Рутиэн Альвдис Н.

Эльф среди людей

Альвдис Н. Рутиэн

ЭЛЬФ СРЕДИ ЛЮДЕЙ

из цикла

ХОЛОДНЫЕ КАМНИ АРНОРА

ПРЕДИСЛОВИЕ

Хорошо, когда у тебя есть собственный летописец…

«Я, между прочим, помню, как этот роман... даже не начинался – только-только замысливался. Много лет назад дело было, Альвдис тогда выступала на конференции в Пятигорске, а я не успела приехать послушать доклад – как раз к завершению конфы примчалась, под конец дня, выловить её на несколько часов перед поездом. Гуляли по Пятигорску, сидели в крохотном скверике, жутко холодно было, и Альвдис рассказывала, что задумала написать: про эльфа, сбежавшего от благодатной эльфийской судьбы к людям, и про следопытов Арнора, хранителей наследия Элендила, и немного об ангмарских войнах – такие белые пятна в истории Средиземья, такие странные и страшные судьбы...

Потом, конечно, были и первые тексты, и долгие – очень долгие – перерывы в работе; но если б ещё пару лет назад мне сказали, в какую книгу всё это выльется в итоге, — я бы не поверила. Думаю, и сама Альвдис не поверила бы тогда».

Это пишет Арвестер, в миру – суровый лингвист Елена Балова, а в фэндоме – едва ли не главный специалист по назгулам.

И вот сейчас я выпускаю «Холодные камни» в виде, максимально близком к изначальному замыслу, когда всё должно было быть не циклом, а романом. Но самое удивительное то, что слова Арвестер оказались пророческими: если б мне сказали, в какую книгу всё выльется, я б не поверила.

Странная это штука: старые тексты. Странная это штука: изначальный замысел. Соберешь обрывки, разложишь для будущей книги, а они как та самая колесница из притчи, окажутся чем-то большим, чем просто груда частей, и вот уже тебя мчит, и остается только изумляться, куда. Ну и придерживать на поворотах, а то ж занесет…

Заносить будет неизбежно, но хочется верить, что без жертв. Разброс текстов по времени – страшно сказать, тринадцать лет! За это время изменилось так много, что я больше всего боюсь, что книга окажется этаким кентавром: стиль теперь другой, а уж взгляды на жизнь вообще и мир Толкиена в частности – тем паче. И как прикажете сочетать одно с другим? Как сейчас писать сцены, отложенные «на потом» в далеком 2010-м году?

Как-то…

Но – Хэлгон заслуживает того, чтобы книга о нем увидела свет. Меня очень трогает любовь читателей к нему. Его стали рисовать – профессионально и нет, о нем стали говорить в отзывах… Поэтому да простится этой книге то, каким кентавром она получается. И, надеюсь, простится литературное несовершенство ранних текстов. Я не буду ничего менять в них, кроме разве самой поверхностной правки.

Книга начинается с двух текстов о Первой эпохе. Хэлгона там нет, и это понятно: во-первых, они написаны раньше, чем этот неугомонный эльф явился ко мне в ноябре далекого 2009-го, а во-вторых, его там и быть не может: Хэлгон сразу стал вернувшимся в Средиземье. Его эпоха – Третья, в Первую его не разглядеть.

Но эти старые тексты здесь, потому что их герои – кто действует в «Холодных камнях», кто упомянут. А главная причина в том, что Хэлгон был там, «третьим эльфом в пятом ряду», как у нас любят говорить, и без этого страшного прошлого нет его настоящего.

«Пролог» был написан именно к этой книге, его пришлось использовать в «Некоронованном», слегка подсократив и подправив. Теперь он, наконец, стоит на своем месте и в первозданном виде.

Первая часть – три новеллы 2010–2011 годов («Клинок из Ангмара» был закончен в 2018-м). События «Клинка из Ангмара» и «…молчали» относятся ко времени Артедайна, «Свадьба Аллуина» отчетливо позже 2400 года Третьей эпохи. Они должны были стать частью масштабного сюжета, но – что написано, тому и быть.

«Волчьи тропы» – самая долгая работа в моей жизни, единственная часть первоначального замысла, которую я дописала, несмотря ни на что. Было странно и больно браться за сюжеты, пришедшие в далеком 2009-м, думалось: «Если я не пишу этот эпизод десять лет, то стоит ли?» – но, кажется, всё-таки стоило. И, пожалуй, хорошо, что некоторые сцены я не написала тогда. Факты остались прежними, но отношение стало другим.

К слову о «Волчьих тропах»: текст в библиотеке Ривенделла, столь поразивший юного Арагорна, поражал (и будет поражать, просто-таки до полного поражения!) многих толкинистов: это ранний текст самого Профессора, «Падение Гондолина» из «Утраченных сказаний». А вот рассказ Глорфиндэля уже на моей совести.

«Тень Светлого» в основе своей – это страшные 2014 и 2015 годы, это ужас надвигающейся Донбасской войны, это отчаянная надежда, что катастрофы на юге не произойдет, и попытка хоть как-то пережить ее. А потом новая катастрофа – уже в нашей семье: смертельная болезнь отца.

По глубине замысла – это всё тот же 2009-й, хотя, как можно видеть по финалу «По разные стороны», сама идея, связанная с Келегормом, еще старше.

Удивительно, но сцена встречи Келегорма и Галадриэли – это вообще идеи 1994-го года. Хорошо, что я этого не написала тогда, правда?

Что ж, долги юности розданы.

…когда вышел «Гондору не нужен Король», меня часто спрашивали, можно ли читать второй том «Холодных камней», если не читал первый? А я вот не понимаю, как можно читать первый том, если третий не прочел. И не только в хронологии дело, не только в намеках на эпизоды, которые входят в эту книгу. Вы попробуйте прочесть «Лесного принца» после «Волчьих троп» – много нового увидите.

И, традиционно, благодарности:

Науртинниэль – за многолетнее беспощадное сотрудничество, которое сделало цикл «Холодные камни Арнора» таким, какой он есть

Риан Гондолиндэ – за «Великую победу нолдор» и многое, многое другое

Елене Кукановой – за вдохновенные портреты Хэлгона

Арвестер, Гарету, Джедит, Скади – за поддержку в разные годы

Заянфель – за перевод стихов на квэнья.

13 августа 2019 года

ПО РАЗНЫЕ СТОРОНЫ

Видение первое. Химлад

Мы пока еще правы, но это пройдет^1

– Лорд, палантир!

– Слышу! – Келегорм вогнал в землю нож и на миг сосредоточился, мысленно обращаясь к одному из братьев. Но, судя по его напряженному лицу, далекий брат сейчас не мог услышать его осанвэ.

– Возьмите палантир кто-нибудь! Ответьте, что я – сейчас. Воды дайте, не могу же я браться за Камень вот этими руками!

Он выразительно вытянул пальцы. Кисти его рук были багровыми от крови.

Кто-то из дружинников подбежал с флягой, полил; лорд торопливыми, резкими движениями отмыл ладони, смахнул воду о рубаху и почти выхватил Зрящий Камень из рук Дирнаура, уже начавшего что-то объяснять Карантиру.

– Да ничего не случилось! – крикнул Неистовый брату. – Ну да, руки в крови, правильно тебе сказали. …Да всё в порядке! Кабана я резал, кабана, успокойся. Мы решили отдохнуть после охоты. …Живы? живы все, вот целы – не… Да вытянем, не тревожься. …Брат, я просто не слышал тебя все эти дни. Сам понимаешь, в предгорьях Горгорота будешь закрыт от осанвэ, от всей Арды закрыт будешь. …Да ничего я не злюсь, просто устал после охоты. …Ну да, ты прав – поговорим позже.

– Убери, – скривился лорд, отдавая палантир дружиннику. И пробормотал: – И почему братья вспоминают о тебе всегда так невовремя?

Тем временем мясо вепря уже устроили над углями. Боевой задор, ужас, отвращение и ярость, неизменно охватывавшие их в предгорьях Горгорота и окрестностях Нан-Дунгортеба, – всё это медленно уходило. Охотники Аглона затравили этого злосчастного кабана не столько потому, что были голодны, сколько чтобы излить остатки своей ярости на какую-нибудь подходящую жертву.

Сейчас они медленно успокаивались, и даже их лорд, накричавший на беспокоящегося брата, тоже медленно превращался из Келегорма Неистового в Келегорма Светлого.

…Светлый, Благородный, Учтивый – так его звали когда-то. Сейчас эти валинорские прозвища были почти забыты, разве что первое осталось – и то: из-за цвета волос. Унаследовавший от Мириэли серебристо-русые кудри, он был и оставался самым светловолосым из братьев.

Сумерки сменились ночной темнотой. Нолдорский костер горел ровно, но совсем не ярко – лишь изредка вспыхивая бело-серебристым. Всё прочее время поляна почти не освещалась: привлекать к себе внимание охотникам было незачем.

Перекидываясь негромкими шутками, они ели жареную свинину, запивая крепким настоем трав. Мегвен, единственная женщина в отряде, протянула лорду несколько лембасов.

– И когда ты только успела их испечь? – улыбнулся он.

– Почти перед отъездом, – она отвечала тоже с мягкой и светлой улыбкой. – Ненадолго удалось уйти от мыслей о бое. Слишком коротко, но всё-таки.

Он кивнул, отложил большую часть раненым, остальное разделил поровну между воинами.

Еще сегодня вечером они были другими: больше чем воинами. Они были живым оружием, не ведающим ни пощады, ни сомнений. Они были яростью, они были смертью и тем, что страшнее смерти – ибо с ними билось слепое, безликое зло: лишенные разума твари Нан-Дунгортеба. Но сейчас, согретые теплом эльфийского костра и древнейшей силой хлеба, они становились… живыми. Становились собой.

Быть может, именно поэтому одинокий всадник и решил подъехать к их костру.

– У нас гость, – сказал Келегорм то, что ощутили еще несколько следопытов.

Гость, не враг. Это теперь слышали все. В том, чей конь шагом приближался к ним, не было недоброжелательства, не было и страха, настороженности, опаски… Интерес, мягкое внимание – да, всё отчетливее. И только.

Келегорм встал и пошел в темноту навстречу неизвестному. В простой поддоспешной одежде, без венца и иных знаков правителя, он сейчас был исполнен спокойной властности лорда. Этого не заменит самый блистательный венец.

И навстречу ему выехал… светлый.

Именно так потом будут рассказывать в Аглоне все, кто видел это. «Он был… светлый» – и никакого другого слова не будет найдено. Нет, конечно, приехавший не излучал света – по крайней мере, такого, что дают факелы и костры. Но при виде этого незнакомца нолдоры невольно начали улыбаться – открыто и доверчиво. Так дитя смотрит на отца.

А еще – сразу было ясно, что приехавший – синдар. Мягкие русые волосы, покрой одежды, конская сбруя и… нечто большее, чему нет слов в языке и что безошибочно чувствует сердце.

Синдар. Не похожий на обитателей лесов Химлада, как сокол не похож на воробья.

Не просто синдар. Дориатец.

И, кажется, даже не просто дориатец…

Келегорм поклонился – учтиво и как равному.

– Я не знаю, чьи здесь земли – мои или ваши, но костер здесь мой. И потому я, Келегорм, сын Феанора, говорю: будь моим гостем.

Незнакомец спешился:

– Поистине, недаром тебя некогда прозвали Учтивым! Я, Белег Куталион, с благодарностью принимаю твое гостеприимство.

Нолдоры потеснились, освобождая место у костра.

– Я бы предложил тебе разделить хлеб, – сказал Келегорм, – но у нас его немного и мы не ждали гостей. Тот, что остался, – для раненых. Поэтому…

– Поэтому, – мягко перебил Белег, – если ты не обидишься, я могу предложить тебе разделить наш хлеб. Правда, у меня его тоже немного.

И Неистовый не сдержался. Он понимал, что говорит это зря, но… смолчать не мог:

– А как же запреты Дориата на общение с нами?

Белег покачал головой и возразил без резкости:

– Тингол запретил пропускать вас за Завесу. Всё остальное каждый из нас решает сам.

Страж границ Дориата снова улыбнулся – так, будто на ночном небе разошлись тучи и засияли звезды:

– Лорд Аглона, ты сказал, что не знаешь, чьи здесь земли – синдар или нолдор. Не знаю этого и я. У нас с тобой одна граница, и пролегает она не между Дориатом и Аглоном, а между эльдарами и Нан-Дунгортебом. О твоих войнах на этой границе мне известно многое. Очень многое. И я буду рад разделить с тобой хлеб. Если, конечно, ты примешь хлеб от синдара.

Келегорм кивнул:

– Я не питаю неприязни к вашему народу. Мне доводилось защищать синдар Химлада и от орков, и от тварей Нан-Дунгортеба. И скажу тебе правду, перворожденный (не знаю, обрадует она тебя или огорчит): ты не будешь первым синдаром, от кого лорд Аглона принимает хлеб. И еще: я наслышан о твоих деяниях не меньше, чем ты – о моих. Тебе, как никому из эльдар Срединных Земель, я рад.

Они разделили хлеб, и на этом церемонным речам пришел конец. Белег не отказался и от куска свинины, и вскоре разговор потек легко и свободно. Не властитель и перворожденный, а просто – стражи границы. Нолдор, синдар – неважно. Рассказы о схватках, похвальба убитыми чудищами, расспросы о том, как выследить эту тварь, и еще вот такую… а с такой встречался?

Келегорм чуть мотнул головой, и по этому знаку ему принесли арфу. Небольшую, походную.

– Не думал, что, собираясь на охоту, ты берешь ее с собой, – приподнял бровь Белег.

– Как говорят у нас, – Келегорм провел пальцами по струнам, – в случае чего это несколько запасных тетив.

Дориатец рассмеялся.

– Я не так искусен в пении, как брат мой Маглор, – с усмешкой начал было Неистовый, но Куталион перебил:

– А я не слыву знатоком музыки.

Нолдор провел пальцами по струнам и негромко запел:

Черное озеро, тени скользят в нем,

А под обрывом – туман, холодный, белый.

Ночь открывает дороги – по ним идем,

Небо бездонное, темень, туман, туман.

Круг замыкается – мне бы стоять вне,

Только дорога ночная опять ведет, куда – не знаю.

Прошлого не было, будущего – нет,

Небо бездонное, темень, туман, туман…

Белег внимательно слушал, с большим интересом, чем когда-либо внимал изысканнейшим мелодиям Даэрона – но не потому, что нолдорское пение больше нравилось ему. Просто в тихом пении воинов было больше откровенности, чем в любых речах.

Песня кончалась, и охотники вполголоса подхватили последние строки:

Темной звездою опять упаду – вверх,

В небо бездонное, темень, туман, туман.

Они пели всю ночь, передавая арфу друг другу. По очереди и все вместе, и даже раненые негромко вторили хору, больше полагаясь на явственно ощутимое единение, даруемое песнью, чем на силу трав.

– Если позволишь, я бы тоже хотел спеть, – вдруг промолвил Белег.

Келегорм молча протянул ему арфу. Синдар покачал головой: дескать, строй не тот, нечего и пробовать. И запел, глядя в бледнеющее предрассветное небо:

Паутина качнулась под ветром,

Лес осенний притих и промок.

Только хрипло вздохнул без ответа

У опушки охотничий рог.

Только эхо – но где-то над далью

Кто-то древний, неведомый нам

Словно молнией, призрачной сталью

Разрубил горизонт пополам.

Это была песня даже не на квэнья – на более древнем языке, доступном лишь перворожденным. Аглонцы – а все они были рождены в Валиноре – именно теперь ощутили, насколько же они молоды по сравнению с этим светлым улыбающимся воином из Дориата, поющем о первом приходе Оромэ к эльдарам.

Они все учились у Оромэ – одни долго, другие немного – и для них Охотник был – да, Великим, да, могучим, да, много превосходящим любую силу, но – своим и будничным. И тот священный трепет, который был в песне перворожденного, – он был нолдорам странен. Непривычен.

Белег пел, и перед мысленным взором нолдор проходили картины более чем давно минувшего. Сейчас они видели не события, не первые речи Валара и эльдар, а нечто большее – мысли и чувства перворожденных, изумленных встречей со Стихией.

Когда синдар замолчал, еще долго никто не осмеливался сказать и слова.

– Спасибо, – негромко выдохнул Келегорм. – Нам много рассказывали об этом, но никто не давал увидеть – так.

Белег в сто-очередной раз улыбнулся:

– Быть может, в благом Амане это и невозможно было увидеть? Слишком много света?

Неистовый приподнял бровь:

– Ты тоже любишь сумрак?

– Я остался здесь. Это ли не ответ? Я люблю этот край, где мы бились с лихом много веков до вас – и теперь бьемся вместе с вами.

Келегорм покачал головой:

– Я думал, все дориатцы нас ненавидят… За Альквалондэ.

Белег положил свою руку поверх его:

– Не будем об Альквалондэ. Сделанного не вернешь, и ненавистью не избыть беды. Ее можно лишь растравить. Я скажу тебе одно, сын Феанора: вы пришли сюда по крови и это судить… не мне. Но за эти века вы сделали много, более чем много для Белерианда. Это не отменяет прошлого, и всё же…

Нолдор тяжело вздохнул:

– Хотел бы я знать, многие ли из твоего народа дерзнули бы согласиться с тобой?

перворожденный ответил безмолвной улыбкой: то ли – да, многие, то ли – не думай об этом.

– Спасибо тебе, – тихо сказал лорд Аглона. – Если во всем Дориате ты один так считаешь – спасибо тем более.

Тот, не ответив, встал:

– Светает. Мне пора. До встречи, лорд Келегорм. И, если тварь окажется уж слишком сильной, – зови. Я услышу, будь уверен.

– До встречи, Могучий Лук. Зови и ты, если понадобится пара дюжин славных воинов.

Видение второе. Нан-Дунгортеб

Прометей, Люцифер

всё, что ты не успел,

довершат между делом.

Только огненный вал

этот мир разорвал

между черным и белым.

…Тварь бросилась сверху. Этого не ждал ни один из них: что туша вдвое больше коня бесшумно прокрадется по веткам сухих деревьев.

Дирнаур успел оттолкнуть Келегорма, но следующего мгновения – чтобы спастись самому – ему уже не хватило. Коготь чудища вонзился в него.

Неистовый тотчас рубанул по лапе – но плоть твари была словно из камня. Удар другого когтя пришелся почти в лицо, нолдор едва успел отпрянуть, и смертоносное острие скользнуло по мифриловой кольчуге – бесценному подарку Карантира, залогу дружбы гномов Белегоста. После боя Келегорм вспомнит об этом – и не преминет в очередной раз поблагодарить брата… нет, не за дар, а за то, что Мрачный переупрямил Неистового, убедив взять этот доспех.

Но это будет потом, а сейчас почти за каждый удар, нанесенный нолдорами твари, приходилось платить раной кого-то из своих. Райво с разбега вонзил копье в глаз чудищу, но монстр рванулся и древко переломилось. Удар – и тело Райво смято лапой твари.

Мегвен, еще не зная о случившемся с мужем, била из лука – но никак не могла найти уязвимого места на этом теле, словно покрытом броней. В глаз она не могла попасть – мешали свои же, не подпускавшие женщину к оскаленной морде.

…Его просили остаться в стороне – дескать, он никогда не имел дела с такими крупными чудищами, а они разделывались с подобными уже не раз и не два… Он не стал спорить тогда, и сейчас, когда в недвижном еще миг назад лесу яростно металось кровавое месиво из почти неуязвимой твари и израненных нолдор, он рванул из колчана первую стрелу, вторую, третью…

Он расстрелял весь колчан за несколько ударов сердца.

То ли дориатские стрелы были лучше нолдорских, то ли у перворожденного была сила, недоступная младшим эльдарам, а только тварь издохла почти сразу.

Охотники повалились где стояли. Иных била крупная дрожь.

Мегвен держала на коленях труп мужа, не желая поверить в произошедшее.

Те, кто отделался сравнительно легко, начинали спешно перевязывать тяжело раненых. Белег помогал им, чем мог.

Келегорм не возился с бинтами и травами. Переходя от одного раненого к другому, он бесстрастно отсасывал яд, сводил края ран пальцами и на несколько мгновений замирал, своей волей подталкивая замершие было силы пораженного, заставляя заново бороться за свою жизнь.

Белег подумал, что Келегорм сейчас очень похож на собственного деда: Финвэ тоже всегда лечил силой рук, одолевая морок вражьих тварей. Перворожденный хотел было сказать об этом нолдору, но – обоим сейчас было не до разговоров.

– Вот теперь дорогу перенесут все, – от усталости Келегорм говорил резче и суше, чем обычно.

– Все, лорд? – подняла на него безумные глаза Мегвен.

– Прости. Всё, что мы можем сделать для Райво, – похоронить его в Аглоне. Если хочешь.

– Не всё ли равно, где лежать телу? – зло спросила Мегвен.

– Хорошо. Оставим его здесь. Лес сухой, выйдет отличный погребальный костер. Заодно и мелкую нечисть пожжем.

– И это всё, что ты мне можешь сказать?!

– Мегвен! – гневным окриком. – Мне некогда думать о мертвом. У нас ранены все, трое – почти при смерти. Я ничем не могу помочь Райво. Я ничего не могу сделать для тебя. Мое дело – жизнь, а не смерть. Мое дело – они, а не ты. Кстати, что с твоей рукой? дай…

– Уйди!

– Это яд, Мегвен. Дай…

И тут ее обхватили крепкие руки дориатца.

– Достойная воительница слишком много разговаривает, – сказал Белег, кивнув Келегорму: дескать, я держу крепко, ты можешь заняться ее раной.

Мегвен извивалась в их руках, словно ей грозила смерть от того, что рану очистят от яда и помогут плоти зарасти. Потом, осознав свое безрассудство, женщина безучастно замерла, равнодушная к тому, что с ней делают, и покорно позволила наложить травы и перебинтовать.

Келегорм, Белег и несколько легко раненых собрали сушняк, положили на него тело Райво и подожгли.

– Нам будет не хватать тебя, – проговорил лорд Аглона, поджигая костер.

Они ехали небыстро, везя раненых.

– До первой травы, – объяснил Келегорм Белегу. – Земля им поможет. Просто земля – после пыльных камней Нан-Дунгортеба.

Синдар понимающе кивнул.

На северо-западе за их спинами полыхало зарево. Сухой лес хорошо загорается – особенно от погребального костра.

– Мы не в первый раз жжем его, – Неистовый мотнул головой назад, – а он всегда почти тот же. Древние сухие деревья и никаких следов пожара. Может быть, этот лес вырастает сразу мертвым?

Перворожденный вздохнул, не ответил.

Нолдоры спали в высоких росных травах, прижимаясь к земле словно к возлюбленной. Арда принимала в себя их боль, ужас, горе.

Дозорных не выставляли – здесь уже были безопасные места. Впрочем, трое в лагере не спали всё равно: Мегвен, всхлипывающая тихонько – чтобы не разбудить других, Белег, решивший, что хоть один дозорный не помешает, и Келегорм, борющийся за жизнь троих умирающих.

Внешне он не делал ничего – сидел рядом с раненым, держал за руку, иногда пробегал пальцами по его лицу, прикладывал ладонь к груди… Но лицо Неистового было сведено, губы сжаты, и Белег видел, что внук Финвэ сейчас выдерживает битву не меньшую, чем схватка с чудовищем.

Дориатец не решался предлагать помощь, кроме как целебными травами, которые всегда носил при себе. Что жизнь для нолдора – то синдару беда.

Дольше всего Келегорм просидел над Дирнауром – и ближе к утру Белег с удивлением расслышал, как лорд Аглона зло бормочет себе под нос примерно следующее: "В нач-чале был Эру, что в Арде з-з-зовется Ил-ллл-луватар. И пер-рррвыми он создал Айнур, что б-были с ним прежжжжде всего..." Звучало всё это как решительное обещание убить, причем самым жестоким и изощренным образом.

– Уф… – сказал Неистовый, закрывая лицо руками.

– Что? – испугался Белег.

Келегорм покачал головой: дескать, всё в порядке, не волнуйся. Потом повалился в траву.

Синдар подсел рядом, протянул ему флягу.

– Что там? – одними губами спросил нолдор.

– Вода, – улыбнулся Белег. – Вода из родников Дориата. Надеюсь, она не пойдет тебе во вред?

– Давай. То есть… спасибо.

Келегорм приподнялся и стал пить жадно, проливая.

– Выживут? – осторожно спросил Белег, забирая пустую флягу.

– Куд-да они у меня денутся! – усмехнулся лорд Аглона. Эта недобрая усмешка напомнила перворожденному ту необычную речь, и он решился спросить:

– Я слышал, что ты взывал к Эру, но как-то странно…

– Я? К Эру?! Взывал?

– Ну да. Когда лечил Дирнаура.

– А, ты об этом… Я ругался.

Перворожденный посмотрел на него так, будто нолдор только что показал ему, как закрывать глаза ушами... или нечто столь же немыслимое.

– Ругался, упоминая Эру?!

– А что такого? – теперь уже не понял Келегорм.

– Но это… это же… – Белег не мог найти слов для объяснения того, что было ему так же привычно, как дышать.

– Так ты веришь в благость Эру?! – с неожиданной злостью спросил Келегорм. – Веришь – после этих тварей?!

И, не дав дориатцу возразить, заговорил с гневом:

– Благой Эру, о да, как же! Говорят, он позволил Морготу первому спуститься в Арду, – вот уж великое благо! Добрые и милосердные Валары увели эльдар от бед в Аман – и первое, что произошло там, была смерть Мириэли. Благой Край! – отец жил с болью и ненавистью и нас воспитал в ней же. А мудрейший Эру не препятствует освобождению из Мандоса Моргота, благой Эру допускает существование Унголианты и вот этих тварей, которые убивают лучших из нас, а если бы не мы – пожрали бы половину Белерианда, превратили бы Химлад в часть Нан-Дунгортеба! Вот она – благость Эру! Спроси у Мегвен!

Белег положил руку на плечо Неистовому, попытался улыбкой умерить его ярость:

– Ты не понимаешь. Арда – не игрушка Эру, это свободный мир, в котором…

– …в котором негодяй всегда силен и решителен, а добрый мудрец горазд только рассуждать! У Валар был праздник, когда Моргот и Унголианта уничтожили Древа и убили нашего короля! Праздник!! – когда уже всем было ясно, что Моргот солгал, раскаявшись!

– В тебе говорит горе. Но мудрость Эру…

– Где, где она, эта мудрость?! Покажи мне ее! Мудро – допустить Диссонанс в самом начале? Мудро – позволить собственному порождению нарушить свой замысел… говорят, благой замысел, так? Мудро – пустить Мелькора и этих тварей в Арду?!

– Не нам судить о промысле Эру. Он выше и больше…

– Величие Эру, недоступное нам, простым эльдарам! Да, конечно, он велик – только, сдается мне, Моргот тогда, в Начале, просто одолел его, а все высокие слова о свободе и пути Арды – лишь для сокрытия страшной для Светлых истины!

– Ты не причисляешь себя к Светлым?

– Мы прокляты. Тебе это должно быть известно.

– И вы гордитесь этим?

Келегорм его не услышал:

– Наш отец первым заговорил о бессилии Валар. Стихии Мира не рискнули встать на нашем пути потому, что просто испугались нас. Испугались Пламени.

– Ты… действительно считаешь, что Валары испугались твоего отца?

– Так же как Эру был бессилен перед Мелькором!

Белег покачал головой, не зная, как ему отвечать на такое. Заговорил с осторожностью:

– Келегорм. Я невовремя завел этот разговор. Ты измучен – боем, целительством, потерей друга. Ты…

– Хм. Хочешь сказать, я не соображаю, что говорю? Мы можем продолжить наш спор об Эру когда угодно. Я скажу тебе то же самое. Всё, что я видел с рождения, убедило меня: Эру или далеко не благ, или вовсе не всемогущ. Или… говорят, что всё свершается к его славе и любое зло рано или поздно обернется добром. Если так – нам незачем корить себя за Альквалондэ: даже Резня послужит добру. И славе Эру.

Перворожденный спросил с печалью в голосе:

– И ты сейчас говоришь не в сердцах?

– Нисколько.

– Мне страшно, Келегорм. Страшнее, чем перед тварью. Сможешь ли ты одолеть то Искажение, что живет в тебе самом?

– Искажение, – зло усмехнулся тот. – Скажи мне это кто другой, я бы назвал его беспомощным ягненком в стаде, которое пастух гонит – то ли на пастбище, то ли на бойню.

Он посмотрел на Белега и добавил примирительно:

– Что отвечать тебе – я не знаю.

Перворожденный улыбнулся:

– Ничего не отвечай. Просто выслушай. Я не буду даже пытаться опровергнуть твои речи – в спорах ты искуснее моего. Я просто хочу тебе рассказать, как видим Эру мы, не имеющие отца и матери.

Келегорм молча кивнул.

– Представь: ты стоишь в поле в солнечный полдень. Ты щуришь глаза: на солнце смотреть слишком больно. Но и зажмурившись, ты точно знаешь, где именно сейчас солнце.

– Я понял тебя, – согласился сын Феанора. – Но, видно, я стою в этом поле в пасмурный день. Или в безлунную ночь.

Видение третье. Аглон

И вели нас дороги, дороги,

Что казались темней и темней.

Мы пьянели не только от крови

И теряли не только коней.

– А Химлад заметно поскучнел за последние годы, – сказал Келегорм, садясь у костра и беря из рук Дирнаура рог с вином. – Тут уже не поохотишься. Здешние синдары перестали ожидать беды каждый день.

– Я давно хотел спросить тебя, – заговорил Белег, – зачем тебе всё это? Ради заботы о синдарах? не верю.

– А я и не стану убеждать тебя. Просто… понимаешь, я давно смотрю на Химлад как на свою землю. Это не значит, что я здесь повелеваю всем и всеми. Это другое: я не допущу, чтобы по ней разгуливали враги.

Он осушил рог.

– И только? – прищурился дориатец. – Или ты уже и Нан-Дунгортеб счел своей землей?

Келегорм покачал головой:

– Нет, конечно. Просто… отец научил нас всех вечно состязаться с самими собой. Вечно пытаться превзойти себя. Ставить недостижимую цель, достигать ее – и снова, снова… Ни на миг не позволять себе покоя.

– И ты скорее умрешь, чем остановишься? – улыбнулся Белег.

– Разумеется.

– Так куда же Келегорм Неистовый помчится дальше? Какие еще чудища окажутся жертвою его состязаний с самим собой?

Нолдор усмехнулся:

– Ты удивишься: сейчас я возвращаюсь в Аглон.

– Что случилось?

– Ничего, решительно ничего. Просто иногда надо бывать дома.

Он помолчал и спросил:

– Поедешь со мной? Я был бы рад такому гостю.

Белег на миг задумался, потом кивнул:

– Когда приглашает лорд – неучтиво отказываться.

Келегорм прищурился:

– А если приглашает не лорд, а друг?

– Тогда тем более. Я только предупрежу своих.

– Послушай, – вдруг нахмурился Неистовый. – А Тингол не…

– Тингол запретил впускать вас в Дориат, а не нам общаться с вами.

– Белег, скажи честно: Тингол не разгневается на тебя? Если да – не езди в Аглон, я всё пойму и не обижусь. Лишь пожалею, что опрометчиво позвал.

– Мы с Элу как-нибудь договоримся, – улыбнулся перворожденный.

Отряд уже довольно долго ехал по предгорьям. Холмы становились всё выше, появлялись первые выступы скальных пород. Могучая гора, будто страж, высилась у дороги.

– Это Аглон? – спросил синдар.

– Аглон? Что ты… Аглон выше.

Дорога резко пошла вверх. Вдоль нее прятались в зелени жилища многих эльдар, пришедших под защиту могучей крепости.

Обернувшись, Белег увидел долину, нисходящую на десятки лиг к югу, до самого Келона или даже дальше. Покатые гряды зеленых, серых и бледно-голубых холмов, тающих в мареве. Где-то серели косые струи дождя. Где-то, напротив, ярко выделялись солнечные пятна. От бескрайних просторов юга захватывало дух.

Слева синел массив Дортониона. Впереди и справа зоркий глаз эльдара мог различить белые снега Химринга.

– Но где же крепость?

– Она выше в горах. Нам по тропе, – показал Неистовый. – А если захочешь добраться на Химринг – по дороге. Но сам Морозный отсюда не виден; эти белые вершины – только предгорья.

– Ну и предгорья у вас…

Нолдор засмеялся:

– Мы родились и выросли на Туне. По сравнению с ней Аглон – пологие холмы, а Химринг – скальный отрог, не более.

– А как же снега? Сколь я знаю от Элу, в Амане снег только на Ойлоссэ.

– К снегам мы привыкли в Форменосе.

Отшумел пир в честь возвращения лорда, и двое друзей ушли бродить по аглонским горам.

Усевшись на горном склоне, Белег подолгу, не отрываясь, смотрел на бескрайние дали юга и островерхую красавицу-скалу на противоположном краю ущелья.

Неоглядный простор… тишина, только отчаянные кузнечики стрекочут в редких горных травах. И – покой, нисходящий в душу, покой, ничуть не похожий на светлую грезу Дориата. Спокойствие Аглона было сродни сну могучего зверя, дышащего мерно и ровно, усталого после долгой охоты – и в любой миг готового пробудиться и одним ударом лапы сокрушить обидчика.

Не безмятежность, а сила.

– Хорошо у тебя… – выдохнул Куталион.

– Ты никогда прежде не бывал здесь? – спросил Неистовый. – Я думал – вы прошли этими горами во время Великого Похода.

– Нет, наш путь был южнее. Мы избегали гор… из-за орков и не только. Но, даже если бы я и побывал здесь века назад – я не увидел бы этих гор такими. Они – очень ваши, очень нолдорские. Вы их любите, и они меняются вместе с вами. Разве ты этого не замечал?

– Пожалуй. Во всех горах мы ищем или Тирион, или Форменос. Не очертания городов – их дух.

– Да, я понимаю.

Келегорм неожиданно спросил:

– Хочешь, я покажу тебе Тирион?

Белег молча кивнул – и спустя мгновение они оба стремительно ушли в память Келегорма, подобно тому, как два пловца прыгают со скалы в море.

…Тихо журчала вода – то скатываясь по беломраморным ступеням, то собираясь в чаши, то низливаясь широким потоком, то тонкими струйками. Можно было долго-долго идти вдоль каскада вниз – от самого королевского дворца на Коре до зеленых склонов подножия Туны. Темнели сады, где круглый год цвели цветы, сменяя друг друга поочередно. Устремлялись вверх островерхие арки беседок молочно-белого, розового, серо-голубоватого камня. Точеные резные перила изображали переплетенные между собою листья и травы.

У Белега было ощущение, что его ведут по бесконечной лестнице вверх, вдоль каскада, туда, где в матовом свечении мрамора и блеске хрусталя высился дворец.

– Обернись, – сказал незримый спутник, в котором с трудом угадывался Келегорм. Юный мечтатель, так не похожий на неистового охотника.

Белег оборачивается. Перед ним – Благой Край, на сотни лиг. Это было… воплощенным счастьем, других слов перворожденный найти не мог. Земля, не ведающая усталости. Мир, которому не нужен отдых, потому что труд и творчество там – радость.

И надо всем царит ослепительно белый шпиль Ойлоссэ. А у его подножия – две светящиеся точки. Древа. Их видно отовсюду.

Серебряный свет становится ярче, всё белое кажется серебристым, а лестницы снова ведут вверх, мимо садов и зданий, и на широкой мраморной скамье сидит он, в длинных серебристых одеждах… или они просто белые? Его длинные черные волосы не перехвачены ничем – Королю не пристало носить простой обруч, а корону он надевает лишь изредка. Он приветливо наклоняет голову, и…

…Чернота. Ледяные скалы вонзаются в черное небо, словно зубья. Безжалостный блеск звезд.

Силуэт: мрак чернее самой тьмы.

И – гневный крик Короля:

– Не смейте! Он мой!

Они оба очнулись. Аглон, вечер. Кузнечики трещат.

Белег молчал, закусив губу. Келегорм смахнул что-то со щеки… мошка, наверное.

– Прости. Как ни подумаю о нем – всегда вспоминаю.

Перворожденный не ответил.

Нолдор взял его за плечи:

– Прости. Хотел показать тебе Тирион, а вышло…

– Нет-нет, – Белег уже овладел собой. – Ты ни в чем не виноват. Н-не за что простить прощения. Я… я всегда уважал его, хотя… хотя наши пути были различны.

Синдар прошелся, стряхивая пережитой ужас.

– Послушай, Келегорм. Я должен чем-то отдарить тебя. Что ты хотел бы увидеть? Скажи.

Тот пожал плечами:

– Не знаю. Впрочем… я не спрошу тебя ни о землях, ни о временах, ни об эльдарах – покажи мне то, что ты любишь так сильно, как я люблю навек оставленный нами Тирион.

– Нет ничего проще. Гляди.

…Серебристый туман Завесы. Для дориатца это не морок, а череда светлых видений: призрачные лица, деревья, аркады… Шелест листвы – уже реальной, зеленой. Буки и клены, могучие дубы и стройные ясени, серебристые осины и белоствольные березы. Дорога идет берегом Эсгалдуина, ивы склонились над рекой и полощут в ней свои косы.

Вдали высятся исполинские деревья. «Меллорны», – догадывается Келегорм, хотя он никогда прежде не видел их в Белерианде.

И вот перед ними… холм, поросший лесом? замок? Где кончается скала, увитая плющом, и начинается рукотворная стена? Где зелень растет сама, а где ее искусно направили умелые руки? Здесь нет резьбы, нет орнаментов, без которых не мыслит красоты нолдоры, – здесь лишь рисунок природных линий, но он ярче и выразительнее естественного.

И еще – влажная тишина, иначе не назовешь. Сон и дремота. Лориэн… но не мир видений, а дивная греза наяву. Греза о том, что в мире нет войн и убийств, нет ненависти и вражды, нет ярости и гнева, а есть лишь счастье и покой, покой, поко…

– Я чуть не уснул в твоем Дориате, – беззлобно усмехается Келегорм. – Сразу видно, что тут королева – майэ Ирмо. Хотя ваша идея сделать лес естественнее самой природы мне понравилась. Надо будет братьям рассказать… Но вот чего я не пойму: как ты живешь в этом сонном царстве?

– Как живу? – улыбается Белег. – Вот, смотри, как я живу.

…На развилке ветвей листва была гораздо гуще. По нижним веткам можно было легко взобраться – будто по лестнице, а дальше ты оказывался в листве… то есть в отверстии в полу.

Пол был сплетен из веток. Из живых, зеленых веток. Стены и потолок – из них же. Идешь по этому странному дому, и ноги по щиколотку утопают в зеленых побегах. Стены тоже густо поросли живым ковром.

В этом странном доме – стол, кресла, полки… но только ни один из них нельзя подвинуть: всё это – часть дерева. Всё сплетено из живых, зеленеющих ветвей.

И всё изрядно заросло за то время, что хозяин отсутствовал.

– Ты сделал всё это сам?!

– Ну да. Что в этом удивительного? Ваша стихия – камень, наша – живое дерево.

– Конечно, понимаю. Но скажи – неужели твой дом пустует, когда тебя нет?

– Мне не на кого оставить его. Мои друзья выезжают за Завесу со мной.

– У тебя нет ни жены, ни невесты?

– Нет, – Белег пожимает плечами. – Может быть, я слишком люблю Дориат, чтобы в моем сердце осталось место и на одну-единственную.

Келегорм молча кивает.

Синдар вопросительно смотрит на него:

– А ты? Почему не женишься ты?

– Сейчас? Сам понимаешь: война.

– Ну и что? Ручаюсь, в тебя влюблено немало девушек. Я видел твоих воительниц. Что, все до одной замужем? Не верю. А для них ты наверняка…

– Перестань. Откуда вдруг такая забота о моем браке?

Белег кладет свою ладонь поверх его:

– Я объясню. И – постарайся понять меня. Я всё-таки старше не только тебя, но и твоего отца.

– Я слушаю.

– Келегорм, много десятилетий мы охотимся вместе. Я сотни раз видел тебя в бою. Ты яростен, словно пытаешься освободиться от чего-то – и не можешь. Ты не чудищ бьешь – ты рубишь и рубишь те узы, которыми опутан с детства. Ты сам говорил, что вырос в ненависти и боли, – и именно это ты хочешь уничтожить. И не можешь, потому что не схваткой освободиться от ненависти. Ты ждешь любви. Ты ищешь ее. И если бы ты ответил… да просто заметил бы чувство хоть одной из…

– Хорошо. Я объясню, – Келегорм нахмурился. – Белег, я не слепец. Я замечал… притворялся, что ничего не вижу. Мне мало любви, перворожденный. Мне нужно большее. Я не хочу терпеть рядом с собой женщину просто потому, что она любит меня. Ради жены мне придется жертвовать своей свободой – хотя бы частью ее, и я не согласен на это.

Он помолчал и добавил:

– Разве только… если бы она не просто любила меня. Если бы она любила свободу так же сильно, как я. Воительница или нет – неважно, но не влюбленная и милая, а дерзкая и решительная. Такая, чтобы была готова пойти со мной хоть в пасть к Морготу… Впрочем, соберись я в пасть к Морготу, я бы такую жену запер бы на три замка… А она бы всё равно сбежала, чтобы быть рядом со мной, особенно в смертельном риске!

Он рассмеялся и договорил:

– Я не встречал такой девы, Белег. Может быть, ее и на свете нет. Наверное, я влюблен в мечту…

Дориатец нахмурился, размышляя. Да, столь решительной девы он не знал. Но та, о ком он сейчас думал, была похожа на птенца орла – в яйце. Почти невозможно угадать, что таится под ровной и гладкой скорлупой. Милое дитя – и не более. Еще не распустившийся цветок. Душа, еще не осознавшая саму себя. Но Перворожденный ощущал, что рано или поздно эта девочка разобьет скорлупу, и вот тогда…

Белег отчетливо понял, что мечтает поженить лорда Аглона и принцессу Дориата. «Он бы помог этому птенцу войти в мир и расправить крылья. Она бы помогла Неистовому снова стать Благородным. Если есть во всей Арде пара, которую Единый предназначил друг другу, то это – Келегорм и Лучиэнь».

С уст Белега уже готово было сорваться «я знаю такую девушку, о которой ты говоришь» – но дориатец вовремя представил себе свой грядущий разговор с Тинголом. «Сказать ему, что нолдор, сын Феанора, обагренный кровью тэлери, – это подходящий жених для его дочери?! А если… не спешить? Убедить Элу позволить Келегорму приехать ко мне… не в Менегрот, а в мое гнездо? Дать ему увидеть Лучиэнь? Если я прав и если они – пара, то им хватит и одного взгляда… Да, но что потом? Тингол не простит Келегорму Альквалондэ, а Келегорм не простит ему этой гордости…»

Белег молчал, с отчаяньем понимая, что – не судьба. Брак Келегорма и Лучиэни невозможен.

А как хорошо бы было…

Вечер. Пир. Песни.

Хозяин и гость сидели поодаль, не принимая участия в общем веселье. Друзьям хотелось наговориться впрок – пока есть возможность.

– А где Мегвен? – спросил Белег, долго и безуспешно разглядывая собравшихся.

– Она оставила нас, – вздохнул лорд Аглона.

– Погибла?!

– Нет, нет. Просто забрала дочь и уехала куда-то на юг. Кажется, в Оссирианд. Я не знаю.

– У них с Райво была дочь?

– Да… И Мегвен сказала, что потерять и отца и мать – это слишком для ребенка.

– Понимаю.

– Я… я пытался ее удержать. Просил остаться в Аглоне. Говорил, что больше никогда не пущу на охоту. Но она…

Дориатец кивнул, ответив не словами, а волной сочувствия.

А кто-то из воинов тем временем пел:

Под чужим недобрым небом

Нам цена невелика.

Вы ушли в такую небыль,

Что могилы не сыскать…

– Для меня всегда было загадкой, как воительница может печь хлеб, – проговорил Белег позже. – Но в ее лембасе было такое тепло… Видно, она сильнее многих стремилась к мирной жизни.

– Потому и стала воином, – кивнул Келегорм. Потом усмехнулся: – Не странно ли, что мы говорим о ней – живой, будто о погибшей?

Тем временем хор гремел:

…Не станет нас – и мир не обеднел.

Мы не стремимся умереть,

Но мы привыкли к слову смерть,

Страшнее оказаться не у дел!

– Мне стыдно, что я – неучтивый гость, – вздохнул Белег.

– Что случилось?

– Ничего, просто я никогда не смогу ответить на твое гостеприимство тем же.

– Не самая большая потеря в моей жизни, – дернул углом рта Неистовый. – Не переживай. Ерунда.

– Ерунда? Ненависть Элу к вам я бы не назвал ерундой.

– Ненавистью больше, ненавистью меньше, – отмахнулся Келегорм. – Что ж, я никогда не приеду в Дориат.

– Элу никогда не простит вам Альквалондэ, а вы никогда не признаете это своей виной…

– Виной, говоришь? – прищурился Неистовый. – Да, виной это я не считаю. Бедой, горем – но не виной. Послушай меня – и постарайся понять нас. Ты же не Элу Тингол.

И песня эхом отражалась от стен:

На моем клинке не прочитана вязь,

Перепуталась нить – только не порвалась.

На клинке узор из кровавых полос –

Три столетья с лишним, так повелось!

– Да, мы силой захватили корабли. И в этом было мало хорошего. Да, при этом мы убили или ранили многих тэлери. И это было еще хуже. Но ведь мы начали не с нападения – с просьбы. И корабли нам были нужны – для праведного дела.

– Можно ли мостить путь к правде – убийством? – глухо спросил перворожденный.

– На словах – конечно, нельзя, – пожал плечами Келегорм. – Но у нас не было выбора. Когда Ольвэ отказал нам – иначе мы уже не могли поступить. И тэлери – я хорошо понимаю их. Не согласившись отдать добром, они тем более не хотели отдавать, когда мы напали. Безумная беда, когда сочувствуешь убитым тобой…

– Не знал, что ты – так…

– Я вот что тебе скажу. Резня в Альквалондэ – ужасное преступление, за это было проклятие Мандоса, ненависть Тингола и тому подобное. Но ведь убито было не так уж много, и – только державшие оружие. Но нас за это все называют самыми злыми словами. А когда я со своей дружиной уничтожал орочьи поселения в этих горах – всех, до последнего младенца, не различая мужчин и женщин, воинов и нет – никто не осудил нас. А разница?

Келегорм засмеялся, не разжимая губ.

– Точнее, разница как раз есть! – зло добавил он.

– Но тэлери не сделали вам ничего дурного… – попытался возразить Белег.

– Вот тэлери-то нам дурное и сделали! они отказали в просьбе, хотя знали о нашем горе. А орки этих гор – они нам не навредили ничем. Не успели, не смогли. Да, от них натерпелись вы, синдары, но мы перебили этих тварей отнюдь не из мести за ваши тяготы.

Перворожденный молча покачал головой.

Келегорм решительно продолжал:

– Вот я и хочу сказать тебе: великий подвиг отличается от подлого убийства отнюдь не причиной битвы и не числом трупов. Он отличается только одним: судьями. Если судья скажет: убили моего друга или, упаси Эру, родича – убийца будет проклят во веки веков. Если судья скажет: убили моего врага – то убийцу назовут героем.

– Иногда мне страшно слушать тебя, – проговорил Белег. – Неужели для тебя нет разницы между убийством эльдара и убийством орка? Неужели ты утратил способность различать Свет и Тьму?

– Тьма была убийцей нашего короля, а Свет – причиной этого, – жестко ответил сын Феанора. – Так в чем разница между ними?

И словно подхватив последние слова лорда, аглонцы пели:

То ль богам войны молиться,

То ли войны проклинать,

Только длинной вереницей

Всё идет за ратью рать

Умирать.

Белег зажмурился, сжал кулаки и резко выдохнул:

– Ты ошибаешься. Ты лишь на словах утратил различие Тьмы и Света. Ты говоришь: для тебя нет разницы между эльдаром и орком – но на самом деле это не так. Говори что угодно – но ты бьешься против Тьмы и ради Света. Я сотни раз видел тебя в бою. Я знаю, кого ты выбираешь себе во враги.

– Не стану спорить с тобой, – примирительно улыбнулся тот, кого некогда звали Учтивым.

Белегу отчаянно не хотелось уезжать из Аглона. Перворожденный явственно ощущал: останься он здесь – ему удастся стать опорой Келегорму в его метаниях. Именно тут, в спокойной жизни крепости (насколько жизнь Аглона можно назвать спокойной), а не в бесконечных охотах, когда Неистовый топит в крови чудищ свою тоску и боль.

Но уезжать было надо.

…Они ехали шагом. Вдвоем. Был вечер, тучи пасмурного дня медленно расходились, и на западе разгоралось зарево. Синдар и нолдор, глядя на закат, видели совершенно разное. Для Келегорма алые просветы меж тучами были ранами – той незаживающей раной, которую в далеком Амане нанесли их народу; а зарево… Лосгар, вечно полыхающий Лосгар.

Для синдара же это была просто изумительная красота. Он придерживал коня, чтобы полюбоваться, как далекие, дальние и почти совсем неразличимые горы из серо-голубых становятся сиреневыми, а потом – розовыми, светло-оранжевыми, бледно-алыми… Это было чудо, недоступное жителю лесов. И как любое чудо – оно длилось лишь несколько мгновений.

Пик утеса на пару шагов загородил всадникам закат – но уже не было ало-оранжевого сияния, лишь лиловые сумерки.

Видение четвертое. Менегрот

Мы себе придумаем праздники,

А за нас решает война.

– Белег.

Одного этого негромкого обращения было достаточно, чтобы Куталион мог отчетливо предсказать, о чем с ним хочет поговорить Тингол.

Собственно разговор был уже излишним: Белег твердо решил, что против воли Элу он не пойдет. Это не раз и не два было обговорено с Келегормом, который каждый раз прощался с дориатцем как навсегда – и отнюдь не потому, что Куталион мог погибнуть.

– Белег, понимаешь ли ты, какой опасности подвергаешь себя – и всех нас?

Но не попытаться переубедить Тингола следопыт не мог.

– Элу. Я знаю, что они – прокляты. Я видел это Проклятие во плоти. Искажение, которое живет в нолдорах – в лучших из них! – страшнее, чем все рассказы о Резне в Альквалондэ.

Он взглянул королю синдар в глаза и продолжал:

– Но, Элу, я чувствую, я знаю: они борются с Искажением в самих себе. Без помощи извне – Искажение победит. Но я все эти века пытался помочь им… и мне кое-что удалось.

– Постоянно рискуя жизнью.

– Элу, стараниями дружины Келегорма Химлад стал безопасным.

– И поэтому вы теперь заезжаете в самое сердце Нан-Дунгортеба?

– Что в этом дурного? Мы убивали чудовищ, которые…

– Которые не угрожали никому из эльдар. Ты – воин Дориата – рисковал жизнью заодно с этим… н-нолдором! – последнее слово Тингол выплюнул, как ругательство. – Ты нужен Дориату, а стал безрассуден, стал искать бессмысленных подвигов.

– Элу, – тихо сказал Белег, – ты мой король, и ты вправе мне запретить покидать пределы Дориата. Я не стану перечить твоей воле. Но об одном прошу тебя: не…

Он чуть не сказал: «не оскорбляй моих друзей», но понял, что это будет чересчур.

– …не суди мои поступки.

– Послушай меня, Белег… – услышали они мелодичный голос Мелиан.

Королева приблизилась к ним, окутанная серебристыми туманами, будто тончайшей тканью. Капельки росы блистали в ее волосах ярче алмазов, а под ногами майэ Ирмо, казалось, не гнутся травы.

– Белег, я вглядывалась в твою судьбу и скажу тебе: следующая твоя встреча с Келегормом станет причиной гибели вас обоих.

– Ты слышал? – резко спросил Тингол. – Я не допущу, чтобы…

– Моя королева, ты хочешь сказать, что мы с сыном Феанора убьем друг друга? – переспросил Куталион, с дрожью понимая, что подобное вполне возможно.

– Нет, Белег. Ни один из вас не нанесет другому смертельной раны, и всё же – каждый погубит другого.

Следопыт опустил голову. Говорить стало не о чем. Осталась лишь одна просьба:

– Мне нужно… предупредить Келегорма, чтобы не ждал меня к охоте. Я только выеду за Завесу – он услышит мое осанвэ.

Тингол и Мелиан не стали возражать: им лучше лучшего было известно, что ничья мысль не могла проникнуть через чары владычицы Дориата. А позволить Белегу попрощаться с этим более чем неподходящим другом… вообще-то, лучше обойтись без этого, но раз Куталион так переживает….

– Пр-роклятье! – Келегорм швырнул кубком о стену.

– Что случилось? – встрепенулся Дирнаур.

– Белег. Перворожденного заперли в этом треклятом Дориате, словно нашкодившего мальчишку. У Мелиан и подходящее пророчество нашлось: дескать, если пай-мальчик Белег еще раз увидит своего плохого дружка, то Эсгалдуин потечет вспять, все меллорны превратятся в колючие кусты, на голове у Тингола вырастут три зеленых уха и произойдут не менее ужасные вещи! Например, синдары когда-нибудь перестанут ненавидеть нолдор, а нолдоры – презирать синдар. Поистине, это чудовищно и допустить такой катастрофы никак нельзя! Поэтому нашего Белега усадили под деревце, сунули ему в руки арфу, надели венок и велели пребывать в бл-лагости!

Последнее слово прозвучало как чернейшее ругательство.

– И… что теперь? – проговорил Дирнаур.

– Что? На охоту едем, что еще! Только на стрелы Куталиона больше рассчитывать не придется.

Видение пятое. Нарготронд

Нет империи, нет цели,

Нет надежды…

Следы вели в Нарготронд. Это было замечательно. Это означало, что бедная девочка точно в безопасности.

Белег гнал коня. Всё было ясно и, кажется, благополучно. Можно облегченно вздохнуть – впервые за эти дни.

Совсем недавно – и, кажется, вечность назад, – посеревшее лицо Тингола, его обезумевший взгляд: «Найди ее! Верни мою деточку!» Потом долгое блуждание в Завесе, напряженный поиск – не выхода из Дориата, нет – поиск того пути, которым прошла Лучиэнь. Потом – скачка по следу, когда галоп сменялся пристальным разглядыванием следов, и снова вскачь, и снова склоняться над смятыми травами…

А дальше – самое страшное. Следы волколаков. И – запредельным счастьем – трупы тварей. Отпечатки копыт. Следы когтей огромного пса, так хорошо знакомого Куталиону.

Картина боя была перед следопытом как живая.

«Он спас ее. Он был с Хуаном – и еще с кем-то. Неважно. Он отвез ее в Нарготронд. Какое счастье. Мы вернем нашу девочку в Дориат, и уж больше я ее не выпущу. Сам буду стеречь».

– Мой лорд, этот синдар хочет видеть тебя.

– Келегорм!

– Здравствуй, Белег.

Что-то насторожило следопыта в том, как прозвучало это холодное «здравствуй».

Келегорм сидел в кресле, неподвижный, бледный и… чем-то неуловимо напоминающий Тингола. «Серое отчаянье. Серое безумное отчаянье» – невольно подумалось перворожденному.

– Я… рад снова видеть тебя, – сказал Белег, понимая, что говорит не то… и не зная, как ему говорить с лордом Аглона… то есть уже не лордом. Точнее – не Аглона.

Губы Келегорма дрогнули в усмешке:

– Тингол и Мелиан выпустили тебя? Не ждал.

– Я поскакал за…

– …за вашей принцессой, понимаю.

– Она..? – напряженно спросил Белег.

– Она здесь, – кивнул Келегорм. – У меня.

