему числу девиц, чем это имело место фактически, Вензелю следовало не напиваться до посинения ежевечерне, работать, чтобы иметь собственные деньги, декларировать какие-то цели — хотя бы призрачные поэтические (но на поэтов был тогда спрос). Однако этот — прямой и краткий — путь казался унылым и пошлым. А магнитофон — не пошло? А пьяную девку ночевать оставить и под утро к ней пристать — не пошло?..

Этот пример, пусть и имеющий реальную подоплеку, чисто по-чапаевски аллегоричен: то же самое происходило с нами тремя на всех уровнях и на любом поприще и «по литературе», и «по жизни» — отвергая, пусть и справедливо, одну пошлость, как самоочевидную, мы, на свой замысловатый лад, впадали в другую, ничуть не лучшую.

Скажем, со мною не раз и не два происходило следующее. Я разоблачал — сильных, могущественных, отвратительных, — я требовал справедливости. Справедливости не получал, зато обрастал поддакивающими приверженцами. А приглядевшись к ним, понимал, что они ничуть не лучше тех, против кого я боролся. А может быть, и хуже, потому что им хотелось стать точно такими же — но не как я, а как те, — вот только не получалось. И уже поняв это и нехотя смирившись, я в очередной раз осознавал и такое: мои, так сказать, поклонники любят меня вовсе не за то, что я отказываюсь воздавать почести сильным мира сего. Нет, они надеются добиться все тех же отвратительных почестей вместе со мной (а еще лучше — без меня, а уж совсем в идеальном случае — от меня). И тогда я с ними порывал, и рано или поздно объявлялись другие такие же, и все начиналось по новой.

По возвращении в Ленинград я обнаружил, что из литературного клуба «Дерзание» меня, естественно, исключили. Правда, это было какое-то странное исключение — неформальное или, наоборот, сугубо формальное: к Грудининой в кружок поэтов я по-прежнему ходил, но «в списках не значился» и Адмиральскому на глаза старался не попадаться. Аж до самой весны, когда выиграл городской «турнир юных поэтов» (правда, на равных все с тем же Гурвичем). Беляк уже отходил от стихов, вовсю занимаясь театром, а Вензель окопался на Малой Садовой и сидел там безвылазно.

Помимо совместных эскапад (мы могли, например, позвонить в какое-нибудь кафе, представиться методистами Союза писателей, сообщить, что в городе проходит неделя поэзии и что в их кафе должна выступить наша троица, после чего приходили, читали и в большинстве случаев получали бесплатную выпивку; никого это не удивляло, потому что город был тогда действительно одержим стихами), я сблизился со странноватой и жутковатой компанией поэтов старше меня лет на десять, крутившихся в кафе поэтов «Электрон» при заводе «Электросила». В отличие от знаменитого Кафе поэтов на Полтавской, это было захолустье, и собиралась там заводская, если не просто дворовая команда. В шестерках у этих бездарей почему-то ходил великолепный поэт Николай Рубцов — его посылали в магазин за дешевой водкой и мстительно били назавтра, если он не возвращался.

С этой компанией мы ездили выступать и в другие места, в частности, однажды в воинскую часть, после чего поэтесса, работавшая литсотрудницей в окружной газете «На страже Родины», опубликовала отчет о вечере: «…наибольший успех выпал на долю семнадцатилетнего Виктора Топорова, прочитавшего фрагмент из своей поэмы о проститутке…» Поэма действительно была, была и проститутка, что же касается успеха, то мне больше запомнилось, как, отчитав, радостно потирал руки один из моих собратьев по поэтическому цеху:

— Люблю выступать в воинских частях. Хлопают всегда та-а-ак долго… та-а-ак дружно…

В «Электроне» я однажды прочитал заведомо антисоветское стихотворение «Третья серия „Русского чуда“», что позднее аукнулось на суде над Бродским. Прочитал не таясь — отношение к антисоветскости и к антисоветчине тогда было странное. Пару лет назад мы после долгой разлуки встретились с питерским чиновником и культурологом Маргулисом (при Собчаке он входил в правительство Петербурга) и вспомнили, как в 1964 году основали антисоветскую организацию.

Вошло в нее пять человек: Маргулис, я (тогда школьники), бросивший школу Вензель и двое студентов-историков со второго, что ли, курса университета; по ироническому совпадению фамилии у них были Иванов и Петров. Самое же интересное заключалось в том, что ни программы, ни целей у нас не было, и мы над такими проблемами даже не задумывались. Создали организацию — назвали ее антисоветской, и довольно. Нам с Вензелем и Маргулисом оказалось довольно во всяком случае; Иванов и Петров, по-видимому, решили не останавливаться на достигнутом, потому что года через три их посадили. И я чуть не загремел следом — но не как участник давнишней антисоветской организации, о которой никто не знал, да так и не узнал, а как редактор филфаковского журнала «Звенья», который разгромили одновременно с подпольными организациями на восточном и на историческом факультете, но связей между нами не нашли. Да их, насколько мне известно, и не было.

На суде над Бродским самые, пожалуй, отвратительные показания давал вызванный в качестве свидетеля обвинения писатель Воеводин. Младший Воеводин: Воеводиных было двое; существовала и эпиграмма Михаила Дудина:

Россия, наша Родина,

Ты чуешь легкий зуд?

То оба Воеводина

По тебе ползут, —

которую впоследствии бесстыдно украл и ухудшил, переиначив под Михалковых, Валентин Гафт.

В зале публики было примерно пополам: друзья и поклонники Бродского — и «комсомольцы», сидели вперемежку. В перерыве вся эта толпа набилась, как сельди в бочку, в маленькую заднюю комнату, в которой стоял бильярд. Друзья Бродского — Эра Коробова (тогда, кажется, еще Эра Найман), Яков Гордин и прочие насели на маленького тучного Воеводина, но он, «опершись жопой о гранит», то бишь о край бильярдного стола, довольно бойко и даже как-то весело отругивался.

«Ближнему кругу» Бродского уже тогда остро недоставало юридического ума (как, впрочем, и любого другого). Необходима была «прокурорская» помощь — и она не заставила себя долго ждать. Оттерев галдящую ораву, я взялся за Воеводина всерьез и предавался этому занятию весь перерыв. Меж тем следователь КГБ «по молодым поэтам» поинтересовался у своих осведомителей, что это за бойкий мальчик, а узнав мою фамилию, тут же перемножил два на два и, подойдя к адвокату Топоровой, сказал:

— Это ведь ваш сынок пишет стихи? Хороший он у вас. «Третья серия „Русского чуда“» гремит по городу. Скоро сажать будем!

Прервав подготовку к безнадежной защитительной речи, мать бросилась к Грудининой и пересказала ей этот разговор. Положение Грудининой — и в данной ситуации, и помимо нее — было неоднозначным: левачка и, как сказали бы позже, право-защитница, она ни в коем случае не являлась диссиденткой: за Бродского, за Ефима Эткинда, за меня, да и за многих других она сплошь и рядом заступалась, не разделяя взглядов и не любя творчества — в случае с Бродским я это гарантирую, на тот момент по меньшей мере. Зато мотивы ее всегда были чисты и бескорыстны — и это понимали и, возможно, ценили даже в органах.

По крайней мере, от работы с литературной молодежью ее после дела Бродского отстранили не кагэбэшники, а коллеги по Союзу писателей. К тому же ее супруг был крупным начальником. Адмони и Эткинд, вступаясь за Бродского, преследовали, наряду с прочим, и шкурный интерес: зарабатывая очки у Ахматовой и академика Жирмунского, Бродского действительно ценивших, точнее, уже оценивших, не говоря уж об общей ауре либерального и как бы опасного заступничества. В органах этого, конечно, не знали, да это и не имело для них значения: Адмони и Эткинд были чужими — не столько по крови, хотя и это подразумевалось, сколько по «группе крови», — а Наталия Иосифовна была даже не заблудшей, а всего лишь «брыкастой» своей. Одним словом, она подошла к кагэбэшнику, взяла его за руку, потащила в бильярдную, оттянула меня от Воеводина и представила друг другу:

— Познакомься, Витя, это следователь КГБ по молодым поэтам капитан Волков! Познакомьтесь, капитан, это Витя Топоров, он учится в одиннадцатом классе, чемпион города по шахматам среди юношей (что было неправдой — выше третьего места я в чемпионатах города не поднимался), он пишет замечательные стихи, которые ни в коем случае не должны интересовать вашу организацию!

Странное знакомство и странный совет — но он почему-то подействовал: даже много лет спустя, когда Лаврушка (членкор РАН А. В. Лавров) переписал по памяти мои стихи на смерть Амальрика и вручил список Паруйру Айрикяну непосредственно перед отлетом в Ереван, где того сразу же замели и посадили на десять лет, для меня это не имело никаких последствий. В историю литературы же моя атака на Воеводина внесла свою лепту: перенервничав в перерыве, мать произнесла в защиту Бродского не самую удачную свою речь. Что, правда, ровным счетом ничего не решало.

Как ровным счетом ничего не решало на этом суде еще одно обстоятельство, задним числом меня глубоко изумившее. Обвиняя Бродского в тунеядстве, судья Савельева назвала суммы его заработка (как фактические, так и вытекающие из уже заключенных договоров) смехотворными, на что Бродский возразил, сказав, что в тюрьме его кормят на еще меньшую сумму. Все так, но в договорах значились суммы, выплачиваемые при одинарном тираже, тогда как поэтические сборники выходили в «Художественной литературе» самое меньшее двойным, что сумму гонорара автоматически удваивало. Я этого тогда не знал, и Бродский, наверное, тоже не знал, и уж понятно, не знала моя мать, но почему ей не подсказали такого аргумента тертые калачи Адмони и (в особенности) Эткинд? Ума не приложу.

Грудинину подключила к защите Бродского моя мать (и Наталия Иосифовна бросилась в бой со всегдашней безоглядностью), тогда как Фрида Вигдорова действовала, разумеется, с благословения Ахматовой. Но и впоследствии в самых различных связанных с политикой передрягах я наблюдал одну и ту же картину: мужчины благоразумно отступают на второй план, а на авансцену выдвигаются (как правило — парой) дамы-воительницы. Самый яркий, хотя, может быть, и не самый известный пример — дело Азадовского (я напишу о нем отдельно); решающее — хотя и не сразу предопределившее исход — заступничество за которого осуществили знаменитая ныне театральный режиссер Генриэтта Яновская и никому не известная «мужняя жена» Зигрида Цехновицер, причем последняя — глубоко беременная на период хлопот — потеряла в этих треволнениях ребенка.

Некрасовский комплимент о скачущем коне и горящей избе обернулся в наши дни лагерно-политическими аллюзиями, впрочем, и сам поэт воспел декабристок. Особенно своеобразно, чтобы не сказать комично, было дело так называемых «пачкунов»: Юлия Рыбакова и неизвестно куда подевавшегося Волкова, намалевавших герценовскую строку на стене Петропавловской крепости. Третьей с ними была дама весьма внушительных габаритов, и мы шутя говорили, что диссиденты орудовали кистями и красками, стоя у нее на плечах — один на левом, а другой на правом.

Родители Бродского обратились к моей матери по совету Ахматовой. Впрочем, имелась и несколько иная предыстория: шестнадцатилетним юношей Бродский проходил свидетелем (лишь по малолетству не переквалифицированным в обвиняемого) по делу Шахматова и Уманского, одного из которых защищала моя мать. В деле фигурировали антисоветские разговоры, какая-то запрещенная литература и, главным образом, приготовления к незаконному переходу границы (что могло в те годы квалифицироваться — и в «самолетном деле» 1970 года квалифицировалось судом — как измена родине). Об этом деле существует довольно обширная литература, в том числе записанный Соломоном Волковым рассказ самого Бродского. По словам которого, речь шла о приготовлениях к захвату и угону самолета где-то в Средней Азии.

Мне кажется, со стороны покойного поэта здесь имела место ошибка памяти (по аналогии с «самолетным делом»), или же он припомнил разговоры, так и оставшиеся разговорами и, во всяком случае, не ставшие известными следствию. В противном случае даже добровольный отказ от покушения, означающий в юридическом смысле отсутствие состава преступления, не избавил бы «заговорщиков» от куда более тяжкой участи, чем даже та, что выпала на долю обоих обвиняемых на процессе.

На самом деле — и я слышал об этом от матери задолго до того, как заинтересовался поэзией, и слова «какой-то Бродский» не значили для меня ровным счетом ничего, — план «заговорщиков» заключался вот в чем: они должны были в Армении подняться на гору (если не ошибаюсь, на Арагац), после чего обладающий якобы парапсихологическим могуществом Шахматов должен был телепортировать всю троицу на турецкий склон Арарата. Разумеется, ни следствие, ни суд не могли отнестись к этому всерьез, усматривая антисоветский (изменнический) умысел в самом стремлении покинуть пределы СССР.

Я без устали издеваюсь над бесчисленными сочинениями на тему «Я и Бродский» со стороны «ахматовских сирот», былых муз, случайных собутыльников и так далее, — а сам поневоле впадаю в тот же грех. Извиняет меня разве что осознание «своего места», в иных обстоятельствах мне, увы, не свойственное, да тот факт, что тогда, весной 1964 года, в наших судьбах и впрямь просматривался некий анекдотический (в моем случае) параллелизм.

Не довольствуясь литературными подвигами «на стороне» и сражениями с литераторшей на уроках и в тексте письменных сочинений, я затеял в школе издание рукописного журнала «Зеленый шум», редактором и практически единственным автором которого оказался. Выпустить удалось два номера и подготовить третий (впоследствии точно до той же черты удалось довести — и с теми же результатами — филфаковский журнал «Звенья», который я редактировал втроем с двумя Владимирами — Бударагиным и Новоселовым). Скандал разразился на уроке литературы — это был заключительный урок по роману Н. Островского «Как закалялась сталь», — который почему-то (не исключено, не без наводки на меня) посетила инструктор райкома комсомола.

Комсомольцем я стал позже других — в пятнадцать с половиной лет (принимали тогда ровно с пятнадцати). При этом произошел забавный эпизод, в чем-то сходный с депутатской карьерой моей тети. На собеседовании в райкоме, увидев интеллигентного еврейского мальчика, у него спросили лишь: «А четверки у тебя есть?» — «Нет», — честно ответил я, учившийся тогда на тройки и двойки, порой перемежаемые единицами. Меня сочли круглым отличником и, естественно, приняли в ВЛКСМ. Мало того, к этому времени все более-менее достойные «комсомольские нагрузки» оказались разобраны моими одноклассниками и учениками из параллельных классов (наша школа становилась одиннадцатилеткой из семилетки постепенно — начиная с седьмого класса я и мои ровесники были старшими, не считая, понятно, второ- и третьегодников, а дело происходило в девятом), и мне предоставили единственную вакансию — представитель школы № 297 в райкоме! Впрочем, на заседании райкома я побывал лишь единожды и, сильно заскучав, в дальнейшем своей нагрузкой манкировал, да и все в школе понимали, сколь смехотворна для меня роль комсомольского вожака. Как-то все это в течение года само собой рассосалось.

Комсомольским вожаком — класса и всей школы — был маленький, щуплый, изящный, обаятельный и чрезвычайно шустрый паренек, ставший позднее капитаном атомной подлодки, а затем — получив свою дозу радиации — какой-то шишкой в порту. Женился он на однокласснице «по алфавиту» — убирать класс оставляли по два человека, а у них обоих фамилии были на «О». Прибравшись, они решили заняться любовью — и зажили, да, кажется, и живут с тех пор долго и счастливо. Во всяком случае, «традиционный сбор» лет через пятнадцать после окончания школы был устроен именно у них (традиционным он, правда, как раз не был, да так традицией и не стал). Оба были в нашем классе представителями «малого народа», то есть русских. Правда, и Леня Пастернак, которого я когда-то терзал за «антисоветскую» фамилию, стал капитаном дальнего плавания.

Урок проходил мирно, да и я не предпринимал никаких попыток сорвать его. Уже в самом конце Инна Гавриловна принялась, поднимая учеников с места, спрашивать, понравился ли им роман, изучение которого мы только что закончили. И какой-то бес попутал ее обратиться с этим вопросом ко мне.

— Странно, что вас это заинтересовало только сейчас, — скорчив презрительную рожу, ответил я.

Учительница сориентировалась моментально.

— А что, Соснушкин, топоровский подлипала, тебе тоже не понравилось? — обратилась она к моему постоянному соседу по последней парте.

За задней партой через проход сидела и комсомольская богиня.

— Да нет, мне-то роман понравился, но Вите виднее, — ответил мой внешне простодушный друг.

В девятом классе, когда он пришел к нам в школу, Соснушкин был заморышем, и я, рано, как и положено еврейскому мальчику, выросший (если это понятие применимо к моим 163 см) и возмужавший, его защищал. В десятом он догнал меня по росту и почти догнал по силе, и мы дрались уже плечом к плечу. В одиннадцатом перерос меня на голову и налился силой — и теперь уже он порой вызволял меня из щекотливых ситуаций. Лицо же у него оставалось младенческим и, при некоторой смазливости, отчасти идиотическим, хотя парень был умный — первым из всего класса (опередив двадцать пять евреев) стал кандидатом наук.

Инструкторша выскочила из-за парты и произнесла пламенную обличительную речь. Разве что о сионистском растлении русского народа не упомянула (тогда было немодно), но даже это как-то витало в воздухе. Спорить с ней я не стал, предпочтя ответить грубостью.

— Знаете песню Окуджавы? — поинтересовался я у нее. — «На каждого умного по дураку, все поровну, все справедливо». Это про нас с вами!

Отец мой, напомню, на приеме у министра ухитрился назвать его идиотом. Окуджаву я помянул не зря: за пару недель до этого в литературном клубе «Дерзание» разыгралась отчасти лестная, отчасти позорная для меня история.

Окуджава пришел к нам в кружок поэтов и послушал наши стихи. Величаво ткнул пальцем в меня: «Мне понравились стихи этого юноши». Потом заломался, когда его попросили спеть: «Я, знаете ли, не собирался». Странно было, что, не собираясь петь, он пришел к нам с гитарой… «Ой, да что же вам спеть?..» Как только что выделенный, за всех ответил я: «Спойте „про пряники“». — «Ой, а я и не думал, что в Ленинграде знают эту песню!» Окуджава спел про пряники. «А что спеть еще?» Теперь он смотрел уже только на меня. «А теперь спойте „У лошади была грудная жаба“». — «Это песня Галича», — ответил Окуджава. Более он на меня не смотрел.

С Окуджавой в моей жизни связано еще три эпизода. Один, скорее постыдный для него, я описал при жизни поэта и не хочу повторять после его смерти. Другой связан с постыдным для меня членством в писательской организации демократического розлива «Апрель» — на всероссийской конференции «Апреля» (уж не знаю, кто ее финансировал — членские взносы благополучно пропил один из сопредседателей, по-видимому впервые держа в руках сравнительно крупную сумму; случай, для наших демократов — если отвлечься от скорее патриотического пьянства — весьма характерный) ко мне после выступления подошли несколько человек поблагодарить, причем все они говорили буквально одно и то же: «Только вы и Окуджава выступили по делу». Парадокс же заключался в том, что мы с Окуджавой говорили вещи прямо противоположные.

Третий же случай (а хронологически первый) выглядел так: в середине шестидесятых мы с друзьями, разжившись какими-то деньжатами, отправились в питерский ресторан «Метрополь». Разговор довольно долго вертелся вокруг пресловутой троицы — Евтушенко, Вознесенский, Ахмадулина. «А Рождественский?» — начал было кто-то. «Ну тогда уж Окуджава», — возразил я. И тут в зал ресторана вошел с дамой Окуджава. «Долго жить будет», — прокомментировал я и, как выяснилось, ошибся. Впрочем, любая продолжительность жизни для поэта (после роковых тридцати семи) представлялась мне тогда — и представляется по сей день — не то чтобы чрезмерной, но несколько потусторонней.

Да и Бродский, судя по всему, был того же мнения: «Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной», — написал он себе на сорокалетие.

Выслушав оскорбление, инструкторша, естественно, выбежала из класса. Но комсомольцы так легко не сдаются. Из школы № 297 она вышла преисполненная решимости раздавить гадину, подобно своему ровеснику (и тогда наверняка единомышленнику) Юрию Черниченко, прихватив с собой все пять экземпляров обоих номеров «Зеленого шума» и стопку моих школьных сочинений, которые Инна Гавриловна хранила у себя из любви, должно быть, к изящной словесности.

Сочинения мои были, по самоощущению, и впрямь недурны. Во всяком случае, много лет спустя занявшись литературной критикой и публицистикой, никакого качественного скачка я не ощутил — как писал в школе в тетрадку, так и сейчас — в газету или в журнал. А пишу я вроде бы не худо.

Не хуже меня, впрочем, писал мой одноклассник (единственный впоследствии медалист) Гриша Портер. Ставший, на мой взгляд напрасно, технарем, а потом — когда с него сняли «секретность» — эмигрировавший в Израиль. Но Гриша хитрил, занимался самоцензурой, и тому подобное. Скажем, после скандальных сочинений о заводской практике нас с ним, не удержавшись, вызвал на ковер наш либеральный директор. И принялся не столько увещевать, сколько материть. «Но это же все не я, а он», — возразил Портер, предусмотрительно написавший сочинение от третьего лица: «С утра он просыпается с тяжелой мыслью о ненавистном заводе. На этом заводе делают турбины — и ему непонятно, почему эти турбины, одна за другой, не взлетают на воздух. Ему непонятно, почему не бунтуют эти люди — рабочие, мастера и инженеры, — а только пьют», — что-то в этом роде.

— Брось свои еврейские штучки, Портер, — взорвался директор. — Посадят-то не его, а тебя!

Инструкторша, впрочем, уцепилась не за сочинения, а за один мой стишок — по впечатлениям брутально прерванной поездки в Крым, — «напечатанный» в школьном журнале. Стихотворение было невинным, бездарным, хуже того, морализаторским, но ей — а потом и не только ей — оно показалось порнографическим. Звучало оно так:

Крымская экзотика

Коромысла зонтиков

Стильная кора чинар

На столе «Карачанах»

Одевайтесь лучше

Ныне ночью случка

На дощатый помост

И за счастьем в поиск

Застывает Чатырдаг

До чего же ложь дика

Счастья? Жди по четвергам.

После дождика.

Там было еще несколько строф, я их не помню, но криминал усмотрели именно в этих. Забавно, что никто не обратил внимания на другое стихотворение, помещенное там же и посвященное «жертвам расстрела в Новочеркасске». Этот «зевок» властей предержащих объясняется, по-моему, вот чем: тогда о новочеркасской трагедии знали немногие (мне рассказала вдова двоюродного дяди-археолога и сама археолог, ведшая под Новочеркасском раскопки скифского кургана и ставшая невольной свидетельницей расстрела), стихотворение называлось «Кровавые воскресенья» (во множеством числе), а полуграмотные вожди ВЛКСМ решили, должно быть, что Николай стал Кровавым не только в Петербурге, но и в Новочеркасске.

Тем не менее комбинация вырисовывалась малопривлекательная: антисоветские взгляды, выраженные в сочинениях, плюс морально растленный облик юного стихотворца. Из райкома дело попало в обком ВЛКСМ и чрезвычайно разгневало (но, наряду с этим, и воодушевило) секретаря обкома, некую Куценко. Стихотворение она целиком зачла на то ли городской, то ли областной конференции, текст доклада был опубликован в печально отметившейся и по делу Бродского газете «Смена», — в которой, кстати, я регулярно сотрудничаю начиная с 1990 года. Но тогда шел 1964-й… Правда, из опубликованного текста доклада «Крымская экзотика» выпала — это, спасая меня, подсуетилась Грудинина. Увы, таким образом я утратил единственный шанс опубликовать свои стихи в советской печати.

Еще до своего выступления на конференции возмущенная Куценко рассказывала обо мне всем и каждому. Позвонила она с подобным сообщением и педвузовскому соученику, директору одной из школ-интернатов города Вадиму Кричевскому. Дима (мой двоюродный дядя, сводный брат погибшего в начале войны археолога и умершего в 1956-м финансиста), заподозрив неладное, осторожно поинтересовался фамилией начинающего эротомана, а узнав ее и сердечно распрощавшись со своей приятельницей и покровительницей, перезвонил моей матери и посоветовал готовиться к худшему. Мать позвонила Грудининой, с которой уже вовсю сотрудничала по делу Бродского, и та без колебания и промедления открыла второй фронт.

Меж тем тучи сгущались и в самой школе. Я написал очередное скандальное сочинение, и его зачитали по всем одиннадцатым классам (которых было пять), руководствуясь, видимо, логикой анекдота: давай, внучок, повторим слова, которые ты никогда в жизни не должен повторять. В школьной стенгазете (к выпуску которой я отношения не имел) появилась огромная статья под ласковым названием «Прорицатель-демагог» и за странноватой подписью «Одиннадцатый „Б“». Впрочем, Вензель с Беляком, зайдя в школу, сорвали газету.

Характеристика, однако же, оказалась пророческой: сколько раз потом — уже в девяностые — меня аттестовали именно так. В декабре 1991 года, выступая по питерскому радио, я сказал, что уже объявленные гайдаровские реформы разорят население, лишив его сбережений, а ближе к весне, где-нибудь в апреле, упрутся в проблему возникновения массовой безработицы и потому будут свернуты. «Не будем поддаваться этим паническим настроениям, не будем верить этим демагогическим прорицаниям», — возразил мне специально приглашенный радиооппонент. После чего в политические программы меня больше не приглашали, а мой дальнозоркий оппонент уехал послом в США и стал затем одним из соучредителей «Яблока». В демагогических прорицаниях упрекнул меня и тогдашний пресс-секретарь президента Костиков, когда я выразил (в июне 1993-го) осторожную уверенность в том, что президентский вариант Конституции можно принять только под дулами пулеметов. «Люблю я критиков моих», — как писал в молодости Андрей Вознесенский.

Было назначено школьное комсомольское собрание — «открытое», то есть с привлечением посторонних сил, — на котором меня должны были исключить из комсомола, а затем и из школы. Опережая события, я ушел из школы и определился в вечернюю (точно так же из солидарности со мной поступил мой друг Толик Фридман). Дело обошлось без особых формальностей: наша новая немка работала и в дневной школе, и в вечерней, и она мне явно симпатизировала. Тем более что, готовясь на филфак, я начал брать с января частные уроки немецкого языка и из последнего ученика стремительно превращался в первого.

Собрание мои противники явно провалили. И гости из комсомола, и преподаватели во главе с литераторшей выступали на редкость неубедительно. Из соучеников выступить против меня удалось уговорить лишь одного мальчика из параллельного класса. (Любопытно, что он затем куда-то провалился лет на тридцать, а затем вдруг опубликовал в газете возмущенное письмо — и, разумеется, против меня, — после чего сгинул уже окончательно.) За меня выступили явившиеся на собрание Н. И. Грудинина, Н. А. Князева и перетащенный в мою школу (увы, он ее так и не закончил) Беляк. Перехватить инициативу полностью мне удалось благодаря все той же статье в стенгазете.

— Вот про меня опубликовали статью за подписью «Одиннадцатый „Б“», а я убежден в том, что ее сочинила Инна Гавриловна. В статье меня, в частности, сравнивают с Геростратом. Ну-ка, одиннадцатый «Б», кто из вас знает, кто такой Герострат?

Я практически не рисковал: классы у нас подбирались не столько по успеваемости, сколько по личной яркости. В «Б» учились зубрилы, а по программе Герострата, понятно, не проходили.

И тут собрание, которое вел будущий капитан подлодки, приняло неслыханное решение, потребовав, чтобы все взрослые (и посторонние) покинули зал. А когда те несколько обескураженно подчинились, соученики обрушились на меня с упреками, сводившимися только к одному вопросу: почему я струсил и перевелся в вечернюю школу? Да потому, что меня все равно исключат! Ничего тебя не исключат! Мы тебя не исключим! Ну тогда я останусь… Вот и оставайся!

Собрание приняло резолюцию: выразить порицание комсомольцу Топорову за то, что он, смалодушничав, решил перевестись в вечернюю школу… После чего моя мать и Грудинина вернулись к делу Бродского, а мне — несмотря на «Русское чудо» и схватку с Воеводиным — дали закончить школу. С тройкой по поведению и по всем остальным предметам (кроме немецкого и почему-то электротехники), но уж тут ничего не поделаешь.

В университет я поступил по блату. С одной стороны, я был членом юношеской сборной города и кандидатом на юношескую доску во «взрослую» по шахматам, с другой, меня вроде бы блатовал будущий академик Г. В. Степанов, многим обязанный моей матери (его первая жена после разрыва с ним покончила с собой, и ему пытались пришить статью «Доведение до самоубийства». Поскольку все в жизни переплетено, ушел он от жены к тетке моего одноклассника Рабиновича — женщине, что мне было понятно даже тогда, совершенно очаровательной. Она учила нас со своим племянником танцевать, и я, при всей неуклюжести и амузыкальности, на удивление неплохо танцую, пока держусь на ногах). Заступничество Степанова было тогда, правда, несколько сомнительным (в отличие от студенческих лет, когда он действительно пару раз спас меня от исключения): по его словам, мое вступительное сочинение проверили доверенные люди. Непонятно только, почему они в таком случае поставили мне тройку.

Получив три пятерки на устных экзаменах, я набрал восемнадцать баллов, а проходными были девятнадцать. Но тут подключилась спорткафедра; изрядно помогло мне еще одно обстоятельство: после экзаменов, но перед собеседованием (на котором я, скорее всего, не приглянулся бы и уж наверняка не понравился) меня зверски избили, и я с сотрясением мозга угодил в больницу. На собеседование вместо меня явился представитель спорткафедры шахматист Введенский (сын поэта-обэриута и племянник знаменитого адвоката).

В результате вместо пяти «школьников» (то есть абитуриентов без трудового стажа) на немецкое отделение зачислили шесть, и я — это меня утешает — никому не перебежал дорогу. Поздняя весна и лето выдались суматошными (бурный роман с первой женой, вдобавок ко всему), 1 сентября я выписался из больницы и отправился в университет, а вечером, прибыв на Малую Садовую, узнал, что сегодня, в одиннадцать утра, на углу Невского и Владимирского открылось новое кафе — будущий «Сайгон», — и перебазировался туда немедленно. Бродский был в ссылке, а на филфаке первыми поэтами слыли Лев Васильев и Виктор Кривулин. Первого я не знал, а про второго думал, что он не хватает звезд с неба.

Глава 4

«Сайгон» и вокруг

Превратившийся позднее в культурно-историческую легенду «Сайгон» открылся 1 сентября 1964 года. В тот же самый день, когда я первокурсником филфака пришел в ЛГУ. Лет двенадцать с тех пор я бывал в «Сайгоне» если не ежевечерне, то раз пять в неделю как минимум. В шесть вечера — на этот час забивались первые «стрелки» — и до упора. Упор, впрочем, мог означать и девять вечера, и одиннадцать, и два ночи, и три, и двенадцать утра («мы встали с нашего утра» — из моих тогдашних стихов), это уж как получится. «Понимаешь, я уже ехал к тебе, но, проходя мимо „Сайгона“, случайно встретил Топорова», — сконфуженно бормотал Евгений Вензель своей на тот момент то ли невесте, то ли жене. «Случайно встретить Топорова у „Сайгона“ — все равно, что случайно встретить проститутку у Московского вокзала», — отвечала ему безжалостная Елена Шварц.

С учетом того, что я на протяжении этих двенадцати лет сперва кое-как учился, потом служил в трех местах, затем — по литературно-переводческим делам — стал часто и надолго западать в Москву, да еще интенсивно общался с однокашниками и бывшими однокашниками, да еще — последовательно — с двумя женами, а вдобавок упорно, полупрофессионально и безуспешно играл в шахматы, мой «сайгонский» график задним числом кажется загадочным, но я ухитрялся соблюдать его неукоснительно.

С начала семидесятых — уже на вольных литературных хлебах — определенные коррективы внес организм. Грубо говоря, я приходил в «Сайгон» вечером, допустим, в понедельник, напивался там (с продолжением и завершением в соседних дворах или, реже, в гостях) в полный хлам; с утра — часов до шести вечера — маялся; затем прибывал в «Сайгон», пил мало и, главное, нехотя; часов в одиннадцать плелся домой, засыпал; просыпался в среду часов в семь-восемь, переводил — и переводил вдохновенно — сотню строк, а к вечеру вновь оказывался в «Сайгоне» и напивался в хлам; в четверг с утра маялся, и так далее.

Имелась и еще одна хитрость: уйдя в двадцать пять лет с последней работы (преподавателем немецкого языка в ЛЭИСе) и во избежание дальнейших искушений того же рода выкинув трудовую книжку, я небезосновательно опасался того, что сопьюсь. А во избежание этого каждый день фиксировал в записной книжке с дневничком «сделанное». Во вторник перевел столько-то строк такого-то и такого-то, отправил рукопись туда-то, позвонил или написал тому-то — в таком примерно духе. Однажды в похмельное утро я отправился в публичку, где и просидел (до полшестого, естественно), а в дневничке проставил «работу в ГПБ». В следующий раз я уже ни в какую публичку не пошел, но, чтобы не делать в дневничке прочерков, написал «работа в ГПБ», и этот скромный самообман пришелся мне по вкусу.

Живо вспомнил я об этом совсем недавно, году в 1996-м, когда президент Ельцин начал «работать с документами» и в особенности когда его супруга поведала с телеэкрана, что президент «любит читать Агату Кристи, но в последнее время в основном работает с документами»…

Свой график наличествовал и у Вензеля, он описал его так:

В понедельник завел я девку в ельник,

Во вторник сидел я как затворник,

В среду пригласил ее к обеду,

В четверг я ее отверг,

В пятницу поимел телятницу,

В субботу вышел на работу,

В воскресенье предавался лени —

и все по новой; впрочем, литература всегда лакирует действительность.

До «Сайгона» уже была и потом долгое время существовала параллельно с ним кофейня на Малой Садовой. Там не пили, но вокруг имелись соблазнительные дворы (особенно двор ГорОНО). В этих дворах я и дебютировал как лектор по вопросам политической экономии капитализма году в 1969-м, после чего в моей просветительской деятельности возникла двадцатилетняя пауза.

В самом грязном закоулке самого грязного из дворов по Малой Садовой завелась предприимчивая старуха. То есть она-то как раз там всегда жила, а вот нас, компанию поэтов-пьянчуг, случайно завидев, вдруг начала приваживать. Другие аборигены и аборигенки гоняли и стращали милицией, справедливо полагая, что где пьют, там и льют, а наша заступница при первом же появлении выскакивала из своей крысиной норы в полуподвале и подавала стакан. Что бывало весьма кстати — неофиты и неофитки компании, как правило, брезговали пить из горла, а в автоматах газированной воды стаканы разбирались теми, кто, в отличие от нас, начинал пить уже утром.

Конечно, старушка привечала нас не из любви к ближнему — за стакан ей полагалась пустая бутылка, и чаще всего не одна. Такой бартер мы проводили полгода, может быть, и дольше. Но прекрасное мгновенье не удалось продлить не только Фаусту: у нашей старушки в соседней крысиной норе завелась конкурентка. Теперь уже и она встречала нас со стаканом, норовя перехватить у первой. Тогда изобретательница метода стала прилагать к стакану пару кусков черного хлеба. А конкурентка — пару кусков черного хлеба с кружочками соленого огурца. Через несколько недель в ход пошла чайная колбаса, так что предполагаемый доход (12 или 17 копеек в зависимости от объема бутылки) потребовал от каждой из конкуренток капиталовложений на сопоставимую сумму…

На этом примере я объяснил своим друзьям, умевшим отличить разве что ямб от хорея, действие закона стоимости как стихийного регулятора рынка в конкурентной среде. Приятно знать, что примерно в те же дни десятилетний Егор Гайдар, которого папа регулярно водил обедать в Дубовый зал ЦДЛ, дожидался минуты, когда контр-адмирал отойдет к бару или за соседний столик, а затем сдергивал со стола скатерть вместе со всеми лафитничками и жюльенами и заливисто, по-поросячьи смеялся, радуясь осуществленной «реформе». Одним словом, передовая наука вызревала не только в недрах академических институтов.

Двадцать лет спустя в кафе питерского Дома литераторов подсела ко мне за столик пьяная референтка со столь же пьяной, но куда более юной приятельницей и прельстительно начала:

— Вот, Витя, я дарю тебе эту девушку. Но поделись с нею своей мудростью! Подари ей хотя бы десятую часть своего ума!

Я был польщен, очарован, но, к сожалению, почти трезв.

— Конечно, я могу подарить ей десятую часть своего ума, — ответил я. — Но нужен ли стране еще один академик Абалкин?

Как раз в те дни академик Абалкин — зампред Совмина — сокрушенно признался через популярный журнал «Огонек»: мы-де не умеем просчитывать социальный аспект намечаемых и проводимых реформ. Сейчас, наверное, уже научился…

Политэкономию капитализма мы ежевечерне проходили и в «Сайгоне»: фарцовщики, книжные спекулянты, даже обыкновенные мажоры, не говоря уж о наркосбытчиках и валютчиках, были неизмеримо богаче нас. Правда, социальный аспект тогда выглядел по-другому: в «Сайгоне», да и во всей молодежной среде господствовала поэтократия. Несметное полчище поэтов, как ангелы на острие иглы, восседало на самом верху иерархической лестницы; столь же многочисленные художники и единичные прозаики образовывали второй ярус; технари — третий; асоциальные элементы — четвертый; «щенки» (помню еще в «щенках» покойного Сергея Курехина, имевшего поначалу при всей его красоте и обаянии сайгонскую кличку Прыщ) — пятый; и только в самом низу — богатые, как нам казалось, или просто богатые люди, зарабатывавшие себе на бутерброд с икрой и рюмку коньяку, которыми торговали прямо в «Сайгоне», полузаконными или противозаконными способами. То есть они нас, случалось, поили — но со всем подобающим подобострастием. И непременно просили почитать стихи — тех, кто почти до полной отключки не утрачивал членораздельности хотя бы при декламации. Или, вернее, именно в процессе декламации — иной стихотворец мычал, пускал слюну и невнятно матерился, пока его не просили почитать, а затем, встрепенувшись, выдавал пяток — десяток «ударных вещей» и вырубался уже напрочь: это был своеобразный профессионализм — единственный профессионализм, отпущенный тогдашним поэтам судьбою.

По поводу самого названия «Сайгон» существует несколько версий (изначально бар получил известность как «Подмосковье», потому что был расположен под рестораном «Москва», на первом этаже, потом «Подмосковьем» стали называть коктейль-холл того же ресторана, куда из «Сайгона» попадали ходом коня, потом это название и вовсе забылось), я лично настаиваю на такой.

В «Сайгоне» вечно шли всевозможные перемены. Спиртным то торговали, то нет, курить разрешали то повсюду, то в первом тамбуре, то запрещали вовсе, столики оказывались то высокими, то низкими (и в этом случае к ним приставлялись кресла). Имел весь этот бардак и какое-то экономическое обоснование — скажем, наличие кресел повышало класс заведения, но, соответственно, снижало его «пропускаемость», а значит, и выручку, — и не только экономическое… Однажды, уже в период высоких столиков, мы вдруг обнаружили в «Сайгоне» низкие, с креслами: декорацию поменяли за ночь. Низкие столики с креслами простояли три дня — и опять-таки за ночь все вернулось на круги своя. Позднее каким-то образом выплыла наружу подоплека этой недолгой метаморфозы. Оказывается, после серьезного группового побега заключенных из одной из пригородных зон органы решили превратить «Сайгон» в ловушку, рассудив, что беглецы непременно заглянут сюда и — прошу прощения за каламбур — не устоят перед искушением посидеть в креслах, где их и повяжут. Так оно и вышло, после чего надобность в креслах отпала. И вообще в «Сайгоне» ощущалась подспудная борьба между оперативниками, стремившимися поймать в здешней мутной воде свою рыбку, и обыкновенной милицией, которой хотелось эту воду слить или хотя бы очистить. Оперативники стояли за столиками, с чашкой кофе и с книжкой, а то и со стаканом и сигаретой, смотрели и слушали. Милиционеры приставали к нарушителям, базарили, штрафовали на рубль, забирали в находящийся в соседнем дворе пикет (или в другой — наискосок через Невский, в подворотне кинотеатра «Знание»), одним словом, распугивали. А США меж тем бесславно проигрывали войну во Вьетнаме. И вот очередной мент, подойдя к очередной сайгонской (тогда еще, впрочем, как раз не сайгонской) компании, начал возникать:

— Курят… Пьют… Девки… Сайгон устроили!

И заветное слово оказалось найдено. Назвал, учредил, создал — триединая формула Мартина Хайдеггера, с которым как раз тогда оживленно переписывалась сайгонская девица по кличке Хильда — бывшая и будущая жена Виктора Кривулина, предводительница питерских феминисток, общим числом в четыре штуки высланных из СССР перед Московской Олимпиадой, видный философ и, кажется, богослов русского зарубежья. В один из недавних приездов на родину Хильда, вспомнив сайгонскую молодость, бродила белыми ночами по Питеру и писала на стенах «Янки, убирайтесь вон!», а будучи поймана, откупилась четырьмя сотнями баксов — ментовские расценки со времен сайгонского рубля резко возросли.

К «Сайгону» же позднее примкнули две мороженицы, названные Придатками, — ближний Придаток, или, вернее, Ближний Придаток — буквально через дверь, а Дальний — метрах в трехстах, у метро «Владимирская», как раз там, где нынче присел на каменную скамеечку каменный же Достоевский, похожий не то на незадачливого крестьянина с соседнего Кузнечного рынка, не то (причем портретно) на писателя-почвенника Николая Коняева. Впрочем, и самого Достоевского можно с известной натяжкой назвать почвенником. И, напротив, от «Сайгона» отпочковался (вместе с частью публики) дороговатый «Ольстер» на углу Невского и Марата, название которого скорее подражательно, чем остроумно. В ту же «систему» (правда, само понятие «система» возникло гораздо позже) входил и бар гостиницы «Октябрьская».

В первые годы перестройки — главным образом с помощью чрезвычайно популярного тогда питерского телеканала «Пятое колесо» — был создан миф о «Сайгоне» как о некоем очаге эстетического и, не в последнюю очередь, политического сопротивления, справедливый разве что в гомеопатических дозах.

Сайгонский нонконформизм носил выраженно бытовой характер (точнее, разумеется, антибытовой), идейная подоплека отсутствовала, не говоря уж об идеологической, последние битники безмятежно соседствовали с первыми хиппарями и с предтечами панков, преобладала же аморфная, вызывающе праздная (тусующаяся, сказали бы сегодня) масса. Внутренняя мотивация наличествовала разве что у поэтов, что и превращало их в статусных лидеров неформального сообщества.

Много лет спустя, уже сорокалетними, перебравшись мало-помалу в Союз писателей и, соответственно, в довольно-таки жалкое кафе питерского Дома литератора, мы практически воссоздали там сайгонскую атмосферу (с неизбежной иронической поправкой на солидный возраст) и поддерживали ее вплоть до того, как в ноябре 1993 года Дом сгорел.

Официальная литературная жизнь со всеми пряниками и примочками не то чтобы не манила, но требовала душевных жертв, на которые мы в большинстве, в подавляющем большинстве, были неспособны.

Или даже не так: стихотворцы, смолоду угадавшие в себе неспособность на такого рода жертвы, и оказались рано или поздно в «Сайгоне». В каком-то смысле это было равнозначно приобретению жизненного опыта, чего и требовали от книжных, чересчур книжных мальчиков и девочек казенные литературные инстанции. Опыт, правда, приобретался здесь специфический и последующее вхождение в советскую литературу облегчить не мог. Что, однако же, было ясно с самого начала.

Помимо очерченной выше, существовала в «Сайгоне» еще одна иерархия — на экзистенциальной подушке. Здесь были люди, пришедшие в «Сайгон», как в освященный церковью брак, — до самой смерти. А среди них выделялись — и это, как ни странно, было видно едва ли не с первого взгляда и чуть ли не каждому — печатью неизбежной ранней смерти отмеченные. Были просто ходившие сюда регулярно, но ведшие параллельную жизнь и где-то на стороне (к таким как раз принадлежал я). Были забредшие случайно и застрявшие надолго — то ли из интереса, то ли по безволию. Были интересанты и интересантки особого рода — они приходили в «Сайгон» найти лидера, а найдя, на долгое время (правда, лишь в редчайших случаях навсегда) становились его добровольными рабами или рабынями. Были девицы, приведенные кем-нибудь (или «склеенные» на тротуаре прямо у входа в кафе) и после двух-трех сайгонских романов и десятка-другого случайных пересыпов благополучно исчезнувшие замуж, или — провинциалки — бесследно сгинувшие на малую родину, или откинувшиеся в психушку (но эти как раз почти всегда в «Сайгон» возвращались).

В «Сайгоне» заключались и «внутренние» браки — всегда несколько двусмысленные, пьяно-случайные (кроме фиктивных), порой длительные и счастливые, хотя едва ли не все они рано или поздно закончились скандальным разрывом. Были также люди, любившие время от времени зайти в «Сайгон» разнообразно «пообщаться с молодежью», скажем, иные университетские преподаватели, — но эти были иерархически уже на предпоследней ступени, наравне разве что с «возвращенцами», некогда демонстративно и победоносно покинувшими «Сайгон», а затем после долгого отсутствия вернувшимися. Последних могла в наших глазах извинить разве что отсидка в тюрьме — все же, скорее, не частая.

И, наконец, случайные, разовые или двух-трехразовые посетители — этих полагалось презирать, по возможности — раскалывать на бабки, девиц из их числа (или пришедших с ними девиц) — оприходовать, и всё это как бы между делом, но все же давая неофитам и неофиткам шанс заинтересоваться, а значит, и задержаться в «Сайгоне», начав тем самым восхождение по здешней иерархической лестнице.

Мы с Вензелем ввели в сайгонский обиход понятие «чипа» — минимальной суммы, при наличии которой любой или любая с улицы могли встрять на вечер в компанию, поговорить, а главным образом, послушать, поучиться уму-разуму, быть сурово, чтобы не сказать грубо, но непременно остроумно раскритикованным (-ой), и вообще… Чип составлял семьдесят копеек (полбутылки крепленого вина) и был вычислен экспериментально: материнский рубль минус чашка кофе и пачка самых дешевых сигарет. Люди с рублем, двумя, тремя, случалось, и пятью, были, естественного, столь же желанны; но именно столь же — в этом и заключался фокус: величина скинутой на общий пропой суммы ни в коем случае не избавляла неофита (да и постоянного раба тоже) от непрерывных насмешек и понуканий. Случались, бывало, и накладки: какой-нибудь «паренек с окраины» быстро и деловито избивал нас обоих в кровь, после чего удалялся. Мы, зажимая платками носы, возвращались в «Сайгон» и вели себя еще более нагло.

Какое-то время, впрочем, при нас ошивался на птичьих правах телохранителя еврей-уголовник и мастер спорта по боксу, родом из Молдавии, но потом он сел повторно, вышел, поехал на родину — и его убили.

Серьезных драк с нашим участием за все эти годы было всего три. Один раз, в Ближнем Придатке, мы с Женей заспорили без особого знания дела о предполагаемых аспектах ядерной войны. Сидевший за соседним столиком подполковник влез в разговор. Вензель сказал ему, что самый страшный взрыв — это взрыв пьяной общительности… Во второй я предложил говорливому идиоту поиграть в молчанку на особых условиях: кто первый заговорит, тому в рыло. Он, естественно, заговорил, я его ударил, он избил нас с Вензелем и ушел. Дело происходило на хате — и девочки тут же застирали наши окровавленные рубашки. В третий раз Вензель — уже в одиночестве и в стельку пьяный — пристал к десятку глухонемых, покусившись на единственную в компании — тоже глухонемую — девицу. Глухонемые с Невского и окрестностей были ребятами не агрессивными, но дружными и крепкими. Разбираться с ними мы отправились втроем — прихватив и мастера-уголовника, что нам и помогло, правда не слишком. Но все это были скорее исключения; обычно дело протекало мирно, а теперь понимаешь, что и на удивление мирно.

(Жизнь щедра на неожиданные рифмы. С глухонемыми мне довелось столкнуться еще раз. Году в 1991-м я, не разобрав по пьянке, что к чему, купил в спортивном магазине наручные часы с циферблатом на двадцать четыре часа. Часы оказались точными — и я стал носить их и демонстрировать знакомым, вызывая у последних, естественно, минутное замешательство. Впрочем, на устный вопрос «Который час?» я неизменно давал вразумительный ответ. Но вот однажды, белой ночью, когда я пьяненький возвращался домой с поздней (по возрасту брачующихся) свадьбы друга, уже на собственной улице меня обступили невесть откуда взявшиеся глухонемые и жестами спросили, который час. Я и показал им руку с часами, на циферблате значилось нечто совершенно несусветное, во всяком случае, глухонемые впали в неистовство — к счастью, как сказано выше, агрессивностью они не отличаются.

Одна рифма влечет за собой другую.

Недавно подросток спросил у меня на улице, который час, и, услышав ответ «без двадцати четыре», удивился: «А сколько это?» — «Что значит „сколько это“?» — в свою очередь удивился я. — «Это пятнадцать двадцать?» — полуспросил-полуподсказал подросток. — «А, — понял наконец я, — нет, пятнадцать сорок».)

В «Сайгоне», наряду с понятной беспорядочностью связей (в чем я сам, правда, участия почти не принимал), процветало и всячески культивировалось донжуанство. Подлинным королем сайгонских донжуанов был Виктор Ширали — талантливейший, но, к сожалению, забытый, а по большому счету и не состоявшийся поэт яркой восточной внешности, правда, с несколько буратинистым лицом, щегольски — родительскими заботами — одевавшийся, сочинявший стихи (и замечательно читавший их) исключительно о любовных соитиях и — редкий случай — успешно сочетавший теорию с практикой. Однажды его пригласили почитать стихи школьникам из литературного клуба Дворца пионеров, предупредив о желательности естественной в данном случае автоцензуры. Так, Витя, что-нибудь про природу, про птичек… Ширали, согласившись, окинул взором юную аудиторию, собравшуюся во Дворце имени Жданова, и начал декламировать: «Ни хуя себе зима… Сколько снегу навалило…»

Стандартная любовная победа Ширали выглядела так. Он стоял на тротуаре у «Сайгона», опершись на трость, и высматривал девицу в вечернем потоке прохожих. Трость не была предметом пустого фатовства: после некоей, как он уверял, железнодорожной катастрофы Ширали прихрамывал. Оставалось загадочным, правда, каким образом он лишился в этой катастрофе и передних зубов. Впрочем, внешне его их отсутствие, как ни странно, не портило. Высмотрев девицу, он грубо хватал ее за руку и, прежде чем она успевала возмутиться, выпаливал: «Я поэт Виктор Ширали. Давайте выпьем кофе!» Девица, естественно, соглашалась. Ширали препровождал ее в «Сайгон», ставил в хвост очереди к эспрессо, обцеловывал трех-четырех уже стоящих в очереди девиц, демонстративно брал у одной из них рубль, столь же демонстративно требовал два двойных у другой девицы, очередь которой как раз наступала, угощал свою новую избранницу и отпускал ее, договорившись о завтрашнем свидании здесь же, в то же время. Если девица оказывалась догадлива (а таких было большинство), то прибывала назавтра с трешкой или с пятеркой — и начиналась любовь. Разумеется, Ширали не брезговал и мовешками, но нередко попадались ему на удочку и сущие красавицы.

Причем дамы Ширали — в отличие от всех остальных, — как правило, по завершении романа с ним не оставались в «Сайгоне» своего рода эстафетной палочкой, но как бы проваливались сквозь землю, иногда (порой и десятилетия спустя) появляясь на его поэтических вечерах и ревниво посматривая друг на друга. Впрочем, само их количество на каждом из таких вечеров (порядка нескольких дюжин, что чаще всего составляло две трети аудитории) не то чтобы не располагало к ревности, но как-то ее обессмысливало. «Что делать будем, товарищ Сталин?» — «Завидовать будем!» Лично моя зависть получила воплощение в эпиграмме (года так 1969-го):

Ширали поймал в жару

Молодое кенгуру.

Отпустил на холодюгу

Постаревшую блядюгу.

Эпиграмма пользовалась заслуженной популярностью, как все истинное.

Питерский Дом писателя сгорел в ночь на 14 ноября 1993 года. А 13 ноября я проводил вечер поэта Ширали. В прошлом «сайгонская» девушка Галя Предлинная, подвизаясь на тот момент в роли внештатного корреспондента «Свободы», задала вопрос: «Виктор, а что такое для тебя женщины?» — и поставила на стол диктофон. «Средство к существованию», — опередил я не сильного в импровизациях донжуана. Но, разумеется, это была тоже зависть.

Победы Ширали — при всем их количестве и бесстыдстве — были не лишены артистизма и, соответственно, обаяния. Для сравнения: другой «сайгонец» — крошечный, тщедушный, гнилозубый еврей (лет в сорок он тоже начнет писать стихи и даже тексты для песен, а уж потом займется бизнесом и, не преуспев, отправится на историческую родину) — подходил на Невском буквально к каждой встречной и тупо предлагал ей немедленно отправиться с ним в койку. По его словам, примерно каждая десятая соглашалась — и, похоже, это было на самом деле так.

Была еще, конечно, категория «поэтических девушек» (как пишущих стихи, так и просто вздыхающих по стихам и поэтам), но речь о победах над посторонними.

Любопытно, что в противоречие к расхожей формуле, согласно которой женщину красит прошлое, мимолетные и даже более или менее постоянные посетительницы «Сайгона», как правило, стремились впоследствии если и не вычеркнуть из памяти тамошние эпизоды, то минимизировать их значение. И напротив, мужчины зрелого возраста, оказавшись в конце концов на противоположных концах социальной лестницы, с одинаковым смаком вспоминают «сайгонскую» бывальщину во всей ее — едва ли не для каждого из нас — ситуативной невыигрышности. По-видимому, «сайгонский» опыт воспринимается представительницами слабого пола как своего рода падение, что далеко не всегда — и объективно, и субъективно — соответствовало действительности.

Впрочем, когда падение — подлинное или мнимое — происходило, когда юная дамочка или девица (долгие годы спустя тогдашняя разница между этими двумя категориями трудноуловима) начинала «плыть» — ее обычно «подхватывали». В интеллектуально-алкогольном варианте подхватывал чаще всего Вензель — он не то чтобы охотился именно на таких дамочек, но своим постоянным присутствием за одним из столиков демонстрировал столь же постоянную готовность, каковую и принимали в растерянности, но с благодарностью. Водились там, конечно, утешители и попроще: неделю-другую спустя ситуация переворачивалась — и дамочки начинали «плыть» уже от неразделенной любви к недавним утешителям.

Именно в результате одной из таких историй произошел наш разрыв с Вензелем (я наложил на него эмбарго, как мы говорили тогда), воспетый им в недурной эпиграмме:

Из-за длинной и белой ноги

С Топоровым мы стали враги.

Покороче будь эта нога,

Я бы в Вите не нажил врага.

Помирились мы лет через десять, уже в другом человеческом измерении, когда всегдашняя его нервность обострилась настолько, что многими это воспринималось как психическое заболевание.

Существует стойкое мнение, будто этого исключительно талантливого и, конечно, состоявшегося лишь в незначительной степени прозаика и поэта (и, кстати, художника) сломили два драматических разрыва — со мной и с Еленой Шварц. Пожалуй, в значительной мере это и впрямь так, но некий инстинкт саморазрушения и, хуже того, воля к саморазрушению были присущи ему всегда и развивались опережающе. В конце семидесятых у него случился небольшой, но подлинный поэтический успех, однако это закончилось нервным срывом, после чего он на долгие годы заперся дома, зарабатывая какие-то копейки ремингтонистом. Вырвался из добровольного заточения накануне пятидесятилетия, принялся именно что рыскать по городу, был страшно избит, потерял документы и рукопись второй книги стихов — и заперся вновь. Иногда мы видимся — он, я, Николай Беляк; на такие встречи он внутренне собирается — и замирает снова.

В «сайгонские» годы Вензель «усыновил» Льва Лурье. То есть как раз наоборот: тот объявил, что считает своим духовным отцом Вензеля. По-своему трогательно, что и сегодня этот вполне преуспевающий человек (отпрыск профессорской семьи, да и сам уже старый и важный дядька) преисполнен прежнего почтения к Вензелю и юношеской любви к его стихам. В этой связи один иронический эпизод, который я знаю в пересказе самого Лурье: некий восторженный поклонник Елены Шварц поделился с ним перманентным восхищением ее поэзией. В ответ на что Лурье сообщил, что считает куда более интересным и оригинальным поэтом ее бывшего мужа Вензеля. У поклонника Шварц тут же случился эпилептический припадок.

Забавно, что поэзия еще способна будить такие страсти. И тоже по-своему трогательно. А по мне, изломанная (во многом добровольно изломанная) судьба Вензеля и количественная ничтожность им написанного обладают чертами истинности, в которой приходится отказать чуть ли не всем (а может быть, и всем) на нынешний суетливый лад профессиональным стихотворцам — не столько являющимся поэтами (все в прошлом, да и в прошлом — было ли?), сколько ими — поэтами — работающим.

Жизнь коротка, искусство длительно — на самом деле эту напыщенную формулу стоит перевернуть. Тени былых поэтов — Горбовский, Евтушенко, тот же Ширали — исполнены значимости, а потому и значительности. Люди успеха — в особенности сегодняшнего успеха — выглядят в лучшем случае ряжеными. Тени опустошены — и чаще всего опустошили себя сами, — а люди успеха всего лишь пусты. Почувствуйте, как говорится в рекламе, разницу.

Вспомнил еще одну «сайгонскую» драку. «Я последний поэт России», — провозгласил какой-то дегенерат. «Неправда, есть и еще хуже», — возразил я. Как же его звали?

Список друзей и знакомых, подававших надежды и не оправдавших их, Николай Беляк открывает со значительным отрывом от серебряного призера. Слишком уж яркими, слишком исключительными были те, ранние, надежды… И когда они отказались сбываться — или сбылись не в той степени, или (и это, конечно, точнее) сбылись не в той форме, это породило не только разочарования, но и смешочки. Тем более что полностью Коля реализовался разве что как отец четверых детей — и это после долгих лет неколебимой уверенности в собственной стерильности!

От поэзии он отказался прежде всего, но, пожалуй, именно эта утрата так и осталась наименее ощутимой. Превосходный, изумительный чтец, он вполне мог сделать карьеру на этом поприще — особенно в советские годы, — но демонстративно пренебрег ею. Театральный режиссер, а в последние несколько лет наконец-то и руководитель театра, он практически ничего не поставил. Три или четыре (с интервалом в десять лет и каждый раз с новым актерским составом) постановки пушкинской «Сцены из „Фауста“» да дипломный (в Щукинском училище) спектакль «Трактирщица» Гольдони на кишиневской сцене, выдержавший и вовсе полпредставления: действие у Коли разворачивалось одновременно на сцене и в фойе, поэтому спектакль надо было посмотреть как минимум дважды, а запретили его сразу же после премьеры. Концепцию «интерьерного театра» (в разработке которой я принял некоторое участие) он так и не воплотил даже в настоящем театре (театрике), подаренном ему Собчаком.

Сочиняя очередную статью про питерского мэра, я ломал голову над тем, что бы сказать про него для равновесия хорошего, и наконец придумал: он не пропустил ни одного спектакля в Интерьерном театре. Не пропустил, потому что этих спектаклей не было в природе. Что, правда, не помешало Андрею Чернову объявить в московской прессе, что театр, который норовили прикрыть оба Яковлевых — «большой» (губернатор) и «маленький» (его зам по культуре), — чрезвычайно популярен в Питере…

При этом никто не взялся и не посмел бы назвать Колю бездарным режиссером: из его наработок рождались целые направления, художники, — чаще всего за собственный счет — делавшие ему макеты, становились видными деятелями в своем жанре; крупных актеров он, правда, не открыл, но в его актрисах дебютировала известная драматургесса Людмила Разумовская… Начав какой-нибудь, как теперь принято говорить, проект, Коля не бросал его до самой последней минуты — пестовал и лелеял, стремясь к немыслимому совершенству, и в конце концов собственными руками — зато уж до основания — разрушал.

Происходило это в годы застоя — и люди, льнувшие к Коле под магнетическим обаянием его личности, да и грандиозных планов тоже, — рано или поздно уходили разочарованными или разгневанными, разве что каждый двадцатый выносил из отношений чувство смутной благодарности. Притом что Коля удивительнейшим образом раскрывал этих людей, сплошь и рядом посредственных, придавая их сумеречному существованию некую, пусть иллюзорную или несбыточную, цель.

Строго говоря, творческое и интеллектуальное раскрытие заведомых посредственностей и является его истинным пожизненным даром, тогда как театральные и не только театральные проекты всего лишь коррелируют этот дар. Раскрывает он, конечно, и дремлющие таланты — но это далеко не столь уникально.

Интерьерный театр сегодня — это мрачная мансарда на Невском (на которую, естественно, зарятся и бандиты, и городские власти), заставленная гигантскими манекенами и макетами, — там ничего не играют, да, кажется, и не ставят, но вечно что-то репетируют. Уже года два, как Коля затеял в театре поэтические вечера — и стихи наших разновозрастных, включая пенсионный, недорослей как-то странно заиграли в готическом убранстве его мансарды.

Одно время обосновался там же не то с поэтическим ЛИТО, не то с политическим штабом Виктор Кривулин, — но попросту бежал. Одно время сидел на входе вахтером общий друг нашей юности, но, прихватив последний компьютер, ушел в запой и в бега. Играет на скрипочке в фильмах бездарно-пошлого Юрия Мамина Леша Заливалов — еще одно Колино изобретение и открытие. Захаживает на верхотуру, когда вырывается из дому, Вензель. Водят — поглазеть на истуканов — экскурсии.

При Собчаке Коля успел побывать за границей, провел сеанс телесвязи с космосом и чуть было не стал официальной знаменитостью. Но он не был бы самим собой, если бы не извел на корню и этот шанс. Он по-прежнему очень хорош собою, и ветхие вещи сидят на нем щегольски. Двое сыновей крутятся в театре, третьего наверняка подучат не знаться с отцом, а дочь — от актрисы несуществующего театра — еще слишком мала.

Последняя Колина затея — питерские карнавалы (неофициальные, разумеется, но очень затратные), в ходе которых на двух воздушных шарах превыше Александрийского столпа возносится непокорная (но тоже надувная) голова Пушкина. «Пушкин с яйцами», — называют ее зеваки, преодолев первое изумление.

Пьяный, я ночую на комаровской даче у академика Алексеева. На первом этаже, а на втором — дочь Алексеева с мужем Леоном. Посреди ночи принимается стучаться в дом какой-то гуляка (он идет от любовницы, которая двенадцать лет спустя станет моей женой, но мы об этом, разумеется, не догадываемся: напротив, мы с Таней терпеть не можем друг друга). Стучится, стучится — но меня, пьяного, не добудишься. С риском для здоровья, если не для жизни, гуляка вскарабкивается по стене на второй этаж, залезает на веранду и принимается барабанить в стеклянную дверь в комнату. На пороге появляется заспанный усатый Леон.

— Как вы сюда попали? (Он со всеми на «вы», даже с женой и четырехлетним пасынком.)

— Влез по стене. Там, внизу, заперто.

— Хорошо, спускайтесь. Я там сейчас отопру.

— Как спускаться? По стене? Вы с ума сошли!

— Не могу же я провести вас через спальню собственной жены!

Леон Карамян, которому суждено нелепо погибнуть в окрестностях ночного Коктебеля. Компания пойдет по шоссе, а церемонный Леон — по параллельной тропке; объезжая компанию, мотоциклист вильнет на тропку… Леона доставят в больницу с переломом основания черепа, примут за пьяного, оставят просыпаться — и он умрет…

Там же, на алексеевской даче, пьяная девица вызывает такси из Питера. Принимает рюмку — и вызывает второе… третье… шестое… Через некоторое время решает остаться, но такси, одно за другим, прибывают, как марсианские снаряды в «Войне миров». Леон выходит к каждому таксеру, рассчитывается и отпускает с миром. Его жена в городе, и Леон меланхолически ухаживает за девицей, трезвонящей в таксопарк. Никуда не денется — даст…

Однажды мы столкнулись с Леоном в отделе приема старой книги. Я слыл — да и был — замечательно хорошо зарабатывавшим поэтом-переводчиком. Леон — самым (после безвременной смерти Мити Орбели) забалованным из академических детей: за каждый университетский экзамен ему причиталась энная сумма, а за окончание третьего курса был обещан автомобиль. Увы, он на веки вечные застрял на втором… Оба мы принесли в скупку альбомы по живописи и, рассмеявшись такому совпадению в жизни двух «богачей», вызвонили подружек и поехали в ресторан Витебского вокзала. Леон сообщил мне, что усиленно изучает английский и уже неплохо освоил его.

— So, Leon, do you speak English?

— Yes, I am.

Компания у него была своя — дети академиков учились почему-то в основном на биологическом, но в конце концов она перепуталась, слиплась и слилась воедино сперва с филфаковской, а потом с «сайгонской». Леон был бабником и, очутившись там, где «дают», с упоением погрузился в процесс «брательства» на долгие годы. Но проникся и литературно-художественными интересами: организовал на дому салон, где попеременно читались стихи и философские трактаты, — там и дебютировал феноменально скучный Боря Гройс, которого нынче на Западе, да и у нас тоже, держат за советолога и культуролога.

Художники нашего поколения тогда только начинали обзаводиться мастерскими, и салон у Леона Карамяна стал первым. Обзавелся Леон и библиотекой, время от времени пуская ее на карманные расходы, но вновь и вновь возобновляя.

Был он армянином, но внешности нехарактерной — усредненно-европейской (а наш общий друг Коля Сулханянц — сын армянина и датчанки — и вовсе являет собой нечто неописуемое: гвардейского роста и выправки европеец с усатой физиономией Шамиля Басаева), скорее, бесцветной, — в компании, кишащей писаными красавцами или, в худшем случае, «уродливыми красавцами», Леона в амурных делах выручала и отличала редкостная целеустремленность, во всех прочих отношениях ему, к сожалению, несвойственная.

Влюбившись в конце концов настолько, чтобы уйти от жены (что раз и навсегда подорвало его несколько вторичный академический блеск), он ухитрился вырвать невесту-студентку из Африки в самый разгар годичной стажировки. Образование у него было минимальное, вкус интуитивно неплохой, манеры даже в пьяном виде безукоризненные.

Печатью трагической смерти Леон отмечен не был; как минимум поначалу. Напротив, веяло от него каким-то не всегда сытым, но неизменно праздничным благополучием. И в этом образе он идеально вписывался в роль, которую и сыграл, — первого и главного из меценатов-ровесников целого поколения поэтов и художников (применительно к последним его вскоре обогнал и совершенно затмил Георгий Михайлов), даже если меценатство сводилось к стопке водки, вовремя предоставленному ночлегу, рублю на такси или созыву десятка-другого людей на твое чтение. Помню, когда состоялась первая выставка неофициальных художников, я, прибыв туда, скромно встал в хвост километровой очереди. Леон выхватил меня и провел внутрь, а когда я, насладившись увиденным (многое мне, правда, и впрямь понравилось), спускался по лестнице, Георгий Михайлов бросился ко мне с диктофоном:

— Виктор, ваши впечатления.

Но мы еще не были знакомы, и я не знал его в лицо.

— Прекратите провокацию, — сурово ответил я. В целом вяловатый Леон позволил себе рассмеяться до слез.

Я глубоко убежден в том, что для процветания (да что там — для мало-мальски сносного существования) литературы и искусства необходим целый слой просвещенных паразитов. Не литературных агентов или торговцев живописью и, понятно, культуртрегеров (каким стал тот же Михайлов и впоследствии, уже в эмиграции, покончивший с собой еще один член тогдашней компании — Натан Федоровский), а именно паразитов. Какими были помещики и в определенной части купцы, во всяком случае дети купцов. Какими были не все, но многие партийные и советские работники для тех же шестидесятников (а коллективной просвещенной паразиткой была, разумеется, сама КПСС). Каким для многих из моего поколения стал в Ленинграде Карамян — и, пожалуй, только он. Потому что литература и живопись интересовали его точно так же, как женщины, — на предмет бескорыстного (с его стороны) потребления.

Леон не дожил до тридцати трех. В конце недолгой жизни он сильно опустился, но в самые последние месяцы — уверяла меня безнадежно, хотя и не безответно любившая его женщина — испытал некое озарение; иных свидетельств чего у меня, правда, нет.

Творческая характеристика поэта Михаила Генделева приведена в другой главе. Но история нашего знакомства и сама по себе любопытна.

В семидесятые годы, через один, в Ленинграде проводились совещания молодых литераторов Северо-Запада. Одним (самым сволочным или готовым скурвиться) они могли послужить и, случалось, служили трамплином в официальную литературу, другие попусту тешили себя теми же иллюзиями, третьи ходили сюда (впрочем, что значит «ходили»? существовал жестокий отбор!) оттянуться.

Сам я этими совещаниями манкировал — благо переводческий семинар на них отменили сами же переводчики, чтобы ненароком не выписать мне весомую рекомендацию в Союз писателей. Один раз все же провели, определив в руководители замечательного, но лишенного малейшего веса в писательской организации Сергея Владимировича Петрова. Увидев меня, он недоуменно вытаращил глаза: «А вы, Виктор Леонидович, с какой стати сюда явились? У вас напечатано втрое больше моего!» А нежно любившая меня Татьяна Григорьевна Гнедич ничтоже сумняшеся воображала себя поэтессой — и семинары вела, соответственно, поэтические. На один из них она младшим руководителем пригласила и меня.

На протяжении первой половины дня я ловил на себе практически неотрывный еврейский взор — горящий, восторженный и почему-то обиженный. Эти же глаза уставились на меня и за столиком в перерыве. Я уже знал, что стихотворца зовут Мишей Генделевым.

— Послушайте, Миша, — обратился я к нему. — Я чувствую какую-то обиду, но категорически не понимаю причины. Многих я обижал, но вот вас — совершенно определенно нет. Я и вижу-то вас впервые.

— Ширали сказал мне, что вы сказали, что мои стихи говно.

— Ширали соврал! Я ваших стихов знать не знаю.

Просияв, он подсунул мне стопочку машинописи. Я пробежал ее взглядом.

— Ширали, к сожалению, прав. Ваши стихи — говно.

Тем не менее мы подружились. Миша утешился тем, что «говном» я называл, да и называю до сих пор стихи чуть ли не каждого. Я вполне терпимо отношусь как к претенциозным талантам, так и к лишенным амбиций и ломанья посредственностям; вот претенциозная бездарь выводит меня из себя моментально. Миша был претенциозен и амбициозен, его стихи были «говном», но назвать его бездарью было нельзя никак.

С ним вечно происходили и происходят какие-то нелепые истории. Уже в Израиле, куда он в конце семидесятых перебрался, служа в армии анестезиологом, он ухитрился не дать больному наркоза — и тот проснулся во время операции. В результате его судили военно-полевым судом, правда, вынесли оправдательный приговор.

Впервые прилетев в Нью-Йорк и будучи встречен другом, с которым они на радостях и выпили, Миша остался в одиночестве где-то в Гарлеме: друга выволокли из машины и, учуяв алкоголь, увезли копы. Миша пошел пешочком — и двухметровый негр потребовал у него денег. А выслушав отказ, сломал Мише челюсть, забрав двести долларов, и исчез. Найдя четвертак, Миша позвонил матери друга: не волнуйтесь, мол, Циля Абрамовна, ваш сын в полиции, а мне сломали челюсть и вдобавок ограбили.

Челюсть он, впрочем, прилетел вставлять в Москву (по тогдашнему курсу это были копейки) — и здесь его, как французика из Бордо, напечатали в «Новом мире». В следующий раз он прилетел в Москву перед президентскими выборами и за немалые деньги политически консультировал партию «Яблоко». Успех начинания общеизвестен.

Прочитав мое предисловие к его стихам, Миша рассудительно заметил: «Я не знал, то ли морду тебе набить, то ли с тобой согласиться — и решил согласиться».

Морду набили ему мы с Тоней Славинской — при совершенно фантастических обстоятельствах. На свадьбе у А. В. Лаврова (а жену ему нашел Миша — она была его одноклассницей) Тоня вышла в коридор, увидела Генделева и ни с того ни с сего дала ему по физиономии. В это время из другой комнаты в коридор вышел я и, спьяну решив, что это Генделев бьет Тоню, навесил ему с другой стороны. Наутро (а мы все, естественно, заночевали у новобрачных) Миша с мрачноватым добродушием отчитывался кому-то по телефону: «Хорошо прошло… хорошо… Кого побили?.. Меня… Кто?.. Тоня с Топоровым».

Был он, если не врал (хотя врал, конечно), кандидатом в мастера по боксу — низкорослый, чрезвычайно смуглый и курчавый крепыш, из которого жизненная энергия и глупость били одновременно, с одинаковым и одинаково обаятельным напором. Жена его была красоткой, моя слыла красавицей, мы вяловато ухаживали крест-накрест, но до супружеских рокировок я тогда еще не дорос. Несколько лет назад Миша напомнил мне дарственную надпись его жене на какой-то переводной книге:

Любитель ваших буферов

И виршей мужа Топоров.

Любитель-то я был любитель, но вынужденно платонический.

Миша беспрерывно острил и варил в керамических горшках жженку. Жженка у него получалась отменная, что несколько искупало его перманентное остроумие.

Со вкусом, да и с языком у него что-то было не так. Как-то он попросил меня придумать название для рукописного сборника. Я, учитывая, что речь идет о стихах многогрешного иудея, предложил назвать сборник «Трефной книгой». Миша «отредактировал»: «Книга треф».

Решив эмигрировать, он тут же связался с самыми зловещими и, на мой взгляд, сомнительными «сионистами». Никто его в нашей стране не держал, но ему было обидно, что его так вот — ничуть не жалеючи — отпускают.

Однажды я столкнулся с ним на перроне Московского вокзала. Страшно обрадовавшись, он перебрался в мое купе и, не смущаясь присутствием еще одного соседа, поведал о последних событиях. Оказывается, он только что имел беседу в ленинградском КГБ с генерал-лейтенантом (с лейтенантом, мысленно уточнил я, — генерал-лейтенантов в питерском КГБ просто не было) и вопреки угрозам и предостережениям везет в Москву для передачи на Запад какое-то архиважное письмо, опасается провокации и ищет моей охраны.

Охраны так охраны. Мы легли спать. Посреди ночи меня разбудил требовательный мужской голос:

— Документы! А я говорю, ваши документы!

Я открыл глаз. В купе были двое посторонних.

— Я же вам дал паспорт!

Миша чуть ли не плакал.

— А я говорю: документы!

В атласных боксерских трусах Миша кубарем скатился с верхней полки.

— А чем вас не устраивает мой паспорт? Мой советский паспорт? Это провокация.

Тут решил встрять я.

— Действительно, черт возьми, это провокация. Чем вас не устраивает его паспорт?

— При чем тут провокация? И при чем тут паспорт? Нам нужен студенческий билет. Потому что он едет по студенческому билету.

Мише было под тридцать. Вот скотина, подумал я. Везет письмо — и решил сэкономить пятерку на билете.

— Откуда у меня студенческий билет? Это провокация!

— Да это я еду по студенческому билету, — вмешался наш сосед. — И, кстати, вот он.

По прибытии в Москву я проэскортировал Мишу до посольства Нидерландов и простился, договорившись встретиться в шесть часов у входа в ЦДЛ. Ни в шесть, ни в шесть пятнадцать его, разумеется, не было. Но в шесть тридцать оказался жив. Теперь нам оставалось только проникнуть в ЦДЛ…

Со своих «проводов» Миша меня прогнал — мне хотелось пить и разглагольствовать, а ему — декламировать и солировать. Он ни за что не позволил бы себе подобного хамства, не полагай — как, впрочем, и все мы, — что прощаемся навеки. Тогдашняя эмиграция и впрямь была равнозначна смерти — психологической смерти, во всяком случае. Лет через двенадцать у меня дома раздался телефонный звонок.

— Узнаёшь, Топоров?

— Конечно, Витя, я тебя узнал.

— Какой там Витя! Это я! Миша Генделев! Я вчера прилетел из Израиля!

— А я принял тебя за Ширали. Впрочем, ты всегда ему подражал.

— Надо было мне отсутствовать двенадцать лет, чтобы ты встретил меня очередной гадостью!

— А чего ты ждал? Ладно, проветрись тут пару дней, стряхни палестинскую пыль, потом свидимся.

Через пару дней он позвонил.

— Давай сходим куда-нибудь в ресторан.

— Ну давай.

— Где встретимся?

— В четыре у «Сайгона».

В четыре мы встретились у «Сайгона», на тот момент в очередной раз навсегда закрытого. Было воскресенье. На дворе стоял голодноватый 1991-й. Миша прибыл с какой-то малоочаровательной особой лет сорока, под которую со всегдашним остервенением подбивал клинья. Жена бросила его по прибытии на историческую родину — русская, разумеется, жена.

— Ты заказал столик?

Я посмотрел на него как на сумасшедшего. И сказал только одно слово. Мишину даму, впрочем, не смутившее.

— Так куда же мы пойдем?

— Куда пустят.

Перейдя через Невский, мы очутились в грязном шалмане «Застолье», в котором не раз бывали и ранее. Ничего не изменилось в этом шалмане во времена «кооперации» — разве что блюд стало меньше, а гонору больше. Про цены не знаю — платил израильский гость.

— У вас есть черная икра? — обратился он к официантке.

— И красной тоже нет.

— А какая рыбка?

— Никакой.

— Мяско?

— Борщ и шницель.

— Вот-вот, — вмешался я. — Нам того и другого. Три раза.

— А что у вас пьют?

— Что принесут с собой, то и пьют.

— А от вашего стола?

— Водка по сорок.

— Две, — снова вмешался я.

— А хотя бы селедочка?..

Официантка, не удостоив Мишу ответом, удалилась. Подала хлеб, водку. Мы выпили. Потом подала борщ. В горшочках. Чуть теплый.

— Это безобразие, — возмутился Миша. — Подогреть!

— Но только твой, — вставил я.

Официантка унесла Мишин горшочек.

— Ты хоть понимаешь, что она в него самое меньшее плюнет?

К горшочку — как раз в таких он когда-то и варил жженку — Миша в конце концов даже не притронулся. Что же до водки, то она была теплой и разбавленной, но хотя бы не паленой. Правда, паленую тогда почти не делали, да и спирт «Рояль» еще не вывел из строя проверенные змеевики.

Время стояло странное. Еще один гость из Израиля, нажравшись в номере «Астории» и захотев бабу, вышел в поисках таковой на пятачок перед гостиницей в домашних шлепанцах. Постовой обратил на это внимание заморского гостя и попросил за беспокойство двести долларов (ровно столько же, сколько забрал у Генделева в Нью-Йорке двухметровый негр). Расплатившись с постовым, гражданин Израиля безропотно вернулся в номер: его уже обслужили по полной программе.

Поэтический вечер Генделева в ВТО вел Кривулин. Он попросил публику задавать вопросы, предупредив, однако, что спрашивать надо только о литературе.

— А что вы заканчивали? — таков был первый вопрос.

— Сангиг, — ответил поэт.

— Ну и как котируется в Израиле диплом Санитарно-гигиенического?..

В Израиле Миша как поэт раскрылся — и заслуживает как минимум уважения. Но интереснее другое: милый, обаятельный, взбалмошный, поразительно глупый человек, он там, сохраняя прежнюю безалаберность, резко поумнел — в политическом плане по меньшей мере — и теперь в спорах со своими никуда дальше Пярну в годы застоя не выезжавшими однокашниками-либералами и космополитами расправляется играючи. А наезжая в Москву, задирает Ципко, поддакивает Кургиняну и курирует предвыборную подготовку «Яблока». Правда, так и не сумев передать этому политическому объединению свою с немалым трудом обретенную вменяемость.

Вменяемость — но не в бытовом плане. Пару лет назад мы решили устроить прогулку по Неве на речном трамвайчике, принадлежавшем на тот момент Интерьерному театру Беляка. Прогулка вопреки моим ожиданиям состоялась, но не вполне: Генделев накупил закусок, но забыл купить водку. А выяснилось это, уже когда мы плыли под Дворцовым мостом. Беляк в юности переплыл Неву на пари, но на этот раз мы его за водкой не снарядили. Выпили уже на мансарде Интерьерного театра.

У Генделева был инсульт, и с тех пор его перекошенная физиономия может служить вывеской нашего поколения — вывеской над «Сайгоном» по меньшей мере. Своего панического оптимизма он, однако же, не утрачивает.

Глава 5

Высшая школа злословия, или Стычки с Софьей Власьевной

В университете я учился уже хорошо, хотя и неровно. Выяснилось, к сожалению, что я обладаю весьма посредственными способностями к языкам — мне не хватает умения обезьянничать, не хватает актерства, да и механическая память лишь на среднем уровне. Моим произношением стыдили прогульщиков: не станешь ходить на фонетику, будет у тебя такое же произношение, как у Топорова… Это — по-немецки; английским я, как и в детстве, манкировал и изучил его (прилично, но пассивно) лишь годам к тридцати, латынь знал, как Евгений Онегин…

Общественные дисциплины — в преподаваемом нам варианте — меня не интересовали, как, впрочем, и лингвистические, хотя последние я неплохо схватывал. Преуспевал я во всяких литературах-стилистиках и, как это ни странно, на военной кафедре, где мой подполковник сперва вынес мне выговор за прогул, потом отменил его за отличную сдачу экзамена, потом за вторую отличную сдачу экзамена отменил повторно — и лишь затем, преодолев естественный антисемитизм, начал объявлять мне благодарности.

Любовь подполковника сыграла со мной странную шутку: еще студентом меня по его рекомендации вербовали в училище ГРУ, потом, по окончании, — в группу глубинной разведки, да и вообще всячески заманивали на офицерскую службу. Анекдотичной оказалась и моя «приписка» как офицера-переводчика: в воздушный десант военно-морского флота, но с медицинскими противопоказаниями против службы в море и в воздухе. Противопоказания, правда, заключались в такой невинной штуке, как плоскостопие.

От армии я уклонялся всячески лет до тридцати пяти — не брал повесток, пускался в бега, однажды симулировал сотрясение мозга (благо у меня в этом плане имелся и реальный опыт), сорвав тем самым отправку на сборы целой команды… В основном же использовал собственное «тунеядство», ласково объясняя военкому, что, не будучи помещиком, не готов служить за собственный счет, и предлагая ему написать министру запрос о том, из каких фондов мне будут компенсировать средний заработок. «А каков же у вас средний заработок?» — насупившись, спрашивал военком. «Семьсот рублей», — несколько привирал я, и меня, матерясь, отпускали.

С военной кафедры меня, однако, чуть не выгнали в первый же день. Нас вывели на построение в университетский двор, сказали «смирно» — и я встал по стойке смирно, потом сказали «вольно» — и я закурил в строю. Выслушав устный выговор, я ответил «слушаюсь». Дальше разговор развивался так.

— Студент Топоров.

— Я.

— Отставить «слушаюсь».

— Есть.

— Студент Топоров.

— Я.

— Объявляю вам устный выговор за курение в строю.

— Служу Советскому Союзу!

В дальнейшем я, правда, приноровился, хотя и не совсем. И мне, и моему однокашнику Зайцеву (поступившему в университет после армии) удалось пройти курс обучения только потому, что он успевал за положенные секунды сперва разобрать, а потом и собрать два автомата — свой и мой, тогда как я успевал в положенное время аналогичным образом разобраться с письменными переводами из немецких военных журналов. Олег по-немецки не понимал и не говорил совсем, да и по-русски если не матерился, то лишь шипел и скалился. По окончании университета он завербовался офицером в ГДР и лет через пять наведался ко мне — уже майором и с орденом на груди. В Западной группе войск его признали лучшим переводчиком — впрочем, и по-русски он говорил теперь несколько свободней. После распития нескольких пол-литр (в чем, правда, приняла, как всегда, живое участие моя вторая жена) Олег объяснил мне главную цель визита:

— Вот, Витя, пишут про Сахарова и про Солженицына всякие мерзости. А я не знаю: верить или нет? Объясни, потому что тебе я верю.

Я объяснил. После его ухода жена долго плакала пьяными слезами и уверяла меня в том, что я не умею распознавать провокаторов. Но это я как раз умею. Олег был отличным парнем и, возможно, действительно стал неплохим военным переводчиком — просто стартовал он с нуля и развивался медленно, как и положено русскому человеку, который зато потом едет быстро. Правда, куда он приехал, я не знаю: больше я его уже не видел.

Один из моих однокашников на четвертом курсе женился на дочери академика Жирмунского. Я радостно объявил его «преодолевшим онанизм», что, в сущности, было чистой правдой. На свой лад пошутил и академик, объявив зятю — германофилу и меломану — на свадьбе: «Думаю, Леня, вам будет приятно кушать под музыку Вагнера».

Первый университетский донос поступил как раз на меня с этим зятем. Наша соученица Соня Рабинович — единственная еврейка на курсе (были, правда, Топоров и точно такой же Крылов — лет десять назад он откуда-то всплыл и сейчас переводит Фолкнера) — подала в деканат жалобу, оттуда ее перебросили в комитет комсомола, а уже «комсомольцы» показали героям. Текст гласил:

«Студент 2-й немецкой группы Аствацатуров говорит, что Томас Манн писатель лучше, чем Горький. А студент той же группы Топоров говорит, что „оба говно“».

Жалоба последствий не имела. Наши «комсомольцы» были, на свой лад, неплохими ребятами. Они выписывали матпомощь на ни в чем не нуждающихся студентов и радостно пропивали халявные деньги. Еще они в обмен на необходимую положительную характеристику вроде бы принуждали к сожительству наших собирающихся за рубеж соучениц, но, с другой стороны, это можно было рассматривать как естественную проверку. Да и девицы не возражали. Когда одного из «комсомольцев», по-видимому связавшегося с разведкой еще на факультете, отправили по окончании торгпредом в турецкий (или сирийский?) город Блядун, былые однокашники сочли это перстом судьбы.

Я проучился полтора месяца, когда сняли Хрущева. В университете на это отреагировали так: к нам на филфак перебросили матмеховского преподавателя истории КПСС, а на матмех — нашего. Отнеслись мы к этому (я имею в виду смену власти) положительно. Впрочем, в филфаковском ЛИТО, в которое я, естественно, отправился сразу же, у меня по этому поводу случился конфликт с руководителем — профессором Наумовым. Я прочитал нелепые стихи собственного изготовления про такого-то «лося, которого, сойдя с шоссе, убьет премьер-министр» — что-то вроде памятных всем черномырдинских медвежат, была в конце хрущевского царствования сходная история, о которой перешептывались. «Это что еще за премьер-министр? Никитка, что ли?» — поинтересовался Наумов. «А я и не знал, что вы на „ты“ с Никитой Сергеевичем», — возразил я. Дело происходило дня через три после снятия Хрущева.

Впрочем, шутки носили главным образом невинный характер. Скажем, на доску объявлений вешалось такое: «Нашедшего десять копеек одной монетой просьба вернуть их во 2-ю немецкую группу студенту Аствацатурову». Леня Аствацатуров, с которым мы в университетские годы то дружили, то враждовали, то вновь дружили, был вечной мишенью всяческих розыгрышей и острот. Однажды на доске официальных объявлений появились два плаката, извещавшие о двух, имеющих быть одновременно, в соседних аудиториях, событиях: профессор Выходцев делился со студенчеством военными воспоминаниями, а студент Аствацатуров рассказывал об Адорно и Хоркхаймере. Оба объявления были, понятно, фиктивными — и тут деканат провел некоторое расследование, облыжно заподозрив меня, но так и не выявив подлинного автора или, вернее, авторессу. А вот эпиграмма

Выйдя из уборной,

Не забудь сказать:

Теодор Адорно

Тоже мастер срать —

это действительно мое детище.

Преподаватели у нас были сильные и знаменитые. То есть одни сильные, а другие знаменитые. Старческим маразмом и смертной скукой веяло от лекций прославленного Проппа. Студенты с соседнего востфака при малейшей возможности прогуливали лекции Льва Гумилева и говорили о них: сплошное занудство. О Пастернаке с Мандельштамом какое-то время вещал приглашенный из педвуза Ефим Эткинд — но слушал его, кроме поблядушек, только Кривулин. Это была все та же манная каша — только с фруктами; как она там называется, гурьевская, что ли?

Полными пустозвонами были профессора Мануйлов и Максимов (хотя к первому из них я испытываю признательность, о чем ниже). Академик Жирмунский у нас уже не читал, правда, читала по его записям и как бы от его имени его жена Нина Александровна — а вот она была совершенно блистательным преподавателем. Сильна была лингвистическая школа и, напротив, слаба литературоведческая во главе с тогдашним деканом Борисом Реизовым. Болезнью Альцгеймера он заболел позже (о чем существует множество анекдотов, увы, подлинных), но что-то такое чувствовалось и в мои университетские годы — причем не только в самом Реизове, но и во всем филфаковском литературоведении.

Перескажу парочку реизовских анекдотов. В конце семидесятых (когда болезнь была уже в полном разгаре) он явился в Пушкинский дом к академику Алексееву и в приемной встретил некоего Ковалева. Ковалевых было двое — один, Юрий Витальевич, преподавал на филфаке, другой, допустим, Олег Борисович, служил в Пушкинском доме. Реизов встретил в приемной у академика Алексеева Юрия Витальевича. Дальше состоялся такой диалог:

— Здравствуйте, Олег Борисович!

— Что вы, Борис Григорьевич! Я действительно Ковалев, но другой. Меня зовут Юрий Витальевич.

— Не морочьте мне голову! Я знаю Юрия Витальевича Ковалева. Он редкая сволочь. Но это не вы!

В другой раз Реизов пришел в издательство «Художественная литература» поработать над корректурой книги о Стендале. Считалось, что именно Реизов раскрыл тайну названия «Красное и черное» — едва ли это так и едва ли там была какая-то тайна, но таков был филфаковский миф: крупнейший в мире специалист по Стендалю. Корректура была испещрена редакторскими и корректорскими пометками: «спуск», «подъем», «перенос» и тому подобное. «Что это такое?» — поинтересовался ученый. «Это такие корректорские значки, не обращайте на них внимания», — объяснила многоопытная редактриса Нина Павловна Снеткова. Но тут ее позвали в коридор к телефону, а вернувшись, она обнаружила, что Борис Григорьевич стирает значки — причем делает это с поразительной сноровкой и скоростью…

В годы моего студенчества Реизов, тогда, наверное, шестидесятилетний крошечный сухонький старичок, был еще изрядным жуиром. Любовницы его назывались (потому что становились) аспирантками, другого пути в аспирантуру у наших девочек просто не было. Держал Реизов гигантского сенбернара и распускал о себе молву, будто является отменным наездником. «Так вы, наверное, на этом сенбернаре и ездите», — делано удивилась долговязая кандидатка в аспирантки, вызванная на домашнее «собеседование». В университете ее, правда, оставили (здесь же служил ее отец), но в аспирантуру так и не взяли.

Силен, по-видимому, был профессор Ямпольский — великий крохобор, прививший педантизм, чаще именуемый академической выучкой, не одному поколению учеников. Но сам он писал, да и говорил ужасно; саркастическое красноречие просыпалось, лишь когда он обнаруживал какую-нибудь «блоху» в чужом тексте.

Замечательно читал спецкурс по Достоевскому профессор Бялый. К нему сбегались. Помню одну его методическую новацию: подробно проанализировав основные романы (включая полузапретных тогда «Бесов»), он не стал читать «Братьев Карамазовых». Мол, если вы внимательно прослушали мой курс, то разберетесь сами: ни одного нового мотива в романе не появляется. Примерно тогда же я прочитал (по-немецки) рассказ Станислава Лема: суперкомпьютер будущего, запрограммированный на перевод полного собрания сочинений Достоевского с русского на английский, вдруг начинает творить самостоятельно и выдает на-гора (перед «Братьями Карамазовыми») порнографический роман «Девочка». Порнографический, но безошибочно достоевский. А мать, смеясь, пересказала мне беседу с молодым адвокатом, посмотревшим одноименную кинотрилогию. «Зоя Николаевна. Посмотрите сначала две серии, а уж потом идите на третью! Ни за что не догадаетесь, кто старика убил!»

В то время я уже понял, что, чем бы мне ни пришлось заниматься, я на любом поприще останусь дилетантом — уж больно мне претил профессионализм любого рода. Я не вел конспектов, не читал обязательную литературу, я вставлял в курсовые работы фиктивные цитаты собственного сочинения, любой экзамен или зачет я воспринимал не сам по себе, но как повод и способ заморочить голову преподавателю, выиграв тем самым поединок у профессионала. Вместе с тем я и учился как-то по касательной — у преподавателя аналитического чтения (по-немецки) профессора Павлова — не столько немецкому, сколько диалектике мышления, у преподавателя стилистики русского языка Тарковского (имени не помню, а отчество у него было редчайшее — Беатакиевич — и правильное освоение студентами этого отчества волновало преподавателя куда больше, нежели вопросы стилистики) — тому, чем как раз в те же годы занималась «франкфуртская школа» социологии, и так далее.

Кстати, и Павлов, и Тарковский были, на мой взгляд, преподавателями первоклассными. Равно как и «грамматистка» Гали Эйхбаум, у которой я занимался всерьез: возвращаясь пьяным домой, с часу ночи до трех выполнял письменные домашние задания. И опять-таки, учился у нее не немецкой грамматике, а освоению творческих ресурсов языка (необязательно немецкого). А курс художественного перевода проходил не столько у профессора Андрея Венедиктовича Федорова (знаменитого теоретика и непоправимой бездари), сколько на военной кафедре у подполковника Устинова, наливавшегося темной кровью, стоило кому-нибудь вместо непременного «противник» произнести «враг» или, не дай бог, «неприятель».

Была — и остается — у моего дилетантизма и неприятная оборотная сторона: профессионал, чаще всего горе-профессионал, ловит меня на какой-нибудь оговорке или неточности и, ликуя, прекращает или, чаще, извращает полемику. Подобно тому, как академик Лихачев отверг доводы Олжаса Сулейменова из книги «Аз и Я» как нарушающие разработанную им методику, а когда итальянец Мэзон, руководствуясь лихачевской методикой, доказал подложность «Слова…», академик объявил о необходимости уточнить методику (и напечатал статьи против Сулейменова и Мэзона в своем сборнике одну за другой — профессионалов такое никогда не смущает).

Помню, курсе на четвертом пришел я на стиховедческий семинар в Пушкинский дом. Вел его дурак из наших профессоров, а другой дурак — тартуской выпечки — делал доклад о классификации свободного стиха. По его классификации, свободным стихом можно было назвать (или записать) все что угодно: двойная сегментация (синтаксическое и линеарное членение речи), а именно таков был его принцип, восходящий к Осипу Брику, возникала бы в любом случае.

Это я понимал, лефовские работы Брика читал, да и была мною разработана собственная классификация верлибра, если уж на то пошло, и ее-то как раз я и собрался полемически огласить. Дело, однако, до этого не дошло: я, как непрофессионал, пользовался терминами «свободный стих» и «вольный стих» как синонимами — услышав из моих уст выражение «вольный стих», профессионалы поняли, что имеют дело с дилетантом, и просто перестали слушать, а я, осознав, что меня не слушают, скомкал выступление.

Я был любимым учеником профессора Марии Лазаревны Тронской, и эта очаровательная старушка, на свой деликатный лад, пыталась привить мне зачатки профессионализма. «Виктор Леонидович прочел нам замечательный доклад, но он был бы еще замечательней, если бы Виктор Леонидович предварительно ознакомился хотя бы с одной работой по заинтересовавшей его теме» — это было самое суровое, что я от нее однажды услышал. В другой раз, не успев подготовиться к семинару, я просто перевел (с минимальными изменениями) статью из немецкого научного журнала 1924 года — и с выражением зачитал в аудитории.

— Замечательно! Совершенно замечательно! — прокомментировала Мария Лазаревна. — Правда, это несколько напоминает одну немецкую статью 1924 года (дальше последовала точная библиографическая отсылка), но у Виктора Леонидовича гораздо интересней!

Жила она вдвоем с мужем, профессором античной литературы, в огромной квартире, в которой, однако же, было не повернуться и не продохнуть от книг. Имелась приходящая домработница, пожилая еврейка; я ее никогда не видел, но присутствовал однажды при телефонном разговоре: «Ревекка Наумовна! Купите, если вас это не затруднит, нам с мужем хлеба и булки, а Моне — колбасы и сыру». Моня был котом — старый жирный белый кастрат смутно-сиамских кровей — и полным хозяином в доме. Настоящая фамилия профессорской четы была Троцкие — они «облагородили» ее в конце двадцатых.

При всей своей беспомощности в практических делах Мария Лазаревна пыталась мне протежировать — и оба раза всё сгубил я сам. В одном случае, явившись по ее протекции устраиваться на работу в вуз, услышал от завкафедрой: «Мария Лазаревна говорит, что ваша дипломная работа лучшая за все годы после моей». Я честно возразил: «Мне Мария Лазаревна тоже говорила, что моя работа лучшая за все годы, но никогда не упоминала предшественников». На службу меня, разумеется, не взяли.

А еще раньше, сразу по окончании университета, Мария Лазаревна договорилась с одним из бывших учеников, что он возьмет меня в аспирантуру на кафедру зарубежного театра (на театроведческом в Театральном). Однако случилась накладка: у моего потенциального научного руководителя в тот же год поступал в технический вуз родной сын; любящий отец, сильно переживая по этому поводу, забыл подтвердить заявку на очную аспирантуру — и место отдали на кафедру пения. Так объяснил мне ситуацию этот почтенный человек, добавив, что готов взять меня в заочную аспирантуру и предоставить преподавательские часы на кафедре. Но я уже настроился на три года оплаченного безделья — и, в своем разочаровании, оказался с ним груб, и даже матерно груб. На чем моя научная карьера и закончилась.

Через несколько лет умер муж Марии Лазаревны. Я пришел на гражданскую панихиду в Институт языкознания. Мария Лазаревна, совершенно убитая (кто бы мог подумать, что она проживет после смерти мужа еще лет двенадцать?), поначалу не узнала меня. А узнав, вскочила с места (она сидела чуть в сторонке от гроба, приобнятая Котинькой Азадовским), схватила за руку, подтащила к гробу и положила наши сплетенные руки на грудь покойнику.

— Здесь и сейчас поклянитесь мне, что вы не оставите научных занятий!

Я поклялся и, в общем и целом, как мне представляется, сдержал слово. Пересказывать эту историю мне несколько неловко — лучше было бы, если бы о ней вспомнили другие, но что поделать. Даже на регулярные чтения, посвященные памяти Жирмунского и Тронской, коллеги-германисты меня не приглашают — видимо, считают непрофессионалом…

Чтобы не заканчивать сюжет на столь патетической ноте, расскажу другую историю. Одно лето студенчества я проводил в Ленинграде, а мать отдыхала вдвоем с теткой в Прибалтике. Скучая — а отчасти и из педагогических соображений — мать писала мне довольно часто. Все хорошо, значилось в первом письме, только с соседями по даче не повезло: унылая еврейская, очевидно провинциальная пара… Познакомилась с соседями, писала она во втором письме, оказывается, никакие это не провинциалы. Это твой профессор Захар Исакович Плавскин с супругой, у нас много общих знакомых, да и о тебе он не самого плохого мнения…

Профессор Плавскин — испанист, специалист по эпохе Возрождения (о барокко тогда речь не шла; мое дипломное сочинение оказалось второй или третьей работой в стране по литературному барокко), он исповедовал теорию «получаса». Того получаса, которого не хватает студенту, чтобы подготовиться к экзамену на все сто процентов. Поэтому он разрешал нам — но только заранее, перед тем как тянуть билет, — отказаться от одного вопроса, но только от одного — на оценку это не влияло. Я, например, отказался от «Декамерона», над которым засыпаю на пятой примерно странице при каждой попытке осилить это кажущееся другим столь увлекательным произведение. А вот мой однокашник Женя Заграничный — тихий и крайне мирный верзила с лицом, однако же, уголовника, да и поступил он на дневное отделение лет в тридцать, — услышав традиционное: «От чего вы отказываетесь?», невозмутимо ответил: «От испанцев». «Как, ото всех?» — несколько опешил экзаменатор. «И от Шекспира», — подытожил Женя.

Мария Лазаревна принимала экзамен иначе. «Ну а хоть что-то во всем курсе вы читали?» — спрашивала она, непременно называя студента по имени-отчеству. «Красное и черное» — таков был ответ. «Хорошо, рассказывайте!» — «Жак Сорель…» — начинал экзаменуемый. «Жак? — переспрашивала Мария Лазаревна. — Хорошо, достаточно». И ставила четверку. Лучше нее принимал экзамен только преподаватель научного атеизма. «Кто претендует на пятерку, выбирайте себе вопрос. Кому достаточно четверки, подходите с зачетками».

На втором курсе ко мне приставили персонального стукача. Тоже стихотворца, правда, из Пскова. Приставили, однако, не органы, а замдекана Проничев — поставив получение стипендии в зависимость от умеренного, но осмысленного стука. Стихотворец повел себя достойно, пересказав мне установочную беседу.

— Что же вы меня в стукачи вербуете?

— Дурак ты, Стасик, так твою мать! (Мать стихотворца, старательно косившего под славянина, была еврейкой, и замдекана об этом, разумеется, знал.) Стукачей у меня полно! Но они всё врут! А ты нужен для того, чтобы объяснять, когда они врут, а когда правду говорят. Особенно про Топорова!

— А что про Топорова?

— Когда правду про Топорова! Вот он, я слышал, на ЛИТО опять антисоветские стихи читал.

— Почему же антисоветские? По-моему, как раз советские. Про Ленина, про народовольцев, как их казнили, про бессмысленность любой борьбы…

Замдекана вскочил с места.

— Во-во, это-то мне и нужно! Про то, как Ленин народовольцев казнил, про бессмысленность его борьбы. Это ж брать человека пора.

Всё это было мне по горячим следам и на голубом глазу пересказано. Хрен с тобой, Стасик, сказал я. Будешь двойной агент. Но по бутылке с каждой стипендии. «Как Бог свят, — ответил он. — С иудиных денег…»

Так оно какое-то время и проходило. Однажды мы сыграли с чрезмерно любопытным замдекана лихую шутку: он истребовал у Стасика экземпляр моей поэмы, зачитанной на ЛИТО, — и получил, однако же, с подмененной первой главкой, в которой и заключался «криминал». Время было простое, вегетарианское. Стасика на год отправили в Индию, а ко мне приставили другого, уже не столь совестливого стукача, — но я его раскусил. Потом он стал прозаиком, а сейчас издатель.

Любопытно сложилась и судьба стихотворца, с которым мы окончательно разошлись лет через десять после описываемых событий. Летом 1972 года нас обоих сильно достал военкомат (его, уже перебравшегося путем женитьбы в Москву, — московский) — и мы вместе поселились «на явочной квартире» где-то в Марьиной роще. С первой женой Стасик к этому времени уже разошелся и снимал в Москве комнату у какой-то старухи. За комнату он задолжал, и старуха забрала привезенный из Индии мохеровый свитер. Получив копеечный гонорар, Стас с мягким кончиком (как я его облыжно, по отзывам дам, именовал) рванул к старухе за свитером и был на месте изловлен военкоматчиками. Я еще пару недель просидел в Марьиной роще, после чего благополучно вернулся в Питер, а псковский стихотворец загремел в армию на Севера…

Но нет худа без добра. В армии он то ли всерьез, то ли по наследственной изворотливости проникся патриотизмом, начал писать гражданскую лирику, вступил в партию, выпустил сборник, а через полгода после возвращения в Москву уже печатался в «Новом мире», декламировал стихи на Красной площади с трибуны мавзолея. Дорос он до парторга секции поэзии Московского Союза писателей — нешуточная по тем временам должность, а для тридцатилетнего и почти неслыханная. Дальнейшую карьеру притормозила, говоря вульгарно, прожидь, а погубило пьянство. Сейчас он видный (хотя и не слишком) деятель «духовной оппозиции», так что мы с ним в известном роде единомышленники. Хотя по-прежнему не раскланиваемся. Как заметил на склоне дней Бердяев, мало остается людей, с которыми раскланиваешься.

В университете я учился и существовал включенно, но без «полного погружения». «Сайгонская» жизнь лишь соприкасалась с университетской, поэтические круги — тем более, на особице оставались и шахматы. В общежитии я практически не бывал, да и на прочие филфаковские «малины» наведывался нечасто. «Академическая» столовая, филфаковский буфет, «катакомбы», «школа» и «жердочка» — постоянные пункты филфаковской и межфакультетской тусовки — требовали, меж тем, тотальной отдачи, иначе ты так и застывал в амплуа то ли аутсайдера, то ли чужака. Куда-то вечно опаздывая, что-то немыслимо важное — и главное — пропуская и потому безнадежно отставая.

То же самое происходило со мной и на всех остальных поприщах (и по той же причине), да и происходит до сих пор.

Грубо говоря, со мной — на символическом, но и на бытовом уровне — постоянно разыгрывается такая история: я встречаю человека, который говорит: «Ну, старик, куда ты вчера запропастился? Так было весело! Вот хочешь верь, хочешь нет, сотню спустил — а не жалко! Нет, не жалко… Дай рубль на опохмелку!» «Люби одну, а в ней люби одно», — как, похабничая, заповедал Джон Донн, — в этом мне было с самого начала отказано.

Оставалось, правда, другое. Как выразилась одна «сайгонская» подруга, пригласив нас с Вензелем в гости и угощая салатом оливье: «Кушайте, парни, кушайте! Я этой грязи много наготовила!» Жизнь и впрямь была щедра, выметывая на стол все новые глубокие тарелки с горками «грязи».

С филфаковскими поэтами я не сдружился, однозначно предпочтя им две компании — сугубо филологическую и битническую. Впрочем, филологи (Гречишкин, Долинин, Лавров, Левинтон) поступили в университет кто на год, кто на два позже, чем я. Битники, напротив, на курс (а по возрасту кое-кто и намного) были старше. Правда, с их вожаком — Ефимом Славинским, которого все называли Славой, — мы друг друга недолюбливали: он небезосновательно ревновал меня к моей однокурснице и своей жене, наша пожизненная дружба с которой постоянно грозила зашкалить за рамки «избирательного родства», хотя в конце концов так и не зашкалила.

В этом кругу из поэтов любили Мандельштама и терпели Бродского, откровенно презирая всех остальных, что, естественно, передавалось и мне, хотя на меня же, наряду с прочими, распространялось. Зато культивировался поэтический перевод — и после первых же опытов меня признали гением. Из Дома писателей (вернее, из ЛИТО при Доме, но и из Дома тоже) меня впервые выгнали еще на первом курсе. Выгнала все та же Грудинина — после драки с покойным Поляновским и моего отказа принести извинения.

Дело происходило так: после очередного заседания ЛИТО мы компанией сидели в кафе Дома писателя. За соседним столиком двое тихих старичков играли в шахматы. Приятельница попросила меня выключить верхний свет. Так я и сделал — оставались еще торшеры. Старички сказали, что им темно играть. Я возразил, что при такой игре свет вообще не нужен (подходя к выключателю, я успел увидеть и оценить сюрреалистическую позицию на доске; старички, впрочем, как выяснилось позже, были перворазрядниками). Они возмутились и потребовали, чтобы меня вывели из кафе. Исключительно красивый и щегольски одетый писатель Поляновский кинулся исполнять. Ничего не вышло; хуже того, в ходе потасовки один из моих друзей оторвал ему рукав кожаного пиджака. Почему я должен был извиняться, так и осталось для меня загадкой.

Ретроспективно я, пожалуй, начинаю понимать, в чем дело. На ЛИТО в тот вечер был (хотя в кафе и не спустился) Бродский, а я всегда чрезвычайно нервничал в его присутствии. Демонстративно отказывался знакомиться (однажды мы около часа гуляли втроем с общей приятельницей, ухитрившись не познакомиться формально; в другой раз — более ранний — мать в соседней комнате подсунула ему мои стихи, но я категорически отказался выйти к нему за державинским благословением), объясняя это — и себе, и другим — тем, что общаться с ним на равных не чувствую себя вправе, а общаться по-другому не привык и не хочу. Но в его присутствии я неизменно нервничал, что обернулось серьезным скандалом в стенах все того же Дома писателя уже в 1969 году — через пять лет после описываемых событий.

Однажды Дмитрий Бобышев поделился с общей приятельницей недоумением: почему Топоров со мной не знакомится? Она пересказала ему мою «бродскую» мотивацию, и он благосклонно принял ее на свой счет. Узнав об этом, я долго смеялся: уж Бобышева-то с Найманом я всегда считал полной бездарью.

Дружил я тогда в основном с людьми серьезными — меланхолически выпивающими, столь же меланхолически напивающимися, а на стыке этих двух состояний умеющими здраво порассуждать или иной раз сострить.

Вензель загремел в армию (так и не закончив школу, на срочную службу), вслед за ним и Беляк. Он, правда, симулировал самоубийство, но по-настоящему вскрыв себе вены, — а на шухере стоял, чтобы вовремя поднять тревогу, будущий писатель и «жертва погромщиков» Анатолий Курчаткин — и быстро комиссовался.

Володя Бударагин, Володя Новоселов, Никита Дамперов, Адик Малышев, Юра Клейнер — так их звали. С Бударагиным и Новоселовым мы решили издавать факультетский журнал и объявили себя соредакторами. Поначалу нашу инициативу приняло на ура даже факультетское начальство — в особенности тогдашний парторг (а впоследствии декан факультета) Балахонов. В начале третьего курса всех в очередной раз отправили на картошку, а нас освободили от этой повинности, чтобы можно было всецело сосредоточиться на работе над журналом, который мы простенько, но со вкусом назвали «Звеньями». Выходить он должен был тиражом в одну машинописную распечатку — в библиотеку, на кафедру советской литературы и куда-то еще.

Журнал должен был, по нашему замыслу, стать улучшенным «Новым миром». То есть мы предвосхитили замысел «Континента» (разве что без братьев по соцлагерю) — и в какой-то мере реализовали его. Поэзия — Лев Васильев, Виктор Кривулин. Проза — Белла Улановская, Евгений Звягин. Поэтические переводы — мой псковский двойной агент. И так далее. Критику я взял на себя, написав огромную проблемную статью. Таков был первый номер, примерно таков же и второй, только я сочинил на этот раз обзор изюминок «Нового мира», раскрыв применительно к каждой ее подоплеку или, как выражались тогда, подтекст. Что-то в том же роде намечалось и в третий номер — авторов было мало, потому что отбирали мы строго.

Роль критика я выбрал неожиданно для себя самого — и в основном чтобы закрыть в журнале эту позицию. Печатать свои стихи в рукописном журнале, одним из редакторов которого я являюсь, показалось мне моветоном. Критикой на филфаке не занимался никто, кроме отъявленных и неприкрытых стукачей, собиравшихся в аспирантуру по кафедре советской литературы, и это, конечно, была та еще критика. Правда, однажды Кривулин отправился в семинар критиков (которым руководил Ефим Эткинд) на конференции молодых литераторов Северо-Запада и получил от меня эпиграмму:

Появился юный критик,

Привлекательный на вид.

Это старый паралитик,

Всем известный инвалид.

Впоследствии, когда я в сорок лет дебютировал в печати на поприще критики, друзья радостно переадресовали мне собственную эпиграмму.

Журнал читали, кое-что из него потихоньку копировали и отправляли в самиздат. Скандал возник, лишь когда его решили рассмотреть на кафедре советской литературы. Обвинили нас там не мудрствуя лукаво в антисоветчине (а меня, вдобавок, в попытке стравить между собой профессоров Макогоненко, который ругал нас мягко, и Плоткина, который крыл вовсю) и постановили изъять из точек, в которых он находился в открытом пользовании. С этим мы согласиться не могли и решили провести открытое обсуждение в студенческой аудитории. Случайно совпавшее по срокам с комсомольским собранием четвертого курса, в чем нас задним числом обвинили тоже. Тем более что зал у нас набился полон и комсомольское собрание мы действительно сорвали. Прямо с обсуждения, которое должен был вести я, перед самым началом, меня выдернули в деканат, где наряду с факультетским начальством присутствовал и представитель органов. Со мной за компанию на ковер отправился Бударагин, тогда как Новоселов остался вести обсуждение.

В деканате началось с того, что от журнала и от его редакторов открестился парторг Балахонов. В конце сороковых, рассказывали знающие люди, он был любимым учеником Реизова и при этом завзятым вольнодумцем. «Я возьму вас в аспирантуру, — обратился к нему этот хитрый лис, — если вы торжественно поклянетесь мне впредь никогда не говорить вслух того, что думаете на самом деле». Теперь Виктор Евгеньевич вспомнил давнишнюю клятву. Человек из органов (он так и не представился) главным образом пытался выявить связи между редакцией журнала и арестованными уже востфаковцами и истфаковцами, но этих связей просто-напросто не было: имена заговорщиков мы узнали, лишь когда прокатился шумок об аресте. Держались мы с Бударагиным бодро, чтобы не сказать нагло, да и стыдно было бы струсить друг у друга на глазах, утешала и мысль о том, что, пока нас прорабатывают, Новоселов проводит обсуждение журнала. Прорабатывая, нас пугали, но не слишком: слово «исключение» звучало постоянно, слово «арест» — применительно к нам — ни разу.

Проработка закончилась внезапно и конфузно. Оказывается, собравшиеся в деканате не сомневались в том, что им удалось сорвать, вызвав нас, обсуждение, когда же выяснилось, что оно идет полным ходом, нам, пугнув напоследок, велели убираться. Мы вернулись на обсуждение, были встречены аплодисментами, пересказали в свежих деталях разговор в деканате, провели резолюцию в поддержку журнала. Тем не менее назавтра его отовсюду изъяли — лишь один экземпляр двух номеров и полусобранный третий оставались на руках у Новоселова.

Однако история с журналом «Звенья» на этом, как то ни странно, и закончилась. Для моих соредакторов она не имела никаких последствий, для меня (после некоторых треволнений, о чем чуть дальше) — тоже; разве что исключила впоследствии возможность удачного распределения или хотя бы «свободного диплома». На удивление мало потрепыхались и поскандалили мы сами, но, конечно, издательский порыв наш был по своей природе чисто шестидесятническим, — да и на дворе стояли шестидесятые годы, — а вовсе не диссидентским: журнал нам хотелось издавать смелый, но разрешенный. А не разрешили — что ж, тем хуже для вас…

В августе 1968-го Бударагина (он учился на чешском отделении) с каникул забрали в армию и отправили в Прагу; а вернулся он оттуда год спустя не то чтобы другим человеком, но и не самим собой прежним определенно. По распределению он пошел на службу в Пушкинский дом, где служит и до сих пор; в последние годы выпустил за свой счет две книжечки стихов, немало удивив, в частности, меня: в студенческие годы никто и не догадывался о том, что он стихотворствует.

Постепенно разбрелись мы и с Володей Новоселовым — и уже лет через пять после окончания филфака я не знал, где он и что с ним; не знаю и до сих пор. Многие наши соученики стали — хотя бы в окололитературных и литературоведческих кругах — людьми заметными — не мытьем, так катаньем — кто профессорами, как Александр Долинин или Иван Стеблин-Каменский (видными профессорами, потому что обычным гелертерам из нашего круга несть числа), кто стихотворцами, как (несколько неожиданно) Сергей Стратановский и, понятно, Виктор Кривулин, покойный Лев Васильев, недолго проучившаяся у нас и — будучи затерроризирована кафедрой физического воспитания — сбежавшая в Театральный Елена Шварц.

Пара-тройка соучеников успели даже утвердиться в официальной советской литературе или на кафедре ее изучения, что было практически тем же самым, — но моих соредакторов любая из этих участей миновала. Как, впрочем, и большинство людей, казавшихся мне ярко талантливыми в студенческие годы, — вверх (если так можно выразиться, не упуская из виду двусмысленности тогдашнего, да и нынешнего, да и любого верха) пошли персонажи, в молодости неприметные.

Может быть, в этом проявлялся противоестественный отбор, провозглашенный применительно к советскому режиму Андреем Амальриком, но я в этом не уверен. Больше похоже на правду другое: чем меньше дано человеку от природы, тем сильнее он этим немногим дорожит, тем активней развивает, пестует и лелеет. Это, пожалуй, универсальное правило, не распространяющееся разве что на некоторые категории людей типа пресловутых шестидесятников — у них мотор включается в колыбели и (порой кажется) продолжает работать в гробу. Но ведь и это — всего лишь волевая компенсация за неталантливость и невежество.

У стихов, которые я в молодости писал в темпе небольшой сборник в месяц, — у моих «серьезных» стихов, — была одна странная (и в творческом плане скорее обнадеживающая) особенность: я предсказывал в них чувства, которые мне на момент написания еще не довелось испытать (в значительной мере это распространялось даже на любовную лирику), и события, которым суждено было произойти лишь впоследствии. Так случилось и со стихотворением 1966 года «Некрасов», пользовавшимся в те скорее «подъевтушенковские», чем «подбродские» годы немалой популярностью:

Некрасов был бы нынче горек

Обычной горечью тройной:

Как литератор,

Алкоголик

И как жилец с чужой женой.

Калеча крошечные плечи

В пылу издательских затей,

Он был бы даже не замечен

Никем,

Коль не считать властей.

И ту, что не снести в пивную

И не оставить там в залог,

Он сам бы вывел на Сенную

И повелел:

— Убей, дружок!

Моя издательская деятельность на этом раз навсегда и закончилась (разве что осенью 1992 года я предпринял попытку создать в Питере еженедельный общественно-политический журнал типа самой первой «Столицы», но, разумеется, не собрал денег — каждый из спонсоров требовал в обмен на сто баксов контрольный пакет), но не завершились до поры до времени факультетские неприятности. Параллельно и одновременно со скандалом вокруг «Звеньев» развивались еще две истории, каждая из которых грозила обернуться как минимум исключением из университета.

Врожденная, что ли, способность к версификации (Эдуард Багрицкий импровизировал сонет на заданную тему на грифельной доске за пять минут, я делаю то же самое «вслепую», устно, и укладываюсь в две минуты) и злоязычие, которое в иную благодушную пору можно принять за остроумие, привлекали ко мне устроителей всевозможных КВН, вечеров сатиры и юмора, капустников, и тому подобное.

Профессиональным сатириком я, впрочем, стать бы не смог: все мои остроты неизменно строились на советской власти и/или на сексе либо звучали персональными оскорблениями. На филфаке я также писал все капустники начиная с вечера первокурсников, а на третьем курсе сочинил ко Дню филолога аж целую пьесу «Третья древнейшая, или Буратино в Стране Дураков». Партком забеспокоился о ней поздновато (и, главным образом, в связи со «Звеньями»), зато брутально. Запретить спектакль Балахонов не захотел, чтобы не срывать вечера, но вымарал из текста пьесы добрую половину. Впрочем, в антракте ко мне подошли какие-то незнакомые люди и, рассыпаясь в комплиментах, попросили полный текст оскопленной «цензурой» пьесы. Я в этот момент курил на площадке, а в двух шагах от меня стоял Балахонов. Вдобавок я уже был сильно пьян. Ответил я им чем-то чрезвычайно оскорбительным, но не для них, а для парторга.

Тем же вечером я, правда, совершил и относительно благое дело: поженил двух своих будущих учеников-поэтов. «Видишь вон того парня, — обратился я к хорошенькой нордического типа девице. — Хочешь за него замуж? Тогда дай три рубля, он сбегает!» Они поженились, родили сына и прожили вместе лет пятнадцать. Позднее, уже влюбившись в тогдашнюю «невесту», я сочинил эпиграмму, в которой отозвались две из звучащих в данной главке тем:

Григорьев и жена его —

Полупочтенный брак:

Поддельная Панаева

И подлинный дурак.

Герой эпиграммы Геннадий Григорьев, впрочем, оказался единственным, кому удалось сочинить мало-мальски удачную эпиграмму (и не одну) на меня самого. У остальных почему-то при подобных попытках неизменно случался конфуз.

Не живите

Ниже Вити, —

самый пристойный из его шедевров. Впрочем, это эпиграмма не столько на меня, сколько все на ту же нордическую блондинку.

Так или иначе, Балахонов возненавидел меня после этого вечера еще сильней, чем в связи с журналом. Или всерьез встревожился за собственную карьеру, что, правда, на практике означало то же самое. Однако немедленное исключение попахивало бы политическим скандалом, пусть и в миниатюре, а этого ему, судя по всему, не хотелось. Помог Балахонову, ввязавшись в третью историю, я сам.

В то время в факультетском буфете проходили «пивные турниры» — филфак на востфак, шесть на шесть. Кто больше выпьет командой, а проигравшие платили. После одного из таких поединков мы с Сашей Долининым, вдохновленные командной победой, поднялись по главной лестнице филфака и принялись горланить на площадке у двери в аудиторию. Дело происходило вечером, в аудитории шли занятия, пару раз профессор Мануйлов выскакивал из аудитории и просил нас вести себя тише. На третий раз я послал его матом. Несколько обомлев, профессор подхватил меня под руку и повел на срединный этаж в административные кабинеты. Я почему-то радостно и во всяком случае безропотно подчинился. Ни декана Реизова, ни земдекана Проничева на филфаке уже не было, но в партбюро пауком, готовым ухватить случайную, а оттого вдвойне лакомую муху, затаился Балахонов. Со мной он разбираться не стал — запротоколировал показания Мануйлова и сам факт моего опьянения и полуотпустил-полупрогнал нас обоих.

Теперь стало окончательно ясно, что меня выгонят. Причем не за литературу! Не за политику! А по пьяному позорному делу! На следующий день я по инерции явился в университет, но на занятия не пошел, предпочтя потолкаться все на той же площадке для курения. Мимо прошла преподавательница Рождественская, слывшая редкой сукой. Проходя, она слишком пристально на меня посмотрела. Именно эти слова — «редкая сука» — я и бросил ей вслед. Она расслышала, обернулась и еще раз пристально на меня посмотрела. Через пару часов мне сообщили, что она ждет меня в какой-то аудитории, в «школе». Семь бед — один ответ, подумал я, спускаясь по лестнице.

На одном курсе со мной учились две дочери-близняшки поэта Всеволода Рождественского (любимого ученика Николая Гумилева, а на тот момент больше известного в связи с разоблачением подпольного публичного дома на Московском проспекте, в котором Рождественский был завсегдатаем-вуайеристом и, будучи вызван на ковер писательским начальством, в свое оправдание заявил, что «поэт должен все знать или, самое меньшее, видеть»), но преподавательница Рождественская вроде бы не имела к этой семье никакого отношения. В молодости она написала диссертацию о Достоевском, защититься ей не дали, она перешла на кафедру советской литературы, защитила диссертацию (и выпустила книгу) о Багрицком и стала во всех отношениях одной из самых рьяных факультетских «комиссарш». Правда, как стало известно (мне, во всяком случае) позднее, в ее поведении появилась с какого-то времени загадочная аномалия.

Летом 1967 года (после Шестидневной войны и за полгода до описываемых событий) она обратилась к генсеку Брежневу с письмом, в котором осудила односторонность освещения в советской прессе арабо-израильского конфликта и попросила разрешить ей съездить разобраться на месте самой, благо средства у нее имеются, ведь только что переиздан ее труд о Багрицком. Еврейкой она, кстати, по-моему, не была, хотя, конечно, черт его знает… Рождественская была ответственным партийным товарищем на хорошем счету, поэтому в ответ на письмо ее просто отправили в элитарный санаторий, а с осени разрешили вернуться на службу в университет. А в августе 1968 года (через полгода после описываемых событий) она обратилась к Брежневу с новым письмом, в котором просила обосновать лично ей необходимость ввода наших войск в Чехословакию. Тут уж ее с факультета убрали — и санаторий, по-видимому, оказался не слишком элитарным. Года через два-три она начала ходить в Публичную библиотеку — и ходила туда долгие годы — никто не знал, чем она занимается, на что живет, и так далее. В Публичке она щеголяла в армейской гимнастерке, но и преподавать в университет ходила в ней же. Еще она была страшна как смертный грех и неопределенного возраста — в диапазоне от тридцати до шестидесяти. Вот такая, только что обматеренная мною дама требовала со мной встречи. Но нищему, конечно, разбой не страшен.

Разговор Рождественская (я категорически забыл — да и знал ли? — как ее звали: всплывает имя Ксения, но Ксенией Рождественской звали пусть и тоже странноватую советскую поэтессу, но явно не мою собеседницу) повела без обиняков:

— Вы антисоветчик. Вы враг. Вас надо сажать. Но этому поганому трусу Балахонову не хватает принципиальности. Он хочет исключить вас за пьяную выходку. Это позор! Я этого не допущу! Я буду за вас бороться!

Вот такая заступница. Я ее даже не поблагодарил. Выслушал, удивился и ушел. Меж тем она действительно начала за меня бороться, и нешуточно. На следующий день (в университет я опять пришел, а на занятия вновь не отправился) ко мне подбежал профессор Мануйлов, уже хорошо знакомым жестом взял под руку и поволок в укромное место.

— Я прошу у вас прощения, — начал он. — Я перед вами страшно виноват. Я ведь и не подозревал, как это захотят использовать. Я ведь и сам, знаете ли (тут и без того тихий голос упал до еле внятного шепота), весьма неортодоксальных воззрений… весьма… И, разумеется, я снимаю все свои претензии.

Впервые в жизни передо мной извинялись за то, что я покрыл извиняющегося матом. Да и впоследствии это, увы, не повторялось — не то как просто было бы жить на свете!..

Саша Долинин, человек смелый и тогда безупречной в глазах начальства репутации (он подпортит ее позже, оказавшись в августе 1968 года в Чехословакии, привезя оттуда листовку Сопротивления и потеряв ее вместе с бумажником, в котором лежали также паспорт и студенческий билет, катаясь на лыжах в Закарпатье. Честные люди найдут бумажник и пришлют его по указанному в студенческом билете адресу, а в деканате, считая Сашины деньги, найдут листовку — тут уж выручать его придется нам), явился в деканат и объяснил, что весь роковой день не расставался с Топоровым и что тот не пил ничего, кроме пива в факультетском буфете (сущая правда, только выпил я бутылок десять — двенадцать).

На этой стадии к борьбе за меня подключились Г. В. Степанов и кафедра немецкого языка и литературы, так что репрессии в конце концов оказались смехотворными, хотя и прискорбными: мне объявили выговор, а из факультетского буфета убрали пиво. Летом случилась Чехословакия, потом у нас была педагогическая практика, потом практически свободное расписание, и как-то закончить университет мне дали. Правда, не допустили к защите диплома, пока я не подписал распределение — учителем немецкого языка в самую дальнюю точку Ленинградской области — село Подпорожье, — но это были, разумеется, семечки. Я подписал, ни на секунду не усомнившись в том, что ни в какое Подпорожье не поеду: мне светила аспирантура в Театральном, меня требовательно зазывали в Западную группу войск, а уж от Подпорожья я и сам уйду…

С Сашей Долининым мы впоследствии решились было на беспримерную акцию — выйти вдвоем на демонстрацию в знак протеста против ареста Солженицына («Ты сперва ремонт закончи, а потом на демонстрацию выходи», — с неожиданной для себя практичностью сказала мне беременная жена), но наутро выяснилось, что его всего лишь выслали за бугор, и это мы достаточным поводом для гражданского протеста не сочли. Долинин стал изрядным специалистом сперва по Фолкнеру, потом по Набокову, профессорствует в американской глубинке, подтосковывает и грозится вернуться. Давай Бог.

Август 1968 года изрядно надломил меня — и не только в плане поэзии, — но еще раньше, с 1 января 1968-го, если точно, я всерьез развернулся к поэтическому переводу и на обоих старших курсах понимал, что поэзия — поэзией, филология — филологией, а заниматься я буду поэтическим переводом, и, пожалуй, только им.

Что же касается политики (или того, что мы называли или, даже не называя, считали политикой), то она умирала своей смертью, трупный запах веял в воздухе, люди начинали так или иначе «определяться», а в мое самоопределение подпольные диссидентские игры никак не входили. С самого начала я запретил себе даже думать об эмиграции, равно как и о какой-нибудь советско-партийной или советско-научной карьере, — между Сциллой и Харибдой можно было проскочить, либо погрузившись в пьяное небытие, либо найдя какое-нибудь чистое или сравнительно чистое дело — типа того же перевода. Я выбрал и то и другое.

Глава 6

Поэтический перевод, или Искусство, которое мы потеряли

Пришли ко мне как-то — году в восемьдесят первом — молодые поэты и переводчики. Стайкой; ученики. Нахохлились; вижу: чем-то встревожены. Ну, говорю, выкладывайте. «Сережа Степанов (это один из них, в тот момент отсутствовавший) утверждает, будто он лучший поэт-переводчик Ленинграда!» Наябедничали, полегчало. «Правильно, — говорю, — утверждает: без подобной самооценки делать в переводе просто нечего». Удивляются: «Как же так, Виктор Леонидович, лучший переводчик города — это вы!»

— Нет, — говорю, — ребята, я не лучший — я единственный!

Каждое поколение, сказал когда-то Эзра Паунд, имеет право на своего переводчика. То есть на свой перевод, на свое прочтение оригинала. Самодостаточность и нетленность оригинала при этом подразумеются как априорные. Бывают, правда, и парадоксы: вся читающая Россия восхищалась в XIX веке стихами Гейне, известными ей в совершенно чудовищных переводах. В XX веке Гейне перевели пристойно, но интерес к нему пропал полностью.

Существует замечательное эссе Волошина о брюсовских переводах из Верхарна. Первооткрыватель и учредитель Коктебеля преисполнен к сопернику на переводческом поприще высокой язвительности. Брюсов даже внешне похож на Верхарна, замечает Волошин, только вот отсутствует у него трагическая складка на челе. Отсутствует она и в брюсовских переводах из Верхарна.

А лучшие переводы из Верхарна создал лет тридцать назад московский переводчик-профессионал, чтобы не сказать ремесленник Александр Големба. В остальном пробавлявшийся чем бог послал, зато ничем не брезгуя. Низенький, вроде меня, невероятно тучный, он заходил в какую-нибудь заштатную редакцию и обиженно писклявым голосом принимался нудить:

— Только что обставил квартиру, хлеба купить не на что. Не найдется ли у вас для меня какой-нибудь чечено-ингушатины?

Верхарна он читал оглушительным басом и вдохновенно. Лет в пятьдесят помер и нынче забыт. Переводы его из Верхарна — и только из Верхарна — остаются недосягаемыми.

Была у меня когда-то дача. Вернее, была жена, а у жены была дача в Комарове. И приехал ко мне поработать над собственными переводами из Роберта Фроста, так никуда в конце концов и не пошедшими, помянутый чуть выше Сережа Степанов. Жена объяснила, что я на пляже, вернусь через час, а он может тоже спуститься к морю или, если угодно, подождать меня на участке. Сережа выбрал последнее, вежливо поинтересовавшись, не может ли он быть чем-нибудь полезен. «Отчего же, — сказала Таня, — поколите дров!» Когда через час я пришел домой, Сережа в остервенении приканчивал второй кубометр. Жилы у него на шее угрожающе вздулись, пот лился градом. «Так он и переводит, — подумал я. — Яростно, неутомимо, однообразно». Но тут же вспомнил совсем другую историю.

Лет за пятнадцать до описываемых событий, когда я и сам по молодости принимал переводческое остервенение за перманентное вдохновение, подошла ко мне в Доме писателя младшая дочка профессора переводистики Эткинда, простодушная Катя, и, желая, по всей видимости, обрадовать, провозгласила: «Папа говорит, что ты, Витя, переводишь, как блины печешь». Сам Эткинд переводил плохо — уныло, коряво и тускло, о чем знали все, но говорил вслух я один. А пропагандист поэтического перевода он замечательный. Вынужденно (то есть со страху) уехав во Францию, он научил французов переводить в рифму: подвиг воистину непревзойденный своей бессмысленностью. (А женившись на старости лет на богатой немке и перебравшись к ней в Потсдам, внезапно обнаружил, будто Фридрих Великий был и великим поэтом, и принялся переводить его стихи на русский — немцам очень нравится.) Правда, я попытался было соперничать с ним и на этом поприще, обучая искусству поэтического перевода собачку комаровской жены, малого пуделя. И даже назвал эту собачку в честь знаменитой питерской переводчицы — но все напрасно. Моя Эльга Львовна научилась радостно лаять, услышав слова «заказ», «гонорар», «литературный памятник», но переводить отказалась категорически.

К роковому и судьбоносному 1968 году Эткинд подготовил в престижной серии «Библиотека поэта» двухтомник «Мастера поэтического перевода». И написал в предисловии, будто искусство поэтического перевода переживает неизбежный расцвет в годы гонений на оригинальную литературу (включая, разумеется, и поэзию). Большие поэты, мол, утратив возможность печататься, а в какой-то мере (внутренний цензор!) и писать, ищут вынужденного самовыражения в переводе. О вынужденности подобного самовыражения он, впрочем, как раз не упомянул, чтобы не портить стилистику здравицы в честь «высокого искусства» (формула Корнея Чуковского).

Впоследствии — уже в наши дни — Эткинд переиздал тогдашний двухтомник пухлым однотомником, несколько изменив и состав (корпус и примечания), и собственные суждения. Теперь в поэтический перевод пошли у него уже не поэты, а евреи — потому, дескать, что в оригинальную литературу, науку, «военное дело и дипломатию» их не пускали. Измененное предисловие следовало бы посвятить, например, Евгению Примакову.

А тогда, в 1968-м, разразился скандал. Кого-то понизили, кого-то сняли, редколлегию «Библиотеки поэта» в очередной раз перетасовали, а самое книгу уродовали — уже вручную — прямо в типографии, вымарывая из предисловия крамольные фразы. И только несброшюрованные еще экземпляры, поступившие прямо из типографии на черный рынок (такое входило тогда в порядок вещей), не подверглись цензурному обрезанию. Помню тогдашнюю — и всегдашнюю в нашей стране — формулу Эткинда: делать все, что дозволено, и чуть-чуть сверх того. На этот раз она обернулась бумерангом.

Запомнилась мне и еще одна эткиндовская формула, промелькнувшая в разговоре со мной:

— Знаете, Витя, я ведь помогаю только евреям. Потому что если не я, то кто же еще им поможет?

— А вы уверены, Ефим Григорьевич, что так рассуждаете вы один? — возразил я.

Помощь не состоялась. Впрочем, вдумываясь в разговор тридцатилетней давности, я начинаю сомневаться в том, что она, эта помощь, была предложена.

Меж тем проблема, столь неосторожно затронутая автором предисловия к «Мастерам поэтического перевода», носит, строго говоря, взаимообратимый характер. Потому что из предложенного Эткиндом тезиса вытекает и другой: поэтический перевод представляет собой искусство тоталитарного режима. Не «важнейшее» из искусств, понятно, но тем не менее.

Именно тоталитарная власть, провозглашая расцвет культуры, ее одновременное всевозрастающее развитие и вширь, и вглубь, ее доступность самым широким массам и прочее в том же роде, создает необходимые условия и достаточные предпосылки, обеспечивает социальный — но и вполне материальный — заказ, выделяет и награждает отличников поэтического перевода, отбраковывает двоечников, снисходительно терпит троечников, ставит в угол или выгоняет за дверь прогульщиков и хулиганов. Она вводит в низовое хаотическое и во многом иррациональное массовое действо (на графоманской подушке), каковым являются занятия поэтическим переводом, профессионализм, а значит, и порядок, а значит, и иерархию.

Профессиональный поэт-переводчик не служит тоталитарному режиму напрямую (если, конечно, не переводит про Ленина и про КПСС), но и статусом, и самим существованием своим обязан властям. И искусство свое — когда высокое, когда не очень — культивирует в созданной ими тепличной атмосфере. А обогревают теплицу, лишь поскольку и она находится на балансе по ведомству идеологии. Вот почему о поэтическом переводе уместно сегодня рассуждать лишь в прошедшем времени.

И не будем упускать из виду еще одного обстоятельства: советским писателям (и переводчикам художественной литературы в том числе) редкостно повезло: в лице Сталина они обрели не просто тоталитарного деспота, но любящего литературу и искусство, но разбирающегося в литературе и искусстве тоталитарного деспота. Он их карал (за дело или нет — вопрос отдельный), но он же и миловал. Миловал — в обоих смыслах слова; и барская любовь — скажем начистоту — многократно перевешивала для них барский гнев. Советское искусство хрущевских и брежневских времен, которое я и застал как потребитель и поставщик, было уже формой распада сталинского искусства — и поэтический перевод в том числе.

Замечательный переводчик (и недюжинный поэт) Аркадий Штейнберг после десятилетней отсидки познакомился с Пастернаком.

— А, Штейнберг, знаю, — сказал создатель «Доктора Живаго», — вы переводите каких-то северян.

И действительно, выйдя из лагеря, Штейнберг зарабатывал себе на хлеб именно этим.

— Что поделаешь, Борис Леонидович, дорогой мой, — не растерялся он. — Не всем партия и правительство доверяют переводить Шекспира.

Разговор происходил в 1956 году, и слова о доверии партии обернулись пророчеством: два года спустя двое ленинградских проныр — М. А. Донской и Ю. Б. Корнеев — в пожарном порядке перелопачивали шекспировские трагедии, чтобы заменить в собрании сочинений запрещенные к переизданию переводы Пастернака. А Штейнберг впоследствии, обретя доверие, перевел «Потерянный рай» Мильтона.

(Сегодня критерий отбора поэтических переводов другой: берут старые, чтобы не платить за переиздание здравствующим переводчикам. Меня выручает разве что Эдгар По, которого переиздают — по невежеству — в переводах Брюсова, Бальмонта и моих. Потом я звоню в очередную редакцию и сообщаю, что одному из «символистов» заплатить все-таки придется.)

Когда мне было лет тридцать, заспорили мы с одним ровесником, достаточно по тем временам известным — и, соответственно, достаточно паскудным — поэтом. Он говорил мне о «трусливом бегстве в перевод», а я ему — о «постыдной политической проституции в поэзии». Хорошо помню свою тогдашнюю аргументацию:

— Если завтра, друг ты мой, мы обнаружим, что страна захвачена американцами и у каждой подворотни стоит темнокожий сержант, а я убежден, что так оно рано или поздно и случится, то тебе придется отречься ото всего, что ты написал, и начать писать нечто прямо противоположное. А я буду переводить тех же самых поэтов, те же самые стихи, даже листа в машинке не поменяю.

И оказалось, что я был кругом неправ! Ровесник мой, когда пришло «временное оккупационное правительство», благополучно и плавно спланировал из коммунистического в патриотический стан, где пребывает и поныне, а я принялся заниматься чем угодно, только не поэтическим переводом.

И вовсе не потому, что — с крушением или псевдокрушением тоталитарного строя — перестали у нас издавать переводную поэзию: и не вполне перестали, и переводил же я ее и в былые времена не столько на заказ, сколько «в стол». Стало неинтересно? Или появились возможности более интересные? Или надорвался я как поэт-переводчик за двадцать лет интенсивного, так сказать, творческого труда? Сам не знаю, хотя для меня это — пусть и в ретроспективе — чрезвычайно важно.

Потому что в молодые годы казалось мне, будто я первый (или в числе первых, в поколении первых; недавно мы с Евгением Витковским попытались разобраться в этой проблеме в рамках некоего двойного интервью, которое сами же и озаглавили «Поколение, состоящее из двух человек», но запутались, и разговор перешел на политику в духе «пикейных жилетов») обратился к поэтическому переводу не вынужденно, как… чтобы не тревожить подлинно великих теней, назову имена Арсения Тарковского, Давида Самойлова, Семена Липкина, того же Штейнберга, — но сознательно и добровольно. Разве что не ликующе — хотя, пожалуй, и ликующе тоже. Не испытывая ни ущербности, ни обделенности от того, что лишен иной возможности публичного самовыражения.

Разумеется, для того, чтобы именно это и именно так произошло, перевод должен был стать для меня (и для моих сверстников и друзей, потому что было нас как минимум двое) чем-то вроде религии. Или, вернее, служения. Хотя порой мы и бывали циничны, как истинные жрецы.

Одна из последних переводных книг, в которых мне довелось поучаствовать, — однотомник Ницше. Я переводил стихи и был редактором раздела поэтических переводов. Переводы моего сверстника и друга, одного из тех, с кем мы когда-то начинали, мною уже скрепя сердце одобренные, вызвали негодование издательского редактора.

— Я не могу это печатать! — возмущался он. — Это не перевод, это испорченный подстрочник!

— Это нарочито, это сознательно испорченный подстрочник, — без особенной убежденности возразил я. — Здесь есть сверхзадача. Это надо печатать.

Отстояв переводы, я почувствовал себя не жрецом, а пожилым мафиози. Из тех, что своих не сдают. Книга вышла в аккурат к расстрелу Белого дома, а потом была переиздана почему-то в Калининграде и недавно у нас, в Питере. Перед разговором со мной о ставке гонорара за переиздание главный редактор «Азбуки» проглядел мои литературные фельетоны.

— Как вы пишете, Виктор Леонидович, — с деланым восхищением сказал он. — Вы ведь так про любого можете?

— Про любого.

— И про все что угодно?

— Про все что угодно!

Он вычеркнул из договора одну ставку и вписал другую, более крупную. Но не «ахматовскую» — как называлась высшая ставка за поэтический перевод в годы застоя. Далеко не «ахматовскую».

Все годы застоя — а в другие я поэтическим переводом не занимался — «высокое искусство» было чем-то средним между служением и кормлением. Вернее, и тем и другим одновременно. И слава богу, что так. Вот вы откроете неоднократно переиздававшегося Байрона и увидите, что две идущие подряд «восточные повести» переведены соответственно Ю. Петровым и В. Топоровым.

В. Топоров, ваш покорный слуга, тогда двадцатипятилетний, выиграл конкурс на перевод Байрона, с чем, собственно, и вошел в не слишком гостеприимные переводческие «круги». А Ю. Петров, сиречь Юлий Даниэль (печататься даже как переводчику под собственным именем ему было запрещено), получил заказ по выходе из лагеря — и это стало высшим проявлением смелости со стороны литературной общественности (позднее, впрочем, она не решалась и на такое).

Мы столкнулись и познакомились с Даниэлем у кассы Худлита — знаменитый диссидент и входящий в моду молодой переводчик, — и встреча эта имела, на мой взгляд, весьма символический характер. Для полноты картины не хватало разве что переводчиков «с малоросского на еще менее русский» и «с нанайского на сберкнижку»; вернее, они, конечно, стояли в той же очереди, но мне не запомнились. А нечаянный и произвольный псевдоним Даниэля горько аукнулся замечательному ленинградскому переводчику Сергею Владимировичу Петрову, в свою очередь и без какой бы то ни было вины (кроме участия в институтском кружке по изучению скандинавских языков) репрессированному лет на двадцать.

Петров (настоящий), однако же, не утратил чувства юмора. Стоило мне вслед за ним перевести стихи Рильке, как он провозгласил: «Что написано Петровым, того не вырубишь Топоровым!»

Помню разговор по телефону, состоявшийся в моем присутствии. Издательский редактор — и сам суховатый, но безукоризненный поэт-переводчик — Морис Ваксмахер оценивал прочитанные им переводы Давида Самойлова:

— У вас, Дэзик, вышли изумительные верлибры. Даже лучше, чем в оригинале. Да к тому же в оригинале это не совсем верлибры. Местами похоже на четырехстопный ямб. Собственно говоря, сплошной четырехстопный ямб. И парная рифмовка на точных рифмах. Но верлибры у вас получились изумительные.

— Мне бы верлибры, да с подстрочника, да побольше, да чтобы заплатили поскорее, — это уже из репертуара Евгения Винокурова (в разговоре с тем же Ваксмахером).

Я долго и упоенно переводил нидерландского поэта-верлибриста Люсеберта. И мне, не совсем безосновательно, казалось, что публикация этих переводов должна стать литературным событием. Издательский редактор, дама рафинированная и сердобольная, сообщила мне, что книга «переехала» в планах на год. И, увидев выражение моего лица, поспешила утешить:

— Не огорчайтесь, Виктор Леонидович! Деньги вам понадобятся и в 1977 году.

— Вот все говорят «верлибр», «верлибр», а что это за штука — верлибр, — недоумевала другая редактриса того же издательства, дама попростоватей. (Простоватая дама — это не оксюморон, такие там в основном и работали — жены гэбистов, средней руки номенклатурщиков и тому подобное.)

— Это когда написано прозой, а платить надо как за стихи (то есть всемеро больше), — сурово пояснила директор издательства, дама тоже важная, но далеко не простая.

А переводчицы?.. Тут тебе и служение, и кормление, и весь прейскурант услуг. Одна, зайдя в кабинет к кроткому издательскому редактору Алексею Парину, разделась. Парин пулей вылетел из кабинета. Переводчица потом сокрушалась и удивлялась: что, мол, такого? Я всегда так делаю.

Носили они к тому же чаще всего говорящие имена. Одну мы, изменив в фамилии всего одну букву, называли Ибельницкой. Другой и изменять ничего не требовалось: «Перевела Е. Баевская», — подписывалась она, а потом, по требованию корректоров, изменяла: «Перевела Ел. Баевская», но получалось еще хуже. Самое забавное, что отец «Ёбушки», как ее ласково прозвали, был профессором стиховедения. Что у наших стиховедов со слухом?

Конец. Какое это ничтожное слово,

Чтобы заткнуть им такую дыру,

Как наша разлука, —

уже в оригинальных стихах написала верлибром одна из переводчиц. И напечатала в «Новом мире». Редактор поэтического отдела которого (тогдашний) после развода с женой велел поставить в кабинете диван и года три печатал исключительно поэтесс. «Я бываю хоть куда, правда, не всегда», — поведал он перед соблазнением одной из них в нечаянную рифму.

Как переводить верлибры, которыми худо-бедно только и пишут нынче на Западе (если в размер и в рифму — значит, не стихотворение, а шансон), не знает никто.

Нет, вру: знаю. Смолоду знал и разработал классификацию верлибра. Прочел однажды публичную лекцию на эту тему, кто-нибудь ее, не исключено, законспектировал. Теория перевода хранит на сей счет глухое молчание, а на практике… На практике редакторы и «специалисты» заставляют бедолаг-толмачей переводить буквально, слово за слово, именно как подстрочник. И сплошь и рядом им — редакторам и «специалистам» — кажется, будто перевод верлибра — настолько элементарное дело, что просто грех не попробовать и самому: язык знаешь, грамоту вроде тоже, — а там, глядишь, через пару лет и в Союз писателей примут, в Дом творчества съездишь, на могилку к Волошину сходишь, сухим винцом побалуешься…

Впрочем, что это я — в настоящем времени. Это оно так было. Практиковалось. «Здесь дом стоял и тополь был. Ни дома, ни тополя…» — Иван Елагин, прекрасный эмигрантский поэт, на редкость скверно переводивший как раз американские верлибры.

А верлибры следует переводить, вторя не столько авторскому замыслу (обусловленному языком), сколько ориентируясь на логику языка родного — и уходя поэтому от оригинала даже дальше, чем в переложении рифмованных стихов со сложными строфами. Но здесь тебя упрекнут в своеволии, в отсебятине, в надругательстве над оригиналом.

Упрекнут — и правильно сделают. И ты поступишь правильно, надругавшись над оригиналом, потому что любой истинный (мифологический, как сказал Новалис) перевод — это надругательство (насилие), как, по Роману Якобсону, любой стих — это насилие над естественной речью.

Меры переводческого своеволия не бывает. Предел ему — крайне субъективен и индивидуален. Сложнее вопрос о легитимизации своеволия: почему Пушкину можно, а Пупкину нельзя?

Об этом мы долго говорили под стенограмму с замечательным московским переводчиком грузинской поэзии Владимиром Леоновичем и сошлись на том, что право имеет тот, кто его берет. Что, ставя перевод под «критический» удар внешней несхожестью с оригиналом и тем самым привлекая внимание к его внутренним — истинным или мнимым — достоинствам, мы рискуем — и получаем если не награду за риск, то как минимум самооправдание.

Наш разговор имел любопытное практическое продолжение. К печати его готовил по стенограмме Леонович, я ознакомился только с гранками. И с невыразимым ужасом обнаружил, что Леонович вольно интерпретирует не только стихи. В подготовленном к печати тексте я произносил фразы, которых не скажу и под пыткой, цитировал целыми строфами стихи, о существовании которых и не подозревал, буквально в каждом абзаце изрекал очевидные глупости, откровенно подставляясь под разящие удары оппонента. «Разговор злого дурака со злобным сумасшедшим» — так я квалифицировал «переведенную» Леоновичем стенограмму, причем роль дурака была отведена мне. Самое интересное, что спора-то у нас с ним как раз и не получилось, мы были сходных взглядов, — и всю эту чепуху он от моего имени нафантазировал, чтобы оживить публикацию. С большим трудом я остановил ее, хотя какой-то кошмарный фрагмент все же увидел свет не то в «Московском комсомольце», не то в полторанинской «Московской правде». Дезавуирую, господа, дезавуирую! Что, разумеется, никак не отменяет справедливости сказанного о переводе чуть выше.

Перевод бывает «мужским» и «женским» (независимо от пола переводимого автора и самого переводчика). «Мужской» — подхватывает оригинал, мнет, вертит, трясет, ведет в танце. «Женский» — подлаживается под оригинал, ловит и ждет малейшую ласку, старается угадать прихоти и желания. Все подлинно прекрасные переводы — «мужские». (Единственное исключение — «женский» перевод «Коринфской невесты» Гете, выполненный А. К. Толстым.)

Теоретики перевода — то есть критики, редакторы, составители и прочая издающая и обсуждающая братия — неизменно предпочитают «женские». Теоретику, в его слепоте, хочется обзавестись критериями, опорой, посохом, перильцами. Критерий у него один — формальное сходство с оригиналом. А сущностного сходства он оценить неспособен — и поэтому прекрасно обходится без такового. Тот же Эткинд, правда, когда-то говорил о «функциональной верности» оригиналу, но так и не научился применять на практике разработанную им самим категорию.

Цену теоретическим изысканиям на поприще перевода хорошо иллюстрирует такой пример. Профессор переводистики Ю. Д. Левин сурово осудил Ивана Козлова за употребленное тем в гениальном переводе «Не бил барабан перед смутным полком» имя Перуна («И с валу не грянул Перун вестовой»). Прошло десять лет, переводчик Ю. Д. Левин (по летам еще не в маразме) взялся за стихи Свифта — и, разумеется, в первом же переводе появился у него злосчастный Перун!

Работать с «теоретиком» порой бывало чрезвычайно забавно. Помню, готовили мы с покойным Ю. В. Захаровым (одним из учеников академика Алексеева) однотомник Джона Донна, так в конце концов и не изданный. Обсуждалось стихотворение о женском непостоянстве (сквозная тема у английских «метафизиков», а потом и у «кавалеров»).

Донн написал, что женщина подобна морю, в которое впадает великое множество рек. («Ключ, подходящий к множеству дверей» у Бродского — это перевернутая аллюзия). Я перевел «героический куплет» следующим образом:

Дунай впадает в море? Ну и что же!

Туда же Тибр, Евфрат и Неман вхожи.

В оригинале моему «Неману» соответствовала Волга. Захаров потребовал восстановить этот топоним: «Вам же, Виктор Леонидович, даже менять ничего не придется!» Я ответствовал, что лесбийский мотив в подлиннике отсутствует и привносить его я не хочу — Донн достаточно скабрезен и без того (по-английски все реки мужского пола — например, «батюшка Темз!»)

— Но ведь Волга — единственная русская река, о которой знал Донн, я отражу это в примечаниях, — настаивал редактор.

— А не лучше ли отразить в примечаниях произведенную мною функциональную замену?

— Нет, замены в примечаниях отражать не принято.

Поэтический перевод представлял собой искусство тоталитарного режима. И в таком качестве, понятно, не мог обойтись без наукообразной и марксистскозвучащей теории.

Лакуну заполнили ленинградские ученые — академик Алексеев, профессор А. А. Смирнов, А. В. Федоров, Е. Г. Эткинд, позднее подверстался помянутый Ю. Д. Левин. Они разработали теории последовательного торжества трех методов перевода — классицистического, романтического и — вы угадали! — реалистического!

И хотя реалистический метод перевода — это такой же бред сивой кобылы, как, скажем, реалистический метод игры на скрипке, — поспорить с учеными хитрованами было трудно. Ведь, борясь против таких идей, ты волей-неволей начинал бороться против реализма. Против реализма!!! — А ну, коммунисты, комиссары и евреи, на два шага из строя! — И хотя в строю было немало коммунистов, комиссаров и особенно евреев, желающих выступить против реализма как-то не находилось. И слыла профессорская тягомотина высшим достижением передовой научной мысли.

Кстати, о евреях. Как и всякое маргинальное творческое поприще, поэтический перевод предоставлял им шанс выйти далеко за рамки «национально-пропорционального представительства». Скорее, наоборот, — неевреи в своей совокупности составляли в переводе нацменьшинство или, если угодно, образовывали «малый народ». Порой, правда, проходила кампания гонений. Директор «Художественной литературы» Валентин Осипов (ставший потом большим «демократом») потребовал, чтобы переводческие договоры подавали ему на подпись тройками — причем среди трех имен одно непременно должно было быть русским. Так мне единственный раз в жизни пришлось выступить в роли «аризатора»: в одну тройку попали договоры Юнны Мориц, Маргариты Алигер и Виктора Топорова.

(Впрочем, не единственный это был раз. В младшей школе мы как-то инсценировали «Кому на Руси жить хорошо». На столбовой дороженьке сошлись у нас, как водится, семь мужиков. А звали мужиков так: Портер, Рабинович, Кодыш, Френкель, Пиковской, Фильковский и Топоров.)

Помню, почтеннейший литератор, младший друг и биограф Пастернака Николай Николаевич Вильям-Вильмонт позволил себе в моем присутствии антисемитское высказывание (точнее, антисемитскую интонацию: насмешливо протянув отчество издательской редактрисы «Исааковна» и дав тем самым понять, что не какой-то там Исааковне разбираться в тонкостях русского стиха, что, строго говоря, было в данном случае сущей правдой).

И, столкнувшись с моей негативной реакцией, вызвал из соседней комнаты жену, переводчицу Наталию Манн.

— Вот, Наташа, молодой человек, кажется, решил, будто я антисемит. Покажись-ка ему хорошенечко.

И, когда понял, что меня это не слишком удовлетворило, произнес воистину классическую фразу:

— Даю вам честное слово потомственного дворянина, члена КПСС и порядочного человека, что я не антисемит!

Я пробормотал что-то о принципе «исключенного третьего», и мы продолжили работу над моими переводами из Гете. Из лирики Гете. Предложил он мне, войдя во вкус, перевести уж заодно и «Рейнеке-Лиса», но мне дальнейшая работа с «потомственным дворянином» показалась непривлекательной. Так и уцелел в собрании сочинений — и перепечатывается до сих пор — вполне, впрочем, недурной перевод Пеньковского, на таких соплях, чтобы не сказать нюансах, всё и держится.

Войдя в силу, теоретики перевода разгромили Георгия Шенгели. Объявили формалистом Ивана Кашкина. (Эти двое тоже исповедовали «реалистический метод перевода» — но вкладывали в само понятие хоть какой-то смысл: переводу подлежали не стихи, а реальность, встающая за стихами.) Надолго заткнули рот тому же Вильяму-Вильмонту. Оставались у них, конечно, и неповерженные враги — Пастернак, Маршак, Гинзбург. Неповерженные, но слишком именитые, поэтому их, скрипя зубами, тоже объявили приверженцами переводческого реализма.

И если «перун» в переводе Ивана Козлова теоретиков коробил, то какая-нибудь «зима, размякшая на припеке» в пастернаковском «Фаусте» выдавалась ими за реалистическое описание типичного немецкого ландшафта.

Перевод гетевского «Фауста» — главная работа, которую мне не довелось совершить. По собственному малодушию.

Я понимал ничтожность перевода Холодковского и неглубину перевода Пастернака (вторую часть которого, по слухам, кажущимся мне достоверными, сделала Ольга Ивинская, тогда как Пастернак лишь прошелся по страницам «рукой мастера»), но, главное, я понимал «Фауста»!

Я убежден в том, что на всей земле в какой-то конкретный период «Фауста» понимают (и остро осознают, что, впрочем, равнозначно пониманию) лишь несколько человек — и примерно к тридцати годам я вошел в их число!

И мне следовало, конечно, забросив все остальное, приняться за «Фауста». Но я решил помедлить, «погодить», как герои «Современной идиллии». Мне ведь было ясно, что мой — при наличии пастернаковского (и интеллигентского культа Пастернака) — перевод никто не станет не только печатать, но и просто рассматривать. Ну и что? В иных случаях меня это не останавливало… А тут я решил набрать весу, влияния, вступить наконец в Союз писателей, доказать свои способности и возможности целым рядом приближенных к «Фаусту» по значению работ. Последней из них стал перевод «Освобожденного Прометея» Шелли — близкого, хотя и уплощенного аналога многих линий второй части «Фауста» (этот перевод вошел в однотомник Шелли, не вышедший из-за того, что развалилось издательство «Художественная литература», и в лучшем случае пылится в чьем-нибудь личном архиве — да и черт с ним). Был к «Фаусту» с самого начала (и чем раньше, тем лучше) и другой путь — жениться на чьей-нибудь «дочке», но мне он представлялся чересчур мефистофельским…

Потом настало время, когда мой перевод «Фауста» напечатал бы кто угодно и где угодно. Это время не прошло и теперь. Но поздно: я перестал понимать «Фауста», он «закрылся» для меня (и от меня), я живу в трехмерном пространстве, тяготеющем к двухмерности, не вдохновляемый свыше и не искушаемый из бездны. По крайней мере, не вдохновляемый и не искушаемый с интенсивностью, потребной для перевода второго по значению (после Библии) духовного сокровища евроцентрической цивилизации.

Существует общая теория перевода — штука, хоть и не посильнее «Фауста» Гете, но довольно разумная и проработанная. Существует — как ее раздел — теория художественного перевода: и уже здесь всё шибко, неясно и двусмысленно. Существует — как раздел теории художественного перевода — теория поэтического перевода, и это сплошная ахинея.

Потому что не может быть теории поэтического перевода без философии поэтического перевода. Без психологии поэтического перевода. И без психологии читательского восприятия. Без сложной, каждый раз уникальной и потому не поддающейся унификации и формализации, негласной конвенции между автором (чаще всего давно умершим и практически всегда лишенным права голоса), переводчиком (поэтом-переводчиком!) и остающимся в глубокой тени читателем. Потенциальным читателем. Гипотетическим читателем. Читателем идеальным и инфернальным.

Одна молодая, бальзаковских лет, переводчица — дама, глубоко бездарная и глухо невежественная — перевела стихотворение Байрона. Да не какое-нибудь, а то, что до нее перевел Лермонтов! То самое, которым восхищался Достоевский, утверждая, что у Лермонтова вышло лучше, чем у самого Байрона!.. Разумеется, она ни о чем таком не подозревала: попалось ей стихотворение (кажется, в учебнике; дочь училась в английской школе), язык она немножко знала, рифмовать немножко умела — взяла, да и перевела. И поверьте, если не вкусу моему, то опыту, получилось у нее, безнадежно бездарной, лучше, глубже, сильнее, загадочнее, чем у Лермонтова. Очень похоже (хотя Лермонтова она явно не читала, кроме как в детстве), но лучше. Как? Почему? А черт его знает! Поэзия разлита в мире, рассеяна в нем; произошло, должно быть, случайное и единственное в своем роде опыление невзрачного и заведомо бесплодного цветка.

Приведу для закругления темы собственный перевод «Горных вершин», выполненный как одна из подготовительных штудий к несостоявшемуся переводу «Фауста». Нет, с Лермонтовым я не соперничал, у меня была другая задача:

На вершине горной —

Покой.

Крутою, торной

Тропой

Еле бредешь…

Не стало и птичьего хора…

Веришь ли! скоро

Тоже уснешь.

Переводы, подобные этому, — вполне, впрочем, мастерскому, — обречены оставаться лабораторными опытами. Оригиналы убиты — или, если угодно, выбиты — давними перевыражениями (пушкинское слово), ставшими классикой отечественной поэзии.

Осознав это, начинаешь постепенно подходить к постижению подлинных задач поэтического перевода, к его имманентной философии, к его тайному и явному назначению. (Я намеренно увожу разговор от проблемы наслаждения творческим актом «освоения оригинала», а меж тем оно-то — наслаждение — и представляет собой внутреннюю побудительную силу занятий переводом.)

Помимо двух функций — служения и кормления (хотя и в тесной связи с ними), — проявлялись в искусстве тоталитарного режима, каким был поэтический перевод, и две иные ипостаси — непосредственно творческая и, условно говоря, промышленная. Переводы, поставленные на поток (в условиях явного перепроизводства и, как следствие, в условиях девальвации поэтического слова), с одной стороны, — и штучный товар, шедевры, предметы и плоды вдохновения, с другой.

Причем наивно было бы полагать, будто существовал десяток-другой «творцов» — и безликая армия в несколько сотен, а то и тысяч ремесленников. Оно, конечно, примерно так и было, но к данной альтернативе ни в коем случае не сводилось. Потому что и сами по себе «творцы» ни в коей мере не брезговали заказной работой коммерческого толка — она обеспечивала в обмен на первородство чечевичную похлебку погуще и порегулярней.

Здесь четко выделились два типа «творцов», которые для ясности удобней всего сравнить с представительницами древнейшей профессии, что на сегодняшний день не только не оскорбительно, но и в некотором роде престижно. Одни, проститутки циничные и прожженные, обслуживали свою клиентуру мастерски, но хладнокровно, крича и подмахивая только для вида и приберегая нерастраченный жар подлинных чувств для встречи с «любовничком» — оригинальным творчеством или переводом для души одного-двух самых дорогих сердцу зарубежных авторов. Другие, как одержимые нимфоманией, безудержно влюблялись в каждого клиента, то бишь переводимого автора, обнаруживая в нем некие немыслимые достоинства (чаще всего мнимые) и вытягивая его до пристойного, а иногда и до очень недурного уровня. По принципу, что импотентов не бывает, а бывают только неумелые или бесчувственные бабы. Хотя и другой известный принцип — некрасивых баб не бывает, а бывает только мало водки, — здесь тоже срабатывал. Кто из этих переводчиков был честнее, и чей метод оказывался продуктивнее? Не знаю…

Я принадлежал, безусловно, к первой категории, и хотя халтурить позволял себе нечасто (халтурить — в смысле переводить мне лично неинтересное), но уж когда брался за это дело, то не строил никаких иллюзий относительно того, чем именно — проституцией — занимаюсь. И, бывало, посмеивался над «влюбчивыми» коллегами. Мой (талантливейший, кстати) ученик однажды зарапортовался настолько, что, переводя армян сразу же вслед за тюрками, вставил в перевод имя Аллаха — а потом удивлялся, что в Ереване его работа не приглянулась. Но я знаком и с такими переводчиками, которые, скажем, звоня замужней возлюбленной в неурочное время, часами читали ей по телефону рифмованную халтуру. Клялись в вечной любви словами какого-нибудь Сери-Заде или Насрулло (обе фамилии подлинные).

О перепроизводстве переводчики узнали куда раньше лбом по каменным ступеням приобщающихся к капитализму соотечественников. Весьма показательна, скажем, история, приключившаяся в нашей стране с европейским сонетом.

Поразительная эта форма с встроенным в нее механизмом «золотого сечения» имеет, судя по всему, строго ограниченное число вариаций на каждом из языков (связано это, в первую очередь, с ограниченным перебором точных рифм «по четыре»; по идее, каждый сонет должен быть выстроен на четверке свежих рифм, тогда как вторая четверка вправе быть банальной).

Поэтические мотивы сонета, восходящие к Петрарке — через петраркианство, неопетраркианство и антипетраркианство, — во всех европейских странах одинаковы. «Первым сонетистом страны» признают того, кто первым — или с наивысшим мастерством — «вбил» традиционную тематику сонета в свежие рифмы родного языка. Во Франции это поэты Плеяды, в Англии — Сидни, в Португалии — Камоэнс, в Голландии — Хофт, и так далее. Мы же, отечественные переводчики с многоразличных языков, ухитрились перевести все эти сонеты на русский, причем, естественно, на одних и тех же — самых распространенных — рифмах. Вот почему русский сонет так безлик. Огромное количество никому не нужных, неотличимо похожих друг на дружку сонетов — унылый плод нашей коллективной деятельности.

Не лучше обстоит дело и с эпиграммой. Подавляющее большинство «пуант» восходит к Марциалу. Задача поэта — поостроумней (и к месту, в привязке к конкретным обстоятельствам) зарифмовать пуанты на родном языке. Переводчики английской, французской, немецкой и так далее (недавно вышла четырехтомная всемирная) эпиграмм переводят на русский язык одно и то же! Не менее чем в десятке вариантов (в переводе с разных языков) мне попадалась эпиграмма на врача, ставшего гробовщиком, а следовательно, сменившего профессию, но не занятие — сводит людей в могилу.

И уж совсем комический случай. Переводчик и составитель «французской эпиграммы» милейший В. Е. Васильев изготовил и издал, ничтоже сумняшеся, следующее двустишие: «Под камнем сим лежит моя жена. Здесь в первый раз она лежит одна». Переведено это и издано лет через тридцать после распространившейся из уст в уста эпиграммы Константина Симонова на свою не самых строгих правил возлюбленную супругу:

Под камнем сим лежит Серова Валентина,

Моя и многих верная жена.

Избавь ее Господь от сплина —

Ведь в первый раз она лежит одна.

Ненужность «французской» эпиграммы, независимо от того, знал ее Симонов или нет (а скорее всего, не знал), проявляется здесь со всей очевидностью.

Знаменитый переводчик с испанского назвал авторскую антологию «Бычьей шкурой». «Именно так, — подумалось мне тогда. — В оригинале могучий, свирепый и прекрасный зверь, в переводе — вонючая выворотка, истыканная комариными перьями».

Никто не напишет заново «Я помню чудное мгновенье», «Блажен, кто посетил сей мир» или «Мастерицу виноватых взоров». Не напишет — потому что они уже существуют в русской поэзии, каждый из этих поэтических мотивов исчерпан, каждая экологическая ниша занята. И для того, чтобы создать что-нибудь путное в переводе, нужно прежде всего удостовериться в том, что соответствующее место в русской сокровищнице стиха свободно, что такого стихотворения нет, но ему должно быть, — а уж тогда приниматься за дело.

На примере с «Горными вершинами» я показал, что получается в противоположном случае. Весь комплекс размышлений, связанных с данной проблемой, выведен из осмысления воистину уникального творческого опыта Жуковского.

Жуковскому у нас воздают принижающую его хвалу. То есть отводят ему и его творческой формуле «у меня все чужое и все, однако, свое» высокое место, не понимая или, во всяком случае, не подчеркивая того факта, что аналога Жуковскому с его переводами нет ни в европейской, ни во всемирной поэзии. Подобной ошибки не избежал даже столь эрудированный апологет поэта, как С. С. Аверинцев, в сопроводительной статье к двухтомнику переводов поэта.

Жуковский сделал открытие: иноязычное стихотворение является полноценным источником оригинального вдохновения в том случае, если соответствующая ниша в отечественной поэзии еще не занята. На этом зиждется его творчество — и именно эту традицию завещал он отечественным поэтам (переводчикам), хотя весьма немногие из них — и первым Курочкин — сумели осмыслить и творчески освоить этот высокий урок. Главный грех очевидного большинства переводов (создатели которых пренебрегают неписаным правилом Жуковского) не в слабости их — а в ненужности.

Зачем, например, переводить — и читать — те же «восточные повести» Байрона, если есть ранний Пушкин и Лермонтов? Зачем переводить французских символистов, если можно читать символистов русских (переводивших, кстати, своих французских собратьев крайне слабо)? Переводить надо, согласно правилу Жуковского, только неведомое, по-русски не существующее, переводить — как писать впервые, и только тогда поэтический перевод и впрямь (а не только на тоталитарной — иерархической и гонорарной — лестнице) окажется равен оригинальному творчеству.

Нет и не может быть теории перевода без философии перевода. На вопрос «как переводить?» нет ответа, пока не решен вопрос «зачем? во имя чего переводить?». И в этом — втором — вопросе содержится частичный ответ и на вопрос «что переводить?».

Теорию перевода надо строить исходя из философии перевода, здесь впервые — пусть и пунктирно — набрасываемой. Потому что тогда, например, выяснится, что и «восточные повести» Байрона, и поэзию французских символистов можно и нужно переводить — но не так, как раньше, но не так, как всегда. Не настраиваясь по камертону сходных явлений в русской поэзии, — а выявляя, подчеркивая, гипертрофируя несходство — те внешне не самые броские различия, которые, скажем, выявлены в классической работе академика Жирмунского «Байрон и Пушкин».

Чем знаменит, допустим, «Ворон» Эдгара По? Необычайно сложной инструментовкой, обилием логически и эмоционально замотивированных внутренних рифм.

Мотив этот в сегодняшнем восприятии уже стерт, но только он, строго говоря, и заслуживает внимания. Поэтому, переводя «Ворона», я поставил перед собой задачу удвоить и утроить по сравнению с оригиналом сложность оркестровки, гипертрофировать ее, — а тем самым и впервые (как бы впервые) довести до русского слуха.

Переводя «восточные повести», надо гиперболизировать «вершинность» и фрагментарность Байрона, Пушкиным — в оригинальном творчестве — в значительной мере нивелируемые. Переводя Верлена — выявить и усилить «блаженное бессмысленное» звучание «романсов без слов» и так далее.

Если температура подлинника тридцать семь, то в переводе она должна подскочить до тридцати девяти, в противном случае читатель ничего не почувствует. Но все это задачи, которые — сознательно или интуитивно — ставит перед собой свободный художник перевода, а не (пусть и заслуженный) полуверховный жрец тоталитарного искусства.

Представляют серьезный исследовательский интерес переводы Иосифа Бродского и их место в контексте его творчества. Впрочем, само слово «исследовательский» сразу же пробуждает международных духов, они же бесы, пузырящихся и захлебывающихся восторженной слюной, выдавая эти спазмы за научный анализ.

Бродскому — и при жизни, и в вечности — «досталось» в этом плане, как, пожалуй, в наши дни никому другому. Качество его переводов — ни по традиционным, ни по впервые предлагаемым здесь критериям — нельзя признать исключительно высоким. Бродский как бы сознательно отстраняется от переводимого поэта (не поднимая, а понижая температуру), вычленяет его из себя, подчеркивает свое с ним внутреннее несходство.