И это холодное «у меня» заставило Куталиона напрячься так, как бывало в оглушительной тишине Нан-Дунгортеба, когда не знаешь, откуда ждать врага – и ждешь его отовсюду.

Лорд нолдор встал:

– Я ждал кого-то из Дориата. Правда, не думал, что это будешь ты. Но так даже лучше. Вот, – он протянул Белегу свиток.

– Что это?

– Мое письмо Тинголу. Я требую Лучиэнь в жены.

Пол закачался под ногами синдара.

«О Эру, за что?! Я мечтал увидеть этих двоих супругами, но… не так! Это злая насмешка судьбы… почему?!»

– П-почему, Келегорм? – срывающимся голосом спросил он.

Тот развел руками:

– Думаю, ты слышал о наших потерях. Мне нужно новое войско. В Дориате оно есть. А у меня – дочь Тингола.

– Но… ты собираешься жениться…

– А как иначе я его получу?

– Но… она?..

– Не волнуйся. Я не слишком буду докучать ей своим обществом. Обещаю.

– Келегорм, мне страшно слушать тебя… – прошептал Белег.

Эту фразу он прежде говорил много раз, и тогда они меняли тему разговора. Их споры были далеки от поступков. И вот – дела Неистового совпали с его словами.

– Страшно слушать? – Келегорм прищурился. – Нолдоры, заживо горящие в огне Браголлах, – это было гораздо страшнее. Белег, у меня нет выхода.

– Как не было его в Альквалондэ? – глухо спросил тот.

– Да, – совершенно невозмутимо кивнул лорд нолдор. – Как не было его в Альквалондэ.

Дориатец зажмурился. Келегорм ждал, потом спросил:

– Так ты отвезешь мое письмо? Или мне искать иного гонца?

Тот проглотил комок в горле:

– Ты позволишь мне поговорить с ней?

– Ни в коем случае.

– Почему?!

– Потому что я хорошо знаю тебя. И вижу, что ты приложишь все силы, чтобы этой свадьбы не было. Даже не надейся увидеть Лучиэнь. Ее хорошо охраняют.

Куталион поднял голову, посмотрел Неистовому в глаза и произнес негромко и четко:

– Ты прав, лорд нолдор. Я приложу все силы, чтобы этой свадьбы не было.

Келегорм ответил ему безмолвной усмешкой.

Видение шестое. Водопады Эсгалдуина

…А исход войны решает

Человеческий ресурс.

Он пытался заставить себя испытывать какие-то добрые чувства к этому адану. Не получалось.

Да, он отмечен высокой судьбой – более светлой, чем они все. Да, он много больше, чем адан. Да, его любит их принцесса. Да, он совершил немыслимое… Да, да, да.

За всё это можно уважать. И Белег его, несомненно, уважал. И – испытывал непонятное для эльдара чувство, которое сам Берен назвал бы просто: «терпеть не можешь».

С прихода этого адана пошла череда бед – для Дориата и самого Белега. Начиная с побега Лучиэни и заканчивая нынешним вторжением Кархарота. Никогда в Огражденном Королевстве не случалось ничего подобного. А Белег – он потерял ближайшего друга. Потерял не в бою.

И всё, что осталось от былой дружбы, – это валинорский пес. Отрекшийся от Келегорма так же, как и Белег.

Одна потеря на двоих.

– Лучше бы мне стоять у его погребального костра, – сказал Куталион, ероша шерсть Хуана.

Пес рыкнул, соглашаясь. «Лучше. И нам, и ему. Он стал чудовищем страшнее тварей Нан-Дунгортеба».

– Я начинаю понимать его, Хуан. Понимать его стремление бить тварей, раз уж нельзя дотянуться до главного врага. У нас есть Кархарот. С ним нужно расправиться. А битва – это забвение. Хоть ненадолго.

Снова согласное рычание.

– Я всё думаю, Хуан: а если бы тогда я не принял бы запрета Тингола, если бы был рядом с ним и в Браголлах, и потом… изменилось бы хоть что-нибудь? Смог бы я помочь ему?

Он снова потрепал пса, на сей раз притихшего.

– Молчишь? Не знаешь? Вот и я не знаю.

Пес глухо зарычал и выскользнул из-под руки синдара. Со времен Аглона у него был проверенный выход из любой тоски – своей ли, хозяйской: битва.

Хуан скрылся в кустарнике, где, кажется, затаился Волк Моргота.

…Начало схватки Белег позорно пропустил. Мрачные мысли притупили его внимание, и первые несколько мгновений бой кипел без него. А потом… потом всё было кончено.

Умирающий Хуан. Умирающий Берен. Тингол, которого этот адан успел закрыть собой.

И – мертвый Волк.

Маблунг, деловито вспарывающий брюхо Кархарота.

Сильмарил.

«– И вы действительно поклялись преследовать любого?

– Да, Белег.

– Но почему? В чем ценность Сильмарилов для вас? Для Феанора – это одно, но для вас? Не станете же вы утверждать, что они – часть души каждого из его сыновей?

– Мы слишком многое потеряли из-за них. Всё, чем дорожили. А потом и отца… Если не ради возвращения Алмазов, то зачем нам жить? У нас больше нет ничего.

– Но… вы все мастера, каких не видело Эндорэ. Зачем превращать себя в безумных мстителей?

– Белег, чтобы творить, мало искусных рук. Нужна душа, открытая миру. А наши души – мертвы. Мы пали первыми жертвами Альквалондэ. Мы сгорели в пламени Лосгара.

– Не верю. Ты лжешь самому себе.

– Ты забыл добавить свое обычное "мне страшно слушать тебя"».

– Элу, не прикасайся к Камню! Не надо, прошу тебя!

А Хуан – мертв. Не хватило сил у израненного тела? Или – у измученного духа?

Видение седьмое. Завеса

Я же спорил с судьбой капризною –

У нее опять не сезон

– Брат, посланцев в Дориат возглавлю я.

– Ты?! Келегорм, это пока еще посольство, а не война!

Это «пока еще» очень понравилось Неистовому, но он не стал обращать внимание Маэдроса на невольную оговорку.

– Брат, я почти уверен, что навстречу нам отправят Белега. Он многое знает о нас. Мы договоримся.

– С бывшим другом договориться труднее, чем с врагом. Не езди, брат.

– Поеду. Я знаю каждый куст на границе Дориата…

Келегорм не договорил: «И хочу разведать другую сторону этой границы. Пока это еще посольство, хм».

На синдарские посты он выехал быстро. Почти все дозорные были известны ему.

С недобрым весельем Келегорм наблюдал, как старые знакомые делают вид, что не знают его. Одни скрывали гнев, другие – смущение, третьи хотели бы заговорить, но не решались.

– Мой старший брат и лорд посылает письмо вашему королю. Мы хотели бы переговорить с ним с глазу на глаз, но, зная ваши обычаи, не настаиваем на этом.

Гонец умчался, Келегорм велел нолдорам разбить лагерь, причем ему – лорду! – в кои-то веки поставили большой и красивый шатер. Куда Келегорм и удалился величаво – ожидать ответа Тингола.

Ночью он выбрался бесшумной тенью. Никто не ждал этого, никто не увидел его. Несколько десятков шагов, от дерева к дереву – и вот она, Завеса. Серебристый туман на опушке густого леса.

Успокоиться. Не думать о войне, о Сильмариле, о Тинголе. Нет сомнений, что врага это не пропустит. Думать… о садах Ирмо. Вспоминать, как бродил там. Давно когда-то. Как сидел на поляне, где ковер из цветов скрыл тело Мириэли. Идти в тумане Дориата так, как шел в зыбкой грезе Лориэна…

…Он очнулся на опушке. Чуть южнее тех мест, где пытался войти.

Большого труда стоило скрыться от дозорных синдар: заметь они его – это было бы позором.

Итак, затея не удалась. Дориат действительно неприступен.

Жаль. Оч-чень жаль.

В тумане Завесы показались очертания всадника, Келегорм вышел из шатра и увидел… Маблунга.

С досады он закусил губу. Мало того, что одолеть Завесу не удалось, – так и с Белегом не поговорить.

Маблунг спешился. Гордый, величавый, даже, пожалуй, высокомерный.

Келегорм ответил на это холодной усмешкой. «Это пока еще посольство, а не война. Пока еще».

– Мой король удивлен и разгневан тем, что ты, оскорбитель Лучиэни, осмеливаешься являться к границам Дориата!

Лорд нолдор скрестил руки на груди: дескать, говори-говори, я слушаю…

– Вы безумны, требуя у нас Сильмарил. Он оплачен страданиями Лучиэни и кровью ее мужа. Он по праву принадлежит Дориату.

Келегорм понимающе наклонил голову: да-да, конечно.

– И запомни, сын Феанора: лишь случай уберег нолдор от войны с Дориатом, которую мой король был готов начать, когда ты, похитив Лучиэнь, не уберег ее!

– Случай, говоришь? – осведомился Келегорм. – Не знаю, что это был за случай… и расспрашивать некогда… а жаль. Только одного я боюсь, Маблунг…

– Боишься? – переспросил сбитый с толку Перворожденный.

– Боюсь. Боюсь, что когда нолдоры соберутся на войну с Дориатом, этот таинственный случай не поможет вам.

– Ты угрожаешь нам?

– Я… боюсь, – насмешливо развел руками Неистовый. – О моих страхах многое знает Белег. Я бы советовал тебе и твоему королю хорошенько расспросить его. О нашей Клятве. О Сильмариле.

– Вы никогда не получите его!

– Боюсь, – со всё той же усмешкой повторил Келегорм, – что ты ошибаешься. Оч-чень сильно боюсь…

– Уезжай прочь, – сквозь зубы процедил взбешенный Маблунг. – Ты посланец, и я не могу вызвать тебя на бой, но если мы встретимся на ничьей земле, то я…

– То ты попытаешься убить меня в честном поединке, – кивнул Неистовый. – Хорошо. Договорились. И земля вполне может быть вашей – когда мы придем за Сильмарилом.

Бледный от ярости Маблунг не ответил.

– Не обещаю скорой встречи, – холодно улыбнулся Келегорм, – у нас начинается война с Ангбандом. Вам, синдарам, этого не понять: ни один из вас не рискнет выйти в настоящую битву. Ну а после войны мы увидимся. Если, конечно, вы не передумаете и не отдадите нам Алмаз Феанора.

Видение восьмое. Нирнаэт Арноэдиад

Мы не стремимся умереть,

Но мы привыкли к слову смерть –

Страшнее оказаться не у дел.

– Мой Король, на эту войну выйдет весь Белерианд. Негоже Дориату оставаться в стороне.

– Соскучился по своему нолдору?

Белег бледнеет и глухо спрашивает:

– Элу, за что ты оскорбляешь меня?

Тот растерян, не ожидал подобного ответа – и вовремя заговаривает Маблунг:

– Элу, я тоже прошу: отпусти нас. Чтобы злые языки больше не смели говорить, что ни один из синдар не осмелится выйти в битву.

– И кто же тебе сказал подобное? – щурится Тингол.

Маблунг молча разводит руками: дескать, догадаться нетрудно. Белег отвечает тяжелым вздохом.

– Хорошо, – кивает король Дориата. – Ступайте, но помните: вы нужны Дориату. Вернитесь живыми. Прошу вас.

Дорогу к Фингону они представляли, конечно, – но довольно смутно. Так что следопыты привычно искали путь не глазами, а чутьем – не столько следы на земле, сколько обрывки мыслей, чувств, порывов. Это был простейший способ найти дорогу в Хифлум.

Сосредоточившись на отзвуках нолдорских мыслей, Белег не учел, что этим он отлично слышен сам.

Знакомое осанвэ его будто обожгло. Привычный тон – дерзкий, радостный. Будто ничего и не происходило:

«Белег! Так ты решил не отсиживаться за Завесой! Рад, что ты с нами».

«Я не с вами! Никогда мне не будет по пути с тобой!» – гнев, на который Куталион был почти не способен, овладел им.

Он почувствовал, что Келегорм смеется. Потом услышал мысли былого друга, ничуть не смущенного этой вспышкой ярости:

«Хорошо-хорошо, не стану спорить. Всё равно – я очень рад, что ты вышел в эту битву. Пусть ты и не с нами».

«Мне не о чем с тобой говорить!»

«Ладно, Белег. Доругаемся после сражения. Удачи тебе!»

«Тебе, сын Феанора, я удачи не пожелаю!»

Фингон принял их учтиво, поблагодарил, что Дориат прислал столь славных воинов, – после чего отправил их к лучникам и забыл о синдарах. Белегу большего было и не надо: он отвык от больших боев. Впрочем, на его счету была всего одна настоящая битва, остальное – быстрые схватки, и только.

Размах сражения его ошеломил. Сотни эльдар, тысячи орков; армии, как морские валы, катящиеся сначала на север, а потом – в жутком, кровавом отливе – назад, на юг. Битва, не прекращавшаяся ни днем, ни ночью – в темноте орки свирепели, а днем нолдоры не желали щадить врагов.

Позабыв об усталости, не считая смены дня и ночи, почти не понимая нолдорских выкриков о безумии Гвиндора, о предательском промедлении Маэдроса, Белег и Маблунг шли в отряде лучников, не обращая внимания на мертвые тела под ногами, а если и опуская взгляд – то лишь затем, чтобы выдернуть из трупа стрелу – пригодится. Колчаны не бездонны.

Двое дориатцев берегли по связке белых стрел, предпочитая нолдорские, сделанные наспех – зато в огромном количестве. Смятенные в этом хаосе битвы, не понимая, кто же одерживает верх, они всегда ясно видели предводителей отрядов Врага – и били без промаха.

Слишком поздно стало ясно: окружены. И стрелы кончаются.

Белег рассмеялся, став в этот миг донельзя похож на того, кого уже не звал другом, – яростный смех бесстрашного смертника. Он взялся за дориатские стрелы, которыми некогда уничтожал самых могучих тварей. Незачем беречь белооперенную смерть. Вот он – тот самый крайний случай. Настал.

И, кажется, не удастся сдержать слова, данного Тинголу: они не вернутся.

…Он стрелял неспешно, выбирая самых опасных орков. Открытое лицо – этого достаточно, чтобы враг был обречен. Битва кипела, а двое лучников стояли спина к спине и стреляли, твердо зная, что последняя стрела – это смерть их самих. Их зарубят, когда колчаны опустеют. Дориатские мечи не прорубали орочьи доспехи.

Дюжина стрел до смерти. Десяток. Полдюжины…

…и тут затрубили рога. Тургон пробился к брату.

Почти не потрепанная битвой армия. Для дориатцев это значит – непочатые связки стрел. Подлинное счастье в кровавом кошмаре боя.

Так умирающий от жажды радуется кувшину воды.

– Уходите, – сказал им Фингон. – Войска отходят, ступайте с ними. Если орки еще раз вздумают окружить – я рассчитываю на вас. Стрел теперь хватит, ведь так?

– А ты? – спросил Белег.

– Это не ваше дело! – отрезал Верховный Король Нолдор.

«Вернитесь живыми. Прошу вас».

Замыкая отступающий отряд, Белег заметил среди остающихся невысокого, но могучего и яростного адана. Услышал его имя – Хурин. Поигрывая огромной секирой, этот человек с безумным весельем в глазах ждал приближения врагов. «Как могут они, смертные, так радоваться гибели? Или в том и дело, что для них смерть неизбежна и потому не страшит?»

Но тут накатила новая лавина орков, и стало не до размышлений. Засвистели стрелы арьергарда отступающих, а где-то там, откуда не выйти живым, засверкала секира Хурина и загремел его боевой клич.

Видение девятое: Турин

Но не мною вы были преданы

Четверть века тому вперед.

Он привез этого мальчишку на своем коне – нехитрый способ пропустить человека сквозь Завесу. От усталости маленький адан едва держался, но гордо вскидывал голову и вел себя так, будто он прямо сейчас способен догнать скакуны, мчащегося галопом. Точно так же гордо смотрел на орков его отец, уверенный в том, что он сразит и самого Моргота, – если Враг осмелится выйти на поединок!

Белег был готов к нелегкому разговору с Тинголом, он собрался убеждать и упрашивать короля оставить этого мальчика в Дориате… но тот согласился на удивление быстро и даже предложил следопыту съездить в Дор-Ломин за матерью маленького Турина. Дальняя родственница Берена – и этим всё сказано.

Дорога на северо-запад – через тревожное пограничье, а потом и просто – по захваченной стране. Пешком и часто – ползком, затаиваясь совсем рядом с орками или вастаками, напряженно думая о том, как же он поведет в Дориат мать и сестру Турина. Но до этого еще далеко, сначала – добраться до них.

Морвен не удивилась, увидев перворожденного. Спокойная и властная, даже в нынешнем одиночестве и бедности, она бесстрастно ответила ему, что не покинет родных мест. И Белег понял: спорить бесполезно.

– Ты видел, как погиб мой муж? – невозмутимо спросила она.

– Госпожа, когда мы отступали, он еще бился, – отвечал Белег, с ужасом ожидая вопроса, почему они посмели отступить.

Но Морвен не задала его.

Как сказать мальчишке, что ездил за его матерью и сестрой, а вернулся – со шлемом? Но юный Турин воспринял это спокойно, обрадовался шлему словно…

…словно сыновья Феанора – Сильмарилу, – возникло непрошеное сравнение.

– Моя мать не боится жить среди вастаков! – гордо заявил Турин. – Когда я вырасту, я приду в Дор-Ломин и перебью всех слуг Моргота, кто не успеет удрать! А меня она узнает по этому шлему!

Белег молча кивал. Отчаянная дерзость сына Хурина нравилась ему.

Западная граница (на восточную Белег идти отказался, да никто и не настаивал), дозоры, схватки, недолгий отдых в Дориате – почти полностью отданный обучению Турина. Юного адана было кому учить, но Белег считал, что обязан сделать для мальчишки всё возможное. И невозможное.

Подлинный праздник для Турина – первый выезд в дозор. Жадность, с который тот стремился в схватку. Неуёмное желание снова и снова выслеживать и уничтожать врагов.

Всё это было слишком памятно Белегу. И велика ли для перворожденного разница между эльдаром младшего поколения и юношей-аданом?

– Сильно же ты тоскуешь по своему нолдору, – сказал ему Маблунг однажды.

Белег холодно ответил:

– Никакого «моего нолдора» нет!

Не стоило признаваться ни Маблунгу, ни самому себе, что подчас ощущаешь прикосновение мысли былого друга. Предателя.

Турин вырос. Возмужал. Стал одним из лучших бойцов в отряде, и, хотя он уступал любому из эльфов с луком, в рукопашной схватке ему не было равных. Мускулистый, сильнее любого из эльдар, он рубил орков так, как крестьянин колет дрова. И испытывал при этом столько же чувств.

Они бились, совершали подвиги, проявляли чудеса храбрости… но врагов не убывало.

– Не понимаю, почему эта мерзость существует на свете, – сказал Турин как-то после боя. – Не подумай, что я устал сражаться: я готов всю жизнь бить их. Но всё-таки – мне столько говорили о Благих Валарах. Почему они не уничтожат этих тварей?

– Об этом судить не нам, – отвечал Белег. – Судьбы Арды выше нашего знания.

– А Эру? Как он допустил существование Моргота?!

– Турин, – мягко возразил Белег, – Эру создал Айнур свободными, и это значит…

– …Это значит, что Эру или не благ, или не всесилен! – крикнул юноша.

Белег задохнулся.

Но – лишь на мгновение. Он был слишком опытным бойцом и не привык выказывать слабость.

Что ж, ответ на эти слова у него был готов за несколько сотен лет до рождения Турина.

Как ни странно, к словам о Солнце, которое ощущаешь, даже если оно не видно, сын Хурина отнесся со вниманием и надолго задумался.

Турину нравился бой ради боя. Он сражался в яростном азарте. Гордясь, он воевал, чтобы в битве доказать самому себе – свою силу. Превосходство над врагами… и над соратниками тоже.

Белега порой охватывал слишком памятный страх. С годами всё ярче становилось сходство.

«Я не отдам этого мальчишку Тьме, – дал себе слово следопыт. – Я не уберег одного, но не допущу падения второго».

…И, отправляя Турина отдохнуть в Дориате, Куталион меньше всего мог предполагать, что это станет началом их бед.

Ссора Турина с Саэросом, нелепая смерть синдара, глупое бегство Турина.

«Почему всё повторяется? Почему?! Какое безумие заставляет лучших союзников Дориата превращаться в наших врагов?!» – Белег бродил по глухоманью, выискивая следы Турина, и не мог прогнать воспоминания о том, как он искал Лучиэнь и каким кошмаром была для него встреча с Келегормом.

«Я не отдам мальчика Тьме! Не отдам!» – твердил Белег. Но когда реальность оказалась страшнее самых худших его ожиданий, когда на него набросились бродяги и убийцы – нынешние товарищи его Турина – тут силы изменили перворожденному. Будь это обычная засада – он отбился бы. Но сейчас его одолело отчаянье… и только потом – разбойники.

– Белег! Наставник! Как вы посмели связать его, негодяи?!

Турин рассек веревки, синдар молча вышел из круга, освещенного костром, сел в темноте спиной к разбойникам.

– Белег! Прости меня. Прости их, они не знали…

– Почему, – горько спросил Перворожденный, – почему вы оба – такие гордые, такие свободолюбивые – с легкостью сдаетесь Врагу и позволяете ему превращать вас в чудовищ? Вы твердите о том, что одолеете любую преграду, – и не замечаете, как катитесь под уклон. Вы жаждете побед – и проигрываете битву за собственную судьбу…

– Я не понимаю тебя. «Мы оба»? О ком ты?

– Неважно. У меня был друг. Ты тогда еще не родился.

– Он погиб?

– Тот, кто был моим другом, – да, его больше нет.

– Понимаю.

– Вряд ли… Так ты вернешься со мной в Димбар? Ты нужен там: боюсь, стоит Морготу усилить натиск – и мы не удержим границу.

– Нет! Служить Дориату, чтобы потом первый встречный оскорблял меня?! Хватит. Вот мой отряд, и отныне имя мне Нэйтан, мы изгнанники и у нас своя война!

Белег опустил голову:

– К востоку от Дориата себя тоже называют Нэйтани, и у этих изгнанников тоже своя война… И тоже – против всех, – проговорил он, обращаясь скорее к самому себе. – Турин, прошу тебя: поедем в Димбар.

– Я сказал – нет!

Когда он вернулся в Дориат, синдары в ужасе сторонились его. Посеревшее от горя лицо, безжизненный взгляд.

– Турин мертв? – спросил Тингол.

Белег молча покачал головой:

– Он жив, но Тьма поглотила его.

И тихо зазвучал голос Мелиан:

– Быть может, я смогла бы исцелить сына Хурина.

– Госпожа моя, это невозможно. Он не вернется в Дориат.

– Но ты пойдешь к нему. И отнесешь ему спасение и заботу, завернутые в зеленые листья, – мягко улыбнулась королева.

Самое светлое и святое, что может быть в жизни эльдара, – лембасы, испеченные владычицей.

Самое темное и страшное, что может быть для эльдара, – меч, выкованный с черными чарами.

Спасение и предательство.

Странный груз ты несешь, Белег Куталион.

Амон Руд. Кроваво-красная вершина на фоне неба. Приближаясь к ней, Белег с удивительной ясностью ощутил, что погибнет. Скоро. Цветущие до глубокой осени серегоны алели его кровью.

Это не испугало Куталиона. Мелиан давно произнесла свое пророчество. И, отправляясь на поиски Лучиэни, нельзя было предположить, что они обернутся той самой роковой встречей с Келегормом. Встреча произошла. И с того дня Белег – обречен. И теперь ясно: он погибнет из-за Турина, который слишком сильно напоминает ему былого друга.

Всё известно. Остались лишь мелочи: когда и как.

И еще одно осталось. Главное. Успеть хоть на шаг, хоть на волос отвоевать Турина у Тьмы. Успеть, пока есть время.

Его приход не вызвал ни радости, ни гнева. Турин и его разбойники были изнурены лишениями и болезнями, чтобы встретить Белега чем-то большим, чем вялый интерес.

И тогда он достал лембасы – лучшее лекарство для сломленного духа и израненной плоти. Белег давал им эльфийский хлеб по крошке, по маленькому кусочку, зная – нового не будет. Бесценный дар Мелиан надо растянуть на… на необозримое долгое время.

«– Я бы разделил с тобой хлеб, но у нас его мало и он – для раненых.

– Тогда я могу предложить тебе свой».

Мало. Очень мало. И только для раненых.

Интересно, печет ли сейчас кто-нибудь хлеб сыновьям Феанора? Остались ли на Амон Эреб женщины, способные сотворить лембас?

Белег прогнал эту мысль как самую несвоевременную. На Амон Руд некогда думать об Амон Эреб.

Раненых он лечил лембасами, а для Турина исцелением оказался возвращенный шлем. Сын Хурина изменился на глазах, превращаясь из отверженного беглеца в прежнего славного воина.

... Они снова бились плечом к плечу, наводя ужас на окрестных орков – а потом и на далеких, потому что окрестных просто не осталось. Белег, всё отчетливее ощущая приближение гибели, радовался каждому прожитому дню: уничтожили еще одну шайку врагов, снова поговорил с Турином, смог объяснить ему еще что-то…

– Ты изменился, Наставник, – сказал ему как-то Турин. – Ты стал жаден до жизни. Что произошло?

Белег отшутился в ответ.

Ночь. Амон Руд спит. Только карлик Мим где-то шныряет… ну да пусть его.

Белег не спал. Это была не его очередь стоять на страже, но спать не хотелось. Не так уж много ночей и осталось в его жизни. Синдар сидел у костра, смотрел на пламя, вспоминал.

Отвлек его какой-то шорох сзади. Опасность? Но никого быть не…

Камень, пущенный карликом, угодил бы в голову, но Белег уклонился, схватил лук – но было поздно: Мим исчез между камнями.

Синдар в два прыжка оказался у входа в пещеру. Так и есть: дозорные оглушены, а по склону лезут орки. Зазвенела тетива, враги покатились на головы своих товарищей.

Белег закричал, воины похватали оружие, синдар стрелял, остальные метали в орков всё, что могли – от ножей до камней. Казалось – отобьются, но тут второй отряд орков ударил им в спину. «Вот он – последний бой», – с какой-то радостной отчаянностью подумал Белег. И тут второй камень Мима заставил его рухнуть.

…Он очнулся среди трупов, уже изрядно занесенных снегом. Плохо осознавая происходящее, стал искать тело Турина; и лишь когда не нашел – вот тогда его сознание прояснилось. Раны – пустяки; одного усилия воли хватит, чтобы приказать себе не ощущать боль.

Впрочем, одного усилия не хватило. Не хватило и нескольких – всё-таки раны были тяжелы. Белег взял лук и меч, добрел до своего тайника, где он хранил лембасы… с трудом удержался от желания откусить от святого хлеба. Но нет. Если Турин жив – этот хлеб будет нужнее ему.

Белег пошел вниз, на ходу выдирая свои стрелы из орочьих трупов.

Дорога казалась нескончаемой, и, по счастью, следы орков были хорошо заметны. Белег брел, опираясь на лук как на посох. Его вело чутье следопыта, а на то, чтобы осознавать, где он и что с ним, сил уже не оставалось.

Кровь стучала в висках, в глазах темнело… в сознании роились голоса прошлого, давнего и нет: Турин и Тингол, Мелиан и Денетор, Ольвэ и Финвэ, снова Турин и Келегорм… Или былой друг действительно пытался дозваться его? Неважно.

По следу! Идти по следу отряда, ведущего Турина в Ангбанд. Остальное – неважно.

…Он почти не заметил встречи с Гвиндором. Дал кусочек лембаса, услышал о том, что орки с пленным аданом – рядом, и молча пошел вперед, не очень замечая, что спасенный нолдор идет с ним. Идет и идет, какая разница…

…Гроза. Пленный Турин. Рассеченные мечом оковы. Сорвавшаяся от слабости рука.

Выхваченный из рук меч. Ослепительная молния и – палящий удар Черного Меча.

Больше нет боли.

Келегорм побледнел, закусил губу.

– Что? – спросил Дирнаур.

– Белег. Он убит. Похоже, кем-то из своих.

Дружинник молча опустил голову. Что тут отвечать?

– Не мною… – с невероятным облегчением выдохнул Келегорм. – Хоть это хорошо. Знаешь, я так боялся этого пророчества Мелиан. Смеялся над ним – слишком страшно было… Пусть Белег и ненавидел меня после той истории с Лучиэнью, но – не хотел бы я оказаться его убийцей. Теперь уж точно – не стану.

Видение десятое: Дориат

Моя жизнь – за моим левым плечом,

Моя смерть – за твоим правым.

– Говорят, ты когда-то делил с ними хлеб? – спросил Маэдрос.

– И что из этого? – приподнял бровь Келегорм. – Я и от чудовищ их защищал… когда-то. Разве всё это к чему-то обязывает меня – сейчас?

– Смотри…

– Разве мы им дважды не предлагали решить дело миром? Первый раз – ладно, они были неуязвимы за своей Завесой, мои угрозы были тогда пустым звуком. Но тот самый случай, о котором я говорил Маблунгу, теперь на нашей стороне. Завесы нет. Мы им вторично предложили отдать Сильмарил. Они отказались. Я не желал им зла. Они выбрали сами.

– Смотри… – повторил Маэдрос. – Нам они чужие. Тебе, делившему с ними хлеб и кров…

– Да я бы вышел и против нолдор, попытайся они отнять у нас Алмазы отца! – крикнул Неистовый. – Не о чем говорить! Что ты мне хочешь предложить – чтобы я оставался в стороне от этой битвы только потому, что когда-то сражался вместе с Белегом?!

Келегорм резко выдохнул и добавил уже спокойнее:

– Вот уж хорошо, что он не дожил до этих дней…

– Да, – кивнул Маэдрос, – твоему другу было бы так больно узнать…

– При чем тут его боль? – удивился Неистовый. – Я совсем о другом: хорошо, что у Дориата на такого бойца меньше. Это нам многое упрощает. Да еще и Маблунг убит гномами… жаль, я обещал ему поединок.

– Думаешь, Белег бы вышел против нас?

– «Нас»?! Он вышел бы против меня! И я не рискнул бы предсказать исход такого боя!

…Он тогда вернулся в Дориат. Как это получилось – сам не помнил. Просто – очень не хотелось покидать Белерианд. Кажется, зов Мандоса отступил перед этой привязанностью к земле, ставшей роднее всего.

Он оставался рядом с Тинголом. Тенью, не более. Король ощущал его присутствие, но ни Элу, ни Мелиан не тревожили его. Мертвому и так нелегко среди живых; захочет – заговорит сам. Нет – значит, не надо.

Он был в Дориате, он видел смерть Тингола. Он умолял Мелиан не уходить, но та, лишившаяся мужа, связующего ее со смертными землями, уже ничего не могла поделать – и растаяла, как туман поутру.

Он проклинал собственную смерть, когда войско гномов вторглось в беззащитное королевство. На его глазах погибли почти все его товарищи по восточной границе: бесстрашно сражавшиеся против чудищ, они оказались смяты стальной лавиной гномьего войска. Против армии закованного в броню врага была бессильна любая храбрость.

На его глазах погиб Маблунг, закрывавший вход в сокровищницу.

И он выл от отчаянья, понимая, что самое страшное – впереди. Не было никаких сомнений, что теперь Келегорм придет за Сильмарилом.

"Послушай, но ведь есть запреты, которые нельзя переступать".

"Если речь идет о Клятве – нет. Ради достижения такой цели хороши любые средства".

"Ты… ты не понимаешь, что говоришь! Есть предел, который нельзя переступать. Не потому, что это запрещено, осуждается, считается дурным… просто ты сам не сможешь жить, если совершишь такое".

"Что, например? Убийство безоружного? Удар в спину? Я не хотел бы делать этого, но если ради исполнения Клятвы мне понадобится – ударю не колеблясь. Есть цели, ради которых допустимо всё".

"Не верю! Не верю, что ты действительно способен на это".

"Способен. И не только я. На это способен любой. Ты – тоже. Просто для меня такая цель – Клятва, а для тебя… не знаю. Но она есть".

"Келегорм, ты ошибаешься настолько, что я и спорить с тобой не стану…"

Придет. Придет вместе с братьями – это мертвый Белег знал точно. Переступит через всё. Через былую дружбу, через разделенный хлеб, равный почти побратимству.

Мертвый воин теперь был рядом с Диором. Чем он мог помочь нынешнему королю Дориата – не знал. Но, кажется, помогал одним своим безмолвным присутствием.

Диор отказал посланцам Маэдроса. Было ли то безумно или мудро – Белег не решался судить, понимая одно: это решение неизбежно.

Как неизбежна война.

Бесплотный дух не может плакать, но до слез жаль, что нет тела. Что не можешь с луком в руках встать – против бывшего друга, которому когда-то сам показал дорогу в Менегрот.

На прежних границах заслонов не было. Похоже, после нападения гномов у Дориата осталось слишком мало войска. Это упрощает дело.

Скачка к Менегроту. Странно видеть те самые места, которые Белег некогда показывал в зелени листвы и дымке туманов, – видеть их в пожухлой листве и первом снеге. Неважно. Не до воспоминаний. Впереди бой – и Сильмарил.

Первая схватка была уже на подступах к Менегроту. Не всем повезло – синдары били метко, многие нолдоры остались на подтаявшем снегу.

Но не он. Стрелы словно огибали его.

Менегрот. Дюжина-другая (а то и третья) синдар, просто сметенных его мечом.

Диор. Долгожданный бой.

– Я обещал поединок Маблунгу, и не моя вина, что не могу сдержать слово!

Умелый воин. Отлично выучен своим отцом. Только это его не спасет.

Я не могу допустить этого! Не могу. Но я мертв, и бессилен помочь внуку моего короля.

Он хорошо сражается – только мне слишком давно известно, насколько опытен в боях его противник.

Диор не погибнет! Не может! Не должен!

Я не допущу этого!

Пусть я бессилен – мне всё равно. Келегорм не одолеет его!

Он отвлекся всего на миг. Позади Диора он увидел призрачный облик… Белег?

Всего на миг.

Отвлекся.

Нельзя отвлекаться в бою.

Диору хватило этого мига.

Мертвый – против мертвого.

– Так значит – двое на одного? Браво, Белег, ты достиг своей цели.

– Я не…

– Брось. Помнишь, я говорил тебе: у каждого есть та цель, ради которой он переступит через любые принципы. Твоя цель – жизнь Диора. Ради этого можно и двоим на одного напасть.

– Нет!

– Не оправдывайся. Мне понятен твой поступок. На твоем месте я бы сделал то же.

– Не смей обвинять меня в своих…

– Твоих, Белег, твоих. Твоих желаниях победить любой ценой. Это истинно по-нолдорски.

Видение одиннадцатое. Снова Химлад

Воевали, умирали,

Кровью плавили песок.

Но судьбу переиграли…

Земля, ставшая роднее родной, – держит.

Он бродит по Химладу, не в силах уйти отсюда. Впрочем, он и не хотел бы уходить.

Где его братья – что живые, что мертвые – он не знает. Не у кого спросить, да и… не всё ли равно теперь? Будь их целью взятие Дориата – они бы праздновали победу, а так – для живых эта битва стала горшим из поражений, а для мертвых… не всё ли равно мертвым?

Он бродит по Химладу – не лорд, не вождь, не командир. Предатель? братоубийца? что там еще? – это слова для живых. Он просто тень.

Одинокая тень.

Он не встречает своих павших дружинников. Может быть, они ушли в Мандос. Может быть – остались с живыми. Может быть – тоже здесь, но не хотят встречаться с былым предводителем. Неважно.

Уже неважно.

Он видит лишь одного – издалека. Не дружинника – друга.

То есть, конечно, никак не друга. Вот, в очередной раз отвернулся; сделал вид, что не замечает; прочь пошел…

– Прочь бежишь, а, Белег? Не хочешь смотреть в глаза тому, кого убил?

– Я не убивал тебя, сын Феанора!

– Да-а, конечно. Меня убил Диор, а то, что я отвлекся в бою, было чистой случайностью.

– Это была именно случайность.

– Не понимаю тебя. Ты хотел меня убить, ты достиг этой цели, так зачем сейчас отрицать это?

– Я хотел убить тебя, да! Но отвлекать в бою, выходить двоим на одного – всё это, сколь я понимаю, по нраву тебе, но – не мне!

– Да не шуми так. Всё равно кроме меня слышать некому… Так говоришь – ты ничего не делал, чтобы я увидел тебя?

– Да!

– Ну что ты кричишь… Оба уже мертвы, а ссоримся как дети.

– Мне не о чем говорить с тобой.

– Зато мне есть о чем. Я хочу понять, что тогда произошло. Если ты действительно ничего не делал для того, чтобы я увидел тебя, то что это было? Почему я? Почему во время боя?

– Потому что есть на свете справедливость.

– Ты хочешь сказать, что Эру больше нечем заняться, как только отвлекать меня во время поединка?

– Не смей так говорить!

Былые друзья. Былые враги. Они бродят тенями по стылым равнинам Химлада. Им – хлад… Химлад… разлад…

Теперь, после Нирнаэт и разорения Дориата, здесь всегда холодно, снег тает лишь в конце весны, да и лето коротко. Но мерзнуть уже некому – волки воют на руинах Аглона, опустел Нан-Эльмот после гибели Эола, не осталось синдар и нандор в Химладе, и только белки скачут по некогда прекрасным лесам Дориата. Кто-то из эльдар бежал в Оссирианд, другие – в Арверниэн.

Бежать прочь из этих земель – это всё, что осталось эльдарам. Оставить родные края холоду и теням убитых. И теням убийц.

– Да, тебе не о чем со мной разговаривать, я помню, но – я давно хотел спросить тебя. Тогда, в Нарготронде, ты сказал…

Мертвый Белег невольно останавливается.

– …сказал, что не допустишь моей свадьбы. Сейчас уже всё равно, так скажи: что в произошедшем потом было сделано тобой? Вряд ли ты уговорил Хуана…

– Тебе не понять, н-нолдо!

Мертвый Келегорм смеется, запрокидывая голову:

– Сколько ненависти в этом «н-нолдо»! Можно долго перечислять: негодяй, предатель, убийца… а можно вот так сказать «н-нолдо» – и всё ясно. Но всё же – попробуй объяснить мне. Прошу тебя.

– Я не говорил с Хуаном, и уж тем более не мог ничего сказать Лучиэни. Но я хотел, всеми силами души хотел, чтобы твой замысел сорвался.

– Хотел? Но я тоже хотел… и тоже всей душой.

– Ты действительно не понимаешь разницы? Тогда ты – как мальчишка, который удивлен: я же наложил стрелу и спустил тетиву, я даже прицелился – так почему же не попал в мишень?!

– А-а. Ясно. Ты хочешь сказать, что умеешь направлять волю, а я – нет? Интересно, как научиться этому?

– Ты ждешь, что я стану тебя учить?! Мне хватит того, что я когда-то показал тебе дорогу в Менегрот, а ты…

– А наше войско вели те, кто уже побывал в Менегроте послами. Так что твои знания отнюдь не обернулись против твоего народа.

Войско проходит южнее. А эти двое уже ничем не могут помочь своим. Хотя хотят. Очень хотят.

И «свои» у них снова разные.

– Твои братья… убийцы…

– Убийцы? Два посольства в Дориат, одно в Гавани – это ты называешь «убийцы»?

– Сильмарил по праву…

– По праву – ваш? Ну да, кровь Берена, Тингола, Диора… А Маэдрос скажет: кровь Финвэ, Феанора… и возможно, добавит – Келегорма, Карантира и Куруфина. Нет, Белег. Наши права равны. Будь я жив – я бы кричал о праве нашем и только нашем. А сейчас… у вас – гордость, у нас – Клятва. Мы равно правы.

– Равно?! Третье братоубийство – это ты называешь «равно»?!

– Третье посольство, Белег. Четвертое, если считать просьбы к Ольвэ. Почему ты обвиняешь только нас? Почему не винишь Эльвинг, отправившую свой народ на безнадежную войну? Потому что ты считаешь гордость синдар выше Клятвы нолдор?

– Я не мог спорить с тобой, пока мы оба были живы. Но я скажу одно: Сильмарил вы снова не получили, и это – знак справедливости.

– Ну да, благой промысел Эру у тебя всегда был последним словом в споре…

То же войско медленно, тяжело возвращается назад. То же? – половина, треть от прежнего. Одни были убиты, другие – для них обнажить мечи против эльдар оказалось не по силам. Где они теперь – те, кого громко называют предателями, в глубине души считая, что самим не хватило мужества отречься от пути, ведущего от братоубийства к братоубийству.

Келегорм молчит – неподвижная тень, сгусток серого тумана. Он больше не задирает Белега язвительными вопросами и нарочитым дружелюбием. Собственное поражение Неистовый пережил легче.

И Куталион сам подходит к нему. Ненависть и вражда – да, это для живых. О чем спорить им двоим, убитым?

Келегорму уже всё равно. Клятва – неисполнима. Один Алмаз покинул Средиземье, два других были недоступны и в лучшие века. Жизнь не имеет смысла. Смерть? – смерть тоже не имеет смысла.

Белег молчит. Что тут скажешь? Любые слова о битве в Арверниэне будут причиной новой ссоры. Так что мертвый синдар молчит – думая о том, что сейчас Келегорм донельзя похож на Турина во дни отчаянья. Но живому человеку можно было помочь. Чем помочь мертвому нолдору?

Только молчаливым присутствием.

И они молчат. Годами.

Как птицы чувствуют приближение грозы, так эти двое ощутили приближение аманского флота. Оба словно пробудились, жадно ловя отголоски силы новой армии.

– Ваниары? Финарфин? – сощурился Келегорм. – Но они не бойцы…

Белег ждал его обычной язвительности – ему было хорошо памятны те слова, которыми Келегорм при жизни награждал младших братьев отца и их родню. Но, видно, Неистовый слишком сильно изменился после смерти. Он вслушивался в пространство и говорил, скорее себе, чем Белегу:

– Одолеть не силой, а Светом? Если Моргот – творец войны, то боем его сокрушить невозможно, и нежелание уничтожать превращается – в оружие? Мир и Свет в душе оказываются страшнее мечей и стрел? Почему мы сами до этого не додумались?! Почему мы воевали по его правилам?!

Белег молчал. Напоминать Келегорму их былые споры было бы сейчас слишком жестоко. Всё равно ведь – поздно.

Слишком привязанные к Химладу, они не могли видеть битвы на Анфауглиф. Только слышали отголоски. И радовались одной радостью.

– А ведь без штурма Гаваней ничего этого бы не было, – задумчиво сказал Келегорм. – Странные петли плетет судьба. Поражение становится победой. Может быть, это самое «благо» действительно существует?

Белег не ответил, думая о тех жителях Гаваней, кто был убит нолдорами. Цена «блага» казалось ему непомерно высокой. Неужели ради победы над Морготом нужны были смерти невинных?! Если это – благо, то что же зло?!

Видение двенадцатое: путь в Мандос

И мне идти по мирам,

Как по колено траве

И мне идти по мирам

Не первый, может быть, век.

– Клятва исчерпана, – сказал Келегорм. – Кончено.

– Исполнена? – смесь удивления и испуга.

– Исчерпана, я сказал. Маэдрос мертв. Маглор… – Неистовый осклабился. – И Сильмарилов больше не достать никому.

Белег не стал спрашивать. Сказал совсем другое:

– Земля дрожит, ты чувствуешь? Белерианд…

– Белерианд обречен, да. Здесь слишком много силы Моргота. Валар уничтожают ее – а значит, этих земель скоро не станет. Да, так мастер выметает сор из своей мастерской, завершив работу. Химлад, Аглон, Дориат – всё это сор для Валар… – он тяжело вздохнул.

Куталион не ответил. Спорить с Келегормом – сейчас?

Неистовый спросил:

– Что ты будешь делать, когда Белерианда не станет?

– Не знаю… я всё отчетливее ощущаю зов Мандоса. Я устал… я хочу покоя. Хочу отдохнуть.

– В этом сером безликом ничто?! Ты по своей воле уйдешь в это..?

– Серое ничто? О чем ты?

– А что такое Мандос, как ни серое болото, в котором утонешь, захлебываясь пустотой и отчаяньем?!

– Келегорм, ты… действительно видишь Мандос – так?

– Ну да. А что, ты – иначе?

– Это замок – он величествен, но не подавляет, прекрасен, но не будоражит своим совершенством. Его стены действительно серы, но на этом спокойном цвете отдыхает глаз. Если и есть в Арде место, где можно скинуть с плеч груз забот, то это чертоги Намо.

Будь Келегорм живым, он бы присвистнул.

– Мандос для всех – разный? Вот это новость…

Земля под их ногами дрожала всё отчетливее.

На восток тянулись кавалькады эльдар, медленные повозки людей. В горах гномы спешно собирали сокровища и инструменты.

Эти двое еще оставались в Химладе, хотя по горам и рекам уже отчетливо шли разломы. Но мертвым не страшны землетрясения, а покидать любимые края не хотелось – до последнего.

– Белег, у меня к тебе просьба.

– Да?

– Если увидишь там моих братьев… погоди, не перебивай. Да, я понимаю – никто не знает, пошли ли они в Мандос, никто не обещает, что вы встретитесь, даже если они там, но, Белег, если…

– То?

– То просто скажи им, что я остался здесь. Что я ушел на восток. Передашь?

– Передам. Неистовый нолдор не хочет отдыха даже в прекрасном замке? И ты собираешься веками блуждать бесплотным духом? Это лучше покоя?

Келегорм смеется:

– Боюсь, от покоя я умру вторично.

– Я не могу больше медлить. Мандос зовет. Прощай, Неистовый.

– Прощай, Могучий. Спасибо тебе.

– За что?

Келегорм молча улыбается в ответ. Потом говорит:

– Когда-нибудь покой Мандоса тебе наскучит. Решишь выйти – иди в Тирион. Там есть один пустующий домик… мне он уже не понадобится, а ты, если захочешь, живи там. Мы с тобой всегда довольствовались малым в быту, так что… В общем, тебе есть, где жить в Тирионе. Хотя сейчас, наверное, в этом городе почти никого и нет…

Они оба думают об одном: как они давали друг другу увидеть любимые места и как Келегорм пришел в Менегрот.

Но уже поздно вспоминать былые распри.

Совсем поздно.

Белег делает шаг, всего один шаг – и нолдор на миг видит его дорогу. Мост прозрачнее воздуха и тверже адаманта, мост из гибнущего Белерианда в вечный Аман, мост из времени в вечность. А по ту сторону, вытягиваясь шпилями в небеса, висится замок, совершеннее всего, что может вообразить даже искуснейший нолдор. Его серые стены мягко светлы, в каждом из бесчисленных окон горит свеча, слышится негромкая и ласковая музыка. Ничто – ни прекрасное, ни уродливое – не нарушает благодатного покоя.

Белег вступает на мост – и последний раз оборачивается к другу: может быть, пойдем вместе?

Тот с улыбкой качает головой.

Они последний раз встречаются взглядами, а потом Белег идет прочь, и его тень тает, и больше не видно ни его, ни моста, ни Мандоса.

Только сухие травы умирающего Белерианда.

Мертвый Келегорм стоит неподвижно. Долго. Потом, тряхнув головой, серой тенью скользит на восток.

Холодная осенняя земля

Осень была неподходящим временем для битвы. Впрочем, если на тебя нападают, то какое время будет подходящим?

На берегах Эсгалдуина срочно возводили укрепления. Рыли волчьи ямы – отнюдь не для волков. Правили оружие. Делали, делали и делали стрелы. Женщины вили запасные тетивы мужьям.

Лихорадочные приготовления к битве хорошо занимали и руки, и ум. Некогда было думать о том, что всё это – бесполезно. Что – не отбиться.

– Отец, мы воины!

– Укажи нам место в бою!

Что им ответить? Что еще дети? Что владеть оружием почти не умеют и в бою они скорее помеха, чем помощь? Что им бы спрятаться, пока всё не кончится?

Не оскорбляй своих сыновей такими словами, король Диор.

– Да, мальчики. Да, вы уже воины. И слушайте первый мой приказ.

Подобрались. Плечи развернули. И впрямь воины… только вот мечи вдвое легче обычных и ростом едва до груди.

– Я вам приказываю: охраняйте свою сестру и мать.

– Свою сестру, – тихо говорит Нимлот.

«Любимая, опомнись. Ты нужна нашим детям. Мать не может бросить…»

«Сейчас каждый воин на счету. А дети – дети выросли. Об Эльвинг позаботится Галадриэль. А мальчики о ком угодно позаботятся сами».

«Я прошу тебя… я приказываю тебе!..»

«Я не твой воин, король Диор. Приказывай другим. Я поступлю так, как мне велит сердце».

«Это безумие. Пощади меня, Нимлот! Я не смогу сражаться – и следить, чтобы тебя не убили!»

«Тебе не придется следить. Я не возьму меч, мое оружие – лук. Я буду в безопасности, но несколькими врагами у тебя станет меньше».

Звон серебристых звеньев кольчуги – в другой день его назвали бы мелодичным, но сейчас сердце сжимается от него. Высокий шлем на шелковой волне волос – в другой день это было бы красиво, но сейчас страшно.

Диор отворачивается.

У короля Дориата чересчур много забот, чтобы позволить себе переживать из-за одного не-лишнего воина.

Слишком лишнего воина.

Они жмутся друг к другу. Гул битвы близится, эхом бьется о своды пещер.

Бьется.

Разбивается на тысячи смертоносных осколков.

Они сжимаются от страха. Сжимается кольцо битвы. Сжимают тонкие руки шкатулку. Ту самую. Плотно закрытую, словно страшно самим взглянуть на Камень, из-за которого льется кровь.

Сжимают пальцы рукояти мечей.

И хоть не видишь битвы, но слышишь властный крик:

«Не вмешиваться! Он мой!»

Отца нашел Келегорм.

– Лорд Келеборн.

– Что, ма…

Он осекается. Недетски сдвинуты брови. Недетская решимость в глазах. Уже не «мальчики».

– Лорд Келеборн, нужна твоя помощь.

– Я слушаю.

– Сильмарил надо унести!

– Он не должен достаться!

– Но если мы выйдем, нас увидят.

– Нападут!

– Поэтому мы решили…

– Сначала выйдет большой отряд…

– Мы возьмем ларец…

– … пустой!

– На нас нападут…

– И вот тогда вы…

– Ведь ты выведешь их…

– Совсем мало охраны, но лучшие бойцы!

– Погонятся за нами, а вас…

– …не заметят.

– Ведь ты поведешь их?

– Да, мои лорды. Я поведу их.

Диор оставил с ними немало воинов. Это хорошо. Это очень заметный отряд. За такой приманкой непременно погонятся.

– Мальчики, уведите их глубже в лес – и бросайтесь врассыпную. Все до одного. Это наш лес, он нам поможет. Вы меня поняли?

Две головы одновременно кивают.

– Мальчики… мои лорды. Я прошу вас – уцелейте.

Один молча кивает.

Второй говорит: «Постараемся».

– Пожалуйста, мальчики…

«Еще один. Тоже весь черно-серебряный. Убийца и сын убийцы!»

Белая дориатская стрела рвется с тетивы. Не защищенного забралом лица вполне достаточно для меткого выстрела.

«Бра-а-ат!» – безумный вопль перекрывает шум битвы.

И тотчас дерзкого лучника поражает дюжина клинков.

Они даже не разобрали, что это женщина.

Была.

– Нимлот!

– Мама!! – в два голоса, отчаянно, не веря в случившееся.

И тотчас – прочь из пещер, в лес, в «бегство» как в битву, потому что это битва и есть – если уж не победить самим, то не дать победить им, этим черно-серебряным демонам, которые страшнее самых мерзких орков, потому что орки – твари Врага, а эти… эти… мама, мама, как же так, этого просто не может быть, это неправда… бегом, быстрее, погнались, я же слышу, брат, мы сумели, они поверили, а руки сжимают ларец, пустой ларец, вот и всё, что достанется вам, демоны, вот и всё, что вы снимите с нашего трупа… одного трупа на двоих… глупость какая… что только в голову лезет, бежать, бежать дальше, пока хватит дыхания, а его хватит надолго, наш лес нам поможет, а Келеборн уведет, непременно уведет, и их не заметят, а Келегорм…. Келеборн… Келегорм погибнет, непременно погибнет, отец убьет его.

«Оте-е-ец!»

Элуред спотыкается и падает.

Элурин останавливается, схватившись за сердце.

«Отец, я не верю…»

– Сыновей Диора брать живыми, – звучит негромкий голос.

Они отбивались долго. Всё-таки Диор оставил с детьми лучших воинов. Пусть лучшие из лучших ушли с Эльвинг… не думать об этом, не тянуться к ней мыслью, мы уже обречены, но всё, что вы получите, демоны, – это пустой ларец, а она ушла, и Келеборн уведет… круг защитников редеет, скоро и до нас доберутся, вот и хорошо, погибнем как отец… как мама…

Выбитые из рук клинки со звоном падают на промерзшую землю.

Руки завернуты за спину. Быстро скручены.

Несвоевременная мысль: они что, веревки с собой носят? Столь же неуместный ответ: а, это запасные тетивы луков.

Рванулись к ларцу. Ну, вот вам добыча, воры!

– Дирнаур, нет ничего!

Тот, кого назвали Дирнауром, коротко кивает: подведите.

Их подводят.

Лицо безжизненное, как вырезанная из камня маска. Глаза без выражения. Только губы движутся. Тонкие серые губы.

– Где Сильмарил?

Элуред коротко усмехается.

Элурин отвечает:

– А вот этого мы не знаем. Действительно – не знаем. Они ушли уже после того, как вы погнались за нами.

– Яс-сно, – цедит сквозь зубы нолдор. В его лице не меняется ничего. Впрочем, может ли измениться посмертная маска?

Он окидывает взглядом место недавней схватки. Нолдоры быстро (привычно!) делают носилки, чтобы унести с собой тела своих погибших – всё-таки синдары хорошо отбивались. Тел синдар никто не касается – или ждут приказа Дирнаура, хоть безмолвного, движения бровей будет достаточно.

Но он не смотрит на мертвецов.

Он смотрит на живых.

И бросает:

– Связать.

В ответ на недоуменные взгляды своих поясняет:

– Связать от щиколоток до плеч. И оставить тут. Уходим. Всё!

«Ты погиб. Я не вмешался в ваш поединок – ты же запретил. А потом за тебя отомстил твой брат.

Вот и всё.

Я веками отдавал приказы от твоего имени – потому что ты, одинокий охотник, не любил вникать в дела дружины. Я был твоей тенью.

Теперь тебя нет.

Но кое-что я могу еще сделать.

Я могу положить Сильмарил тебе на грудь. Не Маэдросу им владеть, нет, не ему, века отдавшему осторожности.

Я отдам Сильмарил тебе. Пусть и мертвому. Он твой, мой лорд.

Только твой».

– Нвалмег, Ойокар, Мехтар, вы останетесь. Затаитесь. Чтобы ни одна мышь…

Они понимают. Не нужно ни слова, ни движения брови. Но всё-таки он говорит:

– Мальчишки позовут на помощь.

Молча кивнули.

Дирнаур добавляет негромко:

– Не спешите. Пусть уйдут как можно дальше. Потом позовете меня. Нас.

Им всё ясно.

– Возьмите запасные плащи. Сейчас начались заморозки.

– Дирнаур, не нужно. Мы же в Форменосе…

Безжизненные глаза вспыхивают огнем:

– Добудете Сильмарил – тогда и станете вспоминать Форменос! А сейчас – взять вторые плащи. Это приказ. Всё!

Холодно, брат… очень холодно…

Терпи, брат. Ты не думай о холоде, а то еще Эльвинг услышит. Испугается за нас… Мы просто умираем. Это нестрашно.