И в то же самое время впитывает его поэтику и воссоздает ее в собственном творчестве с неподражаемыми полнотой и совершенством. (Сравните, например, «Стихи на смерть Элиота», воссоздающие поэтику У. Х. Одена, или «Большую элегию Джону Донну», представляющую собой групповой — внешне фантастический, но внутренне точный — портрет «метафизиков».) Это традиция, восходящая не к Жуковскому, а к Пушкину. Переводы же Бродского — выражено «женские», тогда как королем «мужского перевода» был в нашем столетии Борис Пастернак.

Знаменитый переводчик Левик дебютировал очень рано. Шестнадцатилетним юношей он с блеском прочитал в Московском доме литераторов перевод одной из малых поэм Гейне. Перевод тут же — со слуха — был признан лучшим из существующих, что и занесли в протокол заседания.

Чтение поэмы проходило в отсутствие ее предыдущего переводчика — весьма по тем временам влиятельного литератора Александра Дейча. Прослышав о невольном афронте, Дейч собрал московских переводчиков и заставил их принять резолюцию, согласно которой «итоги предшествующего заседания» признавались ошибочными. Левику в его дальнейшей успешной карьере это, к счастью, не помешало. Да и сам он был человеком сравнительно незлобивым.

— Эта молодая переводчица очень талантлива. Почему, Лев Владимирович, вы ей не помогаете? — обратились однажды в моем присутствии к другому мэтру перевода — Льву Гинзбургу.

— Не помогаю? Пусть скажет спасибо, что я ей не мешаю!

Да ведь и впрямь… И мне, и моему московскому другу и постоянному сопернику Евгению Витковскому Гинзбург мешал, то есть вредил активно и постоянно, стремясь раз и навсегда подтасовать или хотя бы подредактировать итог всех предшествующих и последующих заседаний. Витковский, правда, старался ответить ударом на удар, а я… я рассуждал примерно так: я воюю с ленинградскими переводчиками, и это отнимает у меня все силы. Но как только хотя бы одну дивизию смогу высвободить — сразу же переброшу ее на фронт против Гинзбурга. А пока пусть живет… Прожил он, правда, как раз недолго. Что ж, с тем большей объективностью выражу восхищение блистательным талантом моего когдатошнего «супостата».

(«Дивизия» появилась в предыдущем абзаце не случайно. Это слово запало мне в душу с самого детства. Как-то лет шести я почему-то остался один в жалком дворике дома напротив — домработница, должно быть, с кем-нибудь заболталась, — и на меня тут же налетела орава «хулиганов». Всем им было лет по восемь, по девять. И вдруг я крикнул: «Двести семьдесят четвертая дивизия, ко мне!» Почему дивизия? Почему именно двести семьдесят четвертая? Черт его знает. Собственный текст запомнил, а мотивацию — нет. Так или иначе, устрашенные столь правдоподобной точностью, «хулиганы» разбежались. Прибегал я к сходным трюкам и потом — на протяжении всей жизни, но, увы, они срабатывали далеко не всегда.)

«В коридоре Госиздата», как сказал поэт, а вернее, на госиздатской лестнице, я столкнулся с престарелым уже, но полным энергии, а на этот час и непривычно взволнованным Вильгельмом Вениаминовичем Левиком. Собственно говоря, столь же взволнованным я видел его еще только раз: когда у него обчистили мастерскую. Левик был и вполне профессиональным художником, но воры забрали его полотна по ошибке; «наводка» была на французских импрессионистов, которых Левик держал не в мастерской, а дома. Чрезвычайно плодовитый, печатавший и перепечатывавший каждую строку по много раз, Левик мог позволить себе коллекционировать импрессионистов. Н. Я. Мандельштам написала, что преуспевали в основном драматурги, а переводчики шли последним номером — но это смотря какие переводчики!

— Вы знаете, Витя, мы сейчас заседали и решали, чей перевод «Атта Троля» (поэма Гейне) лучше — мой или Карпа.

— И к какому же выводу вы пришли?

— Мы решили, что у Карпа перевод очень хороший, а у меня еще лучше! Будем печатать мой.

Перевод Левика был плох, а перевод Карпа и впрямь еще хуже. Готовилось собрание сочинений.

Переводчик по-особому читает стихи, в том числе и написанные на его родном языке. Хотя, понятно, иноязычные воспринимает острее (актуализируется внутренняя форма слов!). Критерий «мне хочется это перевести» срабатывает чаще всего безошибочно. А применительно к стихам соотечественников модифицируется в «будь написано не по-нашему, я бы это с удовольствием перевел».

Так, мне всегда хотелось перевести на русский стихи Геннадия Айги. Нет, не потому, что они написаны верлибрами, а я бы их зарифмовал, — я бы их верлибрами и перевел. Но, при всей яркости метафорики, слово у Айги — приблизительно, общо, нечетко — из-за чего возникает впечатление талантливого подстрочника. Чрезвычайно талантливого, но подстрочника. Стихи Айги переводимы и на русский язык — возможно, именно поэтому они значительно более популярны в переводах на иностранные.

Вспоминаю, кстати, как обратился ко мне приятель-армянин, сочинявший по-русски ужасающие верлибры и вдруг — в разгар карабахских дел (и он, и в какой-то мере я тогда приятельствовали с будущим президентом Тер-Петросяном) — перешедший на «дикую кошку — армянскую речь», с просьбой перевести (по подстрочнику, понятно) его нынешние оригинальные творения.

— Но по-армянски ты, наверное, пишешь совсем по-другому? — с нескрываемой надеждой в голосе спросил я.

— Точно так же! — ликующе воскликнул горемыка (впрочем, скорее, не горемыка, а пройдоха — и удачливый пройдоха: тогда он обхаживал Михаила Дудина, а сейчас доит армянское дальнее зарубежье).

И действительно, стихи оказались точно такими же…

Но есть и обратная зависимость. Ты набредаешь на стихи, которые восхищают, не оставляя никакой надежды на то, что они могут быть мало-мальски полноценно переведены. Такова, например, поэзия Эзры Паунда. И не перевод — пусть и в самом вольном понимании термина, — но творческое освоение манеры (освоение в духе Бродского) может быть ответом на вызов поэта.

Помню, «разозлившись» на Эзру Паунда (я, впрочем, перевел несколько его стихотворений и даже опубликовал, но получилось у меня столь же скверно, как у остальных), я попытался смоделировать его поэтику в таком подражании:

Мои сожительницы

На планете Земля

В своем удручающем большинстве

МарсиАбельны

И ВенероЯбельны.

Это похоже на Паунда — но лишь на одну, не самую сложную, грань в его творчестве.

Проблема «пере-перевода», то есть многократного обращения разных переводчиков к одному и тому же стихотворению (как в разобранных случаях с Левиком) попортила много крови не одному поколению мастеров и подмастерьев поэтического перевода. Да ведь и впрямь, ситуация здесь не имеет аналогов ни в одном виде творческой деятельности, в том числе и исполнительской.

Потому что роман, написанный А., никак не может отменить романа, написанного Б. И даже роль какого-нибудь Отелло, блистательно сыгранная В., не отменяет Отелло в исполнении Г. Чем больше интерпретаций того или иного произведения симфонической или камерной музыки, тем интересней. Иное дело — в переводе. Ты можешь десятилетиями трудиться над любимым поэтом, можешь буквально жить им (и для него), — а придет какой-нибудь мальчик, нехотя перерифмует уже зарифмованное тобою, — и обыграет тебя по всем статьям. Твоего перевода просто не станет!..

Как же прикажете переводчикам любить молодежь, растить ее и холить, ежели ей изначально присуща способность (да и стремление, потому что начинающий, как правило, стремится к более наглядной победе, какая и достигается на поприще пере-перевода) к хамову греху. Вольно или невольно, матерые переводчики стараются, подобно Сатурну, пожрать собственных детей — и чаще всего не таской, так лаской им это удается.

Году в 1969-м беседовали мы все с тем же Эткиндом.

— Что вы сейчас переводите, Витя?

— «Смерть Эмпедокла» Гельдерлина.

— Вот как? Забавно! А я как раз сейчас печатаю перевод «Смерти Эмпедокла».

— Печатаете? Чей? — по молодости не понял я.

— Свой, — уважительно сказал Эткинд.

— Ну, ваш-то…

Этот пример, впрочем, характеризует не столько описанную закономерность, сколько мое всегдашнее хамство. Как и следующий.

В 1975 году в Питере, в музее Достоевского, проходил вечер Рильке. Юбилейный, к столетию.

— Выступать будем в таком порядке, — сказал формальный предводитель питерских переводчиков В. Г. Адмони, — сначала Виктор Леонидович Топоров, потом Константин Маркович Азадовский, потом Сергей Владимирович Петров, а в заключение я прочитаю переводы Тамары Исааковны Сильман. (Сильман, всего за несколько лет до того умершая, была обожаемой супругой Адмони. Впоследствии он сочинил от ее имени и опубликовал целый роман.)

— Это нелогично, — возразил я. — Ведь перевод развивается от одного поколения к другому. Естественней было бы вам с переводами Сильман открыть вечер, Петрову и Азадовскому продолжить, а мне завершить.

Логично, но как-то нехорошо, правда? Полемикой Владимир Григорьевич меня не удостоил.

— Будет, как я сказал.

— Ну как хотите. Только после моего выступления половина публики уйдет.

— Почему же?

— Потому что они собрались на меня!

Это было сущей правдой, и действительно так оно и произошло. Но такая правда — пусть не часто произносимая, но практически всегда подразумеваемая — не способствует взаимоприязни поколений в поэтическом переводе. Да и — в данном случае — не только в поэтическом переводе.

Есть, правда, одна-единственная «заручка» против подобного хода вещей (и об этом у нас шла речь выше) — твой перевод, попав в сокровищницу оригинальной русской поэзии, становится бессмертным и, соответственно, незаменяемым. Попробуйте заменить пастернаковскую «Хандру», маршаковского «Джона — Ячменное зерно» или цветаевское «Плаванье» (из Верлена, Бернса и Бодлера, соответственно)! Но для того, чтобы твой перевод имел шанс попасть в сокровищницу, соответствующая ниша должна быть пуста (или занята чем-то явно неподобающим) — круг перевода смыкается.

Вот почему переводчику так важно верить в себя. Верить в то, что ты лучше всех. Да что там лучше всех — ты единственный! Вот почему и заметки эти (пусть полные не только иронии, но и самоиронии) дышат таким самолюбованием. Самолюбование в поэтическом переводе вынужденно — оно представляет собой необходимое условие творчества.

А оборотная сторона переводческого самолюбования — смирение. И здесь урок преподал тот же Жуковский. В перевод не идут — и никогда не шли — по-настоящему славолюбивые люди, а если и шли, то тщеславие свое им приходилось умерять до исчезающе малых размеров. Потому что понятия «знаменитый переводчик», «великий переводчик» и все такое прочее представляют собой не более чем метафоры. Переводчики знаменитыми не бывают. Своеволие, самолюбование, смирение — букет достаточно причудливый для того, чтобы не остаться безуханным.

Едва ли не все переводчики застойных лет воображали себя великими поэтами. Ну ладно, крупными — но уж никак не меньше. Одного успел похвалить Пастернак, другого, третьего, четвертого и пятого — Ахматова, шестой пару раз напечатался на Западе, седьмой и восьмой написали по либретто к популярным рок-операм, все, с девятого по, скажем, девяносто первый, выпустили в смутные годы по сборнику стихов за свой счет, девяносто второму дали Букеровскую премию.

Крупный поэт, ушедший в перевод (пусть и вынужденно), — это не только самообман, это принижение и умаление искусства, которому посвящаешь жизнь или значительную ее часть.

Хотя искушение, конечно, невероятно сильное. Тем более что чем вольней и дерзновенней переводишь, чем больше даришь переводу своего (даже если на это тебя провоцирует оригинал, потому что провоцирует, как правило, не он один), чем отчетливей слышится — и воспринимается знатоками — в переводе твой собственный голос, тем сильнее соблазн ощутить себя истинным творцом, а не просто перелагателем чужих слов, снов и вдохновений.

В борьбе с этим — и возвышающим, и унижающим — искусом я еще смолоду «дошел до самой сути» — если не до сути проблемы, то до сути собственной души. Хотя и считаю себя, естественно, крупным поэтом, ушедшим в перевод, правда, не вынужденно, а добровольно, — куда уж от подобных иллюзий денешься?

Я осознал, что поэтическое творчество базируется на двух непременных условиях (помимо таланта, которого может и не быть, только в этом случае твою продукцию нельзя будет признать поэзией) — на романтическом мироощущении и на романтическом самоощущении.

Утрата романтического самоощущения ведет к отказу от оригинального творчества, кроме каких-то разовых всплесков или (что встречается гораздо чаще) перманентной симуляции. А симуляция порождает симулякры, — подскажут мне многомудрые маломудые юноши. Наличие романтического мироощущения позволяет остаться в поэзии, занимаясь — на пределе сил и вдохновения — поэтическим переводом. Полагаю, именно это и произошло с Жуковским.

Да и сам я в некотором роде подтвердил этот тезис от противного: лет десять назад утратив, вслед за романтическим самоощущением, и романтическое мироощущение, я теперь перевожу стихи редко, нехотя, вполсилы, «на автопилоте», — строго говоря, не столько перевожу, сколько симулирую перевод. Что не мешает моим симулякрам внешне выглядеть конкурентоспособными (по крайней мере, в сравнении с моими прежними — подлинными — переводами), — теория поэтического перевода у нас, слава богу, не разработана.

Прочитал в газете интервью со своим талантливейшим коллегой-переводчиком Владимиром Микушевичем. Впрочем, о «переводчике» в газете речи не шло. Коллегу характеризовали как поэта и философа. «Каков ты поэт, таков ты и философ», — мрачно подумал я. И уже совсем недавно собственноручно «снял с пробега» россыпь его «Фрагментов» в очередной премиальной гонке.

Хотя чем черт не шутит! Коллега Александр Янов стал профессором советологии. Коллега Лев Наврозов, если не врет, — властителем дум американской интеллигенции (а есть ли в Америке интеллигенция?). Меня и самого порой аттестуют как «поэта, критика и публициста» — и как минимум два из этих определений неверны. А сколько моих когдатошних соперников обрели себя в малом бизнесе!

Летом 1992 года — после долгого перерыва — зашел я в Москве в гости к Евгению Витковскому — единственному из поэтов-переводчиков, в ком — и в переводе, и помимо него — всегда усматривал черты несомненной гениальности. Мы крепко выпили и хорошо посмеялись над тем, что вытворила с нами обоими судьба. Или мы оба, вкупе и порознь, — со своей судьбою?

Кто знает… А ведь все или почти все наши творческие планы осуществились, почти все надежды сбылись, всего мыслимого и кое-чего немыслимого мы в переводе добились.

Мне пятьдесят два — и для старческого брюзжания вроде бы рановато. Помню, тридцать лет назад один переводчик моих теперешних лет внушал мне, будто искусство перевода мертво и вовлекать в него молодежь бессмысленно и безнравственно.

— Импотент не имеет права соблазнять девственницу, — сказал он тогда, прибегнув к метафоре, естественной для пожилого звездострадальца.

— Но и внушать ей, будто все остальные мужчины — импотенты, тоже безнравственно, — возразил я, и мы расстались — лет на двадцать — заклятыми врагами.

Жизнь коротка, искусство длительно — мне никогда не нравился этот афоризм, вечно я чувствовал в нем фальшь и стремился переиначить. Жизнь длинна, а искусство коротко, — звучит неуклюже, но, пожалуй, правдивей. Впрочем, нечто похожее написал в стихотворении «Мост Мирабо» Аполлинер. И даже сделал рефреном.

И когда унылое безумие наших дней разрешится кровавым кошмаром, и когда в конце концов останется позади и этот кошмар, кто знает, что за культуру изобретут или назначат уцелевшие? Чем заменят исчезнувшую пепси-колу, которую, впрочем, не выбирали и раньше?.. Правда, едва ли они все-таки выберут поэтический перевод. О котором я рассказал здесь полправды.

Глава 7

Эстетика сопротивления, или Что мне делать в соседней камере?

Замечательный немецкий поэт Готфрид Бенн, поступая на службу в нацистский вермахт (правда, на должность санитарного врача), высокомерно отчеканил: «Армия — это аристократическая форма эмиграции».

За несколько лет до того он зарекомендовал себя если и не убежденным, то в какой-то мере восторженным сторонником нацизма и — недавний кумир литературной молодежи — подвергся интеллигентской обструкции.

Впрочем, и нацистские репрессии не заставили себя долго ждать: иррационализм Бенна оказался далеко не коричневого окраса, усложненно экспрессионистские и глубоко пессимистические стихи пришли в противоречие с поэтикой «героического реализма»; поиграв со знаменитым «попутчиком» и выжав из его провозглашенной было приязни к режиму все возможное, специалисты из министерства пропаганды просто-напросто запретили ему писать. Не печататься, а именно писать. В вермахте же ему позволили дослужиться аж до полковника.

В 1945-м, когда в Германию (после безоговорочной капитуляции) один за другим начали возвращаться прославленные писатели-антифашисты — Томас и Генрих Манны, Бертольт Брехт и другие, — их заблаговременная мудрость и высокоморальная правота вызвали в среде никуда не эмигрировавших интеллектуалов реакцию резкого отторжения. Антифашистам не возражали, с ними не спорили, в их правоте не сомневались, но перед ними и не оправдывались — их просто в упор не видели. И не слышали. И они (опять-таки, один за другим), предусмотрительно оставив архивы на Западе, сами оседали в насквозь тоталитарном и потому сугубо иерархическом государстве, каким оказалась ГДР. А молодежь вновь открыла для себя поэзию и стоическую философию Готфрида Бенна. Да и сам он пережил новый творческий взлет.

Не знаю, убедителен этот пример или нет, но, приняв в ранней молодости решение раз навсегда и при любом стечении обстоятельств отказаться от мыслей об эмиграции, я ориентировался именно на него.

А вот «тунеядцем» я оказался отнюдь не по собственной воле. Уйдя с последней службы в двадцать пять лет, демонстративно порвав трудовую книжку и профессионально занявшись «чистым делом» поэтического перевода, я, по своим прикидкам, должен был вступить в Союз писателей года через три. Ну а уж потом… У меня имелись широкие планы самого, так сказать, гражданского звучания. «А если мы примем вас в Союз года ну так в тридцать три?» — спросил, супя брежневские брови, ленинградский переводчик Карп. «Тогда я буду считать, что вы меня распяли!»

В Союз они меня так и не приняли. Приняли — но не они, а Михалков с Бондаревым, — когда мне стукнуло сорок. К этому времени я прошел (то есть, наоборот, провалил) все мыслимые инстанции и с блеском преодолел все немыслимые. В том числе и несуществующие. Кажется, я единственный переводчик в стране, из-за приемного дела которого специально созвали совет по художественному переводу. Хорошо помню, как член совета, бездарнейший переводчик Козловский, доброжелательно сказал: «Как же нам не принять Топорова! Ведь он переводчик, он мастер ничуть не хуже, чем я!» Я глядел на него с умилением и с омерзением.

Указ о борьбе с тунеядством перепугал и переполошил питерскую литературную молодежь в связи с делом Бродского. Перепугал на долгие годы — хотя мне, например, не известен какой-нибудь другой случай реальных преследований по данному указу. Моих друзей сажали или как минимум трепали по совсем иным статьям. Да и сам я, даже попадая по пьянке в милицию, никаких дополнительных неудобств в связи с собственным «тунеядством» не испытывал.

Тем не менее все стремились пристроиться куда-нибудь в сторожа или в операторы газовой котельной вовсе не только из-за регулярного заработка. А тем, кто хоть где-то, хоть как-то печатался, открывался путь в профгруппу при Союзе писателей, дававшую призрачный профессиональный статус и избавлявшую от страха перед милицией. Там и околачивался нынешний питерский литературный истеблишмент — а творческими вопросами заправлял шустрый, честный и даже не бездарный, но непоправимо глупый Яков Гордин.

Я печатался широко и зарабатывал хорошо, по тогдашним меркам — даже немыслимо хорошо, но в профгруппу меня все равно не приняли. Вот разговор 1974 года с ее руководителем (ныне покойным) с говорящей фамилией Серобабин. Особенно красноречиво то, что настоящая фамилия его была Бабин, а Серобабин — это он себе из эстетических соображений подобрал такой псевдоним.

— К сожалению, мы никак не можем вас принять. У нас была проверка. Нам указали на то, что средний возраст членов профгруппы шестьдесят лет, и порекомендовали резко омолодить ее. Поэтому мы никак не можем вас принять.

— Но мне двадцать семь!

— Тем не менее.

Последняя реплика была брошена легко, без предварительной паузы, без стеснения, с обескураживающей наглостью. Так мне — и до этого, и потом — и отказывали: глядя в глаза, не таясь, да чуть ли не гордясь собственной беспринципностью и беззастенчивостью.

Брежневский режим — не кровожадный, но именно что бесстыдный — пропитывал поры общества ленивой и сытой слизью. Страсти клокотали лишь там, где собирались и затевали безнадежную борьбу неудачники и отщепенцы всех мастей, а осознавать себя таковым я до поры до времени отказывался. И клокотал поэтому в одиночестве. Замыкая ярость на двух-трех ближайших друзьях, а порой даже выплескивая ее на них.

Мысль о том, что общественная пирамида имеет одно и то же строение сверху донизу и что правила игры более или менее одинаковы во всех слоях и срезах, не приходила мне в голову на удивление долго. Потому что вообще-то я человек сообразительный — разве что не всегда улавливаю женские призывы или отказы.

Жизнь отвергала меня, а я принимал это за козни завистников. Я понимал, что нахожусь во внутренней эмиграции — и не более того, но вел — и держал — себя так, словно являлся активным участником героического Сопротивления.

Одна из самых отвратительных в истории человечества книг носит одно из самых прекрасных и гордых названий. Это «Майн Кампф». Моя борьба, как традиционно — и неточно, потому что расширительно, — переводят это на русский. Расширительно, как «муки», за которые Дездемона полюбила Отелло (в оригинале — «дерзновенья»).

Муки претерпевает каждый, свою борьбу так или иначе ведет всякий (наблюдение В. В. Рогова). Дерзновенья и вечный яростный бой, поединок со всем миром (а переводить название «Майн Кампф» следует именно так) — удел немногих.

Я принимал вязкую, тягучую борьбу (вроде классической или, как теперь говорят, греко-римской, которой немного занимался в юности) за поединок, в котором на самом деле не выдержал бы и одного раунда. Да и — пользуясь все той же борцовской терминологией — не столько боролся я, сколько «упирался». Хотя и не бежал с ковра. Хотя и испытывал порой мимолетное и мнимое — и потому вдвойне прекрасное — ощущение победы.

Впрочем, к победе-то я как раз не стремился. Разве что — над самим собой. Моим идеалом было героическое поражение. Но для того, чтобы потерпеть его, для того, чтобы получить возможность его потерпеть, надо было обрести противника и хотя бы ничтожный шанс нанести этому противнику мало-мальски ощутимый урон.

В юности я часто дрался и, как правило, бывал бит — и хорошо запомнил (и полюбил) ощущение наутро после драки: распухло лицо, болит все тело, но болят и разбитые костяшки пальцев, которым, черт возьми, удалось дотянуться до мягкой щеки и твердой скулы (а удар у меня был приличный), — и та, последняя, боль блаженно искупает все остальное. Куда паршивей мне бывало, когда я не успевал ударить, поэтому я стремился бить первым.

Тогда же, в юности, меня поразило — и вдохновило — самиздатское эссе Григория Померанца (человека, как я потом понял, недалекого, но порой — изредка — чуть ли не гениального) об интеллигенции и интеллигентности.

Последняя рассматривалась там как своего рода проникающая радиация, исходящая из ядра (совесть нации, лучшие умы России) и пронизывающая всю интеллигентскую толщу в разные времена на разную глубину. Чем раскаленней, чем радиоактивней на данный конкретный момент «ядро», тем более широкими кругами расходится в обществе «проникающая интеллигентность».

Во времена менее благополучные — и это я взял себе на заметку! — «радиации» хватает лишь на то, чтобы навести (моральную) чистоту на собственном рабочем месте. То есть работать честно, совестливо, не вступать ни в какие кланы и группировки (слово «мафия» было тогда еще не в ходу) и, по возможности, препятствовать их профессиональному всевластью.

Подобный взгляд на вещи стал для меня и программой-минимум (потому что имелась и программа-максимум), и своего рода символом веры. Занявшись — по собственному сознательному и добровольному выбору — не самым главным на свете делом, я решил, что подобное самоограничение позволяет не лгать, не лукавить, не идти на компромиссы с судьбой и сделки с совестью (хотя бы потому, что сам выбор поэтического перевода при всей добровольности этого выбора означал компромисс и сделку). Короче говоря, я ничтоже сумняшеся затеял в ленинградских переводческих кругах перестройку — лет за пятнадцать до того, как Александр Зиновьев догадался применить к этому термину обратный перевод на древнегреческий — и получилась у него «катастрофа».

Впоследствии, уже осознав, в какую трясину угодил, я подыскал своему поведению две литературные аналогии.

Это Макмэрфи из «Полета над гнездом кукушки» — человек, попавший в сумасшедший дом, чтобы спастись от тюрьмы, решивший пересидеть, «перегодить» какое-то время в психушке — и, не утерпев, затеявший уже в дурдоме безнадежную перестройку. Перестройку, из которой оказалось только два выхода: позорная капитуляция или физическое исчезновение. Все этапы пути Макмэрфи я повторил (перечитайте роман, он лучше одноименного фильма!) — разве что электрошок и лоботомия носили в моем случае сугубо метафорический характер.

И вторым моим персонажем стал К. из «Замка», устремившийся с неясной самому себе целью в эту кафкианскую цитадель (смотри бесчисленные интерпретации) и, наряду с этим, частично по неведению, частично из упрямства, граничащего с гордыней, пренебрегший положенными этикетом и ритуалом и, соответственно, избравший оптимальную стезю непопадания именно туда, куда захотел попасть.

Мне все же ближе Макмэрфи, потому что к вожделенному членству в Союзе писателей я, хоть и зациклившись на этом вопросе, относился без трепета — как к промежуточной, но обязательной цели (программа-минимум), а вовсе не как к конечной…

Что ж, мне удалось сплотить раздираемый дотоле внутреними противоречиями коллектив «больницы» в единое противостоящее мне целое, удалось структурировать его, превратив в монолитную мафию с «крестным отцом» (Ю. Б. Корнеев), Большой Сестрой (Э. Л. Линецкая), с капитанами и с санитарами, с перекупщиками краденого и с бессловесными терминаторами. Взявшись перестраивать ленинградский перевод, я заставил его переродиться и выродиться в нечто уже совершенно непотребное.

Таков иронический итог моей двадцатилетней борьбы. А надо было, наверное, не бороться с ними, не разгадывать их немудреные загадки, а брезгливо отшвырнуть в сторону и пройти мимо, вперед, как обошелся со сфинксом Эдип в фильме Паоло Пазолини. Но эта аналогия мне, увы, не подходит.

Нет худа без добра. И когда началась настоящая — уже не моя, а горбачевская — перестройка и многие из дорогих мне людей впали по этому поводу в эйфорию, я уже не питал никаких иллюзий. Потому что хотя и не знал я (кроме как понаслышке и вприглядку — а понаслышке они были хороши) «прорабов перестройки», но мне было ясно, что слеплены они из того же теста, что и мои — симпатичные и интеллигентные — «оппоненты» из числа ленинградских переводчиков.

А значит, тоже ничем не побрезгуют и ни перед чем не остановятся. И значит, единственная их цель — хамское и своекорыстное самоутверждение, а все приметы и вторичные половые признаки духовности — не более чем мимикрия.

Существует расхожее выражение «ленинградская школа перевода», внешне имеющее наукообразный характер, а на самом деле — восходящее к извечным обывательским спорам о двух столицах.

Конечно, модус вивенди в Питере и в Москве различен, и это не может не наложить отпечатка на все сферы человеческой деятельности, в том числе и на такую специфическую, как профессиональные занятия художественным переводом. Но здесь речь шла не только об этом.

В среде ленинградских, а ныне петербургских переводчиков сложилось и тщательно поддерживается до сих пор мнение о московских коллегах как о рвачах, халтурщиках, строчкогонах, никакой работой и никакими способами получения работы не брезгующих. Выстроив такой «образ врага», волей-неволей приходится признать самих себя бессребрениками, жрецами подлинного искусства, творцами и интерпретаторами чужого — но внутренне близкого тебе — творчества исключительно по вдохновению.

Дополнительным аргументом в пользу подобной самооценки служило и то, что основные переводческие кормушки до самых позднеперестроечных пор располагались в Москве, и, соответственно, жители столицы оказывались у этих кормушек первыми, тогда как ленинградцы — даже самые расторопные — поспевали только к шапочному разбору. Так что вынужденное (и, кстати, весьма относительное) голодание выдавалось не только за добровольное, но и за принципиальное.

«Недоедание» лицемерно провозглашалось благом и даже как бы самоцелью, доступ к малочисленным сугубо питерским кормушкам осуществлялся строго иерархически (в Москве в силу определенной плюралистичности издательского дела и изобилия невесть откуда взявшихся «ловцов» иерархические препоны частенько бывали прерваны или попросту сметены), молодым переводчикам рекомендовалось и не мечтать о печатанье, а переводить в стол, для души, — и единственной (помимо Москвы) дорогой в издательство становилось для них заискиванье и прямое лизоблюдство перед признанными мэтрами.

Впрочем, и эта «дорога жизни» тщательно простреливалась, и прорваться по ней — до моего появления на ленинградском переводческом горизонте — удавалось весьма немногим. Молодой даме можно было, скажем, выйти замуж за маститого переводчика («Наша Циля вышла замуж за инженера путем сообщения», — гласит дореволюционный анекдот) или ублажить его — и постоянно, на протяжении чуть ли не всего репродуктивного периода, ублажать — иным способом; молодому мужчине порой удавалось занять при «мастере» место «шестерки». Или очаровать литературную старуху — бывало, и платонически. Тайные, ибо на тот момент уголовно наказуемые, существовали, разумеется, и «голубые» расклады.

Все это ни в малейшей мере не соответствовало моим представлениям о «чистоте на рабочем месте» — и я не замедлил восстать. Выбрав, правда, для этого крайне двусмысленный момент: с одной стороны, я сам уже «пробился» в Москве и через Москву, вошел в ощутимую моду и уж во всяком случае ни в коей мере не нуждался в заказной работе (и, вступаясь за других, выглядел поэтому вдвойне нахалом); а с другой, дорога в — заветный для меня — Союз писателей лежала только через ленинградскую секцию перевода.

«Топоров вступит в Союз писателей только через мой труп!» — публично провозгласила литературная дама. «И через мой!» — подхватил ее коллега. «Что ж, значит, я вступлю в Союз через ваши трупы», — отозвался я. На таком градусе эмоций проходили с какого-то времени наши беседы.

Началось это, впрочем, с чисто эстетических расхождений. Вернее, с изумления и презрения, которые я не давал себе труда скрывать: мои старшие коллеги за редчайшими исключениями (и держали они эти «исключения» в черном теле, да те и сами старались по возможности не светиться) оказались, в первую очередь, бездарны. А во вторую — невежественны. И только в третью — падки на лесть, своекорыстны и завистливы, о чем шла речь выше. И только в четвертую (хотя и базировалось это на вышеназванном) — профессионально и человечески непорядочны.

Передо мной были пожилые и, чаще, старые ремесленники, десятилетиями промыкавшиеся в подмастерьях, а сейчас, по мере вымирания или склеротического ослабления старейших, вообразившие и назначившие себя мастерами. И художниками. Мастерами и Художниками.

Что-то подобное я заподозрил еще в студенческую пору. Был у нас семинар (обязательный) по художественному переводу прозы, и вел его главный по тогдашним временам теоретик — профессор А. В. Федоров, благообразнейший и благовоспитаннейший господин откровенно дебильного склада. Было нас двадцать пять человек, из которых добрая половина малограмотных. Несколько студенток, впрочем, отличались и явными способностями. Например, ставшая позднее с моей подачи переводчицей и редактором переводов прозы Тоня Славинская.

И то, что в семинаре у Федорова она неизменно занимала самое последнее место, свидетельствовало лишь о «талантах» нашего руководителя.

Да, но я-то не был ни первым, ни последним, ни даже вторым или предпоследним! А, скажем, двенадцатым или тринадцатым. Каким образом это удавалось почтенному теоретику художественного перевода? Дело обстояло примерно так.

Мы пытаемся перевести некую фразу. «Черт побери, — сказал Ганс». Это тройка. «Черт побери! — воскликнул Ганс». Это пятерка с плюсом и вариант, предложенный самим профессором. «Так твою мать! — вырвалось у Ганса» — это переводчик Топоров, и тоже тройка. Славинская говорила, что ей не нравится оригинал, и получала пару.

Узость стилистического диапазона, стертость лексики, неумение проинтерпретировать текст, который переводишь, не говоря уж о философском или хотя бы ситуативном осмыслении его, — со всем этим я столкнулся в «ленинградской школе перевода». А в поэтическом переводе присовокуплялась дилетантская техника версификации: сплошная глагольная или «отглагольная» рифмовка, немотивированные инверсии, частые амфиболии плюс — для того чтобы выйти хотя бы на этот уровень — нивелировка содержания, пропуск ключевых деталей, игнорирование всех средств эмфазы, кроме комически-местечковых «ахов» и «охов».

Переводить лучше, чем эти горе-мастера, было элементарно. Куда трудней было бы под них подстроиться — начать переводить вровень с ними. Но и молча переводить лучше, чем они, представлялось мне нечестным — тем более что я, так или иначе, намеревался в рамках Союза писателей попасть в их среду. И я заговорил о том, что переводы ленинградских мастеров позорны и бездарны, — заговорил подробно, доказательно и красноречиво — из адвокатской семьи, как-никак, — публичный оратор, причем с прокурорским уклоном. Что же оставалось мастерам, как не провозгласить то же самое — да единым хором — уже про мои переводы и про меня? Я ведь и впрямь был в честности своей предельно, а может, и запредельно нагл.

Одна переводчица, в попытке возразить мне, посетовала на то, что в моей критике нет ничего конструктивного (тогда конструктивная критика была одним из лозунгов партии). «Мое конструктивное предложение заключается в том, что вам, Майя Залмановна, стоит оставить занятия поэтическим переводом», — отозвался я. Лет пятнадцать после этого она писала на меня во все инстанции. А будучи членом бюро секции, регулярно голосовала против моего приема в Союз. У меня хранится стенограмма одного обсуждения, в ходе которого та же Майя Залмановна восклицает: «Если принять Топорова в Союз, то моя деятельность и деятельность многих моих коллег потеряет всякий смысл!» Но вправе ли я обвинять ее — ведь она сказала сущую правду.

В Москве дело обстояло все же иначе. Среди великого множества профессиональных и полупрофессиональных переводчиков там имелось немало одаренных людей. Они хорошо — лихо — рифмовали, они, будучи порой не слишком эрудированны, интуитивно схватывали смысл переводимого и умели донести его до читателя. Они были талантливы — и талантливость свою осознавали, а не имитировали групповым образом, как мои горемычные земляки.

С московскими переводчиками у меня за долгие годы складывались разнообразные отношения: с одними я дружил, с другими враждовал, с третьими мы друг друга недолюбливали; все это проходило разные этапы и фазы и — когда плавно, когда резко — перетекало одно в другое (естественно, сугубо творческие мотивы были при этом спутаны в общий клубок с житейскими), — но это были нормальные человеческие и творческие отношения нормальных людей. Более или менее нормальных людей, формулируя точнее. В Ленинграде же меня собирались принять в Союз писателей только через собственный труп, но умирать при этом не торопились.

Меня выживали. Из города, а лучше бы — из страны. По мере сил, хотя это как раз срабатывало не часто, — из редакций. Из профессиональной жизни. Из той жалкой профессиональной жизни, которую вели и в которой — без меня — им было так хорошо и уютно. В какой-то момент меня умудрились объявить сумасшедшим. Вот сценка 1989 года, когда я уже был членом секции и участвовал в ее собрании.

— Не слушайте Топорова, он сумасшедший, — произносит некая дама; а вместо характеристики и портрета приведу свою эпиграмму на нее — достоверную на все сто процентов:

Дочь фискала, мать дебила

Переводит очень мило,

Но по части языка

Лишь с милашками бойка.

— Как учит нас академик Бехтерева на примере Сталина, — возражает ей знаменитый переводчик и не менее знаменитый стукач, семидесятипятилетний на тот момент, помахивая свежим номером «Ленинградской правды», в котором и напечатана статья академика-мозговеда, — сумасшествие не избавляет от уголовной ответственности за содеянное!

Содеянное мной заключалось в том, что, едва вступив в Союз, я потребовал убрать из приемной комиссии главного своего ненавистника, интригана и клеветника. В результате мне вынесли общественное порицание, а его убрали — 1989 год, как-никак. На следующее утро мне позвонил первый секретарь Союза Анатолий Чепуров и, как всегда не столько говоря, сколько хрюкая, сообщил:

— Вчера мы вам вынесли порицание, верно? А сегодня мы решили дать вам квартиру! Зайдите за смотровой и ключами!

Провалив меня при поступлении в Союз впервые в 1977 году и — по новизне опыта — будучи еще не вполне уверены в собственной безнаказанности (а вдруг, мол, общественное мнение взбунтуется), мои коллеги поспешили заслать в московские редакции «шестерку» по фамилии Цывьян с такой информацией: Топорову отказали в приеме, потому что он, как известно, собирается уехать в Израиль. Об этом мне сообщил — по большому, как он выразился, секрету — милейший издательский болтун Олег Степанович. «Вы что-то перепутали, — сказал я ему. — По большому секрету это надо пересказывать всем остальным, а от меня — уж какие секреты? Уезжаю в Израиль, значит, уезжаю!» Олег Степанович пошел сплетничать дальше.

«Топоров — талантливый человек, но он, увы, деградирует», — сообщал общим знакомым обо мне — тридцатилетнем! — семидесятилетний глава секции перевода Адмони. Десять лет спустя, разругавшись с моим главным ненавистником Корнеевым и будучи посрамлен им, Адмони переменил мнение на прямо противоположное: оказывается, я «год от года наращивал творческую мощь».

Помню, позвонил мне как-то — раззадоренный моими московскими доброжелателями и явно желая помочь — Даниил Гранин. «Понятно, что против вас Корнеев, это закоренелый негодяй, но вот Адмони, человек благороднейший, а он ведь тоже против…» Да спроси меня хоть тогда, хоть сейчас, кто таков покойный Адмони — благороднейший человек или последний мерзавец, — честно скажу: не знаю! Благороднейший мерзавец — такой получается оксюморончик.

Ну а вот же Гранин?.. Право на бесчестье, как это сформулировано у Достоевского, удивительнейшим образом уживается в душах у этих людей с какой-то дискретной и, в своем роде, периодической порядочностью, что в практическом смысле (то есть в практике общения с ними) едва ли не хуже откровенного негодяйства. И когда — в начале восьмидесятых — в секции перевода окончательно восторжествовали однозначные мерзавцы, мне стало легче. Отныне я понимал, что рано или поздно сумею взять верх над ними.

Потому что негодяйскую логику я распознал и противостоять ей за годы взрослой жизни кое-как научился. И только благороднейшие мерзавцы ставят меня в тупик по сей день.

Нет, я и тогда осознавал, насколько ничтожны были все мои печали. Кукушкино гнездо, Замок — что за вздор! У меня все было как у всех, да вдобавок — творчество.

Двусмысленное, правда, переводное, то есть как бы не творчество вовсе — но ведь именно его я избрал добровольно и самонадеянно: понадеявшись на то, что оно заменит мне все.

Уже разучившись с даруемой только в юные годы остротой воспринимать русские стихи, я все еще испытывал восторг и ожог — именно ожог — при соприкосновении с иноязычными. Они жили во мне, постоянно звучали во мне — и не чудо ли: чужедальние строки угасали и умолкали не раньше, чем я придумывал или выплескивал (или, бывало, они приходили ко мне во сне) свои условные реплики, свои ответы, свои параллели.

Десять лет звенела во мне строка Бенна «Лебен — нидерер Ван», пока не аукнулось: «Жизнь — плебейская блажь»; четверть века бормотал я стих Пауля Пелана «Дас Книршен фон айзернен Шуей ист им Киршбаум», пока не подавил это пугающее созвучье внешне произвольной, но для меня субъективно единственной строчкой: «Башни солдатских сапог вырастают в цветении вишни»: не придумать, а увидеть эти контрапунктирующие «вишнями» «башни» пришлось мне, прежде чем умертвил в себе звучание немецкой строки, дав ей жизнь по-русски.

Евангельская аллюзия выглядит, конечно, высокопарно, но прямо сейчас, набрасывая эти заметки, я придумал новую и, кажется, точную метафору: пароль и отзыв. Так соотносятся для меня оригинал с переводом — и строка со строкой, и стихотворение со стихотворением.

Причем (а это уж из более ранних размышлений) переводческая реплика (отзыв) может быть и симфонической, то есть привязанной к партитуре, — и джазовой, импровизационной, может вылиться не в интерпретацию, а в развитие темы.

И в обоих случаях типологическая характеристика не тождественна аксиологической, повод и способ не равнозначны результату; более того, его никоим образом не предопределяют. Хотя во многих случаях метод перевода задан оригиналом: подобно тому, как роденовская глыба мрамора задает тему и образ скульптуры.

Иногда я это формулировал для себя куда вульгарней: прямой шар не идет. Что, конечно, не означает, будто мой «кривой» удар непременно уложит шар в лузу. При выборе метода опорами служат интуиция и опыт, при оценке результата — увы, только субъективное ощущение. Во многих случаях, правда, как сказано выше, — ослепительно яркое. Не религиозное откровение, разумеется, — но нечто, подозреваю, в каком-то смысле сходное.

Постепенно (и далеко не во всех переводах, а лишь соприкасаясь с самыми «созвучными» собственному «я» в тот или иной период стихами) я пришел к тому, что можно назвать симбиотическим переводом: мои строки срастаются с авторскими в нерасторжимое (по меньшей мере во внутренне однородное) целое. Прежде всего это относится к Готфриду Бенну, сборник переводов из которого мне по счастливой случайности удалось наконец издать, когда я уже и думать забыл о поэтическом переводе и обо всем, с ним связанном, — летом 1997 года.

(В общепринятом смысле я не суеверен: не боюсь ни кошек, ни чертей, ни понедельников. Но существует у меня нечто вроде негласного уговора с судьбой — по схеме Поликратова перстня: я не делаю того-то и того-то, а судьба избавляет меня от самого страшного. Относится это, в частности и в особенности, к изданию оригинальных стихов и к стремлению выдать себя за поэта. Интересно, нарушу ли я когда-нибудь это табу? В этой книге стихи используются только иллюстративно. Но распространялось это в какой-то мере и на издание переводов из Готфрида Бенна. Они вышли — и в те же дни умерла моя мать, причем при обстоятельствах, которых я себе никогда не прощу.)

Когда рассуждаешь или размышляешь о поэтическом переводе, разброс, даже «разлет» метафор оказывается чрезвычайно широк. Вот, например, еще одно наблюдение: три метода перевода (или, в издательском деле, соответственно, подбора переводчиков) — «звездный», «актерский» и «типажный».

Выбирая «звезду», знаешь, чего от нее ждать (и знаешь, что от нее нельзя ждать ничего другого): она «сыграет» себя или свои предыдущие работы.

Выбирая «актера» — то есть крепкого и талантливого мастера перевода, — знаешь, что ниже какого-то уровня он не провалится, но успех его эвентуальный — даже в самом счастливом случае — способен потешить лишь до известного предела: дальше локтя не пойдешь или колена.

Наконец, ориентируясь на «типаж» — то есть на творческое, внутреннее родство переводчика-полупрофессионала или непрофессионала с переводимым автором, — одновременно и уповаешь на небывалую удачу, и не исключаешь возможности чудовищного поражения.

Но это заботы издательские, а в личной творческой работе дело обстоит куда любопытней. Ты сам должен определить для каждого переводимого автора тип переводческого поведения (из трех вышеперечисленных), у любого в каждом конкретном случае есть свои достоинства и недостатки. (Стороннее, хотя и неизбежное наблюдение: нет чистых Моцартов и чистых Сальери в пушкинском понимании — каждый из нас, независимо от уровня, бывает Моцартом и Сальери попеременно, а порой и одновременно.)

Ты убежден в том, что ты, твоя творческая манера, твой индивидуальный стиль куда интересней читателю, чем данный (заказанный, а то и не заказанный даже, но всего лишь содержащий привлекательные для тебя мотивы) оригинал. Аспект заказа — сплошь и рядом преобладающий — мы в данном случае отбрасываем. Из этого оригинала в столкновении с твоей манерой могут выйти интересные стихи — вот что главное. Это «звездный» случай в чистом виде (в отсутствие творческой мотивации ты просто-напросто отбываешь номер).

Стихи интересны — и ты знаешь, как их надо переводить. Тебе известно, как нечто сходное — но, конечно же, не то же самое — переводили до тебя. У тебя у самого имеется аналогичный опыт. От провала ты застрахован, счастливый билет вытащить в любом случае не удастся. Это случай «актерский».

И наконец, перед тобой нечто небывалое. Ты не знаешь, как это надо переводить, но оно тебе остро нравится (а значит, если и не близко, то близость возможна), ты намеренно отбрасываешь привычные навыки, ты начинаешь с нуля, с чистой доски, начинаешь, как новичок. Ты претерпеваешь, по Ницше, третье превращение. И здесь уже возможно всякое.

Предшествующие рассуждения можно свести к системе школьных оценок по пятибалльной шкале. «Звездный» перевод приносит пятерку — ты отличник и подтверждаешь своим ответом лишь то, что ты отличник. Вопрос, заданный учителем, не так интересен (и не так важен), как твой ответ.

«Актерский» перевод сулит четверку или тройку в зависимости от сопутствующих обстоятельств (а в издательской практике, замешанной, как правило, на личных отношениях, здесь особенно силен субъективный момент: «своему» ставишь четверку с минусом, «чужому» — тройку с плюсом, оставаясь при этом как бы беспристрастным).

Но если ты хочешь по пятибалльной системе заработать шестерку или семерку, то не страшись и возможной единицы. А истинный перевод — мифологический, по Новалису, — начинается по пятибалльной системе как раз с шестерки. С посягательства как минимум на шестерку.

Помню историю со стихотворением Эдгара По «Эльдорадо». Не часто случается, чтобы один-единственный, правда, опубликованный в БВЛ тиражом триста тысяч с хвостиком, перевод лирического стихотворения в двадцать с чем-то строк послужил поводом для трех (!) разгромных статей, в одной из которых, например, утверждалось, будто переводчик сохранил от оригинала лишь одно слово — Эльдорадо, — да и то вложил в него смысл, прямо противоположный авторскому.

«На Парнас или на Голгофу?» — называлась другая статья, автор которой неуклюже, кощунственно и, скорее всего, невольно сравнил меня с Иисусом Христом. И все это были искренние статьи действительно возмущенных переводом людей, а вовсе не «сляпанные» моими постоянными ненавистниками наезды.

Любопытно, что эти как бы объективные оппоненты, громя и бичуя мой перевод и уничижительно сравнивая его с предыдущими переводами того же стихотворения, не потрудились перевернуть в том же томе БВЛ страницу-другую и ознакомиться с моими переводами других шедевров Эдгара По.

Иначе им пришлось бы задуматься над тем, почему переводчик, умеющий переводить вполне традиционно (и, согласно общепринятым меркам, кондиционно — перепечатки переводов из По подкармливают меня до сих пор), в данном случае позволил себе пренебречь всеми писаными и неписаными правилами. Почему «вызов» именно этого стихотворения (по терминологии Арнольда Тойнби, «вызов-и-ответ», что имеет отношение вовсе не только к происхождению цивилизаций) побудил меня сознательно подставить перевод под огонь убийственной критики.

Я понимал, что «Эльдорадо» (в отличие, скажем, от поддающегося традиционному переводу на пятерку с плюсом стихотворения «Улялюм») можно перевести на шестерку — или никак. Предшествующие переводы не были ни хороши, ни плохи — они были никакими. Посягнув на шестерку, я получил в общественном мнении (возможно, и справедливую) единицу. Но без подобных посягательств и связанного с ними риска я поэтического перевода не мыслю.

Домыслы «теоретиков» перевода вызывают разве что смех и скуку. Но очень многое — напрямую или опосредованно относящееся к интересующей нас проблематике — можно почерпнуть из теоретических рассуждений и эмпирического опыта мастеров других искусств. Скажем, знаменитый театральный режиссер Анатолий Васильев рассказывает о том, как не получался у него спектакль «Взрослая дочь молодого человека» в макете, представляющем собой горизонтальный разрез жилой квартиры. Бытовая декорация слишком банально «рифмовалась» с приближенным к бытовому поведением персонажей. Но вот — по требованию пожарных — макет пришлось развернуть под углом к зрительному залу, и спектакль ожил. Отступи от жизнеподобия, чтобы добиться жизненности, — так можно сформулировать этот урок.

В кульминационный миг шахматного поединка гроссмейстер отворачивается от столика: расположение фигур на доске мешает ему ухватить суть позиции в дальнем разветвлении ходов через восемь. Очевидное и наглядное мешают постигнуть главное. Впрочем, об этом, кажется, есть и у переводчиков? «Переводя стихи, смотри не в книгу, а в окно!» (Самуил Маршак).

Нет, здесь о прямо противоположном. Смотреть надо не в книгу и не в окно, а в глубь себя.

Художник (трагически погибший Рухин), закончив картину, запекает кисть красками в углу холста. Не вправе ли сделать то же самое и переводчик? А если он вспомнит о том, что в XX веке «писание авантюр» превратилось в «авантюру писания», то не вправе ли он превратить в «авантюру перевода» и сам перевод, намеренно выдав процесс за самодовлеющий результат?

Но во всех этих перипетиях и передрягах, на всех параллелях и меридианах переводческого самовыражения и перевыражения ты вправе рассчитывать только на себя.

Во всех оценках, которые тебе доведется выслушать, будет сквозить личное отношение к тебе (и только во вторую очередь — профессиональное или эмоциональное — к твоему переводу), лесть будет маскироваться под истинное понимание, а непонимание самой природы стиха (не говоря уж о природе творчества) — под якобы профессиональный суд. Осознавая — а порой даже не осознавая — двусмысленность любых оценок, ею будут пользоваться, чтобы возвысить тебя или, наоборот, унизить.

Одно и то же качество — скажем, способность и стремление переводить разных по манере авторов — назовут применительно к тебе Протеевым даром перевоплощения или всеядностью; об узнаваемости твоих переводов скажут, что у тебя есть собственный творческий почерк (похвала!) — или же что все авторы получаются у тебя на одно лицо; если ты знаешь несколько языков и культур, тебя назовут — в зависимости от личного и кланового отношения — эрудитом или начетчиком; если не знаешь ни единого — истинным художником или наглым невеждой.

И при всем этом ты будешь понимать, что подлинная жизнь протекает где-то вдали и вовне, — и подлинная творческая жизнь, возможно, тоже. А когда (и если) твои переводы увидят свет, то многие ли догадаются посмотреть, кто именно перевел эти стихи? Многие ли вообще сообразят, что читают нечто отличное от аутентичного текста какого-нибудь Мирзо Турсун-заде или Вильяма Шекспира? Не говоря уж о том, многие ли раскроют, даже купив ее, книжку переводных стихов? Да и стихов вообще?

Вспоминаю еще один эпизод из моего многострадального приемного дела. В очередной раз призывая меня подчиниться унизительной процедуре, изобретенной специально для меня питерскими начальниками перевода, первый секретарь Союза Чепуров сослался на авторитет Киплинга и со вкусом — на память — процитировал мне четверостишие:

Будь в силах ты всем скопленным помалу

Рискнуть ва-банк за карточным столом

И проиграть, и всё начать сначала,

Не пожалев ни разу ни о чем!

— Да это же вы мой перевод читаете, — заорал я. Чепуров по своему обыкновению не то хмыкнул, не то хрюкнул и поспешил выпроводить меня из кабинета. Переводчики не пускали меня в Союз «за бездарность».

В предшествующем фрагменте я, положим, несколько слукавил. Потому что самоуничижительные соображения и рассуждения, справедливые для начала девяностых (и даже восьмидесятых), едва ли применимы к ситуации шестидесятых — семидесятых, в которой вступил я на переводческое поприще.

Недавно прочел у Эдуарда Лимонова, как потряс его тогда Аполлинер, изданный «Наукой» в тусклом переводе Михаила Кудинова. (Вдохновившем, однако же, как и столь же жалкий Рильке в переводе Тамары Сильман, Шостаковича на гениальную музыку.) Меня и самого — еще в «Литроссии» 1965 года — поразили левиковские переводы из Бодлера (а лет через пять я уже понимал, насколько они заурядны). И переводы из Лорки, выполненные Анатолием Гелескулом, мы тогда уже отличали от сделанных Овадием Савичем, хотя хвалили и искренне любили и Савича тоже:

Люблю тебя в зелень одетой…

И ветер зелен и листья…

Корабль на зеленом море…

И конь на горе лесистой…

И передавали друг другу — наряду с прочим поэтическим самиздатом — желтоватые листочки машинописи «из Вийона» или, допустим, «из дю Белле».

Употребляя местоимение «мы», я говорю не о будущих переводчиках, о профессионалах и полупрофессионалах, и даже не о молодых поэтах (хотя все или почти все писали тогда стихи), а о некоей культурной общности, сложившейся на исходе хрущевской оттепели, о культурном срезе, о негласном братстве полупотребителей-полутворцов искусства (и шире — искусств), еще не задубевших в своей потаенной иерархии, еще не сделавших окончательный выбор или, вернее, еще не поверивших в его окончательность и безнадежность (окончательность — для одних, безнадежность плюс окончательность — для других). Поэтический перевод слыл в нашей среде занятием не только захватывающе интересным, но и престижным, но и модным, — и поначалу не ощущалось в этом ни унижения, ни самоотречения; в худшем случае — временное отступление или хитроумный обходной маневр. Причем проводился этот маневр на поле, покрытом отнюдь не только шипами.

Советская власть проходила тогда разнообразные механические испытания: на удар, на растяжку и тому подобное. Испытывать ее было весело и ничуть не страшно; далеко не сразу осознали мы, что испытаниям — тем же самым, только с куда большей нагрузкой и настырностью — подвергает она своих самонадеянных испытателей.

Эзопов язык перевода казался — и был — в таких условиях лишь одним из множества диалектов универсальной «фени», на которой изъяснялись с властями и литература, и общественная наука, и театр с кинематографом, да и вся интеллигенция в целом. Осмеять и облапошить начальство, получить у него — именно за это! — гонорар, а гонорар пропить с восторженными поклонниками и поклонницами — такова была тогдашняя формула литературы, искусства и науки, — а поэтический перевод, пусть и на скромных третьих ролях, вполне вписывался в общую картину. А когда твой обман разгадывали и печатать переставали — поить и утешать принимались поклонники и поклонницы.

Миновало это не сразу. Зародившись на вечеринках и в компаниях, шагнув было на площади и площадки, наше веселье вернулось на круги своя, на кухни своя и приватные посиделки. Потом — из страха перед непременными стукачами со стороны (хотя с избытком хватало и собственных) — замкнулись в себе, замкнулись на себя открытые прежде компании, замкнулись на дверную цепочку и на карандаш в телефонном диске. Веселья от этого не убавилось, разве что приобрело оно несколько натужный характер.

Взаимоиспытания с властями постепенно становились все более односторонними. Прорезался и определился «потолок» — не творческий, не научный, а, так сказать, ситуативный — мы перестали расти, хотя и стареть (или хотя бы взрослеть) почему-то перестали тоже, законсервировавшись во взвешенном, промежуточном, межеумочном состоянии. И ему вполне соответствовало взвешенное, промежуточное, межеумочное занятие — поэтический перевод. Или, скажем, прикладное литературоведение. Или, конечно же, беспробудное диссидентское пьянство с грязноватыми интрижками в рамках компании и редко-редко — на стороне.

Действия — в том числе и творческие — были переведены на автоматический режим: не успев выбрать судьбу и осознать этот выбор, мы были поставлены на рельсы — каждый в свою колею — и напоминали, порознь и вкупе, игрушечную железную дорогу. Семафоры мигали, составчики бегали и, случалось, сталкивались и сходили с пути, но эти игрушечные крушения носили обратимый характер — и даже те, кто успел посидеть в тюрьме, выходили на волю и возвращались в свою компанию точно такими же, как прежде. Разве что стращая «не целованных» острогом друзей чудовищными лагерными байками.

И, что кривить душой, сама наша межеумочность и само вольнодумство (да и вольноделание тоже) обрастали с годами вполне обывательским жирком.

О вольноделании. На исходе семидесятых втроем с Николаем Беляком и Георгием Васильевым (ходившими тогда в непризнанных театральных режиссерах и бывшими превосходными чтецами-декламаторами) мы задумали, поставили и даже несколько раз сыграли в крошечных, но битком набитых зальцах спектакль «Допустимые допущения». Так назывался один из моих переводов (из австрийского поэта-коммуниста, кстати) — и весь спектакль представлял собой поэтическую композицию по моим — опубликованным во всяких престижных изданиях, а значит, как бы и разрешенных (в том и была изюминка), но абсолютно антисоветски звучавших в тогдашних условиях — переводам. Причем читали их только Беляк с Васильевым, а я — изображая автора, которому заткнула рот власть (или являясь таковым на самом деле) — молча сидел на сцене.

Начинался спектакль «бодреньким» монологом:

Допустим, тебе снится страшный сон,

В котором выясняется, что правители твоей страны

Убийцы и приспешники убийц,

Среди бела дня прикончившие

Самого малодушного из своей шайки,

А заодно — не то двадцать, не то тридцать

Свидетелей этого инцидента;

Чтобы в дальнейшем получить возможность

Беспрепятственно

Убивать и по ту сторону государственной границы…

И так далее.

«Палачей» голландского поэта Люсеберта (они тоже были включены в композицию), опубликованных в «Иностранной литературе», я дарил друзьям, вычеркнув название и вписав вместо него аббревиатуру «КГБ».

Стихотворение другого австрийца, язвительного Карла Крауса, автора «Кануна Вальпургиевой ночи», венчало вечер:

Нету мяса, дороги овощи,

Картошку по многу часов ищи.

Ввиду постоянных перебоев в снабжении

Нужны запасы… чего? терпения.

Все это ясно без лишних слов.

Тем более, что за слова сажают,

Тем более, что в мире нас уважают:

Мы вооружены до зубов.

Напечатанное в БВЛ гигантским тиражом, оно вело отдельную жизнь в самиздате. Под стать были и все остальные кукиши — не столько в кармане, сколько из кармана наполовину извлеченные.

Со скандала началось сразу же: первый спектакль — в зале Музея Достоевского — был назначен на вечер, когда предвыборную речь должен был произнести с телеэкрана Брежнев — и, соответственно, по всей стране отменили и запретили развлекательные мероприятия. Но публика собралась, директриса музея смирилась, а побывав на спектакле, справедливо обвинила нас в том, что мы подставили ее под статью Уголовного кодекса.

Но и на этот раз обошлось без Уголовного кодекса, хотя спектакль мы повторяли, а Георгий Васильев сделал его отдельную версию в театральной студии одного из питерских вузов, которой руководил. Все это, впрочем, — как и эвентуальные, так и не разразившиеся репрессии — ушло в зыбучий песок.

Изо всей этой истории с «Допустимыми допущениями» живее всего мне запомнился почему-то один комический эпизод. После первого — и самого триумфального — представления в Музее Достоевского мы компанией человек в тридцать-сорок, запасшись по дороге бутылками, отправились ко мне — благо жил я на улице Достоевского, метрах в трехстах от музея. Взволнованные, да и подпившие, занялись тем, чем не занимались уже несколько лет, — принялись читать по кругу собственные стихи. Читали все — и известные в подполье поэты типа Ширали, и явные неумехи.

Мне, как виновнику торжества и хозяину дома, чтение было предложено увенчать. Увы, глубокой ночью и сильно перепив, мои гости горланили и галдели. Призывая их к вниманию, я шарахнул кулаком по столу и заорал: «… вашу мать!» Это подействовало — народ затих. Я принялся читать, начав — в предлагаемых обстоятельствах более чем естественно — со стихотворения о переводческой участи «Три вокзала» (1976):

Ярославский вокзал — воровской,

От Казанского — веет сиротством,

С Ленинградского — тянет тоской,

Я иду торговать первородством.

Вешний снег просыхает меж тем,

Завздыхали июльские торфы,

Переделкинский лес пожелтел,

В зимний пух приоделись оторвы…

В этот миг дверь из соседней комнаты раскрылась и на пороге в наспех надетом халате предстала моя мать:

— Витя, ты меня звал?

Общий хохот, читать я больше не мог — так или почти так кончаются, впрочем, все мои триумфы.

(Стихотворение Арсения Тарковского «Ах, восточные переводы! Как болит от вас голова» вызвало в переводческой среде ярость и недоумение, а старый питерский переводчик Гитович даже разразился ответными виршами: перевожу древних китайцев и ничего у меня не болит, не отваливается, только здоровей становлюсь… Но этот конфликт возник по недоразумению: у Тарковского речь не о переводе, а о деспотии, при которой перевод расцветает и процветает, а жить все равно тошно.)

Я не служил, я нигде не числился — отменно зарабатывая, я порой влезал в жуткие долги, но каждый раз — рано или поздно — сводил концы с концами. Пил. Покупал (потом распродавал, потом снова покупал) книги. Ездил на юг. А по городу — на такси. Обедал и ужинал в ресторанах. Я снимал в Москве комнату, чтобы не тревожить друзей частыми наездами (а в гостиницу меня, «тунеядца», не пускали). Я занимался любимым делом — и за него мне платили. На откровенно коммерческую стезю (поэзия народов СССР!) я ступать не хотел, но и голодная смерть мне не грозила тоже.

В статусе своем — а вернее, в отсутствии такового — я черпал некое удовлетворение, хотя и стремился его, вступив в Союз, повысить. При всей заурядности собственной судьбы я бы не поменялся ею ни с кем другим.

Я ненавидел советскую власть, коммунизм, реальный и идеальный социализм, Ленина, Сталина, Брежнева, всю шайку-лейку. Ненависть эта была настолько естественной, что не нуждалась в каких бы то ни было рациональных обоснованиях. Но понимал при этом, что сам-то живу неплохо. Я жил в прогнившем королевстве — и искренне желал ему гибели, потому что гнилому в мире не место.

Но осознавал, что, скорее всего, и мне суждено погибнуть вместе с ним. Погибнуть — а вовсе не воспрять или воспарить. Потому что любые перемены в нашей стране — и на сей счет у меня никогда не было никаких иллюзий — приведут к медленной, но оттого вдвойне мучительной агонии и катастрофе. Это только большое дерево падает быстро, а большой корабль тонет медленно.

Я не исповедовал философию «малого народа», к которому по происхождению, воспитанию, образованию и роду занятий принадлежу. Я всегда проводил черту между собственными (и своих друзей, своего круга, своей страны) интересами и естественным правом «большого народа» жить по собственному выбору и разумению. Я не считал себя вправе решать за других дилемму «свобода или колбаса», хотя и предпочитал свободу. Все мои боренья — и подлинные, и надуманные, и застойные, и нынешние — протекали в узком кругу добровольно и сознательно интеллигентных людей.

Уже в девяностые, когда я начал выступать как литературный критик и публицист, меня не раз упрекали в том, что я руководствуюсь принципом «бей своих, чтобы чужие боялись». Это не совсем так. В рамках силовой метафоры я «бью» своих, потому что чужие пребывают для меня в иномерном пространстве, у них своя жизнь, свой язык; переводить ни с него, ни на него я не умею. Перемена поприща не означает для меня перемены участи (как для того самого врача, ставшего гробовщиком), я был и остаюсь переводчиком и растолкователем образов и смыслов — но не для всех, а лишь для тех, кто играет, или хочет играть, или хотя бы делает вид, будто хочет играть, по придуманным не им и не мной, не слишком поддающимся дефиниции, но, тем не менее, вполне внятным правилам.

Я не бью вне ринга. Я не учу вне аттического дворика. Не проповедую вне храма. Всё, что я пытался и пытаюсь еще сделать в отечественной культуре, лишено какой бы то ни было императивности. Если вам не нравится музыка, выключите приемник.

Здесь в моих рассуждениях зияет лакуна. Вполне, впрочем, стандартная. Начинающий прозаик, ведя повествование от первого лица и в меру отпущенного ему Богом описывая окружающих, самонадеянно забывает поведать о себе самом. Потому что себе он ясен (и дорог, хотя это не главное), и подразумевается, будто точно так же он знаком и понятен всем остальным. Насчет «понятен» это, правда, чаще всего соответствует истинному положению дел…

В моей внешней жизни произошли в постперестроечный (а для меня — в «постпереводческий») период слишком значительные перемены — я «озвучился», засветился, стал публично — и довольно одиозно — известен. Но в моей внутренней жизни не изменилось ничего или почти ничего: пребывание в этической оппозиции, как я это для себя определяю, и морализаторское, в сочетании с сугубо профессиональным, проповедничество остались теми же, разве что на второй план ушел профессиональный узкий переводческий аспект.

Ощущение дискретности собственной жизненной линии у меня отсутствует, хотя я и осознаю, что со стороны это выглядит несколько иначе. И, конечно, взявшись за подобные заметки лет пятнадцать-двадцать назад, я написал бы их совершенно по-другому. И, кстати, не раз принимался за это, но неизменно в самом начале бросал. Да и зачем писать автоапологию, если можешь сочинять (или хотя бы переводить) стихи?

Весной 1979 года я открыл студию поэтического перевода во Дворце Ленсовета. Питерские переводчики во главе с Ю. Б. Корнеевым пошли в обком партии — и мою студию прикрыли на шестом занятии.

Лучшая испанистка Питера, тогда студентка-заочница русского отделения филфака, прождала намеченного на это — шестое — занятие обсуждения своих переводов из Лорки три года: в 1982-м секретариат Союза писателей позволил мне возобновить студию (теперь уже во Дворце молодежи), и просуществовала она пять лет. В «зоне безопасности» — под самым носом у комсомольского и гэбэшного начальства.

Лепили там — и студийцы, и я — черт знает что; при студии — правда, законспирированное — существовало объединение поэтов, и только самые ленивые или самые тщеславные уходили от меня (здесь полагалось работать по-настоящему и говорить друг другу нелицеприятные вещи) в «Клуб-81». А самым бездарным я рекомендовал перейти в семинар Линецкой при Союзе писателей.

Замысел был таков: с одной стороны, освоить со студийцами за пять лет полный курс потребных для поэтического перевода дисциплин (аналитическое чтение и интерпретация текста, стиховедение, сравнительную стилистику и поэтику, историю европейской и отечественной поэзии и др.); с другой, бросить поэтов и переводчиков в общий котел с тем, чтобы первые стремились писать с оглядкой на — и по возможности на уровне — «мировые образцы», а вторые вкладывали в перевод ту же интенсивность чувствований, что и в оригинальное творчество; с третьей, привить молодежи практические навыки перевода, зачатки профессионализма, отсутствие какового у младших сознательно культивировалось старшими, делая первых неконкурентоспособными в издательской практике.

Однажды, выступая на обсуждении творчества участников семинара Линецкой, я сказал, что Эльга Львовна учит их пользоваться ножом и вилкой, забывая положить кусок мяса на тарелку, поэтому, если им когда-нибудь случайно перепадет мясо, они начнут рвать его руками. Этих слов мне не простили никогда, а возражая на вечере, весьма характерно объяснили: Эльга Львовна — блокадница, и поэтому ее ученики рвать мясо руками не станут никогда. Впоследствии, когда Корнеев, соблазняя самую на тот момент юную из учениц Линецкой, для маскировки раздал заказную работу еще троим-четверым семинаристам, они пустили в дело все четыре конечности…

И наконец, имелась у меня и четвертая цель: в условиях невозможности иной самореализации бросить молодым и талантливым людям заведомо двусмысленный (смотри выше) спасательный круг заказного поэтического перевода.

Все это, в той или иной мере, удалось, хотя и не без издержек: традиционная леность таланта и, напротив, трудолюбие посредственности изрядно путали карты, мешая добиться оптимальных результатов. Естественный для таланта разброс возможностей и перспектив (правда, в большинстве своем иллюзорных) и вынужденное самоограничение посредственностей заставили меня в конце концов усомниться в практической пользе своих усилий.

Оставались, однако же, общекультурный и нравственный аспекты деятельности студии — и в этом смысле я решительно удовлетворен итогами. Независимо от того, что одна из моих самых перспективных студиек стала русскоязычной журналисткой в Израиле, другой — англоязычным прозаиком и профессором английской литературы в США, третий «изменил» поэтическому переводу с саксофоном, а четвертый, будучи уже широко и бесспорно признанным мастером, забросил в годы постперестройки литературу и принялся торговать автопокрышками.

Повторять свой тогдашний эксперимент у меня нет ни желания, ни силы: искусство поэтического перевода умирает — если не в мире, то во мне самом.

Не реализовал я и когдатошнее намерение написать «Самоучитель поэтического перевода» на основе прочитанных мною лекций. Странным, исходя из всего вышеизложенного, может показаться само такое намерение со стороны переводчика предельно субъективного и столь же субъективно на эту тему философствующего. Но наряду с собственными идеями, вкусами и воззрениями (постоянно подчеркивая их личностный характер) я преподал студийцам и курс, так сказать, традиционного перевода, для пользы дела не слишком выпячивая свое ироническое к нему отношение. По той же схеме намеревался я выстроить и «Самоучитель».

Меняющееся отношение к поэзии в нашей стране: десакрализация и, напротив, десекуляризация (то есть выведение за скобки гражданственных мотивов) творчества воспринимаются одними как постыдная деградация, другими — как долгожданное вступление отечественной поэзии и литературы в целом в общеевропейский и общемировой дом.

Здесь мне не хотелось бы включаться в этот спор со всегдашней категоричностью. Но ясно — и на поприще поэтического перевода ясно, и на поприще поэтического перевода ясно вдвойне, — что бескорыстные занятия стихотворством как осознанная или стихийная культурная потребность имеют право на существование вплоть до самых нижних, самых чудовищных кругов графоманского ада. Привнести в этот процесс определенную осмысленность и упорядоченность, научить — в том числе и не обладающих «слухом» — новичков хотя бы чтению нот и правильной постановке пальцев — и, в то же самое время, предоставить талантливому неофиту возможность самообучения и самоусовершенствования — таков был мой замысел, и я приветствую любого, кто возьмется осуществить это на деле.

В 1997 году питерский издатель Вадим Чубарь выпустил однотомники Готфрида Бенна и Уистена Хью Одена в моих переводах (с параллельным текстом, соответственно, по-немецки и по-английски).

На книги обрушился шквал рецензий, в основном разносных, что и немудрено: в тогу рецензентов рядились незадачливые, а потому и неизвестные переводчики; редакторы газет и «толстых» журналов, как правило, отсеивают подобный самотек, но, разумеется, не в случае со мною. «Топоров всех мочит, что ж, пусть испытает, каково это, на собственной шкуре», — рассуждает каждый, засылая очередное злопыхательство в набор. Были, конечно, и положительные рецензии, в том числе и устные. «Половина переводов — Бенн, а половина — лучше Бенна!» — передали мне слова генерального консула Германии в нашем городе. Для традиционного переводчика подобная похвала звучит двусмысленно, но для меня в самый раз.

Больше всего меня, однако же, порадовала такая история. Моя дочь-социолог занимается питерскими национал-большевиками. Желая козырнуть перед ней эрудицией, их вожак сказал:

— А знаешь, Глаша, кто мой любимый поэт? Готфрид Бенн! Слыхала про такого?

— А ты читаешь по-немецки?

— Нет.

— Значит, твой любимый поэт — мой отец!

Да ведь и действительно…

Глава 8

Мяч в игре, или Техника вбрасывания и выбрасывания

На вопрос о том, почему я не эмигрирую, чаще всего, не вдаваясь в выспренные рассуждения о патриотизме («режиссер должен дышать одним воздухом со зрительным залом» и тому подобное), я отшучивался: «Потому что я ленив. Смотрите, я даже в Москву не перебираюсь…» На вопрос о том, почему я не перебираюсь в Москву, мне было бы ответить куда труднее.

Для любого честолюбивого провинциала путь в Москву был и остается едва ли не единственным. «Я не честолюбив, я самолюбив» — мне нравится эта бунинская формула, но устраивает она меня не на все сто процентов. Такое кредо уместно, когда получишь или знаешь, что получишь Нобелевскую премию.

Впрочем, для ленинградца — а теперь и для петербуржца — исход в первую столицу не является, строго говоря, безальтернативным. В Питере существовал и существует самодостаточный набор вакансий — правда, всего по одной на каждом поприще, зато каждая — с заглавной буквы: Поэт, Актер, Режиссер, Филолог и так далее. Долгие годы — начиная примерно с двадцати трех — я был Переводчиком, а сейчас несколько облыжно слыву Критиком. Зато в качестве Критика Режима меня земляки не воспринимают категорически — главным образом потому, что «Независимая газета» не распространяется в Петербурге.

Но и питерская слава нуждается в московской легитимизации. Первым переводчиком, а точнее Переводчиком, Питера меня признала Москва. Произошло это как-то вдруг — после авторского вечера в ЦДЛ 5 января 1972 года, чему предшествовал целый ряд то драматических, то комических перипетий.

Впервые я отправился в Москву семнадцатилетним школьником. Так сказать, оглядеться. Жил у друзей матери на Ленинских горах, гулял по городу; стоя у Центрального телеграфа, долго потешал прохожих расспросами о том, где находится улица Горького. После Невского, на котором и в окрестностях которого я уже вполне «прописался», знаменитый московский «Бродвей» показался мне настолько непрезентабельным, что я просто отказывался поверить тому, что он именно таков и есть. А очутившись на Красной площади, ошибочно принял Лобное место за общественный туалет и разве что не успел им воспользоваться.

В один из последних дней я решительным шагом отправился в журнал. Разумеется, в «Новый мир». Пожилая тетечка из отдела поэзии приняла у меня стопку стихов и велела зайти через часок. Абсолютно уверенный в том, что меня немедленно провозгласят первым поэтом если уж не Отечества, то родного города и — больше того — выдадут аванс, я истратил все деньги, набив портфель болгарскими сигаретами, из Питера в то время пропавшими, в табачной лавке, на которую забрел на задворках площади Маяковского. Через час я уже снова был в «Новом мире» — и настолько не сомневался в успехе, что даже, помнится, не испытывал ни малейшего волнения.

Тетечка из отдела поэзии повела себя несколько странно. Странным ее поведение показалось мне тогда — странным кажется и до сих пор, хотя и по другой причине. Привожу по памяти ее монолог, адресованный семнадцатилетнему юнцу:

— У вас хорошие стихи. Очень хорошие. Но, понимаете, мы хотим в этом году напечатать новый роман Солженицына. Вы ведь читали Солженицына? Ну, разумеется, я сама вижу, читали. А если мы напечатаем ваши стихи, то напечатать Солженицына нам не дадут. Простите, но мы пока предпочитаем Солженицына. А вы пишите. Всего вам хорошего.

Стопку стихов она мне вернула, по-видимому, та жгла ей руки. Я вышел из редакции, отправился на Ленинские горы, одолжил у хозяев пятерку на обратный билет и уехал в Питер. Стихов своих в редакции и издательства я больше не предлагал никогда. Роман Солженицына (имелся в виду то ли «В круге первом», то ли «Раковый корпус») в «Новом мире» не напечатали тоже. Вернее, напечатали через тридцать лет без малого. Но через тридцать лет без малого и для меня сбылась общеинтеллигентская мечта ранних шестидесятых: мне позвонили и заказали статью в «Новый мир». И вдруг я понял, что мне совершенно не хочется — именно в «Новый мир» — ее писать. И чуть ли не единственный раз в жизни подвел работодателя.

Во второй раз я побывал в Москве в 1968 году — на какой-то студенческой научной конференции в МГУ. Поразительно, но эта поездка совершенно выпала у меня из памяти. Хотя я там и не пил. Может быть, как раз поэтому: пьяное непотребство запоминается куда лучше, а когда с какого-то момента впадаешь в беспамятство, то с утра или через денек-другой тебе когда сочувственно, когда злорадно докладывают о давешних подвигах — как я ненавижу эти сопровождающие меня всю жизнь «доклады»!

Я там выступал, слушал других, общался с какой-то девицей, получил комический диплом: «ЦК ВЛКСМ награждает студента ЛГУ Топорова за работу „Образ Эмпедокла в творчестве Гельдерлина“», — но все это мне решительным образом не понравилось. И моя бы воля, больше мне в Москве не бывать.

Однако уже через год с небольшим я очутился там вновь. Произошло это по настоянию матери: после визита органов из-за игрушечного пистолета и снятия с работы с неподобающей записью в трудовой книжке мне надо было — пусть и с опозданием — добиться «свободного диплома». Правда, я не имел ни малейшего представления о том, как его добиться. Мать, однако же, держалась чрезвычайно оптимистически: она определила меня на постой и препоручила заботам одной из своих московских приятельниц, уверив, что «Сонечка непременно всего добьется. Она всегда добивается всего, чего захочет». Сонечка оказалась шестидесятилетней женщиной, растерявшей былые связи и в связи с болезнью ног практически не выходящей из дому. То, что она действительно добилась для меня «свободного диплома», задним числом кажется просто чудом. Одна из первых красавиц Москвы в прошлом, она и тогда — обезноженной полустарухой — сохраняла властно-победительные интонации былой покорительницы сердец, какую-то особую магию, возможно, и впрямь гипнотического свойства. Плюс методичность и непреклонность в достижении цели. Начав со справочной — с самого обыкновенного 09 — она за неделю вышла на прямой телефон министра высшего образования, поговорила с ним обо мне трижды (!) и в конце концов получила устные гарантии. Не слишком веря в столь баснословный успех, я вернулся в Питер. Было это в начале декабря. А утром 19 декабря я получил по почте из министерства «свободный диплом».

Этот день — 19 декабря 1969 года — оказался для меня во многих отношениях судьбоносным. К этому времени я стал уже юной «звездой» ленинградского перевода, главным образом благодаря выступлениям на чрезвычайно популярных тогда устных альманахах поэтического перевода «Впервые на русском языке», которые вел Ефим Эткинд. Ни строчки я, разумеется, не напечатал и в качестве литературного заказа не получил, но чувствовалось (хотя и чувствовалось понапрасну), что и такой поворот событий не за горами.

Девятнадцатого декабря должен был состояться юбилейный — сороковой — выпуск альманаха по формуле: от каждой страны по одному стихотворению одного поэта в переводе одного переводчика. Читали по алфавиту стран, поэтому — но не только поэтому — мне предстояло открыть вечер. Предводительствуемые Эткиндом переводчики — человек тридцать-сорок (а это были всего лишь участники первого отделения, предстояло и второе) — расселись на сцене. В зале стояли в проходах, полны народу были и радиофицированные гостиные. Пьяный с утра — да и как не выпить по поводу свободного диплома? — я с трудом протиснулся в задние ряды, как раз когда Эткинд объявил со сцены:

— Итак, мы начинаем. Первым читает Виктор Топоров. Австрия, Райнер Мария Рильке, «Гефсиманский сад».

Видя, что никто не подходит к заветному микрофону (протиснуться на сцену я не успевал физически), Эткинд оглядел встревоженный переводческий табунок и переменил решение:

— Впрочем, по алфавиту первой идет Австралия. Галина Усова из австралийского поэта Генри Лоусона.

Ну, Галя-то, бывшая жена многогрешного Васьки Бетаки, оказалась на месте. Пока она читала длиннющее стихотворение Лоусона, мне кое-как удалось добраться до сцены и даже, слегка покачиваясь, на нее взобраться. Я и читал вторым — и, разумеется, под бурную овацию. Впрочем, третьим — за Англию — читал Иосиф Бродский, и овация оказалась куда более бурной, что меня не на шутку взбесило, потому что читал он драматическое стихотворение, написанное белыми ямбами, а я — один из шедевров мировой лирики. С трудом дотерпев до перерыва, я решительным шагом направился в буфет. Какая-то девица подбежала ко мне с поздравлениями. «Нечего поздравлять, я провалился», — огрызнулся я. «Почему провалились? Отнюдь. Вы замечательно переводите. Если бы еще не так выли», — заметил стоящий за мной в очереди к стойке пятидесятилетний переводчик — и ближайший друг Эткинда — Шор. И сделал он это зря. В ответном спиче покойному ныне переводчику — в спиче, которого я стыжусь до сих пор, — самым мягким из выражений оказалось «бездарная однорукая гадина». Шор действительно был одноруким…

За одно это я заслужил литературную обструкцию, которой впоследствии и подвергся. Однако настроение мое — после такого выплеска чувств — почему-то исправилось. Я уселся за столик — с первой женой, совсем юным Колем Голем и неким невесть откуда взявшимся персонажем, получившим в дальнейшем прозвище Мальчик-с-улицы.

Правда, случился еще один конфуз — подошла и объявила: «Папа говорит, что ты, Витя, переводишь, как блины печешь» дочь Эткинда, простодушная Катя. И вновь мне удалось самым безобразным образом разрядиться: к нам за столик подсела, как мне казалось, а возможно, и было, влюбленная в меня поэтесса, в которую, в свою очередь, был влюблен сын переводчика Левинтона Гарик, мой университетский соученик («Переводчик Левинтон как-то раз порвал гандон и с тех пор, как говорят, надевает пять подряд», — написал я Гарику на двадцатилетие. Позднейшую же эпиграмму на него, уже ставшего довольно известным семиотиком: «Все расскажет на допросе Левинтон о Леви-Стросе» чрезвычайно ценил, как мне сообщили, покойный Юрий Лотман). «Я тебя это самое не буду. Пусть тебя это самое Левинтон», — с в общем-то не свойственным мне по отношению к женщинам хамством почему-то сказал я ей. Девица разрыдалась, а выскочивший из-за своего столика Левинтон вместо того, чтобы набить мне морду, обозвал меня парвеню. В ответ я радостно рассмеялся:

— Твои предки, Гарик, коз пасли, а я потомственный дворянин!

Что было справедливо лишь отчасти. Коз пасли наши с Гариком общие предки в Иудее, а мой прадед из выкрестов, хоть и дослужившийся до генерала, едва ли мог передать наследственное дворянство незаконному потомку по женской линии.

Словечко «парвеню» мне, однако, запомнилось и впоследствии пригодилось (до тех пор оно не входило у меня в активный словарный запас). Когда моя семилетняя дочь начала (несколько раньше, чем в свое время ее отец) ругаться матом, я объяснил ей, что самым гнусным оскорблением является именно это слово. Вскоре после чего стал свидетелем такой сценки: моя дочь с сыном приятельницы, оба ангельски хорошенькие и в нечастых по тем временам американских шмотках, обменивались страшными оскорблениями. «Парвеню! Парвеню!» — кричала Глаша. «Пидарас! Пидарас!» — возражал ей Алеша Билко. При этом оба рыдали и были безумно счастливы.

С Левинтоном мы потом не разговаривали лет десять и частично помирились лишь на какой-то вечеринке, уличенные публикой в том, что, обсев с двух сторон хорошенькую дамочку, нежно оглаживаем друг другу руки, будучи оба уверены в том, что ласкаем ее.

Вечер для меня еще только начинался, хотя на второе отделение я, разумеется, не пошел. А заскучав в своей компании, подсел за соседний столик к пожилому не знакомому мне красавцу с двумя молодыми дамами, которых ошибочно принял за пару «сайгонских» поблядушек.

Красавец принял меня в высшей степени благосклонно, потому что оказался поклонником моих переводческих талантов. Это был, как выяснилось, Кирилл Косцынский — в войну разведчик, после войны, уже в хрущевское время, диссидент и отсиделец, на тот момент — составитель словаря мата, впоследствии эмигрант, там, в эмиграции, и умерший и сейчас впоминаемый лишь от случая к случаю. Неожиданно, обратившись к его подружкам словами из лексикона, который он как раз тогда составлял, я предложил им сплясать на столе. Не всерьез или не совсем всерьез — но был у меня тогда такой пьяный бзик: выпив, я сперва принимался стучать кулаком по столу, а потом требовал, чтобы на нем сплясали девки. На этот раз фазу стучания кулаком я почему-то проскочил (вероятно, из-за переживаний), но сами по себе кулаки мне тут понадобились, потому что мы с Кириллом Косцынским затеяли драку.

Возле углового столика у открытой двери на мраморную лестницу, по которой туда-сюда сновали маститые и завистливые переводчики…

Мальчик-с-улицы оказался исключительно силен. Растащив нас, он, по требованию моей жены, взял меня мастерским «нельсоном», выволок на улицу, усадил в такси и проэскортировал до дому. Где с нами и простился, после чего я его никогда больше не видел. Оставшись наедине с женой у подъезда собственного дома, я объявил ей, что отправляюсь бить Косцынского, взял такси и поехал в Дом литератора. Таня тоже взяла такси — и ей каким-то чудом удалось обогнать меня. Более того, она успела подговорить вахтерш — и те уверили меня, что вечер кончился, кафе закрыто и все давным-давно разошлись. Хотя отсутствовал я в общей сложности полчаса, да и времени было, наверное, часов десять.

Девятнадцатое декабря — день рождения Леонида Ильича Брежнева, как раз находившегося у власти. Но не только Брежнева. Девятнадцатого декабря родился и мой друг Николай Беляк. На его тридцатипятилетии, совпавшем с семидесятилетием Брежнева, я поднял бокал за то, чтобы такие люди рождались не чаще, чем раз в тридцать пять лет. Но 19 декабря 1969-го Коле исполнялось двадцать три, он работал сторожем на лодочной станции (что означало, впрочем, дивный каменный павильон прошлого века на берегу Невы). С вечера до утра именно в этом павильоне и намечалось торжество, о котором я, строго говоря, за треволнениями дня не забывал, а сейчас, в отсутствие возможности доразобраться с Косцынским, решил продолжить веселье. Взял такси и поехал на Петроградскую. Почему у меня в тот день было столько денег, не помню, но подозреваю, что на радостях в связи со свободным распределением и неминуемой перспективой какой-нибудь служебной карьеры — которую я как раз и губил — расщедрилась мать. Бедная Таня безропотно села в такси и поехала со мной на лодочную станцию.

В просторный, но в сущности небольшой павильон набилось человек сорок. Поэты, артисты, режиссеры — а точнее, конечно, начинающие поэты, артисты и режиссеры — и большинству из них, начав, так и не удалось продолжить… И — колоритная часть нашей тогдашней компании, да и всей питерской молодежной тусовки, — так называемые жиды. Умные, сильные, красивые, лишенные малейшего комплекса национальной неполноценности молодые евреи, убежденные антисоветчики и сионисты, года через два все без исключения эмигрировавшие и, что самое удивительное, — в Израиль. Не поехал в Израиль лишь их главный заводила Сережа Лурье — зять и, пожалуй, основной виновник карьерного облома профессора Эткинда. Именно ему адресовал Эткинд знаменитое «Письмо», которое, зачитав, запер в ящик стола, но дочь выкрала, а вероломный зять пустил в самиздат. В письме значилось, что евреям надо не уезжать, а бороться с советской властью здесь, на Родосе. То есть что у него, профессора Эткинда, все уже есть и здесь, а там, за бугром, еще не известно, как оно сложится, — хотя сложилось у него в эмиграции преотлично.

Как раз в то время я вел у себя на дому литературное объединение молодых поэтов: Коля Голь, Гена Григорьев, Римма Маркова, Лена Мамаева, Наташа Князихина. Запросился ко мне и один из «жидов» — Саша (Исаак) Плискин, с которым мы и без того дружили довольно тесно. Я посмотрел стихи — они были недурны, — и включил его в ЛИТО. «А не хочешь ли ты посмотреть стихи Элика Явора?» Это был другой «жид», самый одаренный из всех; чуть позже, письмами в ООН борясь за право на эмиграцию, он сел на пятнадцать суток за то, что якобы на глазах у дружинников помочился на детской площадке во дворе собственного дома. Отсидев сутки, Элик продолжил борьбу — и прокурор города отменил приговор за оправку на детской площадке за мягкостью: оказывается, гениталии Элика могли увидеть гуляющие по площадке дети. Тщетно знаменитый адвокат Хейфец рисовал на суде план двора с площадкой и приводил метеоданные о том, что на площадке стояла полная тьма (оспорить само по себе свидетельство дружинников он, человек осторожный, не решался) — Элик получил год, отсидел полгода и, выйдя на волю, все же уехал в Израиль. Вместе с ним уехала и его жена, Алчик Алоиц, так ее звали, которую я тщетно стращал тем, что за границей Элик непременно сбудет ее в публичный дом. Они живут в Израиле и вроде бы счастливы до сих пор.

Стихи Явора оказались на порядок лучшими, чем у Плискина, и я пригласил его в ЛИТО тоже. Явившись на занятие с бутылками (что мною поощрялось) и выпив немало, они смущенно признались, что вообще-то лучшим поэтом в их компании слывет Боба Голубев, и не угодно ли мне посмотреть его стихи тоже. Чтобы не обижать друзей, я ЛИТО просто-напросто закрыл — чаша моего терпения была переполнена.

То же самое могли бы сказать — уже о себе — и милиционеры, явившиеся по чьему-то сигналу на лодочную станцию и резко пресекшие там безобразную пьянку, когда в павильон ввалился я и, обведя его бессмысленным взглядом, удивился: «Где, блядь, бутылки?»

— Этого сразу в вытрезвитель, — определил чернявый лейтенант, — а с остальными будем разбираться по отдельности.

— Простите, а вам ничего не говорит фамилия Алоиц? — обратился к нему Плискин, не теряя иудейской выдержки. Экономист по образованию, в Израиле он начал заниматься гражданской авиацией.

Чернявый лейтенант залился румянцем.

— Это моя фамилия, — признался он.

— А, так это на свадьбе вашей сестры (как потом выяснилось, сводной) мы и пили! А вот, кстати, и ее муж — Элик Явор.

Алоиц-старший был прокурором. Однажды дочь объявила ему, что хотела бы покататься с подругой на лыжах. И, получив в полное распоряжение пустующий пансионат, отправилась туда вдвоем с Эликом. Напившись, они пансионат сожгли — и Алчик призвала на выручку отца. Побывав на пепелище, на котором уцелели лишь чугунные кровати, прокурор увидел, что две из них преобразованы в сексодром, и все понял. «Если этот мерзавец не хочет сесть, то пускай немедленно женится» — таков был прокурорский вердикт, обжалованию не подлежащий.

Лейтенант выпил с нами при исполнении и деликатно удалился со всем нарядом. Ночь завершилась мирно, и к рассвету — светает, правда, в декабре поздно — я даже добрался до дому. А к вечеру мне уже стал известен эткиндовский приговор, оказавшийся пострашнее прокурорского: «Топорова нужно попридержать». «Я еще попляшу у него на могиле», — машинально отреагировал я, но попридержать — значит попридержать. Мой первый тесть устроил меня к себе на завод, как раз тогда превратившийся по косыгинской моде в объединение, на должность переводчика с сумасшедшим по тем временам окладом в 160 рублей (плюс 50 % прогрессивки). Сам он работал освобожденным профоргом, ухитряясь при этом оставаться беспартийным, а зарабатывал еще лучше меня, но, выиграв однажды в лотерею мотоцикл, тратил все деньги на билеты, пачки которых рассовывал потом по всей квартире, пряча от жены и дочери. На заводе «Ленмашэлектробытприбор» я проработал десять месяцев, а опыту набрался на всю жизнь — но это отдельная история.

Научная карьера мне не светила после скандала в Театральном институте, а в переводе — перекрыл кислород Эткинд. Десять месяцев я работал и пил — благо денег у меня теперь было вдоволь. Через десять месяцев снова оказался в Москве.

В Москве я очутился по драматическому поводу, который здесь опущу. Сорвался внезапно, по звонку, сунув в карман какие-то деньги и украв с соседского столика огромный кухонный нож — моя всегдашняя финка миниатюрностью больше напоминала перочинный ножик швейцарского офицера, в связи с которым Миша Веллер написал, что таких офицеров можно ловить сачками. Именно пропажа кухонного ножа, о которой соседка поспешила доложить матери, и ввергла всю семью, да и всю квартиру, в полную панику. Нож я, впрочем, так и не сумев пустить его в ход, привез и вернул.

Первые шестнадцать часов в столице закончились для меня безуспешно, но не безнадежно. Надо было оставаться, а для этого надо было где-то переночевать. Единственный московский телефон в записной книжке (маминых подруг я туда, понятно, не заносил) принадлежал недавно перебравшемуся в столицу академическому семейству Волькенштейнов. Отца я не знал, мать меня почему-то ненавидела, а с сыном мы несколько натужно (после моих измывательств над ним в Крыму) приятельствовали. Я позвонил Володе во втором часу ночи и нагло напросился на ночлег.

Добрался где-то к двум. Из дверей квартиры вылетела роковая питерская дамочка; Володя, пустив меня в комнату, кинулся следом за нею. В пишущую машинку оказался вложен лист со свежесочиненным графоманским стишком о разрыве с этой дамочкой. Я пребывал в глубоком мраке — и разве что это стихотворение меня несколько развеселило. Когда посрамленный дамочкой, но не унывающий (он, впрочем, по-моему, никогда не унывал) Володя вернулся домой, я потребовал вина и получил какой-то не то ром, не то ликер из родительского холодильника.

У Волькенштейнов я прожил несколько дней, продолжая свои становящиеся все более безуспешными поиски. Все сильнее ненавидели меня и хозяева дома — моложавый и молодцеватый членкор и его страшная с виду, но по-своему не лишенная обаяния супруга (их жизнь впоследствии завершилась драматически: вернувшись с похорон мужа, вдова покончила с собой), утверждая, будто я использую их суперинтеллектуальную квартиру-салон исключительно как ночлежку, да к тому же опустошаю семейный бар. И то и другое было сущей правдой. Меланхолия разбирала меня меж тем все пуще. «Ладно, — сказал я Володе. — Сегодня я уберусь восвояси. Но раз уж пошла такая пьянка, то познакомь меня с лучшим московским переводчиком Рильке. Кто тут у вас, кстати, лучший переводчик Рильке?»

На радостях в связи с моим отъездом Володя повел меня в Дубовый зал ЦДЛ, в котором — как и в самом ЦДЛ — я очутился впервые, и слова «литература», «поэзия» «перевод», с одной стороны, и «жюльен», «тарталетки с сыром», «шницель по-министерски», с другой, сразу же свились в моем сознании неразрывно. Лучшим московским переводчиком Рильке оказался белобрысый юный верзила крайне своеобразной внешности и манер. Сегодняшний телеман сказал бы, что он похож на Константина Эрнста, — но на Константина Эрнста, которому явился сам сатана. И который, однако же, не испугался, а решил взять Вельзевула на крик.

Ему было двадцать лет, мне двадцать четыре. Я переводил Рильке три года, он несколько месяцев. Я недурственно закончил филфак ЛГУ, он с треском вылетел с первого курса истфака МГУ. Я — если отвлечься от дурного произношения — знал немецкий, как русский. У него он был явно «приобретен на медные деньги». Переводил он при этом на пару порядков лучше, чем я. Мне стало ясно, что в лице этого переводчика — а звали его Евгением Витковским — я познакомился и столкнулся с гением. Прошло тридцать лет без малого, и я пребываю в том же убеждении до сих пор.

При этом Евгений был — и по-прежнему остается — Хлестаковым. Все, что он говорит, а тем более обещает, надо сразу делить не надвое, но, скажем, на две тысячи. И, проведя данную операцию, пропускать три четверти сухого остатка мимо ушей. Зато последняя четверть обладает всеми признаками гениальности.

Помимо неутомимых занятий поэтическим переводом — а перевел он и напечатал никак не меньше моего, — помимо безустанной издательской деятельности (сперва — «самиздательской»: Ивана Елагина, позднего Георгия Иванова и многих-многих других я впервые прочел в самиздатских версиях Витковского, официально опубликованных им же лишь в последнее десятилетие), помимо неизбежных в Москве — и при его характере — перманентных литературных интриг с клокотанием любви-ненависти, помимо профессионального филокартизма и профессиональной же кинологии и, естественно, помимо юношеских стихов, Женя на протяжении всей жизни сочиняет некий циклопического размера роман под названием «Павел II». Я никогда — не столько из принципа, сколько из страха разочароваться — в эту рукопись не заглядывал: а вдруг она окажется недостойной его гения, а ведь мне, разумеется, придется ему об этом сказать? Нынешней весной первые три (!) тома романа, кажется, выйдут наконец в харьковском издательстве «Фолио», вышли бы уже осенью, кабы не дефолт, — и я заранее трепещу: тут уж мне будет не отвертеться. Отзывы о «Павле II» я до сих пор слышал только восторженные — но цену восторженным отзывам знаю, как, может быть, никто другой.

Вернувшись в Ленинград, я перешел на автопилот. У меня смолоду были две психологические установки, которые я попеременно задавал себе каждое утро: «победить» или «выжить» (в молодости, конечно же, преобладала первая, с годами ситуация перевернулась; самое же неприятное для меня — ошибиться с утра, задать себе не ту установку: тогда все непременно идет вверх дном и день заканчивается хорошо если не катастрофическими неприятностями). Но установки «победить» или «выжить» имеют силу лишь в периоды осмысленного существования, а выдаются месяцы (порой годы), когда я перехожу на автопилот, — и тогда, в ноябре 1970-го, это, по-моему, случилось впервые. Тоне Славинской, переживавшей за меня активно и разнопланово, я, пересказав московские злоключения, сообщил под конец: а еще там появился юноша, который переводит Рильке неизмеримо лучше, чем я. Поэтому я это дело бросаю.

Бросаю-то бросаю — но все на том же автопилоте переслал Витковскому в Москву по его просьбе целую папку переводов, которые он распечатывает до сих пор. Служил я тогда преподавателем немецкого языка в Институте текстильной промышленности, зарабатывал копейки, был со всеми или почти со всеми в ссоре или, правильнее сказать, в разрыве, разве что Витковский начал мне пописывать из Москвы, предъявляя к переводам все новые и новые претензии.

Самое забавное, что эти — бессмысленные или полубессмысленные (Витковский намекал, а точнее, впрямую писал о скорой публикации, но на самом деле таковая ни ему, ни мне не грозила — пожилые дяди, произнося жирными губами округлые комплименты, не подпускали нас к порогам издательств на пушечный выстрел) рекомендации и советы начинающего — куда позже, чем я, начавшего — поэта-переводчика были профессиональнее, точнее, полезнее всего, что внушали мне (да и любому другому) на учебных и творческих семинарах, на частных квартирах и за столиками кафе маститые и обремененные степенями и сборниками профессора и писатели. Стариков — не «по жизни», но «по литературе» — я ненавидел всегда, ненавижу и сейчас, когда давно уже стал одним из них; все в старческом литературном поведении, включая собственные повадки, мне глубоко отвратительно, — но тогда я впервые постиг не причину, конечно, но подлинную подкладку этой ненависти: старики морочат голову молодежи, не объясняя самых элементарных вещей, вовсе не потому, что сами этих вещей не знают (все они знают, хотя не всегда умеют собственными знаниями пользоваться), — нет, им важно «опустить» молодежь, опустить на положение «шестерок», клевретов, дармовых давалок и добровольных жертв старческого вампиризма, они «учат вас на своем опыте» (как я однажды сказал едва ли не самому обаятельному из них — Аркадию Штейнбергу), забывая передать его сокровенную, но более чем элементарную составляющую, без которой опыт оказывается неприменимым, а значит, и пагубным. Вот эти-то элементарные вещи и объяснял мне юный Витковский. А я, когда мне объясняют по-честному, схватываю на лету.

Летом 1971 года я по настоятельному призыву Витковского прибыл в Москву и поселился у него в общаге, перестроенной из монастырских келий, на Варсонофьевском. Официально мы должны были «работать над Рильке» — то есть над моими переводами из Рильке для однотомника, готовившегося к выходу в серии «Литературные памятники» издательства «Наука». В предыдущем предложении смело можно заключать в скобки и слово «официально» — Женя числился на подхвате у Грейнема Ратгауза, Ратгауз — у профессора Балашова, и так далее. Самым некомпетентным (но и самым главным) был, естественно, Балашов. До выхода книги должны были еще пройти долгие годы (всегдашняя практика в «Науке», но мы тогда об этом не подозревали), а непосредственно перед составлением окончательного варианта произошла трагедия: в парадной писательского дома на Аэрофлотовской был смертельно избит переводчик основного корпуса книги Константин Богатырев. Был он вяло диссидентствующим, но совершенно безобидным либералом, — расправа со стороны КГБ (мы тогда не сомневались в том, что Богатырева убил именно КГБ) потрясала особой чудовищностью именно в связи с «неправомерностью применения смертной казни» к столь невинному человеку. Тогда же, впрочем, родилось и объяснение: КГБ демонстрирует собственное внешне ленивое всевластие: хочу — невинных казню, хочу — кругом грешных не замечаю или, заметив, отпускаю за границу… Так или иначе, я оказался в числе тех (а на самом деле нас было двое — мы с Витковским), кто в связи с гибелью Богатырева не только отказался от претензий на публикацию собственных переводов из Рильке, но и перестал переводить австрийского поэта вообще. Объяснялось это своеобразное решение достаточно просто; Богатырев был не слишком сильным переводчиком, и победительно конкурировать с ним после смерти при таких обстоятельствах было бы некрасиво. К Рильке я вернулся году в 1990-м, по заказу обанкротившегося впоследствии питерского издательства, и поэтому в кругу завзятых «рилькистов» не числюсь. Но, разумеется, работа над полумифической книгой была только поводом — на самом деле ожидалось и предстояло завоевание литературной Москвы…

Переводческой Москвы, уточните вы, и будете не совсем правы: водораздела не существовало; напротив, поэтический перевод слыл одним из самых проверенных (и сравнительно безопасных) путей в литературу как таковую.

В первый же день Витковский повез меня к Аркадию Штейнбергу, а затем к Вильгельму Левику. Об обоих знаменитых переводчиках я написал подробные воспоминания в сопоставительном стиле плутарховских жизнеописаний и опубликовал их в журнале «Постскриптум». В автобиографической же книге уместней отметить несколько иные детали.

У Штейнберга жили огромный пес и столь же огромный кот. Тогда я еще не преодолел патологического страха перед собаками, развившегося после того, как дачная дворняжка, с которой я решил было поцеловаться, когда она грызла кость, чуть не оставила меня без глаза. Было мне десять лет, отдыхали мы в Усть-Нарве, от уколов, кроме противостолбнячного, я отказался категорически, и уже по возвращении в город мать два месяца с трепетом вскрывала письма от дачного хозяина-эстонца: «Не волнуйтесь, пожалуйста. Мой песик все еще не взбесился…» Штейнберговского пса по несколько униженной просьбе гостя, которому предстояло читать стихи, заперли в соседней комнате, и на протяжении всей читки он то выл, то лаял. Хуже было, однако, другое: едва я начал читать, кот Штейнберга спрыгнул со шкафа ко мне на колени и застыл, с легкостью просквозив когтями мои летние брюки. Котов я тоже боялся, но не патологически, и поэтому, читая стихи, чувствовал себя Марсием, с которого, не дождавшись победы в поэтическом поединке, сдирают кожу заранее. Штейнбергу стихи мои не понравились, переводы понравились, а ко мне самому он отнесся сложно, сразу же заподозрив, что я не так прост, как бывают обычно питерские гости. Скромный, тихий, бездарный, из Питера — все эти слова произносились тогда в Москве на одном дыхании как целостная и универсальная характеристика.

У Левика, вечером, собралось довольно много народа. Привлекательный с виду, моложавый и внутренне совершенно мертвый старик, каким я его застал (и каким описал в воспоминаниях), сохранял, однако же, отрадную для его лет сексуальную восприимчивость (насчет предприимчивости ничего не знаю). Через несколько лет он поневоле поспособствовал второму браку Витковского. Дело происходило на семинаре переводчиков в Дубултах. Находясь в разных весовых категориях, Витковский и Левик с одинаковой силой распустили хвосты перед молодой переводчицей «с прибалтийских»: ухаживание началось в баре и продолжилось у нее в номере. «Спокойной ночи, Вильгельм Вениаминович, — определилась наконец Надя Мальцева. — А вы, Женя, останьтесь». По возвращении в Москву Женя, как честный человек, женился и живет с Надеждой Мальцевой (она прекрасный поэт и, насколько я могу судить, интереснейший, никому не известный художник) и до сих пор, хотя конфигурация этого брака за последние двенадцать лет несколько усложнилась.

Июльским же вечером 1971 года Левика не интересовало ничего, кроме мини-юбки, в которой пришла к нему в гости одна из молодых поэтесс. Мини-юбки были тогда как раз в моде, но далеко не каждая поэтесса могла позволить себе надеть мини-юбку. Или даже наоборот: дамы, которым шли мини-юбки, как правило, не писали стихов. Мало-мальски сносных стихов, во всяком случае. Но из всякого правила бывают, как известно, исключения.

Левик ел милые ляжки глазами, ловя — нет, не зря он тоже был или слыл живописцем — малейший поворот, ракурс или изгиб. Было ему, разумеется, не до стихов и уж подавно — не до моих стихов. Но и литературной молодежи, собравшейся к переводческому мэтру, было не до его молодеческих амбиций.

Как выяснилось, читать предстояло двоим — мне и поэтессе в мини. Да, но в каком же порядке? Мэтр продолжал смотреть неотрывно туда же, куда и с начала вечера.

— Ладно, — не отводя взгляда, определил он наконец. — Сперва почитает наш дорогой гость, а потом… потом тяжелая артиллерия!

Дедушка Фрейд! Уж не знаю, понравился ли я Левику, — ему было категорически не до меня, — но поэтессе в мини я как раз понравился (как поэт, разумеется) — и уже на следующий вечер (если не около полудня) оказался у нее в гостях. С Витковским они друг друга недолюбливали, впоследствии, бывало, и враждовали, а поскольку я пожизненно подружился с обоими, то это доставило мне множество бытовых, да и творческих неудобств. Ее зовут Ольга Чугай, тогда и долгое время спустя она держала открытый дом — открытый прежде всего для поэтов или полу-поэтов, но не только для них, — и у нее побывало, погостило, подкормилось, пожило пол-страны, то есть пол-Союза, не говоря уж о коренных москвичах. Однажды при мне явился какой-то сумрачный (потом он, увы, покончил с собой) субъект, не выговаривавший половины алфавита, и объявил с порога:

— Здгастуйте! Меня плислал Ганя Гандон.

— Кто-о? — опешила Оля.

— Ганя Гандон! А исё я знаком с Виктолом Синани.

Гарри Гордон жил в Одессе, Виктор Ширали в Питере, Ваня Жданов прибыл с Алтая; в доме, помимо хозяев, вечно проживали по нескольку среднеазиатских, закавказских или уральских поэтесс, гости порой забирали их на постой, но неизменно возвращали обратно. Муж Ольги (теперь уже академик) отличался редкостной кротостью нрава, хотя и является плодом цыганско-еврейской любви — что представляет собой смесь вполне гремучую, а его тесть, Ольгин отец, из князей Левицких, сказал мне однажды за стаканом водки: «Мой зять зачат на самом грязном перекрестке Европы». На момент знакомства Ольга с мужем и маленькой дочерью жила в задней комнате, метров восьми; в чуть более просторной проходной размещались мать с отчимом и с двадцатилетней общей дочерью, а в комнатушке на отлете проживала бабушка, вдова профессора Беднякова. При всех талантах Ольги и ее мужа (не говоря уж о предках), изумляла прежде всего трехсполовинойлетняя тогда Шура: профессионально писавшая гуашью, музицировавшая, а чуть позже начавшая изучать персидский. Меня, как это ни странно, любят дети — вернее, конечно, они любят со мной пикироваться. Пикировались мы и с Шурой.

— Шурочка, если ты будешь плохо себя вести, я посажу тебя в горшочек, как фикус, закопаю в землю и буду поливать, и ты навсегда останешься такой маленькой, только головка твоя будет расти и расти. (Угроза тоже по дедушке Фрейду: похоже, кто-то проделал именно это со мной, только я почему-то ничего не запомнил.)

— Нет, дядя Витя. Я вырасту большой, приглашу тебя в гости, выпью твое вино, уложу тебя спать, а сама по лесенке уйду.

Ольга жила поэзией — что, разумеется, не означает, будто она жила на поэтические доходы. Само это понятие — «поэтические доходы» — в те времена для членов Союза писателей вполне актуальное (книжечки, подборочки, выступленьица, переводы каких-нибудь молдавских или калмыцких собратьев по перу плюс скромные милости, предоставляемые Литфондом) и вновь, замкнувшись на Запад, ставшее злободневным в наши дни для горстки «валютных поэтов» и жалкой пригоршни «сирот Бродского», — звучало для нас смешно и дико. Поэтами были Алеша Цветков, с которым я, познакомившись у Оли, сошелся довольно близко; уже замолчавший и как бы исчезнувший Леня Губанов; отчаянно подражающий Пастернаку и Заболоцкому, но подающий несомненные надежды (впоследствии, уже в эмиграции, полностью реализованные) Бахыт Кенжеев; еще, понятно, Оля, еще, понятно, я, да — куда же без него — Иосиф Бродский. Остальные либо могли при стечении благоприятных (то есть, наоборот, исключительно неблагоприятных «по жизни», драматических, а лучше трагических) обстоятельств стать поэтами, либо уже переставали ими быть, — а перестав, обросли всеми приметами московского литературного преуспеяния, превратились в «пятидесятилетних евреев в серых костюмах», как определила весь класс московских профессиональных писателей коктебельская старуха Изергина, когда ее однажды вывезли в столицу и, по ее настоятельному требованию, сводили в ЦДЛ. Была она, кстати, в молодости приятельницей моей матери (как и ее сестра, вышедшая замуж за академика Иосифа Орбели) и находилась со мной в некоторого рода свойстве по одному из браков.

В долгий последующий период — до появления тройки Жданов — Парщиков — Еременко (ныне покойную Нину Искренко, свою двоюродную сестру, Ольга почему-то не жаловала) — эпизодически всплывали разнокалиберно занятные фигуры — Евгений Блажеевский, Ян Шанли, не лишенные литературных способностей дамочки с повадками авантюристок и приживалок одновременно, юноши ангелической внешности и шизофренического склада — все это, по дороге частично рассасываясь, перетекало через Олин салон в «профессиональную поэзию», куда ее самое не пускали и по большому счету так и не пустили. Произошло это не из-за недостатка таланта: с этим у Ольги как раз все было в порядке. Но — и это общее для нас обоих качество и бросило нас друг к другу сразу же — она категорически не умела гулять в стайке (разве что заводила собственную, которую до поры до времени и возглавляла) и не столько даже беспрекословно подчиняться вожаку, сколько постоянно и первоочередно ориентироваться на него. «Таланты ходят стайками», — написал когда-то Юрий Олеша, и недавно Валерий Попов сочувственно процитировал эти слова; за что и получил от меня по полной программе. Стайками ходят воробьи, возразил я ему, а талант всегда белая ворона. И, не удержавшись, добавил питерскому прозаику, что и сам он был когда-то белой вороной, но променял этот статус на воробьиное первенство на призрачной литературной панели родного города. Группу, бандочку, маленькую мафию вечно хотелось сколотить и амбивалентным героям Юрия Трифонова — и это верно, что стайкой пробиваться — и воевать за «свою территорию» — куда как легче. Но главное все же — в непременной в рамках стайки оглядке на вожака: этого я не позволял себе никогда, этого не позволяла себе и Оля. Отсюда и литературные — в лучшем случае — полуудачи.

В глухую пору застоя Ольга организовала в московском Доме литераторов некую экспериментальную поэтическую лабораторию, участников и главным образом участниц которой (это были, увы, уже в основном приживалки) всеми правдами и неправдами пропихивал в печать. Наконец, в начале перестройки она, преодолев всегдашнюю лень, собрала и издала замечательный поэтический двухтомник «Граждане ночи» — сорок с чем-то московских поэтов нашего и младших поколений плюс мой питерский ученик и друг (ставший другом семьи и для Оли) Коля Голь. Участие было, разумеется, предложено и мне, но я в те годы уже не чувствовал себя поэтом и, естественно, отказался. Антологию, к сожалению, постигла незавидная участь: пропутешествовав по типографиям года три (что, увы, было в начале перестройки довольно распространенной практикой), она вышла, когда ключевые имена — те же Жданов и Еременко — уже стали широко популярны и помимо нее, а значит, и ко всей книге — и к не столь известным, но не менее одаренным ее участникам — интерес оказался минимальным. Книга просто-напросто прошла незамеченной никем, кроме непосредственных участников и ряда по той или иной причине заинтересованных фигурантов. Мир вокруг Ольги съежился до размеров узкой и все редеющей компании вполне преуспевающих людей и по-прежнему не иссякающего потока беженцев и беженок из ближнего зарубежья (уже, скорее, политических эмигрантов, чем поэтических).

Но тогда — на стыке шестидесятых — семидесятых — все выглядело и воспринималось совершенно иначе. Имелся и маститый друг дома — именно что «пятидесятилетний еврей в сером костюме» — поэт (прости господи, какой он поэт) и переводчик Александр Ревич. Человек, впрочем, чрезвычайно ласковый, даже восторженный. «Мальчик мой, мы с вами оба гении», — сказал он мне при знакомстве. Главным гением для него, впрочем, был его старший друг Сеня Липкин (выведенный в романе у Кочетова под именем Моня Тишкин), чего я не понимал тогда и не в силах понять и сейчас: Липкин — крепкий версификатор с эпическим замахом «восточного переводчика», традиционно талмудического свойства мечтатель и бесспорно порядочный человек (что он доказал, в частности, в истории с альманахом «Метрополь»), но если дорога в ад вымощена благими намерениями, то тропинка на Парнас — порядочными людьми, тогда как подлинные таланты и гении чаще всего оказываются редкими сволочами. Так или иначе, Ревич был в стайке Липкина, а меня пребывание в стайке никак не устраивало.

Я возвратился в Ленинград, разнообразно утешенный и обнадеженный, вот только дорога в издательства (переводческие, о поэтических я, понятно, и не помышлял) была для меня по-прежнему закрыта наглухо. Как, впрочем, и для моих новых друзей, с которыми — с Ольгой завязалась, а с Женей — продолжилась бурная переписка. В середине октября я объявил своим студентам, что они целую неделю могут не ходить на занятия по немецкому языку (а преподавал я уже не в Текстильном, а в соседнем с ним Институте связи; глагол «werden» — основополагающий в грамматических конструкциях немецкого языка — начал сниться мне по ночам) и сорвался в Москву, к Ольге на день рождения. В стесненных жилищных условиях меня положили на раскладушке между супружеским ложем и кроваткой дочери, и я, естественно, сильно набравшись, но, для разнообразия, никому не нахамив с вечера, заснул непробудным сном.

С утра ситуация, о чем я, разумеется, и не догадывался, изменилась кардинально. Олины муж, мать и отчим ушли на службу, заведя по дороге Шурочку в детский сад, Олина сестра-студентка отправилась на занятия, а бабушка тихо кемарила у себя в комнате. Первым просек ситуацию «пятидесятилетний еврей в сером костюме» — просек и просчитал варианты. Его звонок разбудил Ольгу часов в одиннадцать:

— Топоров еще у тебя? Ну разумеется, у тебя! Пусть немедленно едет в Гослит — я уже обо всем договорился. Его ждут! Ему закажут переводы! Но только если он поедет туда немедленно!

Нет, не зря мне так нравится роман Кафки «Замок» — там описана точно такая же ситуация. Но никакому Кафке не снились фамилии мелких литературных служащих, решавших в то утро мою (а в другие дни — и другие) судьбу: Ревич отправил меня к Сановичу, а тот переадресовал к Маркович. Поехал я, правда, не один — скучно, да и боязно — и прихватил с собой Витковского. Ревич в те дни терпеть не мог Витковского и уж во всяком случае ни за что не порекомендовал бы его в издательство (в главное для переводчиков издательство «Художественная литература»!). Так что мы с Женей в известном смысле ввели в литературу друг друга, а не только он — меня, как принято думать.

Итак, мы встретились с Женей у метро «Лермонтовская» и отправились по маршруту, ставшему для меня на ближайшие двадцать лет основным, — на Ново-Басманную, 19. Впоследствии я, правда, исхитрился, петляя задворками, приходить туда прямо с Ленинградского вокзала. И Санович, и Маркович оказались (помимо того, чем они не оказаться не могли) людьми вполне милыми, во всяком случае в ходе этого первого визита. Мой друг Витковский из тех людей, с которыми хорошо есть говно, потому что тебе все равно ничего не достанется, — на протяжении двух часов он не дал рта раскрыть ни мне, ни обоим редакторам. В результате у Сановича с Маркович сложилось впечатление (вполне справедливое), что перед ними несомненно молодой гений. Что же касается меня, то, помалкивая, я прекрасно вписывался во всегдашнюю питерскую парадигму: тихий… скромный… бездарный… К тому же именно я, а вовсе не Витковский, был рекомендован Ревичем, а было ясно, что пожилой переводчик талантливого молодого не порекомендует ни за какие коврижки. Кроме — чего редактора, понятно, не знали — коврижек утренних.

Ревич ввел меня в Гослит

В годы роковые.

До сих пор в дверях стоит,

Просит чаевые, —

написал я несколько лет спустя, преисполненный черной неблагодарности. А тогда редактора (уже, впрочем, одна только Маркович) рассудили по справедливости: на дележку был предложен гэдээровский поэт Франц Фюман — неплохой и даже не противный, но откровенно второсортный. Люди, имевшие право первой ночи на перевод немецкой поэзии, — Вильгельм Левик и, прежде всего, Лев Гинзбург — им побрезговали, а значит, право распределить работу перешло к редактору Маркович. Она и распределила по справедливости: лучшие стихи — гениальному Витковскому, большее количество строк (и, соответственно, больший заработок) — бездарному, но скромному и к тому же порекомендованному ленинградцу.

Женю я как переводчик догонял стремительно, но разница между нами была исходно слишком велика, и поэтому сам процесс растянулся на несколько лет. Переводы из Фюмана лучше удались мне, и в попытке объяснить это — загадочное для нас обоих обстоятельство — я сказал ему: «Понимаешь, Женя, как оно получается. Правой рукой лучше переводишь ты, а левой ногой — я». Так оно и было: Женя в наши переводческие годы превосходил меня как версификатор, но я умел вдохнуть в заведомо посредственный текст пусть не дыхание подлинности, но нечто поверхностно с этим сходное. Его переводы поэтому восхищали, а мои — волновали.

Пятого января 1972 года прошел мой первый — и практически единственный — триумф в ЦДЛ. Успех выпадал, случалось, на мою долю и потом, но каждый раз я его ухитрялся чем-то изгадить или опошлить: кому-нибудь (а лучше — сразу всем нахамив, безобразно нажравшись, отмочив еще что-нибудь. Совсем недавно — в декабре 1998 года — на оглашении результатов премии «Антибукер» я в разговоре с Тимуром Кибировым посетовал на то, что премию-97 по поэзии не присудили Алексею Цветкову. Хорошо воспитанный Кибиров кивнул — и лишь по его внезапной — не свойственной восточному человеку — бледности я понял, что именно сморозил: пожаловался прошлогоднему победителю на то, что премию ему присудили несправедливо.

Пятого января 1972 года обошлось, за одним-единственным исключением, без накладок. Единственная же накладка заключалась в том, что, расчитавшись в отсутствие микрофона, я поневоле начал плеваться, и слюна моя по параболе более или менее регулярно опускалась на лысину ведшему вечер Левику, в чем при желании можно было бы усмотреть символический смысл и уж безусловно — преступный замысел. В Ленинграде бы меня непременно именно в этом и обвинили, но в Москве я все еще слыл тихой питерской овечкой.

В Ленинграде на регулярно проходивших вечерах художественного перевода с последующим обсуждением Эльга Львовна Линецкая почти никого не ругала, а похвалы ее звучали на диво однообразно: «Этот перевод доставил мне наслаждение». Причем хвалила она вещи ни по уровню, ни хотя бы по фамилиям (не говоря уж о вкусе) в единую систему никак не складывающиеся. Система предпочтения Эльги Львовны долгое время оставалась для меня загадкой, пока наконец не снизошло озарение: Линецкая получает «наслаждение», когда читают громко! То есть, будучи глуховата (что в ее тогдашнем возрасте было только естественно), но стесняясь в этом признаться (а тут уж срабатывала ее гордыня), хвалила то, что ей удавалось расслышать! Разумеется, я не раскрыл этот деликатный секрет, но в порядке компенсации поинтересовался однажды, какое наслаждение знаменитая переводчица имеет в виду — эстетическое, физическое, сексуальное? Но Эльга Львовна, конечно же, пропустила вопрос мимо тугих ушей.

В другой раз на редкость бездарная старая переводчица принялась шпынять юнца лет тридцати с хвостиком: он, дескать, употребил слово «седалище» не к месту, потому что, как она выразилась, «седалище — это не то, на чем сидят, а то, чем сидят!» «Мирра Абрамовна, — возразил я ей, — если следовать вашей логике, то влагалище — это то, что влагают!»

Выступали мы 5 января вчетвером: верлибрист-почвенник (именно так!) Вячеслав Куприянов, я, девица, ни имени, ни переводов которой я не запомнил, и дочь Льва Гинзбурга, ради которой все, собственно говоря, и затевалось. Вечер стал, однако же, моим бенефисом — а главное, я его, повторяю, ничем не испортил. Покойный Константин Богатырев объявил, что мои переводы из Рильке лучше оригинала — и даже это суждение не оказалось ни самым авторитетным, ни самым веским. Для меня наступило теперь в Москве счастливое время: признать уже признали, а возненавидеть еще не догадались.

Меня потащили в какие-то малого и среднего калибра салончики, из которых ярче всего запомнился один — «голубой». Наряду с литературой, главной темой здесь было недавнее попадание одного из завсегдатаев в вендиспансер. Время стояло доСПИДовское, и держатель салона, размазывая пьяные слезы, говорил: «Сколько раз я ему твердил — не живи с бабами!» В другом салоне Бахыт Кенжеев с двумя приятелями — тогда я эту мелочь пузатую не различал, но сейчас думаю, что это были Гандлевский с покойным Сопровским, — едва не побили гостя из Питера Виктора Ширали.

Дело было в жалкой комнатушке где-то на Садовом кольце у покойного Зверина, уже тогда — дряхлого старца, служившего в свое время на мелких должностях в одном из издательств. Ширали читал стихи, а слушали его плохо. Особенно плохо — троица, сидящая за шкафом. «Эй там, говно, молчать!» — прикрикнул поэт, и за шкафом стало тихо. Но ненадолго. «Я кому, говно, сказал?» По завершении вечера троица вывела Ширали во дворик.

— Вы обозвали нас говном, и за это придется ответить. Извольте драться.

— Извольте. — У Ширали были в молодости очень сильные руки. В питерском поэтическом армрестлинге он с легкостью «заваливал» нас всех, что, разумеется, доказательство относительное, но тем не менее. Я вот когда-то занимался борьбой, а Кривулин развил руки костылями. — Кто первый?

— Вы оскорбили всех троих, поэтому драться мы будем вместе!

— Помилуйте, — опешил Ширали. — Я все же не Д’Артаньян.

— Тогда извольте извиниться.

— Хорошо. Вы не говно.

— Нет, перед каждым.

— Хорошо. Вы не говно, вы не говно и вы не говно.

— А меня вы обозвали дважды.

— Хорошо. Вы дважды не говно.

— Мы удовлетворены.

Однажды, много лет спустя, некий поэт родом из Пскова, но прибывший в Москву тоже из Питера, напомнил Оле Чугай о нашей — с ним и с ней — пьянке втроем, в ходе которой он якобы сунул меня головой в унитаз и принялся отрезвлять водой из бачка.

— Неправда, — к счастью, вспомнила Оля. — Это Топоров тебя в унитаз засунул.

Но, к сожалению, не все мои приключения завершались и оставались в памяти у современников столь героически. Несколько анахронистически перескажу одно позднее (декабрь 1987 года).

Дневным поездом прибываю в Москву на день рождения к приятельнице. Поезд приходит в одиннадцатом часу — и я поспеваю, естественно, к шапочному разбору. Тем не менее в считаные минуты стремительно, в хлам, напиваюсь. Почему напиваюсь — в общем-то, понятно: в те антиалкогольные времена я пил в основном сорокаградусную лишь по определению водку (на самом деле в ней — в той, что продавалась в Москве и в Питере, во всяком случае — было от силы тридцать), а тут подали разбавленный до пятидесяти спирт. Меня погрузили в какую-то машину и увезли.

Очнулся я у себя в Средне-Тишинском (где снимал комнату в двухкомнатной квартире у пожилой еврейки с дивным отчеством Венециановна). Очнулся в койке, одетый, в мокрых сзади джинсах. По джинсам после первого испуга кое-как восстановил происшедшее. Я сидел в сугробе, ко мне подошла какая-то уголовного вида парочка, я помахал у нее перед носом деньгами (у меня были семьсот рублей) и предложил выпить, но они отказались и, взяв меня под руки, проводили до дому. Шли мы недолго, значит, в сугробе я оказался неподалеку от Тишинки. Ага, сидя в сугробе, я видел прямо перед собой Дом кинематографиста. Но каким образом я из машины попал в сугроб? Ну да, меня выкинули. Интересно кто? И как они — Наташины гости — посмели меня, Наташиного гостя, выкинуть!

Я повесил штаны на батарею, извлек из кармана бумажник, обнаружил, что у меня не взяли ни копейки, и принялся с нетерпением дожидаться часа, когда пристойно будет позвонить вчерашней имениннице. Позвонил и поделился недоумением и возмущением. Она пообещала, разобравшись, перезвонить — и действительно вскоре перезвонила.

— Дело в том, Витя, что ты на заднем сиденье решил изнасиловать Ирочку. А когда ты начал ее душить, муж Ирочки, он как раз сидел за рулем…

— Не продолжай, — ответил я. — И передай им обоим мои извинения.

Положив трубку, я нехотя оделся (джинсы, впрочем, уже высохли) и поехал в журнал «Литературное обозрение» читать корректуру своей первой статьи на темы отечественной литературы (в годы застоя я в эту грязь не лез, в этот сугроб садиться не хотел). В статье я, наряду с прочим, полемизировал с покойным Игорем Дедковым, защищая от него недавнюю повесть Владимира Маканина. И сейчас в собственной корректуре прочел: «Жаль, что Дедков не заметил техники выбрасывания, сопровождающей и обволакивающей героя повести. Жизнь выбрасывает его и на символическом уровне, и буквально — из поезда, из машины…»

О Господи, подумал я, из поезда меня еще, слава Тебе, вроде бы не выбрасывали… В очередной раз приключилось то, что я всегда относил только к собственным стихам, — я сперва описываю нечто, не имевшее место, а потом оно происходит на самом деле… Означало это, между прочим, и то, что в критику, публицистику, эссеистику, фельетонистику (хоть горшком назови!) я уже начал привносить ту интенсивность чувств, которая раньше была присуща только стихам, — а значит, скоро окончательно брошу их писать. Так вышло.

Весной я получил еще один издательский заказ (и вновь на пару с Витковским, причем по-прежнему в том же раскладе — мне побольше, ему — получше), выиграл конкурс на перевод поэм Байрона, бросил работу и выбросил трудовую книжку, меня окончательно бросила первая жена, а я, словно в отместку, прервал оба параллельных романа, летом и ранней осенью больше десяти раз попадал в милицию, осенью и зимой, пропив авансы и дожидаясь гонораров, впал в жуткую нищету; мать горевала из-за того, что я нигде не служу, свой вариант трудоустройства по-прежнему предлагали Вооруженные силы, от чего я с прежним ужасом шарахался, в Москве — и москвичи — мне не нравилось столь же активно, как в Питере, более или менее сносно я чувствовал себя лишь в «Сайгоне», где однажды появился, размахивая телеграммой «Выезжайте в Москву на съемки фильма „Генрих Гейне“. Мосфильм. Дефа-фильм». В заглавной роли, — врал я, требуя, чтобы меня поили, — в заглавной роли!

На самом деле один хитрован из ГДР задумал загодя снять к юбилею Гейне документальный фильм об отношении к поэту в современном мире — и под это дело объездить на халяву весь мир. Для пущей маскировки он решил начать с Москвы, а московские переводчики (молодые) вспомнили обо мне. Вперед я добирался своим ходом, а обратно мне выдали «блатной» билет в «Стрелу» на киношную бронь — и соседи по купе, среди которых оказалась Инна Чурикова, смотрели на меня с откровенным презрением — как на человека, сунувшего деньги проводнику.

В перерыве между съемками Витковский не вполне удачно спародировал Левика. Не вполне удачно потому, что в разгар исполнения пародии в гостиную вошел Левик. Я, в свою очередь, категорически отказывался ухаживать за дочкой Гинзбурга, губя такую естественную и, несомненно, завидную перспективу.

В «гейневский» наезд я познакомился с Сергеем Аверинцевым, изрядно меня озадачившим. Желание познакомиться выразил он сам, узнав о том, что я — один из немногих тогда — перевожу Георга Тракля. Встреча состоялась в ИМЛИ, в каком-то закутке на втором этаже. Переводы мои, не исключено, Аверинцеву понравились, потому что он рассказал мне о готовящемся «литпамятнике» и вручил список уже переведенных им самим стихотворений, попросив, по возможности, их не трогать, чтобы не дублировать переводы. В «литпамятниках», впрочем, как раз печатались и дубли, но когда перспектива издания стала реальной, Аверинцев — на пару с покойным Богатыревым — подал авторскую заявку, начисто забыв и обо мне, и о других уже появившихся к тому времени переводчиках. Правда, изъяснялся он так мудрено (я просто не знал половины слов), что, не исключено, и чего-то недопонял. Сейчас Аверинцев принял австрийское гражданство и преподает в Австрии, но слушатели лекций жалуются, что, как когда-то я, не знают половины слов и совсем не понимают мыслей. Десять лет назад, познакомившись с будущим (и бывшим) президентом Армении Левоном Тер-Петросяном и узнав о тематике его научных занятий, я — неуклюже (иначе не умею) льстя — назвал его «армянским Аверинцевым», и он скорчил такую физиономию, как будто съел горький перец. Но тогда мне было двадцать шесть, Аверинцеву тридцать шесть, и он слыл властителем дум.

— А нет ли у вас случайно с собой каких-нибудь других ваших переводов? — спросил он.

«Случайно» у меня были. Был полный перевод второй части «Часослова» Рильке, впервые выходящий в 1999 году в харьковском издательстве «Фолио».

Аверинцев принялся листать сброшюрованную машинопись. Именно листать — на каждую страницу он тратил не больше трех-четырех секунд. «Листает и листает», — с достаточным равнодушием подумал я. «А вот здесь у вас не совсем точно», — заметил вдруг Аверинцев и со вкусом процитировал соответствующее место в оригинале. «Понтит, — уверенно подумал я. — Две строчки из „Часослова“ помнит наизусть — вот и решил спонтить». Однако та же история повторилась другой раз, третий, четвертый… С ужасом я понял, что Аверинцев помнит «Часослов» наизусть. И внимательно прочитывает мою рукопись в столь сумасшедшем темпе. Я, конечно, тоже помнил «Часослов» наизусть, но я-то его предварительно (пусть и не весь) перевел. Да и осмысленно читать в таком темпе я не умею.

Считается, что механическая память такой интенсивности присуща великим шахматистам. Не знаю, не уверен. Вот профессиональные преферансисты — да, у них был в дни моей молодости такой тест: поглядеть на железнодорожное расписание (Ленинград — Выборг) и запомнить его наизусть с одного раза.

Завершив беседу, Аверинцев пригласил меня в гости. Правда, телефона не дал, так как, переехав недавно на новую квартиру, его не помнил. Адрес, правда, помнил — и станцию метро, и номер автобуса, на котором надо было ехать от метро, тоже. Не помнил, сколько остановок на автобусе: две, три или четыре.

Не запомнил он и меня — и когда, при случайной встрече в Худлите, не ответил на мой поклон, а я выразил недоумение (я этого человека вроде бы еще не успел ничем обидеть), то ответил цитатой из фильма «Андрей Рублев»: я смотрел не на вас, а на ваши переводы…

Кстати уж, другая московская история. Договариваюсь о встрече на выходе из метро с незнакомым работодателем. Да, но как нам узнать друг друга? «Седой бородатый карлик в черном кожаном пальто», — сообщаю я. Из трубки доносится сытый смешок. «А я, знаете ли, высок, темноволос, в зеленом габардиновом плаще». Встречаемся. Он узнает меня. Я его не сразу: потому что у него страшное родимое пятно во всю щеку.

Довелось мне однажды при сходных обстоятельствах с работодателем и разминуться. В Мариинском театре была задумала странная постановка: балет с мелодекламацией на немецкую музыку и немецкие стихи. Ставить его должен был балетмейстер из ГДР и потребовал он «лучшего поэта-переводчика города». В качестве такового был порекомендован я. Мы договорились о встрече на крылечке Мариинки. И полчаса ходили туда-сюда, глядя друг на друга и отказываясь друг друга признать. На его взгляд, первый поэт-переводчик города не мог быть одет, как я, а на мой (сугубо невежественный), балетмейстер не мог так сильно хромать. Балет, или, как выражаются специалисты, драм-балет, так в итоге и не поставили — правда, я не уверен, что по причине нашей «невстречи».

Для профессиональных московских поэтов-переводчиков наступали времена золотой лихорадки. Близились сроки завершения «Библиотеки всемирной литературы» (или «офицерской библиотеки», как ее презрительно называли интеллектуалы); небольшой редакционный коллектив работал ударными темпами; признанные мастера кое-как заканчивали перевод километровых стихотворных эпосов (заказ на который озаботились получить за много лет вперед); к переводу лирики, небольших поэм и прочих баллад привлекали всех, кто подворачивался под руку; а платили в БВЛ по три рубля с хвостиком за строчку. К тому же мы — двадцатипяти — тридцатилетние — делегировали в штат редакции сверстника и в какой-то мере единомышленника Алексея Парина. Сын академика и министра, биолог по образованию, полиглот, театро- и музыкоман, одаренный, хотя и чудовищно косноязычный поэт-переводчик, он со своими изысканными манерами и вкусами казался голубым, каковым, разумеется, не был. Мы с ним после некоего фальстарта в отношениях ухитрились на удивительно долгое время подружиться, чему сильно поспособствовали две общие приятельницы — ленинградка Тоня и москвичка Наташа. Это была для меня единственная в своем роде дружба — по мере сил я старался подыгрывать Парину, а так не веду себя ни с кем и никогда — и не был естественен ни в речах, ни в повадках. А когда стал естественен — дружба выдохлась. Выдохлись, правда, и литературные интересы Парина («Мы разговариваем с тобой не как двое художников, но как пара приказчиков», — сказал я ему при роковом объяснении), он стал оперным критиком (что, на мой взгляд, является не профессией, а диагнозом) и кочует с одного зарубежного фестиваля на другой. В молодости ему — при в целом пониженном градусе творческого темперамента — была присуща артистическая одержимость, что, конечно же, искупало многое. Мое подыгрывание ему и причины этого подыгрывания хорошо иллюстрирует наш фальстарт: на каком-то литературном банкете Парин предложил мне выпить на брудершафт. Поломавшись (я не люблю преждевременной фамильярности), я в конце концов уступил. А выпив, тут же сказал: «Ну что, твою мать! Завтра зайду к тебе на работу, блин, так ты уж приготовь для меня, в рот тебе, строк пятьсот!» Было это, разумеется, шуткой — но у бедного Парина полезли шары на лоб. Разговаривать и обходиться с ним следовало бонтонно — впрочем, не сомневаюсь в том, что и мою бонтонность он считал лошадиной дозой хамства, которую терпит исключительно по-дружески: просто потому, что Витя не умеет вести себя иначе.

По договоренности с Париным я переводил для «БВЛ» «Балладу Редингской тюрьмы». Именно по договоренности, а не по договору — ситуация была деликатной. Имелись безликие переводы Бальмонта и Брюсова, имелся откровенно чудовищный перевод Дейча (того самого Дейча, который в свое время требовал переголосовать резолюцию по Вильгельму Левику, шестнадцати лет от роду), но имелся и прекрасный (мастерски отредактированный Корнеем Чуковским) перевод Нины Воронель, выпавший из официального употребления, так как переводчица собралась на историческую родину. Мы с Париным договорились, что если у меня выйдет лучше, чем у Воронель, то перевод пойдет, а если хуже или вровень, то он напечатает Брюсова или, скорее всего, Бальмонта. Сроку у меня было четыре месяца, я исписал несколько толстых тетрадей — не получалось у меня решительно ничего. В конце концов пришла пора показывать Парину мой перевод — до официального срока сдачи оставалась еще неделя.

С утра в крайне скверном настроении я отправился на встречу с редактором. По дороге позавтракал в кафетерии — и, как выяснилось, совершенно напрасно. Люди на улице посматривали на меня как-то странно. Заметив это и проследив направление их взглядов, я обнаружил огромное масляное пятно на светло-серых брюках (в кафетерии я съел горячую сосиску, положив ее на кусок хлеба с маслом, причем проделал это стоя). Выглядел я точь-в-точь как юный танцовщик в фильме Боба Фосса, которого перед выходом на сцену довели до оргазма дамочки, разве что не был столь юн и очарователен. Загородившись портфелем, я ринулся в ближайший универмаг — это был Военторг, — радостно (потому что денег у меня практически не было) обнаружил там пятирублевые болгарские джинсы своего размера, переоделся в туалете, выбросил серые брюки и помчался на встречу с Париным.

Мы были тогда еще холодны, пожалуй, даже несколько враждебны: дело происходило вскоре после фальстарта на банкете. Парин раздолбал мой перевод в пух и прах, накидал пару сотен замечаний и выразил уверенность в том, что за оставшуюся неделю у меня ничего не получится. Да, я тоже так думаю, ответил я. После афронта с брюками судьба перевода волновала меня не слишком. Я засобирался в Питер, а по возвращении выдержал небольшой скандал. Дело в том, что, помимо брюк, я выбросил в Москве и одну из взятых с собой рубашек (ее расписала губной помадой наведавшаяся из Питера ко мне и, как мне тогда ошибочно казалось, только ко мне, юная барышня) — и при всей доверчивости моей второй жены, мрачно-неистощимая фантазия тещи на этот раз сумела взять верх. Одолжив у матери денег, я отправился отдохнуть в ресторан — в скромное, но горячо любимое мною заведение на Витебском вокзале. Между закуской и горячим пришла ключевая строчка «Баллады…», которую я безуспешно искал на протяжении четырех месяцев: «Любимых убивают все». За горячим пришла вторая: «Но не кричат о том». Расплатившись, я вернулся домой и за два дня заново перевел шестьсот пятьдесят строк. На этот раз претензий к моему переводу не было, да и быть не могло, — я безошибочно осознавал это.

Любопытно, что, пожалуй, самый известный свой перевод — блейковского «Тигра» — я вообще сделал за двенадцать минут. «Одиннадцать часов ноль-ноль минут», — услышал я по радио, усаживаясь за стол и размышляя над тем, чем бы заняться. «Одиннадцать часов двенадцать минут», — услышал я и, поглядев на вложенный в машину лист, обнаружил, что только что перевел «Тигра». Наверное, это и называется вдохновением: то есть когда тебе как бы нечаянно вдувают в ухо, хотя я, честно говоря, связываю с этим понятием чувства и явления куда более возвышенные.

Вокруг Парина (об этом так и не узнавшего) произошел один драматический эпизод, хорошо характеризующий переводческие нравы, правда, не московские, а как раз питерские. В Ленинграде у меня завелся поклонник — тихий и осторожный человечек, завкафедрой иностранных языков в каком-то вузе, ученик академика Алексеева, специалист по художественному переводу, — все кандидаты и доктора наук мнили себя таковыми, а он как раз только что написал докторскую. Он решил делать со мной «литературный памятник» — стихи и поэмы Джона Донна, а затем, по моему совету, пригласил к участию и Парина. И, уже по собственной инициативе, привлек моего заклятого врага Корнеева (специалист мечтал нас помирить, считал, что мы очень похожи друг на друга, и, когда я порой яростно наседал на него, жаловался: «Вот закрою глаза, Виктор Леонидович, и не разберу, кто это говорит — вы или Юрий Борисович»). С Корнеевым у него при этом состоялась прекомичнейшая беседа. Прослушав двухчасовую лекцию о Джоне Донне и получив предложение перевести «Сатиры» и «Послания» (шедшие в дополнении к основному корпусу «Песен и песенок» и «Элегий», которые переводили мы с Париным), мой оппонент и супостат заявил: «Поэта вашего я не знаю, но переводить хотел бы основной корпус!»

Корнеев был человеком разнообразно могущественным. Имелись у него партийные связи, имелись и гэбэшные (он и сам служил в органах и одно время возглавлял парторганизацию питерского Союза писателей), и моя эпиграмма на него, одна из многих — «Вновь земля дрожит, как во время оно. Браунинг лежит справа от Мильтона» — била не в бровь, а в глаз. Переводческое же его могущество — и баснословное богатство — зиждилось не только на исключительной работоспособности (притом, что и «негритянский» труд он использовал широко и внаглую), но и на элементарном подкупе. Корнеев практически держал на довольствии трех литературных чиновников: двух завредакций и «рабочего» члена редколлегии «Литературных памятников». Дело это было выгодное: если тебе заказывают, например, драму в белых стихах на три тысячи строк, то, переведя ее за две недели, ты получаешь шесть — девять тысяч. А начальник — заказавший тебе работу и у тебя ее принявший — получает на службе триста — четыреста в месяц. Ну так и отстегни ему ко взаимному удовольствию!

Любопытно, что Корнеев обвинял в подобном поведении и меня. Доказать, что ты не верблюд, трудно. «Пусть лучше Топоров расскажет нам, каким образом ему удалось напечатать сто тысяч строк!» — кричали мне на собраниях подзуженные Корнеевым полуголодные (хотя на самом деле не такими уж они были голодными) питерские переводчики. Алиби у меня имелось лишь одно: я переводил исключительно лирику и почти всегда на конкурентной основе, тогда как настоящие бабки можно было наварить лишь на стихотворной драме и эпосе, заказанных тебе лично и эксклюзивно. «Переведите двести тысяч срок, и если вы талантливы, то половину у вас напечатают», — честно, но оттого вдвойне возмутительно отнекивался я.

Одним из прикормленных Корнеевым литчиновников был и непосредственный начальник Парина по службе. Поэтому, когда Алеша лег на операцию, а Корнеев позвонил издателю Донна и, ликуя, доложил: «Вот вы работаете с Париным, а мне Грибанов по секрету сказал, что у него рак! Так что не работник он, не жилец!» — информация эта прозвучала весьма достоверно. Встревоженный издатель тут же перезвонил мне и огорошил ужасной вестью. Человеком он был несколько циничным и тут же спросил, соглашусь ли я «доделать за Париным его долю». «Я тебе, блядь, доделаю!» — крикнул я и бросил трубку.

Алеше было тогда тридцать, мне двадцать восемь, нашему издателю сорок пять, Корнееву — пятьдесят пять. «Теперь, — сказал я Тоне Славинской, — я не прощу этого человека и после его смерти. Теперь я позабочусь и о его памяти!» Что в какой-то мере и выполняю, перенося эту историю на бумагу.

Меж тем Корнеев рассказал про (к счастью, как выяснилось, выдуманный им самим, хотя, не исключено, и Грибановым) рак другому питерскому переводчику — Михаилу Донскому, а тот, будучи не только сексотом по должности, но и сплетником по натуре, понес эту историю по Москве.

Слух был еще гнуснее, чем разговоры о моей предполагаемой эмиграции, но объективно носил столь же провокационный характер. Издательские редакторы — люди служивые и осторожные: ни уезжающему, ни умирающему они заказной работы не дадут просто потому, что не захотят рисковать графиком сдачи книг. Мне, к счастью, удалось перехватить Донского (Ларин лежал в больнице), я вынужденно ввел в курс дела другого редактора БВЛ — милейшего Мориса Ваксмахера, тот вызвал Донского и пригрозил ему пожизненным «волчьим билетом». Это подействовало, сплетня, шипя, угасла. Осталась только тревога за Парина — но и она с течением времени рассеялась. После операции (кажется, это был геморрой) он пошел на поправку, расцвел на глазах, да и вообще переживал тогда лучшие годы — в творческом отношении в том числе. Издание Донна, однако, застопорилось — и в один из приездов Алеши в Питер мы позвонили издателю и попросились в гости для решительного объяснения. Сославшись на неважное самочувствие, он согласился принять нас лишь назавтра, а вечером — в разгар скандала с заглянувшей за вещами бывшей женой — лег на диван и умер. Вскоре умер и академик Алексеев, курировавший издание. Сравнительно молодым ушел из жизни и первый издатель «собственного» Донна — Б. В. Томашевский. А если учесть, что, задумав для Бродского сходный «литературный памятник» (правда, не монографического Донна, а антологию поэтов-метафизиков), сразу же умер академик Жирмунский, то получается, что от этого поэта и впрямь веет какой-то мистикой. Или переводить — и издавать переводные книги — следует молодым? Да и вообще, антиномия «Писателю в России нужно жить долго, а умереть рано» не кажется мне столь уж неразрешимой.

Быстро профессионализирующихся и становящихся вровень с подлинными и мнимыми мастерами поэтов-переводчиков неудержимо сносило в сторону от «стихотворцев оригинального жанра». Те или уходили в глухое пьяное, псевдосамиздатское (потому что запускать себя в самиздат запускали, но стихи дальше первой распечатки не расходились) подполье, либо шестерили под старшими, сильно старшими и просто-напросто старыми. Первый вариант был по преимуществу питерским, а второй — московским. Правда, и у московского варианта имелись две разновидности, одна из которых слыла более респектабельной, тогда как мне казались одинаково отвратительными обе. Шестерить под литературным начальством было занятием постыдным и далеко не всегда беспроигрышным: начальство требовало капитуляции во всех позициях и безжалостно браковало за малейшую промашку. Одна из самых завидных (с точки зрения человека небрезгливого) литературных карьер застопорилась, а затем и пресеклась при следующих обстоятельствах: поднимая бокал за маститого юбиляра, молодой да ранний от волнения всадил вилку в киевскую котлету у себя на тарелке — и струя горячего масла брызнула на привозное из Франции платье супруги сановника. По ЦДЛ прокатилась мода на однополую любовь: и одного из пробившихся в небольшое начальство застукали уламывающим начинающего стихотворца словами и жестами. Слова были: «Хочешь печататься — терпи!» Недавно этого (тогда молодого) начальника изгнали с насиженного места, и он завопил о гонениях на демократов. Произошло это осенью 1998-го, а сакраментальная фраза была произнесена в начале семидесятых. У шестерок существовала своя иерархия, и порой можно было наблюдать забавное зрелище: важно и чинно шествует по ЦДЛ какой-нибудь литературный начальник, за ним, неся портфель начальника, следует шестерка, а за шестеркой, неся ее — шестерочный — портфель, шестерка шестерки. Свой портфель шестерка шестерки оставляла в таком случае за столиком у приятелей, и его если не крали, то самым тщательным образом — на предмет наличия бутылки — проверяли.

Это была — прямая и грязная — дорога в Союз писателей, в издательства, в редакции толстых журналов, на совещания молодых и всевозможные недели и месячники «блядских литератур». Но существовала и другая — она проходила через второсортные салоны, а главным образом — через квартиры (а для многих — и через постели) либералов-шестидесятников. И здесь уж шестерили самозабвенно, влюбленно и бескорыстно. Вспоминаю недавно ушедшего детского поэта Валентина Берестова — в юности он шестерил у Маршака, а набрав весу, принялся и сам косить под Маршака, заставляя при этом шестерить на себя молодежь. Впрочем, в либеральных кругах заставлять шестерить не приходилось. «Сама, сама…» Помню, как лебезил перед Берестовым — перед тошнотворным «дядей Валей» — юный и невинный с виду (а девственностью разума он отличается до сих пор) Андрей Чернов: «Дядя Валя… а вот расскажите…» Дядя Валя, поломавшись, рассказывал какую-нибудь чепуху. Все слушали ее по второму разу, по третьему, а Андрей Чернов — наверняка в сотый, но требовал рассказать и в сто первый — для этого, и только для этого, и держал его при себе «дядя Валя». Ревнивые жены литераторов, неотступно следующие за мужем повсюду, обречены выслушивать одну и ту же историю сотни раз, но они хотя бы не подбивают мужей на все новые байки. Чернов вел себя иначе, а вслед за ним — и подоспевший из Питера Яснов. Что-то им в конце концов от «дяди Вали» перепало (или не перепало), сказать не возьмусь, — но видеть такое, не говоря уж о том, чтобы в нем участвовать, было совершенно невозможно. А «дядя Валя» имелся вовсе не в единственном числе, на каждые две-три писательские квартиры был и сосал кровь молодежи свой «дядя Валя»; хуже того, все «дяди Вали» держали общую мазу — эта коллективная (а на деле сугубо мафиозная) маза и была литературной жизнью либерального шестидесятничества.

Любопытен помянутый в предыдущем абзаце Андрей Чернов. Ласковое теля двух маток сосет: Чернов, на свой замысловатый лад, пересосал целое стадо. Глухой литинститутский невежда, он сочинял поэму про Наташу Ростову, не озаботившись предварительно прочесть «Войну и мир»: жена Коли Голя, школьная учительница и репетиторша, подробно пересказывала ему эпизод за эпизодом. Потом он прочел «Слово о полку Игореве» — и в дурную голову втемяшилось, будто оно написано рифмованными стихами. Перелопатив «Слово», он с этой хохмой отправился в Питер к академику Лихачеву — и был, разумеется, обласкан. Ехали мы тогда вчетвером в дневном поезде: он, я, Коля Голь и Миша Яснов. Пили портвейн — и Чернов всячески подсовывал мне свой трактат о рифмах в «Слове». — «Да не буду я читать эту херню!» — «Но почему херню?» — «Потому что „Слово“ не может быть написано в рифму по определению!» — «По какому такому определению?» — «„Слово“ сочинил Карамзин, в подражание Оссиану, а Оссиан написан без рифм, вот почему!» — «А кто такой Оссиан?» Кто такой Карамзин, Чернов знал или думал, что знает.

Потом он разыскал на окраине Питера скотомогильник — и объявил, что обнаружил захоронение казненных декабристов. Потом дописал несуществующую главу «Евгения Онегина». Потом написал за Собчака книгу «Хождение во власть», само название которой было — на выбор — безграмотно или пророчески обидно: ведь «хождение» означает путь туда и обратно. В книге «Хождение во власть» университетский краснобай («Делом будем заниматься или доцента Собчака слушать?» — такая реплика звучала на заседаниях кафедры постоянно) и жуликоватый стряпчий по бракоразводным делам со вкусом — прямо на первой странице — цитирует стихи дяди Вали Берестова! Потом Чернов и сам занялся политикой, организовав вместе с бесследно впоследствии исчезнувшим жуликом Марком Горячевым (то ли его убили, то ли в бегах) партию христианско-демократической ориентации. Христиане, Увлеченные Йогой — как окрестил их, радуясь аббревиатуре, ваш покорный слуга. Все эти годы и десятилетия Чернов мотался между Москвой и Питером, как в бездонной литературной проруби, получил наконец года два назад занятие по уму — вести телепрограмму в «Новой газете», но не справился даже с ним. Зато выпустил сборник графоманской лирики у Марии Васильевны Розановой, падкой — вопреки собственной ершистости — на простую лесть. А ведь Чернов — далеко не худший и наверняка не самый подлый из тех, в кого — под давлением властей, под ласковым гнетом шестидесятников, но и по собственной воле — один за другим превращались московские стихотворцы моего поколения. В переводе тоже было грязно, но как-то по-другому — честней, что ли.

Московский поэт в массе своей отличался от питерского разительно. С одной стороны, точно так же люмпенствовал, точно так же просил попить, «а то так кушать хочется, что и ночевать негде», впиваясь как клещ в каждую, у которой водились деньжата или связи, — но, взяв у нее наутро рубль или трояк, питерец плелся через пивные в «Сайгон», а москвич брал такси и ехал в ЦДЛ, чтобы подкормиться за чьим-нибудь пьяным столиком в Дубовом зале. Ближе к ночи питерец оказывался в вытрезвителе или в новой постели (каковой порой служили чердаки и подъезды), а москвич сидел за чаем у очередного шестидесятника, томясь, слушал его вирши и ждал, когда же предложат почитать самому. Питерские поэты женились на дамочках, у которых был спирт (медсестрах, программистках, биологинях), а московские — на дамочках, у которых имелись квартира и папа. Стандартной московской невестой была профессорская или писательская дочь в двухкомнатной отдельной квартире с трехлетним ребенком от первого (неудачного) брака, живущим у бабушки с дедушкой. К тому же москвичи постоянно ругали на чем свет стоит Вознесенского с Евтушенкой и столь же постоянно рвались к ним в гости или хотя бы за столик.

Мы, переводчики, стали взрослыми; поэты — и московские, и питерские — ходили в мальчиках до сорока-пятидесяти, а потом внезапно превращались в старичков. Когда мои ровесники-поэты превратились в старичков (но вовсе не из-за этого), в стране началась перестройка.

В конце восьмидесятых, прорвавшись наконец в вожделенный Союз писателей, что давало в тогдашнем обществе примерно подполковничий статус, я принялся стремительно наверстывать упущенное. Объявив, в частности, что вычитаю из своего биологического и социального возраста пятнадцать лет застоя, — и став таким образом двадцатипятилетним. Мою теорию о «минус пятнадцати» с особым энтузиазмом подхватили ровесницы и младшие ровесницы. Впрочем, никаких личных амбиций у меня тогда как раз не было (во всяком случае, я уверял себя в этом), мне всего-навсего хотелось помочь другим. Я занялся тем, что с некоторой натяжкой можно назвать социальной реабилитацией, каковой, на мой взгляд, подлежали поэты моего поколения, именовавшегося «задержанным», а также несколько последующих, которым не дали развиться естественно не только внешние обстоятельства, но и сами по себе «задержанные». Ситуация для них складывалась, пожалуй, еще более унизительная, чем прежде, — по меньшей мере у нас, в Питере: унылые графоманы из бюро секции поэзии — какой-то Ботвинник, какой-то Фоняков, какой-то, прости господи, Левитан — «анализировали» на вступительных вечерах творчество Виктора Кривулина и Олега Охапкина, Елены Шварц и Елены Игнатовой, Геннадия Григорьева и Николая Голя, решая, кого в свой цех брать, а кого не брать. О ленинградской секции поэзии, насчитывавшей сто человек (сейчас их, наверное, вдвое больше), я написал статью «Серая сотня», в которой справедливо предположил, что вынесенная в название статьи неформальная организация — хотя бы применительно к литературе — куда опаснее, чем сотня черная.

Особых иллюзий я, правда, не питал. Однажды я проводил некий молодежный литературный форум — и на второй день, отведенный под дискуссию, вдруг выяснилось, что для дискуссии отсутствует главное — тема. «Тема сегодняшней дискуссии, — сформулировал я, — заключается в том, почему ваши стихи, даже когда вам удастся издать их за свой счет (а все бредили тогда идеей издания за свой счет — считалось, будто это разрешит все проблемы), никто все равно не будет читать». Поэты возроптали, гость из Москвы (покойный прозаик Петр Паламарчук) попробовал было порассуждать о Христе, но всем хотелось говорить только про издания за счет автора.

Мне же казалось диким не столько издание, сколько профессиональное или псевдопрофессиональное «промышленное» стихописание: когда после завтрака в Доме творчества поэты расходятся по комнатам и из каждой пулеметом принимается трещать пишмашинка — и трещит до обеда. Поэтам-неформалам (как, впрочем, и представителям «серой сотни») хотелось именно этого: трещать на машинке и зарабатывать никому не нужными виршами на более или менее сытую жизнь. И не столько пестовать, сколько жучить реальную поэтическую молодежь, которая — потому что деваться ей все равно некуда — запросится в шестерки к сорокалетним. Это была зеркальная копия армейской дедовщины — со своими дембелями, дедами, сынками и внуками и с великим множеством психически ненормальных людей, которых преступным образом не забраковала призывная комиссия. Я видел все это, пытался исправить — и на какое-то время мне это удалось.

Мое положение было, конечно, совершенно уникальным. Собственных поэтических амбиций у меня не осталось. А некий вес — литературный, моральный, психологический — имелся. Я был материально независим (густо шли и перепечатывались переводы) и практически не имел врагов, кроме совсем стушевавшихся питерских переводчиков и бессильной «серой сотни». Существовали, конечно, и какие-то другие напряжения, претензии и обиды, но сводились они к легко устраняемым недоразумениям. И, в то же самое время, я был заведомым одиночкой — я не входил в круг или, вернее, в круги, формирующие общественное мнение (в круги «имагологов», по определению чешско-французского писателя Кундеры), и не желал в них входить по соображениям как принципиального, так и гигиенического свойства. Все, что я замышлял сделать, — а замышлял я ни больше ни меньше как некую «поэтическую весну» года на два, на три — мне предстояло совершить в одиночку. Что не могло не вызвать новых претензий и обид.

Задача заключалась в том, чтобы, как говорят социологи, «вывесить табло». Свести на одном поле поэтов разных поколений, направлений и судеб, предоставив равные возможности каждому, — и посмотреть, что из этого получится. Я начал выпускать в ежедневной газете «Смена» поэтическую серию «Поздние петербуржцы», попасть в которую сразу же стало лестно и страшно, а не попасть — позорно и немыслимо. Одновременно пошли поэтические вечера «поздних петербуржцев».

Книгой антология «Поздние петербуржцы» вышла лишь весной 1995 года, когда литературная общественность города уже додумалась до того, что единственным эффективным средством борьбы с Топоровым является бойкот или, если угодно, искусственный офсайт, и даже на протяжении какого-то времени сумела сыграть по придуманным ею правилам — и, соответственно, ничем, кроме библиографической редкости, «Поздние петербуржцы» не стали и стать не смогли. Разве что оказались двойным памятником: и стихам лет застоя, и поэтическим надеждам периода перестройки.

Моим главным изобретением стали «контрастные вводки» к подборкам стихотворений. Если и комплиментарные, то комплименты эти приходилось терпеть стиснув зубы. Я придумал некую формулу, где в числителе был талант, в знаменателе успех, а в качестве поправочного коэффициента выступала судьба. Врезки и льстили, и обижали одновременно, но от них перекидывался мостик к стихам — не как к слепому собранию текстов, но как к живой (или умирающей, истекая кровью) биологической массе. Чтобы не быть голословным, приведу две-три врезки наугад.

«Любители Ильфа и Петрова, писателей ныне немодных, а кое-кем за издевательство над интеллигенцией и поругиваемых, восхищаются Остапом Бендером и смеются над Михаилом Самюэлевичем Паниковским, не замечая, что великий комбинатор и незадачливый старый аферист, как сказал бы Маяковский, близнецы и братья. Бендер боится стать Паниковским. Паниковский мечтает походить на Бендера.

Поэта Генделева зовут Михаилом Самюэлевичем. Внешне он походит на араба, что по приезде в Израиль принесло ему известные неприятности. Правда, в долговую тюрьму он попал не поэтому. Здесь, в Питере, его не часто обзывали по национальности: не похож, да и порой драчлив; сам же он усиленно разрабатывал еврейскую тематику, пытаясь выдать нелюбовь к нормам русского языка за местечковую софическую премудрость. Оставаясь при этом поэтом талантливым, человеком предприимчивым, однако же чрезвычайно невезучим, он ругался с Шурой Балагановым, временно коалировался с Адамом Козлевичем, влюбленно и завистливо интриговал против Остапа Бендера. Безуспешно искал чужие миллионы и собственного издателя.

Сейчас Генделев говорит, что не эмигрировал, а вернулся на историческую родину. Как скажешь, Миша, как скажешь… Тем более, что в итоге он стал Президентом Иерусалимского литературного клуба и в таком качестве приезжает в родные палестины (если это выражение в данном случае уместно).

Генделев — ему сорок — был в своем поколении не первым и не вторым, а, скажем, седьмым, одиннадцатым, шестнадцатым. Тем не менее как поэт он состоялся. В отличие от второго, десятого, пятнадцатого и почти всех остальных. Отъезд в Израиль, тамошние реальные трудности, подлинное, а не придуманное одиночество, служба в армии и война в Ливане (а в какой-то мере, конечно, и поездки по миру, в какой-то мере и легкость с публикациями) дали ему то, что отсутствует у большинства его сверстников и былых земляков, — судьбу, путь, вынужденное, но потому вдвойне заслуженное мужество. Паниковский процентов на восемьдесят превратился в Остапа Бендера.

И стихи его — израильские вариации на киплинговскую тему и на киплинговские ритмы, — написанные по-русски и не только для новых соотечественников, но и для былых соперников по петербуржской поэзии, обладают самодостаточностью, прелестью и новизной» (26.10.91).

«Полина Беспрозванная живет словно по американским стандартам. На берегу океана. В маленьком городке. У нее трое детей. И работа в Кольском филиале АН СССР. И два крошечных сборника стихов, изданные американскими тиражами: пять и две тысячи экземпляров. И широкая известность у пяти-шести питерцев и двух-трех москвичей.

А ведь мерзко, должно быть, в северном городе Апатиты! Да и троих детей воспитывать в наших условиях — подвиг. Да и Мурманское книжное издательство — это, согласитесь, не „Ардис“. Мудрено ли, что стихи Полины практически не доходят до читателя? Мудрено, что она вообще их пишет.

13 декабря этого года исполняется двадцать лет со дня гибели руководителя литературного клуба „Дерзание“ Алексея Адмиральского. А питомцы этого клуба только начинают публиковаться. Не в последнюю очередь это объясняется и тем, что здесь учили — и учились — писать и жить честно.

Полина — воспитанница клуба. Она принадлежит к тому же поколению, что и представленные уже в антологии Николай Голь и Геннадий Григорьев. И не прерывала с ними и еще кое с кем из наших земляков душевного и творческого контакта.

Ее крошечные сборники не похожи друг на друга. То ли это два периода творчества, то ли (скорее) разница объясняется тем, что первый вышел шесть лет назад, а второй — в прошлом году, когда цензура устала, как караул Учредительного собрания. Впрочем, ничего крамольного и по давним меркам в стихах Полины нет. Кроме, разве что, не модных еще в ту пору медитаций на религиозные темы. Рецензентом обоих сборников (то есть человеком, благословившим их на издание) выступал Александр Кушнер, и мне приятно отметить, что он сделал доброе дело.

Замкнутость, одинокость духовного мира, почти мономира, ледяной простор Заполярья и традиционная питерская культура — вот три точки, соединив которые линией можно получить некую условную геометрическую фигуру, тождественную творчеству поэтессы. Некоторая небрежность, несделанность отдельных слов и строк, невнятность иных замыслов идут, мне кажется, не от провинциализма или, допустим, непрофессионализма, а от трепета перед „последней прямотой“ (по слову Мандельштама), помноженного на тютчевское неверие в адекватность „изреченной мысли“» (9.11.91).

«В одних странах принято левостороннее движение, в других — правостороннее, и ничего — ездят… Когда началась перестройка, люди поумней сразу же вспомнили и применили к горбачевским новациям давний анекдот: используя положительный опыт Запада, мы, в порядке эксперимента, переводим на левостороннее движение второй и четвертый таксопарк…

Результаты чего видны сегодня всем.

Не лучше сложились дела и с отечественной словесностью, отечественной культурой. Индивидуальной метафорой чего является, в частности, не только судьба, но и место жительства поэта Петра Чейгина. Живет он в центре города — на бывшей Итальянской, потом — Ракова (кто такой этот Раков?). Сейчас по нечетной стороне она называется Итальянской, по четной — Ракова. Так, пятясь раком, вползаем мы в Италию Ариоста, уже порядочно охрипшего, а власть по-прежнему отвратительна, как руки брадобрея.

Петр Чейгин — поэт видный, а человек странный. Мягко говоря. Впрочем, с большим недоверием следует относиться к „нормальным людям“ во пророках, то бишь во поэтах: лгут они, лукавят, не стихи пишут, а лобзиком выпиливают.

Издавна принято подразделять поэтов на „певцов“ и „творцов“, выделяя в их творчестве то мелос, то, соответственно, логос. Есть, правда, и третий тип, в антологии „Поздние петербуржцы“ уже представленный, ориентирующийся в большей мере на фаллос… Чейгин однозначно принадлежит к „певцам“: суть его постоянных, достаточно интенсивных раздумий остается невнятной, как у рок-барда, музыка стиха, — особая, статуарная, почти скульптурная музыка завораживает. Одна из лучших поэтических книг современного Запада называется „Неподвижные стихотворения“ — так мог бы с не меньшими основаниями, чем Готфрид Бенн, назвать свою до сих пор не изданную книгу Петр Чейгин.

Двадцать лет работы в поэзии — небольшая подборка в альманахе „Круг“. Таково уравнение, от которого веет летейским холодом. Сейчас Чейгин, сорокачетырехлетний питерский сторож, один из ведущих поэтов так называемого „задержанного“ поколения, готовит первый сборник. Издателя для него ближе, чем в Париже, — и это в наши-то дни — не нашлось.

Еще Чейгин огородничает. И это хорошо: когда поэты-лауреаты из разваливающегося Союза писателей выйдут на улицу или на паперть просить милостыню, он наверняка оделит их картофелиной и пучком морковки» (4.07.92).

Имена Генделева, Беспрозванной, Чейгина я выбрал здесь наугад, но из одного ряда. Из полуроты талантливых поэтов и неудачников «по жизни», реабилитацию которых, собственно, и вознамерился осуществить. Но, разумеется, такое «табло» не могло не привлечь и имена заслуженно или не совсем заслуженно знаменитые, здешние и — по тогдашней моде — эмигрантские. И здесь контрастные вводки звучали порой уже откровенно оскорбительно. Прочитав вводку к своим стихам, высоко ценимый мною Глеб Горбовский — впервые после семнадцатилетнего перерыва — запил, а затем перепосвятил мне стихотворение 1956 года «Кладбище». Александр Городницкий и вовсе захотел получить врезку на предварительную цензуру — после чего в антологию, разумеется, не попал: не с его-то талантами выкобениваться. «Вот вы, Витя, ко всем такие замечательные вводки пишете, а ко мне — такую скверную», — заметил надутый, как используемый в качестве воздушного шарика презерватив, Дмитрий Бобышев. «Ну, ты еще, положим, про меня не читал», — возразил ему добродушный Владимир Уфлянд. Но, конечно, чем популярнее становилась моя антология, тем сильней ненавидели меня те, кого я туда не включил.

Правда, по принципиальным соображениям не включил я только одного поэта — Александра Кушнера. Слово, не обеспеченное чувством, унылая имитация перманентного вдохновения, погоня за строкой (потому что за стихи платят или когда-то платили построчно) — все это присуще, конечно, не одному только Кушнеру, но именно его творческое (антитворческое) поведение и стало для меня неким отрицательным эталоном: если самого Кушнера я в антологию не включил, то у многих других поэтов регулярно выгребал из подборок все вялое, высосанное из пальца, бессмысленное, кушнерообразное. Меж тем сам Кушнер мало-помалу превращался в пахана питерской поэзии, обрастал премиями, начал примериваться к Бродскому, а после его смерти тихо, но внятно объявил: мы с Иосифом — ровня, да и вообще товарищи. — «Амбарный кот — тебе товарищ», — чуть ли не из могилы успел возразить Бродский. Я подробно развил эту мысль в статье «Похороны Гулливера». Да и не амбарный кот — а амбарная мышь.

Труднее объяснить, почему в антологии не оказалось Елены Шварц, талант которой я высоко ценю. Но не готов носиться с поэтессой как с писаной торбой — а иных правил общения, в том числе и профессионального, она не признает. Нескольких поэтов я просто недоглядел, еще нескольких — не успел напечатать: проснувшись однажды утром, я неожиданно для себя понял, что антологию пора прикрывать, — и тут же прикрыл. Прошла пара лет — и на нее нашелся издатель: подсуетился мой неутомимый помощник по составлению антологии Максим Максимов, работавший тогда завотделом культуры в газете «Смена», а затем перешедший в Бюро журналистских расследований — и весьма своевременно: в литературе и в искусстве уже вовсю расцвел криминал. И до 17 августа 1998-го цвел нал — естественно, черный.

На память об антологии у меня осталось глубокое отвращение к поэзии как к таковой — идущее с годами на убыль, но не так стремительно, как хотелось бы стихотворцам, по-прежнему подбрасывающим мне в почтовый ящик сам-себя-издатские сборнички. Которые я из принципа не читаю. А когда сборник дарят мне при личной встрече, в очередной раз рассказываю анекдот о гинекологе, убившем цыганку: когда после тяжелого рабочего дня он возвращался домой, она стала приставать, что за три рубля покажет… Если же всерьез, то, как мне кажется, поэтическая весна, как правило, совпадает с политической (только на моей памяти такое случилось трижды) и выдыхается вместе с нею. И остаются имитаторы, остаются служивые — или в наши дни валютные — стихотворцы, остается обслуживающая их на тех же договорных началах критика — а вот поэзия умирает. Антологию я прервал (напечатав последним раннего Бродского) в сентябре 1992-го…

Со второй половины семидесятых мои набеги на Москву («Я езжу туда, как оброчный мужик — на заработки», — объяснял я жене) стали чуть более редкими и гораздо более мучительными. Определился и сильно профессионализировался круг знакомств: друзья стали работодателями, а работодатели — друзьями, и хотя я для сохранения независимости стремился получить заказную работу не менее чем в шести местах, некоторая унизительность в моем положении проскальзывала. Определявшаяся, в частности, и тем, что меня уже никто не «открывал», никто со мной не носился, обозначившийся тогда уровень казался даже людям, хорошо ко мне относящимся, моим пределом, да и сами по себе переводы все чаще оказывались повторением пройденного. К тому же, по питерской привычке, я дружил с людьми, друг с другом враждующими или с недавних пор враждующими, — они использовали меня (сплошь и рядом втемную) как распространителя информации и запутывали во всяческие интриги делового, личного и отчасти матримониального свойства. Не говоря уж о пустых московских обещаниях, которые я до поры до времени воспринимал буквально. И об удивительно неудобном статусе нечлена Союза — меня даже в ЦДЛ не пускали, потому что, бывая наездами, я не примелькался дамочкам на входе. Членство в Союзе давало тогда переводчику весьма немногое, но зато нечленство мешало изрядно: редактор, вознамерившийся заказать мне нечто серьезное, каждый раз вынужден был объяснять начальству, почему заказ получаю именно я, даже не член Союза.