Нестрашно, да. Ты прав. Послушай, а если бы не было бы ничего этого, если бы отец и мама были живы, если бы мы сейчас просто бегали по этому лесу, – ведь мы бы не мерзли, правда?

Правда. Мы от этих веревок мерзнем… скоро всё кончится.

А если развязать? Повернись спиной, я попробую нащупать узлы.

Бесполезно, брат. Этот, Серый, проверил петли – нам не освободиться. Ну, пробуй… убедился?

Д-да. Слушай, а почему нас не убили?

Какая разница?

Нет, погоди. Тут что-то есть… мы им нужны живыми, иначе бы этот просто перерезал нам горло.

Постой… ты слышишь..?

Что?

В лесу – чужаки. Они… демоны. Очень далеко, но – сторожат. Слышишь?

Да.

– Еще раз всё обыскать. Перетряхнуть Менегрот до последнего камня.

Приказ был бессмысленным – если, конечно, считать, что его целью был действительно поиск Сильмарила.

На самом деле Дирнауру нужно быть дать остаткам дружины Келегорма – бывшей дружины Келегорма – иллюзию дела.

До той поры, пока к мальчишки не дозовутся помощи и следопыты не найдут путь к Сильмарилу.

Пить хочется…

Вон там лужа.

Она замерзла.

А если локтем ее? Погоди, я попробую.

Не так. Вот… Ой, хорошо. Не думал, что буду пить из лужи и это так вкусно.

О-оо… да.

Ты громче думай.

Что?

Что нам хорошо. Пусть Эльвинг слышит. Пусть не волнуется за нас. Особенно если тут эти…

Наверняка засада. Ждут, что мы своих звать будем.

Вот я и говорю: громче думай, что всё отлично.

А вон там, смотри, дерево упало. Под корни можно доползти, там тепло. Ну, теплее.

Верно. Поползли.

Хорошо?

Прямо как во дворце! Ветра нет, по крайней мере.

Как ты думаешь, Эльвинг ушла? Ее ведь не нашли?

Если нет – то зачем они сторожат нас?

Верно. Слушай, брат… надо умирать.

Как? Я не умею.

Ну и я не умею. Но раз мы им нужны живыми – значит, надо умереть.

Погоди. Ведь мама там, за Морем, одна…

Да…

Надо просто пойти к ней. Чтобы ей не было одиноко.

Ты прав. Мы же не знаем, куда ушел отец. А она… никого рядом…

Мама. Ты улыбаешься. Ты же самая добрая и ласковая на свете.

Ты прижимаешь нас обоих к себе.

С тобой так хорошо. Даже не хочется бежать и сражаться… этого уже не надо, нужно просто быть вместе, чтобы ты улыбалась, чтобы сияли твои глаза, ведь все битвы позади, мы всё сделали правильно, а сейчас надо просто подойти к тебе, и пусть нет отца, но это не в наших силах, зато мы вместе, а с Эльвинг всё в порядке, ты же знала, что Галадриэль позаботится о ней, и Келеборн сдержал слово, только это всё уже неважно, это всё для живых, а мы просто с тобой, потому что тебя надо защищать от одиночества, а мы же воины, это отец так сказал, вот мы и защищаем… то есть это тоже неважно, нет врагов, защищать не от кого, а ты улыбаешься, и улыбаемся мы, и всё хорошо… и больше не холодно, совсем не холодно, ведь если прижаться к маме, то холодно не бывает…

Дирнаур примчался, ощутив мысленный зов.

– В чем дело? Вы зовете так, будто они сбежали!

– Они… сбежали, командир.

– От вас?!

– От нас, – тяжело вздыхает Нвалмег.

Ведет Дирнаура к поваленному дереву. Под выворотнем – два тела. Уже инеем покрылись.

– Т-так… Я недооценил мальчишек.

И непрошеной мыслью бьется: «Так же, как Келегорм недооценил их отца».

Дружина, поспешившая следом, толпится вокруг.

Молчат.

Дирнаур достает кинжал, опускается на колени и принимается резать смерзшиеся тетивы на мертвых телах.

Потом бросает через плечо:

– Что смотрите? Воинов не хоронят связанными! Носилки сделайте!

В тронном зале Менегрота лежало пять тел. Рядом.

Диор, Нимлот, Келегорм, Карантир, Куруфин.

Положили еще два.

– Ступайте, – приказал Дирнаур. – Я потом вас догоню.

С ним не спорили.

Мой лорд. Мой друг… сейчас, наверное, я осмелюсь на это слово.

Тебя ждет суд… есть за что судить. Я совершал то же самое. Мы были правы, мы не могли поступить иначе, но нас осудят. Это известно заранее.

С тобой твои братья. Это немало. Но всё же – если за твоей спиной встану я, как было всегда, – ведь это будет лучше?

Не хуже, уж точно.

Я должен быть с тобою рядом. Я просто не умею по-другому.

– Уже скоро ночь. Почему задерживается Дирнаур?

– Еще раз перебирает сокровищницу…

– Не говори глупости!

– Смотрите!

На вечернем небе разгоралось зарево. Только оно не было закатом.

– Погребальный костер, – тихо сказал Нвалмег. – Истинно королевский.

– Но Дирнаур..?

– Ждем до утра, – коротко ответил следопыт, поняв, что за старшего теперь он.

Это донельзя напоминало Лосгар. Только там рыжее зарево отрезало путь в Аман, а здесь оно – наоборот – прямо туда и вело. По крайней мере одного… пути остальных были неведомы дружинникам.

И как тогда в Лосгаре, они все стояли и смотрели. До последнего сполоха.

Серый рассвет.

– Пойдемте, – сказал Нвалмег. – Маэдрос ждет нас.

– Почему Маэдрос?

– Келегорм мертв. Теперь Неистовым придется быть ему. А нам – искать Сильмарил. Приманка сбежала, но обойдемся и без нее.

Нолдоры шли на восток, а холодный осенний ветер дул им в спины, кидался пригоршнями мертвых листьев, словно выгоняя их прочь из этих лесов, когда-то бывших Дориатом, Огражденным Королевством, а теперь отданных в добычу мародеру из мародеров – серому ветру, которому всё равно, нолдоры ли, синдары, чьи трупы засыпать листвой и какие пожарища гасить своим ледяным дыханием.

Ветер собрал свою собственную дружину – туч-плакальщиц, и они занялись своим вечным делом.

Им тоже не было разницы между синдарами и нолдорами.

ХОЛОДНЫЕ

КАМНИ

АРНОРА

Эту книгу про бойца

Я и начал с середины

И закончил без конца.

ПРОЛОГ

Он вышел к заливу Лун.

Близость Великого Моря ощущалась еще за несколько дней – влажным ветром, постепенно понижавшимися холмами… чем-то, не имеющим названия ни в людских, ни в эльфийских языках, но без слов понятном любому мореходу. Этот странник себя к мореходам не причислял, даром что провел на корабле почти треть жизни: море так и осталось чуждой ему стихией.

И всё-таки близость океана он ощутил сердцем – за несколько дней до зримых примет конца пути.

Что ж, дорога в очередной раз пройдена. Вот он, край земель, по иронии названных Срединными. Странная середина – за которой нет ничего. Только серая гладь воды, то спокойная, то гневная, но всегда равнодушная к тем, кто остается на берегу.

На этом берегу великого океана.

А тот берег… по ту сторону заката. По ту сторону прошлого. По ту сторону судьбы.

Говоря языком людей, по ту сторону от Зачарованных островов, и никакое осанвэ не соединит живущих здесь с оставшимися там.

Так это говорится любым из аданов, знающих древние предания.

Это очень просто выучить. Смышленый людской ребенок поймет и запомнит с первого раза.

Но он – не ребенок.

И уж тем более – не человек.

Он неспешно шел на юго-запад, где закрывали горизонт обломки некогда могучего хребта Эред Луин. В саму Серебристую Гавань заходить не собирался, но не отпускала уверенность, что там его может ждать удача. Что ж, если предчувствие говорит, что в Мифлонде невозможное станет чуть более вероятным, то не стоит спорить с собственным сердцем.

На юг-запад? – значит, туда.

Он шел, ведя безмолвный разговор с прибоем, уходя мыслями в прошлое, когда дар осанвэ был для него таким же привычным, как умение видеть и говорить. Когда достаточно было соприкасаться мыслями раз в двадцать, пятьдесят, сто лет… Да и то было недолгим: я жив, у тебя растет сын, а прочее ты и так знаешь от вестников, приходящих к вашему королю. Главное, что ты и мальчик – в безопасности. Ну и я до сих пор не погиб, несмотря на.

Сейчас он безо всякого осанвэ знал, что она – в самом мирном из уголков Арды. И с мальчиком – уже давно прославленным капитаном Тол-Эрессеа – тоже всё в порядке.

А он – что ж, он жив по-прежнему несмотря на.

Только это уже не звучит, как натянутая струна. Жив – значит, здесь, в Эндорэ. Погибнет – уйдет в Мандос. Был там, ничего страшного, проверено. Выйдет – вернется к ним. Всё просто.

И утраченный дар осанвэ сейчас не нужен. Нет таких вестей, ради которых стоило бы преодолевать духом безмерные расстояния.

И всё же он здесь – именно потому, что хочет дотянуться мыслью до Заокраинного Запада. По-детски наивно… ведь если души связаны, то лишние сто лиг пути – не помеха для осанвэ. Не помеха и не помощь.

А границу Зачарованных морей не одолеть. Ни силой, ни мыслью. И смешно думать, что это удастся из Мифлонда, раз не удалось из Артедайна. И уж еще смешнее полагать, что если пройти десяток лиг на запад, то непременно получится.

Смешно.

Такими вот смешными вещами он занимается.

Эльдар присел на камень, откинул капюшон с головы. Ветерок подхватил его темно-русые волосы, принялся играть с ними – тонкими, таких у людей не бывает. А то ведь полами его плаща не поиграешь: тяжелый, аданский, такой или ураган поднимет, или никакой игры. Но разве ураган – это игра?

Путник не обращал внимания на проказы ветерка.

Его плащ действительно был сделан людьми, как, впрочем, и вся одежда. Со стороны можно было счесть и его самого человеком, узкоплечим, как-то странно движущимся, но – аданом.

Пока он не откидывал капюшон, и тонкие черты лица, высокие скулы, брови как вскинутые крылья не выдавали в нем эльдара.

Впрочем, если он открывал лицо, то ни скул, ни бровей уже никто не замечал. «Огнеглазый» – вот что неслось ему вслед.

Это не было его прозвищем. Так здесь звали воинов его народа. Когда-то это произносили с затаенным ужасом или с ненавистью. Сейчас немногие аданы говорили «огнеглазый» уважительно. Впрочем, тоже когда он не слышал… или когда они считали, что не слышит.

…дева Ариэн вела свою ладью на запад, распустив розовое покрывало во всю ширь неба. Нолдор не отрываясь смотрел на нее – и солнечный блеск не слепил его глаза. Да и с чего? – разве не стоял он в юности подолгу возле Лаурелина, дерзко прикасаясь к каплям его света? Разве не гонялся он по лесам Оромэ вместе с Тилионом, тогда еще беззаботным охотником? С Ариэн, правда, довелось увидеться лишь пару раз, но виделись.

И сейчас он безмолвно просил ее донести на Запад его мысли. Пусть передаст Эльдин и Аллуину, что он помнит о них, что они – с ним, здесь и сейчас, во всех его странствиях, во всех опасностях и радостях, и что если есть покой в сердце урагана, то и в сердце нолдора есть недоступный уголок счастья – память о любящих и любимых.

Тяжело вздыхающее море, розово-жемчужное небо, волны воспоминаний – всё это уводило из сегодняшнего дня, туда, во вневременье, где высится светлый Тол-Эрессеа, где заботы – лишь в творчестве, а печали – лишь в памяти. И кажется – еще немного и сознание Эльдин коснется его, и они будут вместе, через Море, через Грань.

Солнце село.

Чуда не свершилось.

Это только в аданских сказках эльфы умеют творить любые чудеса.

Что дальше? Возвращаться? Вот так, сразу? Ведь в Арноре его ждут, а эти попытки дотянуться до жены всё равно обречены на неудачу. Или всё-таки дойти до Мифлонда? Но что изменится? Его мысли не отнесет на Эрессеа ни один корабль, и близость кораблей не поможет ничем.

Дождаться ночи, попытаться воззвать к Тилиону, потом к Эарендилу… заранее зная, но всё-таки, всё-таки, всё-таки.

Звук шагов вывел нолдора из задумчивости. Тот, кто шел к нему, явно хотел, чтобы его услышали: не так-то просто эльдару перестать ходить беззвучно.

Странник обернулся – и тотчас встал с поклоном.

– Владыка Кирдан?

Корабел кивнул в ответ. Спросил:

– Ты не первый век приходишь сюда. Глядишь на Запад в тоске.

– Там у меня жена и сын.

– А что мешает уплыть?

– Я не затем приплыл сюда, чтобы покидать эти земли.

– Я помню, – медленно наклонил голову Кирдан.

Этот корабль – привезший майар в обличии людей – не забыть. И дело было даже не в том, что прибыли могучие посланцы Стихий и с ними несколько славных эльдар. Просто это был единственный за всю Третью эпоху корабль, приплывший с Запада.

И капитаном был как раз сын того огнеглазого, с которым говорил сейчас Кирдан.

Невольно они оба посмотрели на запад, понимая друг друга без всякого осанвэ: вот уже полторы тысячи лет никому не дано дотянулся мыслью до Амана. Ни могучему, ни слабому, ни старейшему, ни юнцу. Ни проклятому, ни прощенному.

– И ты будешь так ходить сюда век за веком? – тихо задал вопрос Корабел.

Нолдор пожал плечами: дескать, а что еще остается делать.

– Зная, что это бессмысленно?

– Безрезультатно, владыка. Но не бессмысленно.

Кирдан чуть прищурился:

– Но если ты так тоскуешь по своим, то почему ты не напишешь им письмо?

…нечасто на лице гордого нолдора можно было увидеть такое изумление. Мореход кусал губы, с трудом сдерживая довольную улыбку.

Но когда огнеглазый заговорил, это были отнюдь не слова признательности:

– Опомнись, владыка, что ты предлагаешь?! Рунами можно передать сведения, знания, но как выразить ими то, что живет в сердце?! То, чему нет воплощения даже в словах?!

– Но люди делают это. Ты живешь среди аданов и лучше моего знаешь: лишенные осанвэ, они наши способ…

– Людские письма – это обрубки речи. Донесения, приказы, просьбы. Даже люди не пытаются втиснуть душу в клетку рун. Даже они понимают: это всё равно что парадным одеянием мыть пол – только потому, что оно тоже ткань.

Но Кирдан не собирался сдаваться так быстро:

– Так ты хочешь сказать, что передать письмом чувства невозможно?

– Д… – как ни было коротко это слово, нолдор осёкся на середине. В его глазах зажегся огонёк действия.

«Вот уж правильно зовут вас огнеглазыми», – мысленно усмехнулся Кирдан. Вслух он сказал:

– Подумай, за эти века произошло немало событий, о которых стоит рассказать. А это получится почти обычное письмо. Я потом передам его на первый же корабль, который отплывет на Заокраинный Запад.

Нолдор ответил не сразу, обдумывая слова Корабела. Потом спросил:

– Отчего ты помогаешь мне, владыка? Ведь ты же знаешь, кто я. Ведь ты же помнишь, как я погиб. У тебя нет причин…

– У меня нет причин, – резко возразил Кирдан, – оспаривать решение Валар. Намо отпустил тебя, и не нам осуждать того, кого оправдал Судия. Валары позволили тебе приплыть – и не считай себя хитрее их, гребец Аллуина! Будь они против того, чтобы ты сошел на берег Эндорэ, твоя уловка не помогла бы тебе.

– И всё-таки: почему ты мне помогаешь? – тихо спросил нолдор.

– Почему… Мне больно видеть, как ты раз за разом уходишь, потерпев неудачу. Не благодари: считай, что я забочусь о себе.

Тот глубоко поклонился:

– Как скажешь, владыка. Не благодарю.

– Хитрец! – рассмеялся Кирдан. – Пойдем в Гавани. Сегодня ты отдохнешь, а утром тебе дадут всё, что нужно для письма.

Он сделал приглашающий жест и пошел вперед.

Нолдор остался стоять:

– Владыка.

– Что? – обернулся тот.

– Мое имя Хэлкондо. «Хэлгон» на синдарине.

Серебристой Гавани они достигли в сумерки. Город мерцал сотнями огоньков – небольших, будто для того и зажженных, чтобы не нарушать глубоко-синего вечера. Это было торжественно – и приветливо. Похоже на Имладрис – и совершенно иначе.

В другой раз нолдор был бы рад увидеть этот легендарный город, но сейчас, как и сотни лет назад, ему было не до разглядываний. Тогда его, лишь кивком головы простившегося с сыном, ждал восток. Теперь по иронии судьбы ждал запад.

Следом за Кирданом он вошел в большую залу. Непохоже было, чтобы это высокое здание служило кому-то жилищем – нет, здесь собирались те фалмари, что сейчас были на берегу.

Хэлгон внутренне напрягся: он привык по Имладрису, что его появление встречают настороженным молчанием.

Но напрасно.

Фалмари не удостоили тишиной даже Кирдана. Музыка и танцы не прервались, речи не стихли. Кто-то кивнул Корабелу, кому-то он наклонил голову в ответ, жестом показал Хэлгону: отдохни здесь – и, кажется, забыл о том, что привел с собой нолдора.

Тот присел в красивое кресло (подлокотниками служили навек замершие волны, вырезанные из белого дерева) и стал разглядывать залу и фалафрим.

Здесь царило спокойствие. Нет, не было ничего похожего на светлое бесстрастие Амана, здесь звенел смех в ответ шуткам – отнюдь не всегда безобидным, иные танцы были стремительны… и всё же Хэлгон бы сказал, что во всем Эндорэ он не найдет места безмятежнее.

Так мерный рокот волн гасит те бури, что ярились в сердце.

Пару раз молодые красавицы звали гостя в танцы, но когда он снова отказался – они перестали. Не хочет – его дело. Невольно нолдору подумалось, что было бы, осмелься одна из дев Имладриса на такое… ей он бы не рискнул отказать, опасаясь худшего, если он ответит «нет».

Здесь – впервые за все века жизни в Эндорэ – он не был огнеглазым, героем из древних сказаний, отпущенным Валарами прожить новую жизнь.

Кто-то предложил ему здешнее угощение: рыба, хитро подобранные водоросли, моллюски в раковинах. Хэлгон взял из вежливости… вся эта снедь моряков ему изрядно надоела за то время, что он плавал с Аллуином, и нолдор искренне не понимал, как можно считать водоросли вкусными, – да, всё так, но нет ничего страшного в том, чтобы съесть эту лилово-зеленую морскую траву. А вот обидеть хозяев – боишься.

Освещение в зале было неярким, вечер за широкими окнами уступил место ночи… и в серебристом огне светильников танцы фалафрим казались нолдору такими же волнами, что тихо пели у причалов. Хэлгон почувствовал, что зверек, всё это время сидевший внутри него, теперь разжал когти, а потом и вовсе свернулся в пушистый комок, став из хищника безобидным.

Какая разница, что в Имладрисе на него смотрят иначе? Он ведь не ради Имладриса бежал с Тол-Эрессеа. Какая разница, что Элронд… да кто он такой, этот Элронд? Возомнивший о себе мальчишка, осколок великих родов, сверкающий их славой. И почему он, Хэлгон, должен дорожить его благосклонностью больше, чем добрыми словами князя Артедайна?

Танцы фалафрим не останавливались, как вечен бег волн. И Хэлгон вдруг улыбнулся простой мысли: Элронд – всего лишь сын друга его сына. Как можно обижаться на мальчика? Сердиться на него, как на старшего? Это же смешно…

Юная фалмариэль протянула ему кубок. Оказался мед, но сваренный иначе, чем у других народов эльдар. Он не был привычно душистым, но от него на сердце стало совсем легко.

… и ведь не терзаешься из-за Ангмара, хотя Ангмар – это действительно опасность, это беда, и не тебе беда, а дунаданам, но Ангмар – это понятный враг, и только от тебя зависит, одолеешь ты его или нет, а мучился из-за всякой ерунды: Элронд его не так приветствует и не так смотрит, вот уж действительно ужас, гибелью грозящий тебе и всему Артедайну!

Хэлгон прикрыл глаза. Это была не дрема, но тихое чувство свободы… свободы от своих ошибок. Мимолетное воспоминание: что-то похожее было в Мандосе.

…и звучит музыка, и волны покоя накатывают одна за одной, и несут тебя, несут прочь от тревог…

– Господин! Господин, ты уснул?

Хэлгон вздрогнул, открыл глаза.

Давно было утро. Нет сине-серебристого сумрака: золотой свет. Нет танцовщиц и музыкантов: зала пуста.

И рядом стоит юный (не старше тысячи лет) эльф из фалмари.

– Владыка Кирдан поручил мне проводить тебя.

– Куда?

– Написать письмо. Владыка сказал, ты хочешь отправить его на Запад.

«Хочу. Хм. Как точно всё знает владыка. Хотел бы я так же всё знать».

Хэлгон благодарно кивнул юноше.

– Пойдем, господин.

– Зови меня Хэлгоном.

– Меня зовут Гаэлин, – улыбнулся тот.

Лестницы, переходы, повороты, снова лестницы – и они поднялись в изящную башенку-беседку. Стол по центру, скамьи. На столе – свитки в футляре, каменные фигурки кораблей, чтобы прижимать лист при письме, чернила, перья.

Гаэлин поклонился и исчез, пообещав придти после полудня.

Хэлгон остался один.

Один на один с чистым листом.

Капитану Аллуину отец его Хэлгон шлет привет.

Первая строка легла на лист без особых трудностей. («Из чего, кстати, они делают эти листы? Какие-то склеенные тростники? У нас в Арноре таких нет. Может, попросить у Кирдана немного? Хотя нет, хрупкие. За Море отослать – не страшно, а вот по нашим горам и болотам с таким скакать… н-да».)

Лист терпеливо ждал. Отправлять за Море единственную фразу определенно не следовало.

Хэлгон сразу решил писать именно сыну. Как можно передать буквами те чувства, что связывали его и Эльдин, он не представлял совсем. И благоразумно начал с более легкой задачи.

Увы, «более легкая» отнюдь не была легкой сама по себе.

Башенка, где он сидел, оказалась высокой. Словно маяк между двумя морями: направо простиралось зеленое море равнин и лесов, слева вдали мерно дышал залив Лун, а за ним – Белегаэр. Хэлгон впервые смотрел на ставшие ему родными дали вот так, с высоты… и не надо выискивать следы агнмарского отряда, дерзко забравшегося в наши земли, или рудаурскую шайку, от голода еще более опасную для наших.

«Наши». Хэлгон давно уже привык говорить так о дунаданах. В сущности, это правда: ведь среди них столько потомков Элроса, что мудрейший из мудрых едва ли найдет того, у кого не было бы капли крови Тар-Миниатура! Ибо помимо прямой мужской линии есть еще женские, женские и снова женские. Да и мужские, не обремененные властью и строгостью родословных.

Хэлгон безо всякой приязни посмотрел на лист с сиротливой фразой. Гаэлин обещал придти в полдень… но если продолжать столь же быстро, то письмо не будет кончено и к завтрашнему вечеру!

«Хватит. Так ничего не выйдет. Как бы я писал это человеку? Хронисту какому-нибудь, попроси он меня?»

И перо побежало по листу на радость быстро:

Простившись с тобой в Серебристой Гавани, я отбыл на восток. Путь наш лежал в Имладрис. Говоря «наш», я разумею эльдар, ибо у магов дороги свои, и нам они неведомы.

Должен тебе сказать, что те немногие здесь, кому известно о посланцах Валар, майар именуют магами и всячески подчеркивают, что они – люди, равно как и сами майары делают то же. Бесконечный же срок их жизни людям или неведом, или не тревожит их, ибо слава чародея бережет от расспросов надежнее крепостных стен.

Итак, мы вскоре прибыли к Элронду. С сожалением я должен признаться, что он встретил меня безо всякой приязни, едва ли сознавая разницу между моим прежним приходом в Арверниэн и нынешним приездом в Имладрис.

Хэлгон отложил перо. Гнев волной страшнее прибоя снова поднялся в нем, ярясь и грозя гибелью, как самонадеянному пловцу, бросившему вызов морю.

…это было несправедливо. В Мандосе он сотни раз искупил каждое совершенное им убийство эльдара – и десятки раз каждое возможное, но по счастливой случайности не произошедшее. Это осталось в прошлом… и обрушилось в настоящем. И ожидало в будущем.

В каждый следующий приезд в Имладрис. А туда ездить придется, никуда не деться.

Нолдор встал, прошелся. Старательно полюбовался архитектурными красотами Мифлонда – впрочем, не видя их.

Усилием воли, которого хватило бы, чтобы одолеть дюжину орков, вернул себя к письму.

Так что я решил, что мое место среди атани.

Потомки нуменорцев на этих землях многочисленны и различны. Увы, я должен написать тебе, что многие из них, подобно предкам, позволили Тьме пустить корни в их душах.

На нашем Севере таков Рудаур, я же обрел новый дом у правителей княжества Артедайн, земли атани..

Хэлгон с удивлением обнаружил, что писать стало гораздо легче. Теперь не нужно было одолевать каждую фразу, как крутой утес. Если продолжать горные сравнения, он покатился словно по заснеженному склону вниз.

Некогда они, вместе с Кардоланом, образовывали великое королевство Арнор, но оно распалось задолго до моего приезда сюда. Сейчас это соперничающие земли, и я с тревогой жду дня открытой вражды, тем более, что Ангмар…

Ангмар. Дом Железа. Почти Ангбанд. Только труба пониже и дым пожиже, как говорят аданы после кружки эля.

Хэлгон как никто другой мог подтвердить: дым у Ангмара действительно не настолько густой, как у Тангородрима. Кузницам не сравниться с трехглавым вулканом.

И всё же нолдор предпочел бы, чтобы дым у Ангмара был гораздо гуще.

Ибо лучше вулканы, чем эти горные мастерские – где изготавливают отличное оружие. Шайки Рудаура вооружены клинками ангмарской работы.

… подстрекает к ней потомков нуменорцев.

Сын мой, ты легко читаешь язык волн, но для меня, как тебе известно, он так и остался чуждым. Я же сейчас постараюсь изложить тебе язык иной стихии: стихии людских земель. Боюсь, впрочем, что она окажется тебе столь же чужда.

К северо-востоку от бывшего Арнора…

Хэлгон перечеркнул последнюю фразу. Откуда им там, на Эрессеа, знать, что такое Арнор?

Начнем с начала.

Людьми, спасшимися из Нуменора, было основано два королевства, в былые времена единых: Арнор и Гондор. Судьбы Южного Королевства, Гондора, мне известны мало. Одно лишь знаю я: там до сих пор правит царственный род, восходящий к Тар-Миниатуру. Судьба же Северного Королевства оказалась более печальной, ибо оно разделилось на три княжества, и лишь в одном дух атани пребывает прежним. Арнор занимал обширные пространства к северу от Мифлонда; к северо-востоку же от него располагается Ангмар, источник всех наших бед. Кто его населяет – нам не ведомо, ходят лишь смутные слухи о союзе орков и людей, а еще о некоем Короле-Чародее.

Нолдору вдруг стало стыдно за последние фразы. Нет, они были правдивы… слишком правдивы. Слухи действительно смутные, да. Но почему он, некогда бывший разведчиком у самого Келегорма Неистового, до сих пор не вошел в Ангмар и не выяснил, кто же на самом деле этот Король-Чародей?!

Не было приказа?!

Но князь Артедайна – не Келегорм; для адана Хэлгон, эльдар, живой герой древней истории – это не рядовой следопыт, для человека нолдор – это советчик, словам которого внимают с признательностью.

Так чего же он, Хэлгон, ждет?!

Впрочем, прежде чем бежать в Ангмар, следовало докончить письмо.

Люди Артедайна сдержаны в речах и чувствах, так что во многом напоминают своих пращуров и особенно Дом Беора. Как я уже сказал, я истинно обрел дом среди них и надеюсь послужить славе этого княжества и возрождению Арнора.

Хэлгон не стал перечитывать письмо. Он понимал – получилось сумбурно. Но исправлять не хотелось. Иначе он никогда не отправит это.

Солнце невежливо устроилось на небе прямо напротив нолдора и мешало ему в нелегком деле написания писем.

Полдень настал, и Хэлгон с непривычным трепетом в душе ожидал появления этого юноши… его зовут Гаэлин, так? Придет, готовый взять письма, а второго письма пока нет ни строчки.

И что ему отвечать?!

Но, похоже, Гаэлин уже приходил – тихо и неприметно. Увидел, что гость владыки погружен в свой труд, – и не стал тревожить.

Так что есть время написать Эльдин.

Время – есть. Но вот слова…

…безнадежно долгие годы Первой эпохи. Век – за нынешнюю тысячу лет. Горы, горы и еще раз горы между ними. И непреодолимее горных хребтов – рознь Первого и Второго дома нолдор.

Эти века разлуки – разлуки по своей воле! – казались Хэлгону сейчас реальнее неиссчетных столетий, проведенных вместе. И всё-таки тогда, разделенные всем Белериандом, они были вместе. Ближе, чем после в Валиноре.

И первая фраза легко легла на новый лист:

Ты всегда со мной

Стоит ли писать ей обо всем, что творится в Артедайне и Ангмаре? Нет, конечно. Аллуин прочтет ей письмо, и она поймет, что он, Хэлгон, как всегда – в самом опасном из самых опасных мест. Особенно когда отправится в Ангмар, это уже решено.

И надо передать ей лишь самое главное: «я выживу, я всегда выживаю, ты же знаешь. Глупо бояться за меня. Ты всё это прекрасно знаешь».

На всякий случай надо написать:

Не бойся

Но война, на которой он не погибнет, – эта война еще по-настоящему и не началась. Ей длиться и длиться, ибо век смертных короток, но войны их бесконечны. Так что ему еще долго, очень долго быть здесь. И в ближайшие века

я не вернусь

И нечему печалиться; так уже было, и Эльдин привыкла к этому. Вряд ли важно, бок о бок они или разделены Белегаэром. Пусть они далеки, но на самом деле они

вместе

Почувствовав, что самое главное сказано, Хэлгон скатал лист в трубку – и не подумав перечитать.

ПЕРЕЗВОН СТРУН

Клинок из Ангмара

При дворе князя Артедайна положение Хэлгона было странным. Он держал себя одним из следопытов, рядовым, не желая взять в подчинение даже десяток. Но этот простой разведчик имел право личного доклада князю – и не потому, что двери распахивались перед эльфом: будучи опытнее своих соратников на несколько веков, он пару раз приносил новости, которые решали судьбу страны.

Хэлгон любил Форност.

Сперва за то, что это тезка навсегда врезавшегося в сердце Форменоса, потом…

…да нет. Не было ни «сперва», ни «потом».

Это был очень человеческий город. Он вырос там, где сотни троп – из крепостей Северного всхолмья, из деревень и фортов Пустоземья, из тогда еще арнорского Рудаура – сходились к Королевской дороге, ведущей в Аннуминас… и ныне заросшей так, что и следа ее нет. Когда Арнор распался, его столица захирела – вдова без мужа, да и только. А Форност распрямил стены-плечи и встал на защиту Артедайна.

Да, он был похож на человека. У эльфов редко бывает, чтобы кто-то оказался просто воином: он мастер, или менестрель, или… этих «или» много, а меч и лук – в суровый час. Так и стольный Аннуминас вырос очень эльфийским городом, но не в облике зданий, а в воплощенном стремлении быть прекрасным и совершенствовать мастерство. Да, у него были могучие стены, да, эта земля помнит армии Саурона времен Эрегионской войны, да Аннуминас был готов грудью встретить врага… но сразили его не силы Тьмы, а простые человеческие заботы: Арнор распался, а князь Артедайна должен жить ближе к границам своих обмелевших земель. Как эльф уплывает за Море, так Аннуминас – покинутый, опустевший, тихо ветшающий Аннуминас – ушел в прошлое. И исчезла никому не нужная Королевская дорога.

А Форност… он похож на десятника в дружине. Некрасив, суров и надежен, как скала. Да он и есть часть этих скал, защищающих его с севера. А на востоке простирает свои каменные крылья Сокол… на него поднимаются новобрачные произносить супружеские клятвы, век за веком идут на его вершину, несут свет своей любови и обетов… и не потому выбирают именно эту гору, что со спины Сокол пологий. Просто… молчат о таком. Смотрят на утесы-крылья, прикрывающие город от лиха с востока, – и молчат.

…так ведь бывает, что и прост человек, и книг особых не прочел, и говорить о высоком не умеет, но рядом с ним тебе светлее и легче, а после него все умные слова в древних книгах – понятнее.

Было в Форносте то, перед чем меркло всё искусство Аннуминаса. Верилось: здесь никогда не родятся братья, способные разодрать королевство на три доли.

В воротах Хэлгону чуть кивнули – городская стража знала в лицо единственного эльфа, он спешил вверх, к цитадели, мимо горожан, шумящих на узких улицах, озабоченных ремеслом, слухами с границы, видами на урожай, «Мама, смотри, эльф, ну эльф же! – Скатерть уронишь за окно, будет тебе эльф! Эльфа она не видела…», улицы круче, идут ступенями в два-три шага, снова ворота – теперь уже замка, тебя тем более знают, твой плащ сколот брошью со Звездой Элендила, так что они обязаны пропустить в любое время, знай они кто ты или нет.

Спросить «где сам?», получить короткий ответ.

Хэлгон прошел в залу совета, кивнув стражникам у дверей.

Князь Мальвегил с несколькими начальниками отрядов обсуждал границу с Рудауром. Появление эльфа заставило их замолчать, вздрогнув: без очень важной причины он не придет.

Нолдор показал жестом, что его новости терпят, сел в резное кресло у окна. Места, где дунаданы ударят по Рудауру, его сейчас интересовали мало.

Это не было обсуждением плана войны – лишь очередные пограничные стычки, напоминающие беспокойному соседу: Артедайн не станет легкой добычей.

Наконец командиры разошлись.

Вечерело.

Нолдор смотрел на лиловые облака, расчертившие бледно-розовый край неба: из королевских окон было видно далеко. Крыши Форноста не закрывали горизонта.

Мальвегил подошел к разведчику.

Князь Артедайна уже вступил в позднюю пору жизни, давно разменяв вторую сотню лет. Поле брани он оставил сыну, решительному и умелому Аргелебу, а сам предпочитал залу совета. Впрочем, здесь он был не менее страшным противником, чем некогда с мечом в руке.

– Вид прекрасен, – сказал властитель, – но, думается мне, ты пришел сюда не затем, чтобы им любоваться.

– Да, – кивнул эльф. – Я должен сказать: в ближайшее время не рассчитывай на меня.

Ни один мускул в лице князя не дрогнул, Мальвегил спросил только:

– Надолго?

– Несколько месяцев. Точно не скажу.

– Могу я узнать, куда?

– В Ангмар. Мне надоело слушать страшные сказки про их короля. Пора узнать правду.

– Хэлгон, я запрещаю!

– Запрещаешь? – приподнял бровь нолдор.

– Это смертельный риск!

– Правильно. Поэтому я и пойду.

– Хэлгон, нет. Риск неоправдан. Ты будешь играть жизнью, чтобы узнать что – имя их короля? Мы знаем, что он появился. Мы знаем, что его сговор с Рудауром переходит в открытый союз. Мы знаем, что у наших врагов оружие стало лучше. Мы знаем достаточно, чтобы держать наши войска готовыми к битве. В твоей дерзкой затее нет смысла.

– Нет, правитель людей, ты не можешь мне запретить, – спокойно ответил эльф. – Я не приносил тебе клятвы верности. Твоим предкам, поверь мне на слово, я не приносил ее тоже. У нас общий путь и общий враг, да. Но сейчас твой путь лежит не далее границ Рудаура. А мой ведет в сердце Ангмара.

Нолдор говорил спокойно и мягко, но Мальвегил вдруг почувствовал себя даже не мальчишкой перед старшим, нет, – безумцем, который пытается словом изменить полет птицы или запретить дуть ветру.

– Хэлгон. Прости, ты прав, и я действительно не могу приказывать тебе. Но идти одному в сердце вражьей страны – это верная смерть!

Тот холодно сощурил глаза:

– Я немногое рассказывал о своей той жизни, но, надеюсь, тебе известно, что я был разведчиком у самого Келегорма Неистового. Не стану хвастаться, будто числился самым лучшим, но мой лорд, – слово «мой» Хэлгон произнес так, что Мальвегил почувствовал себя песчинкой у подножия скалы, – ни разу не был мной недоволен. И, поверь, твари Нан-Дунгортеба были страшнее всех орков Ангмара , вместе взятых.

Мальвегил помолчал, кусая губы. Проговорил:

– Я действительно забыл, кто ты. Сколько себя помню, ты всегда выполнял самые сложные поручения отца, и я действительно привык считать тебя нашим разведчиком.

– Я не сержусь, князь, – примирительно кивнул нолдор. – Пожелай мне удачи.

– Ты вернешься, Хэлгон.

В тоне дунадана не было вопроса.

– Я вернусь.

Хэлгон спустился вниз, в кладовые. Старый Тогор (нолдор помнил его отважным всадником, но лет двадцать назад в серьезной стычке его, по собственному выражению, «порубили на жаркое», он почти чудом выжил, но о коне и копье пришлось забыть) приветствовал разведчика удивленным движением бровей:

– Куда это тебя так сразу?

– Собери меня в дорогу, дружище.

– Надолго?

– Месяца на два. Или на три.

Хадор присвистнул:

– Волк меня раздери, куда?!

– Вернусь – расскажу, – пожал плечами нолдор.

– Князь отправил? – спросил Тогор, привычно укладывая в мешок разведчика сухари, овсяные лепешки, вяленое мясо и прочую снедь.

– Не совсем. Но он знает.

– Погоди-ка, – старый воин скрылся в недрах своих владений и вскоре вернулся со свертком одежды. – Держи.

– Считаешь, что я обносился? – усмехнулся нолдор, беря ткань в руки. И вдруг словно обжегся: – Ты с ума сошел! Это же для княжеской конницы! Забери.

Тогор величаво осведомился:

– С каких это пор простой разведчик указывает старшему хранителю припасов?

– Но это же шелк!

Это была ткань, привезенная откуда-то с юга, то ли из Гондора, то ли из совсем дальних краев. Не воздушное полотно для девичьих нарядов, не блестящая нежность для царственных облачений, нет – это был тяжелый шелк, не ведающий блеска, плотный настолько, что лучшие льняные ткани покажутся рыхлой мешковиной по сравнению с ним. Вдвое прочнее льна и в холод вдвое теплее шерсти. Его надевали всадники под доспех.

– Ты хочешь сказать, что там, куда ты идешь, эта одежда будет лишней?

Нолдор молча покачал головой.

– Или ты боишься, что князь разгневается, когда узнает, что я...

– Да нет, – перебил Хэлгон, – князь, пожалуй, похвалит тебя.

– Тогда что же?

– Я не привык.

Туманы прошлого

Шелк был тканью Амана – земли, внезапно из матери превратившейся в мачеху. Что-то из аманских вещей осталось, но новые одежды они предпочитали ткать изо льна. И сами не знали, сколько шелков сгорело вместе с кораблями: к поклаже своих отвергнутых сородичей они не притронулись.

Лен, гладкий и блестящий, стал их парадным одеянием – от сыновей Феанора до последнего дружинника. Для этого он подходил даже лучше шелка: жестче ткань, прямее линии, строже облик. Пусть Нарготронд красуется в новеньких шелках – Химрингу довольно льна!

Даже на теплом юге, у Амон Эреб, шелк не ткали.

Но неприязнь суровых нолдор к шелку была непостижима для их скромных союзников – нандор, не понимавших, зачем отказываться от нитей, которые дает сама природа. Келегорм, а следом и его братья поневоле признали: доспех лучше надевать на шелковую рубаху, да и подшлемник из шелка удобнее. Что ж, скромная нандорская ткань нисколько не противоречила парадному льну.

Но и такого шелка Хэлгон не носил никогда. Зачем разведчику кольчуга, а тем паче – латы? Легкий кожаный панцирь – и то не всегда. Так что у разведки парадные одежды от боевых отличались мало.

Или боевые от парадных, что звучит несравнимо более гордо.

* * *

«К себе» Хэлгон заглянул лишь затем, чтобы бросить под кровать старую одежду: еще крепкая, даром что не шелк. Потом пригодится.

Было нечто донельзя правильное: оставить что-то на потом, отправляясь в Ангмар.

Хэлгон присел на краешек кровати. Эта старая доска на ножках, чуть тронутая резьбой и потемневшая за три века, да пара мешков с памятными сердцу бесполезностями – вот и всё его имущество. Соседние кровати вдоль стен – такое же «к себе» собратьев по разведке.

В Аглоне было примерно так же.

Только там редко случалось, чтобы ложе оказывалось пустым, и уж если – то навсегда пустым. А здесь соседи Хэлгона менялись часто: не смерть, а старость уводила их из общей спальни. Иных еще и женитьба – правда, такое было редко. Не стоит разведчику думать о жене – это Хэлгон знал лучше лучшего.

Сейчас нолдор был здесь один: время ужина. Не придется отвечать на вопросы товарищей. В смысле – отказываться отвечать.

Он провел ладонью по изгибам своего боевого лука, висящего в изголовье: извини, старый друг, в этот раз иду без тебя, ты понимаешь.

Пора.

На исходе четвертой ночи Хэлгон вышел к верхнему течению Седой. Здравый смысл говорил, что с самого начала надо было идти на северо-восток – к Гундабаду или даже севернее, но чутье разведчика вело к реке. Что ж, пусть будет крюк. Прямой путь не всегда самый быстрый.

Выйдя из Форноста вечером, нолдор шел до полудня, потом немного отдохнул и двинулся ближе к закату: меньше прятаться.

Странно: во многих поселениях, мимо которых он шел, не один и не два дома стояли пустыми. Не на пользу пошла Рудауру вражда с Артедайном. Или отсюда бегут в Ангмар?

Седая, здесь более быстрая, чем у Последнего моста, но всё еще широкая, блестела под солнцем. Было нежарко, ветерок играл прибрежным тростником, и Хэлгон, не чувствуя никакой угрозы, решил идти вдоль берега, не таясь.

Это всё еще был Рудаур. Земля врагов, где дунаданов не осталось, а если у кого и течет в жилах кровь Запада, так они ведут себя как потомки черных нуменорцев, а не наследники дружины Элендила.

Это был Рудаур, но сейчас Хэлгону казалось, что он идет берегом не Седонны, а Бруинена, что через реку – не вражеские крепости и нагорье троллей, а тихий и светлый Имладрис. Ощущение было настолько явственным, что нолдор невольно стал раздумывать, как перебраться на тот берег.

Здравый смысл говорил, что это безумие, недостойное опытного разведчика. А сердце звало за реку. Ладно, он бы и переправился, но как? – вплавь? есть риск намочить припасы, хоть они и убраны в кожу. А мостов или бродов здесь нет.

Хэлгон шел вдоль реки, раздираемый сомнениями. О том, что надо бы залечь в укромный лог и поспать, он попросту забыл.

За реку! за реку! – но ведь не вплавь же…

Был полдень, когда Хэлгон увидел ее.

Белую эльфийскую веревку, натянутую через реку.

Переправа.

И, похоже, приглашение.

Желание перейти не было безумием. Его ждут. Его зовут.

Нолдор стремительно перебежал на тот берег.

Миновав заросли орешника, он оказался на небольшой поляне. Эльдар, сидевший на стволе поваленной ели, встал ему навстречу. Рядом потряхивал гривой роскошный конь, и крошечные колокольчики, вплетенные в нее, тихо звенели.

– Лорд Глорфиндэль!

– Добрая встреча, Хэлгон.

Вокруг был Рудаур, земля предателей. Впереди – Ангмар, страна врагов. Но для этих двоих поляна посреди орешника, за которым вековые ели вздымали вершины к небесам, словно башни замков из времени, ставшего легендой почти для всех, – для этих двух эльдар здесь и сейчас был мир покоя и мудрости. Как в Имладрисе. Как у Кирдана. Почти как на Эрессеа.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга, ища следы изменений за эти триста лет. Приплывшие на одном корабле, посланец Валар и беглец из Амана, советник Элронда и разведчик Арнора, ваниар и нолдор, прошедший через Мандос и – прошедший через Мандос.

Оба жили во второй раз – и это неуловимо роднило их.

– Зачем звал? – спросил Хэлгон. Слишком ясно, что эта веревка через реку была приглашением. Из тех, на которые не ответишь отказом.

– Мы узнали, что ты идешь к горам.

– Стражей Имладриса так волнует разведчик Артедайна?

– Когда он так далеко от своего княжества – да. Я не стану спрашивать тебя о конечной цели: ты идешь к горам, остальное ясно.

– Допустим, – кивнул следопыт. – И что же?

– Я тоже хочу узнать о Короле-Чародее. Кто он, откуда пришел, в чем его сила.

– Уж не предлагаешь ли ты себя в попутчики?

– Нет, нет, я не безумец! – рассмеялся ваниар. – Я слишком заметен. Но я принес тебе нечто полезное в твоем походе.

Хэлгон удивленно приподнял бровь: и что же это?

– Хорошо ли ты запасся провизией? – спросил Златокудрый.

– Откуда такая забота о моей еде?

– Прошу, ответь.

– По человеческим меркам – недели на две. Если растягивать, то мне хватит надолго.

– Я не хочу, – улыбнулся Глорфиндэль, – чтобы ты попался, когда будешь воровать свежий хлеб из печи.

Он подошел к коню и вынул его седельной сумы что-то, завернутое в темно-зеленые листья. Протянул нолдору:

– Тебе пригодится.

– Лембас! Откуда?!

Глорфиндэль качнул головой: зачем спрашивать.

Хэлгон низко поклонился:

– Благодарю. Королевский дар.

– Тебе он будет нужнее.

– Да. В Ангбанде… то есть в Ангмаре он…

– Оговариваешься, пес Келегорма? Хочешь довоевать ту войну?

Это слово – пес – у другого бы прозвучало оскорблением, но родич Тургона произнес его спокойно, и Хэлгон не обиделся.

– Нет. Та война кончилась. Но враг остался.

– Едва ли, – покачал головой ваниар. – Присядем. Нам есть о чем поговорить.

Хэлгон послушно опустился на бревно. Как странно их уравнивает Средиземье… в Белерианде сотни лиг и горные хребты были наименьшим из того, что разделяло одного из лордов Гондолина и неприметного аглонца.

Глядя вдаль, Глорфиндэль неспешно начал:

– Я прочел много хроник Второй эпохи: людских, эльфийских. Я говорил с теми из Эрегиона, кто выжил. Я расспрашивал Элронда о Последнем Союзе, благо времени для разговоров за эти три века у нас было предостаточно. Я хотел понять Саурона и, мне кажется, понял.

Пальцы ваниара поглаживали длинную пушистую травинку, и голос был спокоен:

– Хэлгон, ты помнишь Дагор Браголлах, а мне никогда не забыть Нирнаэт Арноэдиад. Полчища орков, которым нет числа, и кажется, что ты разрубаешь орка лишь затем, чтобы их стало двое. Драконы. Балроги. Сила. Сила. Сила. Она сминала нас, как ураган разметывает солому.

– Не как солому, – дернул углом рта нолдор. – Ни нас, ни вас.

– Я о другом, – он качнул золотыми кудрями. – Наш враг был Мощью – но на силу всегда найдется большая. Я не дожил до Войны Гнева, но мне рассказывали.

– Мне тоже.

– Саурон не Моргот. Попав в Нуменор один, пленником, он за считанные годы сумел уничтожить не только королевство, но и сам остров.

– Мне говорили, что…

– Выслушай. Гибель Нуменора – я не о королевстве, я об острове, Хэлгон! была плодом дел Саурона. А Келебримбор! Как могло случиться, что он ослеп настолько?!

Хэлгон молчал.

– Саурон понял ошибку Моргота. Он полагается не на силу. Его оружие…

– Что?

– Именно это ты нам и расскажешь, – чуть улыбнулся Глорфиндэль. – Но одно ясно: это не просто хитрость. Это умение обольщать. Превращать врагов в союзников – или временных союзников.

– …Деревни пустеют, потому что жители бегут в Ангмар, – медленно проговорил нолдор. – Король-Чародей притягивает их, как магнит железо. Так ты думаешь, там Саурон? Не по мне противник. В Финроды я не гожусь, да и тот погиб.

– Хэлгон, кто из нас знает, на что он годится? Когда судьба возьмет нас за горло – только тогда мы узнаем пределы своих сил.

Нолдор встал, прошелся по поляне. Был ясный летний день, но ему стало зябко, как на осеннем ветру.

– Ты знаешь, что творится на юге Зеленолесья? – продолжил Глорфиндэль. – Эльфы оставили эти места. Звери бегут оттуда. А те, что не успевают убежать, превращаются… в нечто.

– Ладно. – Хэлгон мрачно выдохнул, отвечая своим мыслям, а не собеседнику. – Пусть будет Саурон.

– Или его слуга. Но то, что мне известно об Ангмаре, слишком похоже на Нуменор. Слишком.

– Разберусь.

– Хэлгон, будь осторожен.

– Я же пес Келегорма, лорд Глорфиндэль. Я умею выслеживать крупную дичь.

Лембасы, убранные в заплечный мешок, изменили многое. Теперь времени сколько угодно. Можно не торопиться. Король-Чародей, кем бы он ни был, не исчезнет никуда. И прежде чем войти в Ангмар, стоит разведать, сколько именно дорог ведет через северные хребты. Дорог, которыми приходят в Рудаур торговцы оружием. Дорог, по которым в этот край бегут искатели лучшей доли. Дорог, по которым пройдет вражеское войско, буде соберется на Арнор, – а в том, что это рано или поздно случится, Хэлгон был уверен. Дорог, по которым может пройти воинство Артедайна, чтобы положить предел злу за хребтом Мглистых гор.

Найти эти дороги было легче легкого. Пусть ходят по ним не караваны, а одиночки, но тропа остается. И следопыт ее увидит. Нолдор тенью скользил по скалам, следуя за путниками, добирался до гребня перевала – и спускался назад, на западные склоны.

Он еще войдет в Ангмар. Войдет через самый северный из перевалов. А пока – запоминать пути в хитросплетениях скал.

День за днем, неделя за неделей создавал Хэлгон свою карту – карту путей в Ангмар. Потом он ее перенесет на пергамент – на Форносте, в Имладрисе, в Мифлонде. А здесь – достаточно запомнить.

Этот дом на плече горы он почувствовал раньше, чем увидел. Не придорожный приют путников, а настоящее жилище. Но кто решится жить по эту сторону Мглистых гор? Отсюда ближе до Ангмара, чем до Рудаура, – а зачем селиться, не дойдя перевала до людей? Или – уйдя от них всего лишь за перевал?

Пастух с небольшой отарой вдалеке на склоне. А вот и сам дом – кладка свежая, камни ее не успели порасти мхом, в их стыки еще не набился песок. Небольшое распаханное поле с какими-то злаками – скоро собирать урожай.

Странно. Если это – одинокий пастух, то откуда новый дом? А если несколько человек остановились на пути в Ангмар (на пути из Ангмара?!), то где они?

Хэлгон не чувствовал угрозы. Значит, подойти к дому следует. Кроме того, вдруг эти люди (этот человек?!) всё-таки из Ангмара – и тогда разговор с ним может быть полезен.

Очень полезен.

Следопыт, не таясь, подошел к дому. Постучал. Тишина. Открыл дверь. Никого. Решил, что заходить в пустой – невежливо. Вышел. Присел на валун рядом.

А вскоре с гор спустился пастух.

Это был старик, высокий и гордый. В горах живут долго, так что ему могло быть и шестьдесят, и восемьдесят лет. Хэлгон встал, поклонился.

– Прими гостя, отец, – нолдор не знал правильных слов, но надеялся, что угадает.

– Мой дом – твой дом, – отвечал тот. Распахнул перед следопытом дверь, зажег пару масляных светильников внутри.

Этот человек видит эльфа впервые. Этот человек никогда не задумывался, как выглядят эльфы. Или… одинокому хозяину уже всё равно?

Коротко взблеял ягненок во дворе и затих. Вскоре потянуло запахом дыма и терпким ароматом горящих дров.

Хэлгон тем временем оглядывался.

Здесь явно жил один человек. Но такой дом трудно выстроить одному, даже будь он молод. Тем более не по силам старику. Распаханное поле… не сам же пахал. С небольшим стадом он управится, дичи настреляет… кстати, вот и лук на стене. Нет, не в пыли. Силен ты, отец, если до сих пор такой натягиваешь.

Только кто тебе построил дом и вспахал поле? Где они? И когда покажутся?

Старик вернулся, достал круг сыра, кувшин пива, сказал пару вежливых слов. На вертеле жарился ягненок; хозяин отрезал им по первому сочному куску. Хэлгон вежливо, но уклончиво отвечал на вопросы. Да, иду в Ангмар. Зачем? Ну, интересно. Много слышал. Ничего толком не знаю (чистая правда, даже жаль, насколько это правда!). Да, воин. Нет, жена так далеко, что можно сказать и не женат (тоже правда, и хорошо, что Эльдин ее не слышит). Да, с запада. Да, оттуда уже толпы ушли к Королю-Чародею.

Хэлгон пару раз произносил это имя, и каждый раз старик невольно стискивал узкие сухие губы, словно сдерживал сильную боль.

«А ведь ты не любишь Короля-Чародея, старик. Крепко не любишь. И за что?»

Тающее во рту мясо и крепкое пиво сделали свое дело: старик разговорился.

– Древние заповеди гор – ничто для него! Он показывается родным своей очередной невесты прямо на свадьбе! Он старейшин выбирает, как овцу из стада!

Глаза Хэлгона загорелись: пес напал на след.

– Отец, как могло случиться, что Король-Чародей стал сильнее совета старейшин?

– Безликий не король нам! Нет у народа Крови Гор короля! Нет и не будет!

«Слишком громко кричишь, пастух. Есть уже у вас король. И не в твоих силах избавиться от него».

…испокон жили в краю Железных гор разные народы. Люди – народ Зубов Гор и народ Крови Гор. Орки – как они сами себя называют, никому не ведомо, а люди звали их Здоровяками, Мелкими и Косматыми. Люди жили ниже, орки – выше. В незапамятные времена орки так и норовили съесть одно, другое стадо овец у людей. А люди на орков охотились: только не из мести, не орочьей жизни ради, а ради грубого и плохо заточенного орочьего клинка: его железо лучше лучшего. Перековать, а потом еще десяток орков прирезать.

Было так или не было – про то не упомнят даже самые древние старики. И говорят предания, что спустились с гор три орка и поднялись к ним два человека. И положили они меж собой нерушимый договор: орки – давать людям то железо, что находили они в недрах гор, люди – давать оркам одного откормленного барана за дюжину криц железа.

И пришел предел вражде и резне меж Вершинами и Низовьями, меж людьми и орками.

– Мы жили в правильном мире! Оркам – горы, шахты, нам – их железо, а десятка баранов не жалко! – яростно говорил старик. – А он, он пришел и всё нарушил! Он говорит о нашем величии, только рано или поздно он начнет войну, отправит на нее сотни наших парней, и их изрубят. Ради чего?! Ради чего, я тебя спрашиваю?! Ради славы Ангмара? Или ради славы Безликого?!

Это случилось во времена деда. Тогда жили долго, сейчас срок жизни сокращается. А его жены мрут лет в тридцать. Хорошо, если иная до сорока доживет.

Тогда он пришел в род Беркута. Пришел, сказал, что хочет говорить с кузнецом. За ним еще орк мешок тащил. Странный орк – по виду из Косматых, а только тихий такой и послушный. Словно опоили его чем. Только опоенный проспится, а этот так и остался… тихим. Дед рассказывал.

Уж о чем они с кузнецом переговорили – это их дело. А только вскоре кузнец стал делать оружие из такой стали, какой раньше этих краях не ведали. И резало оно… что хочешь, словно масло.

Настал как-то праздник. Все собрались, а этого – нет. И орка его нет. Подошел старейшина к кузнецу, сказал: неправильно гость твой поступает, не выходит к нам в день радости, лица своего уж сколько лун не показывает. Позвал кузнец гостя.

Вышел тот перед всеми.

Одежда – балахон такой длинный, с капюшоном. Словно и не мужчина он.

Вышел – и капюшон снял.

А там нет ничего.

И заговорил он. Головы нет, рта нет, а голос есть. Хриплый голос, будто придушить его пытались когда, да недодушили. У него и сейчас такой голос.

Говорил он всякое о могуществе, о силе, об оружии и прочее. Тогда поверил ему род Беркута, как девица молодому да пылкому пастуху. А сейчас все пять народов ему верят.

На радостях отдал ему старейшина правнучку в жены. Хотя ведь видел, что нет головы у него. А может, и чего другого нет, под балахоном не видно!

– И он был принят в его род! В его! Он разговаривал с тестем прямо в день свадьбы!

– Отец, подожди. Я не знаю ваших обычаев. Что не так?

– Молодого мужа никто не должен видеть на свадьбе! Он не должен показываться родителям невесты хотя бы полгода! А лучше целый год. А этот… не по-людски он поступает, не по-людски.

«Чему ты удивляешься, отец? Он ведь давно уже не человек».

Другие кузнецы рода Беркута стали работать с ним. Что новоявленный родич – нелюдь, их не пугало. И даже радовало, как детей малых: ни у кого ведь нет могучего духа в роду, а у нас – вот! Это ж какое сокровище живое! А его советы – лучше не найти!

Скоро хватило новых клинков Беркутам. Продавать на запад отправились – менять на пшеницу или рожь. В другие роды дарить.

Узнал народ Крови Гор про Безликого. Тоже захотел породниться с ним. Один, другой род к себе звал. И невесту давал. Невелика плата за то искусство, которым он одарял кузнецов.

Прошло время, стали мальчишки стариками. А Безликий в ту пору стал своим во всех родах племени Крови Гор. И начал с народом Зубов Гор родниться.

– И так он переженился на всех! На всех до единого родах! И старейшины, словно мальчишки, хвастались друг перед другом: Безликий теперь и мой родич! Научит, мол, моих кузнецов ковать оружие, что будет камень как мясо резать.

– Как мясо? Это правда?!

– Ну… не совсем. Но хорошие клинки, да. У меня был. Когда в пропасть выбросил – чуть сам потом следом не кинулся.

– И что же? Безликий стал родней всем – чем это плохо?

– Ты что, парень, простого не понимаешь? Он же теперь старейшина! Всем нам старейшина!..

Минул всего лишь век. Ничтожный срок для бессмертного.

Большинство его жен умерло. Они были уже не нужны. Они сделали свое дело. Только с старшим родом в народе Зубов Гор и в народе Крови Гор он возобновил брак. Жены умирали и умирали, только это было неважно. Безликий был всегда женат на женщинах из обоих народов.

Потом люди узнали, что Безликий бывал и у орков. Что он женился и в их племенах.

Как выглядят самки (или женщины?) орков – никто из ангмарцев не знал. Жаль, Безликий не показал им своих орочьих жен. Любопытно же!

Прошел всего век – и оказалось, что в каждом роде старший – Безликий. Прочие старики просто умерли. Да и сам срок жизни стал короче.

И если сейчас собрать совет старейшин по правилам, то туда придет один человек.

То есть – один нечеловек.

И станет совещаться сам с собой.

По закону гор.

– Он стал выбирать тех, кто будет вместо него зваться старейшиной. Будет приходить на совет. Только «советом» это теперь назвать разве в издёвку! Там есть лишь одно слово – его! Безликого!

Хэлгон вдруг понял:

– Отец, он обошел тебя?

И старик заговорил, брызжа слюной:

– Он мальчишку, щенка, едва начавшего седеть, выбрал! А ведь следующим после него, после Безликого, был я! Но он знал, знал, что я выбросил кинжал! Знал, что я не стану повторять за ним каждое слово! Знал!

– И изгнал тебя?

– Ха! Он не посмеет изгнать того, кто старший в роде. – «Посмеет», подумал Хэлгон. – Я ушел сам. Внуки выстроили мне этот дом. Я взял свое – сколько унес. Я не хочу видеть, как станет наш народ жатвой под серпом Безликого.

– Но почему? Почему все ваши так охотно подчинились ему?

– Так железо же! Орки!

– ?

– Орки стали сами носить нашим кузнецам железо. Вдвое, втрое, вдесятеро больше прежнего. Раньше такой металл был дороже золота. Сейчас у каждой хозяйки нож из него. На юг возят. Меняют на всякое. На зерно… и на ерунду. Раньше пшеничный хлеб кроме кузнеца только князь ел, сейчас любой подпасок попробовал.

– Вам действительно стало лучше жить?

– Лучше… пока живы. Опять же, раньше род на род не раз и не два ходил, обидчика зарезал, завтра просыпаешься – а ты уже покойник: отомстили. А теперь как отомстишь, если все мы из-за него друг другу вроде как братья? Он же родич всем, а брату не мстят…

– Разве это так плохо?

– Помяни мое слово, парень: однажды по слову Безликого пойдет весь Ангмар на юг – и не вернется. Хорошо хоть, я до того дня сдохну.

Распростившись утром со стариком, Хэлгон пошел дальше. Он по-прежнему прилежно составлял свою карту, но думал о другом.

Сотня разведчиков не могла узнать больше, чем он за эту ночь.

Король-Чародей действительно пошел по проверенному нуменорскому пути: входить в доверие. Он сыграл на законах гор и переиграл их. Он победил почти честно – ведь никто не предполагал, что в род вступит бессмертный.

Или лишенный смерти?

Саурон – или один из улайри?

Кто он? Его надо увидеть. Обязательно.

Увидеть. Смешное слово, когда речь идет о Безликом.

И всё же надо.

* * *

Хэлгон вошел в Ангмар. Ночью, крадучись, одолел перевал и ступил на вражескую землю.

Утром ничего интересного не увидел.

Даже обидно.

Нет бы – кусты со свирепо искривленными ветками, черные и с шипами. Или там что поинтереснее. Мухи с рисунком черепа на спине, что ли… или три скелета под каждой ёлкой.

Горы как горы. Деревья как деревья. Тропа как тропа.

На цитадель зла не тянет.

К середине дня увидел ангмарцев.

Черные. В смысле – волосы как смоль. Бороды… ровные такие бороды, а если длинные – то окладистые. Не драная мелочь нагорий Рудаура. Вот уж правда: чистая чужая кровь лучше измельчавшей своей.

Нолдор поймал себя на мысли, что думает об Арноре как о своей стране. Ну, думает и думает. Не время.

Надо найти подтверждение словам старика. Надо прислушаться к их речам и понять, где встретить Короля-Чародея.

…Миновала пара месяцев, а Хэлгон ни на шаг не приблизился к цели. Он крался и подслушивал, он поневоле выучил язык этих горцев, он убедился, что рассказ старика правдив до последнего слова, но – он теперь знает твердо: Безликий появляется когда угодно и где угодно. Предсказать его появление не может никто.

Можно быть тенью на совете старейшин – но Безликий не сочтет нужным туда придти. Можно держаться рядом с кузней мастера, который прославлен тем, что Безликий часто работает с ним, а до того с отцом, дедом и, кажется, прадедом, – только Безликому сейчас этот кузнец не нужен, а через год ли, два или двадцать лет он вернется поработать вместе с ним, про то неведомо.

Ловить рыбу голыми руками в реке проще, чем Безликого в Ангмаре.

Пора было решать, что делать дальше.

Наступала осень. Здесь, внизу, в восточных нагорьях, она приближалась медленно и неприметно: чуть тронуты листья золотом, закрома заполняются просом и ячменем, праздники шумнее от свежего пива… Благодатная пора.

Но скоро придет зима. Люди уйдут жить в каменные дома. Куда денется он?

В одиночку зимовать в горах – почти самоубийство. Если заранее подготовиться – шанс выжить есть, но… но это полгода в полном одиночестве.

А смысл?!

Холод, голод, который его ждет, если он рискнет зимовать здесь, – это мелочи. Смысл терпеть всё это?! Ради шаткой надежды рано или поздно повстречать Короля-Чародея?

Если он не вернется домой сейчас – в Арноре его сочтут погибшим. Не самая приятная весть для Мальвегила.

Прав был князь! Тысячу раз прав: не стоит то знание, которое Хэлгон может добыть, – не стоит такого риска и таких усилий.

Надо признать свое поражение. Надо возвращаться.

Это разумно.

«Да», – сказал Хэлгон себе и полез по склону поискать надежную сухую пещеру.

Поскольку все доводы разума были против зимовки, нолдор стал полагаться только на чутьё. Найти ту гору, где ему захочется зимовать. Спускаться к селениям и ловить какие-то вести он сможет даже зимой. Так – какое это ущелье должно быть?

Король-Чародей может оказаться где угодно, так что и искать его можно просто: идя куда захочешь. Рано или поздно пути пересекутся.

После очередного ночного перехода (окрестные горы были не те) он спустился в долину. Плоское дно, неширокая речка журчит, селенье у подножия дальнего склона… и что-то краснеет у реки. «Словно кровь разлили», мелькнула странная мысль.

Любопытство погнало вперед, даром что уже светало.

Земля была действительно словно в запекшейся крови.

Странно и жутко.

По ней текла вода, и там, где она вливалась в речку, на камнях оставались ярко-рыжие разводы.

Кровь гор?!

Вот почему они так себя называют?

А вот и источник. Бурлит просто в земле. Нолдор нагнулся, зачерпнул, рискнул отпить.

Вкуснее воды он не пил в жизни!

По жилам побежал огонь, сознание стало ясным, тело – бодрым, словно он не после ночного перехода, а хорошо отдохнул пару недель. Нолдор рванул с пояса флягу, наполнил – но это же мало, ничтожно мало!

Он опустился перед источником на колени и пил, пил, пил, едва ли не первый раз за обе жизни поддавшись неведомой ему жадности.

Удобная пещера была найдена к концу сентября. Сравнительно недалеко от нее – два людских селения по разные стороны этой горы, в одном из них даже живет княжеский род. Будет куда спускаться за вестями.

Вход в пещеру закрыт кустами – нолдор и сам обнаружил ее чисто случайно. Зверей она не привлекала: им бы пришлось развесить шкуру по веткам при входе и войти внутрь голышом. Нолдор предпочитал в свой будущий дом спускаться с «крыши».

Теперь надо было запастись припасами, дровами, овчинами.

Это было проще, чем ожидалось: на горах там и тут стояли кошары, где пастухи пережидали непогоду. Из одной стянуть одну овчину, из другой – другую, из третьей – топор, из четвертой – муку, из пятой – вяленое мясо, из шестой – круг сыра… И дальше, дальше, уходя за много дней от «своей» горы.

Чтоб никто не заподозрил, что в окрестностях завелся вор.

Брать только чуть-чуть.

Время есть. Еще только начало октября. Еще почти месяц, чтобы набрать припасы.

Сложнее было с дровами. Их надо было нарубить. А рубить беззвучно нельзя.

Стало быть – ждать дождя. Не самое хорошее время для заготовок топлива, зато непогода надежно скроет чужака от посторонних глаз и, что еще важнее, заглушит удары топора.

Рубить рядом с пещерой нельзя. Ладно, пусть будет далеко. Неудобно идти по мокрому склону в дождь с вязанкой хвороста, ну да не привыкать.

Октябрь прошел в заготовке припасов, зато в ноябре стало можно ходить за дровами хоть каждый день. Да, есть преимущество в погоде, о которой говорят «хозяин плохую собаку из дому не выгонит».

Рубаху и плащ нолдор оставлял в пещере: жалко. Еще изорвет под вязанкой, да и лишний раз промокать насквозь ткани незачем. Этот шелк ему еще понадобится зимой. Спасибо Тогору, вот ведь как знал!

Ходить раздетым под осенним дождем не так и холодно, как кажется. Просто надо не думать об этом. Да и рубка дров согревает лучше самой теплой из одежд!

…он часто подслушивал разговоры пастухов, несколько раз спускался в долины, каждый раз надеясь, что упомянут Безликого.

Тщетно.

Зимовки не избежать.

Когда выпал первый снег, Хэлгон позволил себе целый день отдыха. На лапнике была расстелена овчина – царское ложе для того, кто привык спать на голой земле. Поверх лежала вторая. Нолдор разделся донага – тело согревает само себя гораздо лучше, чем всякие одежды, нырнул под одеяло… и провалился в сон, словно в пуховую перину. Можно было отоспаться первый раз за эти полгода. Можно было спать сколько угодно – день, два, три – всё равно до первой непогоды ему нельзя выходить наружу.

Эта зима научила Хэлгона любить непогоду. В снегопад можно заниматься разными увлекательными делами: топить очаг – ведь дыма не увидит никто, печь на раскаленных камнях «хлеб» (с позволения назвать этим прекрасным словом лепешки из муки, снега и пепла), а можно наоборот – взять топор и пойти за дровами. Впереди самое страшное: весна, вот тогда из пещеры не выйдешь. Еще можно поставить силки на птицу – всё еда, и кровь у них вкусная. Даже можно рискнуть и спуститься в долину: вдруг всё-таки весть о Безликом? – шанс мал, но. Словом, в непогоду можно жить.

А ясный морозный день (или звездная ночь) – это же кошмар! Только спать и остается. Но до какого же предела можно спать?!

Лембасы, по-прежнему завернутые в темно-зеленые листья, лежали в надежном углу пещеры. Их время еще не пришло. Они ждут самого страшного месяца в году – марта.

К концу зимы в пещере скопилось столько дров, что кроме них и ложа там просто больше не помещалось ничего. Но Хэлгон расходовал топливо еще более осторожно, чем раньше: в марте пополнить запасы будет негде.

Снег начал мягчать, со входа в пещеру стала капать вода. Хорошо, это чудесное жилище было с легким уклоном наружу, так что даже сильнейший поток снега и воды, который скоро промчит над ним, не зальет ни очаг, ни дрова, ни припасы.

Вернувшись с очередного осмотра силков (парочке птиц не повезло) и суша у огня сапоги, нолдор понял, что теперь он пленник гор. Вот-вот начнется сход лавин. Снег слишком влажный, чтобы можно было бродить по склонам. Глупо, бросив вызов Королю-Чародею, погибать от весенней воды.

Март.

Более мерзкого месяца в его жизни (что до смерти, что после нее) – не было. Он завидовал зверям, способным впасть в спячку. Он растягивал дрова и еду как мог, но свободное пространство в пещере всё увеличивалось и увеличивалось. Чтобы хоть чем-то занять себя, нолдор упражнялся с оружием (всё теплее, не говоря о прочей пользе).

Но день лембаса пришел. Человечьей еды не осталось.

Спасибо Глорфиндэлю.

Он знал, что страшнее снега – селевый поток: вода, грязь, камни. Он понимал, что поспешность подобна смерти. Он ждал, когда высохнет земля. Торопиться некуда: дрова есть, лембасов еще много. То есть их не то чтобы очень много, но если каждый день съедать по несколько крошек –хватит надолго. А зачем ему есть больше? он ведь просто бездельничает в прекрасной, уютной пещере.

Апрель.

Молодая листва и, что особенно радует, – молодая травка. А это значит, что скоро пастухи поднимутся к кошарам и возобновят запасы. Можно будет поживиться. Можно будет продолжить поиски.

Темной ночью Хэлгон спустился вниз – послушать свежие сплетни. Ну а вдруг?

* * *

– И двадцати лет с ним не прожила, – причитала одна женщина.

– Да какое «с ним»! – спорила другая. – Пару раз заглянул, и это ты называешь «с ним»?!

– Вот и не пару! Каждый год, почитай, он приезжал!

– Ага, на ночь!

Спор женщин, «полова от зерна», как говорили здесь, не мог привлечь внимания настоящего мужчины. Но Хэлгон не претендовал на звание настоящего горца.

В этой женской перебранке было что-то важное.

Труп в саване. Погребение.

Одна из жен Безликого.

Вспомнились слова старика – о том, что Безликий сейчас берет в жены девушек только из двух княжеских родов. Одна умерла.

Значит, ее заменят?

Значит, здесь быть свадьбе?

Значит, Безликий приедет сюда?!

Значит, он, Хэлгон, всё-таки дождался?!

Покойницу отвезли на кладбище и зарыли. Почти сразу же на самой высокой из окрестных гор установили копье с длинным белым полотнищем.

Знак траура? Или весть Безликому?

Как бы узнать?

Хэлгон аккуратно шел следом за парой пастухов, очень надеясь, что молодого паренька волнуют те же вопросы. Ведь этот мальчишка родился уже позже женитьбы Короля-Чародея.

– …гонцов разослали, – донеслись до нолдора объяснения старшего. – Все роды на своих горах установят. А он, когда увидит, разрубит копье и флаг пополам. Дескать, я знаю.

Пастух объяснял еще что-то, но они вышли на открытое пространство, и Хэлгон следовать не решился.

Минуло несколько дней, когда примчался взмыленный гонец – и флаг сняли. Хэлгон, снедаемый любопытством, устроился в колючих зарослях над селением: достаточно близко, чтобы видеть всё.

И той же ночью обнаружил странное движение. Из княжеского двора вышел некто, замотанный в черный башлык. Крадучись, обогнул ограду собственного жилища и, оглядевшись и удостоверившись, что его никто не видит, вошел в другие ворота – за ними была пристройка, которую звали «Дом Безликого».

Зачем такие сложности? Почему нельзя было пройти через собственный же дом?

И главное: что этот таинственный ангмарец будет там делать?

Хэлгон рискнул покинуть свое убежище – и пока он спускался, по улице прокрались еще две тени. Потом четвертая. Пя…

Нолдор уже не видел за стенами домов и не мог сосчитать, но сейчас он и так узнает всё: он должен заглянуть к ним в окно. Кто они и на какой злобный обряд собрались?

В доме горел свет. Неяркий – видно, зажгли всего один светильник.

Хэлгон перемахнул через ограду. Подкрался.

Заглянул.

И едва сдержал возглас разочарования.

В комнате сидело несколько мужчин и женщин. Молодых не было, зато парочка очень старых. Пришедшие разматывали башлыки и шали, под которыми оказались парадные одежды.

Садились у стола, тихо разговаривали.

И всё.

А где черный обряд?!

С первым лучом солнца ворота дома Безликого распахнулись, и из них вышел старейшина в окружении тех мужчин, что с такими предосторожностями пробирались к нему ночью. Зато сейчас они шли не просто открыто – всё селение высыпало смотреть на них. Хэлгону из его наблюдательного куста не было слышно ни слова, но понятно было и так: они шли свататься.

Навстречу старейшине (который, видимо, сейчас изображал близкого родича жениха) вышел его сын, крепкий воин средних лет. Он выступал в роли самого себя, то есть отца невесты.

«Как у них всё сложно стало, когда Безликий со всеми перероднился!»

Они довольно долго обсуждали грядущий брак. Интересно, кто из них старательно не соглашался, или испытывал другую сторону, или что там еще положено? Толпа вокруг наслаждалась зрелищем, приветствуя особо удачные ответы радостными кликами.

Жаль, далеко – не разобрать.

Наконец поладили. Из дома вышла девушка, старик о чем-то спросил ее – неужели о согласии? В смысле, неужто спрашивают невесту?! Затем он вытащил из-за пазухи что-то блестящее и ажурное, повесил ей на шею. Все завопили от радости, даже Хэлгону было слышно.

Девушка поклонилась и ушла в дом, а «родня жениха» отбыла «к себе».

Во все стороны помчались гонцы, во дворах дома невесты и «дома жениха» началась суета: резали баранов, пекли, варили и так далее. Хэлгон скучал и прикидывал, куда именно он прокрадется ночью и что именно стянет. Он полгода не ел досыта, пора исправить это.

Наставление Глорфиндэля он помнил, хлеб из печи воровать не собирался: зачем красть с кухн, когда столько всего на столах?

Уже на следующий день потянулись гости. Судя по внешности – старейшины других родов.

Ждем. Скучаем. Жуем лепешку. Вкусная.

Второй день. Пятый. Тринадцатый. Сколько можно есть? Сколько можно ехать? Ему до новой зимы ждать дня свадьбы?!

Да неужели начали?! Ворота «дома жениха» снова широко распахнуты. И «родня» уже не выходит, уже выезжает верхами. До чего красивы кони! И как идут: вышагивают. Залюбуешься. Да, на такое зрелище соберешь столько зрителей, сколько сможешь.

Объехали полселения, въехали во двор невесты.

Ждем.

Интересно, когда приедет жених?

Хэлгона вдруг обожгла страшная мысль: он вспомнил о том, что по закону гор (вот уж воистину злобные, искаженные законы!) жених на свадьбе не появляется вовсе, а к молодой жене приходит тайно. Что если Безликий вздумает соблюсти этот обычай?!

Хотя нет… старик же ругался: Безликий говорит с родней невесты сразу. Значит, он видим.

Остается надеяться.

Снова открыли ворота. Выезжают. В середине на белом коне едет невеста, закрытая покрывалом. Коня ведут под уздцы. Как красиво. И весь конный отряд гостей за ними следом.

Опять через половину селения проехали. Приехали к «жениху».

Где жених?!

Невесту увели в дом. Сами сели пировать во дворе.

Он приедет или нет?!

«Безликий, ты ведь нелюдь! Ты попираешь людские законы! Ну так где же ты?!»

Солнце село за горы. Пир не утихал. Хэлгон с досады кусал губы.

Сумерки сгущались медленно. До ночи еще далеко.

Топот копыт.

Одинокий всадник.

Ближе.

Он вылетел из-за поворота дороги: огромный черный конь и рослый седок в черном плаще с капюшоном.

Жених всё-таки явился открыто.

Хэлгон не думал, что настолько способен радоваться появлению врага. Окажись Безликий даже самим Сауроном – радость разведчика сейчас была бы не меньшей.

До утра еще далеко, можно позволить себе стянуть кусок сыра и глотнуть пива. Лучше бы вина, конечно, но где ты найдешь вино на этом севере?

А теперь – к кузнице. Это нолдор давно уже выучил: зачем бы Безликий не приехал в селение, он обязательно придет к кузнецу.

Из осторожности нолдор выбрал куст достаточно высоко над кузней. Разговоров снова не услышать, но это и неважно.

Утро. Безликий идет сюда.

Выглядит так, как и рассказывали: балахон до пят, капюшон, под капюшоном… пока не разглядеть. Сейчас подойдет поближе. Если повезет, то и голову поднимет.

Поднял. Спасибо.

Под капюшоном – тьма.

Назгул медленно повернул голову, прислушиваясь. Здесь был кто-то или что-то. Чуждое. Враждебное.

«Иди сюда. Я всё равно возьму тебя. Выйди».

Хэлгон, почувствовав безмолвный приказ, небрежно отмахнулся: такой силой его не подчинить. И тут же понял свою ошибку: легко отбив первый удар врага, он показал, что силен сам.

Он выдал себя.

Тут же на него накатила тоска, мысли о том, что его усилия ничтожны, что он не сможет, не сумеет и нечего было и пытаться… Нолдор мог так же легко отбросить это, как и предыдущий приказ, но не стал: тогда враг окончательно поймет, с кем имеет дело. И ему будет достаточно позвать людей. Против нескольких десятков воинов нолдору не выстоять. А найти его они смогут. Доберутся они до этого куста.

Не подчиняясь назгулу, но и не сопротивляясь явно, нолдор лихорадочно соображал, что же ему делать. Бежать – некуда, его увидят. Выше – скалы. Оставаться на месте – найдут. Не сразу, но.

«Неужели – конец?! Вот так, глупо, как мальчишку, схватят?!»

«Ты потерпел неудачу. Ты был обречен с самого начала твоей затеи. Иди ко мне…» – всё настойчивее звал голос в его сознании.

Хэлгон был близок к тому, чтобы метнуть в Короля-Чародея кинжал, – вряд ли этим его можно убить, но хотя бы попытаться, раз погибать самому.

«Иди сюда. Иди…»

И вдруг – волю врага словно ножом отрезало.

Безликий недовольно дернул плечом и, забыв про нолдора, размашисто зашагал к кузнице.

Хэлгон недоуменно огляделся – вправо, влево, вверх.

Что отвлекло Безликого?

Над горой парил орел. Назгул счел, что услышал его присутствие.

Величественная птица сверкала оперением в лучах солнца, гордая собой и тем, чью силу она несет в этот мир.

«Владыка Манвэ…» – прошептал потрясенный Хэлгон. То ли благодарность, то ли молитва.

Весь день назгул трудился вместе с кузнецом.

Хэлгон не слышал ничего. Слишком далеко? У назгула, говорят, тихий голос… Да и кузнец не похож на того, кто станет распевать гимны Тьме так, чтобы с ближайшего утеса слушать. Ударов молота тоже не было: видимо, кузнец всё сделал сам, а Король-Чародей лишь доводил работу до завершения.

Хэлгон не слышал ничего, но – весенний день словно обернулся ноябрем, солнце ушло за тучи и стылый ветер пробирает тебя. Солнце светило и припекало, а только вслушайся – и озноб, и тоска, и до последнего слова правда всё, что говорили о назгулах.

Никаких гимнов Тьме ему не понадобится…

Долго. Очень долго.

Самый долгий дозор в твоей жизни.

Совсем сил не станет – взгляни наверх. Кружит. И никаким темным чарам не потревожить его полет.

Орел то скрывался за горой, то описывал круги над селением, но, похоже, ждал. Ждал того же, что и Хэлгон: когда Безликий выйдет. Пусть увидит птицу Манвэ еще раз. Пусть уверится, что вражий лазутчик, присутствие которого слишком явно, – крылат. Нолдор смотрел на его неспешный полет и… не было слов. Кроме самых простых: орел спас ему жизнь. Ему, хоть он и простой разведчик. Не Маэдрос, не Финголфин. Впрочем, Финголфину жизнь орел не спас…

Солнце давно ушло за хищные зубья горных хребтов, настали долгие северные сумерки.

Назгул вышел из кузницы, вид у него был довольный. Ну и что, что нет лица? – разворот плеч, походка, гордо вскинутая голова… хоть только капюшон и виден.

Безликий еще раз оглядел горный склон, где слышал лазутчика. Орел заботливо кружил над горой: слишком близко, чтобы слуга Врага его чувствовал, и слишком далеко, чтобы можно было достать стрелой.

Назгул стал спускаться вниз, в селение.

Хэлгон ждал темноты с большим нетерпением, чем влюбленный жених – брачной ночи: Безликий вышел из кузни с пустыми руками, значит, то, над чем он трудился, – там. Принести в Форност, показать в Имладрисе вещь, над которой работал назгул, – это ли не знатная добыча! Ради такого трофея стоило пережить зиму в горах!

Сумерки и сумерки. Слишком медленно темнеет. Надо ждать. В доме кузнеца зажегся огонь, кузня пуста. Еще немного. Ночь не спешит здесь, на севере! У нас в Форносте и то уже давно бы... Короткие северные ночи – союзник ангмарцев: пропажи хватятся утром, а до этого времени надо успеть уйти далеко.

Ночь. Пора.

Кузня не была заперта: от кого беречься мастеру? Родичи и гости не посмеют его ограбить, а чужих здесь нет.

Нолдор хорошо видел в темноте, но сейчас это было неважно: новенький кинжал излучал такую силу, что едва не светился. Хэлгон схватил добычу, обернул первым попавшимся куском кожи вместо ножен и бегом пустился через всё селенье на запад.

Нагулявшись на свадьбе, все спали беспробудно, даже собаки, наевшиеся на год вперед.

В одном из западных домов он пробрался в конюшню, отвязал коня, погладил по шее, сказал несколько слов на ухо, успокаивая и приручая, – и вскочив без седла, галопом помчал на запад.

Хозяева спали слишком крепко.

Он гнал коня до рассвета, подбадривая словами на языке, который знали разве что в Имладрисе. И конь скакал, словно у него отросли крылья, словно он родился и вырос за Морем, словно нет ни усталости, ни ноши на спине.

На первой же развилке Хэлгон свернул к северу. Крюк будет невелик, а искать его станут на главной дороге и на путях на юго-запад. Северные тропы Хэлгон знал отлично: он исходил их, когда собирал припасы на зиму. Ныряя из ущелья в ущелье, срезая путь по склонам гор, он уходил туда, где его искать не будут.

На рассвете он отпустил коня, а сам поднялся по склону горы под огромную вывороченную сосну. У ее корней получилось отличное логово. Зимовать там было бы неудобно, но, спасибо ангмарской неспешности, сейчас уже май. Можно спать на голой земле.

Хэлгон устроился поудобнее. Здесь ему предстояло провести дюжину дней, не меньше. Пока всё успокоится.

Он с удовольствием представлял себе выражение лица (э-э, выражение тьмы под капюшоном) Короля-Чародея, когда тому сообщат о пропаже кинжала и коня. Представлял, как помчатся гонцы по западным селениям, предупреждая о чужаке. Представлял, на сколько дней пути вперед прочешут западную дорогу. Представлял весь этот переполох – и на душе становилось теплее. Будто вина глотнул.

Такую удачу следовало отметить – и он позволил себе съесть пару крошек лембаса, хотя у него еще оставался человечий хлеб и сыр.

За эти дни ангмарцы прошли мимо него всего пару раз. Искали не здесь. Интересно, конь вернулся к людям? Хотелось бы в это верить, будет жаль, если такое красивое животное пропадет в горах.

Что ж, можно идти дальше. Как всегда – ночная дорога, дневной сон. Не торопясь: в Арноре его всё равно считают мертвым, так что задержка на неделю-другую ничего не изменит.

* * *

Последние дни Хэлгон с особым удовольствием представлял, как изумится Элронд, когда нолдор принесет в Имладрис ангмарский кинжал. Представлял удивление и почти зависть разведки эльфов (что уж говорить о людях!), когда он расскажет о том, как один смог перезимовать в горах. Слава самого искусного, самого смелого и самого удачливо разведчика всея Эндорэ день ото дня всё ярче вырисовывалась в его воображении…

…пока однажды он не сказал себе: «Хэлгон, ты самый глупый».

На привале он достал кинжал. Развернул кожу. И первый раз рассмотрел добычу.

Простая, но очень удобная рукоять. Никаких излишеств – оружие для того, кому важен лишь смертельный удар по врагу, а не узорочье и позолота. Лезвие невероятной остроты: похоже, в знаменитую орочью сталь входят какие-то еще металлы. Такая вещь достойна короля. Или, скорее, первого бойца в войске.

И разве не первый боец он – служивший самому Келегорму Неистовому, сумевший дважды уйти из Амана, перехитривший ужасного Короля-Чародея? Кто как ни он по праву будет владеть этим сокровищем?

«Я выкинул его кинжал в пропасть, – вспомнились слова старика. – А потом чуть сам следом не бросился».

Так вот какое оружие делаешь ты, Безликий. Вот что творит оно с душами. Даже странно, что кинжал не подал полезную мысль сместить Мальвегила и занять его место. Было бы логично…

Насколько легко Хэлгон отверг мысленный приказ самого Короля-Чародея, настолько мучительной оказалась борьба с его творением. Кинжал нащупал в душе нолдора застарелую нелюбовь к Элронду и на все лады предлагал отомстить Полуэльфу за оскорбления, унизить его и так далее.

Через несколько дней пути Хэлгон понял: это оружие необходимо уничтожить. Показать Мальвегилу, Глорфиндэлю, может быть, Кирдану и, как ни смешно, именно Элронду – а потом… нет, не в пропасть. В огонь. Даже не на переплавку.

Хэлгон достал кинжал. Посмотрел на его благородные линии, на отполированную сталь, на острейшую заточку. Это было произведение искусства. Вражеского – но искусства. Уничтожить это совершенство не поднимется рука…

«Ах, так?! – разъярился нолдор, поняв, что и эти мысли не вполне его собственные. – Значит, я тебя не расплавлю? Тогда я тебя… я тебя… подарю!»

В его душе словно разжались когти.

Это чувство легкости он уже испытывал – тогда, в горах, когда назгул увидел орла и отпустил волю нолдора.

Кинжал совершенно определенно был сбит с толку. Хэлгон еще раз восхитился совершенством его магической силы (это уже не вещь, это почти живое существо!) – и теперь стал представлять себе не униженного и посрамленного Элронда, не Мальвегила, пораженного искусством разведчика, а лорда Глорфиндэля. И грядущий диалог: «В обычае людей – привозить скромные подарки из своих странствий. И я тоже привез тебе… так, пустячок. На память. Возьми!»

Остаток пути до границ Артедайна прошел без прежних видений. Едва в сознании Хэлгона начинали брезжить картины своего величия и чьего-то посрамления, как он старательно воображал, как вручает ваниару этот «подарочек».

Работало безотказно.

Перед дозором дунаданов он словно вырос из травы. Показал королевскую брошь со Звездой Элендила, потребовал коня. День скачки на сменных лошадях, изумленные возгласы стражей на дорожных станциях, его имя, расходящееся веером по Артедайну («Вот она – истинная слава!» – «Вот ведь обрадуется Глорфиндэль подарку!»), а уже к вечеру – гряда Северного всхолмья и твердыня Форноста.

Он скакал так быстро, что весть не успела придти раньше его.

Идти прямо к Мальвегилу? А зачем? – князь ждал год, подождет еще ночь. Пусть лучше соберет совет – два раза не повторять рассказ.

Поэтому он на ходу бросил кому-то из стражников, потерявших дар речи от неожиданности: «Передайте князю, что я вернулся. Рассказывать буду большому совету», – и пошел прямо к себе.

На свете существуют прекрасные пещеры, где очень удобно зимовать, и великолепные наблюдательные кусты… но и в старой кровати есть нечто притягательное. Может быть, то, что пользуешься ею так редко?

Кровать была конечно же свободна. Кто-то из старых товарищей не верил в смерть эльфа, кто-то пусть и счел его погибшим, но… эта кровать всегда была его, и отдать ее новичку было немыслимо.

Хэлгон вошел, буднично поздоровался с теми из разведчиков, кто был здесь, получил пару приветственных хлопков по спине и плечам, на вопросы ответил:

– Хорошо сходил. Успешно. Дайте уж поспать, – и рухнул на свое нехитрое ложе, оставив арнорцев сотрясать воздух восторженным шепотом.

Разведчик вернулся с задания. Обычное дело.

* * *

На совете у Мальвегила не произошло ровно ничего интересного. Недаром князь так не хотел отпускать Хэлгона. Ничего важного для себя дунадан не услышал.

Ничего такого, что объяснило бы ему, как вести войну.

Что их король – чародей, он знал и так. Подробности – для сказителей.

Что Ангмар щедро снабжает Рудаур оружием – не новость еще полвека назад. Хорошо, теперь известно, как это оружие воздействует на обладателя. И что?

Даже карта перевалов и ущелий, которую нарисовал Хэлгон, была почти бесполезна сейчас.

В конце концов князь сказал:

– Хэлгон, мы восхищаемся твоим мужеством, но мы не те слушатели, для которых ты добывал вести. Я готов поверить тебе на слово, что ты видел одного из Кольценосцев и что его цель – не захват земель для Ангмара, не создание нового государства на наших холмах, а уничтожение нас – потомков Нуменора. Я готов тебе верить – но не могу. Твоим словам нужно подтверждение тех, кто видел назгулов. Ты должен идти в Ривенделл. И только когда Элронд и другие подтвердят твои слова, мы станем решать, что делать дальше. Артедайн не может бросить вызов Ангмару: мы слишком слабы. Только если ты привезешь мне военный союз с Ривенделлом и Линдоном, я возьму в руки твою карту. А до того ей место лишь в скриптории.

– Я понимаю, князь.

– И еще. Нам нужно оружие. Если Ангмар вооружен нечеловеческими клинками, нам нужны не хуже. В Линдоне живут эльфы из твоего народа. Сможешь ли ты..?

– Не знаю, мой князь. Попробую.

– И последнее. Ты узнал что-нибудь о том, когда он начнет вторжение?

«И он нас всех погубит в войне. Хорошо хоть, я к тому времени сдохну».

– Мне удалось переговорить с одним из… неважно. Словом, думаю, сколько-то десятилетий у нас в запасе есть.

Во главе посольства отправился сын князя Аргелеб. Впрочем, кроме «главы» почти никого и не было: Хэлгон и Бронвег, телохранитель и очень дальний родич наследника. Им предстояло пробираться через Рудаур, и идти более чем втроем было просто небезопасно. Свой отряд Аргелеб оставил на одного из сотников.

Ничего особо интересного в пути не случилось. Хэлгон повел их через северную границу Рудаура, рассчитывая переправиться через Седую эльфийским способом. Веревкой, хоть и не эльфийской, они запаслись основательно, так что могли позволить себе «мост» с «перилами», а после перерубить его. А Бруинен в это время года просто переходится вброд – течение, конечно, сильное, но ничего страшного.

«Если нас не встретят, – говорил нолдор, – мы войдем в Имладрис с севера. А если встретят, то и беспокоиться не о чем».

Как выяснилось, веревки для переправы они несли зря: на знакомом Хэлгону месте были натянуты две: для ног и для опоры рук. Лорд Глорфиндэль их ждал на знакомой поляне, но на этот раз – без коня.

Хэлгон коротко представил наследника Артедайна и древнего эльдара друг другу.

– Идемте. Владыка Элронд ждет вестей из Ангмара, – и ваниар развернулся, жестом велев следовать за ним.

– А веревки? Их же надо убрать.

– Уберут, – качнул головой Златокудрый.

– Сколько же ваших здесь? – рассмеялся нолдор. – И как на этот раз вы узнали, что мы идем?

Глорфиндэль рассмеялся в ответ:

– На этот раз было совсем легко: вся ваша разведка только о том и шепчется, что ты жив и вернулся. Нетрудно догадаться, что ты станешь делать дальше и когда тебя ждать в гости.

– В гости без подарка ходить невежливо. Лорд Глорфиндэль, я тебе кое-что привез из Ангмара. В благодарность за лембасы.

– Пригодились?

– Если я скажу, что они мне спасли жизнь, я, пожалуй, преувеличу, но… без них мне пришлось бы тяжело. Так вот, прошу, прими подарок, – он снял кинжал с пояса. – Пусть он будет твой.

Хэлгон так тяжело выдохнул последнее слово, столько усталости от борьбы было в нем, что Глорфиндэль не стал задавать никаких вопросов. Обнажил клинок, повертел в пальцах, убрал.

И только спросил:

– Чей?

– Сам делал. Я видел.

– И кто он?

– Назгул, судя по всему. Не Саурон, это точно.

– Хоть это хорошая новость. Что ж, пойдемте, вас давно ждут.

Глорфиндэль повел их тропой настолько хитрой, что даже Хэлгон не был уверен, что запомнит дорогу с одного раза. То и дело они ныряли в густой подлесок, где, казалось бы, пройти немыслимо – но там оказывалась тропа и вела на юго-восток. Они спокойно шли весь день, не встретив ни одного человека. Привал оказался непривычный: ночной. Златокудрый объяснил, что быстрее будет пропустить самое темное время и пройти короткой дорогой при свете, чем идти более удобными тропами ночью.

Люди уснули, эльдары присели поговорить.

– Скоро начнется?

– Он не торопится, но…

– Их армия велика?

– Их армия – все мужчины Ангмара.

– И у каждого серьезного воина – такое оружие.

Нолдор не ответил. Впрочем, это не было вопросом. Спросил сам:

– Я не… рассердил тебя?

– Чем?

– Ну, подарочек…

– Разве я должен сердиться? Ты правильно избавился от него.

– А он на тебя не..?

– Отчего же нет? Мне уже сообщили, что я знатнее и славнее Элронда, так что правление в Имладрисе должно принадлежать мне, – он негромко рассмеялся.

– Я так и думал, что у него не будет власти над тобой.

– У него и над тобой нет власти, – покачал головой ваниар. – Иначе бы ты его не отдал.

– Я видел даже человека, способного избавиться от такого. А я всё-таки…

– Надо очень верить в себя, чтобы его отдать.

– Как ты с ним поступишь?

Ваниар пожал плечами:

– Уберу в самый дальний ларец. Было бы неразумно уничтожать вещь, о которой известно, что она создана назгулом. Чтобы противостоять силе врага, ее надо знать.

Они перешли Бруинен и вошли в Имладрис с северных склонов. Оба дунадана были впервые в древнем городе эльфов и сейчас с трудом сдерживались, чтобы не вертеть головой по сторонам. Высокие скалы, поросшие лесом, защищали Последний Приют от непрошенных гостей (Хэлгон подозревал, что там могли быть и чары, отводящие глаз), а внизу журчал узкий здесь Бруинен, к которому спускались террасы, украшенные деревянной резьбой. Была ли она богатой? – и да, и нет. Ее резали мастера, но изящество и певучесть линий они ценили гораздо выше узорочья, так что здесь царила благородная простота. Дома были небольшие, словно каждый обитатель Имладриса хотел поселиться в одиночестве или с одним-двумя близкими. Этот не было похоже ни на нолдорские крепости, ни на величавую Серебристую Гавань. Осколки разных эльфийских народов перемешались здесь – и каждый хранил свой собственный мир.

Глорфиндэль отвел послов Артедайна в гостевой дом. Несколько лож, стол с угощением, терраса с узорной беседкой. Сзади дома весело звенит водопад: прекрасная возможность помыться с дороги.

– Завтра на рассвете вас выслушает владыка Элронд.

Вечером все трое устроились на террасе. В домиках зажглись огоньки, где-то играла музыка – там танцевали, журчала река.

– Хорошо здесь, – выдохнул Бронвег.

– У них нет войска, – жестко возразил Аргелеб. – Они нам не помогут.

– Помощь может быть не только войском, – покачал головой Хэлгон. – Такой воин, как лорд Глорфиндэль, в бою один стоит отряда.

– А он пойдет с нами? – напряженно спросил наследник. – Вы разговаривали как старые друзья.

– Как старые знакомые, не более.

– Ясно. Отец меня предупреждал, что владыка Элронд тебя не любит. За что?

Нолдор скривился:

– Долго рассказывать и всяко не здесь.

Помолчали.

– Поэтому твой отец предпочел бы послать сюда не меня. Да и я предпочел бы Ангмар этой благости.

– Да, он говорил мне почти этими словами.

– Владыка, я хочу, чтобы ты увидел это еще до того, как соберется совет.

– Откуда?!

– Хэлгон подарил.

– Где он взял эту мерзость?

– Там. Работа самого Короля-Чародея.

Элронд молчал, покусывая тонкие губы.

– Владыка, позвать Эрестора?

– Нет. Ты можешь оставить мне его до утра?

– Конечно.

– Я хочу поразмыслить над ним в одиночестве.

Зала совета была почти пустой. В иные дни она вмещала пару дюжин людей и эльфов, а если сдвинуть кресла плотнее, то и более. Сейчас здесь были только Элронд, Эрестор, Глорфиндэль, пара воинов отчетливо синдарских кровей (Хэлгон их видел впервые и по именам не знал) – и двое посланцев Артедайна.

На столе лежал ангмарский клинок.

Элронд был бледен и хмур. Глорфиндэль догадывался о причинах.

Заговорил Аргелеб:

– Владыка Элронд, по праву родича и перед лицом всем нам грозящего врага мы пришли просить помощи.

– О просьбах после, – почти перебил его Элронд. – Хэлгон принес нам вести, и мы слушаем его.

Нолдор встал и коротко рассказал о событиях последнего года. Положил рядом с кинжалом карту, которую нарисовал этой ночью.

– Да, – заговорил один из синдар, – это назгул. И очень похож на Моргула, черного нуменорца. Я, правда, не встречался со всеми девятью и не могу похвастаться, что знаю воплощение силы каждого из них, но или там есть его брат-близнец, или это он.

– Согласен, – кивнул второй, со шрамом через лоб. – И я узнаю его силу. Он и при жизни любил такое оружие: как можно меньше украшений, зато безупречная полировка, не говоря о заточке.

– Итак, – Элронд обвел всех внимательным взглядом, – мы знаем, что назгулы воспряли и что Моргул – в Ангмаре. Мы знаем, что он готовит вторжение и даже примерно знаем срок. Теперь нам предстоит решить, что же мы будем делать.

Аргелеба едва не передернуло: мало того, что не прозвучало ни слова благодарности Хэлгону, который рисковал жизнью, так Элронд говорит так, будто сомневается, как поступить.

Но пока он искал, как облечь свою мысль в слова, не нарушив приличий, заговорил нолдор:

– Разве надо здесь что-то решать?! Разве не угрожает Король-Чародей нам всем? Или вы думаете, что три племени орков, подчиненные им крепче, чем люди, – это для Артедайна? Он целится в Имладрис и дальше! Выступив сейчас, мы еще успеем нанести удар первыми. Иначе нас разобьют по одиночке!

– Мы выслушали тебя, нолдо, – холодно проговорил Элронд. – Теперь найди в себе силы выслушать нас.

– Прошу простить горячность Хэлгона, – вскинулся Аргелеб, – но он прав: Арнор не выстоит без вашей помощи.

– Арнор? – приподнял бровь Элронд. – Об Арноре я не слышал уже много веков. Если бы Арнор существовал, решение было бы принять нетрудно: мы бы ударили – Арнор с запада, а Имладрис с юга. А сейчас – куда и как вести нам дружины? На Ангмар, чтобы в тыл ударил Рудаур?

– Мы веками противостоим Рудауру…

– И сказители славят вашу доблесть, но где победы? Имладрис готов выступить в союзе с Арнором, но в войнах людей эльфам нет места!

– Но там назгул, – осторожно вмешался Эрестор. – И три племени орков с отличным оружием.

– Как правильно сказал Хэлгон, эти орки вооружаются не против Артедайна. И я не вижу для нас иного пути, кроме обороны. Наши лучники превосходны. Какие бы тьмы орков ни изверг Ангмар – они не дойдут до Имладриса. Они не успеют пустить в ход свое оружие, пусть хоть сам Саурон откует его!

Хэлгон, бледный, кусал губы, сдерживая слова ярости. Аргелеб неимоверным усилием заставил себя говорить спокойно:

– Если вы не можете помочь нам войском, дайте нам хотя бы мастеров. Искусства людей не хватит, чтобы создать оружие, способное противостоять ангмарскому.

– Я не могу ослабить Имладрис. Здесь каждый кузнец на счету. Но могу дать совет: просите о мастерах там, где не грозит назгул. Шлите гонцов в Линдон.

– Благодарю, владыка Элронд, – сухо проговорил Аргелеб. – Именно так мы и поступим.

Казалось, совет окончен – но тут первый раз заговорил Глорфиндэль.

– Владыка Элронд, как тебе известно, Хэлгон подарил этот кинжал мне. И я не намерен более расставаться с подарком. Поэтому я прошу позволения отправиться вместе с ним в Линдон.

– Хорошо, – кивнул тот. – У меня нет причин для отказа тебе. Ты можешь отправляться хоть сегодня…

Все встали.

–…только я хочу переговорить с тобой прежде, чем ты уйдешь.

Элронд прохаживался по кабинету. По стенам стояли стеллажи со свитками. Напротив окна висела искусно выполненная карта.

Вид у правителя Имладриса был довольный, ничуть не похожий на тот холодный и равнодушный, что на совете.

– И что это было, владыка? – спросил Глорфиндэль, входя. – Не знай я тебя, я бы решил, что кинжал подчинил твой дух.

– А что же ты решил, зная меня?

– Я решил спросить, – улыбнулся ваниар. – Ты оставил Артедайн один на один против Рудаура…

– Именно! – медленно произнес Полуэльф. – Именно это я и сделал.

Ваниар несколько мгновений размышлял:

– Мы берем орков на себя!

– Я же ясно сказал на совете. Мы позволим врагу взять Имладрис в осаду – и будем держать ее столько, сколько будет нужно. Люди должны справиться с людьми.

– Но почему ты…

– Почему я был высокомерен? Почему я злил их? Чтобы они рассчитывали только на самих себя. Их обоих надо немного пришпорить. Аргелеб – думаю, он достаточно взбешен, чтобы сделать правильные выводы из моих слов об Арноре.

– А Хэлгон?

– Я отказался дать им мастеров, – усмехнулся Элронд и взглянул на родича: поймет ли его мысль?

– Но Хэлгон не кузнец.

– Это неважно. В этом огнеглазом до сих пор горит огонь Феанора. Я был бы рад никогда его не видеть, но думаю, Король-Чародей обрадуется встрече с ним гораздо, гораздо меньше.

– Но ты отправил их просить Линдон о мастерах.

– Да, и об этом я хочу поговорить с тобой. Глорфиндэль, прямой отказ обидел бы моего арнорского родича, а объяснений ему не понять, он слишком горяч. А ты не хуже моего знаешь тех, кто сейчас в Линдоне. Ты помнишь их мастерство по Гондолину, а я – по Второй эпохе. Оно не уменьшилось, нет…

– И ты не хочешь, – пристально посмотрел на него ваниар, – чтобы они помогали Артедайну?

Элронд покачал головой:

– Они не знают Моргула. Этот огнеглазый – знает. Он не умеет ничего, кроме главного. И если Хэлгон в пару с кузнецом сделает хотя бы кинжал… Молчишь? Представляешь, что это будет?

– Он не поверит в свои силы.

– Да. Поэтому он должен поверить в отказ Линдона.

– Владыка. Ты предлагаешь солгать ему? Или что?

– Убеди Хэлгона войти в кузню. Он любит Артедайн и прислушивается к твоим словам, он согласится. Как это сделать – решай сам. Одно мы знаем: в отчаянье, уверенный, что он первый и последний, он добьется невозможного.

* * *

Обратно добрались быстрее: Глорфиндэль вел их тропами эльфийской разведки.

В одну из ночей, когда оба человека уснули, ваниар пересказал свой разговор с Элрондом.

– Я не смогу, – сказал Хэлгон. – Я не кузнец.

– Да, ты не кузнец, – голос перворожденного звучал строго. – Просто знай: я не поддержу просьбу Артедайна о линдонских мастерах. А когда меня спросят о причине, я расскажу то же, что и тебе.

Хэлгон вскочил.

Это было хуже предательства, страшнее удара в спину! И больнее от того, что ваниар ничуть, ни на волос не желал ему зла.

Златокудрый эльф сидел спиной к костру, спокойный, словно в мире не было ни войн, ни назгулов, ни ангмарских клинков. В его мире… в том мире, что жил в сердце перворожденного.

В мире, за который он и сражался, когда приходил час.

В мире, за который он некогда погиб.

– Ты сможешь, – сказал Глорфиндэль. – Ты знаешь, что надо делать. Он ведь учил тебя?

С этим не поспоришь: Владыка действительно учил.

Два валинорских эльфа сейчас молчали отнюдь не о кузнечном ремесле. Келегорм, в те времена, когда его еще звали Светлым, постигал совсем другое. Сын Феанора – и все его дружинники.

Уже виден Форност.

Тезка той крепости в горах, что на века стала роднее родного дома. Ты любил Форменос больше всего на свете – больше Тириона, в котором родился, больше Лесов Оромэ, когда Владыка отвернулся от вас, поддержав приговор Пламенному, ты полюбил скалы Форменоса много, много раньше того часа, когда они стали крепостью и местом вашего изгнания, ты навеки полюбил звездное небо над Форменосом, эти бесконечные огни в синеве, которой не было видно из Тириона… ты мечтал увидеть звезды над Эндорэ, а увидев их, в первые века мечтал вернуться в Форменос… а потом уже и не мечтал.

А вот пришел в Форност.

Шутки шутишь, Владычица Вайрэ? Сплетаешь нити в своем гобелене? Подхватываешь оборванную некогда? Можно ли вплести ту нить, древнее Солнца и Луны, древнее Проклятия, древнее Непокоя – можно ли вплести ее в узоры дня сегодняшнего, в судьбы людей?

Можно ли, нельзя ли… поздно спрашивать.

Надо просто сделать.

Ты мечтал об этом в Форменосе. А совершить придется в Форносте.

Он пошел к Хириону, кузнецу.

Рассказал про назгула, про кинжал.

Рассказал, что станет делать.

Взялся за клещи: на большее он не годен, да и не надо от него большего. От него главное надо.

… звон молота о сталь, звук молнией стал, звезды мчатся вспять, звоном миру звучать, горну гудеть, Рогу реветь…

В грохоте молота слышался перестук копыт яростного коня, и каждый удар очищал сталь от шлака и плоть Арды – от силы Врага.

…взрежет тьму голос Рога, закроет лиху дороги, станет силой суровой, тварям смерть, Врагу не сметь!..

Великий Охотник мчался по миру, и не было у этой скачки времени – ни прошлого, ни будущего, она была здесь, сейчас, она была плотью Арды, и если Моргул взывает к силе Моргота, то ли любой из них может воззвать к силе Оромэ!

Любой.

Любой, кто говорит «Я встану на пути Врага», может услышать Силу, истреблявшую зло прежде, чем пробудились эльдары.

Любой. Не только ученик Охотника. Не только эльдар.

…отзвук станет шквалом, изведаешь силу Валы, изгонишь врагов кровавых, морок во мрак, низвержен Враг.

Им не нужны кольца, выкованные вместе с обманутым внуком Феанора, не нужны хитросплетения магии. Они – простые арнорцы – могут не меньше, чем Король-Чародей. Ведь и он, в сущности, тоже только человек, которому объяснили, что все рассказы о Битвах Стихий – больше чем правда, и что тот, кто откроет себя Стихии – сможет дать этой силе новые воплощения.

Этому несчетные века назад учил их Оромэ. Когда Феанор думал еще о благе для Срединных Земель, а не о вражде с братом или бунте против Валар.

Пришло время сбываться мечтам. Самым первым, самым сильным мечтам твоей юности.

Иди и передавай Свет дальше. Свет тех времен, когда Белое и Золотое Древо стояли в цвету.

Сколько клинков создал Король-Чародей? Сколько еще создаст?

Сколько успеют создать арнорцы до того, как двинется на них Ангмар?

Сможет ли Хирион сделать такое оружие без помощи нолдора? Сможет. Теперь – сможет.

Надо идти и учить других.

И Хэлгон учил. Входил в кузни, рассказывал о Моргуле, о чарах ангмарских клинков, а потом, когда сердце мастера сжималось от ужаса – но не того ужаса, что сковывает ледяным отчаяньем, а ужаса яростного, ненавидящего, крушащего – тогда эльф снова и снова говорил о Владыке Оромэ, о его силе, разлитой в земле, и…

…и оставалось только быть простым подмастерьем и держать клещами металл. Кузнец всё делал сам. Безымянный арнорский оружейник ковал клинок, в котором искрилась сила Валара.

Сила, способная разрушить чары назгула.

Сила, способная, быть может, и сокрушить назгула.

Хэлгон уходил учить следующего, а мастер оставался работать.

Сколько таких клинков было отковано в Артедайне?

Сколько их сослужило верную службу в войнах с Ангмаром?

Сколько их сгинуло в этих битвах?

Сколько их было потом погребено в курганах?

…молчали

Надо было идти в Мифлонд.

Эта странная, свербящая уверенность терзала Хэлгона который день.

Между тем, писать сыну ему было решительно не о чем. То есть событий хватало, но будни дунаданов были как волны – одна набегает вслед за другой, и только моряк способен их различить. Так и тут. Мелкие схватки, мелкие победы… будни войны.

Войны – волны.

Не стоит тревожить Кирдана просьбой передать письмо с таким рассказом.

И всё-таки.

Что-то звало? вело? гнало? в Гавани.