По двум ассоциациям припоминаю такой эпизод — в Ленинграде и уже в бытность мою членом вожделенной организации. В писательском кафе прозаик Валерий Попов уважительно показал мне своего ровесника, пятидесятилетнего жилистого и плешивого мужика, попивающего кофе за соседним столиком. «Первый х… Союза писателей», — сообщил мне председатель бюро секции прозы. «Не-а, Валера, — возразил я. — Девочки говорят, что вот он!» И указал на человека за третьим столиком — двадцатилетнего поэта атлетического сложения, который за обе щеки уплетал «жаркое в горшочке». Реакция Попова меня удивила. Явно расстроившись, он воскликнул: «Но он же даже не член Союза писателей!» — «Помилуй, Валера, сказал я ему, твой х… тоже не член». (Что было сущей правдой — пятидесятилетний работал у нас то ли экспедитором, то ли эвакуатором.)

Еще в начале семидесятых Яснов (тогда Гурвич) пересказал мне со слов Эткинда такую историю: «Приезжаю в Москве к Леве Гинзбургу, — с возмущением поведал теоретик перевода своему любимому ученику и несостоявшемуся зятю („Если б Гурвич научился с языков переводить, он на Кате бы женился или с Машей стал бы жить“), — а Левка Гинзбург в одних трусах на диване валяется, яйца наружу, даже не прикрыл».

В парах Гинзбург — Эткинд и Витковский — Топоров просматривался определенный параллелизм, поэтому история запала мне в душу. И комнату я в Москве снял чуть ли не с первых денег в основном затем, чтобы Витковскому (или, если угодно, собирательному Витковскому) никогда не вздумалось валяться передо мной «яйцами наружу». Тем более что нас с Женей в молодости совершенно безосновательно подозревали в гомосексуальной связи.

Первую комнату (как и последнюю) я снимал в двухкомнатной квартире у еврейской старушки — и оба раза на Тишинке. Первая старушка отказала мне через месяц — нужны ей, оказывается, были не столько деньги, сколько уход и общение. Первого я не умел, на второе у меня после московской литературной жизни не оставалось сил.

Москвичи всегда поражали меня плотным распорядком дня. Жена, служба, баня, ресторан, театр, любовница, деловые встречи в промежутках — все это среднестатистический москвич успевает за день. Для меня это расписание на неделю. В молодости энергии было больше — и, прибыв в столицу, я три дня жил как москвич, потом два дня лежал в лежку, потом снова три дня жил как москвич, и так далее. Сейчас приезжаю и лежу в лежку в гостинице, выбираясь оттуда раз в день, только в одну сторону — и непременно на такси. А в Питере я еще по-прежнему кое-как.

Вторая комната — тоже в двухкомнатной — оказалась на Ленинском проспекте, возле магазина «Тысяча мелочей», который вскоре после моего проживания там чуть было не взорвали смышленые восьмиклассники. Здесь не было телефона, но имелись дополнительные удобства: я жил в одиночестве. Хозяйка жила в другом месте и лишь раз в неделю, вечером по пятницам, приводила сюда женатого любовника. Вечерами в пятницу я, преодолевая всегдашнюю застенчивость, прорывался в ЦДЛ и заказывал пресловутый шницель по-министерски.

Жилось мне там неплохо года полтора (а жил я тогда по системе десять дней в Москве, десять в Питере), квартиры меня лишил будущий академик Лаврушка, которого я пустил пожить в свое (и своей хозяйки) отсутствие, наказав перед отъездом выключить холодильник (потому что хозяйка, сославшись на поломку, велела мне не включать его вовсе). Покидая квартиру, брюсо- и беловед оставил мне на кухонном столе послание, которое нашла, а затем предъявила мне возмущенная владелица:

«Дорогой Витя! Спасибо тебе за гостеприимство. Холодильник, как договорились, отключил, а под него замел три тарелки, которые разбил нечаянно. Мне могут прийти письма от Тани — посмотри в почтовом ящике, я его взломал. Если придут — перешли по Таниному адресу в Игналину. Твой Саша».

Все это, однако, было полгоря. Горе же заключалось в том, что, уезжая, Саша не закрыл окна. Квартира находилась на высоком втором этаже над гастрономом, и в нее, естественно, забрели — и радостно поселились — несколько десятков кошек. Избавившись от них и от следов их пребывания, хозяйка отказала мне от дома с неуместной яростью. С вдвойне неуместной — ведь, как она не преминула мне с гордостью сообщить, женатый любовник был наконец разведен и подведен под новый венец. «Конечно, жилец мне все равно не помешал бы, но только не после этого!»

Третью квартиру — отдельную, однокомнатную и с телефоном, правда, в Бескудникове, — мне подыскала по прочитанному на рынке объявлению московская поэтесса (и кошатница) Саша Спаль. Хозяином оказался инвалид войны первой группы, стационарно лечившийся от алкоголизма. Время от времени он сбегал из больницы, брал у меня на бутылку и, будучи человеком честным, продлевал срок аренды еще на неделю. Все бы хорошо, но, увы, мой квартировладелец оказался не только алкоголиком, но и ловеласом. Круглыми сутками и практически беспрерывно в квартире звонил телефон: «Володя, это ты? Нет, а где он? В больнице? А ты кто, милый? Неважно? Ну неважно так неважно, я сейчас к тебе приду…»

Ни одна, к счастью, так и не пришла, но при одной мысли о том, каковы должны быть подруги инвалида войны первой группы, лечащегося от алкоголизма, меня бросало в дрожь — и через пару месяцев я оттуда ретировался.

Следующей хозяйкой оказалась тридцатисчемтолетняя дамочка, ежевечерне (а точнее, еженощно, потому что возвращаться я старался попозже) заводившая меня на кухню, где ночевала (а во второй комнате ночевал пятнадцатилетний сын), и все вновь и вновь рассказывавшая о том, как накануне, в дни Московского кинофестиваля (1977 года), ее в собственном подъезде изнасиловали пять подростков. Рассказывала она во всех подробностях, и каждый раз, когда доходила до третьего насильника, халат на груди распахивался, и тесную кухоньку заполняли два матовых шара довольно привлекательных очертаний. Я держался прекрасным Иосифом (сам удивляюсь почему — а точнее, потому, что не люблю подворачивающегося под руку) — и рассказы Верочки становились все более постмодернистскими: теперь она повествовала о том, как во всех деталях — и не по одному разу — выуживали у нее процедуру группового изнасилования бесстыдные милиционеры, которых она тщетно подзуживала возбудить дело… Я прожил у нее полтора месяца, после чего обходился без московского жилья целых девять лет.

В гостиницы меня, человека с улицы, не пускали. Правда, одно время я повадился ездить в пятидневную экскурсионную поездку, обеспечивавшую за весьма умеренную плату билет в оба конца и пять ночей в двухместном номере на Беговой, — но это был тур для молодоженов, и меня тамошние портье сильно не любили. Швейцар, наоборот, любил — я имел обыкновение будить его, барабаня железным рублем по стеклянной двери.

Останавливаться у друзей было бессмысленно — все они ненавидели друг друга, а обойти с непременным визитом в каждый набег надо было всех. Пьяным возвращаться от врагов к врагам — и заваливаться в койку — такое при всей моей бестактности было бы перебором. Правда, питерская приятельница Сонечка, перебравшись в Москву, обзавелась здесь двумя мужьями — и в крайнем случае можно было заночевать по любому из этих трех адресов. Дело осложнялось тем, что Сонечка перманентно «разменивалась с улучшением», адреса и телефоны менялись и терялись, а закончила она московское поприще (выйдя замуж за немца и переехав с ним в Прагу) владелицей хором в цекашном доме у метро «Таганская».

Сонечка в конце концов и нашла мне мое последнее пристанище — у Венециановны, но произошло это много лет, браков и черт знает чего еще спустя — произошло в аккурат за месяц до Чернобыля. А пока на дворе стояла вторая половина семидесятых, цвел дейтант, неумолимо иссякала Библиотека Всемирной Литературы, друзья — как я не без зависти отмечал — один за другим превращались в преуспевающих обывателей, а у меня подходило к концу преуспеяние, тогда как обывательством, увы, так и не начинало пахнуть. На меня — несколько неожиданно — на собрании московских переводчиков пошел войной Лев Гинзбург, за меня героически заступился Асар Эппель. Гинзбург тут же выкинул Эппеля из группы «писательского туризма» в Италию, и дискриминированный Асар отправился в Прагу, где ему чрезвычайно понравилось, о чем (как и о собственном героизме) он не замедлил мне сообщить при встрече. «Запомните, Витя, если вам будут предлагать Рим или Прагу, Париж или Прагу, выбирайте Прагу! Выбирайте не раздумывая!» В ответ я напомнил Асару анекдот о трех евреях: первый на лето жену отправляет в Ниццу, второй — в Винницу, а третий — в задницу. Я определенно был третьим.

Скептик, безбожник и фаталист, я придерживался и придерживаюсь двух различных версий собственной судьбы одновременно. Согласно первой (оптимистической), меня ведет по жизни в соответствии с заранее намеченным маршрутом: не я его выбрал, не я определил скорость на различных участках, да и поразительную схожесть, саркастическую повторяемость горок, рытвин и завалов, туннелей и хлябей, сорванных стоп-кранов и ободранных в кровь ладоней задал тоже не я. Оптимистичность этого варианта — в иррациональной вере, что маршрут куда-то ведет… Согласно второй (иронической), все происходит точно так же — вот только сел я не в свой поезд. На той же платформе — но на другой путь. И параллельно шли составы только до Бологого, а дальше один из них (тот, в котором по ошибке оказался я) начал все круче и круче забирать куда-то в сторону, в степь, — хотя и рельсы там проложены точно такие же, и станции обустроены, и бабки на перронах пивом торгуют… И лучше всего лечь на полку и заснуть (или в более радикальном настроении — выброситься из окна), но — во избежание и того и другого — я навожу порядок в бумагах, припасенных для Москвы, сочиняю новые, обдумываю и мысленно произношу убедительные, слишком убедительные речи по гипотетическим поводам, которые так и не возникнут, — а поезд уже по всем расчетам подходит к Твери, только на станционном здании, над вывеской «Ресторан», значится почему-то пугающий топоним Тмутаракань… «Интересно, какая в Москве погода?» — обращаюсь я к дорожному спутнику или спутнице. «А хрен его знает», — отвечают мне, — но и этот ответ не означает ровным счетом ничего в плане локализации местопребывания и маршрута. «А когда прибываем?» — с нарочитой неопределенностью спрашиваю я и слышу в ответ столь же двусмысленное: «Запаздываем». Ну это я и сам знаю, что запаздываем, — да только куда?

Оглядываясь назад, я вижу, как близок был к тому, чтобы превратиться в одного из них — «пятидесятилетних евреев в серых костюмах» — с выгодной работой и хорошей квартирой, с машиной, дачей, собакой, женой и любовницей на отлете, со смутно-либеральными взглядами и ярко неутоленными амбициями, с турпоездками вчера и лекционными турне по тому же зарубежью сегодня, с книгами и внуками, со спутниковой антенной и продуманно — двухъярусно — составленным баром: первый ярус для случайного гостя, второй — для важного. Строго говоря, все это — или почти все — я уже проходил. Правда, вразброс и с карнавальным ощущением невсамделишности происходящего. «Ладно, примем Топорова в Союз писателей, а потом сразу же выгоним», — рассудил как-то Корнеев, и, хотя он так и не осмелился реализовать этот несомненно перспективный замысел, нечто весьма схожее происходило со мной — пусть и ненадолго, но неоднократно.

Я жил в академическом поселке хозяином тамошней дачи на участке в гектар, возглавлял какие-то комиссии в Союзе писателей — и мне даже предлагали взятки, у меня был роман со знаменитой киноактрисой, и гостем правительства я единожды побывал в ФРГ. И как раз, будучи принимаем на правительственном уровне, однажды ночью в Гамбурге поймал себя на том, что бегу на вокзал за водкой. И когда с актрисой мы вдвоем покинули, не дожидаясь конца первого акта, привозной спектакль Питера Брука, то не потому, что он показался нам таким бездарным (хотя и была постановка бездарнейшей, со старухой женой Брука в главной роли — такого дерьма хватало и под родными осинами), а потому, что нестерпимо захотелось выпить, после чего я сел за работу, а она легла под капельницу. И когда в Доме писателей я распутал, наконец, кто же там занимается воровством — председатель правления или директор Дома (а выяснилось, разумеется, что воруют оба), тащить оттуда было уже практически нечего, да и сам Дом подожгли. А в академическом поселке я оказался в поколении «детей», тогда как академики — наряду с прочими великими людьми — в своих детях отдыхают. Только что из-за меня — как когда-то из-за Добролюбова — развалился литературный журнал, но журнал этот умирал и без того, да и мне не двадцать пять. Прошлым летом в Коктебеле, за столиком, я развспоминался о том, какими идиотами были в массе мои университетские профессора, и какая-то разбитная девица из богатой семьи удивилась: неужели, мол, профессора всегда были идиотами? Точно такими же, как сейчас?.. И я вспомнил о том, что ее профессора — это мои приятели или вовсе ученики. А накануне, весной, академик Панченко попросил меня дать рекомендательное письмо нашему общему знакомцу, которому в США почему-то не присваивают звания «первого профессора». Хорошо, Александр Михайлович, ответил я. Раз уж вы сами даете ему рекомендательное письмо. Но заодно дайте и другое, в котором объясните, почему право давать такие рекомендации имею я.

Однажды я пожал руку Горбачеву, поцеловал — Раисе Максимовне и даже выпил с «минеральным секретарем» отнюдь не минеральной воды, но из-за новых башмаков, в которые я втиснул ноги по такому поводу, у меня впервые в жизни разыгралась подагра — и не отпускает с тех пор пять лет. «Знаю, что в замминистры вы ко мне не пойдете», — сказала мне одна важная на тот момент шишка, и я сразу вспомнил о встрече юного тогда Коли Беляка с Николаем Акимовым: «Вакансий у меня много, но вас интересует пост главного режиссера, а он временно занят. Уж извините, мною!» В советское время за одно переиздание мне законно причитались сто тысяч рублей — и я заранее распланировал, как распоряжусь этой неслыханной суммой, — но получил всего пятьсот, которые оставалось только пропить. Я честен — но лишь в той мере, какая заложена в меня от природы, — и никакой личной заслуги в этом нет. Многое — в том числе, на сторонний взгляд, и самое нелепое, самое дикое, самое самоубийственное — я делаю вовсе не исходя из сознательного выбора (хотя всегда умею его ретроспективно сымитировать и обосновать), но просто потому, что кто-то или что-то заранее сделало этот выбор за меня. С годами я научился осознавать это стороннее влияние (или, вернее, стороннюю волю), более того, научился обусловленный этим влиянием выбор каждый раз предугадывать (благо он в принципе остается одним и тем же), но изменять или хотя бы варьировать его я не властен. Сны себе заказывать — и то умею (хотя не часто этим пользуюсь), а вот решения кто-то или что-то принимает за меня. Как, несколько кокетливо, написала однажды Л. Я. Гинзбург: я понимаю, почему занимаюсь русской литературой, и русской литературой конкретного периода, но не понимаю, почему вообще занимаюсь литературой. «А чем еще тебе было заниматься?» — добавив несколько грубых, но точных слов, по прочтении этих строк подумал я. Хотя как раз Л. Я. Гинзбург — на уровне года 1929-го, 1930-го (впоследствии она, очевидно раз навсегда испугавшись, интеллектуально скукожилась) — была бы для меня гипотетически одной из немногих интересных собеседниц. Впрочем, будучи не столько дамским угодником (вот уж чего не было, того не было), сколько испытанным дамским исповедником, я понимаю: женщина строит свое «я» на любых уровнях самообнажения лишь из подручных материалов, которыми обеспечивает партнер. Мужское же поведение инвариантно: что, Веничка, опять нажрался, и так далее. Или, как говорила мне, соблюдая ситуативную субординацию, московско-пражская Сонечка еще в «Сайгоне»:

— Витя, я только что выкупила том БВЛ, надпишите мне его, пожалуйста… Нет, Витька, ты хоть помнишь, что вчера было?.. Ну тебе нельзя пить, совсем нельзя!.. А что вы, Витя, переводите сейчас?

— Защити две диссертации, выйди замуж, роди ребенка, а потом, если хочешь, спивайся к чертовой матери, — говорю я дочери. — А не, как ты начала, в обратном порядке!

Тема пьянства, при всей своей банальности, сопровождающая мою историю, как игра тапера — немую кинокартину, не играет вопреки выше- и нижеизложенному решающей роли: глубоко убежден в том, что не пей я, все было бы со мной точно так же. С некоторыми вариациями, но в принципиальных чертах — точно так же. Меня всегда занимала пословица: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке», я подозревал и подозреваю, что она неверна. На самом деле, напившись, мы вызываем и высвобождаем «мистера Хайда» — собственного шизофренического двойника — и до самого конца, до полной отключки, боремся с ним силами доктора Джекиля. Но борьба эта — сама по себе — увлекательнейшее времяпрепровождение. К тому же у многих мистер Хайд оказывается интереснее, привлекательнее — да и добропорядочнее — доктора Джекиля. Я знаю множество людей, «завязавших» усилием воли, закодированных или подшитых, — с ними не только нужно было знакомиться заново — знакомиться с ними сплошь и рядом просто-напросто не имело смысла. Лишь среди людей, никогда не имевших страстной привычки к спиртному, я встречал экземпляры, столь же яркие и интересные, какими (все же куда чаще) бывают тяжелопьющие. «Пьянство обогащает душу», — сформулировал я в молодости — и с некоторыми поправками придерживаюсь той же точки зрения по сей день. Но не всякая душа нуждается в обогащении, не всякий мистер Хайд заслуживает прогулки по тюремному двору и его ближайшим окрестностям. Себя пьяного я с какого-то времени боюсь, что, понятно, не мешает мне пить, из года в год несколько наращивая дозу и градусы. Пью не потому, что мне трезвому тошно с самим собой, а скорее, по прямо противоположной причине — уж больно мне с самим собой трезвому стало хорошо и уютно. В аккурат как обывателю, судьбы которого я, как мне кажется, избежал.

Приехав однажды утром с вокзала на квартиру к Венециановне и с облегчением обнаружив по целому ряду примет, что хозяйка убралась куда-то не на один день, я включил радио. Было это ровно в девять утра 19 августа 1991 года…

Последние известия и взбесили меня, и обрадовали. Обрадовали, потому что я понимал, что стоящий в стране бардак пора заканчивать. Взбесили, потому что этого бардака мне сразу же стало чертовски жаль. Отдельно беспокоила судьба Горбачева и Ельцина: я понимал, что если переворот осуществляется всерьез, то их обоих уже должны были ликвидировать. В некотором смятении я пешком через центр отправился в «Независимую газету», с которой уже сотрудничал.

На Горького стояли самого безобидного вида танкетки. Их облепляли довольно густые толпы. Имя Ельцина было у всех на устах, а главное, подразумевалось, что он жив. Ну а если жив, значит, переворот — на три дня. С такой уверенностью (все же не стопроцентной) я приплелся в редакцию.

Здесь царило паническое оживление. Какой-то долговязый юноша с радиостанции «Эхо Москвы» объяснял на пальцах дислокацию войск по всей стране. То и дело звонили и прибегали с сообщениями о том, что военные закрыли очередную газету. Я пребывал в некотором раздрае. С одной стороны, мне надо было решить личный вопрос, а именно обеспечить бесплатную — комплиментарную — подписку на «Независимую» с доставкой на дом. Мне отвечали, что я с ума сошел, потому что газету вот-вот прикроют. Я возражал, что Ельцин жив, а значит, весь переворот затянется лишь на три дня. С другой стороны, я рассуждал о том, что диктатура в принципе неизбежна и, более того, желательна, но что и диктатура бывает разная и именно от нас — от интеллигентов — зависит, окажется ли она с человеческим лицом или со свиным рылом. Мне предложили на всякий случай сформулировать эти мысли на бумаге, но я отказался, заметив, что это должен сделать главный редактор. Я связался по телефону с Питером, с газетой «Литератор», в которой вел постоянную рубрику, навел (как мы тут же, важничая, сформулировали) радиомост, но сообщать ни туда, ни оттуда было в общем-то нечего. Потолкавшись в редакции часов до трех и обнаружив, что просто-напросто мешаю и без того взбудораженным людям, я — опять-таки пешком (подагра началась позже) — пошел к будущему Белому дому. Там было неинтересно, и я отправился к себе на Тишинку. Вечер и ночь провел попеременно слушая «Свободу» и «Эхо Москвы».

В двенадцать утра двадцатого отправился в гости на Арбат — потолковать с умной приятельницей и ее еще более умным отцом-академиком. Телевизоры и приемники были, естественно, включены во всех комнатах, да и до Белого дома отсюда был километр. Услышав призыв, адресованный «физически крепким мужчинам», я польщенно встрепенулся и отправился на защиту свободы. На площади было уже людно, но все так же скучно. Поняв, что события если и произойдут, то произойдут ночью, я вернулся к отсутствовавшей Венециановне. С тем, чтобы к ночи выйти на героическую вигилию. Но уже часов в девять вечера полил дождь, а ни плаща, ни куртки, ни тем более зонта у меня не было. Из Ленинграда я выехал в страшную жару, да и в Москве стояла такая же. Не было даже кепки. Штурма Белого дома я не исключал, но почему-то не боялся, а вот перспектива провести ночь в одной рубашке под проливным дождем показалась мне чрезмерной. Так я не стал героическим защитником Белого дома.

Ночью мне позвонила из Питера политически активная возлюбленная. Таким образом, сняв трубку, как раз когда за окном прогремело несколько выстрелов, я лишился и гипотетической возможности соврать, будто участвую в обороне. Зря я, кстати, туда не пошел: мои московские друзья разбили палатку на площади, накушались водки и безмятежно проспали всю ночь — та же участь была наверняка уготована и мне. Так или иначе, с утра, поняв, что штурм не состоялся, а значит, переворот провалился, я на площадь опять-таки не пошел (хотя уже развиднелось), а отправился на вокзал, взял билет на дневной поезд и уехал в Питер. К одиннадцатичасовому прибытию демократическая революция в стране уже победила. Меня, правда, подстерегала еще одна опасность. За время моего отсутствия соседи по лестничной площадке заперли дверь в наш общий предбанничек на замок, и я дозвонился до них лишь с великим трудом и невероятным возмущением. Как это они посмели врезать замок, не оповестив непосредственно заинтересованных лиц?

— Понимаете, ваша мать на даче, а вас не было, и мы решили, что вас посадили, — смущенно оправдывалась заспанная соседка. Оказавшаяся, впрочем, единственной, кто включил меня в предполагаемый «черный список».

На следующий день — и только благодаря августовской революции — я понял, как я любим. Проведать меня — чудом уцелевшего в московской буре — прибыли две бывшие жены, одна будущая и четыре разных времен возлюбленные. В промежутках между визитами я написал ироническую «Похвалу путчистам», которую напечатал в «Литераторе» и — с оказией заслав в Москву — в «Независимой». В статье давался дельный совет победоносному Ельцину взять на вооружение программу путчистов, но он к нему, к сожалению, не прислушался. В «Литераторе» — с недельным запозданием — появилось возмущенное письмо питерских писателей-демократов, под которым стояла и моя подпись. Я его, правда, не подписывал и даже не знал о существовании такого письма, но это уж — после «радиомоста» — подсуетился неглавный редактор «Литератора» покойный Валерий Прохватилов. Впрочем, впоследствии меня неоднократно (последний раз — в мае 1997 года) обвиняли на страницах печати в том, что в рядах питерских защитников свободы во главе с Собчаком меня тогда не было. И меня там действительно «не стояло» — я был в Москве, но меня, как показано выше, не стояло и на площади — во всяком случае, в роковую ночь. С какого-то времени я начал подозревать (а мои подозрения, подобно гамлетовским, всегда сбываются, даже с лихвою), что троих убиенных ликвидировали ельцинские молодчики (или, допустим, коржаковские) — уж больно репрезентативной оказалась выборка, как сказали бы мои подруги-социологини. Русский, татарин, еврей. Рабочий, коммерсант, поэт… Так в жизни не бывает.

После пережитого я решил во второй раз за лето отправиться в Коктебель. Мы с приятельницей договорились по дороге не пить, но наш рейс из Пулкова задержали на четыре часа, так что и это благое начинание — подобно замыслам путчистов — осталось нереализованным. Меня поселили в какой-то хибаре, а когда я превратил ее в хлев, переселили, вместо того чтобы прибраться в помещении, в другую хибару, потом — в третью…

Потом приехала будущая жена — и мы с ней поселились в четвертой. Хозяйка-матерщинница, именовавшая свою живность «пиздоптичками», «пиздоутками» и «пиздоплюшками», а основной коктебельский контингент не писателями, а «сосателями», искренне гордилась тем, что один из сосателей поселился у нее, и, гордясь, распространяла заведомо ложные слухи, будто я приехал по путевке, но, увидев и оценив, как у нее хорошо, предпочел «навеки поселиться». Это был последний «сосательский» сезон — то есть последний сезон, когда поездка в Коктебель была среднему члену Союза писателей по карману, — в дальнейшем туда стали наезжать только Черниченко с Приставкиным и Аллой Гербер в качестве Прекрасной Дамы. Ну и ваш покорный слуга, разумеется. Но дело не только в деньгах: это был последний сезон, когда сосатель в Коктебеле, водясь массовидно, пребывал, однако же, в почете. Друзья рассказывали мне, как тем сентябрем я расшумелся у кого-то в коктебельских гостях, а когда хозяин выскочил с огромной дворовой собакой, предъявил этой собаке писательский билет. И не был ни покусан, ни изгнан.

Осенью Венециановна засобиралась в Израиль, квартира кончилась, да я и сам уже был сыт московским житьем по горло.

Глава 9

Дело Азадовского

Расхожая формула «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты» всегда казалась мне неточной, если не попросту ошибочной. В конце концов, дружеские союзы, как и любовные, заключаются на небесах. Значительно лучше, на мой взгляд, характеризуют человека его враги.

Здесь, правда, надо разобраться с самим понятием «враг». Человек, не любящий, не терпящий, даже ненавидящий вас, вовсе не обязательно является вашим врагом. «У меня нет врагов, только завистники», — бахвалился я в молодости, и в какой-то мере так оно и было. Для того чтобы признать человека своим врагом, он должен отвечать трем условиям. Во-первых, обладать большим, равным или, самое меньшее, сопоставимым весом в кругах, в которых вы оба вращаетесь. Во-вторых, он должен ненавидеть вас профессионально, то есть неотвратимо и неотступно вредить при малейшей возможности. И в-третьих: порой не скрывая ненависти, он, однако же, всегда должен стремиться действовать исподтишка — наносить конкретный вред и не давать поймать себя за руку.

Открытый враг — это уже не враг, а противник: слова никогда не расходятся у него с действиями. Заклятый враг тоже не совсем враг: во-первых, от него всегда знаешь, чего ожидать, а во-вторых, сами по себе отношения заклятой вражды близки к любовным. И когда тебе случается пережить заклятого врага, в душе возникает ощущение пустоты. Я лично не враг никому, потому что всегда действую в открытую, а своим заклятым врагом считал лишь одного человека — покойного питерского переводчика Ю. Б. Корнеева, хотя чувство ненависти — в том числе и тотальной ненависти — мне знакомо. Враги же у меня есть, хотя их и не так много, как кажется поначалу. Да и странно было бы, если бы их не оказалось.

Одного из людей, несомненно являющихся моими врагами, зовут Константин Маркович Азадовский. Он как раз осторожен в речах и максимально скрытен в поступках. И совершив по отношению ко мне какую-нибудь очередную гадость («подлость» — слово слишком субъективное), всякий раз удивляется, когда я, узнав или, чаще, угадав «автора», наказываю за эту гадость именно его — ведь ему-то кажется, будто он соблюл все меры предосторожности.

Лишь один пример, вполне невинного свойства. Азадовский с унылым видом сообщает С. С. Гречишкину, имеющему несчастье нежно любить нас обоих, будто некий Нинов (ныне покойный) собирается ставить вопрос о моем исключении из Союза писателей… Нинов меня действительно терпеть не мог, но, будучи по натуре склочником и сутягой, неплохо знал законы и подзаконные акты, в том числе, разумеется, и устав Союза писателей, к которому постоянно апеллировал. А в уставе демократического Союза, принятом в розовый период перестройки, значится, что даже осужденный за уголовное преступление исключению из Союза не подлежит. Исключить можно только по одному пункту — как вы, наверное, догадываетесь, по «пятому» — за разжигание национальной розни. Конечно, мои соплеменники могли бы обойтись со мной и таким образом — но не такие они идиоты, чтобы ставить меня в один ряд со Спинозой и д’Акостой. То есть они, конечно, идиоты, но все-таки не такие. И уж покойный Нинов — в последнюю очередь. Мысль об исключении зародилась в воспаленном воображении самого Азадовского, и он не постеснялся «угостить» ею нашего общего друга-инфарктника не без надежды на то, что тот, передав эти слова, напугает и расстроит меня, — а тут как раз впору придется и огорченный вид Азадовского: он-де мне сочувствует. После этого появляется какая-нибудь моя статья, и в ней в очередной раз сказано, например, «Азадовский с его филологической мощью и интеллектуальной немощью» — и адресат читает это, убиваясь уже совершенно искренне — печатному слову он привык доверять, да и про «филологическую мощь» помянуто, наверное, не зря…

В декабре 1980 года Азадовского и его жену (тогда гражданскую) Свету арестовали по надуманному обвинению и при весьма загадочных обстоятельствах. Тут же сложился некий центр борьбы за них, в котором я — отчасти случайно, отчасти сознательно — оказался далеко не на последних ролях. Правда, воспрепятствовать вынесению приговора (Костя получил два года, Света — полтора) или добиться его отмены нам не удалось. Удалось единственное: заблокировать повторное дело, светившее ему в лагере.

По возвращении Костя со Светой немедленно поженились (я безобразно напился на свадьбе и, обращаясь, например, к Яше Гордину — тогдашнему соратнику по борьбе, — со всей уважительностью и доброжелательностью именовал его Хуяшей), и Азадовский немедленно открыл войну на два фронта: с одной стороны, добиваясь профессиональной и социальной реабилитации, а с другой — реабилитации уголовной.

В обоих отношениях он замечательно преуспел, став знаменитым филологом и богатым человеком, с одной стороны, и добившись не только полного оправдания для себя (Света, если не ошибаюсь, так и не реабилитирована), но и — в годы перестройки, понятно, — осуждения сотрудника органов, устроившего провокацию, завершившуюся арестом и приговором. В последнем вопросе ему сильно помог знаменитый московский журналист Юрий Щекочихин, посвятивший Азадовскому и его делу ряд статей, апологетическая риторика которых, правда, свидетельствовала о том, что московский «разгребатель грязи» не вполне владеет материалом.

В дружеском кругу вопрос о реабилитации, ясное дело, даже не стоял: «Котиньку» встретили с распростертыми объятиями, да так и застыли в этой позе навеки. Азадовский уже в ельцинские годы влился в ряды конфидентов, да чуть ли не столпов режима — кушал, наряду со всей творческой интеллигенцией, за столом у президента, вещал о пережитом и наболевшем.

Я познакомился с Азадовским весной 1965 года, зайдя на огонек в литературный клуб Дворца пионеров, а он там как раз читал свои переводы из Рильке. Несколько стихотворений Рильке я к тому времени — на чисто любительском уровне — перевел и сам, и, зная об этом, мне предложили почитать тоже. Любителем был на тот момент и Азадовский: правда, применительно к поэтическому переводу «любитель» — это эвфемизм, употребляемый вместо единственно точного слова «графоман». Забегая вперед, отмечу, что «любителем» он на всю жизнь и остался.

Мне было неполных девятнадцать, ему двадцать три. Я учился на первом курсе факультета, который он только что закончил. Мы оба переводили Рильке. Моя мать защищала Бродского, в «шестерках» у которого он числился. Втроем с его приятелем-журналистом мы отправились к тому на квартиру и изрядно выпили. Одним словом, хорошо посидели.

Много лет спустя, когда к нему, завкафедрой иностранного языка, подбежит преподавательница (моя двоюродная племянница) и сообщит, что накануне познакомилась с собственным дядюшкой и тот ей страшно понравился, Азадовский, узнав фамилию дядюшки, процедит: «Ну-ну… он поначалу всем нравится». Однако в дальнейшем — на протяжении моих студенческих лет и чуть позже — мы виделись очень редко, хотя и принадлежали практически к одной и той же компании (к компании битников, которая была для меня лишь одной из нескольких; у Азадовского помимо этой компании были, по-моему, только вечные иностранцы да ученые старички и старушки, зато бесчисленные, которых он всячески обхаживал и обихаживал — конечно, в интересах научной карьеры, но, если не ошибаюсь, искренне и сердечно; тогда как меня от старости — от кичливой старости — всегда воротило и воротит до сих пор, когда я и сам уже стал до некоторой степени кичливым стариком, а с иностранцами я старался не знаться — от них несло органами).

Научную карьеру Азадовского тогда подпортила дружба со Славинским: после ареста последнего за хранение и распространение наркотиков и в связи с мужественным поведением самого Азадовского на следствии ему не дали защититься, и он на несколько лет уехал в Петрозаводск, где получил возможность хотя бы преподавать. Обвинение, предъявленное Славинскому, было хотя и верным фактически, но притянутым за уши: судили — и осудили — его не за наркотики и уж подавно не за политику, а за обширные знакомства с иностранцами и за общий стиль жизни.

Наркотический след еще проступит в судьбе Азадовского, поэтому уместно отметить, что ни наркоманом, ни постоянным курильщиком травки (как тот же Славинский) он не был. Не исключено, хотя в нашей тогдашней жизни и маловероятно, что и вовсе не пробовал плана, а завсегдатаем в съемной подвальной клетушке у Славинского был по другой причине: здесь любвеобильного Азадовского (он был в молодости удивительно хорош собою, да и сейчас смахивает на постаревшего Марлона Брандо, хотя и с примесью вечно моложавого М. С. Горбачева) с очередной подружкой поджидало обширное кресло, если его в тех же целях не успевал занять кто-то другой — Славинский исповедовал принцип «живи сам и давай жить другим». Так или иначе, тогда, на следствии, без особого порой нажима кололись и каялись многие, а Азадовский повел себя, повторяю, мужественно. Поэтому я заочно проникся к нему определенной симпатией.

Именно что определенной, потому что он все-таки меня в редком общении раздражал: невероятной слащавостью, речью с драматическими придыханиями и многозначительными паузами, неизменной важностью, нам тогда столь не свойственной, которую он, по-моему ошибочно, принимал за аристократизм, да и многим другим в том же духе и того же розлива. Но я с радостью встретил его возвращение в Ленинград, и мы оказались в одной — многочисленной и разнообразной, а потому и веселой на первых порах — компании. У компании этой было несколько центральных фигур — покойный Леон Карамян, Гречишкин с Лавровым (неизменные в то время соавторы, они так тогда и воспринимались как одно лицо), — и он сразу стал одной из них.

Однажды Азадовский склеил где-то на набережной и привел в гости к Гречишкину девицу, с которой, как выяснилось позже, проживал в одном доме. Это и была Света. Женщина, при своем «низком» происхождении и на тот период уличных замашках, обладающая, на мой взгляд, куда большим аристократизмом, чем ее манерный супруг. Да и мужеством тоже. Поначалу к их неожиданно подзатянувшемуся союзу отнеслись с юмором, потом с ужасом (особенно сокрушались потенциальные невесты и их обремененные степенями и заслугами родители — Костя был завидным, вечно ускользающим женихом), потом свыклись — да и Света со своими дикими тогда замашками была и впрямь очаровательна.

Именно из-за нее мы с Костей и поссорились формально, хотя к амурным делам — за их отсутствием — это отношения не имело. Жены наши (моя законная и тогда любимая) были одинаковыми пьяницами и порой, перепив мужей, добирали свое вдвоем. Женщины в нашей компании («сорокалетних девок стая», как я назову их позднее, когда это, увы, станет соответствовать фактическому положению вещей) или пили, или стряпали. Костина Света и моя Ира пили.

Азадовский раздобыл, перевел и принялся, еще не сумев напечататься, вовсю пропагандировать тройную переписку Цветаевой, Пастернака и Рильке. Все трое, при всем своем величии, были невероятно сентиментальными и истеричными корреспондентами; перевод и (в еще большей степени) мелодекламация Азадовского этот эффект только усугубляли. Я откликнулся пародией «Письма Цветаевой к Фильке»: целую тебя, Филька, в средоточие всех страстей, в средостение, в центр, в тяжкое бремя на крупе твоей Пегой, к которой не устаю ревновать — не как женщина, но как поэтесса и в некотором роде кобылица…

Что-то в таком роде. Переписка эта переведена на все языки и многажды опубликована — так что каждый имеет возможность сравнить свои ощущения с моими тогдашними.

В августе 1977 года я едва не умер. Выжрав из холодильника ледяной, но непревзойденного вкуса арбуз, почувствовал боль в горле и перестал есть. Боль не проходила две недели — и я не ел две недели, в конце которых начал к тому же задыхаться. Мать с теткой и жена с дочкой жили на даче, я вызвал на дом врача, но он ничего не нашел. Я позвал друзей — и они принесли вино и детское питание, но детского питания я есть тоже не мог. Тоня, встрепенувшись, повезла меня к хорошему врачу, а тот, заподозрив рак, немедленно госпитализировал. В больнице, правда, разобрались по-другому: оказывается, у меня была гортанная ангина и образовался отек, он же инфильтрат, так что я действительно помирал. Мне всадили лошадиную дозу пенициллина и велели почаще дышать паром (в больничном коридоре имелся ингалятор). Спать я не мог: заснув, через несколько секунд начинал задыхаться и просыпался, поэтому я всю ночь дышал паром. Не то чтобы я боялся смерти, но, где-то к рассвету поняв, что не умру, испытал изрядное облегчение.

Вечером того дня, как я попал в больницу, все мы должны были отправиться к Косте на первое (полное! мерзавец собирался делать это несколько часов) устное чтение тройной переписки. И вот в стенах больницы — то ли при смерти, то ли почти при смерти — я сложил следующие сроки:

Мои друзья, они таковские —

Пошли на раут к Константину,

А в моего-то азадовского

Всадили пуд пенициллина.

Я распатрониваю коечку —

Ни на бок лечь мне, ни на жопу,

А переводит он на троечку,

Хоть и пердит на всю Европу.

Стихи как бы предсмертные и потому пророческие, да они и действительно оказались пророческими. Формально рассорились мы с Азадовским, однако, из-за других, и произошло это несколько позже.

Сережа Гречишкин бросил пить. Произошло это — отчасти долгожданное — событие настолько внезапно, что всех ошеломило. Потому что Сережа был пьяницей запойным, а в запоях и патологическим. Выпивая со мной где-нибудь в крымском кафе, он ухитрялся, подойдя за очередной бутылкой, прихватить вдобавок пару-тройку стаканов прямо у стойки. Выпивал вдвое против этого за то время, пока его жена плавала до буйка. На поминках по моей теще он, очаровав всех присутствующих красотой и благовоспитанностью, пил только чай. Но вот отлучилась на минуту его супруга Дженевра. «Прошу прощения», — вкрадчиво сказал Сережа, наполнил чайную чашку водкой и осушил ее. «Еще раз прошу прощения», — и операция повторилась. «И еще раз прошу прощения». Едва он — за минуту — допил третью чашку, Дженевра вернулась в комнату, и Сережа расслабленно откинулся на спинку стула, кося под трезвого.

Впрочем, симуляция трезвости удавалась ему далеко не всегда: порой он буянил, а чаще всего лез в штаны, чтобы «показать Ванечку». Женщинам или мужчинам. И с какой, собственно говоря, целью — этого не понимал он и сам. Однажды — после какого-то вечера у Лаврушки — он ухитрился показать Ванечку Лаврушкиному тестю и моему любимому университетскому преподавателю профессору Павлову, причем сделал это на улице в двадцатипятиградусный мороз. Ванечка в стужу походил на младенческую пипиську.

(Впрочем, Сережа следовал в этом плане традиции учреждения, в котором тогда служил, то есть Пушкинского дома. Один из пушкинодомцев постарше любил выступать на тогдашних выборах в роли агитатора, причем агитировать ходил по квартирам в основном коммунальным. Собирал жильцов на кухне, закатывал двухчасовую лекцию о международном и внутреннем положении, подробно отвечал на самые каверзные вопросы. А когда те иссякали, восклицал: «А сейчас я вам своего Ванечку покажу!» И показывал. Его лекции так нравились жильцам коммуналок, что никто не доносил на него долгие годы. Потом, конечно же, донесли — и отправили в психушку. Гречишкин в пьяном виде обходился без лекций.)

В трезвом виде Сережа был образцом благовоспитанности, серьезности, основательности. Идеальный жених, муж, зять, отец, аспирант и тому подобное. Человек, как мне казалось, даже слишком правильный, слишком напряженно правильный — вот это-то напряжение и выстреливало в состоянии «легкого» алкогольного опьянения, после «полубутылки сухого», как бесстыдно лгал он потом Дженевре. В дальнейшем в его жизни случилось немало драматических перипетий, и он по большому счету так и не состоялся как крупный ученый, чего, несомненно, заслуживал и чего добился его друг, ученик и в значительной мере духовный сын А. В. Лавров, — не состоялся в основном по болезни, но и определенная вина все того же Лаврова, в своей обаятельной инфантильности дико эгоистичного, здесь имеется. Но мы были молоды (а главное, считали себя молодыми), естественно, может быть, даже биологически веселы, пьянство было каноном и нормой. И хотя всем хотелось, чтобы Сережа бросил пить, это событие застало нас врасплох и даже несколько огорчило. Как первый звонок, что ли.

А тогда я откликнулся на Сережину «завязку» стихами (точнее, акростихом), в котором, наряду с прочим, расписывал его любовные подвиги в пьяном угаре:

Кто Таню Павлову прощупал?

Кто с Тони сутки не слезал?

Кто Лены Генделевой купол

— Девятый номер — осязал?

Кто «Правоведенье» брюхатил?

Ты был Геракл, пока не спятил!

Собственно акростих начинался сразу вслед за этими строками:

Геракл ты был, а стал говно,

Решившись бросить пить вино,

Ебаться на просушке с Дженой,

Чураться дружеских забав,

Икать от запахов пельменной,

Шукать боржомчика, пожрав,

и так далее.

Любовные подвиги, описанные в стихотворении, были, разумеется, мифическими, хотя кое-кто из упомянутых дам и обиделся. Но вот, скажем, девочки из журнала «Правоведенье» (служа в котором Сережа и закрутил роман с ответственным секретарем — своей будущей женой Дженой) были настолько невинны, что, общаясь с Лавровым и видя, как он, архивный юноша, постоянно возится с лупой, называя ее, естественно, залупой, подарили ему на день рождения собственноручно изготовленный чехольчик с вышитой надписью «Саше для его залупы» — ко всеобщему восторгу, разумеется.

В перечне мифических Сережиных побед промелькнула у меня и строчка «Кто ключик к азадовской целке?» (А дальше следовало:

Сережа, вы в своей тарелке?

Сережа, вы в своей тарелке

Уныло ели трезвый груздь —

И всю столовую на Стрелке

Обуревала ваша грусть:

Сережа хер горчицей мажет,

Но никому его не кажет!)

Константин Маркович Азадовский обратился ко мне за необходимыми разъяснениями.

— Странно, Костя, — сказал я ему, — что вы, всю жизнь занимаясь историей поэзии, так и не научились нормально реагировать на стихи, имеющие быть творимыми на вашем веку, можно сказать, у вас на глазах.

— Я нормально отношусь к вашим эпиграммам, Витя, — возразил он, — и про меня вы и впредь можете писать все что угодно. Но только не про Светика.

— А собственно говоря, почему?

— У Светика совершенно отсутствует чувство юмора.

(Что, кстати говоря, неверно.)

— Но если у нее совершенно отсутствует чувства юмора, то как она узнает себя в «азадовской целке»?

Здесь нам следовало рассмеяться или подраться. Костя предпочел прервать отношения, что создало нам обоим определенные сложности — ведь мы продолжали оставаться в одной компании и постоянно встречались хоть у того же Лаврова. Впрочем, мы таким образом лишь формализовали уже вполне наметившийся антагонизм: все раздражало меня в нем, а его, должно быть, во мне.

Азадовских арестовали поздней осенью 1980 года — Костю днем, в ходе обыска у него на квартире, а Свету — накануне вечером возле самого его дома. Операция (кто бы за ней на самом деле ни стоял) была спланирована, по-видимому, недурно, а вот проведена из рук вон плохо: к Свете, не слишком разборчивой в знакомствах и не брезговавшей частнопредпринимательской деятельностью (фарцовка и тому подобное), «подвели» некоего иностранца, возможно, осведомителя или даже штатного сотрудника. Кубинец, он при знакомстве со Светой выдал себя за испанца. На прощальной встрече в кафе на углу Невского и Восстания — метрах в полутораста от дома, где жил Костя с матерью и где, будучи формально у Кости не прописана, жила сама Света, «испанец» вручил ей какие-то лекарства с просьбой передать то ли родственникам, то ли знакомым. Были это, разумеется, наркотики, но Света, даже сообразив это, согласилась.

Далее она направилась к себе и к Косте домой — и была остановлена в проходном дворе в нескольких метрах от подъезда. Света сразу повела себя грамотно и находчиво: сперва попыталась избавиться от наркотиков, а когда ей это не удалось, принялась уверять инспекторов и дружинников (такова была снаряженная по ее и по Костину душу команда), будто живет в другом месте, идет к себе домой, а в проходном дворе оказалась, срезая дорогу. Оперативники явно поторопились — им следовало схватить ее самое раннее на лестнице перед квартирой — и таким образом утратили возможность ворваться «у нее на плечах» в квартиру к Азадовскому. Поэтому наутро, явившись к нему с ордером на обыск, они ставшим позднее стандартным способом подстраховались: если ничего криминального не найдем, то подложим наркотик. Что и было проделано. В пользу правдоподобия такой версии работал и «наркотический след», оставшийся в Костиной биографии после дела Славинского.

Азадовский был на момент ареста кандидатом наук, заведующим кафедрой иностранных языков училища имени Мухиной, без пяти минут членом Союза писателей по секции художественного перевода. Людей такого — околономенклатурного — калибра органы тогда иначе, чем за крутую политику, не арестовывали, Костя же никакого отношения ни к правозащите, ни к прочим видам общественно-девиантной деятельности не имел. Много, поразительно много общался с иностранцами, но это, как говорится, еще не повод.

Правда, на дворе стояла поздняя осень 1980-го. Как утверждают сейчас тогдашние правозащитники, после ввода наших войск в Афганистан с неизбежно последовавшим за этим срывом разрядки органы решили с инакомыслящими отныне не церемониться. Это отчасти верно, но все же главной причиной «внутреннего похолодания» стало тогда завершение Московской Олимпиады. Я знаю или знал многих, кто норовил уехать из страны именно до Олимпиады, потому что после нее выпускать перестанут (ни подтвердить, ни опровергнуть это впоследствии не удалось: еврейской эмиграции действительно стало меньше, но не исключено, что основная масса желающих, поддавшись паническим настроениям, успела выехать до Олимпиады).

Кстати говоря, как неожиданно — и косвенно — выяснилось позднее, подумывали об отъезде и наши «наркодельцы»: на суде над Светой (который, в отличие от суда над Костей, был открытым) судья зачитал из дела: Лепилина Светлана Ивановна, 1946 года, еврейка… Еврейкой (тем более — паспортной) Света не была и быть не могла, а вот сменить национальность в паспорте в целях дальнейшей эмиграции — запросто: ее родная сестра директорствовала в родном Брянске в центральном магазине «Колбасы», то есть, как сказал бы Карл Маркс, обладала инструментом экономического принуждения для всего населения области, включая, разумеется, и паспортисток.

Конечно, ленинградские органы — это вам не столичные. Они изнывали от вынужденного безделья — отсюда и декадентщина вроде генерала Калугина с его литературным «Клубом-81». Как раз в те годы, на набережной Пряжки, напротив психбольницы, где восседают с удочками не полностью вменяемые рыбаки, завелся и вовсе сумасшедший ньюфаундленд, которого выгуливали без поводка. Этот пес напрыгивал сзади на рыболова, сталкивал его в зеленую от нечистот воду, а потом — в соответствии с собственным генетическим предназначением — вылавливал и вытаскивал на берег. Питерские органы вели себя в основном так же — и, скорее всего, по той же причине.

Практически одновременно с четой Азадовских арестовали и некоего Клейна, что бросило не лучший свет и на Костино дело. Археолога Клейна, чрезвычайно живо общавшегося с иностранцами, арестовали якобы за гомосексуализм, а филолога и переводчика Азадовского якобы за наркотики. Но все знали, что Клейн действительно гомосексуалист, и это придавало действиям органов определенную внятность.

Не знаю уж, хлопотал ли кто-нибудь за Клейна, как мы за Азадовского, или нет, но история с ним впоследствии произошла презанятная. В конце восьмидесятых — начале девяностых он опубликовал в супердемократическом тогда журнале «Нева» (главный редактор Борис Никольский стал на волне перестройки депутатом Верховного Совета СССР) серию разоблачительных статей — о нравах по ту и по эту сторону колючей проволоки. Категорически отрицая собственную принадлежность к «людям лунного света» и изображая себя в лагере суровым «угловым» с хорошими шансами на неофициальную должность «смотрящего». Врал, разумеется, про всё — и про тюрьму, и про волю, но с пеной у рта доказывал собственную правоту. «Гони ты этого гнойного пидера», — советовал я Боре Давыдову, завотделом публицистики журнала «Нева», но Боря, дем-идиот, на глазах превращавшийся в либерал-идиота, упрямо смотрел Клейну в рот. И досмотрелся: через пару лет, сориентировавшись в ситуации, Клейн представил в журнал апологию однополой любви, но тут уж иссяк либерализм у главного редактора.

Азадовский, как тут же рассказали мне общие друзья, в последние недели перед арестом очень нервничал и явно чего-то в этом роде опасался. Но в то же время бахвалился: я, мол, старательно «прочистил» и библиотеку, и архив, пусть ищут, все равно ничего не найдут. Вел себя странновато, хотя в каком-то смысле типично — сведя на вечеринке собкоров «Правды» и «Штерна» и дождавшись, пока первый заснет пьяным, уткнувшись мордой в унитаз, указал на него второму и громогласно заявил: вот подлинный образ партийной печати… В нашей тогдашней компании к возможному «стуку» относились параноидально: «запирали» на карандаш номер-набиратель личного телефона, чтобы с него не «писали» крамольных бесед, звонили условным звонком, в разговорах обменивались паролями. Но где иностранцы, там и стукачи, это было ясно по определению, — к чему же такая бравада?

О паролях. Уже в процессе последующей борьбы за Азадовского мужу одной из его главных заступниц задали по явно прослушивающемуся телефону вопрос: «А что, Зигрида купила себе, как собиралась, сумочку?» — «Про сумочку ничего не знаю, — ответил простодушный супруг, — а документы ушли дипломатической почтой…»

Правда, однажды, в 1990 году, со мной приключилась презанятная история. Жарким летним днем мы с Тоней часа полтора болтали по телефону — причем болтали бессмысленно, в основном, злословили и сплетничали. А в трубке постоянно слышался то писк, то треск, то какие-то щелчки. «Гэбисты кассету меняют», — предположила Тоня. «А мне подсказали способ определить, на прослушке телефон или нет, — ответил я. — Наберешь 06 — если короткие гудки, значит, на прослушке». — «Как интересно, — сказала Тоня. — Вот сейчас еще поговорим, а потом позвоню 06 и проверю».

И тут в нашей беседе прорезался третий голос: «Не вздумайте этого делать!», после чего нас разъединили — да так, что мы минут пять не могли прозвониться друг к другу. Впоследствии, когда мы пересказывали друзьям эту историю, никто не верил, но так оно и было на самом деле. А почему меня (или Тоню) держали в 1990 году на открытой прослушке, даже не догадываюсь.

В процессе борьбы за Азадовского ко мне прибежал запыхавшийся Лаврушка; даже по комнате он ходил петляя как заяц. «Гэбисты избили Гречишкина, когда он отправлял письмо (кассационную жалобу по делу Азадовского) в Москву. Письмо пошел отправить я, но меня схватили у почтового ящика и заломили обе руки» — такова была история. Я взял у Саши письмо, пошел через два дома на почту и преспокойно опустил в ящик. Куда сильнее я нервничал на той же почте и в те же дни, получая колоссальный по тогдашним временам перевод в восемь тысяч из издательства «Радуга»: вечером мне его отказались выдать, а велели прийти утром. Утром меня поджидали в помещении почты два милиционера. «Опасный перевод пришел!» — завидев меня, обратилась к ним директриса отделения. Мне отсчитали деньги, милиционеры проводили меня до выхода (а ведь могли, поди, тюкнуть сзади чем-нибудь тяжелым, мелькнуло у меня в голове, но все обошлось), я сделал небольшой крюк, купил на углу пакет картошки, чего уже неделю требовала у меня мать, и вернулся домой. С гэбистами я с тех пор, как осенью 1969 года они пришли по доносу конфисковывать револьвер, оказавшийся игрушечным, вообще не сталкивался. А уж в деле Азадовского — тем более.

История с револьвером довольно показательна.

Профукав аспирантуру, отвертевшись от офицерской службы в ГДР и не поехав по распределению учителем немецкого языка в село Подпорожье, я был по блату пристроен в какой-то морской НИИ. Правда, «блеснул» на вступительном испытании: нагло соврав, будто знаю голландский (и английский, которого тогда не знал тоже), с ходу перевел на приемлемом уровне с голландского какой-то текст. И вляпался — потому что именно переводчик с голландского нужен был институту. Целый месяц (а проработал я там ровно месяц) я как проклятый переводил тексты из журнала «Схип эн хавен», осваивая наряду с голландским (или, правильно, нидерландским) загадочную лексику — «остойчивость», «солнечная палуба» и тому подобное. Институт был дикий: все работали по восемь часов, практически не поднимаясь из-за стола, так же пришлось себя вести и мне. Когда я читал постороннюю литературу или анализировал в уме шахматные партии, меня на этом ловили и делали замечание. Поэтому я по восемь часов переводил с голландского. Что при моей «скорострельности» означало полтора печатных листа в день (при месячной норме выработки — два), поэтому я страшно уставал. И когда меня наконец уволили — и заплатили за месячную муку сто десять рублей, — оказался несказанно рад (если бы не сопутствующие треволнения).

Вечерами я пил в «Сайгоне», куда повидать меня заглядывали и недавние соученики. Особенно часто — уже ставший зятем академика Жирмунского Леня Аствацатуров: достигнутые мною в последний год академические успехи произвели на него сильное впечатление. «Ты губишь себя, ты зарываешь свой талант в землю!» — твердил он мне. Не без злорадства, конечно, но уж такой он человек. Однажды Леня выманил меня из «Сайгона», посулив «маленькую», но только у меня дома. Добавив эту «маленькую» к уже выпитому, я мгновенно вырубился. Леня отправился беседовать с моей матерью. «Я рассказал ей о том, как ты талантлив, как ты себя губишь, — пересказывал он мне потом на голубом глазу. — Она так плакала!»

И вот в ответ на очередное стенание о моей загубленной участи я сказал: «Да ладно, наплевать. Скоро все равно с собой покончу. Вот уже пистолет купил. — Вытащил пистолет и показал его Лене. — За тридцать пять рублей».

Настоящий пистолет — дамский браунинг бельгийского производства — был у меня лет за пять до описываемых событий. Пополам с Вензелем мы приобрели его за двадцать рублей и поочередно таскали в кармане — неделю он, неделю я. В одну из Жениных недель его старшая сестра наткнулась на пистолет и незамедлительно выбросила его в какую-то из Невок. Нынешний же — игрушечный (про тридцать пять рублей я соврал Лене для психологической достоверности) — появился у меня при следующих обстоятельствах.

Коля Беляк был тогда женат на дочери создателя отечественного танкостроения. Еще более колоритным персонажем была его теща — первая и, если не ошибаюсь, единственная женщина-полковник бронетанковых войск. Личное оружие она, однако, хранила у себя в огромной, с двумя клозетами квартире на Кронверкской несколько небрежно, и мы постоянно извлекали этот наградной пистолет из ящика письменного стола и возились с ним. Но мы — это мы с Беляком, в худшем случае — втроем с Беляком и Вензелем. И вот однажды я застал у Беляка голоногих по тогдашней моде девиц, которые перебрасывали друг другу наградное оружие его тещи. Ты с ума сошел, сказал я Беляку, отведя его в сторонку. Сядешь! Он рассмеялся. Сам, мол, сядешь, а это игрушка. Откуда игрушка у него взялась (а это была точная копия тещиного пистолета), не знаю или не помню, но я ее у него в тот же день выклянчил. У Коли, впрочем, всегда можно было выклянчить все что угодно. Этот-то пистолет я и предъявил Аствацатурову.

Через пару дней, вернувшись домой очень поздно, я услышал от матери: «К тебе заходили двое друзей. Не назывались. Сказали, что еще зайдут». Зайдут так зайдут. Я завалился спать. В семь утра они пришли снова. Мать, ничему почему-то не удивившись, впустила их, препроводила по коридору и указала дверь в мою комнату.

Проснувшись в похмелье, я обнаружил следующую картину. У входа, между печкой-буржуйкой и книжноплатяным шкафом, стоял, целясь в меня из пистолета, какой-то мужик, тогда как другой тыкал мне в лицо удостоверением «Капитан госбезопасности Хромченков». Я струсил: в комнате было полно самиздата. Главный же криминал представляли собой, как я ничтоже сумняшеся предполагал, мои собственные сочинения в стихах и даже в прозе — в двадцать лет я написал роман «Судные дни».

— Где ваш пистолет?

Мне сразу полегчало.

— Вон там, на столе.

По части оружия капитан Хромченков оказался докой. Мою «пушку» он отшвырнул двумя пальцами, как мышь.

— Где настоящий?

Я встал, прошлепал босой к шкафу, достал подаренную кем-то пластмассовую игрушку.

— Вот настоящий.

— Прекратите издеваться! — Но ствол на меня больше не смотрел. — У вас есть настоящий! Вы купили его! Вы даже называли цену!

— Это я друга испытывал.

— Да и вообще, откуда у вас, штатского человека, интерес к оружию?

— Я, между прочим, лейтенант запаса!

— Сдайте добровольно! Так вам будет лучше!

Это капитан произнес, опершись локтем о только что законченный рукописный сборник стихотворений «Улица Достоевского», в который, наряду с прочим, вошли и все стихи о Чехословакии… Но я уже полностью пришел в себя.

— Не понимаю, ребята, как вы работаете. Если у меня действительно есть оружие и я сдам его вам, то получу два года. Если вынесу из дому после вашего ухода, то не получу ничего. Вам надо было прийти с обыском. Но где у вас ордер? Где понятые?

— Ладно-ладно, мы пришли только предупредить (так!). Мы же видим, что вы человек мирный.

И, несколько, по-моему, сконфуженные, они удалились. Правда, ненадолго.

(Здесь самое место вспомнить загадочную историю, связанную с Азадовским и происшедшую вроде бы лет за пять до его ареста. Я знаю ее со слов общей приятельницы и его — как раз на тот момент — любовницы. А она, в свою очередь, с его слов. «Ко мне пришли с обыском, — поведал он ей. — Я спросил, где ордер, и пристально посмотрел на них. И один из них в ответ ударил меня по лицу». Услышав это, я, незадачливый воздыхатель, презрительно фыркнул: «Представляю себе, как он на них смотрел, если ему осмелились дать по физиономии». Поскольку эту историю я не слышал больше нигде и никогда, а дама была болтуньей, но никак не лгуньей, остается предположить, что мифический обыск изобрел сам Азадовский, чтобы произвести на нее впечатление. Есть в нем некая мазохистская жилка, которой, правда, можно объяснить и удар, якобы полученный при обыске, — не то чтобы морда кирпича просила, но нечто в этом роде.)

С работы я в тот день, естественно, отпросился и, не введя в курс дела мать, но подключив друзей, долго и сложно — контрольные звонки, пароли и прочее — выносил из дома антисоветчину собственного, главным образом, сочинения. В результате она уместилась в две папки из кожзаменителя, какие носили тогда молодые люди вместо портфелей; и папки эти — вместе с моими помощниками — в конце концов через пару лет оказались в Израиле.

Назавтра, в семь утра, мать позвала меня к телефону. Опять-таки почему-то ничему не удивившись — нашло на нее, должно быть, временное затмение. Или просто радовалась тому, что сын, не поехав по распределению, все-таки устроился на работу, ходит к девяти на службу, рано встает…

— Простите, с вами говорят те, что побывали у вас накануне. Мы вчера забыли (!) спросить, где вы работаете.

— В ЦП КБ.

— Где-где?!

Странно это, конечно, звучало на слух, а главное, неожиданно.

— В Центральном проектно-конструкторском бюро Морского флота.

— Спасибо.

И капитан Хромченков повесил трубку.

В ЦП КБ я поступил по блату и на основе некоего джентльменского соглашения. Как молодого специалиста, не имеющего справки о свободном распределении и трудовой книжки, брать меня не имели права. Но взяли. Договорились, что, если возникнут какие-нибудь неприятности, я тут же подаю заявление об уходе, меня увольняют, выписав и выдав на руки трудовую книжку, — а это означает, что дальше я уже могу устроиться куда угодно. В те годы это было для уклоняющихся от обязательного распределения после вуза довольно распространенной практикой.

Через час после выхода на работу меня вывел в коридор начальник отдела. «Про вас звонили. Подавайте заявление об уходе». Что я безропотно и сделал. Еще через час в канцелярии у директора мне выдали трудовую книжку. Но вместо «уволен по собственному желанию» там значилось «уволен как молодой специалист, не представивший справку о свободном распределении». Такую трудовую книжку можно было спустить в унитаз или оставить для истории: на работу с нею устроиться было невозможно. Я прорвался на прием к директору, с которым, собственно, и существовал изначальный уговор.

— Так мы не договаривались.

Он выразительно воздел очи горе.

— Но поймите: такая запись противозаконна. Молодого специалиста вы по такой причине обязаны были не брать, но уволить его по ней вы не можете. Есть же КЗОТ!

Он воздел очи горе еще выразительней. А меж тем, я уверен, приказа уволить меня (или хотя бы рекомендацию) органы не давали: просто позвонили поинтересоваться, правду ли я сказал, а уж заодно сказали, откуда звонят. Директор же решил подстраховаться.

Теперь оставалось рассчитаться с «вероломным» Аствацатуровым. Но сначала — полностью изобличить его в предательстве. Мы с Беляком и Вензелем провели допрос странновато, хотя и с пристрастием, — сами пили, а допрашиваемому не давали. В результате этого ли, или по какой-нибудь другой причине он так и не раскололся. Но сам факт, что он простил — мне во всяком случае — этот малоприятный и малосимпатичный допрос, доказывает, что рыльце Лени было в пуху. Как мне представляется, узнав про «пистолет за тридцать пять рублей», он принялся рассказывать о нем всем и каждому, пожалуй, и в компании — и неизбежно вышел на какого-нибудь тайного осведомителя. Ну а непрофессиональная работа органов — это, как выразились бы их собственные пресс-службы, без комментариев.

В результате я в конце концов добился свободного распределения и, напившись в тот же день, в очередной раз погубил литературную карьеру, после чего пошел на службу на завод «Ленмашэлектробытприбор», где освобожденным профоргом был мой первый тесть. Уволили из ЦПКБ меня 1 ноября, свободное распределение я получил и скандал в Доме писателя устроил 19 декабря, на завод поступил 25 декабря: время тогда, в отличие от нынешнего, когда не успеваешь моргнуть, как пролетает неделя, было спрессовано плотно. Одно слово: застой.

«О «профессионализме» же органов свидетельствует еще одна история, происшедшая, правда, не со мной, а с Сергеем Гречишкиным. Подлинная — в отличие от избиения «по делу Азадовского», которое (избиение, а отчасти и само дело) все же представляется мне апокрифом.

Сережа служил тогда в Пушкинском доме младшим научным сотрудником — а старшим он так и не стал. И вот его пригласили на разговор в БАН. В библиотеку Академии наук. Если кто не знает, это пять минут ходьбы от Пушкинского дома. В кабинете Сережу встретил гэбист. Встретил — и принялся расспрашивать сначала об одном иностранце, потом о другом. Сережа аттестовал обоих наилучшим образом. Гэбист начал допытываться о Сережиных сослуживцах, и только тут Гречишкин додумался задать вопрос:

— А с какой стати вы меня, собственно говоря, расспрашиваете? Это что — допрос? беседа? вербовка?

Гэбист развел руками.

— Но вы же с нами давно сотрудничаете.

— Я? С вами?

— Поймите, Сергей Сергеевич, я тут человек новый, но ваш прошлый куратор оставил мне список добровольных сотрудников, и там значится ваша фамилия. Да вот, посмотрите сами.

И Сережиным глазам предстал список пушкинодомовских стукачей. Возможно, конечно, что половину составляли приписки вроде его собственной фамилии, но тем не менее.

— Это ошибка, — пролепетал мой друг.

— Ну, идите подумайте. Завтра я вас опять вызову.

Подумав, Гречишкин отправился к директору Пушкинского дома и выложил ему все. Директор Бушмин (или Баскаков, я так и не научился их различать) посоветовал ему ни на что не соглашаться — сильно смелый совет по тогдашним временам, — а главное, никому ничего о случившемся не рассказывать.

Назавтра Сережу вызвали вновь. Гэбист явно охладел к нему.

— Конечно, это ваше право, и я ни на чем не могу настаивать: сотрудничество — дело добровольное. Но скажите: ради чего вы все рассказали Баскакову (или Бушмину). Он, конечно, тоже наш помощник, но такой болтливый…

В деле Азадовского с самого начала была какая-то странность, граничащая с абсурдом. КГБ несомненно приложил руку к этой истории, но было ли это продуманной операцией или всего лишь частной инициативой одного из штатных сотрудников, возможно, даже имеющей личную подоплеку? Азадовский, естественно, убежден в первом, я склонен был тогда уверовать скорее во второе — и остаюсь при прежнем мнении до сих пор. С первых же шагов — а я подключился к «борьбе за Азадовского» буквально в первый день — все выглядело на диво дико.

Компания, в которую мы оба входили, была безобидна даже по сравнению с сопредельными и периферийными. Там был самиздат, «эмнести», сборники «Память» и «Хроника текущих событий», — а у нас Костин «Филька» (Рильке), Лаврушкин (и гречишкинский) Андрей Белый, мои переводы и эпиграммы, резиновые перчатки, надев которые наш общий друг доктор Щеглов массировал (теперь почему-то говорят — массажировал) гениталии своих пациентов… Конечно, при малейшем нажиме могли бы всплыть какие-нибудь не совсем чистые делишки: но никакого нажима не было! Ни до ареста Азадовских, ни после…

Никого из нас ни разу не вызвали на допрос, да и самого Костю, что бы он ни утверждал потом, ни о чем, кроме пресловутых граммов анаши, не спрашивали. Достаточно было бы внедрить в нашу компанию одного стукача (а хоть один стукач в ней наверняка был) — и он доложил бы, что именно нас тревожит: не обвинят ли Костю в продаже некоего фотоархива на Запад, не поинтересуются ли судьбой вычищенных им из собственного дома в предвидении обыска печатных материалов, — но не произошло и этого. Никакой «натуры», никакого «компромата» не нашли, а значит, и не искали.

Борцов за Костю не поджидали никакие неприятности, напротив, отчаянно смелой супружеской паре Гинкас — Яновская именно в разгар хлопот по Костиному делу и начало, слава богу, фартить, причем по крупной: со спектаклями в Москве, подготовившими их триумфальное вселение в столицу. Все это разительно отличалось от того, что разыгрывалось — одновременно и параллельно — вокруг настоящих диссидентов или как бы диссидентов: Арсения Рогинского, Михаила Мейлаха, какого-то, не помню, как его звали, Репина… Да в самой элементарной истории, допустим, с засвеченным экземпляром «Архипелага ГУЛАГ» КГБ маниакально тянул одну ниточку за другой, производил профилактические «выемки», запутывал, шантажировал, склонял к сотрудничеству… Нас словно бы не замечали — а значит, замечать не хотели.

Штаб «борцов за Азадовского» расположился по адресу: Апраксин переулок, 19/21, где на втором этаже с соседями-матерщинниками жили мы с матерью, а прямо над ними — на третьем — Кама Гинкас с Гетой Яновской. (Через площадку от меня жила Светлана Крючкова, но она к этой истории отношения не имеет. Въехав в наш дом как раз перед арестом Азадовских, пришла через площадку познакомиться: «Я, Витя, наслышана о вас и о вашей маме…» Со всегдашней деликатной находчивостью я ответил: «Я вас тоже знаю… Видел по телевизору». И, поняв, что допустил некоторую оплошку, поспешил добавить: «Не хотите ли вина?» Света царским жестом указала на огромный живот, который я по первости ухитрился не заметить. «Я глубоко, — это слово она потянула и драматически подчеркнула, — беременна». — «Но вино-то хорошее», — не растерялся я, хотя выпить с нею мне довелось лишь долгое время спустя.) Я с ними дружил, особенно с Гетой (устные рецензии на спектакли Камы я излагал ей, а она уж потом пересказывала их мужу в отцензурованном виде), а они, в свою очередь, тесно дружили с Азадовским. Однажды я, кажется, спас супружеской чете режиссеров жизнь.

Дело было так. Мы с Колей Голем пили бормотуху и резались в «Эрудит» на небольшие деньги. Матч длился до тех пор, пока не кончалась бормотуха, а потом наступала пора расчетов и взаимных попреков. Впрочем, как правило, выигрывающий на радостях хмелел быстрее — и это уравнивало шансы. В десять вечера в дверь позвонили. Ленгаз. Я указал им в глубь коммунальной квартиры и в нетерпении вернулся к игре. «Ты понимаешь, что это грабители и убийцы? Ленгаз в десять часов не ходит», — зловещим шепотом спросил Коля.

— Увидят, что брать у нас нечего, и пойдут на другой этаж, — отмахнулся я.

— Мы все проверили и уходим, — доложили рабочие. Или «рабочие».

Через минуту я вспомнил, что этажом выше живут Гета с Камой, а в городе сейчас вроде только Гетина старушка-мать. Пара жила бедно, но в доме имелось на что позариться, да и грабили их уже раза три на моей памяти. Я выскочил на лестницу. Рабочие звонили в квартиру к режиссерам.

— А вы что ночами разгуливаете, а? Кто у вас начальник? — заорал я.

Ленгазовцы прыгнули в лифт и помчались вниз. Я вернулся к прерванной партии «до трехсот очков»…

В нашем штабе одна за другой составлялись и редактировались бумаги, скапливалась и складировалась информация, отдыхала за чашкой кофе рыскавшая без устали по городу, несмотря на столь же глубокую, как у Светы Крючковой, беременность, Зигрида Цехновицер. Только Яша Гордин действовал наособицу, используя тайные еврейские или, как ему думалось, литературные связи. Даже моя заскучавшая было на пенсии мать почувствовала себя вновь на важной политической службе.

Суд над Светой был открытым — и открыто бессмысленным. На суд над Костей не пустили уже никого, сославшись на то, что крошечный зал полон. Да и как ему было не быть полным, если дружинники, стоящие на входе, пропускали только своих людей, паролем которым служили специфическая внешность и какой-то особый кивок. Подсмотрев этот кивок, Гета Яновская — внешность которой тоже специфична, но в совершенно другом смысле, — изобразила его на входе и, о чудо, была пропущена. Более того: небрежно бросив: «А этот со мной!», она провела и мужа, внешне и вовсе похожего на меня, по крайней мере, пока я не растолстел окончательно.

Внешнее сходство с Гинкасом доставляло мне немало страданий. То и дело мне звонили в дверь (на Апраксине мы все жили без телефона), и какая-нибудь красотка, которой наверняка описали Гинкаса заранее, — безошибочно признавала его во мне и, как положено явившейся на смотрины актрисе, начинала книксен прямо с порога. «Кама живет этажом выше», — завистливо признавался я.

Наших знакомцев и приятелей, дела которых имели политическую подоплеку, сажали по надуманным поводам, но никогда — в связи с фальсификацией и подлогом со стороны самих органов. Скажем, Рогинского посадили якобы за то, что он подделал допуск в спецхран Публички. Допуск он не совсем подделал, и посадили его на самом деле, конечно, за другое — но сам факт, как говорится, имел место. И был гомосексуалистом Клейн, и спекулировал книгами (в том числе — и запрещенными книгами) Мейлах.

Костин же случай был по тем временам и по тогдашним нравам воистину уникален — ведь анашу ему действительно подбросили, а ничего, кроме анаши, так и не предъявили, да и предъявлять, судя по всему, не собирались! И я глубоко убежден в том, что пресловутый советский суд при всей своей сервильности разобрался бы со смехотворным обвинением и оправдал институтского завкафедрой, не предоставь сам Азадовский обвинению психологически неопровержимое доказательство собственной вины (вины, разумеется, мнимой).

В предварительном заключении Костя и Света сидели в разных корпусах знаменитых «Крестов». Костя — в общей камере (Света, понятно, тоже). К Косте подсадили «наседку», тут же предложившего ему — «как двоим единственным интеллигентам во всей камере» — заняться однополой любовью. Что Костя с ненаигранным негодованием отверг. Тогда «наседка» предложил ему воспользоваться услугами «тюремной почты» — и Костя попался как мальчик. Но ладно бы написал он Свете что-нибудь абстрактно-любовное… Увы. Текст письма (цитирую по памяти и в двойном пересказе) гласил: «Света! Покажи, пожалуйста, на следствии, что ту вещь, которую нашли у меня на третьей полке правого стеллажа (вот эта топография как раз условна), положила туда ты. Твой Костя».

Комментировать эту записку с моральной стороны я отказываюсь: двум нежно любящим друг друга людям, а теперь и многолетним супругам, я не судья. Но будь я советским судьей, подобная записка убедила бы меня в том, что у подсудимого рыльце в пушку. В конопляном пушку, в данном случае.

Весь многочасовой суд мы простояли на ногах за стеной, время от времени поднося к ней ухо в тщетной надежде что-нибудь услышать. По окончании, узнав приговор и получив от Геты с Камой подробный отчет, отправились большой компанией ужинать на Витебский вокзал. И тут же к нам подошел человек в штатском и попросил кого-нибудь стать понятыми, потому что «за соседним столиком сейчас пройдет личный обыск, а нам не надо, чтобы потом говорили, будто мы что-то подбросили». Опять-таки: так не бывает, но именно так оно и было. Разумеется, мы грубо отшили оперативника, а он в ответ пожелал нам чего-нибудь нехорошего.

Свету определили в женскую колонию в пригородном Саблине. Костю — через всю страну — погнали в далекий Сусуман, что было вдвойне странно: срок малый, а судимость первая; такие обычно отбывают у себя на малой родине. И опять мне почудился в этом запашок чьей-то личной мести. Иначе пришлось бы принять параноидальную версию одной приятельницы: Костя работает на органы, и проводится операция глубинного внедрения. Джона Ле Карре я люблю и даже перевел «Шпиона, пришедшего с холода», но это, знаете ли, с перебором…

Разумеется, мы, добровольные помощники Азадовских, вели свое следствие. То есть выстраивали предысторию двойного ареста и пытались разобраться в его причинах. Конечно, предвзято — как если бы демшиза решила сама разобраться в мотивах убийства Галины Старовойтовой… И все же один за другим всплывали факты и фактики, работающие на теорию личной мести.

Особенно правдоподобной казалась такая версия: на момент знакомства с Костей Света жила в малонаселенной коммунальной квартире и до поры до времени приятельствовала с соседом — жуликоватым субъектом, внаглую похвалявшимся связями с органами, если не тайной службой в них. Роман Светы с Костей расстроил взаимоотношения с соседом, каковы бы они на самом деле ни были, и невероятно озлобил последнего. Он позволил себе дикую выходку — в Светино отсутствие взломал ее комнаты и совершил кражу. Надо знать Азадовского с его маниакальной — во всех обстоятельствах, кроме собственного дела, — верой в закон (он и на меня-то наверняка подаст в суд за эти строки, поэтому пишу их с особой — юридически выверенной — осторожностью): он заставил Свету подать на соседа заявление, добился его осуждения и ареста. Сосед вышел из тюрьмы и поселился у себя в комнате примерно за год до описываемых событий…[2]

Есть известный анекдот про беду и катастрофу. «Что такое катастрофа?» — спрашивает учительница у мальчика Вовы. «Катастрофа, — говорит Вова, — это когда козлик идет по мосту через речку, мостик рушится, и козлик гибнет». — «Нет, Вова, — возражает учительница, — это не катастрофа, а беда. А катастрофа — это когда все наше правительство летит на одном самолете, и этот самолет терпит аварию. Понял?» — «Понял». — «Повтори!» — «Когда все наше правительство летит на одном самолете и самолет терпит аварию — это катастрофа. Но не беда. А беда, когда козлик…» Приключившееся с Костей и со Светой было именно бедой, но сперва нам, а потом, разумеется, самому Косте захотелось придать этой беде масштабы вселенской катастрофы. И, ясное дело, подключить всемирное МЧС…

По возвращении из лагеря все у Кости пошло на диво гладко. Разве что отказалась предоставить ему фиктивный статус собственного литературного секретаря какая-то из дорогих его сердцу писательских старух, но тут же нашлась другая, это дело исправившая. Друзья-филологи задержали выход последнего тома Блока в серии «Литературное наследство», чтобы не вымарывать оттуда работ и самого имени Азадовского. (Этот том примечателен и тем, что мы с А. В. Лавровым там единственный раз выступили соавторами, опубликовав на диво лоскутную работу: «Выдающийся ученый такой-то утверждает, — начинает Лаврушка, — …с типичным для филологической среды непониманием сути дела», — подхватываю я. И так на протяжении всей статьи.) За границей, а потом и у нас вовсю принялись печатать «Фильку»; Костю приняли в Союз писателей, начали приглашать — и пускать — за рубеж, причем на весьма престижных условиях… Особняк, выстроенный им в раньше обкомовском, а теперь бандитском поселке Осиновая Роща, на такие деньги не воздвигнешь, но в конце концов и Косте, и Свете всегда была присуща коммерческая жилка… Люди, считавшие Азадовского героем и узником совести, продолжали считать его героем; люди, считавшие его дураком и снобом, деликатно помалкивали, злословя разве что за спиной. Я испытывал поначалу только разочарование: страдания, казалось мне, должны были заставить Костю поумнеть, ан нет…

Посиделки в доме у Лаврова с Павловой («Мощи Тани Павловой лист увивает лавровый», — написал я им, наряду с прочим, на свадьбу; сильнее, однако, горжусь надписью на однотомнике Эдгара По с собственными переводами: «Пока я с Байроном курил, пока я пил с Эдгаром По, Лавров тропу себе торил к дыре, присыпанной крупой»; сам же Лавров оспаривает у Гречишкина четверостишие, посвященное как раз последнему: «Не Брюсова, не Белого тебе я пожелаю, а хуя, одубелого, как партия родная» — ясно же, что речь идет о Ванечке), и без того ставшие лет за восемь тягостными в силу замкнутости и общего постарения участников и участниц компании, превратились теперь и вовсе в нечто невыносимое: вместо козлиного — дурными голосами Лаврушки и Левинтона и пьяных дам — пения, вместо постоянно повторяемых и с каждым разом совершенствуемых выпускниками филфака баек о военной кафедре (дубы, дубы, а посредине елочка — что такое? Новый год на военной кафедре), вместо сексологических историй и анекдотов Льва Щеглова и хмельных откровений какого-нибудь совсем дикого заморского гостя — из Армении или Америки — здесь теперь царил и солировал «узник совести». «Старший оперуполномоченный Сусуманского спец-лагеря…» — начинал он с такой непринужденностью, с какой любой из нас произнес бы, допустим, «во вчерашней „Литературной газете“», — начинал с тем, чтобы уже не умолкнуть ни на миг, потребный хотя бы на ветчинку или грибочки, — Костя ухитрялся пить-есть и рассказывать о лагерных страстях-мордастях одновременно.

Компанию тамошнюю если не собрала, то окончательно сформировала хозяйка дома. Странноватый симбиоз ученых мужей, какими постепенно становились сам Лаврушка и его соавторы, Таниных одноклассников (одноклассниц она от нас на всякий пожарный таила), армян разнообразной научной и человеческой квалификации, державшихся, как и всюду, единым кланом, вчерашних поблядушек, на глазах превращающихся в пожизненных приживалок; простодушный Саша Богатырев — автор гениального, но, к сожалению, единственного стихотворения «К вождю — подождю», хитрожопый Женя Марков и вдумчивый до идиотизма Альбин Конечный… Самой колоритной и умной дамой была переквалифицировавшаяся из филологов в профессора-мозговеда Татьяна Черниговская. Профессором (филологии) стала в конце концов и хозяйка дома. Помню, как муж готовил ее к кандидатскому минимуму по специальности. «Кто написал „Божественную комедию“?» — деликатно осведомлялся он. «Данте» (с ударением на второй слог) — неуверенно отвечала Таня. «Дура! Блядь! Нет никакого Данте. Да нте — запомни! Данте!» — негодовал Лаврушка. Одним словом, возникала невольная и косвенная аллюзия на элиотовскую «Песнь любви Пруфрока»…

Эта компания стала для меня — по крайней мере в Питере — основной лет на десять; я бывал здесь последовательно с двумя женами — второй и третьей, — а когда однажды, в недолгой паузе между ними, прибыл сразу с двумя совершенно незнакомыми компании дамами, Таня возмутилась настолько, что обнесла их за столом собственной выпечки пирогом. «Люблю я тебя, Витя, — объяснилась она со мной позже, — но прошу: приходи к нам с одной дамой… А лучше вообще без дамы!» — «Как же так, без дамы, — удивился я, — человек я не старый, да и не монах…» — «А вот так! Здесь же все свои!» Без дамы я оказался в той же компании (только в доме у доктора Щеглова) в тот же период — и мне страшно понравилось: жены беспрестанно шикали на мужей и напропалую кокетничали со мной. «Больше никогда не женюсь», — решил я. Но моей решимости хватило ровно на неделю.

Тою же ночью — от Щеглова, впрочем, мы уже переместились к Лаврушке — я совершил редкий для себя подвиг. Одна из жен спьяну забралась в мужнину машину и, не умея водить, принялась тыкать ее во дворе то в один каменный угол, то во второй. Муж — тогда книжный спекулянт, а впоследствии, кажется, крупный коммерсант, — спасая новенькую «шестерку», ложился на нее грудью, как Матросов на амбразуру. А я запрыгнул в салон и каким-то загадочным для себя образом остановил машину.

К подвигам такого рода я отношу еще разве что обход Карадага низом — от биостанции к Коктебелю — с заплывом до Золотых ворот (правда, проплыть под ними мне не удалось — слишком сильное для меня течение). Не успев одеться (опаздывали — и в конце концов опоздали — на отходящий в Судак катер), мы с молодым и спортивным другом ворвались на коктебельскую набережную и промчались по пятачку, на котором тогда еще не было художников и ремесленников, а напротив, собирался весь писательский и околописательский бомонд. На бегу я увидел сидящего на не положенной ему по статусу «писательской» скамье Борю Гройса и даже успел услышать, как он сказал жене, Наташе Телегиной, которую увел у сына моего московского приятеля и благодетеля поневоле Ревича: «Вот Топоров, и он, кажется, сошел с ума». Происходило это в день, когда мне исполнилось тридцать два года, и в последнее лето, когда на Карадаг можно было при наличии энтузиазма и в отсутствие отступного попасть.

Помимо Таниного и других (бывало, и моего) домов мы регулярно встречались в ресторане на Витебском, в чебуречной на Майорова и в других умеренно злачных местах. Ходить туда было особенно хорошо с Азадовскими: в момент расплаты Светик включала заложенный в ее мозг природой компьютер и после десятисекундной заминки выдавала официанту: «Вы обсчитали нас на три рубля тридцать семь копеек!» Так это было или не так, но, устрашенный копеечной точностью суммы, официант неизменно пасовал.

Когда я — с радостного согласия дам — вычел из биологического возраста пятнадцать лет застоя, то десять из этих лет пришлись как раз на эту компанию с ее остановленным мгновеньем. В конце концов мне там осточертело, и я с безобразной откровенностью заговорил об этом в очередном застолье. Осточертел не только Азадовский с его тюремными россказнями, но он не был бы самим собой, если бы не принял все близко к сердцу. Так мы расстались во второй раз — и уже окончательно.

Лаврушка, еще какое-то время поманеврировав (после запоздалой кандидатской защиты он устроил два шмауса — один для Азадовского, другой для меня), отошел туда же. Дольше других дергался Лева — но и он не смог мне простить фельетона «Лев Щеглов как зеркало нашей импотенции», опубликованного под прозрачным псевдонимом «доктор Колунов». Что странно: Лева и сам любитель шуток и розыгрышей… Азадовский же возненавидел меня меланхолично и вяло, но целеустремленно и тотально.

Это была типично застойная компания и типично застойная история. Претерпев несколько сумрачных и грязноватых метаморфоз, компания существует и сейчас, но это не более чем атавизм. Чуть ли не все фигуранты данной главы теперь разнообразно и тяжело болеют — и я испытываю к ним естественное сочувствие человека, которого жареный петух приберегает на собственный черный день. Впрочем, в период ремиссии все более или менее преуспевают — и это меня успокаивает.

Будучи членом ПЕН-клуба, Азадовский воспротивился приему туда Глеба Горбовского — тот, мол, «православный фашист». Не знаю, что забыл Горбовский в жуликоватой организации, исполнительному директору которой — Александру Ткаченко — впору торговать газетами в подземном переходе, а не заниматься литературными и правозащитными делами, но он туда захотел, а Азадовский захотел его не пустить (правда, Горбовского в ПЕН, кажется, все же приняли). За это я решил его наказать — и по моему настоянию Азадовского выкинули из престижной переводческой антологии. Впрочем, перевод перестал быть престижным занятием, а престижа Азадовскому не занимать.