Устав от этой непонятности, Хэлгон предупредил товарищей и ушел на запад.

По дороге он думал, что письмо ни о чем – это не так уж бессмысленно, как кажется: вот, никаких событий нет, но помню–тоскую–не вернусь – само по себе важная тема. А то Аллуин может решить, что отец вспоминает о них только тогда, когда хочет рассказать что-то.

В сих мудрых рассуждениях нолдор без приключений добрался до Мифлонда.

В воротах его остановили.

– Хэлгон из Арнора? – учтиво спросил стражник, высокий и изящный, как все фалмари.

Тот кивнул, скорее удивленный, чем рассерженный.

Что этот мореход знает его по имени, хоть они и не знакомы, – легко объяснимо: не так уж много арнорских эльдар приходят в Гавани. Да и не так уж много эльдар в Арноре, н-да. Но за все века его останавливают первый раз.

– Я сейчас сообщу, – кивнул мореход.

– О чем?!

– О твоем прибытии. Владыка ждет тебя уже несколько недель.

Вскоре явился Гаэлин, поклонился нолдору ниже, чем обычно – и быстро пошел по Мифлонду, даже не оглядываясь, чтобы проследить, идет ли за ним гость.

А зря.

Хэлгон, конечно, шел следом, но был настолько изумлен, что пару раз едва не отстал и потом бегом догонял морского эльфа.

Кирдан – его – ждет.

Уже несколько недель… значит, то беспричинное стремление в Мифлонд было… осанвэ? Осанвэ Кирдана, не меньше и не больше. Он, простой нолдор, обычный следопыт, слышит одного из величайших эльдар всех времен.

От такого перехватывало дыхание.

Хэлгон не пытался угадать, зачем он понадобился владыке Мифлонда: сейчас придут, и тот сам всё скажет.

Тем временем они прошли всю бухту и начали подниматься на южный утес. Улицы превращались в лестницы с такими широкими ступенями, что на один шаг вверх надо было делать три шага вперед. Нолдору стало не до волнений, он теперь жадно смотрел по сторонам. В этой части Мифлонда он был впервые.

Здесь было – тихо.

Гавань с ее толпой вечно радостных фалафрим осталась внизу. И дома здесь были другие: из камня или из дерева, каждый был возведен и отделан для себя. Не на радость всем, не чтобы Мифлонд стал еще прекраснее, а – так, как по сердцу хозяину. Все разные. Вот каменный – явно приглашали гномов его строить и вырезать непривычные подгорному народу образы морских существ («Интересно, чем им заплатили? Жемчугом? Перламутром? Гномы же за такую работу способны целое состояние потребовать! Хотя… что такое для фалмари мешок жемчуга и – что он для гномов!») А вот деревянный дом – видно, что хозяин своими руками вырезал могучие изгибы бушующих волн, угадывающиеся тут в каждом оконном проеме, в каждом завитке орнамента, оплетающего колонны.

Лестницы давно стали обычными, затем крутыми. Хэлгону то и дело приходилось бежать следом за своим провожатым: Гаэлин бесстрастно глядел только вперед, а нолдору хотелось по полдня простоять перед каждым из этих зданий, читая язык линий – более выразительный, чем вязь тенгв на листе.

Разные.

Дома – разные настолько, что Хэлгон изумлялся, как все они стоят в одном городе и как жители их – одного народа. Дома такие же разные, как волны для морехода, как сами фалмари – для своего владыки. Но для нолдора все фалмари на одно лицо… были. Язык камней ему понятнее языка воды. А теперь и язык воды стал яснее – переведенный в камень и дерево.

Хэлгон невольно усмехнулся – и попытался представить здесь Аллуина. Понял бы? Увидел бы характер каждого из фалмари в сплетенье узоров на их домах? Или капитану с Эрессеа понадобилась бы вода, чтобы перевести язык камня?

Тряхнул волосами, Хэлгон помчался за Гаэлином. По счастью, лестница была без ответвлений.

И – никого. Капитаны мифлондских кораблей (не было сомнений, что в таких домах обитали не простые мореходы) или странствовали по морям, или просто не показывались, предпочитая ходить здесь в одиночестве.

Лестнице-улица стала совсем крутой, упираясь в небо. Пронзительное, голубое. Гаэлин взбежал наверх и остался стоять, дожидаясь нолдора, – одинокая фигура на фоне чистой синевы. Но с каждым шагом Хэлгона вверх – рядом с юным эльфом рос другой силуэт: по колено, по пояс, по плечо, выше головы, вдвое выше, втрое… немеряно.

Маяк Линдона.

У двери Хэлгон задержался, пробежал пальцами по резьбе. Нолдорская работа. Здесь – сохранилась. Со времен Гил-Галада. Пять тысяч лет, не меньше.

Древний Линдон, канувший в прошлое, как Нуменор – на дно морское.

Юный Линдон, куда пришли обрести новый дом те, кто некогда спасся из Гондолина. И в имени твоем, Линдон, отзвук имени Гондолина. И в резьбе твоей, Линдон, тени узорочья Гондолина…

– Владыка ждет, – напомнил Гаэлин. В голосе юного эльфа слышалось недоумение: зачем задерживаться на пороге.

Они поднялись по винтовой лестнице (Хэлгон просто запретил себе смотреть по сторонам, а то они до завтра не дойдут!), и юноша распахнул перед нолдором тяжелую дверь.

– Ну наконец-то, – прозвучал голос Корабела.

Хэлгон вошел и огляделся.

Самое удивительное в этом покое было то, что несмотря на огромное – во всю стену – окно, здесь было сумрачно. И Кирдан, сидящий в дальнем углу, оставался почти невидим.

– Я приветствую тебя, Владыка Кирдан, – Хэлгон поклонился. – Мне сказали, ты ждешь меня?

– Я жду тебя, – в его голосе звучала непонятная мрачная усмешка, – человек короля Арнора.

Хэлгон на всякий случай обиделся:

– В Арноре давно уже нет короля. И Арнора теперь тоже… – он сжал губы и выплюнул одно слово, жестокое, как удар ножа: – нет.

Кирдан встал:

– Но «человек» остался?

Нолдор не нашел, что сказать: Мореход явно вкладывал в это странное приветствие какой-то ему одному понятный смысл.

Кирдан и не ждал ответа:

– Гаэлин!

Юноша возник в дверях.

– Принеси нам вина и можешь быть свободен до завтра.

Тот повиновался, быстрый и безмолвный.

Кирдан поставил на стол два кубка («Из Гондолина, – с полувзгляда определил Хэлгон. – Или, скорее, сделаны уже во Вторую эпоху гондолинскими мастерами Гил-Галада»), налил, протянул один гостю.

Нолдор пригубил из вежливости, спросил снова:

– Так зачем ты звал меня, владыка?

– Помолчать вместе, – с той же мрачной усмешкой отвечал Кирдан. – Как ты думаешь, огнеглазый, нам найдется, о чем помолчать вдвоем?

Перворожденный обвел рукой комнату. Довольно большая, она казалась тесной из-за обилия стеллажей, столов, ларцов. Везде стояли и лежали фигурки из дерева и камня, на стенах не было и пяди свободной из-за развешенного оружия, доспехов, знамен (боевых, изрядно потрепанных); с каким-нибудь кинжалом, не потерявшим остроту за многие века, могла соседствовать изящная девичья вышивка, а рядом – свитки в ларцах и без…

– Накопилось, – со всё той же усмешкой сказал Мореход. – За столько-то тысяч лет.

Хэлгон подошел к окну. Оно выходило на север, так что свет в этой комнате бывал лишь на рассвете и на закате. Тень от маяка перерезала бухту, словно стрелка огромных солнечных часов.

«И зачем беспечным фалмари нужны солнечные часы?» – мелькнула несвоевременная мысль.

– Владыка. Позволь мне в третий раз спросить тебя: зачем ты меня позвал?

Кирдан сел в кресло в западном углу:

– Я действительно звал тебя помолчать. Или поговорить, если ты стал настолько человеком, что молчать вдвоем отвык.

– Но почему я? Ручаюсь, в Мифлонде немало перворожденных. Они поймут тебя лучше.

– В том, что касается моря, – несомненно. Но ты же знаешь: на воде не остается следов. Для моего народа прошлое – лишь пена.

– Но не для тебя?

– Как видишь. Я не могу жить лишь сегодняшним днем.

Кирдан отпил вина, и Хэлгон последовал его примеру. Вино оказалось сладким, южным.

«Из Дол-Амрота привезли? Вот уж где никогда не был… и вряд ли занесет судьба».

«Правильно, – коснулась его мысль Кирдана. – Незачем огнеглазому ездить в Дол-Амрот. Дела и на севере найдутся».

Стало светлее – солнце клонилось к западу, и его лучи, отражаясь от зеркала воды, причудливо освещали комнату не столько сверху, сколько снизу. Золотые отблески заиграли на тончайшей вязи кольчуги на восточной стене.

Нолдор подошел к ней, вопросительно взглянул на Кирдана.

Тот кивнул: можно.

Хэлгон осторожно взял в руки живое серебро доспеха. Пальцы подтвердили то, что уже поняли глаза: мифрил. Гномья работа. Первая эпоха. Белегост.

Королевский подарок.

И проносятся в сознании картины: Финголфин говорит с Фингоном о том, что их долг – подарить Кирдану доспех, достойный короля. Весть от Фингона к Маэдросу. Карантир на Химринге – хмурится и слова брата слышать не хочет. Под конец мрачно изрекает: «Только потому, что это для Кирдана». Маэдрос говорит о том, что у него есть чем расплатиться с гномами. «Друзьям не платят!» – гневно отвечает Кователь. Кузни Белегоста… или Таргелиона? Кольчуга без гербов и почти без украшений. Но нужны ли такой драгоценности узорочья? У Келегорма была похожая, только совсем простая – Охотник не любил «красивости». Да… а потом дорога Белегост – Таргелион – Хифлум и наконец Фалас.

Легкое удивление Кирдана в ответ: неужели столько бурь и едва ли не ссор ради того, чтобы эта кольчуга появилась на свет?

Мгновенные взблески воспоминаний: орочий ятаган, стрела, еще что-то…

«Она мне редко спасала жизнь… ты же понимаешь: я в битвы не спешил. Я не герой – и фалмари не герои».

Да, не герои. Но именно к нему Фингон прислал Гил-Галада, зная: здесь мальчик будет в большей безопасности, чем даже в сокровенном Гондолине. А потом и гондолинские беженцы…

…заходящее солнце алым сполохом ворвалось в комнату. Восточная стена вспыхнула.

Знамена. Уцелевшие. Крамольная мысль: и как ткань не истлела за века?

Последний осколок Гондолина.

Беглецы уносили только то, что на себе. Знамя – не дом, его вынести несложно. Всего лишь обмотать вокруг тела. И потом не сорваться в пропасть, когда Глорфиндэль и другие встанут на пути балрогов.

…и где-то там, в толпе – Аллуин и Эльдин. Он уже взрослый, он хочет вернуться, биться, пасть героем, но гневный окрик отца: «Живи ради нее!» – заставляет его идти вперед.

То, самое первое осанвэ между отцом и сыном, ни разу не видевшими друг друга.

Хэлгон осушил кубок одним глотком.

Спросил вслух, чтобы вернуться из прошлого в сегодняшний день:

– Я в гондолинских гербах не разбираюсь. Знамя Дома Золотого Цветка тут есть?

Кирдан покачал головой.

Ну да. Должен был сообразить: это знамя Глорфиндэль нес сам. Не сохранилось.

…уплывают. Корабли уходят на запад, унося тех, кто устал от смертного мира. От мира смерти. Они расстаются не с землей – со своим прошлым. Ужасным и славным, но слава не значит ничего, когда память о ней неизбежно оборачивается новыми слезами или безмолвным горем.

Они оставляют свою память на этом берегу.

Там, в Благословенной Земле, погибшие мужья, отцы, сыновья – быть может, они уже вышли из Мандоса и ждут их? И скажут: как же вы долго! Или – еще нет, не вышли, но ведь выйдут. И не нужны эти обломки некогда подаренных украшений и шелк изодранных знамен. Это смерть, воплощенная смерть любимых. А там, в Благом Краю – жизнь. Жизнь вместе.

Они оставляют память здесь.

Оставляют – ему.

Кирдан поднимает объемистый ларец. Ставит на стол, откидывает крышку.

Хэлгон перебирает эти обломки воспоминаний.

Битв, которых он не видел, – захват Хифлума, падение Гондолина, штурм Гаваней… Ужас, боль, отчаянье.

Когда взяли Аглон – было не так страшно. Всё-таки в Аглоне почти не было женщин. А те, что были, – они как Мегвен. Не с оружием в руках, так по духу воительницы.

Короткий вопросительный взгляд: «Эльдин оставила что-нибудь? Есть здесь?»

Кирдан качает головой.

– Это хорошо, – говорит Хэлгон вслух. – А то бы я выпросил у тебя. Но зачем, в самом деле?

Постепенно темнело, и Кирдан зажег лампу. На это чудо ювелирного искусства, висевшее посреди комнаты, нолдор обратил внимание только сейчас: она же сделана не так и давно, во Второй эпохе, делали гномы… ну чему тут удивляться? Хотя работа хороша!

Это была хрустальная сфера, наполненная огнем. И по ней плыла искусно сделанная ладья. Крохотный кораблик действительно двигался – медленно, незаметно глазу.

В ответ Кирдан впервые за весь этот день улыбнулся: «Вторая эпоха – слишком поздно и неинтересно? А что ты скажешь вот на это?»

Он снял с полки многоглавый кристалл – таким хорошо лист прижимать при письме. Дымчатый кварц выглядел необработанным… только вот в силуэте этой друзы было что-то неуловимо знакомое. Линия вершин… дальний горизонт… если встать лицом к северу… нет, к северо-востоку…

Это было изображение гор Хифлума! Точное, до последней седловины перевала.

Но как? Камень казался природным. Неужели был найден вот таким?

«Дотронься, – чуть лукаво улыбнулся Корабел. – Только в руки не бери, а то уронишь ненароком».

Камень всё-таки был обработан. Лишь в нескольких местах, бережно, филигранно.

И эту руку Хэлгон узнал.

Руку того, кого никогда не называли мастером.

И снова в памяти всколыхнулось: «Как ты посмел привести ее сюда?! Я оставил ее в Тирионе, там безопасно, там ей ничего не грозило, а ты ее повел мало того, что в Эндорэ! Ты ее повел через Лед! Она могла погибнуть!»

И кровь стыда вновь прилила к щекам, будто вчера наговорил сыну Финвэ всё это.

«Ты прямо так на него и накричал?!» – изумился и едва не расхохотался Кирдан.

«Так… и еще лучше чем так, – опустил голову Хэлгон. – Как они все меня за это на мелкие кусочки не порезали, я до сих пор не понимаю. От смеха, наверное».

«Покажи. Пожалуйста. Клянусь, я сохраню тайну!»

Хэлгон решал недолго: уж слишком непохож был на себя Корабел сегодня днем. Мрачен, насмешлив… что стряслось у него? А сейчас непривычно весел. Что ж, пусть смеется. Нолдор и сам не мог без смеха вспоминать ту историю…

Туманы прошлого

В свой дом с Тирионе он забежал лишь взять несколько инструментов, забытых в спешке сбора в Форменос. Сейчас, когда на Аман пала Тьма и приходилось не выпускать факел из рук, улицы, по которым он ходил веками, предстали совершенно иными, незнакомыми и чуждыми.

А в доме кто-то был – огонь чужого светильника скользил в окнах.

– Ты?! Почему?

…когда он собирался в Форменос, они даже не простились: рассорившись, она ушла в дом родителей и не желала слышать его.

Сейчас же Эльдин сказала, как о само собой разумеющемся:

– Мне надо было иголки забрать. И еще сушеные яблоки: в дороге пригодятся.

– В какой дороге?!

Она посмотрела на него с сочувствием, как на зверюшку, поранившего лапку:

– В нашей. Мы же уходим.

– Это мы уходим. Мы! Понимаешь: мы!!

– Понимаю: мы.

– Ты никуда не идешь! Ты остаешься.

– Я иду с тобой.

– Я иду на войну. Там не место женщинам. Ты остаешься здесь.

– Но Эльгон…

– Хэлгон!

– Что?

– Мое имя теперь – Хэлгон. После Форменоса у меня не другого имени.

– Эльгон, Хэлгон, хоть Эаргон – какая разница! Мы уйдем вместе.

– Я сказал: нет!

После столь внятных и убедительных объяснений он засунул в мешок пару тисков разной длины и выбежал.

Эльдин усмехнулась ему вслед – не столько сердито, сколько сочувственно: в спешке он не взял с нее слова, что она останется. И раз она ничего не обещала, то поступит так, как считает нужным.

…пока оба воинства – Феанора и Финголфина – шли по Аману, она старательно держалась в толпе. Потом, когда их оставили в Арамане… тогда стало проще. Уже не нужно прятаться.

…воинство Финголфина хлынуло в Хифлум, и это было безумным смешением ненависти и радости. Несмотря на старательно взлелеянную вражду и гнев, расцветший за время пути через Лед (а вы говорите, во льдах не цветет ничего… цветет, и пышным цветом!) – несмотря на всё это, многие воины Первого дома рвались на северный берег: узнать, дошел ли друг. Спутникам Финголфина было проще: они без помех шли на южный, узнать, не погиб ли…

Хэлгон оставался в стороне от этой суеты, он был спокоен и почти горд: ведь его жена – в безопасном Тирионе, он так хорошо всё продумал заранее, ему не нужно тревожиться за нее. Вот, даже лорд помчался на северный берег – узнать, как Аредэль, а он, простой дружинник, может спокойно стоять в дозоре и не беспокои…

Знакомое осанвэ коснулось его сознания.

…как только его сменили, он помчался на северный берег, не веря, всё еще не веря, что она действительно здесь, что она нарушила его запрет, нарушила свое обещание, что она осмелилась рисковать жизнью, хотя он ей запретил, внятно запретил это!

Эльдин действительно была там. Живая, только очень бледная и исхудавшая. И Хэлгон, не тратя время на очередную ссору с ней, помчался искать Финголфина. Его бешеный порыв восхитил бы сейчас самого Келегорма (но тот был занят долгожданной перебранкой с Аредэлью и пропустил сие достойное зрелище).

Финголфин отдавал распоряжения по лагерю, когда на него стрелой вылетел Хэлгон и закричал:

– Как ты посмел привести ее сюда?!

Сын Финвэ после Льда был не слишком скор на эмоции. Он медленно обернулся и спросил:

– Кого?

– Эльдин! Почему ты ее привел, если я запретил ей идти?!

– Дочь Глиндана? Я ее не вел, я даже не знал, что она пошла с нами.

Финголфин медленно вспоминал. Шла? Возможно. Не жаловалась, не падала, не проваливалась под лед… не вспомнить.

– Ты даже не знал?!

Вокруг них начали собираться нолдоры Второго дома. Они смотрели на эту пару с недоумением, словно колеблясь: разъяриться на дерзкого дружинника, который смеет так говорить с королем, или – рассмеяться.

Со стороны эти двое выглядели как горный утес и яростный ветер, твердо вознамерившийся сей утес повалить. Интересное зрелище, несомненно.

– Ты потащил ее через Лед. Ты понимаешь, насколько это опасно?! Она могла погибнуть!

Финголфин медленно проговорил (каждое слово было тяжелым, словно глыба):

– Я – понимаю – насколько – опасен – путь – через – Лед.

И Хэлгон опомнился. Он вдруг огляделся, заметил плотную толпу, стоящую вокруг, взглянул на себя их глазами – и чувство, которому еще не было названия в эльфийских наречиях, обожгло его.

Чувство стыда.

Он молча пошел прочь.

Перед ним расступились.

* * *

– О-ёёё-ёй–ООО-о-ууу..! – Кирдан рыдал от хохота, закрыв лицо руками.

Хэлгон терпеливо ждал.

Доселе он полагал, что рыдать от смеха могут только атани, а Старшим Детям Эру сей дар недоступен.

Сегодня он узнал, что ошибался.

– «Ты понимаешь!», «ты понимаешь!» – всё повторял Корабел, растирая слезы по щекам.

– Налить тебе еще вина, владыка? Или, может быть, принести воды?

Кирдан махнул рукой, Хэлгон понял это как «налить вина». Что и сделал.

Тот осушил кубок за несколько глотков, сел в свое кресло, с трудом успокаиваясь.

– И как ты в легенды не вошел? На Финголфина осмеливались кричать только двое: Феанор и Хэлгон! Где толпы менестрелей?!

– Не шути так, владыка…

– Прости. Но ведь смешно!

– Смешно, – виновато улыбнулся нолдор.

Он снова провел пальцами по граням кварца – по вершинам Эред Вэтрин.

Уже после смерти он не раз встречал Финголфина в Валиноре, но эти встречи были… как в Мандосе. Там феа умерших скользят друг мимо друга, видя, осознавая, но – словно во сне. О чем ему было говорить с Финголфином в Валиноре? О прошлом? – но оно исчерпало себя. О настоящем? – но оно было у каждого свое. О будущем? – но его в Амане не было.

И вот сейчас, прикасаясь к скромной работе Верховного короля нолдор, Хэлгон понимал, что ему есть о чем поговорить с сыном Финвэ. Тот, кто называл себя «человек короля Арнора», очень хотел бы побеседовать с единственным из владык эльдар, кому люди были не подданные, не слабые существа, а – друзья.

Работа Финголфина была совсем слабой по меркам нолдорских мастеров. Но она была – человечной.

Сделанная за век-другой до прихода людей в Белерианд.

Как ни медлила ночь, но она настала. На верхушках мачт зажглись голубоватые огоньки, на набережной наполнились золотистым светом два хрустальных шара, а дальше свет дробился в окнах зданий и в убранстве лестнице-улиц.

– Как красиво, – тихо выдохнул Хэлгон.

Кирдан понимающе улыбнулся.

Они проговорили до рассвета. Кирдан показывал другие редкости, Хэлгон старательно слушал, но сердце уже не могло вместить больше пережитого.

«Позволит ли мне Кирдан еще раз придти сюда? Прикоснуться к этим живым кусочкам прошлого?»

Светало.

Мир стал серым, как это всегда бывает перед восходом, потом на море показалась тень от маяка, Кирдан встал, чтобы загасить лампу… и в разгорающемся свете утра Хэлгон увидел.

– Владыка… Ты… у тебя…

Щеки и подбородок Кирдана покрывали серебристые волоски. Негустые, но вполне отчетливые.

– Да, – с горечью произнес Корабел.

– Но почему?! – с недоумением выдохнул Хэлгон.

– Почему она растет?

– Почему ты говоришь об этом как о беде! Ну растет, ну и что? – Он помолчал, нахмурился. – Погоди… ты сидишь здесь один, в темноте, прячешься и страдаешь как из-за потери друга – и только потому, что у тебя растет борода?!

– Не кричи на меня, я тебе не Финголфин! – резко отвечал тот.

– Нет, буду кричать! Ты меня позвал, чтобы показать свою бороду, и я скажу: в ней нет ничего особенного. Она вырастает у каждого человеческого мальчишки.

– Правильно. У каждого. Человеческого.

– И что, это так страшно – оказаться походим на людей?!

– Не знаю. – Кирдан снова сел в кресло, но сейчас свет падал прямо на его лицо, серебрясь на щеках. – Это ты умеешь быть похожим на людей. Не я.

Хэлгон несколько раз прошелся по комнате, словно зверь по клетке. Надо было что-то делать. Надо было объяснить Кирдану, что он… гм, неправ.

Владыка Мифлонда сейчас напоминал следопыту обычного человеческого юношу (кстати, как раз в том возрасте, когда начинает расти борода!), который страдает из-за вселенской проблемы – и которого просто надо хорошо погонять с мечом, чтобы выбить дурь, или отправить с не очень сложным заданием для прояснения ума.

Как поступить в таком случае с Перворожденным? Сказать «пробегись три раза до другого конца Гавани и обратно?» Несомненно, помогло бы… но ведь не побежит.

В дверь постучали.

– Заходи, Гаэлин! – Кирдан встал и отошел к южной стене, стал перебирать какие-то свитки в ларце.

Юноша поставил на стол узорную деревянную миску с фруктами и хлебцами, кувшин (в нем оказалась чистая вода), вопросительно посмотрел на Корабела – точнее, на его спину – и поняв, что больше от него ничего не надо, скрылся, аккуратно затворив дверь.

Хэлгон подождал, пока шаги Гаэлина затихнут внизу, потом со вздохом спросил:

– Ты и от него прячешься?

Кирдан резко обернулся. В его глазах было отчаянье.

Хэлгон медленно выдохнул, призывая всё спокойствие, которое скопилось в закоулках его души за эти века, и заговорил:

– Нет ничего дурного в том, чтобы походить на людей… У них есть много достоинств, недоступных нам, эльдарам. Я века живу среди них и могу сказать: люди теплее нас, они душевнее, мягче, отзывчивее.

…надо было говорить, говорить… неважно что… хотя, кажется, нашел какую-то нить, что-то серьезное, лишь бы Кирдан слушал, он успокоится, поймет, что глупо прятаться, и всё станет как обычно, а борода – это мелочи, вот у Корабела появилась, хотя ему не нужна, а у него, Хэлгона, нет, хотя было бы забавно очеловечиться настолько, чтобы и щеки поросли… а зимой, наверное, это очень даже удобно, морозный ветер за подбородок не кусает, только вот Кирдану это неважно, ну как же несправедливо!

– Владыка, ведь душевную отзывчивость мы называем человечностью. И у тебя она есть, иначе бы ты не подошел тогда ко мне. Эльдары идут своими путем, словно луч лунного света, пронзающий пространство, – его остановит лишь преграда, но с пути он не свернет и никого не обогреет. А человек – теплый, он умеет заботиться – даже о постороннем, даже о случайном знакомом, он обогреет и поддержит чужого. Эльдар – может помочь, но его помощь холодна, он добр к своим, а ты, в своей заботе о многих – ты уже стал, слышишь, во многом стал похож на людей. И сейчас это просто сделалось видно.

Хэлгон перевел дух. Вытряс последние капли вина в свой кубок. Жаль, что Гаэлин принес воду… хотя откуда ему знать, что надо еще вина и покрепче?

– Ты действительно так считаешь? – тихо спросил Кирдан.

Огнеглазый кивнул. Налил воды, раз вина нет. Устанешь от такого разговора, как за день преследования орков каких-нибудь.

– Я никогда не задумывался, как я считаю. Я просто жил среди людей. Мне там тепло. И с тобой – тепло.

Корабел медленно провел рукой по щекам.

Хэлгон почти крикнул:

– Ну растет и растет, что такого! Ведь ты – это ты, что бы у тебя на лице ни выросло! Неужели ты думаешь, что чьё-то отношение к тебе изменится из-за нескольких едва заметных волосков?!

Похоже, Кирдан начал слегка оттаивать:

– Так значит, ничего страшного?

– Ничего! Красиво даже. Ты становишься похож на благородного ста…

Нолдор осёкся. Еще раз обвел взглядом комнату, потом гавань, повернулся к Кирдану:

– Владыка, здесь ведь есть еще перворожденные?

– Есть. Несколько.

– И ни у кого, конечно, никаких бород?

Кирдан опустил веки: да.

– Тогда я, кажется, что-то понимаю… Подожди, не перебивай, послушай меня, – хотя Корабел молчал. – Это не возраст, это другое. Я сначала думал: тебе же немеряные тысячи лет, вот и начало расти… но у других – нет. Это потому, что ты похож на человека, я прав, а когда много заботы – она превращается в заботы, а заботы старят, седеют от них… то есть это люди – седеют, у них бороды седыми становятся, а у тебя… повернись к свету, Владыка: она у тебя серебристая – или седая?

– И как?

– Не разобрать…

– Твоя привычка пить много вина – тоже человеческая?

Хэлгон пожал плечами.

Кресло Кирдана было единственным стулом в этой комнате, и нолдор без стеснения уселся в него, измотанный разговором.

– Подожди, я сейчас принесу тебе вина.

– Ты упорно не хочешь показываться Гаэлину?

– Уже нет. Но мальчишка убежал и звать его… мне проще сходить самому.

Кирдан вышел, а Хэлгон взял в руки друзу, обработанную Финголфином. Медленно проводил пальцами по абрису знакомых гор, вслушиваясь в след рук того, кто придал камню этот облик.

Вернулся хозяин:

– Пей, великий истребитель запасов вина.

– Спасибо, – Хэлгон залпом опрокинул кубок.

– Я зря принес только один кувшин? Мало?

– На одного – хватит.

– А где твои дунаданы берут вино, чтобы тебе хватило? Или ты ходишь в Имладрис истреблять запасы Элронда, и он тебя не любит именно за это?

Хэлгон с укоризной посмотрел на Корабела и ответил:

– А пройтись по Мифлонду всё-таки придется.

– Спасибо… – медленно проговорил огнеглазый.

– За что ты меня благодаришь? Это я должен…

– Я многого не понимал до сегодняшнего дня. И вот это… – он снова провел пальцами по камню Финголфина. – В нем была та же забота, что и в тебе. Только мы рвались вперед, не оглядывались, не… А он – он ведь не хотел идти через Лед, он меньше Финарфина хотел уйти, но пошел – потому что его вела забота, он умел заботиться о народе, и даже о нас, отчаянных, он и до нас дотягивался, а мы не понимали, мы смеялись над ним, презирали его: он же не мастер! А он был король, просто король, и дело не в Маэдросе, он мог и не отдавать корону, только он всё равно бы закрывал нас собой от нашей слепой ярости. И от Врага – тогда, в Браголлах.

Кирдан молчал.

– Она это уже в Амане понимала…

– Она?

– Эльдин. Моя жена. Мы ссорились – ты не представляешь, сколько мы ссорились из-за него! Даже в Валиноре, даже еще до свадьбы.

– Как же вы поженились?

Хэлгон медленно выдохнул, ища ответ. Сказал:

– Наверное, мы в душе были мудрее собственных слов.

– Хочешь, я подарю тебе этот камень?

– Дар короля королю?!

– Перестань. Он лежит здесь в ларце, почти забытый. А ты…

– А я положу его в другой ларец и оставлю в жилище, которое мне не дом. Или ты думаешь, что я буду носить его с собой по Пустоземью? Он тяжелее половины моего оружия.

– Но он тебе дороже, чем мне.

– Тогда подари. И пусть он лежит здесь.

– Упрямец.

– Нет. Я сейчас возьму его и пойду в Беседку Ветров писать письмо. А ты меня проводишь туда…

…и, с легкой иронией:

– …Владыка.

Они прошли через половину Мифлонда.

Не произошло ничего. Фалмари, если и заметили изменившуюся внешность Корабела, не подавали виду. Но скорее – для них это просто ничего не значило. Волна остается волной, хоть с пеной она, хоть без.

Кирдан, изрядно успокоившийся, пошел обратно, оставив Хэлгона наедине с листами для письма.

Написать было легко. Совсем легко.

Эльдин – от Хэлгона

Прости, я был неправ. Я никогда не понимал Финголфина. Он действительно был Королем. Он умел заботиться о нашем народе.

Если ты увидишь его – передай, что я прошу у него прощения за резкие слова, что сказал ему однажды. И стократ больше – за те слова, что говорил о нем не ему.

Свадьба Аллуина

Из низины поднимался туман. Что-то странное было его белесых прядях, не умеет туман так двигаться. Удивленный, Хэлгон остановился. Ему хотелось спуститься туда, увидеть, откуда этот туман берется... куда зовет?

И нолдор пошел вниз по склону.

Скоро туман сомкнулся над его головой, словно в тех человечьих легендах, где герой живым уходит на дно морское. А там его ждет дворец подводного владыки и красавица-дочь.

Туман стал редеть, остался выше. В низине светлело озеро.

Совершенно обыкновенное.

Ни дворцов, ни царевен, ни даже морского владыки.

«Ради чего стоило спускаться?» – нахмурился нолдор. Но додумать эту мысль он не сумел: мягкой волною на него накатила дремота, и он уснул, едва успев лечь на мягкую сырую траву.

Сон был необыкновенно ярок.

Хэлгону снилось, что он летит над морем, летит – стремительно и неудержимо, будто его, как Эльвинг некогда, Ульмо обратил в чайку... нет, ни одна птица не может двигаться так быстро! – вот уже предел мира, вот грань Зачарованных морей, вот искрятся воды Амана, быстрее вперед, крылья режут, разрывают, раздирают воздух, еще быстрее! а внизу золотистой громадой растет Тол-Эрессеа, вниз, ближе, но они не в доме, в доме бы все не поместились (кто – «все»? почему?), они в колоннаде, как красиво ее убрали цветами, Эльдин смеется, как она изменилась за эти годы, но зрелость ей к лицу больше, чем юность, Мегвен и Райво, он ничуть не, ну да, после Мандоса – с чего бы, а Мегвен теперь никто не назовет «Морвен», а где же Ринлот? вот она, вся в белом, светится от счастья, неужели этот Цветок оттаял? как она хороша, а рядом Аллуин, вот разоделся, наряд расшит золотом и жемчугом...

– Отец! Где бы ты ни был – услышь меня в час моей радости!

Хэлгон рывком сел. Оказалось, уже давно день, от колдовского тумана не осталось и лоскутка, внизу – озеро.

– Морочная лужа, – с досадой сказал нолдор на Всеобщем. – Снится неизвестно что, да еще и так, как будто оно наяву.

В воде что-то плеснуло, словно обиженный ответ. Наверное, большая рыба.

– Еще и ругается! Заманивает, путает, а потом еще и недовольно! – и Хэлгон решительно зашагал вверх.

В ответ озеро булькнуло еще несколько раз, весьма нелицеприятно высказавшись о поведении своего гостя и его умственных способностях.

Уже к полудню он забыл и про сон, и про озеро: на тропе стали попадаться орочьи следы. До деревни еще далеко, и там следов будет меньше: эта шайка невелика, примерно дюжина, и близко к жилью они не подойдут. Да и зачем? – чтобы кормиться овцами из деревенских стад, нужны им люди. Живые люди. Орки ведь не станут пасти скот.

По крайней мере, эти.

Потом была деревня, несколько следопытов, пришедших раньше, и десяток горячих голов, рвущихся в бой немедленно. Горячие головы были остужены нехитрым состязанием («Кто метнет нож лучше меня, того возьму с собой в разведку»), логово орков нашли сравнительно легко, потом устроили облаву по всем правилам, так что деревенская молодежь наконец дорвалась до схватки.

Вечером крестьяне поделили добычу и устроили праздник, стоивший жизни паре овец, героически спасенной от орочьих клыков, дабы послужить угощением избавителям (Хэлгон тоже съел кусок из вежливости). И вот тут, на деревенской пирушке, он вспомнил свой сон – слишком яркий, чтобы быть просто мороком. Ведь и Эльдин должна выглядеть сейчас именно так, и Мегвен... и Ринлот, сияющая от... любви? Аллуин женился на ней?

А почему бы и нет?

Хорош сын, нечего сказать: женился, не подав и весточки отцу.

Стоп. Он подал весть! Он послал этот сон... то есть Аллуин послать сон не может, он же не Вала, – он попросил Ульмо послать сон... ой.

Кусок лепешки встал нолдору поперек горла: «Ульмо послал мне сон, а я его обозвал морочной лужей?! Да нет, быть не может! Он слал сны Финроду, Тургону... я же не король, и город мне не строить! Но как ярок был тот праздник. И отчего бы Аллуину ни жениться на Ринлот?»

Хэлгон вышел на воздух и пошел не глядя. Заслышав голос родника, поспешил.

С каменистого склона, весело распевая песенки, стекал небольшой поток. Сюда женщины ходили за водой, но набирать воду ночью люди считали опасным.

Тем лучше. До света его не потревожит никто.

Он зачерпнул из ручья, осторожно пригубил и проговорил вполголоса:

– Владыка Ульмо! Если и вправду тот сон послан был тобой, если и вправду Аллуин женился на Ринлот, то прошу: дай мне увидеть начало их любви. И... прости мне необдуманные слова тогда, у озера.

На этот раз сон не пришел. Нолдор продолжал слушать шум потока, он видел и ночное небо, и скальник, и деревья – но перед его мысленным взором развернулась искрящаяся даль Благословенных Вод и шел корабль, построенный в Серебристой гавани.

Туманы минувшего

Аллуин оставил кормило Мулниру, а сам стоял на носу, вслушиваясь в море.

– Думаешь, будет письмо от отца? – спросил Дорнен.

...пока Хэлгон был одним из гребцов на «Ясном Луче», все называли его только по имени, и после того, как он остался в Средиземье – тоже. Но после первого его послания все на корабле как-то сразу стали называть его отцом. Никаких «твой отец» или «отец капитана», словно он отцом сразу стал всей команде.

Аллуин ответил коротким кивком.

У него было чутье на корабли, привозившие письма Хэлгона. Все до одного он получал прямо в море.

Даже эльфийского зрения не хватит, чтобы разглядеть корабль в мареве восточного горизонта, но Аллуин и не полагался на глаза:

– Держи южнее. Весла на воду.

Команде не понадобилось повторять дважды – и над морем раздалась одна из многих гордых и радостных песен, задающая ритм гребле.

Аллуин по-прежнему не брал весла, чтобы ничто не отвлекало его.

Через полдня они увидели корабль.

«Луч» аккуратно приблизился почти вплотную, капитан потребовал: «Весло!» и по нему как по мосту перебежал на корабль из Эндорэ.

Спрыгнул на палубу, поклонился.

– Примите первый привет в водах Амана. Я Аллуин, сын Хэлгона. Не передавал ли мой отец...

Но договорить ему не дали. Женщина в синих траурных одеждах в два шага оказалась рядом с ним и потребовала:

– Он сказал, что мой муж, Райво, здесь. Где он?

– Не знаю, госпожа, – осторожно отвечал Аллуин, – но если Мандос не удерживает его...

– Мандосу не за что его держать!

– ...то позови. Он должен откликнуться.

Она застыла, ее лицо напряглось – а потом она беззвучно вскрикнула, в глазах заблестели слезы, и она начала говорить, говорить, говорить – по-прежнему беззвучно, только по глазам было видно, что она спрашивает, выслушивает ответ, что-то отвечает сама.

Девушка с длинными светло-русыми волосам метнулась к ней.

– Ринлот! твой отец жив! Капитан, мы должны как можно скорее быть в Альквалондэ. Меня там ждут!

– Госпожа, – негромко перебил Аллуин, – мой корабль быстроходнее. Позволь предложить тебе...

– Ринлот, мы поплывем на корабле сына Хэлгона, – распорядилась она.

– Хорошо, – отвечала та и взглянула на него: робкий взгляд олененка, не знающего, бояться ему или довериться. На всякий случай она решила испугаться. Чуть-чуть.

Тем временем Мегвен, изумив оба корабля проворством, перебежала по веслу на «Луч». Ринлот замерла в растерянности.

– Перенеси ее! – тотчас приказала Аллуину воительница.

Тот не заставил повторять.

...вот тут-то и следовало пугаться: незнакомец возьмет тебя на руки и понесет над этой бездной, понесет по веслу, тонкому как... пугаться следовало, но Ринлот не успела: сильные руки подхватили ее, и через пару ударов сердца она уже стояла на белой палубе «Луча».

Аллуин с улыбкой поклонился ей – но тут же его лицо посуровело, и он отрывисто приказал:

– Весла убрать! Поднять парус!

– Но ведь ветра... – начал было кто-то.

– Будет! – отрезал капитан.

Обернулся к Мегвен:

– Госпожа, ты хочешь как можно скорее увидеть мужа?

– Да!

– Тогда прошу тебя: пока мы плывем – не говори со мной. Расскажи команде о Срединных Землях. Что-нибудь. Ты ведь многое видела. Они с благодарностью тебя выслушают.

Слово «прошу» было похоже на что угодно, только не на просьбу.

Аллуин подозвал Дорнена:

– Госпожа будет рассказывать, а вы – слушать. Замолкнет – спрашивайте и снова слушайте. Ко мне не подпускать.

– Ясно, капитан.

Все собрались вокруг Мегвен на корме, Аллуин остался один.

Он встал у штевня, вслушался в море, обманчиво-сонное, и сосредоточился.

Он выстроил «Луч» своими руками. Сам вытесал ребра и киль. Сам украшал и укреплял. Корабль был его продолжением, частью его тела, как меч для воина и резец для мастера, – а разве сложно владеть своим телом? И разве сложно идти, то медленно, то быстро, идти туда, куда решил?

Как Хэлгон читал следы на тропах, словно руны на листе, так Аллуин смотрел на море как на разноцветный узор. Разве трудно выбрать яркую нить и следовать за ней?

И он пошел, полетел, побежал, он, Лебедь Синевы, и стал сейчас белокрылой птицей, в сладком напряжении разведя руки-борта и гордо рассекая грудью воздух? воду? Где – эльдар, где – корабль и где – могучая птица? Он стремился вперед, на запад; тропка течения, поначалу узкая, откликнулась, стала шире, сильнее, понесла вперед, и можно просто наслаждаться полетом, и «Ясный Луч» сбрасывает деревянные оковы плоти, становясь лучом твоей воли, воля ведет вперед, обгоняя даже самое быстрое течение, воля – это и есть подлинная воля, это и есть настоящая свобода – стремиться вперед по своей воле, пронзая словно луч миры, беспредельная, бесконечная свобода, во весь горизонт, во всю мощь крыл – сияющее небо и искрящееся море, свет и покой, покой и воля – только они одни и есть на свете, только они одни и есть – счастье.

Ветер, задувший сначала осторожно, а потом сильнее, медленно возвращал Аллуина к реальности.

Капитан счастливо улыбался.

Задача удержать Мегвен на корме оказалась не из легких. Но моряки окружили ее так плотно и задавали вопросы так требовательно, что пробиться к Аллуину у нее не было никакой возможности.

Но про Ринлот капитан ничего не сказал, и девушка оказалась предоставлена сама себе. Сначала она стояла со всеми на корме, потом, когда «Луч» устремился вперед быстрее любого ветра, она замерла, наслаждаясь полетом, подставляя лицо встречному порыву воздуха, ее волосы словно два крыла взвихрились над плечами, и она смеялась от счастья, смеялась, кажется, впервые в жизни, а капитан нес их вперед, могуче-радостный и гордый своей силой, но не силой гнева и боли, как там, в Срединных Землях, а силой радости, его отец – усталый и какой-то серый, а он – чистый и звонкий, как звук флейты.

Безо всяких приказов Ринлот понимала, что к Аллуину подходить нельзя, но когда парус наполнился ветром и напряженные плечи капитана чуть опустились, она приблизилась.

Он обернулся, улыбкой разрешая подойти.

Она встала рядом с ним у штевня в виде лебединой головы.

– Я не знала, что среди нолдор бывают мореходы.

– У нас в Гондолине их было много.

– Ты из Гондолина?!

– Там прошло мое детство.

– Но ты же не там научился управлять кораблем?

– Да, он снова улыбнулся, – в Гондолине этим искусством овладеть было бы непросто. Я учился у лорда Вильвэ, в Арверниэне.

– И с тех пор ты?..

– Да. Я знаю: вам, странникам лесов, море кажется одинаковым, но поверь – нет стихии более переменчивой. Лес по многу дней один и тот же, дороги не меняются годами, а скалы – веками. море же становится иным каждый миг.

– Может быть... – отвечала она, раздумывая над его словами.

– И да, этот ветер скоро стихнет, я не смогу с тобой разговаривать.

– Но постоять здесь мне будет можно? Я буду молчать, правда, – совсем по-детски проговорила она.

– Можно.

Она провела пальчиками по узорной резьбе штевня:

– Такой красивый... Сам делал?

– Конечно.

Они разговаривали, глядя вдаль, и Ринлот вдруг подумала, что так и не разглядела лица этого капитана.

– Посмотри на меня.

Он повернулся, скрывая смущение за легкой усмешкой:

– И что?

– Ты не похож на своего отца.

– Почему?

– Он пыльный, а ты нет.

– Он исходил столько дорог, что поневоле...

– Я не об одежде. Всё смертное, что он пережил, оседает у него в душе, как пыль в людском доме. Век за веком, эпоха за эпохой. Его самого не видно под этой пылью. Хэлгона нет – есть короли Арнора, вожди, битвы... я их не понимаю.

– Спасибо.

– За что?

– За эти слова об отце. Ты смогла разглядеть его лучше, чем я.

– Мне кажется, – проговорила Ринлот, – он очень хочет стать человеком. И ему это удается.

Аллуин кивнул:

– Из его писем я это понял.

Спросил:

– Скажи, счастлив ли он?

– Не знаю. Он скорее ищет тревоги, а не счастье. Но он нашел то, что хотел.

Аллуин кивнул, размышляя, что такой разговор стоит больше послания, которое отец на этот раз почему-то не прислал.

Тем временем бег корабля замедлился, парус начал обвисать.

– А теперь, госпожа моя, молчи. И, – в глазах Аллуина зажглись радостные огоньки, – смотри!

Он сосредоточился, снова сливаясь с «Лучом», – и тотчас ощутил прикосновение пальчиков Ринлот, гладящих его борта, его резьбу. Это было прия... нет, больше – это заставляло кровь бежать быстрее... нет, не кровь, а волны – они разбегались так, что ты, кажется, уже и впрямь летишь по небу, и некуда быстрее, но можешь, можешь, и легкое касание ее пальцев несет вперед сильнее любого порыва ветра, вот бы было так всегда, вот бы до Альквалондэ был месяц, год, век пути, он бы летел, она бы гладила, как я понимаю Эарендила – только с Эльвинг он смог доплыть, мы тогда думали, что дело в Сильмариле, наивные глупцы, камень, будь он трижды благословен, ни при чем, а просто рядом она, и с ней перейти Грань Миров – так просто, потому что нет преград для свободного духа.

На западе медленно поднимались островерхие Пелоры. Чуть позже стали видны огни Альквалондэ.

* * *

– Спасибо, Владыка…

Хэлгон не стал кланяться роднику: обычного поклона здесь слишком мало, а падать на колени было бы нелепо. Он заговорил, и в его голосе было больше почтения и благодарности, чем за предыдущие тысячи лет жизни вместе взятые.

– Спасибо Тебе, что помог моему мальчику сохранить чистоту там, где мы по горло увязли в чужой крови и своей ненависти.

Он долго сидел неподвижно, переживая увиденное. Впервые он посмотрел на сына со стороны – и увидел больше, чем за все века, что плавал с ним на «Ясном Луче». Но тогда этот прекрасный корабль был для огнеглазого почти темницей: Хэлгон стремился в Средиземье, которое было закрыто от него навсегда, он стремился к трудностям и опасностям, а на «Луче» самым грозным событием могла быть буря, да и та – какая-то игрушечная: заранее знаешь, что всё кончится хорошо. Тогда он искал подлинной жизни – а оказался в светлой сказке. Конечно, всё лучше, чем бездельничать на берегу, но…

А для Аллуина светлая радость и была жизнью. Он ее нес в себе всегда. Ребенком он ее принес в Гондолин. Подростком вынес ее из города, рушащегося в огне и крови. Самую большую драгоценность, которую могли унести из Гондолина беглецы: свет в душе и веру в мир без зла. Это, а не их жизни, защищал Глорфиндэль, выходя против балрога.

И эта вера заставила Зачарованные Моря расступиться перед Эарендилом.

«Всё так, – думал Хэлгон, подставляя ладонь под струи родника и пригубливая холодную спелую воду. – Влюбленному мальчишке, сколько бы тысяч лет он ни прожил, не обойтись без мамы, которая позаботится о празднестве, гостях, его наряде, да и просто сообщит ему, что он женится. Сам он такую мелочь скорее всего упустит…»

Вода была спелой. По-другому назвать ее следопыт не мог. Этот вкус июльской воды он отличил бы из тысячи других. Талым снегом она ушла в землю, дерзкая и сумасбродная, она отдала свою отчаянную стремительность росткам, вернулась дождями после цветения, наполнила силой будущие плоды, пропиталась соками и волей к жизни всего, что год за годом, век за веком, продолжает себя в несметном множестве семян. И это величественное торжество жизни наполняет июльскую воду тем вкусом, который совсем скоро отзовется в новом урожае.

Хэлгон долго смотрел на Эльдин – нолдору немного усилий нужно было, чтобы удерживать ее мысленный образ. Изменившаяся… как эта вода. Он помнил ее говорливым талым ручейком, несущимся меж ледяных кружев: куда – неважно, лишь бы вперед, зачем – как «зачем»? чтобы бежать! и звенящим, звенящим, звенящим – не важно, о чем, лишь бы побольше! С той Эльдин можно было только спорить, ибо согласие означало остановку в вечном поиске неизвестно чего, а остановка была немыслима. Впрочем, тот Хэлгон тоже не очень умел соглашаться…

«Спасибо тебе, Эльдин, – следопыт смахнул каплю с ресниц: наверное, родник брызгается. – Спасибо за дом на Эрессеа и окно, в которое ты смотришь на море. Теперь вы будете смотреть вдвоем. Это легче. Поверь, если бы не было грани Зачарованных Морей, если бы дорога от Эрессеа в Эндорэ была бы открыта – я бы приплыл. Я бы приплыл уже давно. Но я могу вернуться только один раз, и ты это знаешь. Подожди еще, прошу тебя. Еще немного. Или, если честно, еще много».

…давно чувства не облекались в слова так ясно. Теперь осталось самое легкое: дойти до Серебристой Гавани, взять лист и перенести их на него.

Да, и надо написать сыну. Надо поздравить его с женитьбой. Ну, это письмо составить совсем просто: пересказать все видения. Пусть Аллуин знает, что отцу известно всё-всё-всё.

Туманы Запада

Это было единственное письмо от Хэлгона, которое Аллуин получил на земле, а не в море. Счастье с Ринлот вытеснило из его сердца даже любовь к странствиям. Команда не торопила капитана… им, в конце концов, тоже было чем заняться на берегу.

– Смотри, смотри, он знает! Он видел даже это! – смеялся… да нет, хохотал от радости Аллуин, показывая письмо жене. – Владыка показал ему всё, до последней капли! Ты видишь, видишь?!

Ринлот видела, кивала и улыбалась.

Она не сразу заметила, что Эльдин, прочтя свое письмо, уронила свиток и беззвучно плачет, стараясь, чтобы не заметили дети.

Ринлот тронула мужа за плечо, показала глазами на Эльдин. Аллуин задохнулся от неожиданности.

Подошел к матери, осторожно погладил ее по голове:

– Что случилось?

Та молча показала на свиток.

Он рывком развернул, прочел.

– Но… отец же не пишет ничего плохого! Он действительно не может вернуться – то есть может, но только навсегда.

Эльдин кивнула.

Ринлот присела рядом, обняв ее колени:

– Матушка, у тебя теперь есть я. Мы вместе. Мы будем ждать вдвоем.

– Ну да, – сказал Аллуин. – Отец именно так и пишет.

Эльдин улыбнулась сквозь слезы. А что еще она могла ответить сыну?

ВОЛЧЬИ

ТРОПЫ

Хэлгон возвращался.

Прошлое ушло, отпустило, серым камнем осталось лежать в урочище Седого Веха.

Прошлое осталось частью тебя, как рука или нога. Выздоровевшая.

Пожалуй, сейчас Хэлгон лучше лучшего понимал, что чувствует человек, встав после долгой болезни. И как обычная быстрая ходьба оказывается праздником.

Эльф шел к людям.

Эти сто с лишним лет нолдор провел отнюдь не в одиночестве: Седой Вех заслуженно считался заставой опасной, тамошние болота были вполне проходимы – для тех, кто хотел спуститься с Мглистых гор. Если орки идут небольшим отрядом – перестрелять, если их слишком много – предупредить, самому держаться рядом, чтобы потом, когда дунаданы встретят врагов широким полукольцом…

…ему было чем заняться в Седом Вехе. Хорошее место Вехом не назовут, ядовит вех страшно, даром что выглядит таким красивым, когда цветет. Десятилетиями нолдор смотрел на его соцветия белых искр.

Но хватит.

Хватит жить вестями. Полвека как нет в живых Арахаэля – ты был прав, Мудрый Государь, я не пришел на твои похороны. Уже стар его сын, он вождь только по титулу, дела дунаданов решает Аравир. Вот с ним и надо поговорить.

Граница поселений сдвинулась сильно западнее, но Хэлгону ли не знать Пустоземья?! Друзья по заставе ему объяснили, куда идти, и нолдор шел с уверенностью не меньшей, чем человек по своему дому.

Хорошо, что теперь живут западнее. Вернуться на Королевский Утес было бы труднее… а там сейчас никого, и много десятков лет – никого, это просто форпост, место, где могут отдохнуть идущие что в горы, что с гор.

Ему – западнее.

Иногда он выходил на схроны, поговорить и поесть горячего, иногда просто ночевал в лесу, высмотрев дерево поразлапистее, он шел и улыбался, открытый новой жизни, готовый узнать, что за человек Аравир, и не искать в нем черты сходства с ушедшими, а увидеть его как есть, узнать эту жизнь, в которой Аранарт – примерно такая же легенда, как и Исилдур.

Скальник Стоячий Тролль, где жил Аравир, был памятен разведчику еще по временам Артедайна: место хорошее, удобное и приметное. Ночь Хэлгон почти не спал, шел весь день и рассчитывал, что к вечеру доберется. Предвкушение встречи заставляло его идти быстрее, уже после полудня он…

…услышал крики.

Крики были детскими, и скорее радостными. Волноваться не стоило. А вот удивиться – да. Сто с лишним лет назад даже в самом дальнем из дальних поселков дети не позволяли себе так шуметь.

Да, но на сколько десятков лиг они жили ближе к горам? Тогда это правило было суровой необходимостью, а сейчас, в глубине дунаданских земель – пусть радуются.

Эльф пошел на их голоса.

С холма он увидел вот что.

Стоячий Тролль – этот утес, который отнюдь не был окаменевшим троллем, – сейчас был занят. Занят важным делом: с ним играли в поединок Финголфина с Морготом. Утес, как легко догадаться, исполнял роль властелина Ангбанда, грозно нависая над своим отважным противником.

Финголфинов было четверо. Самому младшему – лет пять, самому старшему – семь? трудно определить, когда они все носятся вокруг Черного Врага. Вооружены Финголфины были учебными мечами, железными, но, разумеется, незаточенными, и, как Хэлгон мог судить, управлялись с ними очень неплохо для своего возраста: очередной король нолдор уклонялся от незримого Гронда, изворачиваясь, наносил удар по противнику – и тут остальные дружно вопили, изображая крик Черного Валы. Этот Финголфин снова уворачивался от Гронда (Хэлгон подумал, что мальчишек тренирует кто-то очень рослый: что такое удар сверху – они понимают отлично), уступая место следующему.

Так они и разили утес поочередно, иногда выкрикивая что-то про «повелителя рабов» и «месть за отца», иногда бросаясь в бой молча, иногда сразу нанося удар, иногда долго бегая от Гронда, но неизменно удар мечом по скале сопровождался мощным криком товарищей.

Хэлгон, увлекшись, подошел ближе. Потом еще ближе.

Светло-русый Финголфин, уворачиваясь от Гронда, заметил его – и застыл, забыв про Врага.

– Эльф! – крикнул мальчишка. – Смотрите, эльф!

Остальные трое обернулись, на миг замерли…

И тут другой, еще слишком в том бою, еще слишком Финголфин, чтобы его могло отвлечь даже появление настоящего эльфа, завопил не своим голосом:

– Оре-е-ел!!

И рухнул «мертвым». Раз Торондор уже здесь, значит – король нолдор пал.

Трое других Финголфинов не ожидали такого поворота, но появление Торондора, пусть и внезапное, было слишком прекрасно – тем и прекрасно, что внезапное! – они в оглушительном счастье подхватили крик товарища и тоже попадали на землю, самый сообразительный – к подножию скалы, сиречь под ноги Морготу.

Хэлгону было некуда деваться.

Перед ним лежало в траве четверо мальчишек, каждый из которых был сейчас павшим Финголфином, каждый верил в чудо, в то, что придет не спасение, но воздаяние, и восторг их веры на миг вернул нолдора в тот день в Ангмаре, когда холодная воля назгула коснулась его, грозя сжать навечно, а потом – орел в золотых лучах света, спасение, жизнь…

Мальчишки, назгула никогда не видевшие (хотелось верить, что и не увидят!), сейчас переживали то же, что нолдор тогда. И неважно, что это – всего лишь игра рядом с родной пещерой, а эльф тогда рисковал жизнью в сердце вражьей страны.

Сегодня орел – он.

Судьбе виднее.

Эльф раскинул руки крыльями и стремительно подошел к скале. Рядом с утесом его пальцы превратились в когти, он с размаха ударил ими по камню.

– Ааа-хррр-рррА! – взревели за Врага все четверо Финголфинов, лежавшие не совсем с закрытыми глазами (кое-кто так и вообще на локте приподнялся, забыв, что он мертвое тело). Хэлгона на миг выкинуло из Первой эпохи в сегодня: точно не прибегут из поселка на такое?! ну, если прибегут, то объясним…

Мертвые тела короля вспомнили, что они мертвые, Моргота сочли бежавшим, а сами замерли.

Орел-Хэлгон осторожно приблизился к первому, к тому, что увидел в нем Торондора, – руками-когтями обхватил его тело, помогая подняться, положил его ладони себе на пояс, безмолвно объясняя, как надо держать. Этот Финголфин оказался понятливым, обхватил нолдора и, полуприкрыв глаза, пошел вместе с ним к следующему. Третий и четвертый павшие короли послеживали за происходящим из-под ресниц, не столько боясь, что Торондор их всех не унесет (раз прилетел – значит, заберет!), сколько сгорая от любопытства, как он это сделает.

Вскоре все четверо Финголфинов крепко держали своего орла за пояс, и эта процессия начала движение к южному холму, то есть полет через Анфауглиф.

Идти надо было осторожно, чтобы никто не споткнулся, чтобы не расцепились руки, так что Торондор боролся со встречными ветрами и с клубами черной пыли Анфауглифа, поднимавшейся даже на такую высоту… наконец, чистый горный воздух, ледяные пики Гондолина, орел осторожно разжимает когти, то есть детские руки, и укладывает короля нолдор, одного за другим, на безжизненные камни, благо трава с этой стороны не очень густая.

Что-то совсем серьезное было в движениях его рук, так что мальчишки даже поглядывать сквозь ресницы перестали, – они крепко зажмурились, напряглись, словно действительно каждый был окоченевшим трупом.

Хэлгон сел на корточки, вывернул вперед локти, чтобы совсем походить на хищную птицу, – пусть мальчишки его не видят, но сейчас это было важно, – и сказал:

– Спи спокойно, Король Нолдор. Ни человек, ни орк, ни тварь Моргота не потревожат твою могилу.

Поднялся, раскинув руки-крылья сделал несколько шагов вниз…

Выдохнул.

Ну, мальчишки. Ну, устроили возвращение!

– Вставайте, герои, – сказал эльф. – Знакомиться будем.

Кто-то зашевелился, кто-то еще лежал, переживая нежданный финал этого боя.

– Ты из Ривенделла? – спросил, подойдя, самый старший.

Хэлгон покачал головой.

– А откуда?

– С северо-востока, – нолдор пока не был способен на более внятный ответ.

– А что там? – спросил светлоголовый, увидевший его первым.

– Застава Седой Вех. Слышал?

– То есть ты из наших? – с вершины спустился тот, что втянул его в эту игру.

Эльф кивнул.

– А как тебя зовут? – мальчик взял беседу в свои руки, товарищи явно признавали его лидерство.

– Хэлгон.

– То-от самый?!

Эльф кивнул.

– Настоящий?!

Гм. Ну и что прикажете отвечать на такое? Они в тебя самого тут, часом, не играют?

– Настоящий, – вздохнул нолдор.

– Тот, кто был другом Аранарта?!

– Тот, который разбил рудаурцев в битве у Последнего Моста?!

– Тот… – говорить было трудно, это превращение в орла взволновало так, что надо отдышаться. – И другом был, и в битве был. Не скажу, что я разбил, но… мы разбили тогда, да.

– Но ты командовал отрядом эльфов?

– Вовсе нет, – нахмурился нолдор. – Командовал нами лорд Броннир, он из Гондолина… то есть был из Гондолина, а сейчас из Линдона.

Глаза мальчишек засияли. Пусть живая легенда оказалась менее легендарной, но – он знает того, кто из Гондолина.

Из настоящего Гондолина!!

– Ты расскажешь? Ведь да??

– Не прямо сейчас, – улыбнулся Хэлгон. – Мне нужно встретиться с Аравиром, где мне его найти?

– Отец дома, – сказал мальчик, которого так слушались остальные. – Пойдем, я провожу тебя.

Нолдор посмотрел в глаза принцу и спросил:

– А тебя как зовут?

– Арагорн.

* * *

После нескольких дней у Аравира нолдору захотелось сбежать. Неважно куда и во всю быстроту эльфийских ног.

Он был живой легендой. А это значит, на него смотрели в восторге, восхищались каждым его словом и славили его подвиги, большинство из которых крайне смутно походило на реальные, а меньшинство не походило вовсе.

Когда так на тебя смотрит семилетний Арагорн – это правильно, как же мальчишке вырасти без такого? Но когда зрелые воины…

Возвращаться ради такого уж точно не стоило.

И куда деваться от придуманного ими Хэлгона?

Только к ней. К единственному человеку, которому не нужны сказания о нем, даже самые прекрасные. Которая знает и помнит его настоящим. Которая дорожит правдой, а не чудесными выдумками.

К Ранвен.

В сегодняшнем Арноре ее уже не зовут по имени. Называют – Вдовой.

Ему охотно указывали дорогу. В отличие от Аравира, жившего почти на восточной границе, Ранвен обосновалась в самой гуще поселений, и за время пути Хэлгон успел узнать, что у Вдовы огромная семья, и сейчас с ней живут многие внуки, и есть уже правнуки…

…ну да, когда ее брат женился, она уже овдовела? Нет, кажется, немного позже.

Борн, Борн, славный парень… верю, у тебя хватило мужества состариться рядом с такой женой. Ты был сильным, ты бы выдержал любую войну, но орков на твою долю не досталось, зато пришлось противостоять Времени. И не победить ведь, и знаешь, что обречен, но держишься и умрешь несломленным. Иначе и быть не может. Другого бы она не полюбила. Ради другого не носила бы полжизни венец вдовства.

В восемьдесят лет, на вершине жизни, она, наверное, была прекраснее, чем в двадцать. Такие, как она, расцветают в зрелости, молодость для них – только мечты о подлинной силе. Она была красавицей, королевой Арнора, как бы ни отрекался ото всех титулов ее дед… а ты? А ты был седым, старым, но не немощным, потому что знал, что эта великолепная женщина любит тебя. И только тебя. И никого другого в ее сердце никогда не будет.

Аранарт был прекрасен в старости, и ты, наверное, тоже. И вы были счастливы вместе. До конца.

– Бабушка, к нам гость! – закричала молодая девушка, спускавшаяся к роднику за водой. Бежать вверх по склону с тяжелыми ведрами она не могла, но ее звонкий голос был слышен далеко.

Хэлгон стал подниматься медленно, давая Ранвен время собраться… если только она не готова к встрече гостей в любой час.

Весь Арнор ходит к ней за рассказами об Аранарте.

Что, Хозяюшка, ты с детства привыкла, что за столом десяток-другой гостей? Без этого ты не можешь жить?

Значит, ты счастлива, Ранвен? Несмотря на утраты?

Ты слишком сильна и горда, чтобы позволить себе быть несчастной.

…у пещеры сидела седая женщина. Она опиралась на трость, красиво сделанную из комля дерева, и в ее руках это смотрелось лесным скипетром, а не поддержкой старости.

Она не изменилась. Насколько это можно сказать о человеке, которого ты не видел без малого сто тридцать лет. Встреться вы случайно – ты бы ее узнал.

– Хэ-элгон… – осторожно выдохнула она, боясь ошибиться, боясь поверить своим глазам.

Ты чуть кивнул.

Она отбросила трость и подбежала к тебе, забыв про все свои годы. Крепко обняла, прижала, отстранилась, разглядывая, – словно не веря, что это действительно ты… и вдруг принялась целовать – щеки, глаза, лоб, снова, снова.

Ты стоял, пораженный, и ничего не мог поделать.

Ты всё понимал, ты знал, что поцелуй бывает разным, что Ранвен изумлена и ей можно… но ни одна женщина, кроме Эльдин, никогда не целовала тебя.

– Хэлгон, это ты… – Ранвен успокоилась и прижалась к нему щекой.

Она была первым человеком в Арноре, кто стал расспрашивать тебя об этом столетии в Седом Вехе. У любого разведчика всегда найдется, что рассказать женщинам… но нет, она не боялась и того, о чем обычно молчат; ты говорил, она слушала, крепко держа тебя за руку, чтобы ты не улизнул в то прошлое, где есть лишь слава, но нет жизни; она смотрела в твое лицо – и сама светилась как влюбленная, и ты понял, что она тебе почти не слышит, она просто счастлива от того, что ты рядом.

Что ты вернулся.

Вечером уселись за столы, поставленные подковой: так удобнее слушать. Эльфу нужно немного еды, но и люди почти забывали о мисках, внимая тебе. Но теперь ты говорил о том времени, когда вы были с Ним.

Чем будничнее и проще рассказ, тем он дороже. Им нужен был не великий герой, а прадед, прапрадед… настоящий, без ореола легенд, которыми неизбежно со временем окружает даже память.

Ранвен слушала тебя – и тихо плакала. И никого – ни детей, ни внуков – не смущало, что они первый раз в жизни видят слезы на лице царственно-окаменевшей Вдовы.

…Хэлгону вдруг подумалось, что Фириэль… он видел ее всего пару раз, мельком, и не думал о ней, так что плохо помнит лицо… но если бы? если бы всё, совсем всё пошло бы по-другому, и дочь Ондогера дожила бы до старости, то – она была бы такой?

И еще думалось о Нуменоре, про который нолдор знал меньше любого мальчишки в этих пещерах. Но он слишком хорошо помнил, как Аранарт называл внучку Анкалимэ. Похожа?

Не узнать никогда.

Но на мраморе древних дворцов Вдова смотрелась бы… а вот ровно так, как за этим столом. Это она была б нужна тем чертогам, а не они ей.

Хэлгон рассказывал и назавтра, и на третий день, утром, днем, вечером. Днем вокруг него собирались женщины и часть детей, вечером – вся эта огромная семья. Он говорил, его слушали, Ранвен уже не плакала, а улыбалась – наверное, за эти дни больше, чем за предыдущие десятилетия, и словно Аранарт сидел с ними за этим столом, хоть место во главе освобождай…

Через несколько дней нолдор отозвал Вдову поговорить с глазу на глаз.

– Завтра я уйду, Ранвен.

– Как… почему? что случилось?!

– Ничего. Ничего, кроме того, что ты знаешь и что ты видишь.

– Хэлгон? – она поняла, но не хотела понимать и принимать.

– Прости. Твой отец когда-то велел мне оставить вас, потому что только так я мог освободиться от прошлого. А ты хочешь… – эльф покачал головой, – ты хочешь вернуть меня туда. Сто лет трудов обратить в ничто.

– Уходи, – сказала Вдова, не глядя на него.

– Я не могу вернуть тебе ни Его, ни молодости, – тихо сказал Хэлгон.

– Уходи! – она резко вскинула голову. – Уходи сегодня же, раз так решил! Долгое прощание больнее, ты знаешь.

– Прости, – повторил эльф. – Я не хочу причинять тебе боль, но…

– Уходи!! – почти крикнула она, вдруг порывисто и крепко обняла его, прижалась щека к щеке на миг, а потом оттолкнула так, что он чуть не упал.

* * *

Идя назад к Аравиру, он всё продумал. Разумеется, он попросит вождя найти ему место, где от него будет как можно больше пользы. Разумеется, Аравир не готов ответить ему немедленно. И пока вождь будет принимать решение, нолдору будет необходимо спрятаться – от слишком восторженных. Спрятаться очень близко, но надежно.

Это просто.

Укрытием послужит что угодно. Можно скрыться за кустом или камнем. Можно – за шумом реки или гомоном людей. Можно – за вспугнутым зверем или уличным плясуном: смотрят на них, а не на тебя. А еще можно скрыться за делом: ты на виду у всех, но не подойти.

Эти четверо маленьких Финголфинов – Арагорн и его товарищи – наверняка будут счастливы, если эльф займется ими.

…трудно сказать, кто обрадовался решению эльфа больше, – отец или сын. Трудно, потому что оба ответили сдержанной учтивостью, и если от Аравира нолдор ждал подобного, то семилетний мальчик… вернее, семилетний принц его удивил. Хотя удивляться не стоит – именно потому что принц. Тут не игра, Моргота нет, и криков тоже не будет, хоть гневных, хоть радостных.

И закрутилось привычное колесо.

За делом можно отлично спрятаться. И не только от людей. Можно спрятаться от прошлого, от воспоминаний, от самого себя. Ты был прав, Мудрый Государь, когда запретил помогать Ранвен.

Похож ли Арагорн на прадеда в те же годы? А неизвестно! Ты гоняешь его с утра до ночи, но не ответишь на этот вопрос, потому что тебе некогда. Днем некогда – ты занят с ними, и ночью некогда – тебе надо как-то уложить в сердце ту бешеную радость, которой просто кипит этот мальчишка. Это он при серьезных разговорах сдержанный, а отпусти его на волю… только эльфу за ним и поспеть. Мигом разучивается ходить: только бегает. А за его жизнелюбием не угнаться и нолдору…

Ты хотел вернуться? Ты хотел освободиться от прошлого? Ты хотел жить настоящим?

Вот оно – настоящее. Сверкает глазами.

В поселках дунаданов теперь жили собаки. При Аранарте их было меньше чем мало: война лишила их хозяев, одни одичали, других перебили: пес, если только он не охотничий, плохой спутник тем, кто таится. Да и не всякий охотничий хорош.

Зато теперь собак было много. Здоровенные, молчаливые, умные и лобастые, они были при детях как няньки. За ягодами, грибами, желудями (как – желудями? уже осень?) с детьми уходили один-два этих зверя – и можно было не волноваться. Никто и не волновался.

Собаки быстро распознали в Псе Келегорма своего. Не напрашивались на ласку и не заигрывали – одинец такого не допустит, но вот щенков к нему носили, клали на колени, прося… чего может просить собака у эльфа? Человек бы сказал – благословения, а чего просит пес? Чтобы взял твоего детеныша в руки, касавшиеся лесов Великого Охотника? Чтобы передал глазастому кутенку часть Его силы?

Желтые собачьи глаза пристально смотрят на тебя… что видят псы? кем они видят тебя? Ты не можешь обмануть их ожиданий, ты скользнешь из этой яви в другую, прошло больше тысячи лет, но всё как вчера было, как сейчас… осень, пришедшая в Его леса, горечь во взгляде Владыки, твой сбивчивый рассказ о корабле сына, что поплывет в Средиземье, о том, что ты хочешь вернуться, осуществить мечты и… не исправить прошлое, это невозможно, но пройти новый путь, сделать, наконец, то, о чем говорили еще в Свете Древ…

«Уходи», – сказал он тебе тогда. Владыка отвернулся, он не хотел тебя видеть, не хотел говорить с тобой… но что означало произнесенное им? Ты счел это отказом помочь, но… кто прав? – гордый нолдор или смешной хозяин Вековечного Леса, сказавший тебе без своих обычных прибауток «Ты здесь. Вряд ли в этом нет Его воли». Кто прав? твоя обида, обида ребенка, который пришел за прощением и не получил его, – или эти псы, кладущие тебе на колени своих детенышей?

Ты помнишь силу Лесов Оромэ, ты знаешь, как заставить землю отозваться отзвуком копыт Нахара, ты помнишь, как в давнем Артедайне трудился в кузницах, и искры из-под молота казались отблесками силы Владыки… не казались! они были ими! эта сила в тебе, ты пройдешь там, где для другого нет тропы, и эти смешные кутята, которых ты гладишь, одного за другим, а псицы несут следующих, – они будут распознавать врага и друга чутьем тоньше собачьего…

Ты не простил, Владыка. Но ты помог. Ты не оставил.

Почему псы понимают это лучше людей и эльдар?

– Как тебя любят наши собаки… – сказал однажды Аравир.

Ты не ответил. Простые слова: «Конечно, я же ученик самого Валы Оромэ» воздвигли бы между вами стену выше Пелоров.

Надо было или молчать, или…

…или.

Ты выждал до ближайшего осеннего дождя, который загнал всех в пещеры, включая этих самих собак, норовящих устроиться к тебя поближе, за плотно закрытым входом лило, а здесь горел огонь, и его рыжеватые отсветы были для тебя сейчас золотым Светом Лаурелина.

Ты начал говорить – неспешно, дав кому-то из домочадцев Аравира накинуть кожух на голову и выскочить, чтобы позвать всех, ты рассказывал о своей юности, когда тебя еще никто не звал Хэлгоном, потому что вы еще не понимали, что такое лед и мороз, зато вы – в точности как Арагорн, сейчас сидящий в обнимку с теплым огромным псом, – не умели ходить, могли только бегать. Неудивительно, что тебя принесло в Леса Оромэ, ты стал учиться у его майар, а потом увидел самого Охотника, а рядом с ним – юношу с серебристо-русыми волосами.

Принца нолдор. Твоего будущего лорда.

За которым ты пойдешь до самой смерти – и даже дальше. Ты сейчас здесь потому, что тогда он взахлеб пересказывал тебе слова своего прославленного отца о пути на Восток, о Позабытых Землях, которые ждут вас – искусных мастеров и воинов, способных поразить тварей, недобитых в древней войне.

– Это был Келегорм? – спросил кто-то.

И в тоне слышалось не произнесенное из деликатности: «Оскорбитель Лучиэни? Погибель Дориата?»

– Да, – спокойно ответил Хэлгон. – Тогда еще не Неистовый, а Светлый. Он сиял ярче Тельпериона, когда говорил о том, как мы придем в эти земли и принесем сюда мудрость Запада. Ну… – нолдор чуть виновато улыбнулся, – мудрость будут нести другие, а наше дело будет защищать их. Их и эльдар, живущих здесь. О людях ведь мы тогда не знали…

– А как же Исход? – спросил кто-то из молодежи. – Почему же Валар запрещали?.. ведь вы не хотели ничего дурного…

Один из псов положил морду на колени Хэлгону, чувствуя: этот двуногий одинец не рассердится. Нолдор потрепал его за ушами и ответил, чуть вздохнув:

– Дело ведь не только в том, чего хотеть. Дело в том, как.

– То есть Феанор возгордился, – подхватил юный дунадан, блистая своими познаниям в древней истории, – и уйти с ним стало не благом, а бедой?

– Государь… – задумчиво проговорил нолдор, – да, всё так, но ведь дело не только в нем…

– То есть Финголфин тоже виноват?

Хэлгон покачал головой. Пес, морда которого по-прежнему лежала у эльфа на коленях, вильнул хвостом.

– Я не был при ссорах сыновей Короля. Нам, простым дружинникам, о них рассказывали… и уж конечно, рассказчики были пристрастны. Нет, я хочу сказать другое.

…а за стенами пещер льет и льет осенний дождь, превращая равнины в болота, и это прекрасно. Это самая надежная из стен, защищающая сейчас от орков и варгов. Можно спокойно отдыхать – до первых морозцев, по которым враги пойдут на юг.

– Непокой это ведь не ссора двух сыновей Короля, – говорил древний эльф. – Не разлад в его семье. Непокой – это мы все. Бунт против Валар – это мы все. Мы были ослеплены… а много ли хорошего сотворит слепой? да еще и уверенный в своей правоте?

Молчание. Дождь слышен даже сквозь плотные пологи.

– Расскажи еще о Валиноре? – попросил Арагорн. – Каким он был… ну, до Непокоя. И о Владыке Оромэ, можно?

– До Непокоя… – Хэлгон глубоко выдохнул, откинул волосы назад, провел по ним руками. Его лицо сейчас посветлело и помолодело. – До Непокоя он был радостным. И уж конечно, не был спокойным!

Эльф негромко рассмеялся, и дунаданы заулыбались в ответ – осторожно, точно светильник на ветру передавали.

– Да-а, – продолжал нолдор, – мы покоя не знали! Кому мастерские, кому вгрызаться в недра гор, кому странствовать до Эккайи и северных снегов, у всех разное, и радость постижения – чистая и взахлеб, как только дети и умеют. Да, пожалуй так. Мы больше всего походили на детей: нам нужно было всё и сразу, мы были жадны до всего нового, но и щедры как дети – поделюсь умением, отдам созданное или найденное, бери, мне не жаль, я найду или сделаю еще.

Аравир молча нахмурился и покачал головой.

Хэлгон вопросительно глянул: что?

– Сегодня ты научил меня ненавидеть Моргота. С детства я учил что полагается, спроси – всё расскажу, не хуже, чем в древних книгах… но это были просто слова. Просто знание. Вот Саурона ненавидел, да – любой возненавидит, возьми он обломок Нарсила в руки. А Моргот… просто имя.

Дунадан снова покачал головой и продолжил:

– А сейчас… Уничтожить такой мир, такую радость! Я бы бился против него всю жизнь. Долгую, короткую, неважно. До конца. Без пощады.

Люди молчали. Вождь высказал то, что было в сердце у каждого.

Почти у каждого. Дети не умеют ненавидеть. Даже Врага Мира.

– А об Оромэ? – с надеждой повторил Арагорн. – О нем расскажи? Пожалуйста.

Хэлгон вдруг понял, что не знает, что отвечать. Сказать «он принимал обличье высокого человека с каштановыми волосами и бородой»? Но это ничего не сказать… Учился у него? – ну да, когда государь решил, что они уйдут в Эндорэ, то Владыка стал учить их всех, как охотиться на волков и прочих… как именно? да так, как они бьются здесь и сейчас, только и разницы, что валинорские волки не желали зла, и в схватке никто никого не убивал, а если и ранит, так нечаянно, и сам потом волка перевяжешь, и виноватым ходишь… ну или он тебе рану вылижет, если зацепил ненароком, а хвост поджат, уши опущены, так что сам сгребешь его в охапку и утешаешь: не переживай так, серый приятель, мне уже почти не больно.

Рассказать им про эти игры с волками? Или только больнее от этого будет сегодняшний день?

А если о времени до Непокоя, когда не было тебе разницы между волком, оленем и мелкой пичужкой, учишь языки всех, учишься дружить со всеми… тогда ты, конечно, учился у Охотника, только вот он учил не тебя. Ты сидел тихонечко рядом, пока он объяснял что-то другим, Золотой Свет сменял Серебряный, а его снова Золотой, а ты жадно слушал то, что он говорил не тебе, а большего и не надо было, и получалось всё потом, замечательно получалось, а Он иногда чуть кивал тебе, пока ты сидел тише мышонка, улыбался взглядом – он одобрял твое безмолвное ученичество ничуть не меньше, чем пылкие вопросы других.

Так это – о себе, не о Нем.

Как рассказать людям – о Валаре?

– Он здесь, с нами, – сказал Хэлгон, снова улыбаясь. – Его сила. Он и есть Сила. Знаешь, как бывает, когда в солнечный день поднимешься на скальник, и впереди холмы, холмы, сколько хватит глаз, и горы на горизонте, и хочется кричать от счастья, и закричишь – во всю грудь… да, если ты в глубине наших земель, и можно кричать, а если нет, то ты губы сжал, и оружие сжал, и как ни близко орки, а – не страшно, потому что ты сейчас вдвое, втрое сильнее самого себя и знаешь, что ты победишь, сколько бы их ни было, а победишь. Вот это и есть сила Владыки. В этой земле. В тебе. Понимаешь?

Арагорн смотрел на него такими сияющими глазами, какими юный Элондо (не подозревающий в грядущем Форменоса, имени «Хэлгон» и всего, всего, всего) некогда глядел на Владыку Оромэ.

* * *

Никаких других занятий Хэлгону не нашлось. Пока Арагорн жил в поселке, эльф учил всех детей, стараясь не выделять принца ни вниманием, ни строгостью.

А потом пришло время отправлять его в дозор, и Аравир даже не попросил, а просто спросил: «Пойдешь с ним?» Вождь был наперед уверен в ответе.

Это было странное время: время сбывшейся мечты.

Аравир с легкостью отдал ему то, чего он тщетно пытался допроситься от Аранарта.

Тогда, два века назад, он был счастлив возиться с маленьким Арахаэлем, Риан принимала эту помощь с радостью, Аранарт – с благодарностью, и всё было прекрасно, пока не пришло время серьезно учить мальчика владеть оружием. Пока это были еще детские полу-игры, Король был не против, но тут встал неприступнее Пелоров. «Этим займутся другие», – спокойно говорил он, и – твои обида, удивление, возмущение разбивались о его мягкий, но непреклонный тон. Тотчас находились и дела, требовавшие присутствия вас обоих, так что Арахаэль поневоле оставался на наставников… ты пытался объяснять, что можешь научить лучше, чем они… Арамунд очень мягко улыбался и качал головой. Лучше б ярился, чес-слово…

С каждым следующим сыном это повторялось. Заботишься о младенце? – спасибо тебе огромное. Заботишься о малыше? – это просто чудесно. Но чуть малыш начал быть самостоятельным… «Хэлгон, нет». Мягко-мягко. И ни слова больше. И не поспоришь с ним.

Эта былая обида кольнула, как бывает, когда старая, давно заросшая рана вдруг даст знать, – кольнула в первые дни, когда они с Арагорном отправились в дозор; кольнула – и растаяла как туман, потому что некогда, потому что с тобой мальчишка, и его надо всему учить, и не так, как было два века назад, когда найти орков был тот еще труд, а сейчас всё всерьез, и дозор настоящий, а в дозоре ребенок, который не умеет почти ничего, а ты, хоть и бессмертный, тоже должен иногда отдыхать…

Арагорн всё схватывал быстро, учителем ты был отличным, ничего страшного у вас не случилось – оно случалось, но не у вас, оно рокотало восточнее и севернее, к вам несколько раз гонцы добирались израненными, и ты понимал, что доверить ребенку жизнь разведчика – нельзя, а это значит, что бежать с вестью придется мальчишке, ты жутко, до холодеющих пальцев боялся, отпуская его первый раз, – но всё обошлось, он добежал до ближнего дозора и вернулся к тебе, вернулся ободранный («Смотреть надо, куда ты мчишься! И да, особенно, если с важной вестью!») и голодный, но всё хорошо, мальчик цел и невредим, синяки и ссадины не в счет, а что тот шрам на годы останется, так вот и будет напоминание, зачем Наследнику Элендила голова дана, если уж венца на ней не носить… и вообще, он молодец, что и промыть рану сразу сообразил, и травы приложил, без воспаления обошлось. Словом, всё отлично.

За раненым тогда пришли, его забрали, а вас даже сменять не стали, потому что на востоке было скверно, каждый воин на счету, от семи лет и старше, да.

Так прошло несколько лет. Арагорн больше не получал ран в неравных битвах с сучьями и оврагами, путь от них до ближнего дозора стал вдвое короче – отчасти потому, что мальчишка уже бегал быстрее, а еще потому, что становился следопытом, искал и находил лучшие пути в лесу; вести из страшных и срочных становились спокойными, дозору пришла смена, в поселке ты многое узнал о том, где были схватки и как разбили орков, и уже подумывал, что, когда принца отправят учиться в Ривенделл, тебе стоит пройтись по Мглистым горам поглубже, благо не впервой, и понять, что же там затевается, потому что это похоже скорее на разведку боем, чем на то, что какие-то орки вздумали поискать добычу на западных равнинах.

С этим ты пришел к Аравиру.

После событий этих лет словом «вождь» называли уже только его, хотя его отец был жив… но внук Аранарта, выросший в мире, и не пытался решать дела войны, отдав всё в руки сына.

Так странно думать, что внук Аранарта – жив. Что жива и гордо несет венец вдовства Ранвен. Кажется, между тобой и ними – пропасть, как Вторая эпоха, когда тебя не было среди живых. Время Аранарта – ослепительное, невероятное, когда мир рушился и мир воздвигался… словно Война Гнева, только не для эльдар, а для людей. А сейчас – обычная жизнь. Так Артедайн вторую тысячу лет живет. Угроза с севера и востока, надо понять, насколько опасно; войск, как всегда, не хватает, надо понять, где их держать прежде всего; твое дело – разведка. И есть ли разница, зовут ли князя Аргелебом, Арафантом или Аравиром? А что живете не в Форносте… ты этого почти не замечаешь, ты и в те века проводил в городе от силы месяц за год.

Итак, к Аравиру. Обсуждать сегодняшнюю и до невозможности вечную войну.

Вождь был задумчив. Словно он сомневался в решении – или даже вовсе еще не принял его.

Ты заговорил первым, что когда Арагорн уйдет в Ривенделл… а он вдруг посмотрел на тебя, внимательно, серьезно – и на миг напомнил Арведуи. Ты задохнулся от неожиданности, от того, что снова – взгляд этих серых глаз, а он стал говорить, и ты поначалу почти не слышал, то ли радуясь на миг вернувшемуся прошлому, то ли изо всех сил стремясь умчаться от него.

– Хэлгон, вы с мальчиком очень привязались друг к другу, и я рад этому. Тебе как никому другому я доверю его – и как сына, и как наследника. Даже если бы я просто хотел вырастить его отменным следопытом, я не нашел бы учителя лучше. Но мы оба знаем, что ты – память Арнора. Ты передашь ему то, что ты один и можешь.

– А… как же Ривенделл?

– Подождет. Арагорн отправится туда, но позже. Сейчас я хотел бы оставить его с тобой.

– Но это… – (на языке вертелось слово «закон») – традиция: наследник должен отправляться туда в десять лет.

Аравир чуть усмехнулся:

– Таких наследников было трое: мой дед, мой отец и я. Маловато для неизменной традиции.

– Но… что скажет Элронд?

– А почему он должен что-то сказать? – удивился вождь. – Полагаю, у него есть заботы поважнее, чем возраст, в котором к нему явится юный родич.

Ты совсем не понимал происходящего: тебе бы радоваться и согласиться раньше, чем Аравир договорит, а ты почему-то отговариваешь его… и продолжаешь это делать:

– Но Арагорну надо учиться…

– Чему? Истории? О Предначальной и Первой эпохе ты ему, думаю, расскажешь – и даже не слишком пристрастно. Третья – на твоих глазах. А со Второй разберемся позже.

– А квэнья?

– Ты не можешь научить его квэнья? Ты?! – вождь скорее сердился, чем изумлялся.

– Послушай, сколь я говорил с твоим дедом и его братьями, в Ривенделле большинство текстов на квэнья не эльфийские, а нуменорские…

– И что? Если он выучит квэнья Предначальной эпохи, он сможет их прочесть?

– Прочесть – с легкостью, но…

– Хэлгон, почему ты против? – пристально посмотрел на него Аравир.

И ты выдохнул:

– Потому, что против был твой прадед.

– Да, – спокойно ответил вождь. – Да, он был против. Потому что он готовил своих сыновей для мирной жизни. И где, как не в Ривенделле, научат этому: жить в мире, учить квэнья, размышлять над книгами и помнить, что через сколько-то веков снова придет война. А у нас она не «придет». У нас она – пришла. И я хочу поручить тебе сына не потому, что квэнья для тебя родной и ты первый следопыт. И даже не потому, что ты – ходячая история Арнора. А потому, что ты был его другом. Я не тетушка Ранвен, мне не нужны рассказы о нем. Мне нужно, чтобы ты научил моего сына…

– Чему?!

– Не знаю, – твердо сказал Аравир. – И ты не знаешь. Никто не знает, какие из твоих слов о нем вдруг окажутся бесценным советом для будущего вождя дунаданов.

Аравир дал эльфу несколько дней – то ли смириться с решением, то ли отдышаться от неожиданности. И вернулся к этому разговору.

Он не спрашивал, согласен ли Хэлгон. Эльф больше не возражает, а значит – идем дальше.

– Я бы хотел, чтобы вы отправились на запад. Места там спокойные, без орков и волков. Квэнья учить удобнее.

– Куда именно?

Вождь посмотрел ему в глаза и сказал тихо:

– В Аннуминас.

…поистине, Аравир умеет быть непредсказуемым. Отличный вождь для военного времени.

А он говорил, из глубины души, о наболевшем и невысказанном:

– Я с детства мечтал его увидеть. Но сначала «мал пока», потом – к Элронду, потом… так и откладывали. А потом не до прогулок на запад стало. Так пусть хоть Арагорн его увидит.

Хэлгон кивнул.

– Ты был там? – спросил дунадан.

– Нет, – покачал головой эльф. – Мимо проходить случалось. А в самом – никогда.

Аравир вздохнул, какое-то время молчал. Потом чуть нахмурился:

– Я не прошу тебя вести Арагорна в Форност.

– Почему? – удивился Хэлгон.

– Тебе тяжело будет вернуться туда, сколь я понимаю? Последний раз ты там был…

– Когда мы его сжигали, да, – кивнул нолдор. – Но ты же понимаешь, что мальчик должен там побывать. И привести его в Форност должен именно я.

– Понимаю. Но я не хочу причинять тебе боль.

– А в Средиземье жить вообще больно, – усмехнулся Хэлгон.

– Спасибо, – веско ответил Аравир.

Нолдор задумался и проговорил, не глядя на дунадана:

– Мы оба понимаем: любой воин научит его, как сражаться. Пара рейдов – и он всё будет знать о том, против кого сражаться. Но только Форност научит его, за что мы сражаемся. Иначе мы – просто охрана Брыля и хоббитов, в свободное время выучившая квэнья. Иначе мы – не Арнор.

И они оба не замечали этого «мы» в его речи.

Во все времена мальчишки просят старших: «Расскажи о войне».

Расскажи, ты же был там.

Расскажи, ты же герой, и я стану героем, когда вырасту, но для этого я должен знать, каково это, что надо делать и вообще… расскажи, ну что же ты?!

Ведь это так здорово: совершать подвиги, сокрушать врагов, удирать от погони, выигрывать битвы!

Так рассказывай!

…иногда они рассказывают.

Пока хмель битвы кипит в крови, они заново переживают свою удачу, свою победу – не ту, что войдет в хроники, но цепочку маленьких, собственных побед, из-за которых они сейчас живы.

Еще они рассказывают в старости. Вернуться в молодость, снова быть сильным и могучим, и неважно, слушают ли мальчишки (а они слушают, замерев, вздохнуть боятся!), был бы рядом старый друг – «Ты помнишь, да?» – а он всё помнит, и можно говорить о погибших, и скатится слеза, потому что есть это право у стариков – плакать о павших, и никогда он не будет себя чувствовать таким заново сильным, как в тот час, когда вспоминает не вернувшихся из боя.

Но не просите рассказывать о прошедшей войне мужчин.

А то въедливому мальчишке ответят: «Победа? Я, как услышал, рухнул где стоял и проспал три дня».

И ни слова о самой войне. О разрубленных телах, вспоротых животах, тошнотворном запахе крови, усталости – такой, что твое тело становится будто железным, и холодной ярости – такой, что даже на ненависть тебя уже не хватает.

Не надо этого знать мальчишкам.

Придет время – узнают на себе.

– Что тебе известно о Второй Ангмарской войне? – спросил Хэлгон, когда они отправились в путь.

Арагорн пересказал.

Для своего возраста он знал неплохо, и нолдор бесстрастным тоном стал излагать подробности и детали, на привалах рисуя карты на земле.

Арагорн молча кивал. Было что-то очень страшное в спокойном голосе эльфа.

Очень страшное и очень настоящее. Такое, что словно в руки можно взять… только не удержишь, тяжелое оно. Невподъем.

И с каждым днем, когда они выходили на открытое пространство или поднимались на холм, гряда Северного всхолмья была всё ближе.

А потом она осталась по правую руку, западные тропинки вели вверх, южные вниз, путники огибали отрог, закрывавший с востока столицу Артедайна, Арагорн припустился бегом, не в силах сдерживать нетерпение, а эльф пошел еще медленнее, только приглядывая с высоты за мальчишачьей фигуркой внизу.

Аравир был прав: он не хотел видеть то, что осталось от его Форноста.

Арагорн глядел на город с таким восторгом, как, наверное, и Эарендил не смотрел на Валинор. Счастье мальчишку не то что «наполняло», нет, оно его поднимало, он был над землей, над временем, над реальностью, он еще чуть – и полетит в эти ворота, невыразимо-прекрасные от того, что осталась только каменная арка, а самих ворот давно нет, Тот Самый Пожар уничтожил их, а время слизало обгорелое дерево. В Форносте не осталось ничего живого, разве что вороны взлетят да рассердится потревоженный спящий филин… и этим Город нечеловечен и велик, это лучше, тысячекратно лучше, чем если бы здесь они, дунаданы, жили по-прежнему: тогда он был бы просто городом, а так он зримое воплощение доблести, славы и силы духа.

И – неужели они сейчас войдут в него?

– Пойдем, – хмуро сказал подошедший Хэлгон. – Покажу тебе, где что тут было.

Хорошо хоть мальчишка не просит подняться на тот отрог, где стоял Аранарт, когда сжигал свой город.

…странное дело: если бы вдруг понадобилось вернуться в Лосгар и встать на то свое место – встал бы.

…а еще подумалось: вот говоришь «мы сожгли», а ведь сам не пустил в Форност стрелы. И понял это только сейчас, два века спустя.

– А там что? – спросил Арагорн, догоняя Хэлгона, спешно идущего в какое-то скопление домов на узких улочках.

– Мы выходим, – не останавливаясь, сказал следопыт. – Заночуем в горах и пойдем к Аннуминасу короткой дорогой.

– Выходим?

Ворота были в противоположной стороне.

Хэлгон изволил обернуться:

– Ты серьезно думаешь, что из этого города можно были выйти только через ворота? особенно разведчику?

Мальчик понял свою ошибку, закусил губу. Несколько поворотов между домами, улица превращается в лестницу (каждая ступень – два шага эльфа и четыре мальчишачьих), не улица, а какая-то щель между домами…

– Сам спустишься?

Эльф уже до половины роста в темном лазе.

Арагорн осторожно слезает, держась за камни. Он мал – в самом прямом смысле! – но справляется.

– Добро, – кивает Хэлгон, когда мальчик встает на землю у лаза. – Туннель прямой, мы пойдем без света. Не думаю, что им кто-то пользовался за эти века, так что бояться нечего.

Арагорн кивает, серьезно и решительно. Дескать, это он ростом ребенок, а чтобы не бояться темноты – достаточно взрослый.

Но когда вокруг них сомкнулась чернота и не стало видно ничего, ни-че-го, ему стало не то что страшно – жутко. Ужас, что будешь потерян в этом нигде и никогда… повторяешь себе слова Хэлгона, что путь прям, умом понимаешь, что надо просто идти вперед… а хочется упасть на землю и закрыть голову руками, чтобы оно тебя не… «не» – что?! всё это глупости, надо просто идти вперед, туда, где раздаются шаги эльфа… вот, он остановился, ждет тебя, ты слышишь это, догоняешь быстрым шагом, всё-таки надо осторожнее, пол тут не такой уж и ровный, Хэлгон пошел вперед, ты снова слышишь его шаги, слышишь его дыхание – скажи тебе кто другой, что слышал звук эльфийских шагов, ты бы посмеялся над неумелым врунишкой, а сейчас сам держишься за эти звуки как за путеводную нить, а над вами толща камня – дома, крепостная стена, а потом будут горы… интересно, сколько вы уже идете? уже вечер? ночь? или ты потерял счет времени, и вы идете день, а может и два, нет, два – вряд ли, но выйдете вы, наверное, при свете завтрашнего дня… здесь ходили разведчики Артедайна, вот было бы здорово, будь ты одним из них, живи ты в то время, иди вы с Хэлгоном по приказу князя Арведуи на разведку в Ангмар, хотя нет, пра-пра-прадедушка не послал бы тебя, твое дело было бы командовать отрядом… а вот как будто бы послал!

Хэлгон старался идти помедленнее, приноравливаясь к детскому шагу.

Вспоминался Голвег.

Неотвязчиво, будто всё было вчера.

Молодой следопыт, хмурый, неразговорчивый, въедливый. Несколько раз ходили вместе.

Надежный. Это поняли многие. И князь Арафант тоже. Времена уже стояли совсем неспокойные, лишний отряд разведчиков был нелишним, Голвегу дали собрать свой.

…по молодости он никак к нему не обращался, был очень вежлив, если надо было что-то узнать, а потом стал называть «эльф». «Эльф» – и никогда не по имени!

Так и слышишь это грубоватое, а по сути ужасно застенчивое «эльф»… он привык приказывать, а эльфа надо просить, эльфы – существа из легенд, а с этим ты разговариваешь.

Только потом, после всего, научился по имени звать. А в Артедайне – «эльф» и никак иначе.

Идет с вами третьим, того гляди спросит «Так что, эльф, где сейчас проходит восточная граница?»

Пока еще восточнее твоего кургана, старый друг.

Но вот надолго ли?

Путь во тьме, показавшийся мальчику бесконечным, а эльфу, блуждавшему тропами памяти, долгим, на самом деле занял не больше времени, чем понадобилось бы хозяйке, чтобы сварить им кашу.

Они вышли в узком распадке, поднялись на отрог – прежние тропки были давно снесены ливнями и осыпями, но путь к схрону Хэлгон помнил, как та хозяйка каждый горшок на своей кухне. Да, в схроне сейчас нет ни припасов, ни дров, но закрытая пещерка никуда не делась за века, дров набрать нетрудно, а всё прочее – с собой.

Два с половиной века назад здесь и прятались.

Втроем.

Покинув Форност.

Но, странное дело, сейчас, когда пламя пляшет по стенам этой крохотной пещерки, когда ты снова здесь, и снова с тобой порученный тебе принц, тебе вспоминается не то полное отчаяния и ярости время, когда рушилось всё и ты точно знал, что самое страшное – впереди, нет… нет.

Нет окаменевшего от горя наследника, есть мальчик, со всей серьезностью пристраивающий берестяной котелок над огнем и по-хозяйски готовящий ужин… огонь надежно укрыт, как и века назад, но прятаться не от кого, и как ни сурова нынешняя война на востоке, а только вся тяжесть нынешнего времени в сравнение не идет с тем, что творилось два с половиной столетия назад.

И вспоминается другая пещера.

Костра в ней не было, только плошки с маслом. Света от них много, но нет тепла. Так и нужно. Тепло тогда было их врагом.

И лицо Голвега – спокойное, ясное, светлое. Каким при жизни редко бывало.

И они шестеро – в карауле у одра.

Сменялись часто – потому что в этот караул хотел встать весь Арнор. Все воины. Все, кто воевал вместе с ним, и все, кому по молодости не довелось. Но и они имели право быть в этом последнем эскорте.

Им с Аранартом тогда зверски не хватало Голвега – живым. Кому за кем вставать в караул? кто на сколько смог выбраться, у кого есть день в запасе, кому надо уступить? Они оба привыкли, что такими делами как раз Голвег и занимается, он это умеет лучше всех… и вот он лежит, навсегда свободный ото всех забот, а ты должен научиться жить без его помощи прямо сейчас, и забот столько, что даже на боль утраты нет времени.

…маленький Арагорн, затаив дыхание, смотрел на лицо эльфа и отдал бы всё, чтобы узнать, о чем тот думает. Но задать вопрос он не осмеливался.

Страдая от несправедливости мира, он стал снимать котелок с костра, обжегся, дернулся, одна из веточек, вставленных в котелок для распора, соскочила, часть варева выплеснулась…

Хэлгон выхватил у него из рук то, что еще можно было спасти для ужина.

По счастью, эльф не рассердился, а ужин нарушил священную тишину, так что мальчик собрал всю свою отвагу и спросил:

– Ты вспоминал? о чем??

И Хэлгон стал рассказывать о Голвеге – всё, от их бегства из Форноста до его смерти в ночь свадьбы Аранарта.

– Жа-алко… – протянул мальчик, узнав, как утром они обнаружили Голвега мертвым.

Хэлгон покачал головой:

– Смерть неизбежна для человека, а эта была самой светлой изо всех, что я знаю. Об этом странно говорить, – он смотрел в огонь, поднявшийся над поленьями, – но мы были счастливы на той свадьбе, так внезапно превратившейся в похороны. Да, это утрата, но она нас сплотила больше, чем ликование и веселье. Аранарт отдал свой праздник ему и, думается мне, больше обрел, чем потерял от этого. Мы не могли тосковать и горевать: Голвег прожил славно, он дождался самого важного: возвращения кольца Барахира, знака того, что Арнор не угаснет. И смерть его была легкой. А проводить его пришла вся страна…они шли на королевскую свадьбу, но пришли – к нему. И вставали в караул, чтобы воздать ему честь. Так не провожали и королей…

Хэлгон стал перекладывать костер.

Не стоило рассказывать мальчику о том, как в ледяных утренних росах его разыскал Аранарт, ошеломил известием о смерти друга и, не дав опомниться, не дав и на миг испытать горе, стал говорить о том, что тело должно быть сохранно хотя бы неделю, а значит – бальзамирование, а про это они оба слышали, но да, разумеется, не знают, а необходимо прямо сейчас, всё должно быть сделано еще до полудня, «Хэлгон, ты сообразишь, ты чувствуешь плоть, а я пришлю тебе травников… да, надо вскрывать тело, если тебе нужна моя помощь – я готов, только говори, что делать, потому что ты же понимаешь, Хэлгон, это нужно не мне и даже не ему, это нужно Арнору!»

Вы тогда действовали по наитию, но всё получилось. С Голвегом успели проститься все.

Помнишь всё как вчера, но Арагорну – ни слова.

Насмотрится еще Арагорн на выпущенные кишки. И вражьи, и совсем не вражьи. Незачем ему знать, чем и как вы занимались в то бешеное утро… пусть считает, что это эльфийская магия сохранила тело великого героя нетленным. Если вообще задумывается о таком.

А рассказывать мальчику надо про другое.

Про пещеру, превращенную в траурный зал. И про то, каким удивительным событием стали эти свадьбо-похороны. Про то, какие песни тогда пели. Какие танцы…

– Танцы?! На похоронах?

– Да, танцы. Вообрази: ты идешь на королевскую свадьбу, приходишь – тебя как ушатом холодной воды: Голвег умер, и радоваться не выйдет, и грустить тоже не очень, и в тебе кипит всё, и – как это выплеснуть?

– Танец? – мальчик всё еще не понимал.

– Это были не те танцы, которые ты знаешь. Людские танцы не просто веселые, в них надо заранее знать все движения. А тогда танцевали как эльфы… рассказывая движениями о том, что в душе, и не запомнить и не повторить каждое, как ты не повторишь свои слова, даже если сказал их только что.

Арагорн слушал завороженно.

– В танце главное, – тихо говорил эльф, – понимать того, с кем танцуешь. Людям для этого и нужно придумать все движения наперед. А эльфы – наоборот. Они говорят танцем друг с другом… с миром… с музыкой… и говорят друг о друге, о музыке и о мире. Тогда танцевали именно так. Больше я подобного у людей не видел. Может быть, было. Но без меня.

Арнорский принц глядел на него глазами в пол-лица.

– Да, и песни тогда пели… не для свадьбы, уж точно. Иногда до слез, а только любой из нас был бы рад снова изведать такие слезы.

Мальчик сглотнул.

– И еще – она. Риан. Наша королева. Она за эти дни улыбнулась, наверное, каждому, кто пришел. Я был с ней, я видел эти улыбки: и виновато – вы пришли на свадьбу, а у нас никакого веселья, уж простите – и ободряюще – не надо плакать о Голвеге, он хорошо жил и легко умер. Я вот думаю: если бы не она, то у нас этого чуда понимания могло бы и не случиться. Там перебывали сотни людей, одни приходили, другие уходили… а она улыбнулась каждому. Представляешь?

Арагорн кивнул, уже не пряча слезы, и сквозь них – улыбнулся.

Его лицо, по-детски мягкое, ничем не напоминало Аранарта, и Хэлгону подумалось, что это и к лучшему. А вот Риан… он ее пра-правнук… есть это сходство? или только кажется? а если есть, оно сохранится? когда он станет юношей? мужчиной?

Очень хотелось, чтобы оно осталось.

Неспешно светало.

Мальчишка спал у костра, свернувшись калачиком, – доверчивый, беззащитный, теплый… и Хэлгон вместо того, чтобы разбудить его, получше укрыл плащом и переложил дрова, чтобы горели дольше.

Еще успеется.

Еще будут в его жизни ночи без сна, а выход в тот час, когда не то что светать стало, а просто чуть развиднелось, – станет привычным. И строчка старой песни «В путь, ведь давно рассвело» будет не мечтой о славных свершениях, а укором лежебокам, если они вдруг окажутся рядом.

Всё будет.

Сам же нолдор и устроит принцу такую учебу, по сравнению с которой дозоры ему отдыхом покажутся.

Но не сегодня. Сегодня пусть спит хоть до восхода.

Сегодня ему надо придти в себя – после Форноста.

* * *

Они шли на запад.

По обе стороны дороги – сначала гуще, потом реже – стояли остовы деревень и ферм. За три с лишним века всё, что могло сгнить, сгнило, что могло истлеть – истлело. А что могло сгореть – сгорело еще в ту войну… Только камни домов, скрепленные смесью, в которую корзинами, не скупясь, сыпали куриные яйца, – камни держатся. Века? тысячелетия? – так, кое-где размыло эти стены без крыш, а большинство стоит и стоять будет, пока Король не вернется и Форност не возродится.

Они шли по дороге. По каменной мощеной дороге, которую, конечно, за эти века занесло песком и трава растет, но только вот травка скудная, не то что бурьян вокруг, и дорогу с холма можно разглядеть далеко вперед, до самого Барандуина: чахлая зелень посреди зелени буйной.

– А когда построили эту дорогу? – спросил Арагорн.

– Не знаю, – ответил эльф. – Не при мне точно.

– То есть… – мальчик аж остановился, боясь и надеясь, что он не так понял наставника, – ей больше тысячи лет?

– Не сбивай шаг. Да, больше. И думаю, что много больше.

– Так когда-а?!

– Арагорн, я не знаю. Перестаньте считать меня Владычицей Вайрэ, ведающей все судьбы.

Мальчик грустно выдохнул, тем подтвердив готовность не путать более Хэлгона с Вайрэ. Он молчал, но молчание его было таким расстроенным, что Хэлгон сдался.

– Арагорн, я действительно знаю только ту часть истории Арнора, что была при мне. Но… если подумать… Аннуминас был столицей, а Форност – ключом к землям севера. Так когда, по-твоему, их связала дорога?

– Когда построили Форност?

– Может быть. А может быть и иначе.

Мальчик глядел с непониманием и восторгом: они говорят о таком далеком прошлом – и ногами идут по нему!

– Иначе, да, – продолжал эльф. – Арагорн, я уже сказал: я не знаю того, что было до меня здесь. Но я что-то слышал о том, что Форност был нуменорской крепостью еще в те времена, когда… словом, задолго до Элендила и его сыновей.

– Форност построен во Вторую эпоху?!

– Ну, он в любом случае построен во Вторую эпоху. Но Элендилом или раньше, я не знаю.

Сейчас Арагорн отчаянно жалел о том, что давеча не поискал в Форносте зданий… ну, каких-то нуменорских. Все они показались ему на одно лицо… но он же не знал! не знал!

– То есть… Форносту может быть три тысячи лет?!

– Вполне может быть. А то и больше. Думаю, что Аннуминас моложе. Нуменорцы не селились близко к эльфам. Аннуминас – это дружба Элендила с Гил-Галадом, воплощенная в камне и карте.

Но имена великих вождей Последнего Союза сейчас не волновали потомка Аранарта.

Форност – не просто город Артедайна, Аранарта, Арведуи и всех прочих. Не просто город Арнора. Он – город Нуменора!

И – он отдан ветрам и воронью.

– Хэлгон, Форност возродится! Я не знаю, что я должен буду сделать, но я… я всё сделаю для того, чтобы он снова был жив!

– Обязательно сделаешь, – совершенно серьезно кивнул эльф.

Путь от Форноста до Аннуминаса занял неделю. Будь эльф один, он бы прошел вдвое быстрее, но с Арагорном – шагом обычного человека, не иначе. И дело не в детских ногах. Просто принц должен увидеть страну, которая когда-то была его. Увидеть, что с ней сделал Моргул.

Пусть идет и думает не об уставших ногах, а об этих каменных скелетах домов вокруг.

Пусть учится ненависти.

Настоящей. Холодной. Спокойной.

Пусть ненавидит кого надо – и за что надо. Не того, кто убьет твоего друга (убьют, малыш, и не одного убьют…), а того, кто уничтожил твою страну.

Пусть поймет, что значит, когда в пещерах говорят «Мы – Арнор». Смысл собственного имени поймет!

Что это всех клятв сильнее. Не будет никаких клятв, потому что нет ни на синдарине, ни на квэнья, ни на Всеобщем таких слов, которые бы вместили веру, что однажды эти поля снова заколосятся. Отчаянную, безумную веру-эстель.

Ненависть и эстель – одно, Арагорн. Как два лезвия одного клинка.

Ты теперь знаешь это.

Ты теперь сам станешь таким клинком.

Дорога уже второй день неспешно петляла по левому берегу Барандуина, то приближаясь к его темным водам, то отдаляясь от них за холмы и перелески. Видно было, что те, кто прокладывал этот путь, заботились не о быстроте, а о том, чтобы тяжело груженые возы шли ровно, без подъемов и спусков. Когда Эру создавал время – он создал его достаточно, а вот хлопоты с поклажей на уклоне человек создает себе сам, если он глупый, ну а эту дорогу строили умные, очень умные люди.

Арагорн несколько раз спрашивал Хэлгона, как они переправятся через реку, эльф уклончиво отвечал «не тревожься», ровная дорога из удобной превращалась в невыносимо скучную, и из-за этого совершенно незаметным оказался мост, который…

– Мост! Хэлгон, смотри, там мост!! Настоящий, каменный!

Эльф кивнул. Мальчишка помчался рассмотреть это чудо.

– Он эльфийский, да? Его эльфы строили? Как Последний, который на Седой? Сколько ему веков? Или… тысячелетий?

– Прежде всего, строили его люди. Две тысячи лет ему точно; думаю, он ровесник Аннуминаса, это ведь королевский тракт.

– И он уцелел… – восторженно выдохнул мальчик.

– Отчего бы ему и не уцелеть? – пожал плечами эльф. – Последнюю тысячу лет им никто не пользуется, а про наводнения и ледовые заторы на Барандуине я не слышал ни разу.

– И… – Арагорн чуть подумал, переживая всё, что узнал за последние дни, – ты им уводил Аранарта к Кирдану?

– Нет, мы шли через Хоббитанию.

– Но там мост караулил Моргул?! – взвился мальчишка.

Нолдор усмехнулся:

– Кто тебе сказал, что Моргул не караулил и этот мост? Да, его нет на картах и тракта нет, потому что они много веков никому не нужны, но Моргул наверняка знает про него.

Мальчик задумался.

– Пойдем, – решительно сказал Хэлгон. – Если ты не будешь стоять, то завтра к вечеру мы придем в Аннуминас.

…он был как лес, только из камня. Словно Яванна когда-то взглянула на берега Сумеречного озера, улыбнулась – и по воле Владычицы здесь выросли высокие, выше легендарных меллорнов, самые высокие в Средиземье ели. Но Ауле решил, что век елей слишком краток для их красоты – и оборотил их в камень.