Я не устаю повторять: я принципиален, но, увы, не всемогущ. Поэтому моя принципиальность носит — вынужденно, но сугубо — избирательный характер.

Глава 10

«Что ж вы, земляки, ссоритесь?»

Мой двоюродный брат Валера, вернувшись из школы, торжествующе объявил матери, что сегодня весь день в их четвертом классе били жидов. Тетя Зина, женщина простая и честная, не стала рассуждать о пролетарском интернационализме. Она объяснила сыну, что его покойный отец был из евреев — и, безусловно, считал себя евреем. С Валерой приключилась жуткая истерика: взахлеб рыдая, он категорически отказывался признать себя евреем (или полуевреем), он не хотел назавтра идти в школу, он не хотел жить…

Постепенно все это как-то рассосалось и утихомирилось, но не до конца: обладая типично славянской внешностью и безупречными анкетными данными (он тоже Топоров, наша семья — напомню — из выкрестов), он избрал не типичный для представителя «малого народа» путь: армия, работа машинистом на железной дороге, заочный вуз… И хотя к этому впоследствии подверстались заочная же аспирантура, переход на управленческие — и довольно крупные: он дослужился до железнодорожного генерала — должности, он, к примеру, так и не обзавелся отдельной квартирой — ни служебной (она же выслуженная), ни кооперативной; долгие годы они с матерью, женой и дочерью жили даже без телефона. С кровными родственниками по линии Топоровых — Кричевских он общается редко — и только когда этого, по тем или иным причинам, никак нельзя избежать. Контакты наших семей строились на дружбе матерей: Зинаида Федоровна приходила к нам (в последний раз была на похоронах моей матери, но и сама ненамного моложе и очень болеет): грузная старуха (когда-то была белокурой красоткой а-ля Любовь Орлова), по какой-то странной иронии судьбы ставшая на склоне лет похожей на еврейку… А Валерий и на административную-то работу перешел поневоле: задавив на дороге человека, хотя вины машиниста в этом не обнаружили, он не смог впредь водить составы.

Я на несколько лет моложе двоюродного брата — и к тому времени, как он принялся бить жидов, уже четко осознавал, что принадлежу к этому злосчастному племени. Осознавал — и не испытывал в этой связи никаких неудобств. Смутно припоминаю, как уговаривали меня в детстве какие-то дворовые мальчики признаться в том, что я все-таки не еврей, — а то, мол, они не могут со мной дружить, — но я упорно стоял на своем и предлагал им поступиться принципами. Впрочем, за вычетом проходных дворов и знаменитого Кабинетского садика, где хозяйничала шпана и старались не появляться мои соплеменники, мир детства — и дома, и на газонах около дома, и потом в школе — кишмя кишел евреями: в гостях у нас бывали исключительно адвокаты, лечил меня врач по фамилии Мэр, а порой вызывали на консультацию знаменитого профессора Фарфеля, в первом же классе я подружился с Портером и Рабиновичем… Потом появились шахматисты… и, не в последнюю очередь, поэты… Ну и мамин поклонник-сионист, потчевавший меня соответствующего рода литературой…

Борьба с космополитизмом воспринималась изнутри — со стороны отпрыска безродных космополитов — именно как заговор евреев против всего остального человечества. Было это, разумеется, не так или не совсем так — хотя, пожалуй, и так тоже.

Помню, как удивил меня, трех- или четырехлетнего, урок, преподанный родным отцом. Он повел меня в кондитерскую на Невском, которую именовал кухмистерской, взял пирожных мне и кофе себе — и застыл у стойки, несколько тоскливо отвернувшись в сторону.

— Папа, а чего это ты отворачиваешься?

— Понимаешь, сынок, я тоже очень люблю пирожные. И у меня слюнки текут.

— Так возьми!

— Нет, сынок. Если толстый еврей в бобровой шубе будет на публике есть пирожное, то это может возбудить у кого-нибудь антисемитские настроения.

— А зачем же ты тогда носишь бобровую шубу?

— Положение обязывает.

Косвенный совет про бобровую шубу, которую обязывает носить положение, я постарался пропустить мимо ушей, а вот насчет пирожных принял к сведению раз и навсегда. Это, можно сказать, единственный отцовский урок, который я воспринял безоговорочно.

Следующая история, имевшая для меня поучительный смысл, произошла позже, когда мне было уже одиннадцать и вот-вот должно было исполниться двенадцать. Прибыв в очередной пионерлагерь, я вошел в палату, где уже находились несколько мальчиков. Занимались они кто чем, а один из них, самый толстый (кличка у него, как я вскоре узнал, была Колобок), лежа поверх одеяла и приспустив трусы, онанировал. Не прерывая своего занятия, он скосил на меня глаза:

— Здорово, Абрам!

Я подошел, стащил его с койки, поставил на ноги.

— Я действительно еврей, но не люблю, когда мне об этом напоминают!

И набил ему морду.

Для своих лет я был, как и положено еврею, рослым и крепким мальчиком. Когда в ту же смену в пионерлагере мы на каком-то маскараде изображали трех мушкетеров, мне безоговорочно отдали роль Портоса. В лагере я дружил с мальчиками и ко взаимному удовольствию щупал девочек. Одна беда: на обе смены ко мне прочно прилипла кличка Абрам. За глаза, конечно, но слуха моего она не раз достигала. Вдвойне обидно было из-за того, что я напрасно поколотил Колобка: тут же выяснилось, что «Здорово, Абрам» — у него стандартное обращение к любому сверстнику. Девочкам же он говорил: «Здорово, Сара!»

И эти слова переносят нас лет на восемь вперед: в совхоз «Поляны» на Карельском перешейке, куда выехали на картошку филфаковцы. Вчетвером мы едем на телеге, а ведет ее плюгавый мужичонка из местных. Ведет, не охаживая лошадь вожжами, но подбадривая ее непрерывными возгласами:

— Вперед, Сара! Вперед, блядь еврейская!

В какой-то момент мужичонка оборачивается и видит, что четверо пассажиров — Ефим Славинский, Юрий Клейнер, Никита (Моисеевич) Дамперов и я — смотрят на него без малейшей симпатии. Настолько без симпатии, что мужичонке становится страшно. Но выручает его — справедливо слывущая неотъемлемой чертой русского национального характера — смекалка. Он вновь адресуется к лошади:

— Вперед, Сара! Вперед, блядь еврейская! Люблю я вас, евреев, ох, как люблю! Вперед!

Еще через пару лет я прогуливался в окрестностях «Сайгона» с восемнадцатилетним (но выглядевшим на пятнадцать) Колей Голем. Какой-то дядька лет сорока попросил у меня прикурить. Я и дал ему прикурить — от сигареты.

— А спички пожалел, что ли?

— Сударь мой, вы дурно воспитаны! Вам следовало поблагодарить меня, а вы…

— Молчи, местечковый!

Я взглянул на дядьку попристальней. Явно здоровей: мне с ним не справиться, юный Голь («блокада Ленинграда» — дразнила его в Крыму одна девочка) — не помощник. Вспомнив борьбу, которой когда-то занимался, я заломил дядьке руку и поволок в милицию. Ближайший пикет (и я был неплохо осведомлен об этом) находился в здании метро «Владимирская».

Уже на ступенях метро, завидев ментов, дядька вывернулся из моего захвата и обратился к ним за помощью. В пикет повели нас обоих. Юный, но мужественный (трусил он только в литературных ситуациях) Голь проследовал за нами.

— Он напал на меня на улице, — пояснил дядька.

— Он оскорбил мое национальное достоинство, — сказал я.

— Паспорта, — сказал дежурный сержант.

Паспорта оказались у обоих.

— Копелевич Борис Федорович, еврей, — с расстановкой прочитал сержант. — Топоров Виктор Леонидович, русский… — Он сделал паузу. — Ну-ка расскажите еще раз, как было дело.

— Он напал на меня на улице!

— Он оскорбил мое национальное достоинство!

Сержант оказался остроумцем.

— Что ж вы, земляки, ссоритесь, — поинтересовался он и отпустил обоих, сначала Копелевича, потом меня, с пятиминутным интервалом, чтобы мы не подрались на улице.

Как ни странно, эта потешная история приобрела для меня некий смысл и помимо того, который вытекает из нее очевидно. Размышляя над ней, я постепенно проникся логикой дядьки Копелевича: оказывается, один еврей может оскорбить другого по национальному признаку, апеллируя к понятию «местечковости». В определенной мере это соответствует построениям иных теоретиков еврейского вопроса: из гетто первой вырывается яркая индивидуальность, она не испытывает никаких притеснений, напротив, даже существует в режиме явного предпочтения, но вот, вслед за нею, выход из гетто осуществляет серая еврейская — «местечковая» — масса, и тут ее начинают давить и гнобить. Естественно, и индивидуал, и масса испытывают взаимную ненависть. Это всего лишь одна из теорий (и не самая распространенная), но она имеется…

Местечковое — то есть не ассимилировавшееся прежде всего в культурном смысле — еврейство (хотя ему-то, конечно, как раз кажется, будто оно уже ассимилировалось на все сто процентов) раздражало и раздражает меня в литературе (наряду с прочим и в литературе) по сей день — скажем, журнал «Всемирное слово» я тут же и по справедливости перекрестил в «Местечковое слово», — а виной или причиной всему тогдашний дядька по фамилии Копелевич.

Меня часто обвиняют в антисемитизме (хотя применительно ко мне речь может идти только о национальной самокритике), даже — как некто Рейтблат — в «неуклюже скрываемом антисемитизме». Меж тем совершенно ясно, что разговор о еврейском преобладании (или о еврейском засилье) в определенных сферах деятельности и о специфических, не всегда безобидных формах утверждения этого преобладания, разговор, в годы советской власти с ее неявным и ненасильственным, но несомненным государственным антисемитизмом абсолютно недопустимый, — сегодня, когда евреи перестали скрывать или хотя бы микшировать свое еврейство, не отказавшись, однако же, от методов и стилистики неформального тайного сообщества, — такой разговор сегодня необходим и неизбежен — и вести его надо в форме честного диалога с теми, кого презрительно аттестуют или шельмуют антисемитами.

Табуирование (или истерически-слезливая, с оглядкой на холокост и с апелляцией к городовому трактовка) этой темы представляют собой страусову политику; такой подход в нынешних условиях не сокращает, а множит число юдофобов — уже подлинных, а не мнимых, — причем множит его в геометрической прогрессии. Мы живем не в Германии, где запрет на тему обусловлен исторически (хотя и там он рано или поздно будет нарушен, причем брутальным взрывом долго томящейся под спудом энергии); у нас вина России перед своим еврейством и вина еврейства перед Россией находится в шатком — и все более раскачиваемом — равновесии; у нас не то чтобы вызревал новый государственный антисемитизм (чего нет, того нет!), но создается для него все более и более благодатная почва. И создается она, прежде всего, самими евреями — преуспевающими, раскрученными, торжествующими, — но отказывающимися от какой бы то ни было рефлексии по поводу национальной (она же в данном случае мафиозная) природы своего успеха; более того, категорически возбраняющими подобную рефлексию всем остальным. Отсюда и национальная нескромность (если уже не национальная наглость), объективно пагубная. Отсюда нарастающее недоумение и отторжение. Вторая еврейская революция (как и первая — в 1917-м) грозит обернуться трагедией — и для всей страны, и для торжествующего сиюминутную победу еврейства.

В 1991 году я вел по питерскому радио цикл литературно-критических передач «В кривом зеркале» — радиоаналог начавшегося тогда же на страницах «Литератора» и продолжающегося до сих пор (с поздней осени 1992-го — на страницах «Смены») «Дневника литератора», который не след путать со многими одноименными рубриками: банальность названия была изначально обусловлена тем, что в «Литераторе» я писал нечто вроде передовиц, а в дальнейшем сохранил ставшую уже авторской рубрику. Одно время в «Смене» мы попробовали и другое название цикла — «Литературная рубка» (с отсылкой как к капитанскому мостику, так и к моей говорящей фамилии), но затем вернулись к традиции. Что же касается названия «В кривом зеркале» — то оно было и многоплановым, и, разумеется, провокативным. Предполагалось, что литература — кривое зеркало жизни, а в кривом зеркале моих выступлений восстанавливается реальность: минус на минус дает плюс. В ход, впрочем, с самого начала пошли и совершенно иные интерпретации.

Как литературный критик я, строго говоря, дебютировал именно тогда (мои выступления на страницах московского «Литературного обозрения», не читаемого никем, кроме редакторов и коллектива авторов, в счет, понятно, не шли) — и в связи с запредельной бойкостью запоздалого дебюта столкнулся поначалу не столько с ненавистью, сколько с недоумением: кто такой? откуда взялся? почему себе позволяет?.. Но все это еще не вполне устаканилось — и мне, скажем, вдруг заказали в Агентстве по авторским правам рекламно-обзорную статью о современной питерской прозе. Обзор у меня получился отменный, вот только в рекламных целях использовать его было трудно…

Председатель секции прозы Валерий Попов подарил мне очередную книгу с шутливой надписью «Топорову на Страшный суд». Надпись я обнаружил позже, уже успев к тому времени оповестить страну о том, что обаятельный некогда представитель «инженерской прозы» исписался полностью и окончательно… Диагноз подтвердили и другие, что, правда, не мешает Попову ни печататься как живому классику, ни обвинять в своих окололитературных несчастьях лично меня. «Критик должен быть вроде дедушки Мазая, — рассуждает Попов. — Ездит на лодочке, собирает чудом уцелевших на кочках зайчиков. А Топоров как увидит зайчика — так прицелится — и ба-бах!»

Впрочем, из живых писательских откликов на мои критические опусы самый привлекательный принадлежит Борису Стругацкому, брату и однофамильцу знаменитого фантаста, писавшего под псевдонимом «Аркадий и Борис Стругацкие», автору (под псевдонимом С. Витицкий) убогого романа «Поиск предназначения»:

— Беда не в том, что есть такой Топоров, и даже не в том, что он пишет, — рассудительно сказал Стругацкий в ходе публичной порки, устроенной покойному Валерию Прохватилову за то, что тот сдуру напечатал у себя в газете мой фельетон. — Беда в том, что нет другого Топорова, который объяснил бы, что все, что говорит и пишет первый, неправильно!

В одном из первых радиовыступлений я подверг уничижительной критике очередную повесть Даниила Гранина. Повесть была очередной, но не рядовой: Гранин сочинил памфлет против давным-давно отставленного персека Ленинградского обкома КПСС Романова.

Я ничего не имел, да и не имею против Гранина. Напротив, считаю его недурным очеркистом, поневоле — в силу особой иерархичности советской литературы — превратившимся в средней руки прозаика. На голосовании в связи с исключением из Союза писателей Солженицына он — единственный — воздержался; и хотя впоследствии отозвал свое «воздержание», но и такие колебания дорогого стоят — и Гранину оно и впрямь стоило дорого: ему пришлось уйти с сопредседательства питерского Союза писателей (на пару с Михаилом Дудиным, который проголосовал за исключение, однако поста лишился тоже — нечаянная рифма к заключительным главам солженицынского романа «В круге первом», где, сузив круг подозреваемых до двоих человек, берут обоих). Раннеперестроечный роман «Картина» был не так уж плох, знаменитый в перестройку «Зубр», при всей нравственной двусмысленности, — тоже; разве что «Блокадная книга» получилась однозначно фальшивой. Но с подвергшейся моему разносу повестью дело обстояло из рук вон. Изначальное отсутствие чести и достоинства — лишь оно дает человеку возможность сочинить памфлет против того, кому ранее, до его свержения, лизал пятки. То есть, точнее, если ты кому-нибудь (кроме сексуальных партнеров) когда-нибудь лизал пятки, то никогда и ни против кого не смей писать литературных памфлетов! Так я сказал это по радио — и слова эти сохраняют свою справедливость по сей день, — но тогда, исполненный перестроечного оптимизма (или, если угодно, идеализма) сказал я и другое: Гранин и Романов, советская литература и советская власть, скованы одной цепью. И если уж выпроваживать партийную власть, то и подпартийную литературу — следом за нею.

Выступление вызвало бурю. Считалось, что Гранин меня убьет, причем не в переносном смысле, а в буквальном (самого Гранина, его мстительность и в особенности его всемогущество в литературных кругах Питера демонизируют — он у нас эдакий Березовский и Коржаков в одном лице). Мне предложили охрану (!), а когда я отказался, предоставили, как бы это помягче сказать, криминальную крышу. Мне объяснили, что если на меня кто-нибудь когда-нибудь посягнет, то достаточно сказать посягнувшему (или посягнувшим): «Будешь иметь дело с Китайцем» (или Корейцем, уже не помню, но человек такой реально существовал, и я даже встречал кличку в книге «Бандитский Петербург» или «Коррумпированный Петербург» — опять-таки не помню) — и тот (те) сразу отстанет.

До тех пор я ходил по родному городу днем и ночью, трезвый и пьяный, без малейшей боязни. Справедливо полагая, что ни для насильников, ни для грабителей представлять интереса не должен, хулигану-одиночке сумею дать отпор, ну а если нарвусь на маньяка или на стаю обкуренных волчат, то на все воля Божья. Тут я, однако же, впервые насторожился: издалека приглядываясь к мало-мальски подозрительной компании, прикидывал: «системные» они или нет. То есть напугает ли их мое знакомство с Китайцем (или Корейцем) или, наоборот, раззадорит? Никто на меня, разумеется, так и не напал.

Вспомнил же я все это в другой связи, имеющей непосредственное отношение к данной теме. После передачи про Гранина я получил мешок писем (жили тогда относительно благополучно, почтовые расходы были ничтожны, и писать письма во всевозможные редакции еще не считалось дурным тоном или признаком душевного заболевания). Точнее, два полумешка, если бы я их, конечно, рассортировал. Примерно половина слушателей обвиняла меня в том, что я посягнул на великого русского и советского писателя. Другая половина — благодарила за то, что я наконец размазал по стенке грязного жида. Несколько обомлев от второго потока писем, я вернулся к первому и обнаружил, что все, в которых речь шла о великом русском советском писателе, подписаны выразительными еврейскими фамилиями. Айсберги, Вайсберги, Айзенберги, всякие там Рабиновичи — именно и только так. И тут я обомлел вторично.

Разумеется, я знал, что Гранин еврей — в том или ином смысле еврей — и что настоящая фамилия его Герман. Но это знание оставалось глубоко пассивным; в случае с Граниным еврейство, истинное или ложное, не имело ровным счетом никакого значения. Гранин был для меня советским писателем — и только советским, без вторичных национальных признаков, он и писал-то на специфически советском канцелярите с окказиональными заимствованиями из пейзажной лирики того сорта, что попадает в хрестоматию «Родная речь». Кроме того, он был советским начальником — что еврейства если и не исключало, то сводило к партминимуму. И вдруг выяснилось, что множество людей (писем были десятки, а в сумме набралась сотня с лишним) ненавидят Гранина именно и только как еврея. Но выяснилось и другое: множество евреев любит «великого русского и советского писателя» в аккурат и в точности за то же самое — за его всячески скрываемое и лично для меня не имеющее никакого значения еврейство!

Это был хороший, наглядный урок того, что я называю обратной связью и в чем усматриваю главный движущий механизм юдофобии.

Есть вопросы, для взвешенного ответа на которые следовало бы уродиться марсианином. Слишком сильно небеспристрастье отвечающего, пусть порой и невольное, слишком самоочевидна заинтересованность даже не в ответе, а в догадке, в подборе и интерпретации аргументов, в их эмоциональной подаче, в их модальности, в их неотразимости. Слишком велик соблазн подойти к явлениям одного порядка, но разной направленности с двойным стандартом. И наконец, слишком высока ответственность говорящего, даже если его слова не будут услышаны.

Так называемый еврейский вопрос — один из них. В затяжном споре иудеев, юдофобов и юдофилов перебивающие друг друга голоса звучат чересчур надрывно, хотя сам этот надрыв сплошь и рядом оказывается наигранным и лукавым. Из патологических подозрений делаются прагматические, а то и практические выводы. Заступничество и отступничество идут рука об руку, завет зиждется на навете. Выстраданные истины сливаются воедино с банальными поговорками и проговорками. Индивидуальные, клановые и трайбалистские табу, то многовековые, то обжигающе сиюминутные, мешают завести речь «с последней прямотой» (Мандельштам), без которой рассуждения на эту тему (как едва ли не на любую другую, впрочем, тоже) теряют всякий смысл, кроме утилитарно-конъюнктурного…

Осложняет разговор и беснование — на обоих краях авансцены — людей, на «пятом пункте» раз и навсегда помешавшихся. В их надсадных заполошных выкриках, причитаниях и проклятиях взаимоуничтожаются правда и ложь, добро и зло, любовь и ненависть, сострадание и обида, — и тем самым как бы заведомо исключаются, как бы изначально компрометируются понятия и смыслы, которым надлежало бы стать исходными и само собой разумеющимися. И все это — применительно к вопросу, как раз исходные положения которого остаются двусмысленными и расплывчатыми, точные определения и формулировки отсутствуют, правила спора каждый раз изобретаются заново — и со всею возможною произвольностью. Марсианину было бы, конечно, проще. Он бросил бы взгляд на Землю — на волшебный глобус Рассеяния, — на поверхности которого то там, то здесь проступает еврейский мед или еврейский гной, — и обнаружил бы его… где?

Три направления еврейской эмиграции из России (в Израиль, в США и в Германию) — три черно-желтые стрелы на глобусе — означают для избравших эту стезю, каковы бы ни были мотивы и цели в каждом конкретном случае, прощание с Россией — и тем самым выводят таких людей за рамки нынешних размышлений. Размышлений об остающихся в России евреях и о том, чего следует ждать России от них, а им — от России. Так, по крайней мере, дело обстоит в схематическом изложении, но я ведь редукционист-упрощатель. Потому что в жизни все запутанней: вопросы абсорбции и ассимиляции, языковые проблемы, родственные связи, культурные традиции и, не в последнюю очередь, советская ментальность — все это не исчезает одномоментно и бесследно. Отрезанный ломоть остается до поры до времени надрезанным. Существует даже такая экзотическая штука, как двойное гражданство. А еврейских жуликов с Брайтон-Бич в Америке именуют русской мафией. И в Израиле расцветает русскоязычная периодика, и сотни тысяч новопереселенцев ежевечерне смотрят программу «Время».

Но выбор уехавшими уже сделан (строго говоря, он делается раньше, в момент принятия решения об отъезде, когда сразу же резко меняются и угол зрения, и точка отсчета), и разговор о них уместен только в связи с живой историей тех трех стран, в которые они удалились. Мы же задумываемся над судьбой оставшихся.

Несколько лет я прожил на Апраксином переулке без телефона. Не был телефонизирован и весь наш — по преимуществу артистический — дом, только полковнику КГБ из соседнего подъезда протянули «воздушку», да литераторше и диссидентке Татьяне Никольской (она жила в доме напротив) подключили телефон, чтобы с удобствами отслеживать ее контакты (Гарик Суперфин и тому подобные). Весь дом и почти весь дом напротив ходили звонить в единственный автомат на углу с Фонтанкой, все друг друга знали и ждали, все старались проявлять такт и понимание.

Но вот однажды в будке застряла чужая тетка — явно с Апраксина двора, где вещевого рынка еще не было только по названию. Я несколько раз постучал ей монетой по стеклянной стенке, наконец, открыл дверь будки и предложил заканчивать. «Убирайся в свой Израиль, там и звонить будешь», — ответствовала она. Я совершенно обалдел. Чисто машинально вытряхнул тетку из будки, но это было еще полгоря. Пару секунд спустя я обнаружил, что тетка улепетывает по переулку, а я ору ей вслед: «Сама убирайся в свой Израиль!»

Немного успокоившись, я осмыслил происшедшее. Здесь, у «родной» будки телефона-автомата, я был своим, был русским, а наглая тетка — чужой и, следовательно, еврейкой, — и я «отправил» ее в Израиль вполне по адресу. Защитил территорию. То есть наглость, слывущую еврейской чертой, проявила именно она, а я всего лишь избрал адекватную — «русскую» — реакцию.

Там, на Апраксине, мы с матерью жили в малонаселенной коммуналке с пожилой пролетарской парой. Супруги (особенно — супруга) были пьяницами и матерщинниками, вполне, впрочем, безобидными. Софья Фаддеевна отличалась, правда, словесной изобретательностью. Мужа своего — Бориса Ильича — она именовала «самый сраный Ильич на свете» (а дело происходило при Леониде Ильиче Брежневе) и последними словами упрекала в гомосексуализме, а когда он пробовал возражать:

«Сонь, они же в жопу… А я разве в жопу?», наносила завершающий удар: «А ты еще хуже!» Были они оба глуховаты и, хотя скандалили и предавались любви (что происходило с ними одновременно и постоянно) в основном у себя в комнате, крики разносились по всей квартире.

И вот однажды, вернувшись домой, я услышал из соседской комнаты спор на еврейскую тему. Первую скрипку играла, как всегда, Софья Фаддеевна, а спор шел про нас с матерью:

— Нет, Витька не еврей! Капли еврейской крови нет, что — не видишь? Мать — та жидовка стопроцентная…

Мать мою они при этом любили, меня — нет: Бориса Ильича я иногда, когда парочка особенно распоясывалась, поколачивал.

Мать же постоянно поднанимала Соню — помыть полы, постирать (домработницы у нас тогда не было) — и угощала историями из юридической практики. Но главное, конечно, не это: сын без капли еврейской крови у стопроцентной жидовки-матери — это, согласитесь, недурно. Но этот анекдотический подход на самом деле широчайше распространен: если «без гнева и пристрастия» выслушать генерала Макашова, то выяснится, что он говорит то же самое. «Я за евреев, но против жидов» — такое можно порой услышать и от самих евреев. А что такое жид? Еврей в те минуты, когда он забывает о своей еврейской особости, когда ведет себя так, словно она отсутствует напрочь.

Итак, евреи, остающиеся в России. Как быть им? Как быть с ними? Но, прежде всего, — кто они? Сколько их? Откуда они взялись? Кто из них считает себя евреем, кто нет? Кто гордится своим еврейством, а кто стыдливо и вынужденно в нем признается? Да и в каком смысле они евреи? В расовом? В этническом?

В религиозном? В культурно-историческом? В языковом? (Нет, этот вопрос отпал.) В силу родственных связей? Да и хотят ли они оставаться евреями (и если да, то в каком смысле), а если нет, то возможна ли их ассимиляция, бесследное растворение в общей массе? И если в общей массе, то в какой? В интернациональной постсоветской? В русской?.. Но кто такие сами русские — складывающаяся нация или вымирающая?.. И даже если ассимиляция возможна, то желательна ли она? Допустима ли? Или же следует задуматься над какими-то другими решениями — от «национально-пропорционального представительства» через апартеид и насильственную депортацию — вплоть до неудобопроизносимого «окончательного»?..

А если задуматься над этим — то кому? И если найдешь ответ (а ведь все ответы где вполголоса, а где и вслух как минимум упоминаются), то к кому — количественно, качественно, исторически — он будет применим и уместен, а кому окажется не впору? И кто возьмется или, вернее, обладая законным правом, возьмет на себя смелость и бремя ответить уже на этот, вытекающий из предыдущего, вопрос?..

И далее змея начинает жалить себя в хвост, вопросы идут по кругу, окрашенные то страхом, то гневом (причем и страх, и гнев испытывают одни и те же люди: страх + гнев = фобия; русофобия, юдофобия), любая попытка серьезного и непредвзятого разговора перерождается в обмен истерическими оскорблениями. И все — по новой. Чего стоит хотя бы гротескная история общества «Память», вожди которого в процессе дробления самого общества поочередно упрекали друг дружку в еврейском происхождении и в служении интересам мирового сионизма!

Сколько людей, столкнувшись с еврейским засильем, объективно существующим или субъективно воспринятым, становились оголтелыми юдофобами! Яркий пример — Михаил Булгаков. И, напротив, что-нибудь смолоду или сгоряча не то ляпнувшие — и за это поплатившиеся, — превращались, как, например, академик Лихачев, в завзятых юдофилов. Сколько раз бросали на чаши весов еврейские погромы и ужасы расказачивания — и сколько раз отправляли, самое меньшее, в ссылку самих же «весовщиков». Сколько русских писателей вступались за евреев в конкретной, но символической ситуации, преодолевая всегдашнюю неприязнь к ним (Лесков, Чехов), — и сколько, пренебрегая узами дружбы и признательности, обрушивали на них когда справедливые, а когда и вздорные обвинения (Блок, Розанов).

Однако попытка добиться симметрии (отчасти предпринятая в предыдущих строках) неизбежно срывается: юдофилы и юдофобы еще кое-как уравновешивают друг друга, но реакция самих евреев на обсуждение деликатной и мучительно трудной темы — реакция неизменно неадекватная — искажает картину и чаще всего приводит к прямо противоположному, по сравнению с чаемым, результату. При этом антисемитизм (юдофобия) трактуется не как частное проявление ксенофобии, но как кощунство, как своего рода святотатство (и это — вне всякой связи с прихотливой логикой Сергея Булгакова). А гитлеровский геноцид рассматривается современными евреями как индульгенция на все времена, включая грядущие, или даже как вексель, подлежащий вечному погашению всем остальным человечеством.

Здравое нравственное чувство интуитивно протестует против такого расклада. Здравое нравственное чутье самих евреев — в том числе. И все же существует некая национальная паранойя, заставляющая евреев безмерно преувеличивать и всячески раздувать мимолетную, уже миновавшую или вовсе мнимую опасность, самым пагубным для себя образом пренебрегая по временам опасностью подлинной. Сочетание маниакальной подозрительности и — применительно, в первую очередь, к самим себе — преступной беспечности. Можно даже сказать (в отсутствие научного определения того, кто такие евреи), что евреями следует называть людей, этой национальной паранойе подверженных.

И этот страх, эта паранойя, эта фобия мешают не только диалогу с людьми, к евреям ни малейшей любви (но при этом и ненависти) не испытывающими, — они затрудняют, а вернее, блокируют процесс самопознания, самоосознания и, наконец, самоприятия. И как ответная реакция провоцируют обсуждение «запретной темы» исключительно в жанре скандала. Тезис, согласно которому антисемитизм преступен по определению (тогда как по общечеловеческим меркам преступен только насильственный антисемитизм — преступен как любое проявление нелегитимированного насилия), сам по себе насильствен и агрессивен; он может быть оспорен как любое априорное утверждение. Что возвращает нас к уже обозначенному кругу неизбывных вопросов.

Итак, российские евреи. Русские евреи. Остающиеся в России евреи. Кто они? Сколько их? Откуда они взялись?

Начать нужно, наверное, с вопроса о численности. Он крайне труден. Какая бы то ни было статистика здесь отсутствует. Речь ведь не о «паспортной» национальности: бьют не по паспорту, а по морде. Внешность, фамилия, родственные связи, трудно уловимые и все же вполне определенные черты национального поведения выделяют этнических евреев, метисов и порой квартеронов (сильная кровь!); среди опознавательных признаков надо, несомненно, назвать и болезненную реакцию на саму постановку еврейского вопроса (о чем шла речь выше), зачастую присущую и людям нееврейского происхождения, но состоящим с евреем или еврейкой в браке, особенно при наличии общих детей. Одним словом, сколько людей подпали бы у нас под действие Нюрнбергских законов, если бы мы «дошли до жизни такой»?

Вопрос о численности, о реальном количестве проживающих в России евреев, актуален, в частности, и потому, что юдофобы, рассуждая о еврейском засилье, оперируют мифическими цифрами. С одной стороны, называют примерно полпроцента «паспортных» евреев; с другой, рассуждая о числе евреев в литературе или, скажем, на телевидении, прибегают к Нюрнбергским законам, обильно подкрепляя их собственными домыслами, порой самого вздорного свойства. Особенно велик бывает соблазн включить в число «замаскированных евреев» всех выраженных юдофилов. Так возникает двойной стандарт — один из бесчисленных примеров применения двойного стандарта в еврейском вопросе.

Процесс слияния и смешения наций, пошедший после 1917 года и — в значительной мере искусственно — приостановленный лишь в самые последние годы, после распада СССР и отчасти — в его предвидении, процесс этот успел зайти достаточно далеко. По оценке автора этих строк, нашедшей настороженное понимание у ряда демографов (и косвенно подтвержденной аналитическими наработками, сделанными в свое время по закрытому заказу первого секретаря Ленинградского обкома КПСС завзятого юдофоба Романова), под действие Нюрнбергских законов в сегодняшней стопятидесятимиллионной России подпало бы от десяти до пятнадцати миллионов человек. То есть каждый десятый или каждый пятнадцатый. Для сравнения: в восьмидесятимиллионной (после аншлюса) Германии 1939 года таких людей оказалось триста тысяч, то есть каждый двухсотсемидесятый. Страшная цифра Холокоста — шесть миллионов уничтоженных евреев — возникла, главным образом, в результате истребления евреев в завоеванных Германией странах, а также на оккупированной части территории СССР.

Из этих — пусть и приблизительных — числовых выкладок можно сделать два вывода. Во-первых, «окончательное решение», насильственная депортация и прочие «прелести», грезящиеся пусть крайне немногочисленным национал-радикалам, неосуществимы хотя бы практически. Как сказал граф Витте, возражая государю Александру III, обвинившему его в юдофилии: если бы ваше величество могло собрать всех евреев, усадить их на один корабль и взорвать его в Черном море, то я был бы всецело за, но поскольку это неосуществимо, то я стою за предоставление им полного полноправия…

И, во-вторых, народ (или социальная группа; есть и такое определение еврейства) столь многочисленный может, осознав свою количественную силу, избавиться от комплекса национальной неполноценности (сплошь и рядом перерастающего в комплекс национальной сверхполноценности — но это вопрос отдельный), что, по идее, должно бы свести на нет так задевающую и раздражающую остальные народы «национальную взаимовыручку слабых, присущую малочисленным народам, в том числе и осознающим себя в качестве такового евреям. Выводы (оба) — чисто умозрительные и гипотетические, но сделать их все равно нужно.

Здесь надо подчеркнуть, что вопроса о еврейском преобладании в определенных сферах интеллектуальной, культурной, а теперь уже и деловой деятельности подобные подсчеты не отменяют. Как и вопроса о возможной нейтрализации такого преобладания при всей его исходной (но, увы, только исходной) невинности:

Но к двадцати пяти годам

Почти у каждого еврея,

Особенно из ленинградских,

Роман написан — или же сонет.

И в сочиненье отображена

(В зависимости от таланта —

Рукою мастера иль дебютанта)

Душа, Судьба, Подруга и Страна.

И с каждою из них он не в ладах.

И каждая из них его тревожит,

Терзает, угнетает, душу гложет,

Порою — жуткий вызывает страх.

Он пишет: «Ох» и добавляет: «Ах»

И пишет «Эх» — и даже в светлом гимне

Встречается унылое «Увы мне…»,

Как в древних соломоновых псалмах.

Еврейский лад — жить с миром не в ладу:

Еврейский склад — и даже у завсклада

Из горла вырывается рулада,

Не часто — но хотя бы раз в году.

1969

Года три назад я рецензировал антологию стихов и прозы питерских евреев, изданную на израильские деньги (но на русском языке) в нашем городе. В концептуальном предисловии значилось: «Здесь представлено творчество людей, в той или иной степени считающих себя евреями…» «В той или иной степени считают себя евреями процентов девяносто питерских писателей, — отметил я в рецензии. — Ну ладно, восемьдесят».

Как раз в те дни забежала ко мне двадцатилетняя прехорошенькая шотландка (этакая муза «Сонетов к Марии Стюарт») и после долгого разговора о питерской поэзии, которою почему-то поручил ей заниматься ее долбаный дон не то в Эдинбурге, не то в Глазго, очаровательно раскрасневшись, спросила:

— Виктор Леонидович, а почему все петербургские поэты — евреи?

А ведь и действительно — почему?

Вопрос о происхождении российских евреев… Вынесем за скобки «хазарскую гипотезу», как по большому счету не имеющую отношения к делу. Идет ли речь о семитах или об «ожидовленных тюрках», наверное, не имеет значения. Даже с точки зрения человека верующего: кто сказал, будто «богоизбранничество» наследуется не через дух, а через кровь? И что «роды» и «колена» не носят чисто метафорического характера? Российские евреи «достались» России при разделе Польши и оказались в черте оседлости: вот все, что нужно знать в рамках данного разговора.

Если бы наш гипотетический марсианин раскрутил свой волшебный глобус на сто лет назад, он обнаружил бы массовое скопление евреев лишь на одной территории, правда, весьма обширной, — в черте оседлости. Несколько миллионов евреев, живущие на одной территории, говорящие на одном языке (идиш), придерживающиеся одной религии в двух ее разновидностях (традиционный иудаизм и хасидизм), обладающие единым самоуправлением (раввинат) и системой образования, передающие от отца к сыну наследственные профессии и ремесла (раввин, учитель, торговец, ростовщик, резчик, портной, мельник, музыкант и так далее), строго соблюдающие национально-религиозную «чистоту рядов», — никогда и нигде со времен разрушения второго Храма евреи не обладали такой, выражаясь современным языком, национально-культурной автономией, никогда и нигде так близко не подходили к национальной целостности — на правах не «особого» или «избранного», но рядового народа. Разумеется, притесняемого, но притесняли в XIX веке (и в первых двух третях XX-го) не одних только евреев.

По сравнению с положением дел в черте оседлости сегодняшний статус израильских евреев (притом, что Израиль обладает всеми атрибутами государственности и государственной независимости) представляется значительно менее органичным хотя бы в силу языковой, культурной и отчасти расовой розни. Другими словами, предпосылки для создания еврейского государства (или еврейской автономии) в черте оседлости сто лет назад были куда более благоприятными, чем в нынешней Палестине.

Правда, создать такое государство можно было бы только путем вооруженного восстания. Что, с известными поправками, и имело место, хотя сам этот факт с трудом поддается осознанию.

Решающие события разыгрались, разумеется, в 1917 году. В изнуренной и обескровленной годами войны империи вспыхнули одновременно две революции: социальная и антиимпериалистическая. Конечно, Россия не была, в отличие от главных союзников по Антанте, колониальной империей, но сепаратистский элемент был крайне силен, прежде всего, в Польше, в Финляндии, на Украине, в Закавказье и в Средней Азии. Во всех этих регионах свержение самодержавия воспринималось главным образом как обретение государственной независимости. В ходе гражданской войны и белым, и красным (а красным — и долгие годы по ее окончании), воюя друг с другом, приходилось одновременно сражаться с национал-сепаратистами.

Какое место отводилось в этой борьбе евреям? Казалось бы, будучи притесняемым по конфессиональному признаку народом (и претерпев новые тяготы и унижения в ходе насильственных переселений, когда их сгоняли с оставляемых немцами территорий), евреи должны были — сами по себе или в союзе с другими народами — принять участие в национально-освободительном восстании, причем на одной из ведущих ролей.

Они же «оседлали» революцию социальную. Причем главную роль здесь сыграли не городские ассимилированные евреи (оказавшиеся в основном среди эсеров или меньшевиков либо в кругах аполитичной интеллигенции), а недавние жители местечек, составившие не иссякавший на протяжении двух десятилетий источник кадров ЧК и института комиссаров. Мелкобуржуазная масса местечкового еврейства образовала главный кадровый резерв социальной — пролетарской по самоназванию и целеполаганию — революции!

Внезапный соблазн насильственного и кровавого обрусения оказался непреодолим; одержимые комплексом любви-ненависти (в котором ненависть была ужасающе наглядна, а любовь — поверх ходульных лозунгов классового интернационального братства — просвечивала в самой по себе воле к обрусению), взвинчивающие себя как памятью о погромах, так и новыми кровавыми эксцессами уже в ходе самой гражданской войны, евреи, вырядившиеся большевиками (рука об руку с латышами, поляками, закавказцами, но ни в одной другой нации это не носило столь массового характера), творили чудовищные зверства, в которых идея национального возмездия была замаскирована лозунгом возмездия социального.

Если во всем этом и наличествовал элемент классовой революции — то только против собственного раввината. Еврейское национальное восстание, проходившее под прикрытием социальной революции, самым парадоксальным образом решало еврейский вопрос строго по Марксу: путем искоренения еврейского духа как такового. Происходил массовый отказ от еврейства, происходило, по сути дела, самоуничтожение народа еврейского — в том виде, в котором он существовал в черте оседлости, — и происходило оно в форме массового истребления народа русского…

Написав такое — осмелившись написать такое, — надо сделать паузу.

Тем более что именно здесь история еврейского народа — именно как народа — в России заканчивается. В годы гражданской войны еврейский народ в России самоуничтожился; остался еврейский этнический элемент, полностью обрусевший (или влившийся в новую историческую общность, именуемую советским народом) и в значительной мере — через смешанные браки — растворившийся; остались организованные по трайбалистскому принципу «кланы» и «мафия» в разных сферах деятельности; осталась (в значительной мере) психология загнанного и дискриминированного меньшинства; осталось взаимоузнавание; осталось практически безошибочное опознавание не выпячивающих своего еврейского происхождения людей именно как евреев со стороны других народов; осталась — хотя она и размыта — взаимовыручка слабых, — но самого еврейского народа не стало. В России живут сегодня (или выезжают из нее в другие страны) его потомки. Его обрусевшие потомки. Что не отменяет ни одного из вопросов, сформулированных выше, но переводит ответы на них в несколько иную плоскость.

Есть вопросы, честный ответ на которые психологически неприемлем. В таких случаях прибегают поэтому к двойному стандарту. «Странный народ евреи, — рассуждает один из персонажей у Василия Белова. — Утверждают, что Христа не было, а скажешь им, что он не был евреем, упрекают в антисемитизме». Пример, возможно, неточный, но мысль верная. С априорным негодованием отвергают евреи все исторические обвинения по адресу своих предков (от мифических, вроде умерщвления христианских младенцев, до совершенно очевидных и неопровержимых — хотя бы потому, что соответствующие злодеяния совершались на памяти у старшего поколения живущих ныне людей). И, в то же время, без устали перечисляют великие научные открытия, музыкальные и литературные произведения — и все прочее, чем евреи, в самооценке, облагодетельствовали человечество и конкретную страну обитания. В неожиданном ракурсе роднит евреев с самыми оголтелыми юдофобами назойливое стремление «угадывать» и «вычислять» процент еврейской крови у знаменитых людей — и там, где она есть, и там, где ее ни сном ни духом не было.

Не Нюрнбергские законы (эффективные только как инструмент государственного террора), но Нюрнбергский процесс дал, казалось бы, однозначный ответ на вопросы о личной, коллективной и общенациональной ответственности. Указав, в частности, что последняя представляет собой артефакт. Есть преступники, есть преступные группы и организации, но нет и не может быть преступных народов.

Однако подобный подход, при всей своей справедливости, представляется все же несколько поверхностным. Национальную самоидентификацию каждого (равнозначную национальной памяти) уместно сравнить с отцовским наследством: его можно принять, но от него можно и отказаться. И если откажешься, если добровольно и последовательно откажешься от наследия своих предков, то к тебе не должно быть никаких претензий (кроме, разве что, моральной оценки такого поступка — но и это спорно: кто упрекнет, скажем, английского писателя Конрада в том, что он ощущал себя англичанином, а не поляком, каковым уродился?). И если — яркий сегодняшний пример — Жириновский ощущает себя самым русским из всех русских — то исполать ему! И упрекнуть его в нерусскости или в недостаточной русскости может только расист (хотя на деле обвиняют почти исключительно так называемые демократы, что и само по себе показательно). Другое дело, что в самом его стремлении к превосходным степеням чуткий слух уловит фальшивую ноту — но это скорее «вождизм», чем комплекс национальной неполноценности. И к рядовому человеку с национальным самовосприятием «жириновского» типа — или значительно более распространенного «воцерковленного» (имеется в виду православие) типа — вопросов возникать не должно, да и не возникает, кроме как в самых воспаленных умах.

Но так обстоит дело при отказе от отцовского наследства. Если же ты принимаешь его, если не объявляешь покойного отца банкротом, то берешь на себя не только имущество, но и долги. А применительно к нашей теме это высвечивает вопрос об общенациональной вине несколько по-иному. Если человеку угодно быть немцем, то он должен помнить (брать на себя ответственность) не только о Гете, но и о Гитлере. Гордиться тем, что является соплеменником Гете, но и стыдиться злодеяний, совершенных немецкими (не кампучийскими же; кампучийских пусть стыдятся кампучийцы!) нацистами. А если человеку угодно ощущать себя российским евреем, то он, гордясь Левитаном и Пастернаком, не должен забывать и о Розе Землячке. То есть — брать на себя ответственность и за Землячку. И, с большими на то основаниями, гордясь теоретическими и военно-организационными дарованиями своего соплеменника Льва Троцкого, помнить о том, каким кровавым чудовищем он был… Это обидно, это отвратительно, это, наконец, нестерпимо — но дело обстоит так и только так.

И здесь прослеживается еще одна обратная связь. Чохом отрицая предъявленные тебе (то есть твоему народу) обвинения, отрицая само право оппонента предъявлять какие бы то ни было обвинения (и презрительно-испуганно клеймя его антисемитом еще на дальних подступах к щекотливой теме), тем самым волей-неволей уравниваешь справедливые обвинения и заведомо облыжные наветы. Выяснив, что твой оппонент — антисемит, аттестуешь его таковым — и прерываешь спор, как будто тот и вправду исчерпан… Ну антисемит-то он антисемит, а дальше что? Пренеприятный человек Порфирий Петрович, и профессия у него по определению зловредная, но старушку-процентщицу Раскольников тем не менее порешил. И Лизавету тоже. А на царя-батюшку, допустим, не покушался. И в мыслях такого не держал, хотя и мнил себя новым Наполеоном (правда, Порфирий Петрович его на сей предмет и не «раскалывал»). И если тебя обвиняют в том, что ты картавишь и пьешь кровь христианских младенцев, не отвергай оба обвинения с одинаковой иррациональной горячностью. Признай, что картавишь, — и либо смирись с этим, либо обратись к логопеду.

Отвергни поэтому обвинение в соучастии во всемирном жидомасонском заговоре. Ты о нем ничего не знаешь. Ты даже газеты, талдычащие об этом ежедневно, брезгуешь или боишься читать. Отвергни обвинение в еврейском иге 1917–1937-го — такого ига не было. Хотя об исключительном еврейском преобладании в карательной и пропагандистской системах самореализующейся Утопии тоже не забывай. Что же касается еврейских бед и обид, то, претерпевая их, задумайся о том, в какой мере являешься не только объектом юдофобии, но и ее причиной.

«Ненавидят меня как раз за то и только за то, что я еврей», — возразят мне и будут в известном смысле правы. Но только в известном смысле. Потому что, как сама «фобия» играет всеми цветами радуги, так широким многокрасочным веером раскрываются и ее причины. Удивительно, но факт: при хваленой еврейской осмотрительности (и предусмотрительности) профилактика антисемитизма играет в национальном поведении просто-напросто ничтожную роль. Особенно это стало заметно в последние годы, когда препоны негласного государственного антисемитизма отпали, а за деньги стало возможно купить все что угодно. В том числе и хасидский праздник в Кремле. В том числе и эфирное время на телевидении, а затем — и само телевидение. Оскорбительное словечко «Тел-Авидение» появилось не на пустом месте.

Продолжим, однако, исторический экскурс. В двадцатыетридцатые одновременно и параллельно шли два процесса: бурная ассимиляция (обрусение) недавнего местечкового еврейства и постепенный захват ассимилировавшимися еще до революции евреями обеих столиц ключевых позиций в науке и в культуре, то есть смена интеллектуальных элит. Эмиграция значительной части интеллектуалов, личные и сословные репрессии против дворянства и духовенства, а затем и против купечества, самым безжалостным, хотя и естественно революционным образом расчищали дорогу этим — напомню, самым талантливым — представителям российского еврейства. (Аналогичным и столь же безжалостным образом кадровая «чистка» руководства Красной Армии, проводившаяся под антитроцкистскими лозунгами и имевшая выраженно юдофобский характер, расчистила дорогу талантливым полководцам Великой Отечественной.) Неоспоримая забота Сталина о «советской» культурной элите (не мешавшая ему, впрочем, время от времени обрушивать кровавые репрессии и на нее) выразилась, в частности, и в эвакуации ее в годы войны. Что, в первую очередь, и породило миф о «ташкентских вояках». И, конечно, страх перед гитлеровским геноцидом заставил обрусевших было советских евреев с новой остротой осознать свою национальную уязвимость, а значит, и национальную идентичность. А массовые расправы нацистов с евреями, оставшимися на оккупированных территориях (во многом это географически совпало с былой чертой оседлости — так была подведена кровавая черта под судьбой остатков местечкового еврейства), порождали ответную ненависть, аккумулировавшуюся в действиях и призывах Еврейского антифашистского комитета. И, кроме того, расистский характер Холокоста заставил российских евреев ощутить забытое (или не существовавшее вовсе) национальное единство с восточно- и западноевропейскими евреями.

В условиях далеко зашедшего обрусения это могло означать только одно: двойную лояльность — и своему государству, и мировому еврейству, — отказа от которой потребовал у западноевропейских евреев еще Наполеон. По существу российские евреи — пройдя через стадии национального бытия как отдельного народа в черте оседлости и стремительного обрусения в пореволюционные годы — впервые ощутили сопричастность мировому еврейству именно в военное лихолетье. И, чуткий к подобного рода аномалиям и к потенциальным опасностям, с ними связанным, Сталин развязал антисемитскую кампанию, которая должна была увенчаться депортацией российских евреев из центральных районов страны.

(Не оправдывая тирана и совершенных им злодеяний, важно понять его логику. Вспомним, что Сталин стремился не к национальной, а к идейной однородности общества. Отсюда — и безжалостность по отношению к вернувшимся из плена воинам Красной Армии и к перемещенным лицам. Явлением того же порядка стали и сталинские репрессии против евреев: Сталин усомнился в лояльности советского еврейства, вновь превратившегося именно в еврейство; он не наказывал евреев за «измену», а предотвращал измену эвентуальную. Последней каплей стало, возможно, требование Еврейского антифашистского комитета отдать евреям Крым: тем самым евреи отказывались от предписанного им и в действительности имевшего место обрусения.)

В хрущевские годы негласная политика государственного антисемитизма приобрела довольно отчетливые очертания. Евреи (теперь уже и «паспортные», и «анкетные») были отлучены от партийной и советской работы, от генеральских чинов в армии и соответствующих генеральских по статусу должностей в народном хозяйстве, в науке и в культуре (хотя всюду, впрочем, имелись определенные исключения из общего правила: барьер оказывался преодолим, но преодолим только в одиночку), ограничен был и прием абитуриентов еврейского происхождения в самые престижные вузы. Эта дискриминация, сама по себе не слишком существенная, тем не менее извне (но и изнутри тоже) цементировала советское еврейство, равно как и канализировала его деловую и творческую активность. Зажимали, правда (в ретроспективе это видно особенно ясно), не столько еврейский талант, сколько крепкую еврейскую посредственность. В литературе, например, магистральными жанрами которой традиционно считались проза и поэзия, евреи преобладали в маргинальных жанрах — детской литературы, художественного перевода, научной публицистики, и так далее. Осознав «потолок роста», предписанный дискриминацией, евреи устремились в сферы деятельности, в которых ценилось конкретное умение — музыка, шахматы, медицина, образование и, традиционно, торговля. Национальных ограничений не знала, естественно, и зародившаяся тогда же теневая экономика. Это было, уточню, уже обрусевшее, арелигиозное, этнически смешанное еврейство; сами по себе ограничения, с которыми оно сталкивалось, равно как и проявления бытового антисемитизма, служили едва ли не единственными сплачивающими — уже не нацию, а прослойку — факторами. Однако обратная связь юдофобии срабатывала и тут, приводя порой к весьма курьезным феноменам.

Возьмем такой не слишком типичный пример, как еврейская служба на офицерских должностях в Советской Армии. Здесь еврейская «взаимовыручка слабых», оборачивающаяся в иных областях мафиозностью, по понятным причинам отсутствовала. Стандартная карьера еврея в армии заканчивалась в подполковничьем звании с увольнением в запас в чине полковника (любопытно, что в царской армии мой прадед-выкрест дослужился до полковника, а генерала получил также при увольнении). Но и для этого офицеру из евреев следовало сперва потрудиться. Когда его сверстников, не отягощенных «пятым пунктом» (или соответствующими анкетными подозрениями), производили, допустим, из старлеев в капитаны, он засиживался в старлеях, волей-неволей становясь самым опытным и, возможно, самым лучшим из них. Став наконец (с опозданием по сравнению со сверстниками) капитаном, попадал в точно такое же положение и в этом чине. С одной стороны, перманентное «опоздание на чин» не могло не злить и не унижать самого еврея, справедливо воспринимавшего это как проявление дискриминации. С другой, засиживаясь в каждом очередном чине, он проникался высокомерным превосходством к равным по званию, что вызывало, соответственно, негативную реакцию уже у них. Обратная связь здесь порой приводила к кумулятивному — взрывному — эффекту.

Происходило такое, хотя и не столь наглядно, и в других сферах деятельности. Так складывался миф о еврее, который «один за всех тянет», — для еврея лестно-оскорбительный, для нееврея — и оскорбительный, и нелестный. А на это накладывались и еврейская «взаимовыручка слабых», и целеустремленность скорее традиционного, нежели генетического типа. Еврейская мечта о высшем образовании, заставляющая — в условиях определенной дискриминации — загодя идти на сверхусилия (отеческие внушения, помощь репетиторов, блат, взятки).

Есть забавный этнопсихологический анекдот о трех абитуриентах, провалившихся в столичные вузы, отбивших домой соответствующие телеграммы и получивших стихотворные родительские ответы. «Борис, не борись, смирись, вернись» — русскому. «Панас, езжай до нас, будешь свинопас» — украинцу или, допустим, белорусу. «Хаим, понимаем, собираем, высылаем» — понятно кому. Впрочем, и этнопсихология у нас табуирована, причем самими евреями. Тридцать с лишним лет назад вся страна читала в «Новом мире» статью Игоря Кона «Психология предрассудка», в которой — на примере, разумеется, американских негров — доказывалось, что никаких национальных стереотипов поведения (никакого коллективного бессознательного — утрем нос «гою» Юнгу!) не существует. Эзопов язык был в расцвете — и все понимали, о каких неграх ведет речь будущий академик.

А вот другому будущему академику — А. В. Лаврову — мать (вполне интеллигентная женщина, зав. поликлиникой) сметала со стола студенческие конспекты, глубоко презирая сына за интерес к никому не нужной филологической науке. В еврейских семьях такое было немыслимо: там знали, что способности — любые способности — необходимо всячески поощрять, интерес — всякий интерес — не только приветствовать, но и проявленному сыном интересу «соответствовать».

Важнее, однако, другое. Меры, принимавшиеся евреями для поступления в вуз, сами по себе в условиях дискриминации оправданные, отличались избыточностью, что приводило к перекосу уже в другую сторону. По принципу сверхкомпенсации. А ведь помимо дискриминации как таковой существовал и раздутый миф о дискриминации. Именно он, а не реальное ущемление прав, заставил евреев в условиях несколько усилившегося государственного антисемитизма (как ответной и крайне глупой реакции на Шестидневную войну 1967 года) в массовом порядке задуматься об эмиграции. Подогревала ситуацию, конечно, и сама мысль о блистательной победе израильтян, наложившаяся на бытовые — и фактически неверные — представления о трусости евреев, проявившейся якобы в годы Великой Отечественной. И конечно — мечта о свободном мире. Где все вкалывают, а я буду делать гешефты… Почему я?.. Потому что я самый умный, вот только здесь не развернешься — во-первых, социализм, а во-вторых, антисемиты зажимают… И хотя после Шестидневной войны вспышки народного антисемитизма не произошло, а тогдашний негласный сигнал «евреев на работу не брать, но с работы не увольнять» оказался даже в неприятном своем аспекте преодолимым и, соответственно, не страшным, иронически переосмысленное гагаринское «Поехали!» овладело умами, а после неудачного угона самолета в 1970 году и процессов как над угонщиками, так и над их «вдохновителями» — настаивавшими на мирной эмиграции (и, по-моему, сдавшими «угонщиков» органам заранее) «сионистами» и широкой международной кампании, развернувшейся в поддержку права советских евреев на эмиграцию, мысль об отъезде для многих обернулась явью. Что привело к созданию качественно новой ситуации.

И ко множеству анекдотических историй, вошедших в еврейский фольклор. Тут тебе и рояль, который вывозит еврей-теневик и который на таможне разбирают на струнки и педальки, тогда как раритетную почтовую марку, в которую вложено все состояние, еврей держит в презервативе за щекой. И обмен башмаками — с той же целью, описанный Михаилом Веллером. И такая (не знаю, подлинная или нет) процедура, изложенная Эдуардом Тополем: ты скупаешь доллары у валютчиков, но тебя не «берут» — ждут, когда ты повезешь их через границу. А ты — кружными путями выписываешь из Швейцарии двух адвокатов и в их присутствии сжигаешь сотенные (предварительно переписав их номера) — и на Западе тебе полностью компенсируют уничтоженное.

А вот еще одна история — малоизвестная, зато подлинная. Мой вечный враг Ю. Б. Корнеев в бытность секретарем парторганизации питерского Союза писателей притравил поэта и переводчика Василия Бетаки. Задав ему, в частности, на одном из писательских судилищ провокационный вопрос: «А правда, Вася, что вы собрались в Израиль?» — «Это неправда, это клевета!» — возопил Бетаки, но дело было сделано: книгу стихов Бетаки выкинули из планов, переводы внезапно «разонравились» и здесь, и там — и в результате он действительно решился на эмиграцию.

Решился-то решился, но по тогдашним правилам следовало полностью — до совершеннолетия ребенка — выплатить алименты бывшей жене и вернуть государству должок за высшее образование. Бывшую жену Василий — человек вечно нищий, но темпераментный (грек же!) — уговорил, угрожая самоубийством прямо под окнами, от алиментов отказаться; государство оказалось не столь податливо.

Евреев, которым также надо было платить за образование, финансировал Сохнут, то есть финансировали другие (богатые) евреи под гарантии Сохнута. Но и сами гарантировали Сохнуту, что очередной отъезжающий не намылится из Вены куда-нибудь в противоположную от Земли Обетованной сторону. К богатым евреям бросился и Бетаки. Они заартачились. «Ты, Вася, в Израиль не поедешь ни за что». — «Да нет, мамой клянусь, только в Израиль, непременно в Израиль…» Деньги они ему в конце концов дали, а Вася собрал пресс-конференцию в венском аэропорту, на которой объяснил, что на свете есть два фашистских государства — СССР и Израиль, — из одного он чудом вырвался, а в другое не поедет и под дулом автомата…

И действительно — поехал в Париж, где даже, получив небольшое наследство, основал издательство.

Выпустил четыре сборника стихов — свой, своей жены Виолетты Иверни, Анны Ахматовой и почему-то (разве что ради рифмы) Елены Игнатовой, после чего прогорел и пошел работать на радио «Свобода», откуда его выгнали по требованию М. С. Горбачева, поставившего одним из непременных условий отмены глушения на всей территории СССР выведение за штат «Свободы» всех известных писателей-эмигрантов. Вася известным писателем не был, но попал под горячую руку, что для него, разумеется, большая честь.

А моя мать оказала в связи с предстоящим отъездом юридическую помощь одному своему приятелю, вознамерившемуся обзавестись справкой о том, что его родители пали жертвой гитлеровского геноцида. Такая справка гарантировала в Израиле немалые льготы… Но, увы, советские учреждения, а затем и советский суд рассудили по-другому: в справке было отказано, потому что «никто не видел, как родителей истца расстреливали. Видели только, как они шли в колонне евреев, которую гнали в лес на расстрел немцы и полицаи».

О своих друзьях из компании «жидов» и об истории, приключившейся с одним из них — Эликом Явором, — я рассказал в другой главе. Здесь же поведаю о бывшем муже Маши Эткинд (идейном вдохновителе всей компании), отправившемся вместе с отцом-адвокатом («Трусливый он был адвокат», — говорила о нем моя мать; на суде над «самолетчиками» он оказался среди тех, кто принял версию обвинения) почему-то не в Израиль, а в Канаду, и оказавшемся едва ли не первым советским евреем, прибывшим то ли в Канаду, то ли в крупный город (кажется, Монреаль), в котором все и произошло. По такому случаю местная еврейская община устроила обед и собрала в пользу вновь прибывших нешуточную сумму. Когда сумма (несколько тысяч долларов) была оглашена, Сергей обратился к раввину: «А принимает ли (допустим) монреальская синагога добровольные пожертвования?» Монреальская синагога добровольные пожертвования, разумеется, принимала. Свежеиспеченный иммигрант пожертвовал ей все собранные ему и его отцу деньги. На другой день он работал личным секретарем у еврея-мультимиллионера (участвовавшего накануне в обеде), а через месяц женился на его дочери. Такая вот история успеха…

Заговорив об отъезде в Израиль — и тем более решившись на него, — обрусевшие евреи выпятили не столько инородчество, сколько инородность, инаковость, до сих пор тщательно, упорно и в значительной мере успешно ими скрывавшиеся.

Хорошо помня тогдашние обстоятельства и дружа (с некоторыми — до сих пор) с людьми, внезапно превратившимися не скажу в сионистов (иудаизм был и остается им чужд), но в энтузиастов далекого и малосимпатичного, хотя и победоносного государства Израиль, я вспоминаю мгновенное перерождение этих людей: вчерашние подписчики «Нового мира», болельщики «Спартака» и «Зенита», почитатели Аксенова и Булгакова, пьяницы, бабники, драчуны и картежники вдруг — задолго до «прорабов перестройки» — заговорили об «этой стране», в которой им разом разонравилось, а главное, стало неинтересным — до лампочки — буквально все. И воспринималось это не столько как предательство (в брежневской стране не было идеалов и ценностей, стоивших того, чтобы их предать), сколько как саморазоблачение. Предательством это оказалось по отношению к соплеменникам, которые не собирались уезжать, к родным, которых выгоняли с работы, к самой идее обрусения. Но, раз начавшись, процесс пошел с обеих сторон, возникла новая обратная связь.

Негласный государственный антисемитизм подпитывался отныне не иррациональными подозрениями, но вполне конкретными фактами. Став в известной мере оправданной (и хотя бы в силу этого ужесточившись), политика дискриминации провоцировала все новых «изгоев» на мысль об отъезде. Бытовую юдофобию подогревали участившиеся саморазоблачения, описанное выше внезапное перерождение былых «братьев по духу» — у людей, не затронутых этим процессом, складывалось — в целом неверное — впечатление, будто их недавние коллеги, друзья и единомышленники лгали и притворялись до сих пор (то есть всю жизнь) и только теперь осмелились предстать перед миром самими собой. И в то же время ощущение безысходности, испытываемое отныне советскими евреями, гнало их в ОВИР… Отдельная прискорбная история правозащитного движения в его «израильской» ипостаси была напрямую замкнута на органы, со всеми присущими уже этой обратной связи издержками. В Израиле до сих пор отлавливают засланных к ним тогда шпионов, не говоря уж о потянувшихся своим ходом мафиози.

Гласность, привнесенная в общество в эпоху горбачевского правления, имела в интересующем нас плане троякий эффект. С одной стороны, государственная юдофобия сошла на нет, обернувшись едва ли не подчеркнутой юдофилией (достигшей своего апогея, конечно, при Ельцине: ночь темнее всего перед рассветом, сказали бы мои друзья из газеты «Завтра»). С другой стороны, гласность не могла не означать и возобновления разговора о роли российского еврейства в истории и в сегодняшней жизни страны, — и надо признать, что разговор этот был начат маргиналами и, соответственно, в свойственном маргиналам истерическом и оскорбительном для затронутой стороны тоне. А несомненная связь этих маргиналов с определенными силами в КПСС и в КГБ оборачивалась — при традиционной еврейской мнительности — погромными ожиданиями. С третьей же, новые — хотя и весьма расплывчатые — правила игры в общественной и особенно в экономической жизни разбередили чисто еврейскую пассионарность (напомню, что речь идет об обрусевших евреях, успевших заново ощутить себя евреями лишь в последние десятилетия).

Обострившиеся межнациональные конфликты не то чтобы развеяли миф о «новой исторической общности — советском народе» (такая общность объективно складывалась, что было насильственно и трагически пресечено), но заставили отнестись к этой общине именно как к мифу. Восстановление дипломатических отношений с Израилем, расширение культурных и религиозных связей (уже помянутые хасиды в Кремле), по существу, имевшее место воссоздание еврейской культурной автономии в рамках СССР — в условиях, когда евреи по-прежнему играли видную роль и в другой, общекультурной, жизни страны, — все это запутывало и осложняло ситуацию, объективно создавая предпосылки для всплеска уже не инспирированной властями, а натуральной юдофобии. И крайне неудачной, на редкость неадекватной превентивной практикой стали постоянные апелляции к угрозе фашизма (при Горбачеве, безусловно, мнимой) — фашизма, на который поспешили списать и нормальную реакцию на уже наметившееся национальное унижение русских (поначалу хотя бы в Прибалтике), и первые проявления государственного подхода к проблемам, вставшим перед страной (русский этатизм — это как-то не по-русски, а вот русский фашизм — в самый раз!), и, разумеется, любые «разборки» по русско-еврейскому вопросу. При этом дала о себе знать уже помянутая в этой главе асимметрия: неадекватность подхода демонстрировали и демонстрируют как численно и интеллектуально незначительные радикалы русского движения, так и все, за редчайшим исключениями, эвентуальные жертвы новых Нюрнбергских законов, отсекая от участия в диалоге здравые силы и тем самым лишая весь диалог возможности здравого развития.

Я нормально общаюсь с антисемитами, в том числе — и с оголтелыми антисемитами. В общении с ними я исхожу из того, что любить меня и моих соплеменников совершенно необязательно, что относиться к нам с подозрением, презрением или страхом скорее естественно, чем неестественно; что точно те же чувства испытывают едва ли не все и по отношению к случайному спутнику в купе, соседу по коммунальной квартире, новенькому в классе или во дворе и так далее. «С мужем живи, а голу жопу не кажи» — гласит пословица, и смысл ее вовсе не в асексуальности или чрезмерной стыдливости.

Ксенофобия — чувство, не вызывающее особых симпатий, но естественное; право на ксенофобию (а значит, и право на антисемитизм) следовало бы записать в Декларацию прав человека. Насильно мил не будешь. «Общение поверх барьеров непонимания, но подразумевающее наличие этих барьеров», — как изящно, хотя и совершенно в другой связи, сформулировал молодой Аверинцев. Более того, с явным антисемитом еврею иметь дело куда легче, чем с тайным. Как, впрочем, и любая явная вражда лучше тайной, а при случае не отменяет и союзничества между явными врагами против кого-нибудь третьего, кого они оба ненавидят еще сильнее, — вспомним хотя бы отечественную политику.

Но, конечно, явные антисемиты ведут себя в моем присутствии сдержанно. А раскрываются передо мной — в задушевных беседах, в пьяном или любовном общении — люди, своего антисемитизма стыдящиеся. Или, вернее, стыдившиеся. Или, еще точнее, лишь в самые последние годы втайне (и с ужасом) обнаружившие, что они, оказывается, терпеть не могут евреев. Ни на телеэкране — а там только евреи. Ни на службе — где они теперь потихоньку «выкуривают» неевреев. Ни в политике, хотя, конечно, в политике…

Весной 1998 года ехал я дневным поездом в Москву. Пьяный мужик в коридоре шумно разглагольствовал: «Одни евреи в правительстве! Одни евреи! И в Думе тоже! Дали им русского парня Кириенко — так и того не пускают! Явлинский не пускает, еврей, коммуняка поганый…»

И я вспомнил, как весной 1993 года пришел к матери в больницу. В Мариинскую больницу, славящуюся прекрасными врачами и чудовищными бытовыми условиями. Постельное белье, посуду, не говоря уж о еде и лекарствах, — все надо было приносить из дому. Но мать хотя бы лежала в палате (на шестерых), а убогими койками был заставлен и весь коридор кардиологического отделения. В коридоре лежала и одна особенно бесприютная и, чувствовалось, одинокая старушка. И одиночество свое она скрашивала беспрерывными разглагольствованиями (а дело происходило как раз перед референдумом с пресловутым «Да-Да-Нет-Да»):

— Нет, я проголосую за Ельцина! Только за Ельцина! Чтобы погнал он демократов, устроивших нам такую жизнь, к гребаной матери!

Справедливости ради отмечу, что гарант собственной несменяемости ухитрился выполнить и этот наказ…

Попытка реализации либерально-рыночной утопии — и ее крах; режим «холодной оккупации» — и порожденное им чувство протеста; вынужденная люмпенизация целых слоев населения, включая интеллигенцию; ощущение безысходности, преодолеваемое лишь при помощи иррациональных подходов; существование в режиме отсроченной катастрофы; да и многое другое, с чем каждый из нас сталкивается в последние годы, — все это создало в обществе новую напряженность — социальную прежде всего, но также национальную и межнациональную. Евреи (и те, кто ощущает себя таковыми, и те, кто всего лишь рассматривает себя и своих близких как неизбежные жертвы грядущих утеснений и репрессий) сделали в массе своей капиталистический, «демократический», проельцинский выбор (имея в виду Ельцина образца 1992–1994 гг.), волей-неволей — а точнее, с великим энтузиазмом! — взяв на себя тем самым часть ответственности за общегосударственные и социально-экономические метаморфозы самого пагубного свойства. Огромную часть ответственности.

И в очередной раз проявили национальную беспечность — хотя бы потому, что эту ответственность рано или поздно возложат только на них. Хотя бы потому, что власть, мутируя, чтобы удержаться на краю пропасти, отречется от них. А исчерпав западные кредиты и разобиженно хлопнув железной дверью, отречется тем более. И, словно бы внезапно прозрев, «удивится» еврейскому засилью — и укажет на него как на истинный источник всех бед. И, сомкнувшись с оголтелыми юдофобами из радикалов националистического движения, сможет не только устоять, но и вновь оттереть от государственного руля здоровые и ничем себя не скомпрометировавшие силы. Хотя, конечно, откуда они — такие силы — возьмутся?

Разумеется, это всего лишь сценарий, всего лишь один из возможных сценариев. Будущее многовариантно; оно непредсказуемо даже в основных параметрах, потому что нет правил игры и никем не измерены пределы народного терпения. Но если этот сценарий воплотится в жизнь, то обратная связь юдофобии проявится в полной мере и здесь. И евреи опять станут объектом не только гонений, но и заступничества, но и сострадания. И опять постараются разубедить самих себя и других в том, что и сами вели себя как злосчастная унтер-офицерская вдова, и «порку», самое меньшее, спровоцировали.

Вернусь, однако, к Даниилу Гранину, на еврействе которого я так неожиданно и в общем-то постыдно поскользнулся. А поскользнувшись, постарался впоследствии разобраться в ситуации (благо в свидетелях и осведомителях недостатка не было) — и пришел к симптоматическим, чтобы не сказать символическим, выводам. На примере Гранина и Ленинградской — сначала Ленинградской — писательской организации я выявил механизм (один из механизмов) «взаимовыручки слабых» и перерождение этого механизма в перестроечные и постперестроечные годы.

Ленинградская писательская организация процентов на восемьдесят состояла из явных или замаскированных евреев (или из людей в браке с евреями). Притом, что евреев пускали в Союз писателей не без препон, а некоторых «заворачивали» по многу раз. Когда (сразу же после того, как секретариат СП РСФСР в апреле 1987-го принял меня) Ленинградской организации в порядке эксперимента предоставили право самостоятельного приема, на первом же заседании питерского секретариата были приняты в Союз все эти многолетние страдальцы, и только они — Юрий Голлер, Самуил Лурье и так далее. Чепуров позвонил в Москву Бондареву отчитаться. «Найди в этом списке хоть одну русскую фамилию, хотя бы одного русского человека, так твою мать!» — взвился автор «Тишины», «Берега» и «Выбора». «Знаменская, — не растерялся Чепуров. — Ирочка Знаменская!» — «Из семерых», — подытожил Бондарев и бросил трубку.

(За мой прием в Союз писателей боролись многие, а обеспечили его всего трое — Михаил Дудин, позднее в этом, должно быть, раскаявшийся; референтка СП РСФСР Иванова — мачеха критикессы Натальи Ивановой и, соответственно, жена крупного партийного функционера, правотой моего дела, а точнее — неправотой моих супостатов проникшаяся; и Сергей Михалков, с которым я временно — по одному из браков — оказался в свойстве. Михалков назначил мне аудиенцию, предварительно усмехнувшись: «Наверняка будет проситься в Союз», а разговор начал со слов: «Ну а вы хоть что-нибудь напечатали?» То есть по протекции можно было наверняка вступить в Союз, не напечатав ни строчки. На секретариате, едва речь зашла обо мне, Михалков замахал руками: «Знаю, знаю! Его нужно принять!» И приняли.

После аудиенции у Михалкова, взволнованный, я поехал позавтракать в «Националь». Заказал сто грамм водки — больше тогда не подавали, — какую-то закуску, решил посидеть-подумать. Но тут за мой столик подсадили иностранца с переводчицей, и они (в основном она) принялись оживленно болтать по-английски, что меня взбесило, потому что я поневоле прислушался, а прислушавшись, не знал, как дать им понять, что разумею язык и, соответственно, подслушиваю. Ситуация обострилась, когда я опознал иностранца: это был знаменитый американский драматург Артур Миллер. Переводчицу он, скорее всего, за пару часов до завтрака трахнул, а сейчас в этом явно раскаивался. Кривясь, пил черный кофе, а поблядушка угощалась по полной программе, включая салат «Националь», то есть обычный столичный салат, увенчанный плевком черной икры. Усовестившись в какой-то момент, она намазала эту икру на бутерброд и, протянув его драматургу, сказала: «Help yourself!» Мы с Миллером расхохотались одновременно, после чего за столом не было произнесено ни одного слова. Но и поразмышлять мне не удалось. Тем более что шутку «Михалков поможет мне с тем условием, чтобы я никому не говорил, что мы с ним в родстве» я придумал заранее и успел уже разгласить всем и каждому.)

В Ленинградской писательской организации царила редкая для застойных лет демократия. Кандидатуры в правление избирались общим тайным голосованием, затем правление избирало секретариат, а уже сам секретариат — трех «рабочих» секретарей, включая первого. Обком мог подключиться — и подключался — лишь на последней стадии, «рекомендуя» кандидатуру первого секретаря — но только из числа избранных членов правления. Соответственно, чтобы не допустить назначения первым секретарем какого-нибудь «ужасного человека», а ужасными людьми именовались антисемиты, и прежде всего писатель Сергей Воронин, которому обком как раз благоволил, необходимо было ни в коем случае не пропустить этого человека в правление.

И сделать это — даже при наличии еврейского большинства — было не так-то просто: взаимные интриги, обиды, подсиживания в отсутствие строгой организации ставили необходимый результат под угрозу. Имелись, конечно, маленькие хитрости («не важно, как голосуют, а важно, кто подсчитывает голоса»), но они не всегда срабатывали. Однажды даже случился конфуз: обратившись как раз к Воронину, председатель счетной комиссии критик Александр Рубашкин выразил недоумение и возмущение в связи с тем, что Воронина не избрали. «А чему вы удивляетесь, — неожиданно сказала референтка. — Я же сама видела, как вы вычеркнули его фамилию из половины бюллетеней». Рубашкина исключили из Союза писателей на полгода, а сейчас он время от времени публикует в «Литературной газете» заметки об аморальности нынешней литературной критики. Поминал одно время и меня — но я его от этого отучил.

Организацию еврейского большинства — прежде всего электоральную — взял на себя Гранин. Разумеется, не он объезжал лежачих больных, собирая «голоса по поручению», — на то имелись свои «шестерки», тот же Рубашкин, — но Гранин руководил процессом. Сотня голосов «по поручению», сотня бестолково-верных, всегда голосующих одинаково, по свистку, плюс полсотни прельщенных теми или иными подачками — и победоносное большинство оказывалось сформировано. А раз так, то меньшинству в несколько десятков, а то и в сотню человек можно было не отдавать в правлении ни единого голоса! Собственно говоря, именно эта своеобразно трактуемая демократия и послужила причиной последующего раскола Союза писателей в основном по национальному признаку: ушло меньшинство, которое ухитрились оставить без голоса, а значит, и без прав.

Разумеется, раскол по национальному признаку (хотя речь шла, понятно, не об этом, а о приверженности идеалам демократии; все союзписательские стукачи тут же записались в «прорабы перестройки») стал возможен только при Горбачеве. Но важно и другое — фактически правившие питерским Союзом писателей и в годы застоя евреи — ни еврейства своего, ни самого факта управления старались не выпячивать. Формально организацию возглавлял стихотворец Чепуров — и критика славила его единственно внятную строчку «О человеке надо говорить», уместную как поэтическое излияние разве что в коровьем стаде. Сам Гранин после недолгого сопредседательства (на пару с Дудиным) тоже не «светился», он был вхож и в обком, и, по-видимому, в ЦК, он оставался секретарем правления — но никак не более того. И главное, роль он играл не «верховного раввина», а могущественного, но совершенно стороннего еврейского заступника — на чем, несомненно, и зиждилась его власть.

Но когда ушли «неизбираемые», прихватив с собой «неизбирающих» (то есть фактически лишенных права голоса), выяснилось, что дело вовсе не в национальности, а во власти, в дележке пирога, связанной с властью, хоть и съежился сам пирог при Ельцине до размеров пряника. Да ведь и пряников, как пел Окуджава, все равно не хватает на всех. И тот же механизм, та же машина голосования, которая давила и отсекала «гоев» при Брежневе и Романове с Толстиковым (оправдывая это необходимостью противостояния государственному антисемитизму), вновь заработала на полный ход: оставшиеся в Союзе писатели вновь распались на «своих» и «чужих» — и «чужих» надо было снова отсечь от власти. Гранин передал «контрольный пакет» голосов Владимиру Арро — и тот сместил Чепурова. Потом, проворовавшись и заскучав, Арро решил уйти — и его выбор пал на Михаила Чулаки. За год до того Чулаки «самовыдвинулся» против Арро — и был издевательски ошикан. Теперь — с «контрольным пакетом» — прошел на ура. Но вскоре разонравился Гранину — и тот передал «контрольный пакет» уж вовсе ничтожному и вздорному человечишке. Пишу эти строки не без содрогания: человечишко, лет тридцати пяти, перенервничав, а также перепив, умер в ночь перед решающим голосованием, в результате чего Чулаки сохранил свою должность. И — в изменившейся ситуации — стал более или менее угоден Гранину. Не стану развивать и далее эту тягостную тему; отмечу лишь, что Гранин для питерских писателей-демократов — человек все же несколько чужой, в том числе и — при всем своем еврействе — национально чужой — царь Ирод, но никак не первосвященник. И совсем недавно я прочитал его — возмущенный, разумеется, — но как бы совершенно сторонний отклик на эскапады генерала Макашова. Что ж, он имеет на это право. Он — это Гранин или Макашов? Решайте сами, а на мой взгляд — оба.

Но разве не точно такая же драчка разыгрывается и на том уровне, где управляют страной? Разве не так же одними — и как бы правомерными — мотивами подменяют другие, подлинные и элементарные? И делают это умные, хитрые, злые, жадные и властолюбивые люди (евреи и неевреи), в собственных интересах эксплуатируя вековые общееврейские страхи и фобии. А ну как кто-нибудь столь же солидный и основательный возьмется по сходной методе спаять воедино и выстроить по струнке не евреев, а русских? Или, точнее, все-таки неевреев (русскоязычный нееврей — есть и такая формула русскости). Механизм и этой обратной связи, увы, уже запущен.

Обо всем или почти обо всем этом я писал не раз. Порой не упоминая о собственном еврействе, хотя никогда и не скрывая его. Притом, что своих предков я считаю обрусевшими евреями, а родителей — и еврейского националиста отца, и космополитку мать — русскими. Да и дочь моя, естественно, тоже русская. Мое еврейство сознательно и добровольно (хотя я и осознаю его ущербность по многим и многим причинам, которые читатель найдет в этой книге): я еврей, поскольку ощущаю русско-еврейское национальное напряжение, поскольку рефлектирую на эту тему, поскольку считаю ее исключительно — и, не исключено, катастрофически — важной. Я убежден в том, что русские — складывающаяся (в очередной, в третий или в четвертый раз складывающаяся) нация и что лет через двести все межэтнические трения (и главное из них — русско-еврейское и еврейско-русское) сойдут на нет, а то и исчезнут напрочь. Но сегодня они существуют — и раз так, то я был бы последней сволочью, объявив себя не-евреем. А я — последняя сволочь все же несколько в ином плане.

Глава 11

За что меня не любят

В конце восьмидесятых питерский Дом писателя резко политизировался. Регулярно проводились какие-то диспуты, на которых оттачивали зубы (оттачивать перья было бы для них занятием в принципе безнадежным) бывшие, а тогда только будущие прорабы перестройки местного розлива — Гордин, Чулаки, Кавторин, только что отпросившийся в бессрочную увольнительную с тайной службы в органах Воскобойников, Нина Катерли и иже с ними. Этих мероприятий на третьем этаже Дома я не посещал, постоянно «прописавшись» на втором — в кафе, — откуда еще не полностью при всех тогдашних гонениях выветрился запах спиртного.

Существовала и другая череда вечеров: один за другим перед нами представали заезжие — московские, разумеется, — знаменитости: Гаврила Попов, Николай Шмелев, забытые ныне Селюнин, Лисичкин и так далее. Дом и Союз писателей уже тогда были небогаты: сменивший Чепурова на посту председателя правления Владимир Арро как истинный демократ и личный друг Собчака греб все под себя, западные спецслужбы подпитывали нас разве что гуманитарной помощью, однако московских гостей надо было принимать по первому разряду. Происходило это так: их приглашал, оплачивая дорогу, гостиницу и все прочее, Концертный зал имени Ленина, а к нам они заглядывали на мимолетный, но престижный чёс рубликов по двести-триста за выступление (только Ельцину собрали, помнится, пятьсот). Рублики передавались в конверте, — и зрячие органы могли бы на этом деле прорабов перестройки крепко прищучить, — но органам в тот период было велено (временно или навсегда, решайте сами) ослепнуть.

На эти вечера я ходил — было любопытно. Понравились мне Попов и Афанасьев, но тогда они нравились всем. Активно не понравился Юрий Карякин, автор гремевшей тогда статьи про грабли, на которые нечего наступать дважды, направленной, если мне не изменяет память, против некоего Юрия Жданова, сына рано умершего сталинского сатрапа. Чем именно не угодил Карякину, которого я знал по жалко-спекулятивным, времен застоя, работам о Достоевском, Юрий Жданов, сказать не возьмусь — должно быть, имелись какие-то личные счеты. Так или иначе, к нам Карякин прибыл поговорить про Нину Андрееву — после ее знаменитого письма «Не могу поступиться принципами» (12.03.88) прошло чуть больше месяца.

Само письмо Нины Андреевой я как-то зевнул — его выход совпал с днем рождения одной из моих бывших жен, завершенным частью компании бурно и в групповую — редкая для меня практика, — а прочитав его несколько дней спустя, лишь пожал плечами: гласность на то и гласность, чтобы каждый мог говорить и писать все, что думает. Общественная же реакция на письмо оказалась панической: те же прорабы принялись одновременно сушить и весла, и сухари. Через три недели Горбачев рассудил по-другому: и прорабы, стремительно просушив импортные штаны, накинулись на горемычную обскурантку.

Карякин выступал на редкость омерзительно, просто на редкость. Позднее я узнал, что он вел себя в различных шестидесятнических ситуациях с немалым мужеством, — но тут неповешенный Муравьев-декабрист внезапно превратился в «Муравьева, который вешает» и с горящими глазами доложил нам о том, как приехал в Технологический институт, в котором преподавала Нина Андреева, как приезжал туда неоднократно, как заявлялся в начальственные кабинеты, требуя, чтобы «сталинистку» немедленно изгнали с работы, и тому подобное.

Если не ошибаюсь, именно Карякину принадлежит опубликованный пару лет спустя в «Огоньке» пассаж: до сих пор, друзья мои, мы ругали Сталина, но это был эзопов язык, потому что по-настоящему нам хотелось ругать Ленина, но тогда было нельзя, а вот теперь стало можно, — и мы возьмемся за «дедушку» и открутим у этой мумии, которую давно пора вынести из мавзолея, яйца. Впрочем, про яйца он не писал — это разрешили еще позже, чем про Ленина.

Я послал Карякину записку: «Вот вы говорите о необратимости перемен. Но только что миновали три недели застоя (так именовалась тогда театральная пауза, возникшая после публикации письма Нины Андреевой) — и где вы были? Почему, например, не сожгли себя на Красной площади в знак протеста?» Слово «например» я выделяю курсивом только сейчас, а почему — будет ясно из дальнейшего изложения. Записку я подписал закорючкой, представляющей собой мою подпись, а в скобках вполне разборчиво указал собственную фамилию.

— Вот тут поступила одна провокационная записка. Она не подписана. Ее, должно быть, прислало общество «Память». Я вам ее сейчас оглашу. — И Карякин огласил мою записку, пропустив слово «например». А выражения «Почему, например, не сожгли себя на Красной площади» и «Почему вы не сожгли себя на Красной площади» сильно различаются своей модальностью. — Пусть встанет тот, кто ее написал! Он ни за что не посмеет встать!