Мальчик бродил между древними зданиями, уносящимися ввысь стрельчатыми арками, тонкими колоннами, заостренными фронтонами, башенками со шпилями. Свет лился из островерхих окон, в которых всё еще стояли каменные рамы… только вот трех других стен у дома не было. Ряды арок древнего дворца – но снова не уцелели стены, так что можно пройти и под аркой, а можно – и там, где была стена.

Как такое может быть?

Как арка, тонкая как кружево, парящая в воздухе как паутинка, – как она может оказаться долговечнее стены?

Арагорну хотелось плакать.

Он сдерживался – слезы недостойны наследника Элендила, но глаза всё равно были влажными.

Форност был городом о войне и мести, о ненависти… и о любви, конечно, но о любви простой, понятной, теплой. Так люди любят друг друга.

Аннуминас ничего не знал о войне. А если и знал, то о войне безумно далекой, непостижимой для смертных. Что заставляло эльфов воевать? какая сила побудила Гил-Галада вывести величайшую из эльфийских армий и отдать жизнь за людей?..

Аннуминас не желал ничего знать о войне. Он был городом о мудрости и красоте, но не человеческой, он был городом о том, что эльфы рядом и что за право говорить на синдарине и знать квэнья можно отдать жизнь точно так же, как эльф погибнет за людей.

Можно было клясться возродить Форност, потому что для этого нужно понятно что – победить Моргула. Непонятно, как его победить, но это уже другое…

Но – мыслимо ли возродить Аннуминас? Ты идешь через этот город-призрак, по галереям домов без стен и крыши, глядишь в стрельчатые окна, полные закатного света, ты уже не замечаешь, что плачешь, плачешь от счастья, потому что никогда за свою маленькую жизнь не переживал Свет Запада настолько ясно… и ты не знаешь, какое чудо должно свершиться, чтобы люди снова вернулись в этот город.

– Почему они оставили его?! – спросил Арагорн у Хэлгона.

Эльф вздохнул и с особой старательностью занялся костром.

Не сговариваясь, они в сумерки покинули город. Немыслимо было разводить костер посреди дворца, пусть от того и остались только своды и шпили.

Сейчас они устраивались на ночь в первой же пещерке – в отрогах Сумеречного кряжа к югу от города; назавтра Хэлгон собирался подыскать им укрытие поосновательнее, на год-другой вперед, чтобы и жить было удобно, и вид на город – вот тебе, с порога дома, хоть и нет у пещер никакого порога…

…или будут в город спускаться и там квэнья учить. Как родной пойдет, в таком-то месте…

– Почему? – повторил мальчик.

– Я не знаю, – хмуро ответил эльф.

– Но это же было при тебе!

– Я уже говорил: не путай меня с Владычицей Вайрэ. Я в Аннуминасе первый раз, как и ты.

– Да, но ты же мог слышать разговоры во дворце князя в Форносте…

Отзвуки прошлого

– Но ты же мог слышать разговоры во дворце князя в Форносте. Три века, Хэлгон! При Маллоре, при Келефарне и при Келебриндоре. Не уверяй меня…

– Подожди. Почему ты считаешь, что это произошло до Мальвегила?

– Хэлгон, не говори глупости, всё ведь очевидно. Мальвегил – это уже нападения из Ангмара, это Король-Чародей во всей красе. И если к тому времени в Аннуминасе кто-то остался, то он погрузит вещи на телегу и уедет хоть в Форност, хоть в любую горную крепость – это надежнее, чем город без серьезного гарнизона. А войск, я уверен, в Аннуминасе Мальвегил не держал: у него битва за Амон-Сул. Нет, вот тут разумнее приказать жителям совсем оставить древнюю столицу. Если они там еще были.

– Аранарт, ты видишь историю Арнора лучше меня… я сдаюсь.

– Но неужели ты действительно ничего не слышал про Аннуминас?

– Где, Аранарт?! В разведке по рубежам? Или когда я ходил в Ангмар? Мне князь о делах тыла не докладывал.

– Потому что ты не спрашивал, – хмыкнул вождь дунаданов.

– Как бы то ни было, – отвечал эльф, – меня волновал север Мглистых гор, а не юг Сумеречного кряжа.

– Только север? – нахмурился Аранарт. – Не «север и восток»?

– А почему восток? – не понял Хэлгон. – То, что нам с тобой надо знать сейчас, область за Троллиным нагорьем, всё это было заботой Рудаура. И даже в самое спокойное время (я о вражде Рудаура с Артедайном) нас не касалось то, что на востоке. Север – это наша забота.

– Так-ак… – Аранарт закинул руки за голову, закусил губу, на миг задумался, – значит, даже если между Рудауром и Артедайном был мир…

– Да, при Келефарне было тихо, – подхватил Хэлгон, но вождь перебил его:

– Рудаур никогда не просил помощи против Мглистых гор? Даже у такого разведчика, как ты?

– Нет, не просил.

Хэлгон видел, что за вопросами Аранарта стоит что-то большее, но никак не мог понять, к чему тот клонит.

Вождь чуть щурился, достраивая в своем сознании неведомый узор.

– Хэлгон, спасибо. Сегодня ты объяснил мне, как Моргул подчинил себе Рудаур.

– А что я объяснил?

Если эльфы могут умирать от любопытства, то с Хэлгоном сейчас творилось именно это.

– Это очень просто. Рудаур никогда не воевал против Мглистых гор; во всяком случае, не было чего-то заметного (иначе ты бы знал). Разумеется, поначалу у них были стычки с орками и горцами, не могли не быть. А потом – придет гонец от горцев с предложением мира, явно какой-то небольшой дани (как ни плохи земли Рудаура, но в горах они хуже) и кинжалом в подарок. Вроде того, про который ты рассказывал. Что думаешь?

Нолдор кивнул:

– Подари рудаурскому вождю такой кинжал – он на всё согласится. Даже на дань.

– Ну, учти, что дань ему не отдавать из своего, а собирать с простого люда. Но не думаю, что она была тяжелой. Моргулу, конечно, надо было кормить свой народ, но главная цель его была другой.

– И?

– Хэлгон, мне трудно себе представить, какими были арнорцы тысячу лет назад. Раздор между сыновьями Эарендура… я выучил это, но не могу понять. И всё же я хочу верить, что даже способные на распрю, они оставались Сынами Запада и предпочли бы восстановить союз с родичами, а не пойти на сделку с Ангмаром. Что скажешь?

– Не знаю. Ни одного рудаурского дунадана я не видел.

– Но ты не возражаешь? – полувопросом произнес Аранарт.

Хэлгон качнул головой: не возражаю.

– И если я прав, то Рудаур ждет раскол. Те, кто получили моргульские кинжалы, будут за мир с Ангмаром…

– ….а дунаданы – за войну. И их достаточно ранить таким оружием, да.

– Вот именно. Несколько подаренных кинжалов – и Рудаур принадлежит Моргулу. Без единого убитого горца. Согласись, блестящая стратегия. Не хуже той, что ты мне рассказывал про Ангмар.

Хэлгон не испытывал никакого желания восхищаться Моргулом.

– Не хмурься, – засмеялся Аранарт. – В чем ему не откажешь, так это в умении готовиться к войне и начинать ее. Но: две Ангмарские войны он всё-таки проиграл. Глядишь, когда-нибудь проиграет и третью.

* * *

Хэлгон понятия не имел, как надо учить принца квэнья, и пошел по простейшему из путей: стал говорить с ним. Прежде всего, обо всех будничных делах. Им надо обустроить себе жилье – разве это не прекраснейшая из тем для изучения валинорского языка? помнится, в Форменосе, еще до Непокоя, когда он и Форменосом не звался, просто Северные горы, так вот тогда занимались ровно тем же, и говорили на квэнья, на чем же им еще было говорить? Молодые были… мечтатели… как Арагорн сейчас.

Половину слов мальчик ловил на лету, второй половине спрашивал перевод; нолдор поправлял, если тот делал ошибку в грамматике, сначала часто, потом реже, пещерка была готова к зиме задолго до зимы – и примерно тогда же у них иссякли бытовые темы. То есть разговоры остались, но поток новых слов обмелел. Пришло время иных речей.

Эльф и наследник Элендила бродили по пустому Аннуминасу, а в беседах – или в дальнее, или в давнее.

И снова Арагорн спрашивал о том, почему столица Арнора была оставлена.

Но об этом, в отличие от истории подчинения Рудаура Моргулу, Хэлгон ничего не мог ему поведать…

– Мне думается, – проговорил принц однажды, – причина могла быть такая. Сыновья Эарендура заключают договор о разделе страны и настаивают, что столица Арнора не может быть центром ни одного из новых государств. Амлайт вынужденно переносит свою столицу в Форност. Прав ли я? Что ты думаешь?

– Возможно, – пожал плечами эльф.

– И я полагаю, – Арагорн волновался, и от этого его квэнья странным образом становился ровнее, – что за каждым принцем из Аннуминаса уходит сколько-то знатнейших родов. А за ними – верные им меньшие лорды. За ними же – многочисленные ремесленники, а также слуги и челядь. Поэтому население Аннуминаса значительно сокращается сразу после раздела страны.

Хэлгон кивнул. Во всяком случае, в падежах он не сбивается. Просто как древний свиток наизусть читает.

Зима прошла, и весна отцвела, а летом Хэлгон не стал делать запасов на следующую зиму. Арагорн не спрашивал. Он знал: за это время они с наставником обсудили примерно всё из истории, что эльф мог и хотел рассказать (в изложении событий Первой эпохи он был более чем скуп, зато об Арноре говорил детально и с удовольствием), что же касается знания квэнья, то мальчик и сам понимал, что изъясняется теперь свободно, хоть о высоком, хоть об обыденном.

Значит, зимовать они будут не здесь. Осенью их ждет дорога.

Надо насмотреться на Аннуминас. На всю жизнь. Отцу так и не довелось побывать здесь, а он… наверное, он сюда никогда не вернется.

Хэлгон не торопил его, давая попрощаться. Началась осень, пришли дожди, эльф и принц подобрали остатки припасов. Слова были не нужны: когда настанут сухие дни – в путь.

К гостеприимному хозяину, кладовые которого ломятся от нового урожая.

Почему-то Арагорн был твердо уверен, что не домой. Хотя по осени и дома сытно.

Прощаясь с ними, древняя столица облеклась в сиренево-серебристый убор. Быть может, и год назад всё здесь было таким, но тогда принц был слишком увлечен языком и историей, чтобы любоваться вереском, который и в родных холмах нередко встретишь. А сейчас… он смотрел и смотрел на эти склоны, розово-лиловые от соцветий, тянувшихся к небу, словно пальцы бесчисленных рук, и древнее слово «орикон» становилось для него не названием цветка, а символом этой светлой и пронзительной осенней печали. Воздух был так чист, как бывает только ранней осенью, с вершин здешней гряды можно было различить Эред Луин на горизонте. Летел седой чертополох, плыли паутинки, утром в тяжелой росе творения пауков представали узорочьем, достойным лучших мастеров Аннуминаса.

Светло-серые аркады города и лиловые холмы – такой осталась столица Арнора для Арагорна, сына Аравира.

А потом Хэлгон повел его на юго-восток.

Дорогу на Форност они оставили по левую руку, шли напрямик, но путь был легок и удобен. Где-то к югу от них были явственные признаки жилья – виднелись дымы труб, ветер доносил запахи, но для эльфа этих домов словно не было, и Арагорн не задавал вопросов. Им вполне хватало подстреленного кролика и запеченных корешков, чтобы быть сытыми, и костерка, чтобы согреться. Через несколько дней эти поселения остались к западу.

Пересекли тракт. Большой и отнюдь не древний. То есть, возможно, он древним был тоже, но уж точно – не заброшенным века назад. Ржание лошадей на нем наши путники услышали задолго до того, как увидели его из-ха холмов, а пересекали его ночью: Хэлгон не хотел лишних глаз.

По ту сторону тракта был лес; Хэлгон каким-то непривычно серьезным тоном велел Арагорну идти следом за ним, за спиной и никак иначе, не отклоняться ни на шаг и не задавать вопросов. Принц удивился, но спорить, разумеется, не стал.

По ночному лесу эльф шел с большей уверенностью, чем по холмам днем. Впрочем, путь не был долгим: когда они углубились в пущу, наставник устроил привал, запретив почему-то пользоваться топором. Запрет был странным, но почти ненужным: сушняка хватало.

Арагорну было всё равно, куда его ведут: в его сердце серебряными струнами звенели ветры Сумеречного кряжа и розовел вереск над городом, которого нет.

Весь следующий день они шли по лесу. Лес был всё-таки странным, под стать серьезности Хэлгона: по нему было очень легко шагать. Таких удобных тропинок нет и в их родных лесах, а, между тем, никаких признаков жилья вокруг не видно. Если это не дороги к дому, не пути лесорубов, не тропы воинов – то зачем они? Кем проложены?

Лес не давал ответа… только вот подчас Арагорну чудилось, что за ними наблюдают. А то еще – узоры коры на дереве складывались в лица, непривычные, пугающие… казалось?

Принц пытался спросить, но эльф качал головой, пресекая речи.

К вечеру они уви… нет, услышали дом.

Осенний пир со свежим пивом был в разгаре.

Кружку налей – и будешь бодрей,

Вторую налей – и станешь добрей,

С третьей будет жизнь веселей,

С четвертой станешь ты всех смелей! –

далекие голоса так смачно горланили этот незамысловатый припев, что «пей» и «хэй» эхо разносило за пол-лиги, а ближе к дому можно было разобрать и остальные слова.

Столько радости было в этой песне, что от нее и впрямь становишься и бодрее, и добрее.

Арагорн разулыбался. Хэлгон ускорил шаг, принц не отставал, будто и не шел целый день.

Поднялись на холм – к дому с ярко освещенными окнами, дверь распахнулась, на миг ослепив их золотистым светом, но его тотчас перекрыла широкоплечая фигура и радостный голос пророкотал:

Вот так вдруг! Тут старый друг!

Диво так уж диво!

А у нас – веселый круг

И в избытке пива!

Том Бомбадил посторонился, пропуская гостей. Эльф и юный дунадан вошли в дом.

В избытке здесь было отнюдь не только пиво.

Жарко пылал камин, и всюду – на столе, по полкам, по стенам горело столько свечей, что и в летний полдень бывает не так светло.

Снеди на столе было человек на двадцать, не меньше. Пироги, ветчина, сыры, яблоки и множество мисок с какими-то вкусностями… такой пир Арагорн видел раз или два в жизни, но тогда за столом сидело множество народу, а тут – несколько коротышек, которые на первый взгляд показались принцу детьми, только вот у одного из этих «детей» была густая курчавая борода, а еще один был совсем седой.

Первым делом – смыть вам грязь,

Живо умывайтесь! – скомандовал хозяин пришедшим.

Подождем к застолью вас,

Но – шустрее, зайцы!

Это «зайцы» позвучало у него с такой старательной строгостью, что Арагорн расхохотался в голос – на весь дом, и смех эхом отразился от балок.

Вскоре они, умытые и посвежевшие, сидели за общим столом, но на полу, потому что стол был по росту этим странным коротышкам, с которыми, кажется, век знаком, хотя не очень разобрал их имена – кто Мунго, кто Фратти, а кто-то – Крутоног, и это «Круто» он произносит с такой важностью, что даже имени его не запомнишь.

Им с Хэлгоном поставили большую, человеческую посуду и в кружки налили вкуснейшего на свете пива, а потом хозяин и Крутоног пели, хлопая себя по коленям:

До дна, до дна – за славный ячмень,

До дна, до дна – за солнечный день,

До дна, до дна – за наш урожай,

Пей же до дна, меня уважай! – и под это, конечно, надо было выпить до дна, и ему тотчас налили снова, и снова полную, и хотелось попробовать всё из каждой миски, и пироги тоже разные: которые треугольные, те с яблоками, круглые – с тыквой, круглые, но в складочку – с капустой, а вон те… еда хмелила сильнее пива, так много ее было, и надо было запить, и пьется легко, и не чувствуешь совсем хмельного…

Со славным пивком мне всё нипочем –

И дождь, и снег, и ветер

А с другом вдвоем мы смело пройдем

Любые беды на свете.

У Арагорна горели глаза, он подпевал песням, словно знал их всегда, его кружка снова была полна, и это было здорово, кто сказал, что пиво хмелит, оно же пьется как вода, только очень-очень вкусная и душистая, и как же здесь красиво, в этом золотом свете свечей, и нет на свете дома замечательнее этого…

Золото… мягкой нитью совьется песнь.

Золото… теплым пледом накроет тишь.

Золото… так в закате растает день.

Золото… ты беззвучье услышишь.

Золото… ты шагни на безлюдный луг.

Золото… ты поведай мечты цветам.

Золото… если слезы нахлынут вдруг

Золото… ты расплачься там.

Золото… если нету иных дорог,

Золото… то тропинкою станет песнь.

Золото… для беды и для счастья срок

Золото… нам измерен весь.

Когда Арагорн проснулся, солнце било в окна. Давно заполдень.

Он вскочил.

Он помнил вечер, сияющую залу, пир, веселье… нежный женский голос, певший о золоте – что-то очень печальное и от того еще более прекрасное.

Где Хэлгон?

Вообще – где они?

Мальчик метнулся к окну – оно выходило на склон холма и дальше на широкий луг, где царил – вот по-другому и не скажешь! – роскошный дуб. Обхвата три, если мужчины возьмутся за руки. Или три с половиной, если женщины.

Возле дуба был Хэлгон и их хозяин.

Уф.

Хэлгон нашелся. И вообще – всё вчерашнее не приснилось, раз этот веселый бородач существует на самом деле.

Арагорн быстро оделся (то ли он сам ночью снял с себя одежду, то ли раздели, укладывая на эти перины… мягкие какие, оказывается!), выскочил из дому, побежал вниз.

– О! – приветствовал его хозяин, – недалеко дубок от дуба бегает!

Хэлгон улыбался, но… не ему. И не Бомбадилу. Он улыбался чему-то далекому, то ли из прошлого, то ли из будущего… то ли эльф разговаривал с дубом.

Почему бы и нет? научили же эльфы энтов разговаривать. А Хэлгон со своим дубом беседует. Дуб ветвями шумит – отвечает.

Для всех деревьев на опушке уже давно настала осень – кто пожелтел, кто покраснел, а кто и облетать начал, а этот лесной король и знать не желает ничего про близкие холода. Стоит в несокрушимой зелени. Только с холма видно, что его макушка зазолотилась. Как у зрелого воина седина на висках.

Золото… размотаешь клубок дорог.

Золото… разменяешь года на дни.

Золото… возвратись, где судьбы исток,

Золото… возвратись, отдохни.

Арагорн мотнул головой. Странная это штука: осень. Такая красивая! – красивее, чем лето, а на душе грустно-грустно.

– А Том Бомбадил – кто он? – спросил Арагорн, когда они с Хэлгоном всё-таки покинули этот самый уютный в мире дом.

– Старейший, – промолвил эльф.

Юный дунадан огорченно вздохнул от такого ответа.

Что их хозяин отнюдь не человек, хоть и притворяется, причем весьма искусно, Арагорн понимал и сам. И ведь Хэлгон знает правду! настоящую правду, какую ни в одной книге не напишут… и не говорит. Не скажет?

Нолдор почувствовал обиду мальчишки, чуть задумался – и второй его ответ был короче первого:

– На привале.

Арагорн просиял и от радости ускорил шаг.

Хэлгон безотчетно отламывал веточки от запасенного на ночь хвороста, кидал их в костер и говорил:

– Здесь его зовут «Старейший из нерожденных» и… правильно зовут. Он один здесь такой.

– «Здесь» – в Арноре? – осторожно спросил мальчик.

– Нет… – выдохнул эльф. – Нет.

Бомбадилу легко подыгрывать.

Молчать с ним легко.

И – о нем молчать легко.

Говорить о нем трудно.

– Нет, – Хэлгон решительно скормил костру очередную горсть древесной мелочи, – он один во всех Срединных Землях, которые я знаю. А может быть вообще – во всех. Ты понимаешь?

Арагорн понял… и не поверил тому, что понял.

Хэлгон кивнул его испуганному взгляду.

– В Амане мы учились у них и звали их Валарами. А здесь его зовут Старина Том, и хоббиты ходят к нему пить пиво.

Арагорн молчал, заново вспоминая все дни, прошедшие в доме на холме, и отчаянно жалея, что не знал! не понял! не догадался!! он бы тогда…

– Нет, – мягко ответил Хэлгон, – я потому и не сказал тебе. Почтение, преклонение – ему это претит. Ты видел Старину Тома – и держался с ним как со Стариной Томом. Так ему приятно.

– Расскажи… – мольбой выдохнул мальчик.

– Я очень мало знаю о нем, – Хэлгон поворошил костер, поднял сноп золотых искр, положил несколько веток на угли. – Он дружил с Владыкой… давно. Совсем давно: еще до пробуждения эльфов. Он рассказывал об этом.

Нолдор помолчал, вспоминая ту, первую встречу. Вспоминая, как тогда вопреки всему ужас, сжимавший его душу, разжал когти.

– Он очень любит эту землю и, видишь, стал ее частью. Он отказался уйти в Аман – еще тогда, до пробуждения, до всего, когда Аратары творили Благой Край.

Арагорн отчаянно пытался представить себе такую древность.

– И он, и его супруга, – продолжал эльф.

– Как Мелиан… – выдохнул мальчик, уцепившись хоть за что-то в этих безднах предначального.

– Примерно так, да. Они не единственные Уманиары – Отвергшие Благой Край. Ты учил это, просто не понял.

– «В Арду спустилось множество духов, великих и малых, и тех, кто ушел на Запад, зовут…» – прошептал Арагорн.

– Да, именно так, – кивнул эльф. – А остальных зовут Уманиарами. Никто не знает, сколько их. Лишь Эру ведает.

– Значит, Бомбадил – не один такой?! – выпалил Арагорн.

– Как тебе сказать… – Хэлгон снова стал ощипывать веточки с хвороста, словно это было самым главным делом. – Нерожденных много. А его зовут Старейшим из них. Почему?

– И почему?..

– Не знаю, – вздохнул Хэлгон. – Не знаю, но кое-что думаю об этом. Что ты скажешь о хоббитах?

– Я хотел спросить тебя о них…

– Сроком жизни они – смертные, обликом – сам видел, не похожи ни на кого, пришли в этот край с востока. И поселились под боком у Старины Тома.

Эльф положил недоощипанную ветку в огонь и испытующе посмотрел на мальчика:

– А если я тебе расскажу о том, как во Вторую Ангмарскую войска Моргула просто не заметили Хоббитанию?

– Понимаю… – выдохнул принц.

– Что ты понимаешь? – требовательно спросил эльф.

– Что Том Бомбадил защищает их.

– Само собой. Я о другом. Ты видел их сходство? Когда они вместе за столом, оно слишком явное.

– И? – взгляд Арагорна сиял священным ужасом.

– Вот тебе «и». Эльфы и люди – дети Илуватара, орки и тролли – творения Моргота (кто говорит, что они созданы им, кто – что искажены, пусть спорят), Ауле создал гномов… Кто создатель хоббитов?

– Он?!

– Не знаю, – развел руками эльф. – Задать ему впрямую этот вопрос я не решился. И не думаю, что он бы ответил…

– И этого не узнать? – огорченно спросил юный дунадан.

– Тебе – вероятно, нет. А я… ну, когда-нибудь.

– Когда?!

– Когда? – усмехнулся нолдор. – Когда снова в Мандос попаду. Непременно Владыку Намо спрошу. Или еще проще: посмотрю на гобеленах Вайрэ.

Хэлгон переложил костер, помолчал, подумал, глядя в пламя, и мечтательно улыбнулся:

– …многое же я там узнаю в конце концов.

* * *

В дозоре они, по выражению обоих, бездельничали. Пустоземье затихло; Хэлгон, всегда умеющий утешить, уверял, что это ненадолго; словом, свободного времени у них было куда больше, чем у нолдора – желания говорить об истории, а у Арагорна – необходимости совершенствовать квэнья.

Посему Хэлгон нещадно гонял принца с оружием.

Каждый день заканчивался одинаково. Арагорн прикорнет у костра «на чуть-чуть» и тотчас провалится в сон. Как топор плавает, по давнему выражению Хэлгона.

Нолдор почти не спал: он не устал, а раз так – то и отдых не нужен, складывал костер из крупного валежника, чтобы горел неярко, но долго, и сидел недвижно, глядя в робкие язычки пламени, облизывающие бревна.

Он уходил мыслями в прошлое, перебирая события и ища, когда же всё это началось.

Сколько лет они вместе? Не о первой встрече речь, не о просьбе-приказе Аравира, а вот об этом…

С Аранартом было иначе.

Непривычное, странное чувство связало нолдора с юным дунаданом. Оно было похоже на осанвэ – только никогда не слышал он об осанвэ с людьми, даже если в их жилах и течет кровь Элроса. И всё-таки они понимали друг друга без слов – с полумысли, полувзгляда; в редких схватках с орками они превращались в четырехрукого и двуглавого бойца, с которым справиться было почти не... ну, очень сложно по крайней мере.

Но это единение оставалось и после боя. Радость и гнев на двоих. Успехи и неудачи юноши, жадно продолжавшего учиться, были для Хэлгона собственным торжеством или стыдом. Непривычно. Непонятно. И рядом не нашлось самого простого человека, который открыл бы огнеглазому, что это и называется – отеческая любовь.

Самому же Хэлгону сравнивать было не с чем. Спроси кто его, любит ли он Аллуина, он бы не задумываясь ответил «да»: ведь он позаботился о безопасности сына еще до его рождения и потом был очень рад, когда Эльдин уехала в спокойный Гондолин... правда, потом... потом... Но зато сейчас Аллуин в полной безопасности, наслаждается любимым делом, чтим и нолдорами и тэлери как превосходный капитан и друг Эарендила... конечно, он, Хэлгон, очень любит сына.

А с Арагорном всё иначе. О его безопасности Хэлгон и не думает, таскает с собой только что не на балрога (по той понятной причине, что балроги в Пустоземье не водятся), обращается с ним безо всякой любви... вот только мысль о том, чтобы снова охотиться в одиночку, для нолдора страшнее отравленной орочей стрелы.

А расстаться они будут должны: когда Арагорн станет опытным воином, он возьмет в пару молодого следопыта. Но, может быть, Аравир позволит им не разлучаться? Ведь один раз он нарушил правило ради Хэлгона?

...костер догорал, ночь сменялась предрассветной серостью, и от холодка Арагорн проснулся. Рывком сел:

– Прости меня, Хэлгон. Я...

– Ничего страшного. Принеси еще хвороста и посторожи. Я посплю до рассвета. И к полудню будем на Троллином нагорье. В такие солнечные дни оно поистине прекрасно.

Начинался новый день.

Такой же ничем не примечательный, как вчерашний и завтрашний.

Такой же счастливый, как они.

Такой же чудесный, как дни твоей юности в Амане. В лесах Оромэ. Только тогда ты учился – а сейчас учишь.

Только тогда ты не умел быть благодарным за каждый такой день.

Теперь – умеешь.

Как ни отдалял Аравир день, когда наследник должен отправиться в Ривенделл, время пришло.

Хэлгон воспринял это спокойнее, чем сам от себя ожидал, рассказал Арагорну о тамошней великолепной библиотеке – и юноша стал думать не о расставании с наставником, а обо всех его бесконечных «не знаю», и мечтать об ответах хотя бы на половину из них.

Это ненадолго. Три года, может быть, даже меньше.

Он вернется – и пойдет настоящая взрослая жизнь.

Их делом будет дальняя разведка.

«Конечно, вы будете вместе, – сказал ему Аравир. – Лучшего напарника, чем ты, ему не найти во всем Арноре».

Это будет.

Два меча. Два лука. Два колчана. И одна воля.

С Аранартом вы были слишком разные. С Арагорном вы – одно целое.

Ты об этом мечтал всю жизнь.

Обе свои жизни.

И вот он – Ривенделл. Солнце золотит деревянное кружево арок домов и террас, водопады поют свою вечную песнь о пристанище и защите, мостики через Бруинен изогнуты так же изящно, как и века назад.

Не Аман, ничуть на него не похоже, а всё-таки – кусочек Благого Края в смертных землях. Века идут мимо него.

И разговорка Арахаэля цела. Конечно, цела, что ей сделается. И жить Арагорн будет в том же доме, что и его прадед.

И этот – неизменен. Глянул – будто ледяной водой обдал.

Будто не было всех попыток Аранарта и Глорфиндэля нас помирить.

Будто не было всех веков моей службы Арнору.

За что ты так ненавидишь меня, владыка Элронд? За то, что я – Пес Келегорма?

Что ж, я шел сюда не только по слову Аравира. Меня здесь ждет друг, и прости, владыка, но тебе придется терпеть мое присутствие. Хотя бы несколько дней.

Постараюсь не попадаться тебе на глаза.

…светало. Молодая листва на западном склоне ущелья уже сияла оранжевыми и золотыми отблесками, но здесь, внизу, было сумеречно и прохладно.

Ночные танцы и песни уже уснули, дневные заботы пока не пробудились. Тишина, светлая и легкая, как касание крыла бабочки, как осыпающиеся лепестки яблонь, тишина прозрачная и доверчивая, как улыбка человеческого ребенка, тишина, безмятежно раскинувшаяся всюду, и –негромкие звуки арфы на одной из террас лишь оттеняют ее.

Хэлгон пошел туда, отчего-то зная, что играет Глорфиндэль.

Тот скорее почувствовал приближение нолдора, чем услышал, обернулся, чуть кивнул: да, можно, – не прерывая музыки.

Следопыт присел на мозаичный пол.

Смотрел на золотоволосого и думал, что место ваниара – в Благом Краю, и если Валинор далеко – что ж, ваниар будет творить его там, где он живет. И от него, как Свет от Древ, будет разливаться мир, спокойствие, тишина… и музыка как часть тишины, сколь ни странны такие слова.

Глорфиндэль играл, Хэлгон слушал. Становилось всё светлее.

Музыка затихла.

– Хорошо… – улыбнулся ваниар, ставя арфу к резным ножкам кресла. Взял из чаши на столике два яблока, одно кинул Хэлгону. – Хорошо, как в Мандосе.

Нолдор достал кинжал, разрезал яблоко на дольки.

– Я бы сказал: хорошо, как в Амане.

Ваниар последовал его примеру.

– В Амане не так. В Амане всегда есть те, кто от тебя что-то хочет, кому ты что-то должен… хотя бы придти на праздник и разделить чужое веселье. А Мандос… место, где ты один. Совсем один. Крепость, которой ты защищен ото всех забот. Только отдых. Беспредельный, светлый отдых.

– Что ж ты вышел из Мандоса, если там так хорошо?

– Тебе ли не знать, как утомляет бесконечный отдых? – чуть усмехнулся в ответ Глорфиндэль.

Хэлгон кивнул, неспешно доел яблоко, вытер кинжал. Спросил:

– Откуда ты знаешь, что у меня последние месяцы Мандос не идет из головы?

– Осанвэ?

– Не замечал его между нами раньше, – нахмурился нолдор.

Глорфиндэль улыбнулся глазами: рассказывай, раз начал.

– Да глупости: стал думать, что стану делать, когда погибну снова. Дело у меня теперь к Намо есть. Или к Вайрэ, как получится.

– Надеюсь, не спешишь? – улыбнулся ваниар.

Нолдор покачал головой. Кивнул на яблоки:

– Вкусные они здесь.

– Держи, – Глорфиндэль кинул ему второе.

Хэлгон поймал, но есть не стал. Сказал:

– Знаешь… под эти мысли – прежняя жизнь вспоминается. Ну и прежняя смерть.

– И?

– И ничего. Как бы рассказал о том, что сейчас: ты сидишь, я сижу, стол стоит, на столе яблоки…

Ваниар кивнул:

– Арверниэн стоит, Хэлгон идет…

– …а потом Хэлгон не идет. Я, конечно, знал, что прошлое – ушло, отрезано, но…

– …но тут ты убедился в этом.

Нолдор кивнул.

– Чем же это плохо? – спросил Глорфиндэль.

– Не плохо. Странно. Всё вспоминается, как Мандос из меня это прошлое выбивал. Как кузнец – шлак из породы.

Глаза Глорфиндэля блеснули, пальцы невольно сжали подлокотники кресла:

– Хэлгон…

– Что, – усмехнулся нолдор, – не простишь себе, если упустишь возможность расспросить, как в Мандосе карают братоубийц?

– Тебе самому хочется рассказать, – отбил выпад Глорфиндэль. – Не Арагорну же.

Туманы прошлого

Уйти. Уйти и освободиться. Освободиться от этой войны. Освободиться от долга, велящего обнажить меч на эльдар, на свой народ, на свою семью.

Любая кара лучше, чем это.

Что ты припас мне, Намо? Почувствовать себя каждым из эльдар, кого я убил? Почувствовать горе его родных, близких? Ты так предсказуем, Владыка Судеб! Да, это больно. Очень. Да, снова и снова. Мучительно. Но откуда тебе знать, Судия, что есть боль стократ страшнейшая: понять, что в крепости – она, и несколько отчаянных мгновений искать ей путь к спасению – до той стрелы, что разом оборвала все нити. Ты мучаешь меня чужим ужасом? Но у меня есть свой: услышать то единственное осанвэ сына, понять, что самый безопасный из городов Эндорэ обернулся бурей крови и огня, снова и снова кричать в пустоту «Не смей погибать! Спаси ее!» – хотя как может мальчишка спасти, когда ты сам, мнящий себя сильным и мудрым, не уберег…

Намо, ты можешь заставить меня почувствовать чужую боль как свою. Но та, что действительно своя, – страшнее.

– Но это всё сначала, – промолвил Глорфиндэль, – а потом?

– А потом снова и снова. И то, чем исправно терзала меня Темница, и то, чем я себя мучил сам.

– И?

– И постепенно оно стало притупляться. Когда ужасы идут по кругу из года в год – привыкаешь. Не так уж и многих я убил. Двое в Дориате, в Альквалондэ, как я узнал, трое и десятеро раненых. Ну и мои любимые видения. Всё это возвращалось и возвращалось, но рядом поселились странные мысли.

Ваниар внимательно слушал.

– Мысль, что сейчас Эльдин и Аллуин – в безопасности, и хватит терзаться ужасами войн, мысль, что убитые мною давно прошли через Мандос и живут среди друзей, что время зарубцевало раны в душе их близких… мысль, что всё это – прошлое…

– …и хватит делать из него настоящее, – кивнул Глорфиндэль.

– У тебя тоже так было?

– Еще бы! – тряхнул золотыми волосами. – Успокоиться после боя с балрогом! Как ты думаешь, сколько времени на это нужно?!

Хэлгон присвистнул. Потом возразил:

– Но ты вышел раньше меня.

– Но я и погиб раньше тебя.

– Ненамного.

Вместо ответа Глорфиндэль схватил яблоко и запустил им куда-то в заросли. Там раздался «ай» и треск веток.

– Рано вам еще про Мандос слушать, – крикнул ваниар вслед.

Совсем молоденькие: и тысячи лет им нету.

– Но вот чего не понимаю, – сказал Хэлгон, когда они оба отсмеялись, – почему так поздно вышел Финголфин? Можно подумать, половина погибших в Альквалондэ пала от его меча! Или он считал себя виновным в гибели каждого во Льдах?

– Добавь еще погибших в Браголлах. Но нет, я думаю, причина другая.

– ?

– Бой с Морготом.

– Слишком долго успокаиваться?

– И это тоже. Хэлгон, ты, похоже, не почувствовал – в самом начале, а ты тогда терзался прошлым: ощущение, что твое сознание пропылено, словно дорожный плащ, и его надо отчистить.

– Не понимаю. От чего?

– От Эндорэ, Хэлгон. От силы Врага, которой был пропитан Белерианд.

– Я очень мало знаю о Войне Гнева. В Амане не спрашивал, тут – не у кого. А у тебя там сражались…

Ваниар кивнул:

– И друзья, и родичи. Это не было войной армий, Хэлгон. Это было противостоянием Сил.

– И Белерианд был уничтожен подобно тому, как раненому человеку отрубают начавшую гнить ногу…

– И этим мучением спасают жизнь, да. Но во всех нас, Хэлгон, во всех, кто сражался в Белерианде, была часть силы Моргота. Нас надо было очистить от него.

– Возможно.

– Я хорошо это почувствовал. А ты тогда был занят прошлым.

– И ты хочешь сказать, что Финголфин…

– Был единственным, кто соприкоснулся с силой Врага напрямую. Врага – не Мелькора, который ходил по Аману и притворялся дружелюбным, а Моргота в его неприкрытой ярости и злобе.

– Теперь я понимаю, – рассуждал вслух нолдор, – почему я не видел в Амане ни одного из узников Ангбанда…

– Да, этим еще очищаться и очищаться.

– А как же Финрод вышел так быстро? Тол-ин-Гаурхот, конечно, не Ангбанд, но ведь еще в Первую эпоху Фелагунд уже был в Амане?

– Я думаю, он сумел не впустить в себя вражескую Силу. И потом, Саурон – не Моргот.

Хэлгон подошел к столу.

– Сказали бы мне в Аглоне… – вспомнил про яблоко, начал резать, – что я буду через несколько тысяч лет вот так беседовать о Мандосе…

– Добавь: с презренным гондолинцем, – приподнял бровь Глорфиндэль.

– Ну, не с «презренным», так мы о вас всё же не говорили.

– А, с «трусливым».

Хэлгон вместо ответа вгрызся в яблоко, не разрезая. Глорфиндэль понял, что попал. В яблочко.

Вежливо подождал, пока нолдор дожует.

– Так сказали бы тебе – и что бы ты сделал? Порубил бы дерзкого на куски?

– Ты опять преувеличиваешь. Я бы ограничился словами. Но это было бы очень, очень громко.

Глорфиндэль рассмеялся, и Хэлгон за ним.

– Лорд Глорфиндэль… – Арагорн возник словно из ниоткуда (верно, они очень заговорились, что не заметили его).

Юноша был бледен как полотно, и явно не только бессонная ночь над книгами была тому причиной.

Нолдор сказал бы, что впервые за все годы видит сына Аравира… испуганным.

Но что могло его напугать?! Здесь, в Ривенделле, в самом безопасном месте Средиземья?!

– Да? – ваниар обернулся к принцу, приветливым тоном успокаивая его.

– Лорд Глорфиндэль, скажи…

Он потрясен. Но чем?! из-за какого угла нам ждать удара?

– Я слушаю тебя, Арагорн. Говори смелее.

Тот собрал всю доблесть потомка Элроса:

– Скажи: ты действительно защищал рынок в Гондолине?

– Какой рынок? – не понял древний эльф.

– Большой. Восточный. А Салгант защищал малый, южный. Вернее, ему приказано было защищать, но он…

– Что?!

Пришел черед ваниара бледнеть.

– Мы с Салгантом защищали рынки? В Гондолине?!

Арагорн узрел путь к спасению:

– То есть этого не было?!

– Разумеется, нет. Зачем были бы нужны рынки Гондолину? С кем бы мы стали торговать там? И чем?

– Едой и вещами тонкой работы, – отвечал Арагорн, словно всё еще был во власти чар.

– Так. – Хэлгон решительно вмешался, и поистине, Гондолину помощь Дома Феанора была донельзя кстати в сей миг. – Арагорн, где ты взял всё это?

– Прочел… в библиотеке. Книга очень древняя, и там еще говорится…

Герои древности переглянулись и помчались в библиотеку так, что юные эльфы едва успевали разбегаться с их пути.

Хэлгон хохотал и утирал слезы. Куда сильнее гондолинских рынков его впечатлил рассказ о том, что Моргот сделал драконов из стали, бронзы и прочих металлов, и внутрь таких железных драконов орки загоняли пленных эльфов.

Скажи ему кто, что он будет смеяться, читая о чернейшем дне своей жизни в Белерианде, дне более страшном, чем час гибели государя Феанора, чем известие о том, что пал Келегорм, дне, который был поистине дном, потому что был же убежден, что Эльдин и Аллуин в безопасности, всё равно что на островке Амана посреди Средиземья, – и вот всё гибнет в крови и пламени, как Тьма, павшая на Валинор… эти ужас и отчаянье не смогли вытравить из его сердца ни смерть, ни Мандос, ни возвращение к жене и сыну, ни века в Арноре… но сейчас нолдор захлебывался смехом, а руки его безотчетно изображали раскрывающиеся створки железных драконов, превращенных в повозки для пленных.

И никакого сострадания в сердце Хэлгона к оным несчастным не было.

Глорфиндэль молчал, подавленный и смущенный.

Зато Арагорн радовался: сегодня ночью его мир рухнул, но вот! в лучах рассвета он возродился, прекрасный и невредимый.

– Судя по тому, что я знаю о Нуменоре, – осторожно заговорил ваниар, – этот текст был написан там. Все эти машины из металла, клубы пара… и рынки. Салгант был не лучшим из эльдар, это правда… но, поверьте мне, он не был обжорой. Нет, это нуменорский текст.

Арагорн ощущал себя теперь в полной безопасности.

– Но, – говорил Глорфиндэль, – человек, который написал это, несомненно разговаривал с эльфами. Думаю, с кем-то из Дома Крыла. С тем, кто любил Туора и многое знал о нем. Да, забавно читать, как люди приписывают нам человеческое, но правды здесь несравнимо больше, чем ошибок.

– Ошибки могли добавиться позже, – пожал плечами Хэлгон. – Тексты же переписывают.

– Нет, нет, – пылко вступился за безвестного нуменорца Глорфиндэль, – жар от драконов был так ужасен, что расскажи об этом кто-нибудь… не из нас, погибших и успокоившихся после Мандоса, а – вот да, именно из Дома Крыла, из уцелевших, из видевших мою гибель…

– А балрог действительно схватил тебя за волосы? – тотчас вбросил вопрос Арагорн.

– Нет, просто не было выбора: или удержаться на тех камнях, или уничтожить его. Хотя волосы у меня тогда действительно выбились. Как странно, что мне напоминают об этой мелочи спустя столько тысяч лет…

Он помолчал и договорил:

– Так вот, я хотел сказать, что – поведай о той битве участник, расскажи он со всем пылом, со всей любовью и ненавистью, что кипела в нас, и расскажи человеку, в мире которого есть хитрые механизмы из металла, то – человек услышит именно то, что тут и написано. И про Дом Гневного Молота, в котором каждый уничтожил по семь балрогов… – он чуть улыбнулся: – спасибо, хоть не две дюжины на одного эльфа.

– А сколько на самом деле? – спросил принц.

– Поверь мне, – снова мягко улыбнулся Глорфиндэль, – когда нескольким эльфам удавалось сразить одного такого демона, это было очень, очень славной победой. Жизнь за жизнь – это проще. Особенно когда у тебя есть такой союзник, как отвесный склон.

Арагорн вздохнул. Хорошо освободить Гондолин от рынков, но в Дом Гневного Молота, изничтоживший десятки балрогов, принц уже начал верить.

– Там была равнина, – подхватил Хэлгон. – Равнина, где кипит битва. А чтобы убить балрога – его надо сначала окружить. И разменять жизни всех – на одну. Так погиб государь Феанор. Из отряда, что был с ним тогда, не выжил никто. Одни пали там, другие умерли от ран. И он сам… а он был боец, поверь мне, в этом – как и во всем, что он делал.

Глорфиндэль молча кивнул.

– А Эктелион?! – с мольбой в глазах спросил Арагорн. – Он убил своего балрога?

– Убил, – кивнул ваниар. – Не уверен, что дело было именно так, как тут написано, но – да. Нас двое, кому повезло взять жизнь за жизнь.

«Не уверен»! эти слова древнего эльфа были сейчас Арагорну горше предательства. Ладно – Хэлгон с его вечным «не знаю», но Глорфиндэль! он был там и сам всё видел! не просто видел – сражался! Эктелион был его другом!

Мысли сына Аравира явственно читались на его несчастном лице.

– Попытайся понять нас, – молвил Глорфиндэль. – Нас, эльдар. Для вас, людей, смерть зачастую – высший миг, цель и смысл вашей жизни, и, возможно, там, в чертогах Эру, вы начинаете с рассказа о том, кто как погиб. Не то для нас. Наша жизнь длится, пока существует Арда, иные верят, что милостью Эру она продлится и дольше, и смерть для нас – лишь остановка и заминка. Мы ценим жизнь, а не то, что ее прервало. И когда мы с Эктелионом встретились – потом, в Амане, после Мандоса, – мы радовались обретенной жизнью, а когда вспоминали Гондолин, то светлые дни, а не час огня и смерти.

Арагорн кивнул.

Ваниар положил руку на древнюю рукопись.

– Я убежден, это написано тем, кому рассказал один из нас. А если этот манускрипт и переписан позже, то без изменений. Потому что любой переписчик убрал бы здесь одну фразу. А она сохранена. Вот эта…

Ему не понадобилось открывать книгу, чтобы произнести:

– «И вскричал Тургон голосом, подобным кличу трубы в горах, и враги на площади, одетой мглой, услышали его:

– Велика победа нолдор!»

– Победа? – переспросил Арагорн. – Почему победа?

Читая, он промчался мимо этой фразы.

Туманы прошлого

Мои уста, как и тех немногих, кому Тургон доверил эту тайну, были запечатаны клятвой, но смерть освобождает от нее. Впрочем, гибель нашего Гондолина освободила меня еще прежде – как и того, кто поведал это людям.

Гондолин был больше, чем оплотом мира и счастья.

Гондолин был ловушкой для Врага.

И так скажу: если бы не гибель Гондолина, то Война Гнева была бы много дольше и много тяжелее. Не верю, что ее исход мог бы быть иным, но – павший Гондолин сделал свое дело.

На равнине Тумладен погибли все драконы Врага. Все, сколько их было тогда.

И балроги – не сотнями, но всё-таки были уничтожены.

Поверьте, равнина Тумладен была такой огромной и такой расчищенной нами – не от лазутчиков. Она была расчищена для драконов – чтобы те были не просто уязвимы, а беспомощны на ней.

Здесь написано, что Маэглин после предательства стал мрачен и хмур, – не кажется ли вам странным, что король наш Тургон не замечал этого столь долго? И мы все, лорды Гондолина, тоже ослепли разом?

Вы прочли и про тайный ход, вырытый по приказу Идриль, – но задумайтесь, сколько усилий мастеров надо для этого и сколько породы придется вывезти? Вы всё еще полагаете, что Тургон ничего не знал?

Нет, мы знали, что час близок – и были готовы к этому.

Мы были готовы пасть, сокрушив страшнейших из тварей Врага. Но Туор, человек и дорожащий жизнями по-человечески, настаивал на подземном ходе. Мы не стали спорить.

Маэглин не знал. Слишком озабоченный тем, чтобы скрыть свое предательство, он стал слепцом. Слеп был он, Крот. Но не мы.

Тургон знал всё.

Мы творили Гондолин таким же прекрасным, как ваш Тирион или дорогой нам с Эленвэ Валмар, – не просто из любви к Аману или радости творчества. Мы знали: чем больше силы Благого Края мы вложим в наше создание, тем мощнее он сам, наш город, наш Цветок, ударит по Врагу в час гибели.

И поистине велика была победа нолдор.

* * *

– И к вам я отправил жену и сына, – горько сказал Хэлгон. – И был уверен, что они в безопасности!

– Сколь я знаю, – возразил Глорфиндэль, – ты отправил их еще в Виньямар. Задолго до начала строительства Гондолина.

– Да, всё так, – нолдор сцепил руки. – И в другой час я бы похвалил ваш замысел и вдвойне восхитился бы вашей доблестью. Но сейчас… прости.

Молчание.

– Ты никогда не был женат. Тебе не понять…

– У меня была сестра, – мягко возразил Глорфиндэль. – И я ее любил. И Тургон ее очень любил. И я видел, что он до последнего дня не может простить себе ее гибель во Льдах. Не стоит меряться потерями. Твоя Эльдин всё же спаслась.

– Да, и мне следует быть благодарным тебе за это… – Хэлгон говорил, опустив голову, потом резко распрямился и почти крикнул: – Пойми, я видел твою гибель! Видел их глазами, их обоих!

Он заговорил – страстно, сбивчиво, забыв про Арагорна, который замер в ужасе и восторге.

– Эльдин пошла за мной в Аглон и была там всем чужой. Да и ее… терпели, да. И когда она мне сказала, что мечтает о ребенке, я подумал: отправлю ее к отцу, будет проще ей – со своими, спокойнее мне…

– Ты не видел сына? Совсем? – нахмурился Глорфиндэль.

– В той жизни – нет, ни разу. Только после Мандоса.

Ваниар покачал головой: это было больше чем неодобрение. Это было непонимание, как такое вообще возможно.

– Глиндан заботился о ней и внуке, Аллуин вырос просто копией его… я рад, что он не похож на меня. Да… а мы с Эльдин иногда дотягивались осанвэ друг до друга. Редко… и невовремя.

И тогда… я потянулся было к ней, думая, что она в вашем прекрасном Цветке… А она в ужасе: «Балрог!» И Аллуин… «Отец, прощай, мы гибнем!» Как?! как я их через половину Белерианда спасу?!

– Это было почти пять тысяч лет назад, – тихо сказал Глорфиндэль.

– Да… Их спас ты, не я.

– Хэлгон. Сколько раз мне просить тебя: отпусти прошлое. Если ты считаешь, что в долгу передо мной, сделай это в уплату долга.

* * *

И вновь – дорога.

На сей раз – не тайные лесные тропы, не всхолмья и распадки, а утоптанная до каменной тверди земля Великого Западного тракта.

На запад и ведет. До Хоббитании и дальше, когда сам тракт растворится в низинах меж Башенных холмов, а морской воздух день ото дня будет слышен все отчетливее.

Весть опередит тебя, и фалафрим скажут: «Владыка ждет».

И будут долгие разговоры, рассказы, набегающие один на другой, как волны морские, неотличимо схожие и вечно разные. Так и судьбы людей: кажется, знаешь одну – знаешь все, но нет, ты жадно говоришь о потомках Аранарта, а Кирдан молча и внимательно слушает.

А жемчуг, подаренный им некогда, так к лицу тихой и мудрой Диниль, супруге Аравира.

И об этом ему тоже очень важно узнать.

Беседка Ветров.

Каменные кораблики для придавливания бумаги – кажется, они стоят там, где ты их оставил полтора века назад. А, может быть, и не кажется. Зачем кому-то трогать их? Вряд ли другие эльфы пишут здесь письма.

Эльдин от ее мужа Хэлгона

Прости, я не писал тебе долго, и не войны были тому причиной, а лишь боль утраты…

Слова легко ложились на лист, и последние капли горечи уходили из сердца, – рассказанная боль уже не боль.

Сложилось так, что я стал наставником юного принца Арагорна. Вообрази: когда я впервые увидел его, они с друзьями играли…

Эльдин будет рада это прочесть. Ей ли не радоваться! – восхищавшейся Финголфином хоть при его жизни, хоть (особенно!) после гибели. Когда-то они из-за этого ссорились, потом обходили молчанием, а сейчас пишешь – и на душе светло, и вдвое лучше от того, что представляешь, как Эльдин будет всё это читать.

А ветра гуляют по беседке, ерошат придавленные листы и, кажется, готовы донести твое письмо до Валинора вот сейчас, сами, не дожидаясь, пока придет час кораблю плыть на Запад.

* * *

Это было время, о котором будут вспоминать как о хорошем.

Те, кто выживут.

Те, кто доживет, чтобы вспоминать.

Время, когда все были уже уверены, что давно живут на войне. Время, когда даже самые прозорливые не предполагали и десятой доли того, что ждало впереди.

Время, когда стремились к новым схваткам, – наконец-то займемся настоящим делом! – но каким-то чудом успевали заметить и сохранить в сердце ту спокойную радость, которая еще была среди них. Совсем скоро им стиснуть зубы и держаться, и будет неважно, кто ты, что ты любил, что ты ценил, что ты умел, всё будет неважно, кроме рук, держащих оружие, ног, способных опередить волчьи, и разума, более острого, чем у зверя.

Совсем скоро.

Но пока это был конец довоенной войны. Самый-самый ее конец…

Из Ривенделла Арагорн вернулся другим – не сразу и узнать. Он вытянулся, как молодой ясень, и не то чтобы возмужал или посуровел, но совсем утратил остатки детскости в лице. Не подросток, но юноша.

И отдохнувший. Хотя наверняка обращались с ним там сурово. Глорфиндэль спуску не даст… или кто там воспитанием принцев занимается?

А всё-таки из Ривенделла всегда возвращаешься таким, будто из тебя всё вынули, родниковой водой промыли и сложили обратно – и вот ты чистый, свежий и легкий.

– Хэлгон! Как я скучал без тебя!

– Не верю, – буркнул нолдор, и гордый, и смущенный этой радостью.

– Правда, Хэлгон! Там здорово, там замечательно, и мы ходили в рейды, настоящие, опасные, ты не подумай, я не всё время в библиотеке сидел…

– Догадываюсь.

– …но мне, правда, ужасно не хватало тебя!

– Ладно. – Хэлгон улыбнулся, не глядя на принца. – Вот он я, держи. Ты сейчас к отцу, так? А потом?

– Вряд ли он мне прикажет взять отряд… я хочу с тобой, Хэлгон! Как раньше.

– Сейчас не всё как раньше, Арагорн. Я иду по логовам варгов.

Глаза юноши сияли, и никаких слов не требовалось.

– Тогда у нас очень мало времени, – решительно сказал нолдор. – Давай бегом к Аравиру, и потом в предгорья. Весна ждать не будет.

Волчьих следов как-то совсем не было, и Арагорн огорчался бы этому… только вот нолдор был спокоен, удовлетворен, словно так и надо: они идут за волками, а ни помета, ни отпечатка лапы. Хэлгон хмурился, его злой азарт передавался юноше, тот предчувствовал близкую схватку, так что некогда размышлять, почему нет следов, надо быть наготове, по Хэлгону видно: в любой миг зверь может…

…следы появились много и сразу, Хэлгон будто и не заметил этого, он же знал наперед, что нет следов – это самый надежный знак, а как же тогда он отличает, какое «нет следов» ведет к логову, а какое…

Схватка оказалась такой быстрой, что Арагорн не успел ее разглядеть. Треск веток, яростное рычание, хрип… тишина. Нолдор вытирает клинок о мертвого зверя.

Это оказалась самка. Тощая по весне, но сосцы набухли от молока.

Арагорну стало не по себе. Волки, на которых ему доводилось охотиться, были серьезными зверьми, достойными противниками, слишком опасными для такой вот схватки, их бьешь из лука… а эта… с ее выменем (или как там сосцы у волков называются?) – она вроде и зверь, и враг, а думается о ней как о женщине – убогой, страшной, отвратительной, а всё-таки…

– Пойдем, – не дал ему стоять и переживать Хэлгон. – Надо найти логово, пока они не расползлись.

Они копошились под стволом давным-давно рухнувшего дерева.

Серые комочки.

Уже достаточно взрослые, чтобы с любопытством выглядывать наружу, но еще не настолько смелые, чтобы вылезти из ямки, заботливо оберегающей их.

Оберегавшей.

– Сможешь? – спросил Хэлгон Арагорна, вытаскивая первого из волчат.

Тот не понимал опасности и совершенно не боялся двуногих.

Впрочем, и Арагорн еще никак не желал понять происходящее… он понял уже всё, но до последнего не хотел верить в это.

– Смогу что?

– Перебить их, – спокойно ответил Хэлгон. – Мы же за этим здесь.

– Но они….

Волчонок мало чем отличался от щенка… пушистый, лобастый, маленький звереныш, в котором не было ничего враждебного.