Я, разумеется, поднялся с места.

— Прошу прощения, но эта записка подписана. Мною.

Карякин поглядел на меня со сцены в глубину зала. Менее всего я похожу на представителя общества «Память». Однажды, много лет спустя, когда я покупал у питерской «Стены Плача» газету «Завтра», какой-то юдофоб бросился ко мне со словами: «А тебе что здесь нужно?» — но постоянная и, по-видимому, осведомленная продавщица его резко одернула.

— Это что, шутка? — глядя на меня и не веря собственным глазам, спросил Карякин.

— Отнюдь. И извольте ответить на заданный в записке вопрос.

— Хорошо. Тогда идите сюда на сцену и давайте спорить!

— Люди заплатили деньги, чтобы слушать вас, а не меня. Так что извольте ответить на вопрос, и не более того.

Я сел на место. И, дождавшись, когда я усядусь, Карякин со всегдашней победительностью произнес:

— А в прошлом веке… в офицерском собрании… Я бы… Я бы не подал вам руки!

Ну, тут он против меня слабоват. На одном из заседаний секции перевода я сказал своему всегдашнему супостату Корнееву: «Юрий Борисович, если бы мы жили в век дуэлей, то я бы отправил вас на конюшню». Но и слова, сказанные Карякиным, прозвучали — по аналогии с воздушным поцелуем — воздушной пощечиной. Правда, бессильной.

На вечере я был с социологиней Еленой Здравомысловой — дамой более чем либеральных, а на тот момент — более чем демократических воззрений. Причем неперевоспитуемой. Однажды, как раз в те годы, мы с нею заспорили на улице о нарождающемся кооператорском движении (я настаивал на его пагубности) — и Лена огрела меня зонтиком с такой силой, что сломала не слишком хрупкую заграничной выделки вещицу. После чего отправилась в мастерскую, но там чинить зонтик отказались и порекомендовали обратиться к кооператорам, а те заломили цену, сопоставимую со стоимостью самого зонтика. Лена, руководствуясь женской логикой, предъявила мне этот счет. Нет уж, матушка, ответил я, не поступаешься принципами — не поступись и платой за них. Тем не менее сторонницей кооперативного движения и всего сопутствующего она осталась (а главным кооператором был тогда Миша Борщевский, муж покойной Галины Старовойтовой, — он спекулировал компьютерами с гигантским оборотом капитала и держал на подхвате чуть ли не всю общественную науку Москвы и Питера). И вопрос, заданный ею в записке Карякину, был исполнен, при всей каверзности, демократической благонадежности. Тем удивительней, что Карякин прочел с грубыми искажениями и практически оставил без ответа и его.

Отношение ко мне в писательской среде было тогда смешанным. Поэтому после вечера публика разделилась на две партии: одни говорили о том, что Топоров замечательно срезал Карякина, а другие — о том, что Карякин наконец-то посадил на место Топорова. Но сильнее всех возмутился мой ученик, пьяница, клептоман и замечательный поэт Геннадий Григорьев: «Я вообще не понимаю, Витя, почему этот идиот Карякин сидит на сцене, а ты в зале? Всё должно быть наоборот!»

Честно говоря, до тех пор я над этим не задумывался. А задумавшись, тут же раз и навсегда признал правоту Гниды (он же Гвидо или Гвидон) Григорьева.

На исходе восьмидесятых я вел личную жизнь с несвойственной, неожиданной и рекордной для себя интенсивностью: любовно-комические связи наслаивались одна на другую: раздваивались, растраивались и расчетверялись, откуда ни возьмись, возникали тени из далекого прошлого и уж вовсе малолетние сикалки и прошмандовки. Единственное разумное объяснение этому (если иметь в виду мотивацию моих подруг и партнерш) заключалось в том, что в период с 1987-го по 1992-й я единственный раз в жизни чувствовал себя неженатым.

То есть формально женат я был лишь однажды — на второй жене (с 1973 по 1983 год, хотя брак фактически распался, как выражаются в зале суда, в 1980-м), а «вел совместное хозяйство» тоже лишь однажды — с третьей (1984–1986), но женатым, более того — обремененным семьей человеком чувствовал себя постоянно. «Ты в Москву едешь к себе на квартиру, портфель у тебя полон водки, а вид у тебя такой, словно везешь детское питание для тройняшек», — смеялась надо мной Тоня.

А тут я как-то разом оторвался ото всех — мой четвертый брак в 1987 году продлился месяц и продолжился многолетним, но вечно параллельным романом с бывшей женою — и, как сказано в кинофильме «Брат», оттопырился. Поэтический перевод уже заканчивался, литературная критика только начиналась, стихи появлялись изредка, климактерически, — и окончательно пресеклись в 1989-м, денег мне почему-то хватало, я занимался, помимо интрижек и столь же интенсивного пьянства, разве что раскруткой (хотя тогда это слово еще не было в ходу) нескольких «задержанных поэтов» — в первую очередь Гниды Григорьева, который тогда — уже под сорок — переживал творческий взлет (я писал, что один сорокалетний Григорьев заменяет двух так и не появившихся двадцатилетних поэтов), и Коли Голя, которого люблю больше, чем Гену, но стихи которого нравились и нравятся мне куда меньше.

С обоими я познакомился в 1968 году, оба ходили ко мне в домашнее ЛИТО в 1969-м — и вот, двадцать лет спустя, у меня появилась наконец возможность помочь им — помочь со славою. Как написала одна сумасшедшая старуха в журнале «Нева»: «С Евгением Рейном я познакомилась в начале шестидесятых. Подумать только, что не пройдет и тридцати пяти лет, а он уже станет известным поэтом!» Рядом были и другие талантливые поэты, которым мне хотелось помочь, — Валя Бобрецов, совсем юный тогда Анджей Иконников-Галицкий, — замысел «Поздних петербуржцев» ворочался у меня в мозгу, я составил какую-то антологию, заручился важным на тот момент благословением Михаила Дудина, — но в печать все это так и не пробивалось, или пробивалось в гомеопатических дозах, или и того хуже: у моих талантливых и оригинальных подопечных отбирали для печати — с какой-то снайперской безошибочностью — лишь самое тусклое, самое случайное, самое проходное. Скажем, в журнале «Юность» прошла нашумевшая подборка москвичей на «Испытательном стенде» — я попытался напечатать и ленинградский «стенд» — тираж «Юности» составлял как-никак три миллиона экземпляров, но понапрасну промудохался с тамошним начальником над поэзией Натаном Злотниковым (автором бессмертного сборника стихов «Ночные стрельбы»; жена Кушнера Елена Невзглядова через несколько лет отозвалась «Ночной музыкой», тоже по-своему замечательной) — напечатал он в конце концов одного — не включенного в мою подборку — питерского графомана, набравшего в Москве и в США немалый вес в результате того, что постоянно предоставлял в Питере стол и ночлег Леше Парщикову. Один из задуманных мною поэтических вечеров с телесъемкой успел даже запретить питерский КГБ — и мы с поэтами часа полтора протоптались на морозе у наглухо запертых (от нас) ворот Мухинского училища. Однажды — в октябре 1986 года — состоялся и мой собственный поэтический вечер — в Москве, в маленьком павильончике возле ЦДЛ, где снимали «Что? Где? Когда?», после которого покойный Арво Метс предложил мне подборку в «Новом мире», но я, памятуя о юношеском афронте, мстительно отказался. «Сперва я должен напечатать всех этих», — примерно так рассуждал я тогда.

Первые шаги перестройки совпали для меня с победоносным — после стольких мытарств — вступлением в Союз писателей; возможно, поэтому я и ее встретил оптимистически, во всяком случае, без настороженности, которой она заслуживала. Если не считать, конечно, стихотворения «Веймарская республика» 1987 года, но в стихах я всегда не столько анализировал, сколько предвосхищал:

После кайзера с усами,

В промежуточное время

Разномыслицы сусальной,

Ножки, рожки да евреи

Остаются от державы,

Угрожавшей даже персам,

И за доллары шалавы

Голосуют фильдеперсом.

Разглагольствуют в газете

О причинах обнищанья.

Депутаты — те и эти —

Не исполнят обещанья.

Бомбы первые рванули —

Отозвались тихим эхом.

Поумнее кто — рванули

В РСФСР и к чехам.

За стеной у нас пивная,

Стенка в стенку два подвала,

И о чем они, родная,

Нам покуда горя мало.

И противен мне до боли

Тот народец бессердечный,

Что глаза себе мозолит

Слепотой шестиконечной.

Выйдем вечером под липы.

В небе светит божий агнец.

Превращаются полипы

В окончательный диагноз.

И порядок излеченья

Предварительно прописан

Неразборчивым реченьям

И сговорчивым актрисам…

В порядке автокомментария отмечу, что и «депутаты», и «бомбы», да и само понятие «Веймара», а на уровне личной жизни — «актриса», — появились на пару-тройку лет позже. Так же, как и «поголадыванье», предсказанное в опущенных здесь строфах. Политикой как таковой я интересовался всегда — но долгие годы мне было достаточно отозваться на случившееся или предчувствуемое событие стихотворением, — а стихотворение положить в ящик письменного стола. Превращать это в публицистику — в публяцистику — сперва было невозможно, а потом еще долго не хотелось. Кстати или некстати, подоспела Армения.

Весной 1986 года, через несколько недель после сумгаитской резни, я прилетел в Ереван. Меня как одного из переводчиков классической армянской поэзии пригласили тамошние писатели. (Мне понравился — по чужим переводам — оказавшийся в итоге пустоватым Паруйр Севак, а главное, он был мертвым — и значит, не мог ни напоить коньяком, ни полезть в душу, — поэтому я согласился перевести его, а впоследствии перевел Чаренца, Сиаманто и несколько стихотворений Саят-Новы. Живым же представителям «братских литератур» я на предложение перевести их опусы отвечал так: ты как хочешь, чтобы я тебя перевел, — как у тебя написано или на Ленинскую премию? Если говорили: «Как у меня написано», я возражал: «Врешь!», а если соглашались на премию, радостно восклицал: «Выкуси!» Происходило это, правда, не с армянами, то есть — не у меня с армянами.) Армяне, и армянские поэты в том числе, люди церемонные и порой поразительно эрудированные. Беда с ними другая: чрезвычайно талантливый во многих отношениях армянский народ оказывается в поэзии, напротив, на диво бездарен — во всяком случае, неармянскому читателю не интересен. Взявшись переводить армянских классиков, я немало поломал голову над этой тайной и в конце концов пришел к выводу, гораздо более универсальному, чем тот, который искал.

Поэтически бесплоден, оказывается, национализм сам по себе — не как разовый выплеск чувств типа «О Русь моя! жена моя», но как постоянное — и главное — состояние души. Состояние народной души со всем ее коллективным бессознательным, если уж на то пошло. И лишнее доказательство тому — жалкие вирши, выливающиеся в последние годы из-под пера у русских поэтов патриотического направления, притом что многие из этих поэтов далеко не бездарны. Но патриотизм их профессионален: они произносят слово «Русь» — и плачут, — и им уже хорошо, а где поэту становится хорошо, там поэзия, строго говоря, и заканчивается.

Но если русская поэзия — или, допустим, грузинская — к профессиональному патриотизму не сводится, то армянский поэт — патриот и националист профессиональный, такова же и его армянская аудитория, им хорошо друг с другом, они говорят «Армения… Арцах… Арарат» — и плачут. Поэт Сиаманто, скажем, погибший во вторую — и главную — турецкую резню, всю недолгую жизнь с мазохистическим упоением воспевал мучительные казни, имевшие место в ходе первой, 1905 года.

В первый же вечер я оказался в гостях у будущего президента Армении Левона Тер-Петросяна — в весьма скромной квартирке, ставшей, надо полагать, чуть спустя подпольным штабом комитета «Карабах». Жена будущего президента, работавшая на радио, взяла у меня интервью. («Я дал интервью армянскому радио», — смеясь, рассказывал я потом.) Сам Левон в ближайшие дни выкроил несколько часов на то, чтобы познакомить меня с Ереваном и Эчмиадзином. Мы много говорили — Карабах, Сумгаит, — но и помимо этого. Я пригласил Тер-Петросяна выступить в ленинградском Доме писателя в июне, когда он собирался в наш город по научным делам, не без труда уломал разрешить это выступление уже последние месяцы хрюкавшего на своем посту Чепурова, и оно состоялось. Левон приглашал меня в Ереван на январь 1989 года, но случилось землетрясение, произошел арест «карабахцев»… а потом Тер-Петросян оказался у власти. Обо мне он, должно быть, забыл, а я, естественно, не искал продолжения знакомства, лишь издали болея за знакомого руководителя полусуверенного государственного образования и за его дело, хотя порой и не соглашаясь с логикой и вектором избранной Тер-Петросяном стратегии.

(А годы были, повторюсь, для меня самые разгульные и романтические. Позвонив из Еревана подружке и узнав, что ее муж назавтра удаляется на ленинский субботник и у нее высвобождается несколько часов, я скомкал визит и ближайшим рейсом улетел в Питер, хотя именно в субботу Тер-Петросян собирался повезти меня к католикосу.)

Разумеется, многое зависело от отношения к карабахской проблеме и методам ее разрешения, сперва предлагавшимся, а потом и проводившимся в жизнь Тер-Петросяном, — а оно у меня неоднократно менялось. Весной 1988 года, вернувшись из Еревана, я написал статью «После Сумгаита» — вот она и стала моим первым опытом на поприще публицистики. Напечатать ее мне, однако, не удалось, хотя вовсю «ворожил» бывший завзятым армянофилом Дудин. Главный редактор «Невы» — уже демократ, но еще не депутат — Борис Никольский, порядочно поволынив со статьей, так и не решился ее обнародовать. И сегодня я благодарен за это осторожному провозвестнику гласности и одному из соавторов Закона о печати: статья была односторонней, предвзятой, разве что не оголтелой; Тер-Петросяна (и толпившихся у него за спиной радикалов, не склонных ни к логике, ни к рефлексии) в ней было больше, чем меня. Но, конечно, разговоры с сумгаитскими беженцами, страшный любительский видеофильм о резне (за его немногочисленными копиями охотился ереванский КГБ), решимость и, главное, фанатичная уверенность в правоте своего дела Тер-Петросяна и его друзей-интеллигентов — таких же интеллигентов, как я; — упомяну хотя бы Николая Геворкяна из ереванского древлехранилища, вскоре умершего и, возможно, поэтому за пределами Армении не известного, — все это производило, пожалуй, гипнотическое впечатление, подавляя способность к интеллектуальному и нравственному сопротивлению. Тем более, что спор с «карабахцами» на фоне Сумгаита и сразу же после него был бы кощунством, а не имея возможности спорить, ты поневоле проникаешься идеями собеседника. Главная мысль моей неопубликованной статьи заключалась в том, что Карабах необходимо передать Армении, — но не в устранение исторической несправедливости (по этому вопросу я все же со своими тогдашними ереванскими друзьями разошелся), а в качестве кары Азербайджану — и острастки остальным — за сумгаитскую резню. Разумеется, в этих рассуждениях я исходил из незыблемости и всемогущества союзного Центра, а саму резню рассматривал как Центром же и спровоцированную акцию устрашения.

(В этих рассуждениях не было на тот момент ничего фантастического. Достаточно вспомнить, что и страшное землетрясение, случившееся вскоре в Армении, многие всерьез считали акцией устрашения, осуществленной путем целенаправленного подземного ядерного взрыва.)

Левон и его друзья решали — пока в теоретическом плане — эту проблему несколько по-другому. Наиболее горячие (и ограниченные — националисты одинаковы во всем мире) из них с пеной на губах, но на полном серьезе толковали об Армении от моря и до моря и собирались не сегодня, так завтра — при дружеском нейтралитете НАТО (!) — взять Стамбул. А уж про Баку и говорить было нечего. Тер-Петросян уже тогда отличался реализмом и прагматизмом, проявившимися затем в проводимой им политике, но в конечном счете и ставшими подлинной причиной его, по сути дела, свержения. Он четко осознавал, что речь идет не о Карабахе, а об Армении, которая в результате распада СССР может просто исчезнуть, — и тем не менее он предвидел, заранее приветствовал и своими действиями субъективно и объективно ускорял этот распад. Но понимал и принимал распад СССР как явление сугубо временное. В понятиях сегодняшнего дня можно сказать, что Тер-Петросян стремился к проведению на всем пространстве СССР чего-то вроде евроремонта: сохранив общую капитальную стену, все самым решительным образом перестроить внутри, в результате чего Карабах и Нахичевань (речь тогда шла и о Нахичевани, хотя на московском уровне это не афишировалось) отошли бы к Армении в рамках общего процесса перераспределения территорий. Но для подобной перепланировки требовалось (временно, потому что он защищает капитальную стену) вывести из игры «хозяина квартиры» — союзный Центр, и Левон Тер-Петросян выступал за его ликвидацию. (Примешивалась к этому, конечно, и обида за Сумгаит, но в симбиозе с эмоциями логика главенствовала. Псевдологика — существовали, например, маниловские расчеты академика Аганбегяна, сулившие независимой Армении немыслимое и мгновенное процветание.) К слову, Тер-Петросян был в своих рассуждениях не слишком оригинален: к тому же самому, строго говоря, сводился и «план Сахарова», несомненно вдохновленный Еленой Боннэр с оглядкой, в первую очередь, на карабахскую проблему. Но у Тер-Петросяна и его друзей наличествовала фанатическая воля провести задуманное в жизнь.

В остальном Тер-Петросян производил впечатление кабинетного ученого — скорее гордого, нежели высокомерного. Любопытен, например, такой факт: в питерской академической среде после войны и в последующие десятилетия были немалочисленны и весьма заметны ученые армянского происхождения (что нашло отражение даже в топонимике — в городе есть улица Братьев Орбели). Академики обитали в Комарове, здесь же резвилась «золотая молодежь» из числа их отпрысков. В Комарово, естественно, устремлялась и филологическая, она же поэтическая, молодежь, то духовно, то матримониально, то абы как путаясь с «золотою». Поскольку Левон учился в Ленинграде и приходился сверстником самому цвету «золотой молодежи» из питерских армян, то я удивился тому, что никогда не встречал его на академических дачах. И получил в ответ невозмутимо-бесстрастное: «Я не был вхож в те круги». Тогда, весной 1988 года, на кухне у Тер-Петросянов, где проходил этот разговор, ни я, ни мой собеседник не могли знать, что он станет первым президентом независимой Армении, но теперь, задним числом, я думаю, что он об этом уже догадывался.

Мысль о карабахской проблеме (и других, сходных, которые возникли одновременно или позже) — не оставляла меня долгие годы. Два взаимоисключающих принципа — право нации на самоопределение и нерушимость территориальной целостности государства — оказались трудны даже не сами по себе, а как воплощение двух в равной мере справедливых (или, если угодно, в равной мере несправедливых) позиций. И хотя в итоге я пришел к универсальному выводу в теоретическом плане, практические выводы, вытекающие из него, меня категорически не устраивают. Начав с полной свободы, заканчиваю всеобщим рабством — как выразился один из персонажей в «Бесах» Достоевского.

На мой — сугубо теоретический — взгляд, право нации на самоопределение первенствует над принципом территориальной целостности в тех случаях, когда стремящийся к независимости (или к самоопределению в иной форме) национальный очаг является единственным (или главным) в своем роде, когда на карте не существует государства, в котором соответствующая нация была бы титульной. Абхазия, но не Южная Осетия (потому что есть Северная), Гагаузия, но не Приднестровье, Чечня, но не Карабах. На мой взгляд, сама возможность миграции — пусть и с чудовищными тяготами, с которыми сопряжена миграция, русских — в Россию, армян — в Армению, и так далее, — лишает высшей и последней правоты дело борцов за независимость или за воссоединение с метрополией, особенно «когда под ним струится кровь». При всей субъективной и окказиональной справедливости этого дела (Крым! Карабах! Северный Казахстан! Нарва!). И превращает деятельность, например ИРА в Ольстере, в бессмысленное кровопролитие.

И напротив, как ни отвратительна во всех своих проявлениях борьба чеченцев за независимость — они имеют на нее высшее право, потому что деваться им как народу со своей земли некуда… Но все это, повторю еще раз, сугубое теоретизированье, а как гражданин и патриот я стою за целостность своей страны и как великодержавник приветствовал бы присоединение Крыма, Приднестровья, да и Украины, не говоря уж о Белоруссии. И, обладая личными и культурными связями с Арменией и армянами, я эмоционально болею за них (в том числе и) в карабахском вопросе, теоретически понимая отсутствие высшей правоты в самой его постановке. А будь я азербайджанцем или дружи я с азербайджанцами? «Азербайджанцы не люди» — доводилось мне слышать в Армении и такое (а вернее: «турки» не люди — говоря по-русски, армяне именуют азербайджанцев исключительно турками). «Армяне не люди» — эти слова стоят за сумгаитской и первой бакинской резней.

Став главой государства, Левон Тер-Петросян с удивительным достоинством вписался в постсоветский ареопаг. Особенно это стало заметно, когда к власти в двух других закавказских республиках вернулись «цари» — Алиев и Шеварднадзе. Тер-Петросян, несомненно, стал третьим царем региона — третьим, но не последним по рангу, — и, несколько отклонившись в сторону, отмечу, что урегулирование карабахской проблемы, выйдя на «царский» уровень, перестало казаться принципиально неразрешимым: у нынешних «царей», как и у их исторических предшественников, имеются — при наличии определенной взаимной приязни и не нуждающейся в электоральном подтверждении воли — возможности разрубать гордиев узел так или иначе, не теряя при этом ни власти, ни лица. После Тер-Петросяна к власти в Армении пришли кондотьеры — удачливые кондотьеры (арцахские армяне всегда славились умением воевать), но в Закавказье кондотьеров называют башибузуками и относятся к ним соответственно.

На протяжении примерно пяти последних лет, встречаясь с армянскими интеллектуалами (не из диаспоры, а из самого Еревана), я замечал, что экспортный и домашний образы президента Армении расходятся, пожалуй, столь же резко, как когда-то у Михаила Горбачева. Все армяне, с которыми мне довелось говорить, находились в оппозиции к своему президенту, хотя на вопрос о причинах подобного неприятия, как правило, не могли дать вразумительного ответа. «Левон уже не тот», — говорили они. Или: «Левон запретил дашнаков». Или: «В стране много воруют». И, конечно: «Левон окружил себя не теми людьми». Но поскольку Армения страна маленькая, а все мои собеседники по общественному статусу (или политическому, или научному, или литературному — в посткоммунистическом Ереване все это как-то смешалось) сами претендовали или могли бы претендовать на места во власти, воспринимались их сетования и абстрактно звучащие обвинения скорее как естественная обида нынешних — и всегдашних — неудачников. Правда, в Ереване то и дело случались отставки, в том числе и добровольные отставки, казавшиеся со стороны несколько загадочными.

Потом прошли, возможно, фальсифицированные выборы. Хотя убедительной победы соперник Тер-Петросяна Манукян не одержал в любом случае. И рискну выразить политологически крамольную мысль: с учетом протестного голосования исход выборов при приблизительном раскладе пятьдесят на пятьдесят в любом случае должен толковаться в пользу претендента, уже находящегося у власти. Когда примерно половина избирателей голосует за сохранение существующего порядка вещей, а другая половина покупает кота в мешке, справедливость на стороне первых. (Конечно, только в случае персонифицированного выбора; половине жителей Санкт-Петербурга, отказавшей в доверии Анатолию Собчаку на выборах 1996 года, было совершенно безразлично, кто и что придет ему на смену — только бы избавиться от нынешнего «парижского вора».) Поэтому победа Тер-Петросяна при всей сомнительности средств ее достижения воспринималась как закономерная.

После неожиданного на сторонний взгляд свержения Тер-Петросяна (методом принуждения к отставке), справедливо связывая этот уход с зависанием карабахской проблемы, комментаторы заговорили о том, что «романтик» уступил место «реалистам». На мой взгляд, дело обстояло и обстоит прямо противоположным образом. Причем вопрос не сводится ни к карабахской проблеме, ни к ситуации в Закавказье в целом. Должно быть, под воинственные кличи соратников и значительной части сограждан Левон Тер-Петросян представил себе политическую карту XXI века… и не увидел на ней Армении. Не Карабаха, а именно Армении. Война до победного конца, которой потенциально чревата нынешняя ситуация, не может закончиться ничем иным, кроме уничтожения Армении — как государства и национального очага. И Азербайджан, а в перспективе, конечно, и Турция обладают для этого достаточными ресурсами, причем разность военно-политических потенциалов будет с годами только нарастать — и не в пользу Армении. И «заграница» не поможет — американцы легко поступаются принципами, когда в воздухе пахнет нефтью, а Россия… На сегодняшнюю Россию Армения надеяться не может, а на завтрашнюю… — да кто поручится, что Россия, целенаправленно разрушаемая Западом и хаотически вытесняемая Востоком и Югом, уцелеет как единое и могущественное государство? И не как романтик, но как самый настоящий реалист недавний президент Армении принял, не произнося этого вслух, невыносимое для него самого решение: пожертвовать Карабахом, чтобы сохранить Армению. Согласно плану, предложенному им и практически совпавшему с планом ОБСЕ, Карабах на первом этапе должен отдать захваченные в ходе военных действий территории, а на втором предполагается произвести взаимное возвращение беженцев и только на третьем — заняться урегулированием статуса Карабаха. Разумеется, этот план тупиковый: территории Карабах вернет, но уже возвращение беженцев приведет к новой волне геноцида, после чего возобновятся широкомасштабные военные действия — и обманутые, а поэтому и деморализованные карабахцы будут разбиты и, вероятней всего, истреблены. Не может не понимать этого и Тер-Петросян — следовательно, он задумал чудовищную жертву — Карабах — для того чтобы спасти Армению. Или даже не так: пожертвовать Карабахом в надежде умилостивить этим Азербайджан и Турцию. И, не исключено, в надежде вынудить мировое сообщество прийти на помощь принесшей такую жертву Армении, после того как на эту страну, не удовольствовавшись жертвой, все равно пойдут тотальной войной Азербайджан и Турция.

Это было реалистическим решением — во всей его безнадежности. А то, что решение было именно таким и именно так его восприняли и в Карабахе, и в Армении, подтверждается молниеносным свержением Тер-Петросяна. На смену реалисту пришли романтики (они же фанатики) или, как выражаются в самой Армении, (настоящие) «мужчины».

Парадокс, однако, заключается в том, что романтикам порой удается спасать безнадежное, с точки зрения реалиста, дело. На политической сцене, прежде всего. Романтиками были основатели Израиля — и только сейчас, начиная с кэмп-дэвидских переговоров, безнадежное, но победное дело крошечной страны губят реалисты. Романтик Фидель Кастро выиграл в безнадежной ситуации, сложившейся после распада соцлагеря. Романтик Ардзинба дождется смерти Шеварднадзе, после чего фактический распад Грузии, уже имеющий место, станет политической реальностью. Чеченские романтики внаглую выигрывают безнадежное дело у великой России… Это не означает, разумеется, будто романтики выигрывают всегда. Но у них есть шанс выиграть — и в сегодняшнем взбаламученном мире этот шанс довольно высок.

На что надеются пришедшие к власти в Армении романтики? Может быть, на мировую войну по Хантингтону, по итогам которой возникнет Великая Армения от моря и до моря. Может быть, на какое-нибудь сверхоружие, разрабатываемое в секретных лабораториях. Может быть, на Америку или на Россию, хотя в обоих случаях такие надежды откровенно напрасны. Важно, что они отказываются признавать объективную логику событий, отказываются быть реалистами — и получают поэтому шанс, который у Тер-Петросяна отсутствовал. Другое дело, что шанс этот призрачен, а последствия неудачи окажутся роковыми…

У каждого постсоветского президента широкий набор властных полномочий — его не переизберешь и не свергнешь, если он сам этого в глубине души не захочет. И кажущаяся легкость, с которой ушел Тер-Петросян (или «ушли» Тер-Петросяна), имеет прежде всего психологическое объяснение: как логик и реалист он принял решение, осуществлять которое было бы для него, как для человека и патриота, невыносимо. Потому что десять лет назад, начиная борьбу «за успех безнадежного дела», и сам Левон Тер-Петросян был романтиком…

На комплексе размышлений, связанном с карабахской проблемой, я задержался не только потому, что с ним связан мой пусть и несостоявшийся публицистический дебют. И не только из-за актуальности, которую в известной мере сохраняют эти рассуждения. В автобиографическом повествовании для меня важней два других аспекта. Во-первых, тот путь, который проходит моя мысль параллельно чужой (или догоняя ее) с тем, чтобы впоследствии резко рвануться в сторону, — рвануться первой и далее уже не оглядываться, сколько бы — и в каком одиночестве — ей ни довелось брести. А во-вторых, «армянский» комплекс рассуждений при всей моей симпатии к Армении и армянам является все же относительно редким образчиком беспристрастного (то есть в отсутствии личной заинтересованности) подхода.

Как правило, размышления о мире мы напрямую соотносим с собственной судьбой, причем то в комичных, то в унизительно прозаических вариантах. Скажем, человек, рассуждающий о необходимости перехода к профессиональной армии, чаще всего оказывается любящим отцом или дедом какого-нибудь непутевого отпрыска мужского пола, а экономист, обосновывающий необходимость сохранения «структурообразующих» банков, поменял заработанные за границей баксы и вложил их в какой-нибудь СБС-АГРО. Об опасности русского фашизма резче и громче прочих галдят евреи. Профессиональный музыкант обеими руками голосует за упрощение пограничных и визовых процедур. Дочь министра-теоретика успешно занимается коммерцией. Важно глаголящий с телеэкрана парламентарий оказывается элементарным коррупционером, и так далее. («Девочки, сколько будет стоить моя поправка? — спрашивал при мне простодушный визитер в одном из комитетов Думы. И поскольку «девочки», вероятно из-за моего присутствия, смущались, пояснял: — Я провел пять поправок через Павла Б. — и он каждый раз назначал разную цену!») Мотивы, впрочем, могут быть не только низменными, но и идеальными — проблемы личной заинтересованности и, следовательно, необъективности это не отменяет. Моя скромная новация заключается разве что в том, что я осознаю это и не позволяю себе об этом в публицистических штудиях забывать.

На исходе восьмидесятых — и не в последнюю очередь под впечатлением от эпизодов, описанных в данной главе, я ощутил нечто, названное мною «комплексом отца Варлаама». Напомню читателю эпизод «В корчме» из пушкинского «Бориса Годунова». Пристав ищет Григория Отрепьева, которого велено «изловить и повесить»; при нем грамота с приметами беглеца. Пристав спрашивает у бродяги-чернеца отца Варлаама: «Умеешь ли ты читать?» — «Смолоду знал, да разучился», — отвечает тот. Зачитать приметы вызывается Гришка Отрепьев и, глядя на Варлаама, импровизирует: «А лет ему вору Гришке от роду… за пятьдесят. А росту он среднего, лоб имеет плешивый, бороду седую, брюхо толстое». Пристав распоряжается тут же схватить беглеца. Но отец Варлаам исхитряется вырвать у Отрепьева роковую бумагу: «Отстаньте, сукины дети! что я за Гришка? — как!

Пятьдесят лет, борода седая, брюхо толстое! нет, брат! молод еще надо мною шутки шутить. Я давно не читывал и худо разбираю, а тут уж разберу, как дело до петли доходит…»

И принимается читать по складам подлинные приметы.

Поняв, что к власти — поначалу только к власти над умами, но было ясно, что они на этом не остановятся, — приходят дураки и негодяи (не в том смысле, что одни из них дураки, а другие — негодяи, а в том, что они были и остаются дураками и негодяями одновременно, разве что глупость и негодяйство присущи каждому в индивидуальной и к тому же переменной пропорции), я вспомнил о том, что и сам смолоду знал грамоту и принялся «по складам» читать подлинные приметы угрожающей стране и народу напасти. Хотя, возможно, и потому, что дело в моем случае никак не могло дойти до петли, речам моим и недостало последней убедительности. Или обращаться мне следовало, подобно пушкинскому отцу Варлааму или, допустим, Сергею Кургиняну, не к публике, а сразу к приставу? Но такому я все же не обучен. Да и приставы-то у нас… Сами знаете… В Сорбоннах не обучались… А если обучались, то прямо там, в Сорбоннах, и оказались перевербованы.

Один мой знакомец (впоследствии трагически погибший), профессиональный тамада и торговец видеопорнографией, стал депутатом демократического Ленсовета, выиграв во втором туре у контр-адмирала, причем главной причиной победы стал факт проживания в коммунальной квартире. Покойный тамада проживал, правда, не в коммунальной квартире, а в отдельной трехкомнатной, но, меняя ее на пятикомнатную, как раз в период выборов временно прописался в коммуналке у тещи. Покойная Галина Васильевна Старовойтова подстерегла мужа с московской возлюбленной и, застав их при вполне невинных обстоятельствах в больничном саду, заранее припасенным железным бруском проломила столичной гостье голову. Несчастная была и остается социологиней и впоследствии, когда Галина Васильевна стала депутатом, попала в группу ее социологического обслуживания. Уже в наши дни, наблюдая за скандальными питерскими выборами, я разработал закон «двух коробок из-под ксерокса»: если демократу, он же либерал, поручат передать две коробки из-под ксерокса, он оставит себе одну и задумается над тем, как бы поудачнее распорядиться другой.

Комплекс отца Варлаама развился у меня неожиданно, но не на пустом месте. Уж не знаю, назвать ли это достоинством или недостатком, но мне смолоду была присуща интеллектуальная независимость, граничащая то ли с бесстрашием, то ли с безумием, и если аргументам неглупого оппонента иногда удавалось (хотя с годами все реже) на мою точку зрения в той или иной степени повлиять, то так называемое общественное мнение — что в официальной, что в либерально-подпольной его ипостаси — я игнорировал, кажется, с самого начала. В двадцать лет прочитав «Доктора Живаго» (и боготворя Пастернака-поэта, особенно раннего), громогласно объявил: «Слабая, беспомощная книга!» — и пребываю в этом убеждении до сих пор. В двадцать два, уже любя Михаила Булгакова, оказался жестоко разочарован «Мастером и Маргаритой»: невыносимо слащавая любовная линия, кощунственные разборки с литературными недругами, обожествление Сталина в лице Воланда… За такие отзывы мне, бывало, отказывали от дома и разве что не поколачивали. Характерен и раннеперестроечный пример, когда я отозвался на сведший было всех с ума фильм «Покаяние» насмешливыми стихами:

Я не люблю грузинское кино:

Все эти «ахмета» и «ахашени»,

Арака и домашнее вино,

Носатых несусветов мельтешенье

В грязи, откуда выбьются князья,

Во князях, коим некуда из грязи, —

Сородичи, подельники, друзья,

Цветное безобразье Закавказья

Под серою папахой старых гор

С отрыжкой обжигающего хаши,

Усатых раскрасавиц разговор,

Автоабреков гонки черепашьи…

Я не люблю грузинское кино

С его провинциальным парадизом,

Опущенным в Россию, как на дно,

С веселым пузом и унылым низом,

С его иезуитскою борьбой

За право попотеть в четвертьфинале,

За шиш в кармане и за «Бог с тобой»

Под кисло-сладким соусом ткемали…

Я не люблю грузинское кино:

Не всякий веер веет против ветра.

Всё кажется: воротится оно

Кроваво-черно-белым вздохом «ретро»;

Воротится когдатошний кошмар,

Осмеянный в эстетике святыни…

Еще я, правда, не люблю татар,

Но те не валят дело на Феллини.

1987

На примере процитированного стихотворения видно, что эстетическая оппозиционность идет рука об руку с политической, если понимать под последней противостояние мнению среды, «с которой я имел в виду», как сказал все тот же Пастернак. Сложнее ответить на вопрос, почему я — вполне довольствуясь неизвестностью (и, как следствие этой неизвестности, непризнанностью) как поэт, решил, однако же, в ином качестве объявить миру о том, что, пусть и по складам, но грамоту разумею… К комплексу отца Варлаама это все же не сводится — и в попытках ответить себе на этот вопрос, а точнее, в попытках определить общественный запрос на то, что я делал и собирался делать, я придумал притчу об андерсеновском мальчике — том самом, который кричит, что король-то голый.

Мальчик, положим, делает это из простодушия — как тот самый взяточник, пришедший в Думу пробить поправку к очередному закону. Но если предположить, что слова «А король-то голый» кричит никакой не мальчик, а вполне пожилой и в общем и целом достаточно тертый и в меру битый дядька? Ведь не из чистого же хулиганства (оно же оппозиционность) он это делает. Нет ли в его выклике некоего альтруистического (он же гражданственный) аспекта?

Давайте задумаемся над психологией людей, участвующих в королевской аудиенции. Одни — льстецы, клевреты, карьеристы, мошенники, с ними все ясно. Другие — простофили: им сказано, что новый наряд короля хорош, вот они и верят, что он хорош, — с ними, к сожалению, все ясно тоже. Но есть ведь и третьи! Третьи стоят, каждый поодиночке, и удивляются. Удивляются минуту, другую, час, другой, третий, удивляются всю жизнь (потому что «новый наряд короля» — это категория вечная) — и в какой-то момент каждому из них, в его немоте и одиночестве, начинает казаться, что все вокруг сошли с ума… Но действо не заканчивается — нарядом продолжают восхищаться, — и, наблюдая за всем этим, наш третий (множество, а возможно, и большинство, но разрозненных и одиноких третьих) думает: столько народу сойти с ума не может, выходит, сумасшедший — это я, а все остальные как раз нормальные. И тут-то как раз и подает голос андерсеновский мальчик (пожилой мальчик): нет, ты не сумасшедший, говорит он каждому, король действительно гол — просто никто почему-то (по самым разным причинам) не решается объявить это вслух… Другое дело, что, если мальчик кричит: «А король-то голый!» слишком часто, это само по себе становится профессией, становится профессионализмом — а профессионализм любого рода мне претит, — и, соответственно, притча в данной точке провисает, угрожая рассыпаться… Но не рассыпается; нет, по-моему, все-таки не рассыпается…

Глубокой осенью 1991 года Сонечкин муж-немец познакомил меня с редактором журнала «Гео», а тот, готовя номер, посвященный России, заказал мне какой-то пустяк — этюд про очереди. Написанный за час с небольшим пятистраничный этюд понравился немцу настолько, что в январе 1992-го — как раз под гайдаровскую реформу — он вместо сговоренных полутора тысяч марок выплатил мне две.

«Теперь всегда так оно и будет», — подумал я и, разумеется, попал впросак: никаких заказов более не последовало. Впрочем, и две тысячи марок были по тем временам приличными деньгами — во всяком случае 1992 год, когда все в стране впервые остановилось, я прожил не испытывая забот о хлебе насущном. Упоминаю об этом и потому, что моя тогдашняя непримиримая критика гайдаровских реформ («Гайдар пришел на вскрытие» — январь 1992-го, и далее, вплоть до двойного портрета Гайдара и Чикатило, который никто так и не решился напечатать) отнюдь не была связана с личным неблагополучием: как раз наоборот, свой барыш на разрушении России я поимел. И поимел бы, должно быть, больший, влейся я тогда в общий хор защитников реформ. Но то ли человек я честный, то ли две тысячи — сумма все-таки недостаточная…

Весной 1998 года я предпринял единственную в жизни попытку повлиять на государственную политику иным способом, нежели возглас андерсеновского мальчика или вопль отца Варлаама со страниц не самой престижной прессы. Да и то лишь потому, что поджимало время: прогнав Черномырдина и грубо продавливая через Думу кандидатуру Кириенко, президент не оставил депутатам времени ни на что, кроме бессмысленного и беспощадного бунта или позорной капитуляции, — и было ясно, что они предпочтут второе. А у меня имелся план, как этого избежать. План, к которому сами думцы подошли близко, но так до него и не додумались. Когда после двух провалов Кириенко был предложен в премьер-министры и в третий раз, они обратились в Конституционный суд с запросом о том, что подразумевается в Конституции под «троекратным отклонением кандидатур», вслед за которым президент получает право на роспуск Думы, — отклонение трех (или двух) разных кандидатур или троекратное отклонение одной-единственной. Конституционный суд, будучи начиная с осени 1993 года организацией откровенно рептильной, меланхолически перенес обсуждение этого остро злободневного вопроса куда-то на осень.

Любопытна сама конституционная проблема, как ее восприняли и предложили суду депутаты. По букве закона (кандидатуры во множественном числе) получалось абсолютно то же самое, что и по духу. Ведь сам роспуск парламента, предусмотренный во многих конституциях мира, — процедура в любом случае нежелательная, и идут на нее, лишь когда возникает непреодолимый кризис. Скажем, парламент бессилен сформировать правительство большинства (в тех странах, где он его формирует) или выражает недоверие правительству, собственным большинством сформированному… В наших условиях последовательное отклонение трех кандидатур означало бы, что Дума вступила на тропу войны с президентом (или окончательно утратил политический реализм сам президент) — и парламенту для продолжения зашедшей в тупик борьбы требуется подтверждение собственных полномочий (или смена состава). Троекратное же предложение одной и той же кандидатуры означало лишь, что Думу ломают через колено, и само по себе правовым, а значит, и конституционным действием оказаться не могло. Но наша Конституция написана, как известно, только для одного человека, да и он, будучи ее гарантом, предпочитает работать с другими документами… Политический компромисс, идея которого хотя бы намечена в Конституции, был воспринят президентом исключительно как инструмент троекратного шантажа.

Я никогда не питал симпатий к Думе — ни к «жириновской» первого созыва, ни к «зюгановской» второго. Колоритные персонажи имеются здесь и среди так называемых демократов: редкий из них не обманул внаглую избирателей. Как Константин Боровой, пообещавший разобраться с делами обманутых вкладчиков. Как Ирина Хакамада (и, увы, покойная Старовойтова), использовавшие время и деньги, предоставленные возглавляемым ими партиям, для прохождения по одномандатному округу. Наконец, такой отъявленный персонаж, как Сергей Юшенков: этот не то майор, не то подполковник политотдела, последовательно избираясь на Съезд народных депутатов и в Думу двух составов, начинает, продолжает и заканчивает депутатскую деятельность призывами избранный народным волеизъявлением орган, в состав которого входит, немедленно разогнать — причем лучше вчера, чем завтра… На мой взгляд, после разгона и расстрела парламента осенью 1993 года мы поехали по тупиковой ветке и нам рано или поздно придется вернуться на роковую развилку. Что, конечно, не избавит страну и общество от всевозможных монстров в составе пусть и свободно избранного парламента… Но и нынешняя — несколько бутафорская — Дума предпочтительней (а институционально поддержана большим количеством голосов), чем президентское самодержавье. Ничего толком не зная про Черномырдина (этот человек так и не сумел или не захотел проявить себя как политик — впрочем, таковы были предложенные ему условия игры) и ровным счетом ничего не зная про Кириенко (а вот сегодня уже видно, что ему можно доверить обменный пункт или даже сберегательную кассу, но никак не более того), я был возмущен и глубоко обеспокоен происходящим в стране: перспектива «опущенной» Думы была не лучше, но и не хуже Думы распущенной, необходим был формальный выход из кризиса — и я нашел его.

Сводился он к следующему. Не только в троекратном предложении кандидатуры Кириенко, но и во многих непосредственно предшествовавших событиях можно было усмотреть серьезные нарушения президентской стороной Конституции. Снятие Черномырдина произошло без формального прошения об отставке и не было закреплено голосованием в Думе. Самоназначение и. о. премьер-министра Ельциным (правда, сразу же отмененное) было явно антиконституционным. Кириенко был назначен и. о. премьер-министра из вице-премьера, каким не был до отставки премьер-министра и всего правительства, — и непонятно было, когда и кем он в вице-премьеры произведен. Все это в сочетании с лингвистическим казусом о «троекратном отклонении кандидатур» (но и сам этот казус, разумеется) заслуживало рассмотрения в Конституционном суде. Необходимо было лишь подкрепить соответствующий запрос положением, согласно которому третье голосование по кандидатуре Кириенко откладывается на неопределенный срок — вплоть до ответа Конституционного суда, а возможная реакция президента (разгон Думы) предвосхищается предложением обратиться в Конституционный суд уже самому президенту, чтобы разъяснить вопрос, имеет ли он право в сложившейся ситуации распустить Думу. Едва ли Конституционный суд ответил бы президенту раньше, чем Думе, — а значит, ситуация зависала. Что, в конечном счете, было бы выгодно всем: Дума сохраняла лицо, Кириенко по воле президента оставался бы и. о. премьер-министра на весь период рассмотрения дела в Конституционном суде, а за это время и сам и. о. успевал проявить себя в достаточной мере для принятия взвешенного решения по его кандидатуре (если бы ее подтвердили), и успевал остыть и одуматься президент. Конечно, политическая неопределенность повредила бы экономике — но тут было не до экономики, да и «определенность» Кириенко через несколько месяцев обернулась дефолтом, с которым до сих пор разбирается (и будет разбираться как минимум до смены главы государства) прокуратура. И уж думцы, казалось мне, ухватятся за эту идею… Но как бы не так. Мне даже не дали дойти до мало-мальски серьезных кабинетов.

Хуже того, мне и самому расхотелось на полдороге. Расхотелось потому, что при встречах с мелкими партийными шестерками я понял: и их, и главных «паханов» интересует все что угодно, но только не то, о чем они толкуют с телеэкрана и что, по идее, и составляет единственное содержание публичной политики.

Как-то, летом 1991 года, гулял по московским редакциям американский детектив в моем переводе. И вот однажды некие кооператоры позвонили с сообщением, что берут его, и попросили подъехать. Я подъехал, со мной сразу же рассчитались за роман, а затем часа два пытали вопросами о политической ситуации и о курсе доллара. А по завершении разговора поблагодарили и предложили забрать рукопись — мы, мол, ее печатать все равно не собираемся. А зачем же вы за нее заплатили? Мы оплатили вашу консультацию, и интересовала нас на самом деле только она…

Здесь же, в дальних коридорах власти, ситуация складывалась прямо противоположная: политиков интересовали личные судьбы и курс доллара, но никак не более того, и чувствовалось: иные из них (скорее машинально, чем серьезно) ждут, что я дам им на лапу. И удивляются, почему не даю…

Так что спасителя отечества из меня не вышло — и я вернулся в Питер в глубоком недоумении: неужели никто, кроме меня, не понимает, что летом разразится катастрофа? Неужели никого, кроме меня, это не волнует? Ну а почему это должно волновать меня — штука баксов у меня имелась, и в банк я ее сдавать не собирался.

Начало перестройки я не скажу, что ждал, но воспринял с энтузиазмом. Правда, мне казалось, что дело пойдет, да и должно пойти несколько по-иному: ближе к «китайской модели», которая тогда владела умами под названием «андроповской» (недавно прочел в мемуарах Солженицына, будто те же взгляды высказывал и он в «Письме вождям». Гмм… надо бы перечесть «Письмо…»). Роль КПСС я в первых же статьях назвал «организующе-парализующей» — с одинаковым логическим ударением на обе части этого определения. Мне было ясно, что общество реформируемо лишь в той степени, в которой поддается реформированию сама КПСС. И до какого-то времени все более или менее так и получалось.

Правда, сопровождалось это бессчетными — словно бы совершаемыми нарочно — глупостями. Антиалкогольная кампания, чтобы было с чего начать. Закон о кооперации вместо введения частной собственности. Вместо института ответственного собственника в стране завелись юридические лица, именовавшиеся то «Лютиком», то «Ромашкой», — было совершенно очевидно, что одни и те же жулики называются сегодня «Лютиком», а завтра «Ромашкой». А еще до этого ввели институт госприемки: государство ускоренными темпами плодило взяточников и воров — и как раз под лозунгом «ускорения».

В Комарове, где я тогда жил на даче у жены, разыгралась такая трагикомедия. Там стояла, наряду с прочими, гигантская дача шоколадного короля Бормана, принадлежавшая в советское время обкому КПСС. Первый секретарь обкома Романов дачей брезговал: для него в Комарове было слишком много евреев, и гнездо себе с атомным бомбоубежищем чуть ли не до ядра Земли он свил в Осиновой Роще. Но когда Романова забрали на повышение в Москву, его преемнику (и зятю) Зайкову было рекомендовано поселиться на даче шоколадного короля. Осерчав и заскучав, Зайков принялся баловаться. Он решил организовать на участке за трехметровой стеной каскад фонтанов, для чего потянул на дачу трубу от водонапорной башни в левой, неакадемической, части Комарова. После завершения работ вся левая часть — дома отдыха, детские сады, дома творчества писателей и театральных деятелей — оказалась без воды. Разразился небольшой скандал, и Зайков распорядился «посадить» фонтаны на водонапорную башню в правой части Комарова, где стояли академические дачи и пансионат для поздних — то есть не успевших получить в подарок от Сталина по даче академиков — причем в «гадючнике» (как, естественно, назывался пансионат) проживал академик Лихачев. Его и строполили академические дети и внуки на героическое сопротивление, пока водопроводчики тянули зловещую трубу к академической водонапорной башне. Академику Лихачеву уже прислала приветственный адрес Раиса Максимовна Горбачева, орден Андрея Первозванного еще не был учрежден, но чувствовалось, что и за этим дело не станет. Перспектива остаться без воды не улыбалась и самому академику — назревал нешуточный политический бой. Но когда до завершения работ оставалось не больше трех дней, Зайкова в одночасье перекинули «на Москву».

Произошло это при следующих обстоятельствах. В город с внезапным визитом прибыл свежеиспеченный глава государства. В авральных условиях первый секретарь обкома успел лишь одно: украсить свежепостроенный павильон огромных размеров, в котором предполагалось разместить чешский луна-парк, подобающе гигантским плакатом «Интенсификация-90». Потемкинская деревня Горбачеву понравилась, Зайкова забрали в Москву, а академические отпрыски, радуясь неиссякшему кладезю, принялись разводить коз. По мере того как шли сначала перестройка, а потом реформы, козы из декоративных животных превращались в сугубо утилитарных. Порой их с вечера поили водкой, а с утра опохмелялись козьим молоком весьма специфического градуса.

И тем не менее. Впервые за всю сознательную жизнь я (и многие, должно быть, подобно мне и наравне со мной, но говорить здесь уместно только о себе) ощутил, что живу единой жизнью со своей страной, со своим государством, а вовсе не нахожусь во внутренней эмиграции, а раз так, то и несу свою долю ответственности за происходящее. Конечно, выход (или возвращение) из внутренней эмиграции произошел не вдруг — это был длительный многоэтапный процесс со своими взлетами и падениями, надеждами и разочарованиями, со всевозможными завихрениями и девиациями, но «процесс пошел»… И удивляли, раздражали, бесили меня почему-то вовсе не «плохо перестраивающиеся» партийные бонзы типа Егора Лигачева и будущих гэкачепистов, а, наоборот, слишком уж откровенные шалтаиболтаи и перевертыши вроде… но имена тут подставит каждый, и, не исключено, каждый — свои. И, прежде всего, возмущали — и наглостью, и слепотой — «прорабы перестройки». Потому что приметы беглого преступника они, подобно Гришке Отрепьеву, искажали, зачитывая вслух так, чтобы справедливое подозрение ни в коем случае не пало на них самих. Нет, на меня они, впрочем, тоже не указывали — и комплекс отца Варлаама начал проявляться и развиваться вовсе не из инстинкта самосохранения. Скорей уж — из инстинкта коллективного самосохранения. Становилось ясно: эти и пристава обдурят, и с поляками сговорятся, и Москву возьмут, а потом сожгут — дай им только волю.

Осенью 1989 года я написал, а в июне 1990-го демократ Никольский дерзнул напечатать у себя в «Неве» статью «После поражения», в которой впервые декларировался ряд мыслей, одни из которых вскоре стали тривиальными, другие — заведомо или по глупости недопонятыми, а третьи не удалось тогда додумать до конца и мне самому. Как сказал кто-то из великих физиков века: у меня мало новых мыслей. У меня есть практически только одна. И заключается она в том, что все прочие мысли не додуманы до конца.

В статье декларировалось следующее: СССР проиграл третью мировую войну. Точнее, проиграл войну, шедшую с октября 1917-го и проводившуюся — одновременно и попеременно — то на внешних фронтах, то на внутреннем. Война эта имела горячие и холодные фазы, оставаясь в принципе одной и той же. Поражение определилось в середине восьмидесятых по итогам так называемой холодной войны. Тем не менее это было военное поражение, а не идеологическое: СССР проиграл превосходящим силам Запада, а не социализм — капитализму (о чем тогда, начиная с Ларисы Пияшевой под псевдонимом Попкова, уже кричали из каждой подворотни). «Страшная она была, небывалая, — написал я об этой войне в 1989 году, — и последствия ее предстоит преодолевать не одно десятилетие. Но чтобы преуспеть в деле восстановления и созидания, нам придется, хотим мы этого или нет, пойти по пути потерпевших сокрушительное военное поражение государств». И дальше в статье — в рамках того, что сегодня звучит невыносимо банально, — набрасывалась идеалистическая картина некоего «плана Маршала»: «Они, превозмогая себя, протягивают руку за подаянием — и былые противники, нынешние победители, подают им. Они залечивают раны, они трудятся, они строят. Раны продолжают болеть, открываются новые, они учатся врачевать и новые. <…> Сперва на них смотрят со злорадством, потом с сожалением, потом с любопытством и, наконец, с изумлением. И начинают учиться уже у них. Западногерманское чудо произошло после военного поражения. Японское чудо произошло после военного поражения. Произойдет ли советское чудо? Или развяжем гражданскую войну, чтобы набраться сил для очередной мировой? Для четвертой?»

Прелесть, правда? Профессор Капица перевел статью на английский и доложил в сентябре 1990-го на Пагуошской конференции в Лондоне. То ли Бжезинский был за, а Киссинджер против, то ли наоборот, — он мне рассказывал, но я почему-то забыл. Зато поддержал статью на Пагуошской конференции Роберт Макнамара, это я помню точно. Еще ее перепечатали в Германии и зачитали по общегерманскому радио — немцам такое должно было понравиться наверняка. Затем многие — чуть ли не все сразу — принялись говорить то же самое. Без ссылок на меня — слава богу, без ссылок, потому что мне тогдашней наивности вскоре стало стыдно. А в августе 1994 года, оказавшись за одним столиком со мной в столовой коктебельского Дома творчества, писатель, фермер, сенатор (не знаю, в какой из ипостасей он нелепей) и выжига Черниченко перед очередным многокилометровым заплывом в Орджоникидзе, которые он, поступаясь, как и положено демократу, принципами, предпочитал сезонным полевым работам, важно поучал меня моими же собственными словами: мы, мол, проиграли мировую войну, и поэтому нам нечего рыпаться. «Плывите-плывите, — ласково отвечал я ему. — Кому суждено быть повешенным, тот не утонет».

Главное в статье — поражение страны от страны, группы государств от группы государств, а вовсе не одного общественного строя от другого, — так и осталось, впрочем, нерасслышанным. Не додумал же я тогда до конца три вещи. Первая — позиция Запада, прежде всего, США: жесткий курс на ликвидацию СССР, а затем и России, а вовсе не на восстановление и обновление. В свое частичное оправдание отмечу, что тогда это не вполне отчетливо осознавали (да и замышляли) в самих США: такой курс, сводящийся к логике анекдота «Офицеры с дам денег не берут» (на вопрос дамы: «А деньги?») или «Мало ли чего я на тебе обещал!» (в ответ на: «Поручик, вы обещали на мне жениться!»), окончательно определился много позже: лишь поддержка Западом Ельцина осенью 1993 года предъявила миру двойной стандарт во всем его, так сказать, великолепии.

Вторая моя мысль была впоследствии подхвачена Александром Яновым (в начале девяностых, если кто забыл, носившегося с идеей о некоем медном кабеле невероятной длины и сечения под всей территорией СССР — найдем мы этот кабель и сразу решим все экономические проблемы. Под этот кабель «американскому специалисту» удалось тогда просочиться в самые высокие московские кабинеты, занятые молодыми «ворюгами», еще не успевшими превратиться в «кровопийц»). После Первой мировой войны Америка плохо помогла Германии и Японии, написал впоследствии (в книге «После Ельцина») Янов, — и поплатилась за это Второй мировой войной. А после Второй — помогла «хорошо» — и теперь ни Германия, ни Япония не представляют ни для кого (то есть, конечно же, для той же Америки) угрозы. По мысли Янова, при Ельцине следовало точно так же «помочь» и России.

Примерно так же — и столь же ошибочно — рассуждал в 1989 году и я. На самом деле проблема заключается не в размерах и сроках помощи, а в природе понесенного той или иной страной поражения. Модель плана Маршала (или его аналога для Японии) осуществима не просто в побежденной стране, но в стране, подписавшей безоговорочную капитуляцию и, как следствие этого, оккупированной. Так обстояло дело с Германией и с Японией в 1945 году, но не так — в 1919-м. Не так обстояло дело и с СССР (Россией) во второй половине восьмидесятых — не так обстоит и до сих пор — наше поражение сокрушительно, но капитуляция не безоговорочна, — мы рухнули стоя, рухнули, не выпуская из рук ни бомб, ни ракет, — и даже перейдя с позиций одного из двух правителей мира на куда менее престижную роль ядерного шантажиста и террориста (в перспективе), сохраняем возможность если и не заставить с собой считаться, то по меньшей мере отвадить и охолонить желающих довести нас до белого каления. А значит, реформы по плану Маршала (или по людоедским наметкам Гайдара) у нас не прошли бы в любом случае.

Не додумал я тогда и третьего. Того, что впоследствии с таким циническим простодушием объявил в Америке Альфред Кох — Алик-Алкаш, как звали его в Питере до того, как он начал распоряжаться чужим имуществом и писать книги. Мы не нужны Западу ни в каком качестве: ни как рынок сбыта, ни как аборигены недр, ни даже как свалка для промышленных отходов. Западу не нужно от нас ничего, кроме собственной безопасности, — и это единственный товар, за который он готов платить без конца и без счета (если мы, конечно, не умудримся продать по дешевке, за нитку бус и бутылку виски, и этот, единственный и последний товар, — после чего нас более или менее молниеносно ликвидируют; во всяком случае, как государство и нацию). И, полагаю, моральным ограничениям в наших взаимоотношениях с Западом на нынешней стадии уже не место: речь должна идти лишь о жестоком и, по возможности, нечестном (как нечестен и сам Запад) торге. Наша страна может взорваться и погубить весь мир — необходимо осознать, что это не предостережение и не угроза, а товар. Единственный, который у нас есть, — и единственный, который интересует наших победителей в третьей мировой.

Ну а додумай я? Статью бы, скорее всего, не напечатал никакой Никольский. Да и вообще: в тот год было принято читать не меня, а Фрэнсиса Фукуяму.

В незапамятные времена, скандаля с одной из жен, я сказал ей:

— Живи мы в свободной стране, ты пошла бы в домработницы, а я стал бы лидером парламентской оппозиции!

Угадал я только одно: моя бывшая жена действительно подалась в, как теперь выражаются, бебиситтеры. А вот я… или в свободной стране следовало не очутиться в сорок лет, а родиться?.. Во всяком случае, лидер из меня никакой; обе карликовые партии, сделавшие мне предложение, от которого нельзя было не отказаться, не имели ни намека на шанс; а довольно обширный опыт совещательной работы — пусть и на едва выступающем над землей уровне руководства Домом писателей и участия во всевозможных жюри — убедил меня в том, что коллективный разум при любых обстоятельствах (кроме разве что патологического безумия) уступает индивидуальному. Неглупые, каждый поодиночке, люди, собравшись вместе, числом от трех и более, мгновенно перестают слышать друг дружку, говорят каждый о своем, а если и приходят в конце концов к общему мнению, то оно со всей неизбежностью оказывается глупее и беспомощней любого из прозвучавших. Кроме, конечно, тех случаев, когда статусному или неформальному лидеру удается подмять спорящих под себя, но тогда это уже не коллективный разум.

Демократия — штука на редкость неэффективная: если надо выбрать человека, выбирают того, у кого не больше плюсов, а меньше минусов (ярчайший пример — выборы в Верховный совет СССР, когда отсеять надо было одного — и отсеяли Ельцина. Нет, не исключено, что он и впрямь был худшим из кандидатов, да только голосовавшие и за, и против него об этом не догадывались. Казанник, которого они предпочли и который в итоге уступил свое место Ельцину, был хорош лишь одним — его не знали); если надо выбрать литературное произведение, проходит самое посредственное (отсюда постоянные скандалы вокруг Букеровской премии); если принять бюджет — то он оказывается заведомо неисполнимым; если согласовать резолюцию — то из нее в процессе согласования улетучивается смысл, такова горькая — и неизбежная — цена любого консенсуса… Я могу — по семейной юридической традиции — давать советы, могу принимать решения единолично (а тут уж причиной не столько компетентность, сколько наглость), но участвовать в обсуждении, продавливая собственное мнение, — нет, увольте! Увольте не в том смысле, что противно (хотя и противно тоже), а в том, что я этого просто-напросто не умею. Мне достаточно высказаться, достаточно сформулировать свою точку зрения, — но это, разумеется, позиция не столько принципиальная, сколько вынужденная.

С советами же все несколько по-иному. Когда мой совет принимают, я готов разделить ответственность за дальнейшее. Когда нет — умываю руки. Мои советы — обществу ли, литературе ли, запутавшемуся в темных делах приятелю или не вовремя залетевшей дамочке — непрофессиональны (в том смысле, что я ничего не жду взамен; никакой оплаты, фактической или метафизической; меж тем, как справедливо полагают врачи, особенно психоаналитики, именно обязательность оплаты и создает барьер между профессионалом и клиентом, — барьер, без которого лечение, строго говоря, немыслимо), но ответственны: если разделить ответственность в случае их принятия я не могу, то предпочитаю промолчать. Все было бы нормально, но жизненный опыт, подсказывающий, что даже не девяносто, а все девяносто девять процентов советов окажутся непринятыми (а то и попросту непонятными), придает моим советам чрезмерно саркастическое звучание. Если на бытовом уровне, то примерно так: «Я ж тебе, дураку, уже двадцать раз объяснял…» Впрочем, разве не такова и позиция библейских пророков? Нет, не такова, отвечаю я себе: им диктовал Господь. Разница, конечно, существенная — только не в плане фактического результата.

Побывав в 1989 году в ФРГ — как раз перед воссоединением: в Гамбурге я хотел повидать Вольфа Бирмана, которого переводил, но он убыл на первую после многолетнего перерыва гастроль в ГДР; пока я гостевал у правительства в Бонне, в Берлине разрушили стену — и основательно разглядев тамошнюю жизнь, я пришел к первому из числа ставших позднее категорически немодными выводов: любое качественное ухудшение жизни (подорожание, товарный дефицит, разруху) мои соотечественники стоически перенесут — не перенесут они только одного: реальной рыночной экономики. «Рынок и демократия, — говорили мне немцы, — нерасторжимы» (а позднее то же самое принялись повторять и у нас). «Во-первых, с чего вы это взяли, — возражал я. — А во-вторых, кто вам сказал, что демократия — это благо?» — «Нет-нет, — конечно, принимались частить немцы, — демократия — это зло, но это меньшее зло», — и тут же в ход шла знаменитая просветительская цитата. «А с чего вы взяли, что меньшее? И — из чего — оно меньшее?» — готовился я, сам того не ведая, к отечественным словесным баталиям. Но немцы — даже молодые — изумительно прозомбированы со времен плана Маршала; в их сознание внедрена сигнальная система «можно-нельзя» или, вернее, «хорошо-плохо», но держится она — при всей немецкой задумчивой ментальности — не на мыслях, а на словах-сигналах, на словах-стоп-сигналах, если угодно. И когда-нибудь они эту систему вырвут к чертям собачьим — и мало в Европе не покажется никому.

В Германии я понял: рыночное хозяйство — это фикция. Рынок — это заморочка для дурачков. То есть для новичков. Для аутсайдеров. Рынок с заранее постланной соломой и натянутой сеткой — это не рынок. По законам рынка жили на тот момент в Германии разве что турки да не успевшие обзавестись немецким гражданством югославы. Сами же немцы — да и весь «золотой миллиард» в своем «миддле» — живут вне законов конкурентной борьбы: в конкуренцию, в борьбу за существование, в рынок они просто-напросто играют. Западное общество в его рассчитанной на внутреннее употребление сущности играет в рынок, оно имитирует его, оно клянется именем Адама Смита — но клянется лукаво, оно проповедует социал-дарвинизм — но не исповедует его. И вовсе это не какая-нибудь «шведская» (или хоть та же «немецкая») модель социализма: социализм при всех его органических недостатках зиждется на отсутствии эксплуатации (а точнее, на эксплуатации сильных — слабыми, талантливых — посредственными и бездарными, здоровых — больными, молодых — старыми и так далее: это и называется уравниловкой), а западный образ жизни — пресловутое общество потребления — строится на эксплуатации тех, других, кому и приходится жить по законам рынка, приберегая для самого себя совершенно иную схему. На вечере в питерском Доме писателей, рассуждая об опередившей нашу страну на пути реформ и столкнувшейся в связи с этим с немалыми трудностями Польше, Г. X. Попов пошутил: поляки хотят работать, как русские, а получать, как немцы. И тут же Попов со товарищи повели нас туда, где мы должны работать, как немецкие турки-иммигранты, и получать, как албанцы или монголы. Немецкий средний класс, то есть реально немецкий народ, живет не при капитализме и не при посткапитализме (постиндустриальное общество — называют это профессионалы), а в метрополии; живет как римский плебс во времена цезарей — разве что поставляет кормящему, поящему и развлекающему его государству не ликторов и квесторов (хотя и их тоже), а инженеров и врачей, юристов и финансистов. «Желтая сборка», «цветная сборка» — как раз тогда, в конце 1980-х, мы впервые услышали и осознали эти слова, но вслед им напрашивается и другое: «желтый рынок». И в ГДР, в пресловутой «зоне», немцы жили хуже, чем в ФРГ, вовсе не из-за того, что рыночный капитализм лучше социализма, а из-за отсутствия колоний. Экономических и интеллектуальных колоний — лишь в этом своеобразие наших дней.

Имитацию рынка (или бюрократический рынок), реально существующую в странах Запада, опробовали Янош Кадор в Венгрии и маршал Тито в Югославии. Не получилось. То есть получиться-то получилось — при этих руководителях венграм и югославам жилось лучше, чем сегодня, при навязанном извне реальном рынке, — но без колоний подлинного преуспеяния не настало. А раз так, решили в этих странах, то правы чикагские и гарвардские мальчики, — и устремились туда, куда устремились. И где уже (с поправкой на общее относительное благополучие, присущее концу века) были, допустим, в тридцатые. Когда наперегонки создавали полуфашистские режимы и норовили при первой возможности оттяпать друг у дружки приграничную волость. Имитацию рынка обдумывали и частично пробовали и у нас — косыгинские реформы со «щекинским экспериментом», так и оставшиеся нереализованными замыслы Юрия Андропова… У нас-то колонии как раз были, но мобилизационная модель экономики диктовала иные правила игры. Разрушая социализм, мы не приобретали — и не могли приобрести — ничего взамен. «Променяли державу на журнал „Огонек“», — сказал в те годы один питерский прозаик. Но и журнал «Огонек» — в отсутствие державы — обернулся невероятным паскудством, да и стал подавляющему большинству подписчиков не по карману.

Но не меньшей фикцией, чем рынок, оказалась при ближайшем рассмотрении и демократия: западная демократия, разумеется. Реальных политических прав у нынешнего плебса не больше, чем у римского. Есть индивидуальное право (и возможность) каждого сделать блистательную карьеру и «выбиться из рядов», но путь этот ничуть не легче, не прозрачней и уж подавно не пристойней, чем при том же социализме. Более того, он — при внешне противоположных правилах — крайне сходен: именно поэтому (а вовсе не черпая полными пригоршнями мифическое «золото партии») вернулись у нас во власть партийные или — с поправкой на естественный ход времен — комсомольские функционеры, выигрывая не только закулисные и подковерные схватки, но и демократические выборы. Именно поэтому якобы впервые отрабатываемые на нас электоральные и электронные технологии настолько глубоко внедрены на Западе, что уже даже не воспринимаются как насильственное навязывание чужой воли. Чьей воли?.. В предельно упрощенном виде ответ гласит: западных «олигархов».

На предельных упрощениях строятся и все вышеизложенные размышления и наблюдения. Я и вообще-то редукционист «упрощатель», а в данном случае пишу не публицистическую статью, а автобиографическую книгу. Конспективно изложенный здесь строй мыслей и чувств (а вернее, конечно, конспективны или, если угодно, кадрированы — подобно дивизиям мирного времени — сами мысли и чувства) оказался важен для меня, субъективно важен — сработал комплекс отца Варлаама, а потом уж — по мере того, как увлеклось самоубийственными преобразованиями общество, заговорил и андерсеновский мальчик. Пожилой андерсеновский мальчик. И он, разумеется, все сильно редуцировал и упростил, а значит, и извратил: король-то, оказывается, вовсе не голый — он в тапочках и в берете. А кто сказал, что тапочки плюс берет нельзя назвать новым нарядом — и именно в этом качестве объявить последним писком королевской моды?

В одну из немецких федеральных земель я приехал в самом конце ноября. Принимали нашу делегацию на правительственном уровне — и в данном случае тамошний премьер-министр. Земля была северной, нордической, а прием оказался на уровне Грузии, если не Узбекистана. Даже ночной банкет в загородном ресторане — без чего мы, измотанные поездкой, обремененные впечатлениями и покупками, советские переводчики, вполне могли обойтись. В чем дело? Сильно выпив, премьер признался мне: «горят» представительские деньги, до 1 декабря их необходимо потратить, ну а потратить их ни на кого и ни на что, кроме нас, они в земельном правительстве не додумались… За особенно радушный прием мои коллеги подарили премьер-министру бутылку «Советского шампанского». Стыдитесь, говорил я им, куда вы с этой бутылкой лезете? Наше шампанское тут в любом магазине по семь марок бутылка… Однако премьер был очень тронут. Через полгода его изобличили сперва в тщательно скрываемом гомосексуализме, а затем в финансовых аферах, и он покончил с собой. На банкете особенно сильно напилась пятидесятилетняя дама (министр торговли или что-то в этом роде) — и премьер с извинениями уволок ее, объяснив, что так она напивается частенько и что он поэтому клятвенно обещал ее мужу доставить даму домой. Что и сделал.

Лишь в одном случае я испытал превосходство немцев над нами — да и то качества, продемонстрированные вызвавшим мою зависть тевтоном, молва приписывает англичанам. Это был хранитель музея в замке Шлезвиг, где прошло отрочество Екатерины Великой. По огромному, овальной формы, столу он разложил хранящиеся в замке раритеты, в том числе и девическую записную книжку будущей императрицы. На том же столе, к прискорбию, был для нас сервирован и кофе. Один из моих коллег (угрохавший все немалые суточные на персональный компьютер и потому от утреннего шведского стола до вечернего банкета поголадывавший) выпустил в кофе три ложки сахару и принялся с деланой небрежностью размешивать. Деланая небрежность его и сгубила: кофе выплеснулся через край, по дуге миновал блюдце и, очутившись на зеркальной поверхности стола, неумолимой струйкой потек по направлению к записной книжке императрицы. Коллега, вспомнив, должно быть, о голландском мальчике, спасшем дамбу, подставил этому ручейку палец. Не помогло. В непосредственной близости от записной книжки коллега вновь попробовал перехватить ручеек — уже ладонью. Не помогло. Наконец, в последнее мгновенье, единственная дама за столом (тоже участница поездки) двумя пальчиками взяла бесценный раритет и переложила его в сравнительно безопасное место. Немец, несомненно все это видевший, и бровью не повел. А коллега — он, кстати, был в те годы и политическим публицистом, одним из «прорабов», правда, третьего разряда, — едва непосредственная опасность миновала, наполнил чашку из кофейника до самого верха и вновь принялся накладывать сахар…

В немецком консульстве на приеме по случаю воссоединения Германии, на который был приглашен — и явился в полном составе во главе с Собчаком — Ленсовет, я сказал генконсулу: «Видите, первые плоды воссоединения налицо: в зале не протолкнуться и к стойке со спиртным длинные очереди». Больше меня на такие приемы не приглашали.

Один мой друг — бывший друг (мы, не ссорясь, много лет назад разошлись) — при своих несомненных и незаурядных способностях был человеком довольно странным. В 1979 году, когда мы вчетвером (с женами) поехали в Крым, он на второе утро, за завтраком, огорошил меня вопросом:

— А куда мы сейчас пойдем?

— Как куда? На пляж!

— Зачем? Мы ведь там уже были.

И хотя мне в конце концов удалось подбить его на постоянное пляжное времяпрепровождение (в светло-сером костюме, чуть закатав брючины и ослабив узел галстука, он сиживал под палящим солнцем на камушке метрах в трех от берега, истерически взвизгивал, когда его обдавало волной, а в остальное время смеялся — читая и запоминая наизусть специально прихваченную мною для него книгу Зиновьева «Зияющие высоты», тогда как он прихватил для меня «Большой террор» Конквеста), непреходящее недоумение на протяжении всего отпуска он испытывал. Нет, не потому, что был уж таким любителем новизны, — всю жизнь он занимается одним и тем же: разбирает и издает рукописи, уговаривает жену на соитие, пьет в компании, а выпив, исполняет дурным голосом один и тот же вокальный репертуар (русские люди, выпив, поют, чтобы не проблеваться, — прочитал я где-то), ходит по грибы и на службу в академический институт. Но пляжное времяпрепровождение он просек с первого раза — и ему стало неинтересно. Та же чудаческая черта присуща и мне: не испробовав, я томлюсь; но испробовать и распробовать означает для меня одно и то же. Про рынок и про демократию я в Германии все окончательно понял, а заграницу как таковую испробовал — и мне этого оказалось достаточно.

Нет, не потому, что не понравилось или понравилось не слишком: я получил превосходную дозу превосходной пищи — и физической, и духовной, — я даже поднялся на колокольню Кельнского собора (а спускаясь, услышал снизу нежный девический голосок: «Еб твою мать! Долго ли еще вверх тащиться?»); я понял и признал собственную ошибку: по репродукции (и не в последнюю очередь под влиянием стихотворения Тарковского) я считал лучшим художником «Голубого всадника» Пауля Клее, тогда как в натуре, вне всякого сомнения, первенствует Франц Марк; я понял, что наряду с Дюрером и Грюневальдом существуют безымянные франкфуртские и нюрнбергские мастера, столь же великие; я побывал в воздвигнутом двумя сумасшедшими братьями-гениями соборе Святого Непомука и понял, откуда взялось это имя в «Докторе Фаустусе»; зная, что музеи оплачиваются нам отдельно, я нагло отправился в пивной «ресторан-музей» и предъявил затем «квиттунг» на сто марок несколько обомлевшей сотруднице боннской администрации; морозным деньком, на задворках какого-то храма, я наткнулся на вполне арийского вида парочку, совокупляющуюся прямо на садовой скамейке, присыпанной снегом — как в нашумевшей чуть позже киноповести Александра Кабакова «Невозвращенец»; а человеку, со словами «Подайте нищему румыну» обратившемуся ко мне за подаянием, я догадался ответить: «Я сам нищий румын»; я научился начинать день с нескольких бокалов ледяного цитрусового сока (и эта разорительная — особенно после дефолта — привычка так никуда и не делась); я пообщался с немецкими писателями и профессорами-филологами — и тот факт, что они оказались еще глупее отечественных, стал для меня откровением; я побывал в штутгартской опере и в гамбургском драмтеатре, не говоря уж о многоэтажной франкфуртской избе, которая называется «домом Гете».

Несостоявшийся переводчик «Фауста», но состоявшийся чуть ли не всего остального (когда немцы спрашивали у меня: «А кого из наших вы переводите?», я честно отвечал: «Всех, кроме Шиллера»), я с естественной жадностью впитывал немецкий ландшафт и архитектуру старинных городков, я всматривался в лица, не без удивления обнаруживая, что по всей Германии женщины некрасивы, а мужчины приветливы — и только в Баварии дело обстоит с точностью до противоположного, — и не потому ли Бавария становится эпицентром чуть ли не всех политических потрясений?.. И, как моему былому другу на крымском пляже, мне этого оказалось достаточно. Вернувшись домой и потеряв в «Шереметьево» гигантский чемодан с покупками и сувенирами (он, правда, потом нашелся — еще один вариант Поликратова перстня), раскурив и раздарив за неделю купленные в самолете «Кэмелы» и «Винстоны», я с некоторым удивлением обнаружил, что заграницей я сыт. Нет, разумеется, я не возражал бы еще раз слетать куда-нибудь попить-поесть да пожить в «четырех звездах», — но ничуть не более того. Болезнь заграницы, зараза заграницы, охватившая тогда верхушку и средние слои интеллигенции, — и в конечном счете предопределившая в нашей стране очень многое, меня не затронула.

Много лет спустя — весной 1997 года — я опубликовал в питерской газете «Час пик» скандальную (все мои статьи скандальны, но некоторые, как у Оруэлла, скандальней других, — вот и эта была скандальней многих и многих) статью «Игра в классики», в которой, наряду с прочим, утверждалось, что наша творческая интеллигенция повернулась к «Западу передом, к России задом» — и это, мол, ее и сгубило. В частности, там было сказано: «А Финляндию от моря и до моря не пропахал носом только ленивый». Через пару часов мне позвонили из Балтийского фонда культуры — и предложили съездить на семинар в Финляндию. Так я попал за границу во второй раз.

И, получив это приглашение, сразу же вспомнил такую историю. Еще на первом курсе проподаватель истории КПСС (которому я досаждал на протяжении семестра умеренно каверзными вопросами) объявил по окончании семестра: «Зачет автоматически получают Курочкина (то есть Тоня Славинская), Куртышев, Пахомова и Сычева». — «Вот так!» — грозно крикнул я с места. «И Топоров», — поспешил исправиться преподаватель.

Но нет, на самом деле все было не так. Потому что я не имел и не имею ничего против заграничных поездок — я против того, чтобы разворачивать и перестраивать всю жизнь (не говоря уж об образе мыслей) ради таких поездок — именно ради них. (Вопрос о валютных заработках даже для наших нищих интеллектуалов важен лишь во вторую очередь: главное, чтобы тебя приглашали! Сегодня сюда, а завтра туда! А послезавтра — снова сюда! Главное — попасть в обойму приглашаемых — и ни в коем случае не выпадать из нее.)

Пару лет назад я прочел в какой-то газете простодушные признания япониста. Я, мол, стоял за передачу Курил — и написал об этом в газете. И меня сразу пригласили в Японию — и хорошо заплатили. И стали приглашать постоянно — и платить все так же хорошо. Но тут я как-то подумал: а чего ради мы будем отдавать японцам Курилы? Самим пригодятся! И меня сразу перестали приглашать в Японию. И платить тоже перестали.

Как раз в разгар первого приельцинского спора о судьбе «восточных территорий» я написал статью «Почем нынче Курилы?» — и тогдашний зам главного редактора «Независимой газеты» И. В. Захаров, не сумев — воспротивился Виталий Третьяков — напечатать ее у себя, пристроил эту статью в еженедельник «Век». Японцы меня почему-то не пригласили. «Не надо выписывать ниоткуда профессоров японистики — они приедут к нам верхом на танках», — сказано у меня в переводе с нидерландского 1977 года. А когда мы с Захаровым во второй раз попробовали провернуть тот же трюк (на этот раз речь шла о подмене: недопустимо и своекорыстно ангажированная президентской стороной пресса обвиняла парламент в недопустимом и своекорыстном давлении на нее; та же ситуация — перекинувшись на электронные СМИ — сохраняется и по сей день), редколлегия «Века» восстала против собственного главного редактора, подписавшего эту статью в печать, — и она так и не увидела свет. С досады главный редактор «Века» выплатил мне за непошедшую статью двойной гонорар.

Вчерашние эмигранты резко дергаются, когда речь заходит о том, что вся их работа (не говоря уж о жизнедеятельности) финансировалась западными спецслужбами. Одна Мария Васильевна Розанова относится к этому с олимпийской невозмутимостью. Но с эмигрантами все в общем-то было ясно с самого начала (начиная с якобы вынужденной в каждом отдельном случае эмиграции). А вот начавшийся в перестроечные годы так называемый культурный обмен означал на деле подкуп, развращение и вербовку. И ладно бы какая-нибудь пузатая мелочь — хотя вербовали, разумеется, и ее. Только что (в январе 1999-го) грузинский «царь» Шеварднадзе опубликовал декларацию о доходах за всю жизнь, в которой, наряду с прочим, указаны гонорары за публичные лекции в США в бытность автора декларации министром иностранных дел СССР. Гонорар за одну лекцию колебался в диапазоне от пяти до пятидесяти тысяч долларов. То есть на тот момент — от годового жалованья главы МИДа до десятилетнего! Как было не уволить такого министра после первой же лекции? Но не уволили — и не стало страны, а новый министр — Козырев — пошел по протоптанному пути.

У интеллигенции были, впрочем, свои правила и мерила.

У совести интеллигентского ума

Есть правило — менять свои мерила

Так тихо, что не ведает сама,

Когда, на что и что переменила,

Иначе мне тюрьма или сума, —

написал я в 1976 году. Я вот не люблю молочного поросенка — мне его жалко, — а свиную отбивную или какой-нибудь эскалоп пожираю без всяких душевных сомнений. Разве что однажды, покупая полуфабрикат в дни, когда Великий пост совпал с еврейской пасхой, задумался над тем, против какого вероисповедания грешу сильнее. И наша интеллигенция занялась культурным обменом, занялась заграничными поездками и валютными заработками, а вовсе не изменой Родине и предательством идеалов, — потому что молочного поросенка на розовые круги (в Германии их называют «шайбами») не резали, — ей свинина измены подавалась уже в котлетном виде.

(В голодноватый предолимпийский год стоял я в гастрономе в очереди за сардельками. Передо мной стояла — и волновалась, и дергалась — крошечная еврейская старушка. И сарделечек хочется, и грех большой. «Молодой человек, — доверительно обратилась она ко мне. — Как вы думаете, эти сардельки приготовлены не из свинины?» — «Да не волнуйтесь вы так, — ответил я, — они все равно химические». Старушка блаженно заулыбалась. «А мне, пожалуйста, полкило „Химических“», — обратилась она, когда подошла очередь, к продавщице.)

Именно поездки за границу — возможность, желательность, первоочередная облигаторность этих поездок — и структурировали нашу интеллектуальную элиту, выстроив ее в очередь к пункту таможенного контроля в порядке озвученной (и по возможности подкрепленной делом) приверженности «реформам». Принцип «Обогащайтесь!» оказался во главе угла много позже, когда «прорабов» в их большинстве от власти уже оттерли. Приверженца передачи Курил приглашали в Японию, специалиста по изничтожению Максима Горького (вчерашнего горьковеда) — на Капри, экономистов и физиков зазывали в Гарвард и в Принстон, но они там — по крайней мере, самые честные из них — и остались или, как принято говорить, зацепились. Начиналось с Прибалтики — справедливо слывшей у нас эрзацем Запада, — и туда устремились апологеты независимости лимитрофов. Но и этого молочного поросенка есть было боязно — и речь шла об отбивных «регионального хозрасчета». Вот я сторонник регионального хозрасчета — и еду на конференцию по его проблемам в Ригу. А я противник, но меня на эту конференцию почему-то не приглашают. Как же они организуют дискуссию? Да так и организуют: одни будут за региональный хозрасчет, а другие — за выход из СССР, и этих вторых мы осудим, как экстремистов…

Одна моя приятельница, работавшая на радио, привела ко мне домой голландских телевизионщиков. Дело происходило в 1991 году, и интервьюировали они «главных людей» города. Ко мне приехали от Собчака. В число главных людей я не входил, но приятельница, увлеченная мною, решила дать мне подзаработать: за интервью «публицисту Топорову» — как и каждому из интервьюируемых — причиталось четыреста долларов. Да и сама она за каждую «персону» получала по двести.

Голландцы снимали фильм о гуманитарной помощи. Требовался от меня — и стоил четыреста долларов — примерно такой монолог: «Мы переходим от социализма к капитализму. Это трудный переход, мучительный и опасный. Опасен он тем, что страна может сорваться в социализм или, хуже того, в фашизм. Впрочем, еще не известно, что хуже — фашизм или социализм. Конечно, когда мы запустим рыночную экономику, за капитализм обеими руками проголосует все население. Но пока этого не произошло, нам необходима помощь. Гуманитарная помощь. Ведь в стране в результате социализма наступила разруха. И чем больше гуманитарной помощи, тем лучше. И мы благодарны всем, кто нам эту помощь предоставляет. И особо благодарны славным своим изобилием, трудолюбием и культурной жизнью Нидерландам». И все. Четыреста баксов мне, двести — Ларисе. То же самое успели сказать голландцам на тот момент пять человек — и со всеми они расплатились. Это мимолетное, «на проходе», как говорят шахматисты, предательство приносило четыреста долларов. Билет из Петербурга в Москву стоил тогда доллар, обед в лучшем ресторане — три, приличные дачи на Карельском перешейке шли за тысячу. Правда, по четыреста баксов платили не всем, а только главным людям города (Ларисина хитрость заключалась в том, что она втюхала иностранцам, будто я являюсь одним из них). Это была ситуация довольно серьезного выигрыша в лотерею. И сказать, будто мне не хотелось заработать четыреста долларов, я не могу. И сказать, что не понимал, чего от меня ждут, — тоже: сразу после ухода голландцев, записывавших и расспрашивавших, разве что не допрашивавших меня три часа, я наболтал обескураженной приятельнице (голландцы ушли, не рассчитавшись ни с нею, ни со мной) вышеприведенный текст — тот, которого от меня и ждали. Иностранцам же объяснил нечто прямо противоположное: разрухи, мол, у нас нет, а есть во многом искусственно организованные, не без участия Запада, трудности, а вот если начнутся рыночные реформы, разруха действительно наступит, причем необратимая и ничем, кроме военного коммунизма, не остановимая.

Голландцы рассудили так. Мой монолог в их телефильм не вписывается, поэтому рассчитаться они ни со мной, ни с Ларисой за него не могут. Но попытаются, вернувшись на родину, сделать из него отдельный фильм — и в случае удачи заплатят уже по-королевски. Уходя, они «забыли» в прихожей банку кофе, пачку чаю, по коробке ветчины и галет. Должно быть, это и была гуманитарная помощь — и ни на йоту не сомневаюсь в том, что тот же Собчак ее с благодарностью (но наряду с четырьмястами баксами) принял.

Самое забавное, что этот телефильм они впоследствии действительно вроде бы показали по голландскому телевидению. И даже с оказией передали нам гонорар. Но оказия оказалась настолько демократического окраса, что оставила себе обе коробки из-под ксерокса, не передав нам ни гульдена. Лариса все же заработала тысячу долларов на «главных людях», а я остался на бобах. Сказал бы ради красного словца, что у меня в прихожей они «забыли» и бобы — но нет, чего не было, того не было.

В молодости я полусерьезно раздумывал над тем, не пойти ли мне «сдаться» в органы. Так, мол, и так, я известный, широко печатающийся поэт-переводчик, поэтому если меня пошлют на стажировку куда-нибудь в Западную Германию, то никого это не насторожит. И я смогу стать безупречным «почтовым ящиком» или чем-нибудь в этом роде — ведь «легенда» у меня редкостная и совершенно аутентичная. Остановило меня только то, что в порядке проверки мне наверняка предложили бы для начала постучать на своих, а молочного поросенка я не ем — совесть не позволяет.

Я сотрудничаю с «Днем литературы» — структурным подразделением газеты «Завтра». «Топорову с его репутацией терять все равно нечего», — написал по этому поводу некто Курицын, постоянно переходящий из одной газеты в другую и каждый раз полностью «обновляющий» в связи с этим собственные взгляды.

Передали мне однажды отзыв важного (на тот момент) кремлевского сановника, позднее запущенного в космос. «Я не понимаю Топорова, — звучало это примерно так. — Я чувствую, что он — наш: по образу мыслей, по стилистике, наконец, по крови. Почему же он не с нами, а с ними? Почему он против нас?»

Насчет «с ними» — это, конечно, перебор. У меня нет ни союзников, ни тем более начальников — ни в патриотической среде, ни в коммунистической, ни, если уж на то пошло, в профашистской, ни в какой бы то ни было другой. Нет, строго говоря, и единомышленников. Нет по элементарной, хотя, может быть, и своеобразной причине: я воспринимаю как неизбежное, а значит, и обязательное, то, что политикам и политическим публицистам левой ориентации представляется желательным и оптимальным. Газета «Завтра» обращается к «сочувственникам», к «заединщикам», она их воодушевляет, она их подбадривает, она, грубо говоря, выдает им «фронтовые сто грамм» для куражу — принял на грудь и — вперед! за Родину! за Сталина!.. Но поскольку решающий бросок все откладывается и откладывается, а «фронтовые сто грамм» выдают еженедельно, — пьют их уже не столько для смелости, сколько для аппетиту… Я стараюсь воздействовать на других читателей — и по-другому, — я трясу их за плечо и окатываю холодной водой, выводя из пьяного — демократически пьяного — сна. Что, говорю, скотина, вчера опять нажрался? Опять любил Ельцина, хотел Хакамаду, голосовал за Гайдара, да и на «Новый мир» по старой памяти подписался? Ну так рассольчику, потому что алкозельцер — фуфло! Да не огуречного — это премудрость книжная, — а капустного! Голова болит? А ты не лезь туда больше! Там водка паленая, что бы ни значилось на этикетке. «Явлинский», говоришь? Водка «Явлинский» в экспортном исполнении? А что ж ты на стенку лезешь, ежели в экспортном?.. Конечно, наслушавшись меня, иной похмелится «фронтовой соткой» — но тут уж ничего не поделаешь: нализался он все равно за другим столом.

Я всю жизнь прожил «в рынке». В специфическом рынке поэтического перевода, но тем не менее. Я был купцом, и у меня был товар. Вам не надо? И нам не надо, как говорит Никита Михалков. Я на собственной шкуре понял, что такое реальная независимость и как дорого приходится за нее платить. И даже заплатив положенное, и даже этой самой независимости добившись, осознаешь, сколько ты упустил, не захотев поступиться ею. Не захотев или не сумев (я в первую очередь органически не умею этого, поэтому и заслуга моя невелика), — в сухом остатке разницы не просматривается.

Собственные мысли, собственные воззрения, а значит, и собственные высказывания мне не нравятся: это и отличает меня от «заединщиков». Другое дело, что мысли противоположные, искренние или нет, представляются мне пагубными. «Я хотел бы проголосовать за Явлинского, а вернее, я хотел бы жить в стране, в которой можно было бы проголосовать за Явлинского», — написал я однажды, лет пять назад. Но живу я в стране другой (и другой такой страны не знаю) — в которой за Явлинского (фамилию можно заменить) проголосовать нельзя будет никогда. Хуже того, и голосование здесь всегда окажется иллюзорным: наверху разберутся, а ты можешь разве что «выбрать сердцем» — или не выбрать. Сердцем-то я как раз выбирать отказываюсь. А происходящее там — в заоблачных высях, где парит ковер, под которым грызутся бульдоги, — воспринимаю именно что умом. Это не два зла схватились (большее с меньшим), не ворюги с кровопийцами (любой ворюга, защищая наворованное, рано или поздно превратится в кровопийцу), это дерутся злые бульдоги с бешеными. И даже если победят злые (на что стоит хотя бы поставить), бешеные успеют их так основательно покусать, что мы не почувствуем существенного различия. В Германии начала тридцатых выбор был не между национал-социалистами и коммунистами (не говоря уж о правящих социал-демократах), а между протофашизмом, который сулили и пытались навязать генералы, и гитлеризмом. Наш выбор — окончательно определившийся в октябре 1993 года — хаос или диктатура. И в этом смысле историческая вина Ельцина не в том, что он расстрелял парламент, а в том, что он расстрелял его зря. Не в том, что сверг Горбачева, а в том, что не сверг заодно Кравчука с Шушкевичем. Не в том, что призвал Гайдара, а в том, что поленился его потом ликвидировать. Не в том, что целовался с Клинтоном, а в том, что не догадался сберечь замаранное платье. Не в том, что разорил народ, а в том, что не дал ему взамен утраченной сытости ничего. Не в том, что так цепляется за власть, а в том, что цепляется за власть исключительно ради самой власти.

Питерский публицист, мой приятель, сильно потерявший в валютных заработках после дефолта, обратился тем не менее к единомышленникам с оптимистическим воззванием. Нам следует выйти на улицы и показать свое возмущение, но и свое единство, написал он и, гордясь написанным, подарил мне газетенку. Нам всем — дилерам и брокерам, программистам и репетиторам, труженицам модельного бизнеса… Стоп, Лева, перебил я, дочитав до этого места. Труженицы модельного бизнеса уже там, куда ты их зовешь, — на панели.

«Настоящего рынка у нас еще нет, — внушала мне пожилая активистка Демсоюза. — Настоящий рынок наступит, когда ты, Витя, снимешь с полки любимую книгу и пойдешь на угол — и продашь ее за ту цену, которую тебе предложат». Ей легче — сама она любит «лошадиные» детективы Дика Френсиса. А кому продам я, допустим, однотомник Буркхардта, да еще на немецком языке? «Цель нации вовсе не в суммарном счастье индивидуумов», — осторожно сказано у него.

Лишь однажды мое «выступление в печати принесло практический результат». В июне 1994-го я опубликовал в Москве памфлет «Рыба в Питере гниет с головы» — питерская «голова», естественно, разобиделась, пригрозив мне и газете судом — и вместе с тем пригласив газету «прислать настоящего корреспондента», с тем чтобы «показать ему настоящий Санкт-Петербург». Над приятелями из «Независимой» я с тех пор посмеиваюсь: зря не поехали. Зря упустили прием по первому разряду… Статью перепечатали три питерские газеты: в одной сняли главного редактора, другую закрыли, третья обанкротилась, похоже, без посторонней помощи. Но дело не в этом. В длинном перечне саркастических обвинений было и такое: слив три района города в один — Центральный, — Анатолий Собчак обнаружил, что высвобождается масса казенных зданий, и тут же запродал одно из них — детскую поликлинику Дзержинского района — иностранцам. Прочитав мою статью, он на всякий пожарный случай аннулировал эту сделку — детская поликлиника функционирует до сих пор.

После того как в Петербурге сгорел Дом писателей, а мэр «культурной столицы» и пальцем не шевельнул, чтобы подобрать для своих страстных приверженцев хоть какое-нибудь завалящее здание, я предложил коллегам два плана. Во-первых, собрать по десятке с носа четыре тысячи баксов и «сунуть» их Собчаку — мне возразили, что он такой мелочью побрезгует, а на деле просто пожалели денег, — Анатолий Александрович не брезговал вроде бы ничем. Второй прожект был куда хитроумней: как раз в те месяцы общество было озабочено и озадачено неким Договором о согласии, подписывать который питерским писателям, в их коллективной малости, никто, естественно, не предлагал. Но ваше дело не предложить, а наше — объявить на весь мир, что мы не собираемся подписывать договор, пока нам не предоставят здания… Этот план отвергли по демократическим соображениям — демократы были лютые: одно время свежеиспеченный представитель правления Михаил Чулаки ежевечерне звонил мне как раз в ту пору, когда по телевизору начинались «600 секунд» — и разговаривал ровно десять минут. Недавно я написал, что дефолт у него в голове произошел лет за десять до 17 августа 1998 года.

Мои политические прогнозы чаще всего сбываются. Как говорит мать моего друга про своего бывшего мужа: «Мой Абрам никогда не ошибается — он всегда предсказывает самое скверное». Пальцем в небо мне, впрочем, тоже случается попадать. Иногда (сравнительно редко) переоценив кого-нибудь из фигурантов политического процесса — Хасбулатова, там, или Скокова… Но, как правило, по другой причине: я, сказали бы шахматисты, указываю цепочку лучших ходов с обеих сторон и на основании этого варианта даю оценку позиции. А партнеры, они же противники, начинают «шлепать» на первом же полуходу, отвечают на ошибку ошибкой — и приходят к совершенно сюрреалистическим результатам. Скажем, весной 1998 года я (по просьбе газеты «Культура») написал статью «ПУТЧ», заглавное слово которой расшифровывалось как Политическое Убийство Теневиками Черномырдина. Статью напечатать побоялись, но дело не в этом. Моя оценка (в конечном счете подтвердившаяся) никак не подразумевала такой «игры на обратный мат», как августовская попытка вернуть Черномырдина во власть. А удайся эта попытка (что было вполне возможно), да еще окажись напечатана моя статья — вот и сел бы я в лужу. Осенью 1996-го я написал о том, что мы живем в последние годы, может быть, в последние месяцы НЭПа, и с трудом напечатанную (против публикации возражал такой политический провидец, как Александр Ципко) статью дружно подняли на смех. То есть экономику мыльного пузыря мои оппоненты задним числом признали, но собственную способность суждения при этом под сомнение не поставили. А вероятностный, вариативный прогноз я не даю, поскольку величина (непременного) поправочного коэффициента на глупость (не столько на коллективную, сколько на взаимную глупость) остается в каждом конкретном случае загадочной.

Иной вопрос, зачем я вообще этим занимаюсь, — с годами все меньше, но все же, все же… По инерции — так звучит едва ли не самый честный, едва ли не самый сокровенный ответ. Впрочем, мое сознание (как и любое другое) устроено по «матрешечному» принципу — и в другом умонастроении я называю другие резоны.

Общественная жизнь, гражданское общество, политическая ответственность гражданина и прочие слоганы того же ряда мало-помалу теряют актуальность, а главное — содержательность; черномырдинский застой — застой на развалинах — показал, с какой готовностью мы бездумно живем в ситуации «пока жареный петух не клюнул». При всем моем неприятии ныне бесславно закончившихся реформ я говорил в те годы: да нет, если бы удалось по-фаустовски продлить хотя бы это мгновенье, то и черт с ним… Но оно не продлеваемо в принципе: мы зависли над бездной, а земля осыпается и осыпается у нас под ногами. А мне отвечали — когда меня удостаивали ответом, — что это, мол, мы окапываемся…

Я не катастрофист. Напротив, мне представляется, что обществу, стране, народу присущи инерционная тяжесть, инерционная косность, инерционная — и спасительная — медлительность. Но понимаю я и другое: катастрофа впереди, более того — она неизбежна, и только после того, как она — в том или ином виде — разразится и закончится, только на самом дне пропасти уцелевшим — а уцелевшие непременно найдутся — удастся что-то начать. А сколько их будет и сколько у них на всех останется конечностей и мозгов — вот это я предсказать не берусь. Восклицая: «А король-то голый!» и вспоминая охранную грамоту отца Варлаама…

Глава 12

Этюды черни

Глава изъята из верстки и исключена из окончательного текста книги по коллективном размышлении автора и первого издателя «Двойного дна».

Глава 13

Главное — забыл!

В шестидесятые годы развернулась в переводческих кругах теоретическая дискуссия в связи с переложением на русский литературных трудов Шолом-Алейхема. Хулители новых — советских — переводов указали, в частности, и на такую забавную их особенность: герои писателя постоянно обмениваются письмами, к письмам делают все новые и новые приписки, сопровождая их специфическим знаком или же словесной формулой, обозначающей постскриптум. Переводчик же — скорее всего, по неграмотности, — переводит с языка идиш на русский и саму формулу — и вместо «P. S.» получается у него: «Главное — забыл!» Мне уже тогда, в шестидесятые, понравилась эта переводческая «находка поневоле» — а сейчас сам бог велел проэксплуатировать ее, завершая автобиографическую книгу.

Тем более, что именно так — «Главное — забыл!» — я не раз предлагал переименовать журнал «Постскриптум», сыгравший в моей литературной судьбе довольно существенную роль. А я — в судьбе «Постскриптума»: как раз сейчас, в начале 1999-го, выходит последний номер; трое соредакторов разошлись из-за моей статьи «Фантомные боги» — одному, но самому «равному» из троих, потому что он обеспечивает финансирование, она приглянулась, а двое других оказались не в силах более терпеть мои антишестидесятнические и — о ужас — антиеврейские выпады.

Главный соредактор — Владимир Аллой — крещеный еврей и глубоко верующий человек, при всех своих неоспоримых заслугах перед литературной и научной общественностью (начав в эмиграции, а затем перенеся издательство в Петербург, он выпускает альманахи «Минувшее» и «Лица») обладает двумя родственными мне чертами: сильно пьет и категорически выпадает из любой «системы». Поэтому его издания любят (кроме «Постскриптума» — а журнал не любили как раз из-за моих статей), а его самого с трудом терпят. И стараются по мере возможности не замечать. Осознавая это — и в какой-то мере гордясь этим — Аллой назвал собственную автобиографическую прозу «Записками аутсайдера». И опубликовал, разумеется, у себя в «Минувшем». Однажды, в каких-то парижских дрязгах, Аллой, кругом обманутый, превзойденный, обойденный и подсиженный, потребовал третейского суда. «Не надейтесь: третейского суда не будет!» — возразил ему видный деятель эмиграции. Эти слова я и вынес в название своей статьи об Аллое, представляющей собой — как почти все, что я пишу, — двойной портрет героя на пару с автором. Да ведь и впрямь: ожидать какой-то справедливости, пусть и злой справедливости, было бы с моей стороны столь же тщетно, как со стороны не столько не унывающего, сколько неутомимого Володи Аллоя.

Со вторым соредактором — Самуилом Лурье — дело обстоит сложнее. Человек исключительно одаренный в литературном плане — на уровне, да простится мне эта безвкусица, золотых перьев Серебряного века, — человек умный и тонкий, он не может не ненавидеть ту как бы интеллектуальную, как бы либеральную, как бы единственно возможную среду обитания — клан, компанию, мафию, — в которой долгие десятилетия жил и живет, — но и освободиться от нее, а главное, от присущей ей агрессивной (агрессивно-испуганной, если уж точно) зашоренности он не может. Хотя сам не агрессивен. Но испуган — и испуг, его перманентную запуганность, вовсю эксплуатируют те, с кем не хотелось бы даже в самых аварийных обстоятельствах задержаться на одном гектаре…

Запуганный, Лурье, однако, не безропотен. И вся история моего сотрудничества с «Постскриптумом» — из-за которого с ним (виня почему-то именно его) перестали здороваться многие литераторы — представляет собой длительный, внутренне противоречивый бунт Лурье против питерского литературного раввината. Достаточно просмотреть его изящные, но вихляющие из стороны в сторону крошечные послесловия — именно что постскриптумы — к моим статьям. Но и теперь, когда журнал рассыпался, Лурье не простят: от него потребуют большего, потребуют более однозначного — а на это он не способен.

Третий соредактор — дама, — и в журнале, да и «по жизни» она играет с Лурье на одну руку. Талантливая поэтесса Татьяна Вольтская.

Журнал «Постскриптум» был — не знаю, в какой мере удавшейся, — попыткой сохранить некую литературную одержимость в условиях, когда и литература, и одержимость перешли в разряд категорий определенно отрицательных. «Поэзия, — мне нравится эта мысль Одена, которую можно распространить и на всю литературу, — штука совершенно не обязательная. И оправдывает сам факт ее существования только то, что совершенно не обязательно ее знать». Но это ведь не означает, что литературой можно заниматься спустя рукава, не правда ли?

За печатный лист в журнале «Постскриптум» мне платили на бутылку коньяку, которая чаще всего на пару с другой выпивалась прямо в редакции. За годы существования тираж съежился с двух тысяч до тысячи двухсот. Но этого достаточно. Этого более чем достаточно. Я всегда завидовал не судьбе, но поступку Льва Гумилева, депонировавшего рукопись в библиотеке, не озаботившись ее изданием. В подобной неназойливости (хотя в случае с Гумилевым она была вынужденной) есть некая фундаментальность: и на такой основе можно возводить самые безумные, самые фантастические конструкции. «Постскриптум» стал для меня аналогом библиотечного депозитария. В какой-то момент — уже на излете журнала — мне предложили войти в число соредакторов, но я отказался: «пыл издательских затей» угас в ранней молодости.

В «Постскриптуме» я напечатал статью «Похороны Гулливера» — наверное, лучшую изо всего, что написал о литературе.

Однажды в московском метро перехватила мою руку, сжимающую жетон, контролерша:

— Да вы что? Вы давно уже безжетонного возраста!

Безжетонный возраст начинается в шестьдесят, мне было тогда пятьдесят, но не в этом дело. В метро я нырнул, чтобы отправиться не куда-нибудь, а в журнал «Юность», — в пятьдесят лет меня туда наконец начали всячески зазывать. Услышав про возраст и жетон, я устыдился, отправился пить, а в «Юность» прибыл только назавтра.

Московским журналом — и шире: московским прибежищем — стала для меня «Новая Россия». Она же — еще на моей памяти — журнал «Воскресенье». Она же — но несколько раньше — знаменитый «Советский Союз». Нынешнего главного редактора и моего теперешнего друга драматурга Александра Мишарина назначил в журнал еще М. С. Горбачев.

Журнал вышел на меня в августе 1993-го (по статьям в «Независимой газете»). А личное знакомство состоялось в ноябре: всего через пару месяцев, но целую эпоху — гибель которой так оперативно осветило «Си-эн-эн» — спустя. Тогда, после 4 октября, люди менялись, перерождались и всячески мимикрировали рекордными темпами. Со многими приходилось знакомиться заново — или переставать раскланиваться уже навсегда. Помню, как позвонил мне в середине октября знакомый до того лишь по газетным статьям Глеб Павловский; помню, как читал я тогда того же Павловского, да Дмитрия Фурмана, да, пожалуй, больше никого. Помню, как писал сам, — но меня тогда не печатали.

В «Воскресенье» меня встретили — есть такое неуклюжее словцо — единочувственники. Притом, что жизненный опыт советского барина и богача Мишарина, академического ученого Гусейнова, критика Воронцова, каждый по отдельности и все вместе, разительно отличался от моего. Да и не той внешности, не тех манер, не тех повадок я человек, чтобы встречать меня с широко раскрытыми объятьями. Тем не менее все так и случилось. «А как это вы осмелились послать статью в совершенно незнакомый вам журнал?» — спросил у меня Мишарин. «Ну, я вас не знал, но вы-то меня по статьям знали, на это я и сориентировался», — ответил я.

Я вошел в редколлегию журнала, принялся собирать для него питерские материалы (что получалось у меня не очень удачно: звонить людям по телефону я не люблю, а постоянное место моего «дежурства» — кафе Дома писателя — сгорело вместе с домом), у меня появилось место, куда можно было писать постоянно. И, разумеется, это тоже был своего рода депозитарий. Роскошный и дорогой журнал читали те, кому его дарили сотрудники и авторы, да еще — зарубежные подписчики; дарили его, правда, многим. Я напечатал здесь порядка двадцати статей: «Антиподы. Гайдар и Явлинский», «Потаенная диктатура гегемона», «Дай им цену, за которую любили», «Доктрина радикального центризма», «Парламент и пресса: две ветви гласности», «Юдофобия: обратная связь» (эта статья актуализированно пересказана в настоящей книге), «Чечня: в зеркале Иудейской войны», «Виртуальная реальность выборов», цикл аналитических фельетонов «Паноптикум», да и многое другое. Тот, кто возьмется прочитать их подряд и сравнит с датами публикации, обнаружит, что я — чисто тематически, но отчасти и идейно — опережаю публицистический мэйнстрим на три-четыре года, причем не забегаю вперед и сижу на кочке, дожидаясь отставших, а именно сохраняю дистанцию, определяемую, как у турок, не пространством, а временем. Вот сейчас, например, ищет, да никак не может найти философию центризма Юрий Лужков со товарищи. А чего же проще? Смотри «Новую Россию» (1994, № 1): цель должна быть умеренной, а средства — радикальными, только и всего. Я втиснул эту мысль в тридцать машинописных страниц: я ведь редукционист.

В октябре 1993-го (а на деле, конечно, раньше) общественная мысль разлетелась на два обломка. Это были либерал-угодническая, сервильная, проельцинская мысль — и оголтело, почвеннически оппозиционная. Островком здравого смысла — чуть ли не единственным — оставался журнал «Новая Россия». А потом… Потом на позиции нашего журнала принялись один за другим переходить все подряд, кроме, разве что, «Знамени», «Нового времени» и старо-новых «Известий». Нас не то чтобы догнали (хотя журнал, в отличие от меня, действительно предпочитал статику, предпочитал философию длительной укрепленной точки), нас обступили запыхавшиеся на бегу люди с воровато поблескивающими глазками и сделали вид, будто они тут стояли всегда. А нас не то чтобы не стояло — ладно, вы тоже, но после нас… А люди нас обступили хоть и запыхавшиеся, но тренированные. Талантливые. Ко всевозможным рывкам, переворотам в положении «вис» и кульбитам привычные. «Куда нам с вами до них, Александр Николаевич?» — говорю я Мишарину. «Да и надо ли?» — меланхолически отвечает он.

Сотрудничество с «Новой Россией» — при всем одиночестве бегуна на длинные дистанции и всем страхе вратаря перед одиннадцатиметровым — стало для меня единственным в своем роде опытом группового противостояния (как правило, я противостою в одиночку — и как раз группам, а если и появляется у меня самого «группа поддержки», то остается — по собственной воле — глубоко законспирированной). К сожалению, я не сумел воспользоваться этим «на всю катушку» — да и помочь журналу как следует не сумел. И, как всегда, мог бы привести в свое оправдание множество веских причин, но тем не менее… Журнал оказался на грани закрытия — и чтобы избежать этой участи, по сути дела пожертвовал собственным зданием — старинным особняком в Петровском переулке. Имелся, конечно, вариант: «лечь» под московского мэра, с которым мы, к тому же, связываем те немногие надежды, которые еще остаются, — но это «не наш метод»… В тяжелом осеннем (1998 года) разговоре Мишарин впервые за все годы знакомства расценил общую ситуацию как беспросветную. В утешение — нам обоим — я привел урок, извлеченный из шахмат: сдаваться не стоит и в проигрышной позиции, когда у тебя практически отсутствуют разумные ходы, — ведь ходить придется и твоему противнику, а каждый его ход, пусть и полезный, пусть объективно выигрывающий, предоставляет тебе новые возможности… Но таким оптимистом я бываю только в разговоре с человеком отчаявшимся…

Впрочем, я привел в журнал молодого (по общепринятым меркам) питерского поэта Анджея Иконникова-Галицкого — и этот романтик и визионер превратился здесь в блестящего очеркиста. И напечатал пять лет назад другого питерского поэта — покойного ныне Льва Васильева, своего университетского однокашника, успев выдать ему единственный за всю жизнь литературный гонорар. Пишу не из похвальбы; скорее, напротив, — чтобы проникнуться логикой тех, кто, в отличие от меня, никогда не брезговал — пусть и понимаемой в самом широком смысле — службой: не так-то уж они, наверное, плохи.

Что возвращает нас к истории с другим журналом — питерской «Звездой», — любовь с которой у меня как раз не сложилась. Хотя казалось бы… Лет двенадцать назад я познакомился с колоритнейшим литературным забулдыгой — тогдашним завотделом критики журнала «Звезда» литературным критиком Адольфом Урбаном, окруженным, как водится, шестерками, с которыми он, впрочем, по причине перманентного и по временам позорного пьянства настолько не держал дистанцию, что они — с некоторой натяжкой, но тем не менее, — могли считать себя его друзьями и собутыльниками. Самую симпатичную из шестерок — довлатовского и всеобщего приятеля Андрея Арьева, не то экскурсовода, не то начинающего литературного критика, — Адольф Адольфович сумел пристроить литсотрудником все в ту же «Звезду».

Ушибленная памятным ждановским постановлением, «Звезда» долгие годы вела сумеречное существование; в главных редакторах ходил некто Холопов, ортодокс и ретроград; на подхвате у него были, впрочем, несколько по-шестидесятнически свободомыслящих евреев, один из которых вел ЛИТО прозаиков, из которого и вышла в конце концов если не сегодняшняя, то вчерашняя питерская проза. Есть известная довлатовская байка о том, как редактриса-алкоголичка привечала его как молодого рецензента в своем отделе «Звезды» — но только после двух часов дня, когда успевала похмелиться. Сам я, в своих мытарствах по Союзу писателей, однажды невольно подслушал разговор в партбюро, куда одного из «звездинских» прозаиков приволокла бывшая теща, требуя уплаты алиментов.

— Я заплачу… Я заплачу… Вот напечатают меня в «Звезде» — и непременно заплачу… Только пока не печатают…

— Но сами-то вы, дорогой мой, что-то кушаете!

Завотделом поэзии — крошечный, как наш первый секретарь обкома Романов, крепыш, автор сорока поэтических сборников, — отличался редкой похотливостью. Поэтесс он принимал вечерами в отделе прозы (потому что в отделе поэзии не было дивана). Однажды, застукав его в своем кабинете, завпрозой наутро выволок диван в коридор, где тот до сих пор и стоит. Одним словом, в журнале шла нормальная литературная жизнь. Все мечтали избавиться от Холопова — и никто не осмеливался. Хуже того: никто даже не знал, с чего начать.

Появление в журнале Арьева, совпавшее с перестройкой и ею обусловленное, резко обострило ситуацию: он вовсю взялся свергать ретрограда. Тем более что в конкурирующей «Неве» произошли нешуточные перемены: ставший, отсидев два положенных для этого срока вторым (при Чепурове) секретарем Союза писателей, главным редактором журнала проверенный и благонадежный товарищ Борис Никольский внезапно впал в демократическую ересь: в журнале начали печатать Дудинцева и Солженицына, Роберта Конквеста и Сергея Андреева, — а через пару лет дело дошло даже до моей статьи «После поражения». Никольский, став депутатом Верховного совета СССР, писал и пробивал Закон о печати — а в «Звезде» под чутким руководством Холопова ели и варили все ту же манную кашу… Терпеть такое и впредь было просто невозможно.

С Никольским у меня (с интервалом в несколько лет) произошли две забавные встречи. Первая — в голодноватой тогда Москве, в роскошном, но удручающе пустом рыбном магазине на Тверской напротив Елисеевского. «Жрать-то нечего, Борис Николаевич», — грустно сказал я (Никольский — полный тезка с Ельциным). Воровато стрельнув в меня глазками, Никольский прошел в служебную дверь, за которой, надо полагать, отоваривали депутатов.

А лет восемь спустя мы столкнулись с ним у «Стены Плача» — так называется в Питере часть тротуара на Невской линии Гостиного двора: у «Стены Плача» патриоты, жириновцы и прочие лимоновцы торгуют своим печатным товаром. Никольский покупал «День литературы», читать — не говоря уж о том, чтобы покупать — который ему не положено по демократическому статусу. И который искал и я — так как там была в очередной раз опубликована моя статья. Пряча купленную газету в портфель, Никольский затравленно посмотрел на меня — и я узнал этот взгляд: точно таким же он глядел на меня в рыбном магазине.

А года полтора назад Никольский собрал авторский актив «Невы» и обратился с вопросом: что делать с журналом? Предложений поступило три. 1) Закрыть (бывший завотделом публицистики «Невы» Николай Крыщук; впоследствии — незадачливый главный редактор возобновленного было «Ленинграда»; впоследствии — радиожурналист под Бэллой Курковой; справедливости ради отмечу, что именно Крыщук, угрожая Никольскому уходом с работы, настоял на публикации в журнале моей статьи «После поражения»). 2) Сменить главного редактора (Даниил Гранин — но это был тот единственный случай, когда Никольский осмелился его ослушаться). 3) Занять пустующую в Питере нишу просвещенного патриотизма (ваш покорный слуга). Мое предложение было в целом принято и в ходе дальнейшей работы доведено до абсурда.

Разумеется, Холопова должен был, по замыслу Арьева, сменить человек, в глазах «Софьи Власьевны» ничуть не менее достойный, разве что — менее заслуженный, но заслуги, как известно, дело наживное. Выбор пал на Геннадия Николаева — недавно перебравшегося в Питер (и уже успевшего полгода поработать вторым секретарем Союза писателей) сибирского прозаика средней руки — русского, партийного, но порядочного (такие характеристики проверяются в либеральных кругах ничуть не менее тщательно, чем в первом отделе, в особенности же прощупывают человека на предмет истинного или латентного антисемитизма; лучше всего, если «русский, партийный, но порядочный» оказывался женат на еврейке, — тем самым порядочность гарантировалась как минимум до развода). Николаев выдержал проверку — и в его пользу «напрягли» московских классиков. Кульминация пришлась на некий Международный форум писателей в гостинице «Ленинград», запомнившийся главным образом феноменальным запоем Расула Гамзатова, отправившегося с форума не в Финляндию, как предполагалось, а в реанимацию.

На форуме присутствовал всесильный тогда гэбэшно-писательский генерал Юрий Верченко. И патриарх либеральной прозы Вениамин Каверин. Арьев атаковал Каверина, а тот — Верченко. Одна беда: престарелого писателя подвело сходство фамилий двух главных редакторов — «Невы» и предполагаемого «Звезды».

— Мне кажется, Никольский (а вовсе не Николаев) идеальная фигура на пост главного редактора, — сказал Каверин.

— Никольский? Вне всякого сомнения, — радостно отозвался Верченко.

Тем не менее Николаева все же назначили. И практически тогда же нелепо и скоропостижно умер Урбан. Арьев стал завотделом критики — и чуть позже замглавного редактора. Отдел критики он предложил мне, но я, естественно, отказался, порекомендовав вместо себя Тоню Славинскую. Перспектива служить «критиком под критиком» меня не прельстила — я печатался в «Звезде», но чувствовал, что дорожки наши должны разойтись в разные стороны. Тоня принялась за новое для себя дело со всегдашней дотошностью; впрочем, в литературных вопросах Арьев ее действительно жестко курировал.

Меж тем в журнале, по тогдашней моде, завелись кооператоры. Драматург Боря Хмельницкий — жуликоватый усатый человек, которому я лет десять говорил при каждой встрече: «Боря, почему ты еще не уехал в Израиль?» — и только год назад он к этому косвенному совету наконец прислушался. И Владимир Кавторин — в годы застоя вдумчивый литературный критик, в начале перестройки — присяжный демократ и антифашист, а затем — именно что кооператор (бизнесменом он, по-моему, так и не стал). Хмельницкий с Кавториным организовали АО «Библиотека журнала „Звезда“», взяли крупную беспроцентную ссуду в богатом еще тогда Союзе писателей, а пакет акций разделили на четыре равные части — по одной себе, одну — главному редактору Николаеву, одну — первому секретарю Союза писателей Владимиру Арро. Жаль, «Библиотека» прогорела, а то был бы классический случай коррупции. Пусть и в миниатюре.

Через пару-тройку лет чуть было не коррумпировали и меня самого. Я был тогда в Доме писателей председателем ресторанной комиссии, и в мою задачу входило выбрать из трех претендентов на аренду нашего жалкого кафе — оптимального. Все трое коррумпировали меня совершенно единообразно. Кафе предполагалось превратить в акционерное общество, а меня ввести в совет директоров на зарплату. Но не потому, что я председатель ресторанной комиссии, а потому, «что мы идем сюда не только зарабатывать, но и организовывать активную литературную жизнь. А вы, Виктор Леонидович, с вашим вкусом, вашим авторитетом, вашими организационными способностями…» В конце концов я выбрал одну даму из числа претендентов, приведенную Валерием Поповым (ему она тоже предложила место в совете директоров), объявил на секретариате о сделанном нам с Поповым предложении и сказал, что работать в совете директоров мы будем на общественных началах, а причитающуюся зарплату — перечислять в фонд обедневшего к тому времени Союза. У патологически жадного Валеры вытянулась физиономия, а победительница конкурса подошла ко мне по его завершении:

— Благодарю вас, Виктор Леонидович. Я понимаю ваши резоны. Но мы найдем возможность рассчитаться с вами по-другому…

Уж не знаю, что она имела в виду, но тут как раз сгорел Дом писателя. Шутки шутками — а жалованье в совете директоров пусть и ничтожного кафе наверняка превышало, допустим, зарплату журнального завотделом. Люди курвились тогда на мелочах (точнее, начиная с мелочей), но и сами по себе эти мелочи казались им тогда — во внезапной постсоветской нищете — немыслимыми доходами.

Правда, коррупцией я все же запятнан. Стоило мне в кафе сесть за столик с бутылкой, как закуску мне несли — не из буфета, а прямо с кухни — бесплатно. Утверждая, будто так поступают из личной любви ко мне. Впрочем, моего ученика-забулдыгу Геннадия Григорьева, не обремененного общественными нагрузками, тоже кормили бесплатно — и это уж наверняка из любви.

Кавторин с Хмельницким затеяли некие «Художественно-Уникальные Издания», радуясь, как дети, аббревиатуре. Первым издали, естественно, Баркова — но даже он не принес им особого барыша. Не выполняя обязательств перед журналом (такова версия сотрудников журнала, издатели «ХУИ» утверждают прямо противоположное), они настроили против себя редакцию и были в конце концов изгнаны. Не столько вместе с ними, сколько из-за них ушел действительно оказавшийся совестливым человеком Николаев.

Кавторин с Хмельницким продолжили коммерческую деятельность. Через пару лет я написал, что они шьют валенки и торгуют воздухом, и оба на меня страшно обиделись. Мы, мол, по-прежнему издаем высокохудожественную литературу — и только ее. С отходчивым Хмельницким мы, впрочем, вскоре помирились, понятно, за бутылкой; в ходе разговора он решительно предостерег меня против тогдашнего коньяка: «Самопальный, Витя, весь самопальный. Я им сам этикетки печатаю!» — «В ХУИ?» — спросил я. «В ХУИ», — согласился пьяненький издатель.

«Звезда» меж тем мало-помалу входила во вкус. Она печатала и рекламировала — здесь заслуга Арьева несомненна — Сергея Довлатова, она стала монопольным отечественным журналом для Иосифа Бродского (лишь однажды, везя в «Звезду» подборку Бродского, Рейн решил оказать ему услугу — и оказал медвежью, сдав стихи в «Новый мир», где их напечатали с изрядными искажениями). Входила во вкус и питерская либеральная шваль, делигировав в журнал честного и небездарного, но патологически глупого и кланово повязанного крест-накрест Якова Гордина. Прочили Гордина в главные редакторы, но в результате внутрижурнальной интриги они с Арьевым стали соредакторами — и отлично спелись. Однажды я назвал их в газете — Яшу и Андрюшу — Хрюшей и Степашей, — и в «Смену» тут же полетело возмущенное письмо за двумя подписями. Но это были еще цветочки, еще шуточки…

Я глубоко убежден в том, что главными редакторами, главными режиссерами, да и вообще главными начальниками не становятся, а рождаются. Что люди, прожившие полжизни, а то и две трети, в зависимом, подчиненном, «шестерочном» положении, попав волею случая или ценой собственных усилий в начальники, начальствуют заведомо ущербно. Репродуцируют перенесенные ими унижения, переносят их в той или иной форме на подчиненных, но не обладают и смелостью, безоглядностью, внутренней целостностью «лидера по праву рождения» — пусть сами по себе эти лидеры чаще всего бывают редкими сволочами. Печальный пример двух внештатных и заштатных литсотрудников, ставших в весьма зрелом возрасте соредакторами «Звезды», весьма характерен. Бывает, что интеллектуалы решают издавать журнал для интеллектуалов. Бывает, что представители элиты решают издавать массовый журнал для посредственностей. Со «Звездой» же — при Арьеве с Гординым — произошло нечто третье: собрались посредственности и решили издавать журнал для элиты!

Получилось у них вот что. Бродский с Довлатовым в каждом номере. Если не сами (ни тот ни другой, увы, ничего уже не пишут), то — про них. Если не про них — то про (пишущих и про них тоже) Вайля с Генисом. Или Парамонов — или про Парамонова. Любая тетя Мотя с Брайтон-Бич засылает им по электронной почте свои графоманские опусы — и ее за разом раз печатают. Тетя Мотя (в данном случае это конкретный факт) сообщает:

мой папа, заскучав на Брайтоне, перевел роман Айзека Башевиса Зингера. «Звезда» печатает папин перевод. Лиля Панн у себя в Америке прочла новые стихи Льва Лосева или новый роман Игоря Ефимова — в «Звезде» печатают Лосева и Ефимова и оба отзыва Лили Панн. Калифорнийский иммигрант, служа на фирме, производящей электронику, ненавидит своего начальника — такого же иммигранта, только более удачливого, и пишет против него памфлет. «Звезда» печатает памфлет. Из-под пера у Наталии Ивановой выливается нечто, на ее смиренный взгляд, родного «Знамени» недостойное — и она сбрасывает текст, чтобы не пропадал, в «Звезду». В Москве долго печатали сотрудника «Волги» Алексея Слаповского (пока самим москвичам было интересно печататься у него в «Волге»), потом перестали — и Слаповского подхватила все та же «Звезда». О стихах не буду, это святое: стихи у нас в городе пишет Александр Семенович Кушнер, а остальные лишь постольку-поскольку.

Это «блок» Арьева. «Блок» Гордина — публицистика. Гордин — сильная губернская голова (Достоевский), страдающая, правда, либерализмом или, точнее, либерал-идиотизмом. «Русский человек через двести лет» — под такой шапкой появилось в «Общей газете» двойное интервью с братьями Гордиными, Яковом и Михаилом. Но там не только братья, там папа с мамой, жена и тесть (покойный Леонид Рахманов), там сильный семейный клан. Однажды, в какой-то статье, я издевательски назвал Гордина «светлой европейской головой» — и корреспондентка «Литературки» попросила у меня разрешения повторить эту приглянувшуюся ей формулу.

Журнал декларирует интеллектуализм и порядочность. С интеллектуализмом все более или менее ясно, но я долгое время терпел «соредакторов» за манифестированную порядочность. И не то чтобы разуверился в ней, — оба считают себя порядочными людьми и стараются ими быть. А когда мухлюют — сами не замечают того, что смухлевали.

Учредили премию имени Сергея Довлатова. Объявили состав жюри, объявили имена финалистов. Но тут вдова Довлатова пожертвовала сто (!) долларов на премию и выразила пожелание, чтобы ее присудили Валерию Попову. Тут же все переиграли: Попова вывели из жюри, включили в число финалистов и объявили победителем. Я долго, но совершенно безрезультатно убеждал Арьева в том, что и премия, и, по большому счету, журнал на этом и заканчиваются. «Подумаешь, — отвечал он. — Подумаешь!»

И пошло-поехало. Для начала пошли-поехали в заграничные командировки соредакторы. Нет, они глубоко убеждены в том, что во всемирный «совет директоров» их приглашают за то, что они такие интересные люди, критики и писатели, а вовсе не за то, что председательствуют в ресторанной комиссии. И «Звезда», ставшая литературным журналом экономической эмиграции и потенциальной экономической эмиграции, по-прежнему обслуживает интеллектуальную элиту, а вовсе не своих промышляющих туризмом соредакторов (и дрожащих на приличном по питерским меркам жалованье — и оттого ставших еще большими холопами, чем были при Холопове, штатных сотрудников). И политический либерализм у них ненатужный — и, не помогай им Джордж Сорос, они были бы либералами все равно. И не имеет смысла «зарубать» очередной роман Михаила Чулаки — он ведь его все равно напечатает, не у нас, так в «Неве», а человек он хороший — не человек, а председатель комиссии по правам человека! Ну, конечно, чтобы постоянно думать именно так, необходимо постоянно пьянствовать, но мы ведь и пьянствуем постоянно, да только не из-за каких-то там угрызений совести — а исключительно из любви ко взаимному общению…

Почему я пишу об этом так подробно — и с такой злостью? Арьев человек симпатичный, да и Гордин симпатичный, да и все остальные в «Звезде» тоже, а Тоня — и вовсе мой пожизненный друг. Ну не печатаюсь я там — так я сам не хочу там печататься. Или, вернее, понимаю, как немыслимо выглядели бы мои тексты в компании авторов «Звезды», поэтому и не хочу там печататься. Ну не захотели они, идиоты, однажды опубликовать мою двухстраничную реплику о клевете на покойного Льва Васильева, помещенной в журнале, — так я достаточно наказал их, отказавшись от комплиментарной подписки и прекратив приходить на ежевечерние пьянки…

Есть, впрочем, и такое объяснение. «А почему, Витя, вы не печатаетесь в „Звезде“?» — спросил у меня Андрей Битов. «Потому что, — ответил я, — подполковник Гордин и капитан Арьев не знают, что я генерал-майор!» Битов — человек вежливый. «Что вы! — возразил он. — По-моему, вы генерал-лейтенант».

А причина моей злости — не только на «Звезду», она здесь только наглядный пример, как картофелина у Чапаева, — вот в чем. Когда — к счастью ли, к несчастью ли — смело всю советскую мишуру и советскую шушеру, свято место осталось пусто — и его следовало оставить пустым! Потому что место это, разумеется, не свято, а проклято, трижды проклято. Следовало начать все с нуля, с начала, с чистой доски — а не затевать в несколько обновленном составе старые игры. Но и это полгоря — старые игры общество разгадало бы достаточно быстро. Не стоило объявлять эту старую игру новой! В Питере — если не отвлекаться от «картофелины» — как были так и есть два тягомотных, никчемных, потусторонних «толстых» журнала (плюс неизвестно, насколько удавшаяся и уже прерванная попытка «Постскриптума»), в них хозяйничают и печатаются все те же — или точно такие же — люди с вяло выраженными литературными и умственными способностями: они опять толпятся у дверей, не желая на выход и заблокировав вход. Они поневоле — или, вернее, чисто инстинктивно — опять ухватили все, что плохо лежало[3], вновь объявили, что этого достаточно, этого более чем достаточно, — и, точь-в-точь как их предшественники, вознамерились остаться на входе (а где вход, там и касса) навсегда. Жаль, Адольф Урбан не дожил — и не на кого свалить нынешнее безобразие.

Десять лет назад я ужинал с дамой в кафе Дома писателя. Нам подали каких-то удивительных размеров, аппетитности и, соответственно, цены цыплят-табака. За соседним столиком пил Урбан с Арьевым и еще одним горе-критиком, ныне тоже покойным.

— Раз вы едите таких роскошных цыплят, я не буду заказывать вам статей, — пошутил Урбан.

— А вы и не заказываете, — уточнил я. В свои сорок два я слыл начинающим критиком, и публикация в тогдашней «Звезде» мне бы не повредила.

Сутки спустя он упал на улице и умер.

Я забыл написать о том, что не умею бегать на коньках и ездить на двухколесном велосипеде. Что плохо плаваю и не помню, когда ходил на лыжах. Что пишмашинку я освоил лишь одним пальцем — и на указательном правой у меня вечная мозоль. Что когда в школьном физкультурном зале я делал кувырок, одноклассники держали пари, в какую сторону с мата меня вынесет. Что никогда не собирал ни грибов, ни ягод, а очутившись в лесу, подобно нашему президенту, швырял в костер боеприпасы с последней войны, да еще насобачился ловить гадюк расщепленной палкой. Что сочинил идиотскую пьесу в стихах, и она была поставлена на профессиональной сцене. Что переехал из коммуналки в коммуналку, отказавшись дать мизерную по тогдашним масштабам взятку. Что всего дважды бывал в вендиспансере — один раз по ошибке, другой — за компанию. Что никогда не летал на вертолете и не ездил на мотоцикле, хотя бы в коляске. Что заснул на опере «Поворот винта» в исполнении заезжих британцев. Что изобрел замечательный напиток: кофе с водкой. Что со мной никогда не случалось ничего по-настоящему страшного.

Я забыл написать о друзьях разных лет — Алексее Звереве, Сергее Белове, Наталье Стрижевской. Я забыл написать о Гюнтере Грассе, с которым виделся в Питере, и о выступлении в Спасо-Хаусе. Я забыл описать уголовное дело, за защиту по которому исключили из коллегии адвокатов моего отца. Я забыл расписать во всех красках недолгую службу на заводе. Я забыл написать о бессмысленной игре собственного изобретения — типа пасьянса, но не карточной, — в которую играю с тринадцати лет по сей день часа по три в среднем. Но это — едва ли не все, о чем я забыл написать, потому что многое другое я опустил сознательно. «С мужем живи — а голу жопу не кажи».

Написанного достаточно — или недостаточно, — это зависит от целеполагания, а вот с ним-то у меня как раз большие трудности. Я не знаю, зачем написана эта книга, да и написана ли, да и книга ли это, — совершенно честно не знаю.

Читал я книгу воспоминаний (о поэте Николае Рубцове), автор которой, негодуя на прочих — злокозненных, как ему представляется, — мемуаристов, то и дело восклицает: и ты, читатель!., ты, в своей малости, ждешь от меня каких-нибудь подлых россказней? Так вот — не будет этого! Не будет! Ну разве что такая история… Да еще такая… А по прочтении книги понимаешь, что запомнил лишь пару грязных историй, да эту вот пародийную авторскую ужимку.

А мой приятель сексолог, ставший в годы перестройки модным шоуменом и устремившийся было в городской парламент Питера от блока Галины Старовойтовой, имеет обыкновение начинать рассказы (чаще всего застольные) словами: «Мой пациент такой-то…»

— Погоди, Лева, — перебиваю я, — а клятва Гиппократа?

— Ну я же не говорю, от чего я его лечу!

— А от чего ты, так твою мать, можешь лечить? От насморка, что ли?

Лева смущается и вместо врачебной байки рассказывает анекдот. Анекдоты у него, впрочем, тоже по преимуществу медицинские.

Читатель данной книги не обнаружит в ней моего донжуанского списка — даже если бы я такой вел. Все «победы» на любовном поприще кажутся мне призрачными, химерическими, фантасмагорическими, все «поражения» — ни для кого, кроме меня, грешного, не существенными. Объединяет первые со вторыми разве что ирония, а вернее, самоирония, не покидающая меня — к счастью или несчастью — ни на миг во всех любовных и окололюбовных хитросплетениях и перипетиях. Ощущение, что любя, страдая, ревнуя или, наоборот, заманивая, покоряя, обольщая, я определенно занимаюсь не своим делом, не отпускало меня даже в молодости, не говоря уж о второй молодости вокруг сорока. Я веду речь о женах, упоминаю возлюбленных, подруг, приятельниц — и оставляю многих за кадром, — отчетливо осознавая, что без этих — сугубо механических — ссылок мой рассказ будет фальшив, но ворошить былые мороки… разве что в стихах, но стихов я давно не пишу. А все, что приключилось или могло приключиться со мной на любовном поприще, предсказано в них заранее.

Женщины, в том числе чужие женщины, повторю я за Гайто Газдановым, часто бывали со мной особо и удивительно откровенны. Откровенны настолько, добавлю я от себя, что в самой этой откровенности я с годами научился различать вечный наигрыш, пережим. На мой взгляд, женщина и не существует вне образа, который она пытается воздвигнуть, повторить или выдумать на костях конкретного мужчины. Сколько мужчин — столько образов, поэтому правда всякий раз всего лишь ситуативна. Проще и банальней — женщина смотрится в тебя, как в зеркало, и по-разному видит себя в разных зеркалах. Перед одним раздевается, а перед другим всего лишь поправляет помаду.

Женщины — несколько цинично заметил я когда-то — неизменно поворачиваются ко мне плачущей стороной. Изредка — сугубо функционально ища опоры (хотя опора из меня та еще), чаще — «охорашиваясь» как бы на пробу: идут ли опухшие губки и зареванные глазки. А женщинам — молодым женщинам, по крайней мере, — это чаще всего идет.

Наши пожизненные отношения с Тоней носят принципиально иной характер: в период самого интенсивного общения (семидесятые — восьмидесятые) мы регулярно — еженедельно, а то и чаще — практиковали (за бутылкой, разумеется, и не за одной) своего рода взаимную психотерапию. Не психоанализ (мы оба иронически относимся к этой технике), а корреляцию самооценки. Ухитряясь за вечер провести оба сеанса, а начиная «лечение» с того, кто из нас на данный момент в этом сильней нуждался. Видимо, оба изрядно насобачились: та же Тоня снимает стрессы у живущей в Швеции подруги куда лучше, чем модный шведский психоаналитик, кушетку которого та посещает постоянно. Я тоже умею внести минутную ясность во взбодренное алкоголем сознание; умею, ненадолго отвлекшись от себя любимого, проникнуться чужими, подлинными или надуманными, но неизменно утрированными страданиями. Или, вернее, умел. С годами я стал не столько строже к людям, сколько скупее на энергетические затраты, с подобным времяпрепровождением связанные, причем не столько из-за оскудения собственных сил (хотя и это, понятно, тоже), сколько из-за осознания никчемности самих потуг. По сути дела, каждый (а чаше — каждая) требует тебя всего — и навсегда, — иначе подобная «медицина» бесплодна. А всего и навсегда — это есть у меня лишь для себя самого, нравится мне такое положение вещей или нет. В конечном счете именно так не столько разводит, сколько разносит по жизни в разные стороны и нас с Тоней.

Познакомились мы на первом курсе — и уже не расставались. Время от времени влюбляясь друг в друга или просто оказываясь свободными, но при такой оказии кто-нибудь из нас непременно оказывался влюблен в кого-нибудь третьего, а рисковать уникальными (или казавшимися нам уникальными) отношениями без одновременной взаимной влюбленности мы не хотели. Может быть, и зря. Так проходили годы, десятилетия. Тоня была замужем за Славинским, потом за Беляком, она то и дело крутила романы с моими друзьями, а я — с ее подругами; а когда кто-нибудь из нас временно остывал и замыкался в себе, другой (другая) негодующе теребил его, как мулла с колотушкой в средневековом Каире: не спите, правоверные! ешьте, пейте, совокупляйтесь!.. Так проходили годы, десятилетия… Тоня пыталась подружиться с моими женами и возлюбленными, я с треском выгонял у нее из дому одних любовников и дарил милостивым общением других. Я велел ей угомониться к сорока пяти годам и выйти замуж за какого-нибудь полковника. Она угомонилась, но замуж так и не вышла — да и что за радость теперь в полковниках?

Наблюдая за Тоней, любя ее и сострадая ей, я уже в зрелом возрасте понял, что, очевидно, того же самого — какого-нибудь полковника к сорока пяти — в детстве желал и матери. Но вел себя так, что отпугивал «претендентов на престол», да и сам чувствовал себя в доме полным хозяином — а лет с десяти и стал им фактически. Но ведь ту же роль — доминанты и пугала — я сыграл и в Тониной жизни: доминанты, пугала — и проволочной сетки, чтобы было нестрашно сорваться с трапеции. А она — в моей… Но я мужчина — а значит, и на смертном ложе буду тешить себя какими-то иллюзиями…

Когда я обнаружил, что мои подруги — сверстницы и младшие сверстницы — всей гурьбой «едут с ярмарки», это стало для меня страшным ударом. Я любил и люблю их всех — и бессилен помочь хотя бы одной. Нет, они не несчастны — или не все из них несчастны, — у каждой выработался тот или иной компенсаторный механизм: какой-никакой, но муж, дети, служба, на худой конец, собака или кошка… Но в молодости они, строя собственный образ, поворачивались ко мне плачущей стороной, а теперь у них появился подлинный — и безысходный — повод для слез. И я в ужасе отшатнулся. Нет, не внешне — я сохраняю как бы дружеские отношения практически со всеми. Но и внешне тоже — я стал зарываться в собственную старость, чтобы не слишком отличаться от них, чтобы на них хоть так походить.

К молодым женщинам меня, однако, не развернуло: уж больно смешон я себе в гипотетической ситуации. И я знаю, что ждет их — а ждет их то же самое, что и предшественниц, — и я столь же бессилен это предотвратить. Встречаясь с женщинами — и с прежними, и с новыми, — я или прячусь, или включаю автопилот. А мой автопилот — он после отмены сухого закона — в продаже круглые сутки.

Женщины сыграли в моей жизни роль своего рода значительную, может быть, и огромную — но скорее как полюс отталкивания, а не притяжения. Можно даже сказать, что я всю жизнь — с переменным успехом — от них бежал. Как и ото всего, что слывет — или является — реальной жизнью. В творчество. В пьянство. В саморазрушительные поступки и самоубийственные мысли. В самих женщин — но каждый раз только для того, чтобы убедиться, что меня занесло не в ту сторону. В одинокое сонное недобытие — но такое начало у меня по-настоящему получаться лишь в последние шесть — восемь лет.

Я никогда не использовал женщин в карьерных целях и никогда не позволял им проявлять в этом плане инициативу, хотя пару раз, когда такое все же происходило, поневоле понимал все возможности ускорения, с этим связанные. Вокруг меня жены и любовницы всеми правдами и неправдами выводили своих «мужиков» в люди — я не заводил таких жен и шарахался от таких любовниц. Вокруг меня жены и любовницы налаживали своим «мужикам» быт — но таких я избегал тоже. Во всяком случае избегал их именно в таком качестве. Я ни с кем не вил гнезда, а несколько раз залетев в чужое, в лучшем случае исчезал, не успев его разрушить. Я почти никогда не рвал с женщинами по собственной инициативе, но неизменно создавал условия, в которых не расстаться со мной было просто нельзя.

Одна из былых возлюбленных пересказала мне спор двух других — 1974 и 1988 года соответственно — о том, какая из них сыграла в моей жизни большую роль. Поразмыслив, я пришел к выводу, что роли их были одинаковы, а во многом и сходны, более того — дублировали друг дружку. Обе — каждая в свое время, но на один и тот же лад — расшевелили меня, растолкали — в значительно большей мере, чем этого хотелось им самим, — и повели совсем не в ту степь, чем задумывали. И от обеих я бежал в свои всегдашние — вспомню не к месту Солженицына, чтобы не впадать в патетику, — укрывища.

Я не задаюсь вопросом о том, кого я любил сильнее других. Я не терзаюсь воспоминаниями, но и не упиваюсь ими. Возможно, дар любви просто не был отпущен мне в достаточной степени — или же, скорее всего, остальные любови затмила любовь к себе. Ну не совсем затмила… да и не любовь это… да и не к себе… к своему — так и остающемуся для меня даже сейчас, когда пьеса уже сыграна, загадочным — предназначению.

А любили ли меня? И если да, то кто? Ну, об этом судить не мне.

Я никогда не считал себя умным человеком. Считал и считаю — мудрым. Что не мешает мне вести себя сплошь и рядом невероятно глупо: наоборот, помогает. Профессия: мыслитель; квалификация: мудрец; способ заработка: гранильщик чужих слов — так определяю я себя со скромной оглядкой на Спинозу.

Мудрость — если она есть — настала резко, внезапно, лет в сорок или чуть позже, но я предчувствовал — и приписывал себе — ее всегда. Может быть, именно затем, чтобы оправдать отсутствие ума.

Или отсутствие любви?

Ответить на этот вопрос мне не хватает духу.

Но не додуманы до конца и ответы на все остальные…

От автора, или Предисловие, ставшее послесловием

Часов в пять, в шесть я возвращаюсь с ежедневной (если не приступ подагры) прогулки. С какой-то едой, с газетами, иногда с книгами или видеокассетами. Сажусь у телевизора. В полвосьмого — ритуал — звоню жене. Нервничаю, если ее не оказывается дома, — придется перезванивать позже. Но так бывает редко — как правило, мне удается отстреляться с первой попытки. Дальше вечер — мой, раздражают только телефонные звонки, особенно поздние. В дверь, правда, уже не звонят, от этого я отучил давно, разве что соседи по площадке. В холодильнике всегда алкоголь, но один я не пью. Избавился от этой привычки много лет назад во избежание пьяных звонков, которые непременно начну совершать. Поэтому и в гостях или на какой-нибудь тусовке стараюсь набраться так, чтобы по возвращении домой сразу вырубиться. А главное, стремлюсь по возможности никуда не ходить. Наверное, это начальная фаза психического заболевания, которым как раз начиная с пятидесяти пяти страдал мой отец, но мне пятьдесят два, и я себя, как мне кажется, контролирую. В трезвом одиночестве мне не скучно, не тоскливо, не страшно — никак. Надо только просуществовать до утра.

Ночью я вскакиваю, смотрю на часы, пью фруктовый сок или пиво, засыпаю, вскакиваю по новой. Окончательно проснувшись, не встаю, пока не пойму, чем собираюсь заняться. То есть, конкретней, буду писать, переводить или бездельничать? Утреннее безделье, в отличие от вечернего, томит — у меня многолетняя привычка что-нибудь делать, но вместе с тем я знаю: безделье, если уж мне суждено сегодня именно оно, никакими волевыми усилиями не перешибешь. Его можно только перетерпеть в надежде на привычный покой вечером. Завтра это может повториться — и послезавтра тоже, — но уж тут ничего не поделаешь. Я слыву чрезвычайно работоспособным человеком и феноменально продуктивным — и это меня в такие периоды забавляет. Впрочем, забавляет не слишком — я знаю, что свое отработаю.

В советское время я зарабатывал по тогдашним меркам много, а жил плохо — вечно в долгах и в мыслях о том, у кого бы еще занять. Способность других людей сводить скудный бюджет на уровне скромного достатка всегда оставалась для меня загадочной. «Вот ты утверждаешь, что зарабатываешь, как академик, почему же мы живем, как нищие?» — спросила у меня не то вторая, не то третья жена. «Если академик будет пропивать каждую заработанную копейку и жена его — вести себя точно так же, они тоже окажутся нищими», — возразил я ей, но это, разумеется, слишком элементарное объяснение, чтобы оказаться достаточным. Как и кичливые стишки «Я за год пропиваю „Москвича“, а за два года набегает „Волга“…» И дело не только в том, что рубль академика или, допустим, маршала был обеспечен государством, а мой следовало и приходилось делить минимум на три… Нет, здесь была и какая-то психологическая загадка. Однажды мы с нынешним членкором Лавровым приехали в Москву и погуляли там пару дней, не расставаясь ни на минуту. Лаврушка был и, надо полагать, остается человеком чрезвычайно щепетильным в денежных вопросах: и захоти я, он не дал бы мне потратить больше, чем тратил сам. И тем не менее… У Саши было изначально сто рублей, у меня триста. По окончании загула я одолжил у него тридцатку. Пожалуй, только после кириенковского дефолта со всеми его последствиями я начал следить за расходами — и обнаружил, что практически ничего не трачу, ни в чем себя — против прежнего — не ограничивая. Но этот самоконтроль не затянется надолго — сейчас съезжу в Москву, выбью из редакций и издательств какую-то часть причитающегося — и расслаблюсь.

Лет десять я не испытываю финансовых затруднений. В начале перестройки, поняв, в каком направлении будут развиваться события, я решил: богатеть стыдно, окончательно нищать — тоже, пусть все останется для меня как было. В конце восьмидесятых много зарабатывали все, и я тоже, а в начале гайдаровских реформ мне повезло: за дурацкую статейку в четыре машинописных страницы немецкий журнал отвалил две тысячи марок — изрядные по тем временам деньги. Так что мои тогдашние антиреформаторские настроения с личными трудностями связаны не были — скорее уж наоборот: пилюлю реформ мне изрядно подсластили. И, конечно, я понимал, что, начни я воспевать их, ее подсластят еще больше: на апологетов имелся хорошо оплачиваемый спрос.

И одновременно прекратился оплачиваемый спрос на то, чем я как раз привык зарабатывать, — на стихотворные переводы. Хотя вероятность их издания (бесплатно или за символический гонорар) возросла многократно. И я решил зарабатывать на жизнь переводом прозы, чем при любых обстоятельствах брезговал раньше, в годы застоя. Востребованной в постперестроечные годы прозы — то есть всяческой дребедени. Детективы, фэнтези, дамский роман. Нет, публицистикой и литературной критикой я зарабатывал тоже — где-то примерно треть общей суммы, но мои писания шли вразрез либеральному мэйнстриму и находили дорогу в печать, соответственно, не без труда (да и не в те издания, где уже хорошо платили), а независимость я ценил дороже — и лудил поэтому по пятнадцать печатных листов в месяц откровенной макулатуры, ничуть этого не стыдясь. Не стыдясь настолько, что даже ни разу не спрятался за каким-нибудь псевдонимом. С таким же успехом я мог бы подметать улицы — только я не умею подметать улицы, да и оплачивается это, надо полагать, еще хуже.

Однако здесь меня подстерегла некая ловушка. Изначальный замысел состоял в том, чтобы переводить ерунду лишь в минимально необходимых объемах. На хлеб с маслом, но, грубо говоря, без икры. Выяснилось, однако же, что так у меня не получается. Вгоняя себя в очередной отвратительный перевод, я уже не мог заниматься ничем иным, пока не разберусь с ним окончательно, — а когда разбирался, испытывал опустошенность, томился бездельем — и, спасаясь от него, брался за новую мутотень. Благо недостатка в заказах у меня не было: ко мне, как к приличной дамочке, вдруг начавшей изменять мужу, выстроилась очередь. Тем более, что и работал я в общем-то за копейки, брезгуя тратить время и силы на поиски выгодного заказа.

Закономерность меж тем сложилась пренеприятнейшая. Убью час, но заработаю пять долларов (или десять долларов) — так рассуждал я, решив заняться переводной халтурой. А убью пять часов — двадцать пять долларов. На практике же я начал испытывать прямо противоположные чувства: убью пять часов, значит, день все равно потерян, — так почему бы не убить восемь или десять? А пойду в гости или приму кого-нибудь у себя — и попусту потрачу половину рабочего дня. Или уж, говоря точнее, рабочих суток. Я начал отменять важные (и потенциально куда более выгодные) деловые встречи, дружеские и любовные свидания, я практически перестал читать книги (что приводило ко все усиливающейся дисквалификации в прочих моих ремеслах, куда как интересней и желанней), сил хватило только на имитацию жизнедеятельности и профессиональных занятий.

При этом я, однако, и не богател — и в соответствии со сформулированной целью, но и помимо этого. Мысль о том, чтобы что-то отложить — и начать жить на проценты, если и посещала меня, то отпугивала своей заведомой мнимостью: я понимал, что все эти банки лопнут. В «МММ» я не сыграл из этических соображений, а других возможностей кардинально поправить финансовые дела просто не было. Приятель-миллионер сулил десять процентов в месяц, но я, в отличие от многих, не клюнул, а он уже три года в бегах. После своих «застойных» шестисот рублей я зарабатывал столько же в баксах, с января 1997-го волевым усилием поднял сумму до тысячи, но этого хватало в аккурат на то, чтобы жить как всегда, только без долгов. Потом у меня обрушился потолок (в ту пару минут, что я провожал в дверях позднего гостя) — а помещенное в двух газетах сообщение о присуждении мне Солженицынской премии оказалось неточным: ее присудили однофамильцу-академику как раз в дни ремонта, после которого денег хватило только на Коктебель. Где я, впрочем, летом 1998-го побывал дважды — и до дефолта, и после него. И вот теперь (временно, конечно) мой единственный литературный заказ — эта книга.

* * *

Я человек нестандартный и прожил, как мне кажется, нестандартную жизнь. Да и — жизнь ли? Многого мне не довелось изведать — тюрьмы, сумы, армии, изнурительного физического труда, — даже каторга ранних вставаний меня по большому счету миновала. В детстве переболев инфекционной желтухой и начав тяжело пить всего несколько лет спустя, я вроде бы обошелся без циррозов с нефритами и прочими прелестями. Оперировали меня лишь однажды — и это был аппендицит. И к врачу я последний раз обратился лет двадцать назад — у меня оказалась тяжелая ангина. Два года назад я в тяжелом гриппу померил температуру и, увидев на градуснике 40,7, скорее удивился, чем испугался: надо же, можно сказать, совсем рядом… Да ведь и прожитые мною на данный момент пятьдесят два с половиной — это много, это страшно много…

За вычетом неполных трех лет в молодости, по окончании вуза, я никогда нигде не служил. Моя жизнь прошла за письменным столом, в пьяных компаниях разного уровня и разбора, даже походы в редакции я всегда старался свести к минимуму. Я был неплохим сыном, плохим мужем, странным — ничего не требующим — отцом, скучным и в молодости ревнивым любовником. Я безусловно хороший друг и, наверное, слыву опасным врагом, хотя сам вражды ни к кому не испытываю. У меня непривлекательная внешность, чего я долго просто не осознавал, и почти карликовый рост, чего я, как это ни странно, долго не осознавал тоже. Я не верю ни в какие гороскопы, но по многим параметрам вполне отвечаю собственным — Лев и Собака. При всей неестественности жизненного поведения, включая творческое, я никогда не тяготился ни им, ни самим собой, ни избранным поприщем. Чувство стыда и раскаяния знакомо мне только ситуативно. Я ни разу не совершил дурного поступка сознательно. В быту я тяжел, хотя и неприхотлив; в денежных делах — зеркален, то есть скуп со скупыми и щедр со щедрыми; на меня — в очерченном мною диапазоне — всегда можно положиться. Кажется, я никого никогда не подвел, но разочаровал безусловно многих. Я редукционист — и многое в мире, да и в себе самом воспринимаю упрощенно, стараясь не забывать, что всегда или почти всегда упрощаю. Я оперирую эвристическими моделями собственного изобретения, хотя, понятно, сплошь и рядом лишь заново изобретаю велосипед. Я обладаю выраженной волей к справедливости — и не испытываю затруднений с вопросом о том, что справедливо, что нет. Я практически всегда «знаю, как надо», — это наверняка мой главный недостаток и, не исключено, главное мое достоинство.

Я всегда считал себя гением — уж не знаю, в какой сфере, и определенно не в творческой, — но всегда. Или, вернее, считал себя гением «на наши деньги» — с тем понижением на два порядка, которое, на мой взгляд, стало во второй половине века определяющим и роковым. Но я тоже всегда умел разделять чудаковатого, противного, где-то, возможно, смешного человека, каким являюсь, — и гений (на наши деньги), который неизвестно кем и неизвестно чем и, главное, неизвестно зачем в него заложен. Эта раздвоенность, этот, если угодно, дуализм делает меня — хотя бы в собственных глазах — выносимым. Хотя гений реализуется в предназначении, а его я как раз и не чувствую. Но и ощущения загубленности у меня нет. Гений на наши деньги — это все же не совсем гений.

Я был — в тех редких случаях, когда что-то преподавал, — недурным педагогом. Но преподать урок собственной жизни не могу — за его (или за ее) отсутствием. Поэтому просто рассказываю все, как есть и было.

Все?.. Нет. Всего я, как сказал по другому поводу М. С. Горбачев, не поведаю никому и никогда. Читателю придется напрячь своего Фрейда или Лакана — у кого что есть, — чтобы восполнить эти пробелы. Но лжи, привирания, приукрашиванья здесь не будет точно, это я гарантирую. Ошибки памяти? Нет, такое за мной вроде бы не водится. А провалы? Это сколько угодно. Проваливаются годы, десятилетия, исчезают лица и имена. И даже необязательно второ- и третьестепенные. Или они оказываются несущественными именно в ретроспективе? Задним числом — я люблю это выражение и злоупотребляю им. Задним числом.

Младший брат Томаса и Генриха Маннов, посчитав себя незаслуженно обойденным всем, что выпало на долю двух знаменитых писателей, вынес обиду в само название собственных мемуаров: «Нас было пятеро!». Но мне чужда мысль о принадлежности к какой бы то ни было «семье» или, если угодно, страте, в которую меня злонамеренно не включают или не допускают. Хорош я или плох, велик или мал, но сингулярен. Сингуляриа тантум, если вспомнить университетскую латынь, — слово, употребляемое лишь в единственном числе. Малоизвестная немецкая писательница Клара Голль назвала книгу воспоминаний «Никому не прощу!» — но и эта позиция не по мне. Может быть, потому, что никто мне никогда — кроме самого себя — не был по-настоящему интересен. Многого из того, что говорилось — в том числе и с самыми добрыми намерениями, — я не просто не запоминал: я не слушал. При таком отношении к окружающим трудно рассчитывать на ответную приязнь, а значит, и обижаться на ее отсутствие. В том числе — и на приязнь читателя данной книги.

Приложение

Дар бесплодный, дар дешевый…

Дожили…

С гадливостью переворачиваешь последнюю страницу топоровского сочинения, с облегчением переводишь дух: пасквилянт и пакостник не вывалял в собственной грязи хотя бы тебя самого. Что ж, это накладывает на нас, именно на нас, дополнительную, но неизбежную обязанность — дать наконец отпор зарвавшемуся и зарапортовавшемуся «мудрецу», как он себя именует, поставить невесть что возомнившее о себе ничтожество на подобающее место, загнать литературного шакала в болотную топь…

Да, шакала, — ведь Топоров питается и падалью: он не щадит ни живых, ни мертвых.

В описании своих «художеств» Топоров еще, пожалуй, поскромничал. Лишь глухо упомянув о том, как на протяжении долгих лет исступленно травил трепетного и безответного стихотворца Александра Кушнера — повсеместно признанного первого поэта Земли Русской. И его столь же бескорыстных сподвижников — Дмитрия Бобышева, Анатолия Наймана, Евгения Рейна. Многих и многих других… О том, как «разгромил» гениальный роман Владимира Маканина, прозу и публицистику Александра Мелихова, публицистику и литературную критику Михаила Золотоносова. С особой оголтелостью пишет Топоров о вынужденных литературных эмигрантах, лишь чудом спасшихся из гитлеровских застенков брежневского режима в свободный мир, — о Василии Аксенове, Иосифе Бродском, Владимире Войновиче, Анатолии Гладилине и далее по алфавиту — до Ефима Эткинда и Александра Янова. И здесь его подлинный облик убежденного коммуно-фашиста и агрессивного антисемита — Топоров немало разглагольствует о собственном еврействе, но, чувствуется, эти двусмысленные признания даются ему нелегко, — проступает во всей полноте. Во всей — так, хочется верить, наказывает его природа, — полноте рано разжиревшего бородатого карлика, лишь сугубо внешними параметрами способного претендовать на мнимую сопричастность Избранному Народу! Нам, как русским, было бы стыдно, окажись Топоров и впрямь одним из нас, но излишне подчеркивать, что народ Сиона не несет за паршивую овцу — за самую паршивую овцу во всем стаде — ни малейшей ответственности.

Топоров не пишет о том, как еще в начале девяностых бессильно поглумился над великим Владимиром Владимировичем Набоковым, буквально повторив вздорную мысль одного из апокрифических рецензентов романа «Лолита» о том, что неотразимая нимфетка на самом деле является не девочкой, а мальчиком. Не пишет, кстати, и о том, как девять лет спустя — в ходе одного из своих аферистических набегов на политическую карту страны, пренебрежимо малых в силу их общей иррелевантности, но тем не менее отвратительных, — руководствуясь все той же логикой полубезумного очернителя и никем не прошенного разгребателя, объявил единственную надежду отечественной демократии Григория Явлинского «политической девочкой, потерявшей свой пол и поэтому ищущей власти вместо того, чтобы искать мальчика, под которого стоит лечь», — характерное для Топорова с его явными и тайными сексуальными комплексами педалирование обсценной и табуированной метафорики, уныло упершийся в нечищенные башмаки на подагрических ногах дискурс! Не пишет он и о том, как обозвал не в меньшей мере великого Александра Солженицына «последним представителем социалистического реализма» — и напечатал эту пакость на страницах безукоризненного во всех отношениях журнала «Звезда», который сейчас, будучи навеки изгнан оттуда, поносит последними словами. Хотя что значит: последние слова? Других слов — кроме последних — Топоров не знает. Или, лучше сказать, этот фискал ими не владеет.

Да, фискал, потому что Топоров выступает и в жанре политического доноса — всегда публичного, — и публике приходится зажимать уши и крепко зажмуриваться, чтобы не слушать его наветов. Разве не Топоров злорадно объявил о провале гайдаровских реформ еще до того, как они успели начаться? Разве не Топоров — первым из злобной своры — заговорил о якобы имеющей место финансовой нечистоплотности и административной бездарности лишь чудом не посаженного отца питерской демократии Анатолия Собчака? Разве не Топоров — в очередной, но не в последний раз попав впросак, — еще весной далекого 1993 года оклеветал президента страны, отказав ему в каких бы то ни было талантах и стремлениях, кроме воли к власти? Разве не Топоров — в конце 1996 года — «предрек» скорый конец нового нэпа и посоветовал вкладчикам забирать деньги из стоявших незыблемыми скалами столичных банков? Рассуждая о Топорове, мы не раз на страницах выверенно демократических изданий сравнивали его и с вице-президентом Руцким, и с генералом Коржаковым, и с «тележурналистом» Невзоровым, — но с Топорова все как с гуся вода. Едва ли проймет его и этот искренний, но во многом запоздалый отклик.

За рамками залпом, как тошнотворное пойло, проглоченной псевдомемуарной книги оставляет Топоров и две серии своих нападок последних лет (вполне сопоставимые если не по результату, то по замыслу с серийными убийствами) — на радиостанцию «Свобода» и на покойного академика Сахарова! Первую он «уличает» в существовании на деньги западных спецслужб — а на что же прикажете существовать нам всем в условиях обвального успеха реформ? — а над вторым глумится, щедро цитируя его сочинения застойных лет и предлагая читателю посмеяться над каждой строчкой! Дурно пахнет и недавняя шутка Топорова, обозвавшего партию «Яблоко» еврейской фракцией КПРФ и русской фракцией ДВР одновременно! Но и включенного им в книгу — чего стоят хотя бы кощунственная клевета на трагически погибшую Галину Васильевну Старовойтову — достаточно, чтобы проникнуться и к «автобиографическому роману», и к его автору исключающим малейшее сострадание презрением, даже если ты почему-либо не успел проникнуться этим чувством ранее. «Я не знаю, кто такой Виктор Топоров, а по прочтении его пасквиля — и знать не хочу», — справедливо заметил на страницах «Литературной газеты» прославленный автор «Жизнеописания хорька» — подлинно автобиографического романа без каких бы то ни было иронических кавычек. «Топоров — моральный уголовник», — еще шесть лет назад с выверенной точностью указала Людмила Сараскина. «Топоров — молодой имморалист», — согласилась с нею Алла Марченко. Отзывы Аллы Латыниной, Ольги Кучкиной и Владимира Новикова повторить затруднительно — все три респектабельные литературные дамы, возражая матершиннику и хулигану, поневоле впали в не свойственный им в иных обстоятельствах тон и стиль. Отзывы петербургской критики — столь же убийственные — до столицы и провинции теперь не доходят, а жаль. «Почему читают Топорова, — таким вопросом задается, например, петербургский литератор, из естественного страха перед ответной репрессией укрывшийся под многозначительным псевдонимом Нехорошев. — Почему читают Топорова, а не нас? Потому что все знают, что манная каша полезней, чем водка, а пьют все равно водку». «Я тоже член Союза писателей!» — возмущается поэт Скобло — и опять-таки это псевдоним, причем, скорее всего, коллективный. А другой молодой петербургский поэт — Вячеслав Лейкин с группой товарищей — учредил и издевательски присудил Топорову премию имени Буренина — верный признак того, что писанину Топорова отвергает и отторгает даже литературная молодежь! Смиренный в заслуженной славе Кушнер и заокеанский «граф Шампанский» (псевдоним Дмитрия Бобышева) побивают Топорова разящими эпиграммами, великий Валерий Попов — еще одна жертва постоянной топоровской хулы — саркастически выводит его в последнем (по времени публикации, а вовсе не по качеству) бестселлере. Профессиональная критика высмеивает топоровские переводы, с подозрительной интенсивностью издаваемые и переиздаваемые нынешними горе-мастерами печатного цеха, — и даже в гроссмейстерском турнире при ста пятидесяти участниках Топоров, немало и со всегдашней наглостью рассуждающий и о шахматах, ухитрился зацепиться лишь за тридцать восьмое место!.. То же место — с известными оговорками — можно предоставить ему и в современной литературе, но никак не более.

Откуда он со своим «сварливым старческим задором» (Герцен) вообще взялся? Из Ленинграда, это понятно, — но ведь из Ленинграда, случается, выходят на всероссийскую арену и достойные, и совершенно порядочные, и даже, бывает, талантливые люди. Из поэтического перевода, пишет он, и это действительно так. Но ведь и в поэтическом переводе слава Топорова всегда была столь же двусмысленна, чтобы не сказать однозначна, и лучшие переводчики страны (память которых он теперь попирает) призывали к крестовому походу на Топорова еще в начале семидесятых! Топоров много и восторженно пишет о действительно заслуженном переводчике Витковском, но это тот случай, когда кукушка хвалит петуха, ведь тот же Витковский объявляет Топорова (трудно поверить, что всерьез, но тем не менее) «лучшим из ныне живущих русских поэтов»! Что ж, в «автобиографическом романе» зарвавшийся писака щедро цитирует собственные опусы — и теперь всякий может убедиться в том, что кот в мешке — драный, а король, как любит выражаться сам Топоров, голый, — да только мы не мальчики, чтобы по такому случаю промолчать! Беспомощные стихи Топорова и столь же беспомощная его проза (тот самый «автобиографический роман», который вы только что прочли) заставляют по-новому подтвердить и всегдашние подозрения: Топоров хулит весь белый свет из черной зависти! Хулит других, будучи сам бессилен создать нечто путное. Это творческая импотенция, от которой не спасет никакая «Виагра», даже если в газете «Завтра» Топорову вместо гонорара выдадут целый флакон!

Но завидует Топоров не только нашей талантливости, нашему вдохновению, нашей популярности, нашим заграничным поездкам, нашему успеху, нашим деньгам. Завидует он — подтвердила бы «венская делегация», по выражению В. В. Набокова, которому он тоже завидует, — нашим гармоническим взаимоотношениям, нашей монолитности, нашей спайке, нашей органической встроенности в органичность самого бытия, нашему ладу, нашим ладам — не всегда простым, но неизменно предельно честным — с любой властью, с любым режимом, не исключая и будущий. Топоров много, непристойно много пишет о женщинах — о женах, любовницах, возлюбленных, приятельницах и подругах — но это (как почти все у него) плод чистой, а точнее, конечно, нечистой — нечистой и больной — фантазии. Женщины не любят Топорова (достаточно вспомнить критикесс, имена которых уже приведены в нашей статье), да и с часто поминаемым в книге — и тоже на всякий случай осмеянным Топоровым — знаменитым сексологом титульный персонаж «автобиографического романа» наверняка связывают не только личные отношения. Может быть, Топоров — педераст? Или, как он сам со свойственной ему некорректностью выражается, — «пидер гнойный»? Но если и так, то неудовлетворенный, иначе говоря, латентный, ведь мы, авторы этой статьи, мужчины, не любим его тоже.

Топорова не любят люди! «Меня не любят люди и животные», — пишет он в графоманских стихах на смерть Набокова, хотя при чем тут Набоков? Правда, он утверждает, будто его любят дети, но, как почти всегда, лжет. Наши маленькие дочери, литературный дебют которых несколько лет назад не замедлил высмеять горе-критик, в один голос утверждают, что Топорова терпеть не могут!

Топоров ошибочно полагает себя остроумным человеком. И к месту и не к месту пускает в ход так называемое остроумие. Иронию. Сарказм. Гротеск. И, как ему представляется, самоиронию. Но помилуйте! Более откровенной, более бесстыдной, более позорной автоапологии мы еще не читывали! И более бессмысленной — потому что вопрос о том, ради чего написана эта книга, повисает в воздухе. А вопрос о том, ради чего издана, следует с надлежащим негодованием и ненаигранным недоумением переадресовать ее издателю. Которого, не приходится сомневаться, жестоко накажет рынок — тот самый рынок, который со всегдашней безапелляционностью дилетанта и невежды, прорицателя и демагога, бездари и враля хулит Топоров!

Сам он, должно быть, прочитав эту отповедь, только порадуется — вот, мол, опять меня пропечатали! Аутсайдер, изгой, маргинал, он ждет от «хороших парней» хотя бы бранного слова, лишь бы о нем не молчали, но нет, не дождется! Топоров — помойная яма нашей словесности. Топоров — черная дыра, в которую — если не принять контрмер — может ухнуть все, что нам дорого, вся наша выстраданная иерархия, весь мудро выверенный уклад бытия, вся творимая нами и рядом с нами отечественная словесность. В предыдущем пассаже мы, в потоке дефиниций, атрибутировали Топорова как бездарь, но это, пожалуй, не совсем точно. Определенного дара он все-таки не лишен — дара бесплодного, дара дешевого (перефразируем мы подлинного, в отличие от Топорова, поэта). У Топорова особый дар — вызывать к себе омерзение. Особый, но единственный, поэтому он его и эксплуатирует. А значит, и обижаться на него — человека завистливого, несчастного и больного — грех. Да никто и не обижается. Да и мы не обижаемся, а всего лишь констатируем прискорбный факт.

А навсегда ли потерян Топоров? Хочется надеяться: навсегда, потому что бесконечна Милость Господня.

Теперь он наконец высказался, наконец заголился — и волей-неволей замолчит хоть на какое-то время. Хотя делать такие прогнозы — означало бы подражать самому Топорову, а от этого — спаси и помилуй.

А ведь мог бы, мог бы стать одним из нас — правильной нации, из неплохой семьи, во младенчестве крещен, да и в КПСС вступить ему предлагали…

Но Бог шельму метит. Горбатого могила исправит. А Топорова, похоже, не исправит даже могила.

Жаль Топорова… Но есть, утверждает он сам, иерархия жалости — и человека, нечаянно прочитавшего эту мерзкую книгу, нам жаль куда больше.

Тарас Скотинин, главный редактор журнала

«С нами и за нами!», по поручению Академии

Русской Современной Словесности.

Отец Абрам Гуревич, РПЦ.

Примечания

1

2

3

Примечания

1

Когда весной 1992 года я впервые принес в «Независимую газету», где уже со всегдашней безапелляционностью выступал по вопросам текущей политики и политической экономики (да и литературы тоже), статью на шахматную тему, мой редактор И. В. Захаров удивленно спросил:

2

В Мухинском училище думали по-другому: Костя травил и выживал преподавателя, родной брат которого служил в КГБ… Тот-де и «убрал» склочного завкафедрой.

3

Я написал эти строки 28 января — в трехлетнюю годовщину смерти Бродского. Вечером радио сообщило: Пушкинская (Германия) премия присуждена двум поэтам — Александру Кушнеру и Олегу Чухонцеву. Пушкинская — она же Тепферовская — премия по праву слывет Битовской: ее единолично присуждает Андрей Битов. Вот он и присудил — двум сверстникам и приятелям, двоим из своей компании. Правда, нынешним лауреатам подошла бы не Пушкинская премия, а Гоголевская: и Кушнер, и Чухонцев в поэзии проходят по ведомству мертвых душ.

Content

Виктор Топоров
Двойное дно

Предисловие издателя

Глава 1 Сын адвоката Топоровой

Глава 2 Гамбит неудачника

Глава 3 Школа злословия

Глава 4 «Сайгон» и вокруг

Глава 5 Высшая школа злословия, или Стычки с Софьей Власьевной

Глава 6 Поэтический перевод, или Искусство, которое мы потеряли

Глава 7 Эстетика сопротивления, или Что мне делать в соседней камере?

Глава 8 Мяч в игре, или Техника вбрасывания и выбрасывания

Глава 9 Дело Азадовского

Глава 10 «Что ж вы, земляки, ссоритесь?»

Глава 11 За что меня не любят

Глава 12 Этюды черни

Глава 13 Главное — забыл!

Приложение Дар бесплодный, дар дешевый…

Примечания