– Они варги, – безжалостно произнес нолдор. – И каждый из них вырастет в огромного страшного зверя, жизнь которого уже через пару лет ты разменяешь на жизнь дунадана. Или нескольких. Или, если очень повезет, убьешь его из лука. Или, – сверкнули его глаза, – возьми кинжал и перережь ему глотку сейчас.

– И иначе никак..? – одними губами прошептал Арагорн.

– Попытаешься приручить и превратить в собаку? Чтобы ему было проще перегрызть тебе горло, когда он подрастет? Или твоим родным?

– Хэлгон, должен быть другой выход!

– Ты просто не знаешь. Варги множатся, их стаи объединяются. Уже не мы охотимся на них, уже они охотятся на нас. Варги нападают первыми, Арагорн. Их число растет. Дай их стаям расплодиться – и они прорвут цепь дозоров. Это тебе забыли объяснить в безопасном Ривенделле.

Юноша закусил губу.

– Но я это объяснил твоему отцу. Истреблять логова – наш единственный путь к тому, чтобы отсрочить день, когда цепь дозоров будет прорвана. Это будет, Арагорн. – Хэлгон говорил яростно и от того очень тихо. – Но вот так это случится позже!

Он перехватил волчонка и с размаху ударил его головой о ближайший камень.

Мозги и кровь брызнули во все стороны.

Зверь не успел ни взвизгнуть, ни испугаться.

День был солнечным, и солнце весело блестело сквозь еще прозрачный орешник.

– Так что, сможешь? – спросил Хэлгон. – Или мне?

– Смогу, – сглотнул принц.

– Кинжалом проще, – подсказал нолдор. – Тебе проще.

…волны памяти. Назад, на века назад. На Запад.

« – И ты не смог?

– Я смог, отец. Конечно, я смог. Я взял орочий меч, просто рубил и ни о чем не думал. Мертвое, еще живое…

– Правильно.

– Но, отец, я хочу, чтобы ты знал: с того дня я ни разу больше не брал в руки оружие».

Арагорна рвало. Сначала остатками давешней еды, потом желчью, а потом просто воздухом. Нутро выворачивалось, словно этим могло освободить его от совершенного.

Хэлгон ждал.

Понимал: юноше надо успокоиться. Придти в себя. Что нутро бунтует – хорошо, по первому разу так и должно быть.

Он смог. Его мальчик смог.

А он, Хэлгон, смог научить. Пусть и не родного сына.

Арагорн вырастет настоящим воином. Ужасом для слуг Врага.

Они обходили логова варгов. На переживания и разговоры не осталось времени: весна обгоняла их. Волчата подрастали. Скоро самые любопытные станут выбираться наружу, отбегать от родного укрывища – сначала недалеко, потом подальше, и всегда нужно быть готовым к схватке не только с яростной самкой, но и с теми варгами, кто еще по старой волчьей памяти приносит детенышам еду, закапывая ее неподалеку от логова… надо спешить, спешить до того дня, когда они найдут первое пустое лежбище, а это будет означать – мчаться назад, мчаться так, будто стаи варгов уже гонятся за тобой, потому что ваши колчаны не бездонны, как ни бережете вы стрелы…

Волчицы у логова не оказалось. Арагорн, за эти недели заставивший себя не думать вообще ни о чем, не заметил отсутствия самки; он уже схватил ближайшего волчонка – подросшего, и потому не такого пушисто-милого, как те, самые первые, потянулся за кинжалом, как вдруг окрик Хэлгона «Стой!» заставил его замереть.

– Проверь, кто это, – сказал эльф, ловя своего волчонка.

Арагорн не понял.

– Самец или самка, – пояснил Хэлгон.

– Самка, – отвечал принц, выполнив приказ, но по-прежнему не понимая его смысла.

– Тогда отпусти. Бьем только самцов.

Арагорн подчинился. Странный приказ? – неважно. Выполнять.

« – И еще он сказал: не думай – мертв орк, ранен. Просто руби и всё».

Эхом отзывались в нынешнем Арноре рейды Гил-Галада тех смытым морем времен, когда его еще звали Финнелахом, и он наводил ужас на орков по побережью Белерианда.

Когда Аллуин, сын Хэлгона, изведал, каково это – не просто убивать, но и добивать раненых врагов.

«Руби, не думай и не различай», – сказал Гил-Галад пять тысяч лет назад.

Но когда тебе велят отличать самцов от самок, то убивать ты можешь, но не думать – нет.

– Хэлгон, почему мы в этот раз убили не всех?

– Так это были волки. Самка убежала.

Волчатину же и ели. Костер в ямке – в десяти шагах не заметишь его, мясо лежит на угольях. Другой еды им до возвращения не будет.

– Я не понимаю, Хэлгон.

– У варгов самка защищает логово, – сказал эльф как об очевидном. – А у волков убегает. Что ты на меня так смотришь, будто не знаешь, чем варги от волков отличаются?

– Варгами мы называем волков, которые служат Врагу, разве нет?

Эльф покачал головой:

– Как говорит Гэндальф, «Врагу служат орки и тролли, варги и волколаки». Беда в том, что орка от тролля и их обоих от человека ты отличишь, если не слепой, а вот варга от волколака и их обоих от волка… – он снова покачал головой, – пока ты не столкнешься с ними в бою, то нет.

– А разница? – Арагорн подался вперед.

– Волколак это дух в обличье волка. В Первую эпоху они бывали и огромными, их же сам Моргот растил. Сейчас… не знаю. Не видел. На мое счастье.

– Но те волки, тела которых исчезают, если их убить? Это волколаки? – требовательно спросил юноша.

– Я еще раз повторю, Арагорн: за все века и все войны, что я в Арноре, я не видел ни одного волколака. Ни живого, ни мертвого. Спроси при случае Гэндальфа, если мне не веришь.

– Я верю! – вскинулся принц. – Но я хочу понять, почему одни варги исчезают мертвыми, а другие лежат трупами.

– Потому что мера Искажения в них разная, – Хэлгон вздохнул, договаривая: – но это ты знаешь и без меня.

– Так что же такое варги? – вернулся юноша к началу.

– Искаженные волки, – твердо ответил эльф. – Не знаю, правда ли, что орки – это эльфы, которых исказил Враг, но точно тебе скажу это о варгах.

Он снял мясо со рдеющих углей, отложил на край костра.

– За века этих войн, когда люди гибли, бывало так, что собаки выживали и сбивались в стаи. Это были жуткие звери. Они не боялись человека. Хуже: они считали его добычей. По счастью, войны и время уничтожали их. Но варги, Арагорн, это волки обличьем, но бродячие собаки по духу.

– И?

– Волк охотится на зверя, лесного ли, скотину ли. Волк не станет первым нападать на людей, ему это незачем. Одичавшая собака – будет. Варг – сам знаешь. Волки уважают своих, но нетерпимы к чужакам: в стае они ругаются, могут задать трепку, но не до крови. Зато с чужой стаей волки способны и насмерть грызться. Варги, как и собаки, напротив: в стае вечно спорят за первенство, зато собраться нескольким стаям…

– Я знаю, – перебил Арагорн. – Я же ходил с Глорфиндэлем и другими эльфами.

– И много было варгов?

– Один раз с полсотни.

– Три стаи, если не четыре, – кивнул эльф. – С орками или без?

– На двоих орки ехали верхом.

– Вот именно, – мрачно кивнул Хэлгон. – Волк не станет договариваться с орком. А варг – собака Врага.

– А волчат ты как различаешь? – нахмурился юноша.

– Очень просто. В волчьей стае только у одной пары щенки: у вожака. И заботится о них вся стая. Поэтому волчица, случись опасность, убегает. И поэтому мы сегодня с тобой так заячьими петлями удирали – от волков, что могли придти ей на помощь. А вот у варгов в стае несколько сук. И каждая больше всего боится, что придет соперница и перебьет ее кутят. Так что если волчица нападает – будь уверен: варги.

– И почему ты сегодня пощадил самок?

– А, – улыбнулся эльф, – здесь тонкость. Откуда, по-твоему, сейчас берутся варги? Моргот за Гранью, Саурон развоплощен Исилдуром. А Моргул нас, конечно, не забыл и не простил, но вряд ли так силен, чтобы брать и творить этих зверей.

– Так что? – юноша забыл про так и не съеденный ужин.

– Так волчьи свадьбы. Но волк на бродячую собаку не посмотрит, если рядом есть волчицы. Он и на волчиц-то не очень будет глядеть: жить в стае сытнее, чем заводить подругу, искать новую землю для охоты и заводить свою стаю.

– И поэтому?

– И поэтому, чем больше будет волчиц, тем меньше волков позарятся на самок варгов. И тем меньше варгов будет через пять-десять лет.

Хэлгон кивнул юноше на позабытое мясо, взял свое.

– Знаешь, Арагорн, есть у меня одна нехорошая мысль. Что Моргул до всего этого додумался куда раньше меня. И поступил просто: вел перебить волчиц. Ну и волки пошли брать себе в подруги… этих. Ладно. Ешь давай. Тебе надо еще до утра поспать.

На следующий день они не нашли логова, да Хэлгон и не очень-то искал. Ясно же: раз предыдущее было волчьим, то ближайшая самка – в другой стае. А это даже не день пути…

Вечером, когда устраивались на привал, Арагорн сказал:

– Хэлгон, волчат убивать нельзя.

– Что? – нолдору показалось, что он не так расслышал.

– Нельзя. Варги – искаженные твари, и детеныши тоже, да. Но волки – нет. Волчата не совершили никакого зла. Нельзя убивать невиновных.

– А то, что варги зовут с собой волков, ты понимаешь? Что варги бывают разные – ты понял сам! – Хэлгон говорил хлестко, каждое слово как удар. – Большинство тех, кого мы зовем волками, это полуволки-полуварги! Убей такого – и тело не исчезнет!

– Мы не знаем, кто они, – тихо и твердо сказал Арагорн. – Возможно, они тоже искажены. Возможно, нет. Пока перед нами не враг – его нельзя карать. Иначе чем мы будем отличаться от Моргула, который повелел перебить волчиц, чтобы варги размножились?

– Они станут врагами, – посмотрел ему в глаза нолдор.

– Они могут стать врагами, – не менее твердо ответил принц. – А могут остаться зверьми и охотиться на оленей, а не на людей.

– Могут, да, – мрачно ответил Хэлгон. – Но скорее всего, ты пощадишь их затем, чтобы они убивали дунаданов.

– Я думал об этом, Хэлгон. Но убивать невиновных ради цели, какой бы она ни была, это путь Моргула. Если мы станем такими – назгул уже уничтожил нас, и неважно, сколько людей падет в схватке с варгами.

– Ты мало терял, – еще более мрачно ответил эльф.

– Только свою страну, – очень серьезно ответил Арагорн. – Аранарт увел нас в леса, чтобы спасти от мести Моргула, но если важна наша жизнь и неважно прочее, то разумнее было бы уйти в Тарбад или в Гондор. Мы легко рассеемся там, и все девять назгулов нас не найдут. Если говорить о спасении жизни.

Этот юноша, высокий и тонкий в кости, с еще очень мягкими чертами лица, ничем не был похож на того бешеного героя, что выиграл битву при Дол Саэв.

На того, кто говорил, брызжа ненавистью, что рудаурцев надо давить и незазорно убивать спящими.

Тогда ты был готов отдать жизнь, чтобы переубедить его.

Был готов отдать свою жизнь, но вместо этого получил чудо исцеления.

Да…

Арагорн действительно не похож на Аранарта. Тогда убеждал ты – теперь убеждают тебя.

Но и отдать ты должен не свою жизнь.

Свою – ты бы отдал.

Ты должен отдать жизни дунаданов.

Жизни людей – за жизнь народа.

Потому что так решил их юный вождь.

…можно сказать «обсуди это с отцом, народом правит он, а не ты». Можно вообще отправить его к деду – как ни стар внук Аранарта, но жив, и хотя дела давно держит Аравир, но…

Но нет.

Взять его руки в свои и тихо спросить:

– Мой мальчик, ты понимаешь, что сейчас решил?

– Да, – отвечает он. – Может быть, мы погибнем. Но так мы останемся чисты перед… – он замялся, не решаясь произнести, и договорил: – перед своей совестью.

– Пусть будет так, – отвечал Хэлгон. – Мы не станем трогать логово, если волчица убегает.

Да, он совсем не похож на Аранарта.

Помнится, тому ты говорил, что он совершенно не похож на Феанора.

Разным оно бывает – несходство.

* * *

Ни логовищ, ни варгов. Похоже, они нашли границу двух волчьих стай.

Несколько убитых переярков – эти всегда бегают даже не по краю владений стаи, а снаружи – по ничейной земле, тревожат оленей и живность помельче, так что те, досадуя на беспокойных, хотя и не опасных молодых волков, уходят куда потише. То есть на земли стаи, где и становятся желанным пиром.

Ну вот несколькими переярками, по глупости выскочившими на двуногих, меньше. Скольким-то оленям жизнь подольше. А двуногим, стало быть, дня три-четыре покоя.

Раз им логово не искать, то в волчьих землях им безопасно, как в пещере за тремя рядами дозоров.

Былые учитель и ученик шли молча. Только так, переброситься парой фраз по делу.

Хотя для дела и слов не надо: движение глаз, приподнятая бровь – и всё понятно.

Не о чем говорить.

Отношения между ними изменились слишком сразу и слишком резко, и обоим надо было пережить это.

На третий день Хэлгон не выдержал игры в молчанку и на привале сказал, будто продолжая разговор:

– Ты совершенно напрасно равняешь эльдар с этими волчатами.

– Каких эльдар? – Арагорн выронил принесенные дрова.

– Которых я убивал. В Альквалондэ и в Дориате.

– А в Арверниэне? – юноша хотел спросить не это, но вопрос сорвался сам.

– А в Арверниэне я не сражался.

– Ты был из тех, кто отошел от битвы?! – не об этом, совсем не об этом хотел поговорить принц, но темы, годами запретные, вдруг прорвались, как вода через запруду, и понесли его.

– Ш-шшшто?! – глаза Хэлгона полыхнули. Будто и не было этих веков в Арноре, Валинора, Мандоса. – Я не из тех, кто, повинуясь порыву, предает своего лорда.

– Прости. – Дунадан вдруг посмотрел ему прямо в глаза и проговорил: – Я ведь ничего, совершенно ничего о тебе не знаю. Только что ты служил Келегорму. Я в Ривенделле перерыл столько хроник, ища твое имя...

– Напрасный труд. Такие имена, как мое, в хроники не попадают.

Арагорн молчал. Он уже корил себя, что разбередил древнюю рану друга, и уж конечно не смел произнести ту короткую просьбу, что рвалась с его языка.

Но никакого осанвэ не надо, чтобы прочесть эту мысль.

– Если ты об Арверниэне, – ответил его молчанию Хэлгон, – то там было всё просто.

Туманы прошлого

Говорили, что поход на Гавани был задуман Маэдросом. Говорили. Но Амрод ничего не говорил. Он просто собрал уцелевших аглонцев. Тех, кого миновали белооперенные стрелы Дориата. И приказал: «Найдите их».

И они отправились. Существа, которые уже не были эльдарами. Все чувства в них выгорели еще в Дориате. Любой орк мог бы поучить их милосердию.

Они были оружием. Движущимся мыслящим оружием, которое лишилось державшей его руки и теперь было готово мстить.

Они шли на западное побережье, чтобы прочесать все до одной бухты и найти беглецов из Дориата. Это было неизбежно, как то, что в полдень тень будет падать на север, как то, что смерть настигнет человека, как то, что стрела дориатского лучника настигнет цель.

Если, конечно, лучник успеет увидеть врага первым.

Они шли на юг – те, кого на Химринге вполголоса называли Псами Келегорма. Остатки стаи, лишившейся вожака.

Бойся одичавших псов, Арверниэн! Волк менее страшен, чем зверь, знавший тепло рук и навсегда лишенный его.

И как псы, они доверяли лишь нюху. Только не запахи искали они: чувства. Страх. Боль. Горе. Так пахнет добыча.

Найти. Загрызть.

Отомстить.

Они разошлись на десятки лиг, но мысли и чувства друг друга слышали отчетливо: единое стремление связывало их.

А след вел на юг, и широкое кольцо облавы медленно сужалось.

* * *

Хэлгон глядел в никуда:

– Я забыл тогда о ней. После Дориата. Разумом помнил, но сердцем – нет. Мы тогда шли открытые друг другу – совсем, до предела: ведь любого из нас могла убить стрела дозорного, и надо было услышать предсмертный всплеск чувств.

Арагорну было хуже, чем когда резали волчат. Он давно выучил историю битвы в Арверниэне, он лучше лучшего знал, что любому сражению предшествует разведка, но...

Но одно дело – древняя история, и совсем другое – когда тот, кого ты всю жизнь знал как доброго и мудрого, как хорошего, просто хорошего, говорит «мы шли».

Хэлгон почувствовал настроение юноши и спросил:

– Знаешь, как стреляли дориатские лучники?

– Как?

– Кто из нас стреляет лучше, я или ты?

– Ты, конечно. У тебя и опыта на сотни лет больше, и глаз зорче, и...

– И?

– И еще ты чувствуешь врага. Прежде, чем увидишь.

– Именно. Так вот, синдары стреляли настолько же лучше нас. Они стрелять во время Великого Похода учились...

– И тебя убили?

Хэлгон кивнул.

– Я сказал тебе: я был открыт. А о жене я тогда забыл. Совсем.

Туманы прошлого

Прикосновение чужой воли. Легкое, как касание ладони. Забытое, как слепым забыты краски, а глухим – звуки.

«Хэлгон?»

Эль... эле... смотри... смотри и вспоминай – у тебя ведь была жена, и ее звали... звали...

«Эльдин?»

«Ты пришел нам помочь? Ты рядом, да?»

«Где вы?»

«У моря. Аллуин уплыл с Эарендилом, а я – в гавани».

«У Кирдана?»

«Нет, Кирдан на Баларе, а у нас тут все, кто спасся из Гондолина, и еще те, кто пришел из...»

Понимание обожгло их обоих.

«Хэлгон, ты пришел, чтобы...»

Он не ответил. Он стремительно решал, что ему делать. Аллуин в море, отлично, его это не коснется. А ее он выведет. В бою – кто обратит на них внимание? Он сделал главное: нашел, где Сильмарил, а бьются пусть другие, он – разведчик, а не воин.

«...чтобы убить нас?» – волна ее ужаса нахлынула на него.

* * *

– Видишь ли, Арагорн, синдары хоть и стреляли лучше нас, но они не умели...

– Чего?

– Стрелять в эльдар.

Юноша сглотнул.

– Не умели, – договорил огнеглазый. – Но после падения Дориата научились.

Туманы прошлого

Не может красться как тень тот, кто взволнован разговором.

Не так качнулась ветка орешника в дальнем перелеске, взлетела вспугнутая птица...

– Зверь?

– Не похоже.

И сорвалась стрела с тетивы дозорного. Не глазу доверял синдар: сердцу.

И через мгновение услышала Эльдин:

«Поблагодари его...»

Тишина.

Нет, не тишина – шум, звон оружия, приказы командиров. Арверниэн разом всколыхнулся: ведь убитый разведчик Маэдроса означает, что скоро, совсем скоро, и надо усилить дозоры и успеть укрепить стену, и поверить доспехи, и...

Она подошла к Нимдину, стоявшему над убитым, и сказала:

– Он просил поблагодарить тебя.

– За что?

– Он мой муж. И я тоже благодарю тебя за этот выстрел. Теперь помоги мне похоронить его тело.

* * *

Арагорн молчал. В душе что-то оборвалось, как при известии о смерти.

Ничего нового он не узнал, детали не в счет. Учил историю, кто такие дружинники Келегорма – понимал.

Ничего нового, да.

– Это Клятва, малыш, – мягко сказал Хэлгон, садясь рядом и кладя руку ему на колено.

– Клятва?! Но ты же не клялся!

– Ты не понимаешь, – кивнул Хэлгон. – По счастью.

– Чего?!

– Что такое верность дружинника. Ты никому не скажешь: «Я – оружие в твоей руке». Никогда не признаешь другую волю над своей. Никогда не узнаешь это чувство: всё решено за тебя, ты должен только исполнять. Никогда не почувствуешь себя выпущенной из лука стрелой. Больше того: если в судьбе твоего народа не случится внезапной перемены (а это вряд ли), тебе и не узнать такой верности как вождю.

– Отречься от своей воли?! Самому?! Как это возможно?! И каким... – юноша хотел сказать «негодяем», но осёкся, – кем надо быть, чтобы это принять?

Хэлгон вздохнул:

– Не шуми, варги набегут.

Тот жадно ждал ответа.

– Арагорн, разница между следопытом и дружинником больше, чем между человеком и эльдаром. Веками твои предки выживали только потому, что каждый из вас надеется лишь на себя и отвечает лишь за себя. Аранарт говорил: «Они не исполняют мой приказ, они понимают мою волю». Понимают – и действуют сами. Иное для вас смерти подобно. А когда бьется дружина, то самоволие одного может погубить всех.

– Но это вас и погубило!

– Нет. Нас погубила Клятва. Безумные слова, сказанные в темный час. Ведь мы... то есть наши лорды, но и мы вслед за ними – мы даже не клялись вернуть Сильмарили. Мы клялись преследовать всякого, кто посягнет на них. Ты хочешь меня спросить, можно ли было иначе. Вот тебе ответ.

– И не было выхода? Никакого?

– Был один. Тот самый, за который я благодарен неведомому синдару. Смерть. Лишь она освобождала нас от Клятвы.

Арагорн дожевал кусок холодной волчатины, лег рядом с костром, честно постарался уснуть.

Поворочавшись, понял, что безнадежно.

– Поспи ты? – сказал он эльфу, неподвижно сидящему у костра.

Хэлгон усмехнулся: если уж тебе не спится после таких рассказов, то мне – тем более.

А весенняя ночь – еще долгая, и до рассвета им никуда отсюда не деться.

– Еще страшного рассказать? – спросил нолдор. – Раз уж мы начали об этом.

Юноша коротко кивнул.

И было в этой просьбе какое-то новое, глубокое уважение: к нынешнему, арнорскому Хэлгону, уважение такое сильное, что все ужасы Первой эпохи не поколеблют его, а напротив, оттенят то, каким он стал теперь.

Эльф почувствовал это и невесело улыбнулся.

– Ладно. Будем про твоих «беззащитных» эльфов.

– Я не называл их так! – вскинулся юноша.

– Тогда учись следить за лицом. Осанвэ не надо, чтобы твои мысли читать.

Хэлгон встал, вернулся с парой веток, подложил в огонь.

– За что, по-твоему, Фингона прозвали Отважным?

– За спасение Маэдроса?..

– Плохо знаешь историю, – тоном учителя изрек эльф. – Уже в Лосгаре его называли так.

– То есть… за Альквалондэ?

– Именно, – ответил нолдор. – Ты представляешь себе оружие мореходов? Гарпуны и остроги в бою? Да и ножи, которыми рыбу режут. Молчишь… правильно молчишь. И про то, как нас отбрасывали от кораблей, должен был учить. И как нас, считай, спасла помощь Фингона с его отрядом…

Хэлгон глядел в костер, давая новым веткам разгореться, а Арагорну – пережить услышанное.

– Вот такими были «беззащитные» тэлери, – договорил нолдор. – Про «беззащитных» синдар рассказывать?

– Обязательно!

– Хорошо. Если бы ты защищал Дориат, что бы ты сделал? Напоминаю: по вам только что прошлось войско гномов и вы потерпели поражение.

– Дориатские лучники были лучше ваших? – юноша оживал на глазах, идея защитить Дориат пришлась ему явно по сердцу.

– Я же сказал.

– Тогда именно они должны быть дозором по всей границе.

– Она огромная, – заметил нолдор.

– Ну и что? С юга там болота, а это не меньше трети границы, я помню карту! Да, надо держать какие-то дозоры и на севере, и на западе, но очевидно же, что удар придется с востока!

– С юго-востока или с северо-востока? – бросил следующий вопрос Хэлгон. – С Химринга или с Амон Эреб?

– Ну, разведчики же есть? Хоть немного? И потом: войско не может подойти бесшумно… Птицы, опять же…

– Добро, – прервал его Хэлгон. – А если бы ты брал Дориат, что бы ты сделал?

Арагорн задохнулся, как от удара.

– Не смотри на меня так, – спокойно ответил нолдор. – Когда-нибудь тебе придется командовать, а это означает просчитывать, просчитывать и просчитывать логику врага. Аранарт, светлая ему память, любой разговор сводил к планам Моргула. Начнет хоть цветами боярышника любоваться – и сам не заметит, а уже говорит о том, как назгул вернется мстить нам…

Арагорн хмурился, и в этом была готовность учиться.

– Итак, тебе надо взять Дориат, и ты точно знаешь, что их лучники лучше твоих. И что войск у тебя очень и очень мало после Нирнаэт Арноэдиад. Ты, конечно, попытаешься послать свою разведку против них, но понятно же, что войско всё равно не сможет подойти незамеченным. И что ты будешь делать против их лучников? У каждого в колчане дюжина-полторы стрел, и каждая ударит без промаха. А, может быть, есть и второй колчан… и третий. Диор был умен, да и синдары не глупее.

Юноша кусал губы, думая, потом ответил:

– Ты сам сказал: синдары не умели стрелять в эльфов. Если впереди послать лучших из лучников…

– То? – требовательно спросил Хэлгон.

– То нолдор… если он хороший разведчик, хорошо прячется… он может понять, где дориатский стрелок, и выстрелить первым.

– И потом?

– Потом… другой синдар его убьет.

– Нет, – качнул головой Хэлгон, – вот тут ты ошибаешься. Второй синдар может убить, а может и только ранить. И тогда нолдор убьет двоих. А по нему выстрелят снова. И это значит – еще несколько синдар обнаружили себя. По ним – стрелы следующих…

– И так вы открыли проход? – тихо спросил Арагорн.

Хэлгон кивнул.

– Ты был в первом ряду?

Эльф снова кивнул.

– Как же ты выжил?

– Это называют везением, – вздохнул Хэлгон, – Первая стрела вошла в ногу, а рану от второй я успел зажать, прежде чем потерял сознание. Это же всё мгновенно было, выстрел на удар сердца, ответный – на второй удар. Очнулся… когда уже всё. Совсем всё.

Нолдор поворошил угли, решая, стоит ли говорить этому человеку о том, о чем никогда и никому, разве только Намо знает…

– Мы же на смерть шли. Псов пускают первыми. Нас, Псов Келегорма. Мы шли и знали: жизнь на жизнь – обязательно. Жизнь на две – если повезет. Мы уже умерли. Не в бою. До боя.

Снова поворошил угли, посмотрел на Арагорна:

– А меня подобрали, перевязали, выжил… Очнулся, спрашиваю: «Сильмарил?» – «Не вернули». «Лорд?» – «Погиб». И там оставлен, в Дориате. И похоронить мне его не довелось. И даже не постоять на его кургане.

…не думал Арагорн, что в голосе Хэлгона может быть такое горе.

– Прости, я не знал.

– Теперь знаешь. Всё теперь знаешь. – Былой аглонец покачал головой: – И вот спрашиваю я себя: что бы изменилось, если бы был я среди тех, кто хоронил его? И ведь умом понимаешь: ничего. И про Сильмарил всё отболело и отгорело, правыми нас не считаю, рассказывать могу… но это – не довелось ему сказать последнее «прощай» – это до сих пор болит.

* * *

Два долгих сигнала рога: «Беда, прошу помощи».

Плывет звук над холмами Арнора, отражается от скальников, чтобы, усиленным ими, разойтись шире, чтобы услышали его там, где наверняка есть отряд, а отряду повезет быть с полными колчанами, и еще на высокие деревья повезет, чтобы успеть залезть и с них бить, потому что иначе – в мечи и копья – тут уж от стаи зависит: одну стаю они положат, а если стай несколько разом, то и всё – был отряд и нет его.

Нет ничего страшнее, чем два долгих сигнала в обманчиво-мирной тишине.

Это значит – стая волков идет беспрепятственно.

И не волков, а варгов. Умные, твари. Далеко обходят скальники и высокие деревья, понимают, где двуногий враг устроит засаду.

А ты сиди, проклинай свою безопасность, смотри, как идет враг на погибель твоим друзьям и родичам, и только одно тебе останется: трубить что есть сил, подавая весть Арнору.

Если повезет, эхо подхватит визг и рык волков.

Яростью захлебываются звери, тщетно пытаясь выкусить из тел стрелы.

Если совсем повезет, бросятся на укрывище обидчика, легко становясь мишенями. Стреляй по ним – хватило бы стрел! – положи всю стаю.

Только редко бывает такое везение…

По-другому обычно.

Сколько варгов осталось сторожить под деревом, где дозор расстрелял колчан, пытаясь остановить стаю? Скольких убил, скольких ранил? Сползутся раненые волки под деревья, где сидят двуногие, и будут ждать. Запас воды на дерево не возьмешь, жажда замучает – спустишься… волки рады: мясо само спрыгнуло. Вот они – те, кого ты недострелил, они не пройдут вглубь ваших земель, но тебе не одолеть их, даже раненых, только зарубить нескольких, прежде чем остальные повалят тебя и раздерут твое тело…

– Они стягивают силы в три удара, – говорил Аравир, рисуя карту на утоптанной земле. – По Высокой, Ясной и Тихой.

– С севера и северо-востока, – проговорил Арагорн.

Карту он знал наизусть не хуже отца, так что вождь сейчас рисовал не для сына, а просто потому, что так лучше думается.

Ваша граница огромная, и с юга у вас болот нет, но там вы защищены лучше, чем Дориат Завесой Мелиан.

Очевидно же, что удар придется с востока.

Теперь вы даже знаете, что – с северо-востока.

Если бы ты защищал Дориат, ты бы знал, что делать.

Как защитить свою родину?

Вы хорошо понимаете смысл запрета Аранарта селиться больше, чем по пять семей. Когда детей стало много, приказ стал иным: поселок на две дюжины, самое большее – три десятка, считая всех, кто в дозорах.

Да, Владыка Земли надежно защитил вас от армий орков. Но считая и пересчитывая планы Моргула, он недооценил варгов. Не ожидал, что армию можно создать и из них.

И вы сейчас беззащитны, как Дориат, лишенный Завесы.

Собраться и укрепиться где-то – самоубийство: варги приведут туда орков.

Отступать – некуда: варги найдут.

– Встретим их по Высокой, Ясной и Тихой, раз это их цели, – сказал Аравир.

– Как? – тихо спросил Хэлгон.

Он спрашивал не о том, как стянуть отряды к этим равнинам, а о почти выбитых дозорах перед ними.

– За этим я и звал тебя, – ответил вождь. – Ты можешь обучить собак, чтобы они не бросались на варгов, а заманивали их за собой под стрелы?

Эльф покачал головой.

– Но ты знаешь их речь, они понимают тебя, – с надеждой проговорил дунадан. – Ты же ученик Оромэ!

– Он учил меня понимать их повадки, а не изменять на противоположные… Займись я со щенками… и то не уверен.

– Ясно, – прервал его Аравир. – Что ж, жаль.

Он сжал губы, и взгляд у него был точь-в-точь как у Хэлгона, когда он велел перебить щенков варгов.

– Что, отец? – нахмурился Арагорн.

– Во внешние дозоры брать псов.

Умный, лобастый зверь. Ест с рук хозяина, был нянькой его детям, верным спутником на охоте.

Вот и сейчас идут на охоту. Последнюю.

Если повезет – последнюю только для пса.

Встать перед другом на колени. Посмотреть глаза в глаза. Попросить прощения. Потрепать по загривку в последний раз.

Понимает. Прощает.

Хвостом вильнет и умчится прочь.

Еду себе в лесу найдет легко, будет бегать вокруг места, где укрылся хозяин… бегать до тех пор, пока не почует волчий запах. Залает громче, чем пел Валарома, яростнее, чем Тулкас хохотал, помчится на врагов, давая хозяину позвать на помощь, давая ему, если повезет, добежать до места схватки и найти там дерево, откуда стрелять…

А пес будет драться во всю мощь лап и зубов, защищая хозяина и его двуногих кутят, потому что хоть и сильные они, а такие на самом деле слабые, и кто же кроме него-то убережет их от этих бешеных тварей, которых нельзя пропустить, нельзя, нельзя…

Собака – за стаю варгов. Если повезет.

А большинство – за двух-трех врагов и сигнал тревоги.

Псов пускают первыми.

Рыли волчьи ямы, надеясь успеть.

На дозорных деревьях устраивали запас – не столько еды даже, сколько воды: вдруг да удастся досидеть до помощи?

Там, где можно было протянуть верхний путь от дерева к дереву – веревкой ли, лозой ли, – протягивали.

Стрелы делали все, от двух лет и старше. Из Брыля не хлеб везли – железо: своего не хватало. Старики, чья юность пришлась на мир, не выпускали молот из рук, и всю ярость, что были сильны тогда, в спокойное время, а сейчас не бойцы, – всю эту ярость вкладывали в удары.

Пережить зиму.

Зимой нападение варгов будет страшным.

Раньше была только проба сил.

Хорошо хоть одно: понятно, куда придется основной удар.

По Высокой, Тихой и Ясной.

Хорта, старая добродушная псица, вдруг яростно залаяла и помчалась куда-то по западному склону холма.

– Что это с ней? – пожала плечами Анориэль.

– Варги! Спасай же! – закричала Райнет, хватая детей, таща их в пещеру и стремительно решая, чем и как перекрыть вход.

Анориэль пожала плечами: вольно ж так пугаться из-за того, что собака чем-то растревожилась. Варги далеко к северу, на Тихой, поселок – за двумя рядами дозоров, и никакой вести о варгах не было, а если бы даже волки и пришли – так они б были с востока, а дуреху Хорту что-то испугало в западном лесу.

Остальные женщины застыли, не понимая, кого слушаться: кричащую о варгах Райнет или спокойную Анориэль.

Райнет тем временем тащила ко входу стол, надеясь перегородить им… вход был слишком широк, стола не хватит, а подтащить кровать даже с семилетним Минлиром ей не хватит сил…

– Спасайте же! – снова крикнула она.

– Да переста… – но Анориэль не успела договорить. Из западного леса раздались звуки схватки.

Женщины завизжали и бросились кто куда.

– Ко мне же! – кричала Райнет, – мы успеем перекрыть!

Кровать никак не была рассчитана на то, что ее будут переставлять. А стулья – слишком хрупкая защита.

– Стрелы! – закричала Райнет сыну.

– Бегу, мама!

– На дерево! Успеешь!

Он успел.

Он успел до того, как огромный волк с красными глазами выскочил на середину их поселка, сбив с ног и разодрав тетю Онет, потом другой волк, третий… мальчик схватил лук и начал стрелять, но не понимал, как бить прыгающих волков, стрелы впустую ударяли о камни, только одна или две ранили зверей, мама кидала топоры, одним попала, другим нет, волк бросился на нее, она ударила копьем, попала, но другой перепрыгнул через стол…мама, мама! и сестренка… стрелять, стре…

А нечем.

Кончились стрелы.

И он никого не убил.

Крики в пещерах прекратились. Только рычание волков.

Красноглазый волк подошел к дереву, где сидел маленький лучник, и деловито улегся. Он подождет, пока добыча сама упадет в пасть.

Минлир почти закричал от страха…только вот ни звука не вырвалось из детского горла.

Он не умрет! Его не съедят! Он спасется!

Он легкий. Доползти до конца этой ветки – и перепрыгнуть на другое дерево. Раскачаться – и перепрыгнуть. Он сумеет!

Но его руки схватили воздух.

От удара о землю он потерял сознание – за миг до того, как на его горле сомкнулись зубы волколака.

Хэлгон не сразу узнал Аравира – тот стал совершенно сед за эту пару месяцев.

…первый уничтоженный поселок обнаружили почти случайно. Еще из одного примчалась Морет – девчонка умная и шустрая, и на высокие деревья ей везло.

Быстрее огня по сухой траве пронеслась весть по бойцам.

– Отпусти!! – взревел Арнор. – Отпусти к моим, предупредить, успеть, пещера мигом превращается в крепость, если надо! Отпусти сейчас, пока живы! Если живы…

А волки идут, и ослабить границу нельзя.

Только вот если не ослабить ее – окажется, что некого уже защищать.

Аравир отпускал. По гонцу на дюжину поселков.

Гонцы мчались по десятку лиг в день, по полтора десятка… заскочил в поселок, прокричал, лицо ополоснул, пару глотков сделал, от еды отказался, дальше, снова поселок, кусок еды, упал, уснул, вскочил, помчался, поселок, закрича… а некому тут кричать. И похоронить бы – а только некогда, живых надо спасать, мертвым потом воздадим, так что бегом дальше.

И к Аравиру потом.

Карту сделали из чьей-то рубахи.

Каждый гонец добавлял новые перечеркнутые поселки на нее.

Один, два.

Но – каждый.

Безопасных мест в их Арноре больше не было.

Волки могли обойти по дуге десяток поселков – и разорить следующий. Глубоко к юго-западу.

Сколько стай безнаказанно гуляет по Арнору – непонятно.

Проследить их путь – невозможно. Разорив один поселок, они не трогают соседние.

Предугадать их удар – немыслимо.

Для человека, по крайней мере.

Аравир развернул карту перед Хэлгоном.

– Это волколаки, – твердо сказал нолдор. – Ни волки, ни варги не способны на такие хитрости. Стая варгов снесла бы ближайший, а потом следующий.

– Сколько их? – спросил вождь.

– Стай… не думаю, что много. Четыре, пять. Дозоры между Ясной, Тихой и Высокой выбиты?

– Нет.

– Тогда точно не больше. Или даже меньше.

Оба понимали: три круга дозоров могут упустить одну стаю, если это уж очень хитрые звери (тем паче – не звери!). Одну в одном просвете, другую в другом…

Значит, вражьи удары, стянувшие на себя лучших бойцов, были – отвлекающими. Для главных ударов – в тыл.

И что теперь? Броситься ловить волколаков, которых не видел никто, а кто видел – мертвы? Броситься, чтобы стаи варгов и волков хлынули беспрепятственно на ослабленную границу?

– Ты можешь их выследить? – спросил Аравир.

Хэлгон чуть пожал плечами. Человек так скажет: дескать, это моя работа.

– Послать за помощью в Ривенделл?

– Спугнут, – решительно отвечал Пес Келегорма. – Они воины, волколаки их почуют за лигу.

– Собрать тебе отряд? Небольшой?

Хэлгон помолчал. Сказал:

– Не нужно. Волколаков я почую заранее, встречу там, где я сам захочу. На одного эльфа дерево всегда найдется. На полдюжины человек… – он дернул углом рта.

– Арагорна с собой не возьмешь? – нахмурился вождь.

– А ты хотел бы отправить его со мной? На волколаков?!

– По-твоему, здесь, со мной он будет в большей безопасности? – горько усмехнулся отец. – Или вам одного дерева на двоих будет мало?

– Он легкий и шустрый, – совершенно серьезно ответил Хэлгон. – Должно хватить, если что.

– И вы ничего не замечали? – спрашивал Хэлгон у хозяйки, статной Нариэль.

Та качала головой и стискивала не по-женски сильные руки.

Позади нее плакали девочки… и, кажется, не только девочки.

Да, за эти недели они ни разу не встречали в лесу подруг с Земляничного, но и не часто ходили они в лес, зима же, а торфа запас, дрова не нужны, мясом кладовая забита с осени, муж же понимал, что зима будет такой, что до весны не вернуться… если вообще вернется – вот и набил им оленины впрок. Так что в лес почти не ходят.

Неудивительно, что никого не встречают.

– И собаки не волновались? – продолжал спрашивать эльф.

Собаками нынче именовались щенки, родившие в середине лета. Всех, кто старше, забрали на границу, и… ну да, ясно.

– Нет, – отвечала Нариэль.

Щенки виляли хвостами и лезли к эльфу ласкаться. Только вот ему сейчас было не до них.

– Понятно, – мрачно отвечал Хэлгон.

– Что тебе понятно? – не выдержал Арагорн.

– Что варгов в этой стае может не оказаться вовсе. Тем паче – обычных волков.

На эльфа все смотрели неотрывно. И принц, и женщины. И даже щенки, гордо именуемые собаками, почувствовали серьезность и замерли, словно и они могли узнать от бессмертного что-то важное.

– Гэндальф как-то сравнил варга с орком, а волколака с троллем, – стал объяснять нолдор. – В нападении и волколак, и тролль почти неодолимы, но дотяни бой с троллем до солнца – и он камень.

– А волколак? – подался вперед Арагорн.

– А волколак – это дух в теле волка. Не знаю, как они берут тела сейчас, но скажу тебе точно: от раны, которая едва ли остановит волка и варга, волколак падет. Связи тела и духа порвутся.

– Вот почему Финрод голыми руками смог убить Драуглуина!

– И Хуан! Он же перебил множество волколаков!

– И Саурона!..

– В Первую эпоху, при Морготе, они были сильнее, – прервал эльф возгласы восторга. – Но нам не до истории. Сейчас волколаки в битву не пойдут: им дороги их тела. В одиночной схватке – другое дело. Ну и нападать на беззащитных...

Эта зима была холодной: земля застыла как камень, лужи промерзли насквозь, и их тонкая корочка крошилась под ногами.

Хорошо, что эта зима такая холодная. Тление почти не исказило трупы на Земляничном, хотя – сколько они вот так лежат?

Завтра придут Нариэль и прочие, похоронят. Но это завтра.

Сегодня Хэлгону нужно всё осмотреть самому.

Тела объедены. Птицы, лисы, да кто только не. Но не волки. Разорвать, убивая – да. Но не пировать потом.

– И орков с ними нет, – говорил нолдор. – Видишь: ничего из добра не тронуто. Орк, будь он хоть один, пограбил бы. Это, Арагорн, очень-очень хорошо, что с ними нет орков…

Тот стоял, молчал и боролся с приступами тошноты.

Вроде не маленький уже, понимает, что если поселок не вчера перебили, то зверье объест трупы… понимает, а нутро бунтует, и стыдно это, и еще стыднее, как через силу убивал щенков варгов, правильно ему сказал Хэлгон «ты мало терял», весной они пойдут по логовам варгов – и пощады не будет, но рано думать о весне, надо найти и уничтожить волколаков, волколаков, которые творят… это.

– Идем, – решительно сказал Хэлгон.

– Но ты же не оставишь их лежать вот так? – вскинулся юноша.

– Их похоронят Нариэль и остальные.

– Но хотя бы отнесем их в пещеру! Я не могу уйти, когда они…

– Ладно. Только быстро. Найди, где у них плащи, завернем.

Из сундука с вещами порскнула какая-то мелкая живность, прогрызшая стенку и устроившая себе уютное зимнее гнездышко в теплых тканях. Арагорн взял плащи, попытался отряхнуть их от помета, резкий запах ударил в нос.

Какие-то трупы можно было завернуть и отнести, а другие надо было еще и собрать, потому что волки переломали кости, а лисы растащили куски… Арагорн пытался вспомнить по имени хоть кого-то с Земляничного, хоть женщин, хоть мужчин. Живы ли мужья тех, кого они сейчас относят? Уже знают, что вернутся домой (если вернутся!) к могиле?

…которую завтра сделают Нариэль и другие. И как им еще ее копать? Кострами отогревать землю будут, иначе не выйдет.

Волколаки как сквозь землю провалились.

След их был. Где-то старый, где-то свежий. Но самих их – не было.

На поселки не нападали. Это Хэлгон знал точно, потому что иначе были бы и два долгих сигнала рога, и огненная стрела в небо… подать и принять сигнал тревоги теперь был готов весь Арнор.

Возможно, на западе именно это и произошло: волколаки напали, но поселок оказался укреплен, часть волков перебили, а остальные… остальные смогли как-то сообщить другой стае, что добыча стала кусаться. И здесь, на юге, враги затаились.

Сколько времени волк может провести без еды? Неделю, от силы две. А волколак? Дольше. Насколько? Они не поедали убитых людей – ну да, они на охоте, им нужно убить как можно больше, а не лежать сытыми после пира…

Или они убили кого-то? Одиночку, спешащего с вестью по лесу. Вот и мясо, и сигнала никто не подаст.

Была еще одна мысль. Очень нехорошая. Совсем нехорошая.

Мысль, что враги всё-таки почуяли эльфа. Что они не просто прячутся.

Что они теперь в засаде на него.

На них с Арагорном. И это еще хуже.

Очень хотелось отправить принца в ближайший поселок, или вообще к отцу, или… куда угодно, лишь бы подальше. Хэлгон понимал – нельзя. Если он прав, то волколаки запомнили запах их обоих, и на Арагорна нападут – когда его, Хэлгона, не будет рядом.

Нолдор решительно предпочитал, чтобы на них напали, когда они вместе.

Что-то изменилось.

Хэлгон не мог бы найти для этого слов ни на квэнья, ни на синдарине, разве что только простые человеческие: на ловца и зверь бежит.

Только этот зверь хотел превратить охотника в добычу.

Место было донельзя неудачным.

Голая равнина с выступами скальников. Деревьев, сколь хватало глаз, не было вовсе.

За каким из скальников прячутся волки – не узнать.

Бежать – некуда. На этой равнине ты как на ладони; даже если побежишь не в пасть к врагу – не спасешься: догонит.

– Туда! – Хэлгон решительно указал на ближайший скальник.

Юноша взлетел по камням. Почему-то ему совсем не было страшно. Он чувствовал: какую бы вторую гибель не приготовила судьба этому дерзкому нолдору, но что не волчий желудок – это точно.

Хэлгон был собран и готов к атаке. Но меча не обнажал и лук с плеча не снимал.

Арагорн попытался поймать взгляд эльфа, понять, что делать ему, – но нет, Хэлгон словно забыл о принце.

Совсем стемнело. А у них даже нет костра… но ведь костер нужен против волков, волколаков он не отпугнет, наверное…

Глаза привыкали к темноте, оставались видны и холмы, и скальники, и… серые тени, метнувшиеся из-за дальних валунов к ним.

Нолдор по-прежнему не прикасался ни к мечу, ни к луку.

Смогут ли волки вскочить на их скальник? Или голые камни будут слишком круты для них?

Ждать, что сделает эльф, стало невыносимо, сердце билось уже где-то в горле, волколаки огромными прыжками двигались медленно-медленно, можно перестрелять их, они же словно зависают в воздухе, прыжок на удар сердца, долгий-долгий удар сердца, словно сигнал рога, только не двойной, а одиночный, и можно успеть сделать прицельный выстрел на удар…

Но Арагорн не успел выстрелить.

Над равниной раздалось:

Lamma anyára, súle antyelca — Valarómo linde

nalláma linduva, sacille valo ruxeva — ambaro óma.

Волки взвыли так, будто все разом напоролись грудью на колья, их бег был сбит и смят.

А голос продолжал греметь:

I alcar harnar raucar lumbulesse — mahtale valava

I róma ráca lumbele, caure harna cotumo — Valaróma.

И казалось – в эхе действительно звучит Валарома, рог Владыки Оромэ, и как в предвечные времена содрогался на троне Враг, заслыша его, так сейчас корчатся волколаки, захлебываются рычанием, до пены, до хрипоты уже, песнь язвит их, жалит острее железа и стали, как песнь может быть оружием, как она может поражать тела, и почему же Хэлгон никогда раньше не…

Нолдор пел, скальники подхватывали и перекатывали голос Заокраинного Запада, казалось, что откликаются и земля с зимними осыпавшимися кустами вереска, и серое небо в узорах черно-синих туч, и проблески ручьев и речушек, и это уже не Хэлгон поет, всё вокруг и есть песнь, а нолдор – он только… только пробудил эту силу:

A súle, mana i nalláma i rómo? — súle quéta "Voronwe".

A oroni, mana i nalláma i rómo? — oroni quétar "Verie".

A síri, mana i nalláma i rómo? — síri quétar "Orme".

A nandi, mana i nalláma i rómo? — nandi quétar "Vala".

Вала – это и есть Сила.

Волколаки внизу уже не хрипели. Они были неподвижны.

Они были мертвы.

– Ну, мертвы не волколаки, а их волчьи тела, – говорил Хэлгон, сидя у ручья, столь любезно не замерзшего, несмотря на холод. Рубаха нолдора была мокра от ледяной воды, которую эльф только что черпал пригоршнями, не замечая, как проливает. – Убить волколака… я сомневаюсь, что это вообще возможно.

– Но ведь им теперь понадобятся новые тела?! – сиял Арагорн.

– Это да… – довольно улыбнулся нолдор. – Не знаю, способны ли они сами, без помощи Моргула ими овладеть… но даже если – они не скоро смогут это сделать.

– А почему ты раньше никогда?..

– Против орка или варга обычным оружием проще. Быстрее и надежнее. Тут же отвлекаться нельзя… чуть ослабла песнь – и всё, ты смят.

– А к Силе Оромэ может воззвать только валинорский эльф?

– Вовсе нет. Ты тоже можешь. Тебе так хочется попробовать? – Хэлгон посмотрел на вдохновенное лицо юноши.

Тот даже не смог выдохнуть «да»: дыхание перехватило. Только кивнул.

– Ладно. Попробую тебя этому научить. Только пойми одну важную вещь, – нолдор посерьезнел, и Арагорн следом: – Против волколака воззвать к Владыке – оружие. А против варга – помощь, но не более.

– Почему?

– Вспомни, как Саурон бежал, оставив свое волчье тело в зубах Хуана. Мне, конечно, до Хуана далеко. Но и они – не Саурон.

– А варги?

– Чем больше в варге волчьего, тем больше для него всё это – просто песенка. Те варги, чьи тела исчезают… их ты этим уязвишь, но не убьешь.

Хэлгон наклонился к ручью, ополоснул лицо полной пригоршней, заливая и без того мокрую рубаху.

– Арагорн, у тебя получится, я вижу. Волколаки вряд ли еще хоть раз сунутся в Арнор, но варги… если вот так, на равнине, деревьев нет… это может спасти тебе жизнь, да.

Над ними вдруг стал кружить ворон.

Арагорн вскинулся. Странный какой-то ворон. Зачем ему двое живых, если совсем недалеко лежит падаль?

Хэлгон тоже внимательно смотрел на птицу.

Ворон сел на камень и – юноша был готов поклясться в этом! – поклонился эльфу.

И прокаркал нечто, очень похожее на речь, только вот ты языка не знаешь.

Зато, кажется, этот язык отлично знал нолдор. Потому что он тоже закаркал – приветливо и обрадованно, ворон ему ответил, а Хэлгон ему что-то приказал, птиц ответил «Будет сделано!» (Арагорн это понял так ясно, как если б сам разумел вороний язык), потом ворон запрыгал по камню, взлетая, взмыл в небеса и во всю мощь черных крыльев помчался на северо-восток.

– Я глупец! – счастливо выдохнул нолдор. – Я безнадежный, беспамятный, слепой глупец!!

И лицо его сияло.

Юноша был готов согласиться с этим более чем внезапным утверждением – раз Хэлгон так ликует, раз в эту черное зиму произошло что-то настолько прекрасное, то, конечно, эльф прав, что бы он ни сказал!

К счастью, Хэлгон не требовал от принца согласия с его словами.

– Я должен был, как и он, разослать птичью разведку! Аравир убьет меня, когда узнает, что я мог это сделать и не сделал!

Вот с этим Арагорну не хотелось бы соглашаться… но, кажется, Хэлгон всё-таки не всерьез. Да и не убьет же его отец, не может этого быть.

– Ну, идем! – эльф изволил вспомнить о существовании принца. – Весть прилетит на крыльях, но нам-то идти ногами.

– Куда? – Арагорн по-прежнему понимал только то, что случилось нечто замечательное.

– К твоему отцу, куда же еще!

А, значит, всё-таки не убьет.

– Они услышали Силу Владыки, – объяснял нолдор, пока они быстро шли, благословляя холод этой зимы: лужи всё еще не оттаивали, так что никакой грязи, твердая земля, иди по ней как по камню. – Услышали и потянулись к ней, как лесная мелочь тянется к солнцу сквозь просветы в кронах.

Лесная мелочь теперь постоянно сопровождала их. Птицы прилетали и садились на плечи эльфу, если он позволял, кролики бесстрашно выскакивали к ним, а однажды лиса прибежала только что не вместе с ушастыми – и хищник не заметил добычи, а добыча не почуяла опасности.

Крошечный островок Благого Края – посреди Смертных земель, посреди войны.

Те, в кого Великий Охотник вложил силу и стремительность, приходили напиться его силы.

– А что ты говорил о птичьей разведке? Что ее кто-то разослал, а ты забыл?

– А! Лорд, конечно, кому же еще. В самом начале, еще государь был жив.

По глазам Арагорна было видно, что ждать привала и обстоятельного рассказа у костра он неспособен.

– Как ты должен помнить из истории, Моргот послал армии орков на Кирдана, на его гавани Бритомбар и Эгларест. Орки осаждали эти города без особого успеха… и тут приплываем мы. Лосгар, первые бои с орками, первые победы… Государь не желает знать здесь ничего, кроме Ангбанда, а вот мой лорд… – Хэлгон глубоко вздохнул, но шага не сбавил, – он тогда был осмотрителен. Очень осмотрителен и очень мудр, Арагорн. Я не знаю, действовал ли он с ведома отца или вообще пошел против него, но результат известен: все дружины двигались к Ангбанду, а мы – на юг.

– На орков, которые воевали с Кирданом?

– …которые уже не воевали с Кирданом, – веско поправил Хэлгон. – Не знаю, какими крылатыми вестниками отозвал их Моргот, но, если бы не предусмотрительность Келегорма, они прошли бы тесниной Сириона – и ударили бы по нам. Две орочьи армии. Представляешь?

Арагорн попытался представить это – и остановился.

Нельзя сбивать шаг, тем паче нельзя останавливаться на ходу… но сейчас встал и эльф, давая юноше осмыслить сказанное наставником.

Удар двух орочьих армий по нолдорам означал бы полный разгром. Гибель не только Феанора, но и всех его сыновей. Не было бы ни Союза Маэдроса, ни битвы Бессчетных Слез… не было бы владений нолдор в Восточном Белерианде, а это значит – три рода Людей… смогли бы три рода Людей дойти до земель нолдор?! Или Химринг и Таргелион были бы пустынными? хуже того – орочьими? Берен бы родился не в Дортонионе, битва Внезапного Пламени была бы совсем иной… и? он бы не прошел в Дориат, не встретил Лучиэнь, не, не, не… ни звезды Гиль-Эстель на небе, ни рода Элроса не было бы?!

Келегорм своим рейдом спас не просто дружины братьев, он спас – всё это?!

– Пойдем, – мягко сказал Хэлгон, возвращая принца в сегодняшний день.

– Так что сделал Келегорм?! Расскажи!

Они взяли привычный походный шаг, и нолдор продолжил, смакуя воспоминания:

– Он расспросил птиц обо всех окрестных землях. И так узнал о том, что с юга идут орки. Две армии – это много и страшно, когда они на равнине, но когда они в теснине Сириона – то тут, как ты понимаешь, многочисленность превращается в слабость.

– Вы перебили их там?

– Нет. Мы не знали гор, а птичья разведка не сообщит тебе об удобных тропах. Наш лорд поступил проще: мы частью встали на склонах к западу от топей Серех, а частью – к северу от топей. Ну и всё.

Хэлгон широко улыбнулся.

Арагорн на миг задумался и – расхохотался. Звонко, заливисто.

Можно громко смеяться в этом заледеневшем лесу, где птицы сообщат твоему другу, если рядом окажется враг.

– Они выходят из теснины – а вы их в топи?! Выходят новые – а вы их туда же?! И без потерь среди вас, да?

– Именно, малыш.

– Обе армии?! там же из них гать получилась!

– А на случай гати мы стояли и на северном краю.

Принц смеялся, лес ледяными колокольцами звенел в ответ, синицы вились над ними, радостно щебеча.

Хэлгон шел к Аравиру, держа ворона на руке.

Перед ним расступались.

Все уже знали от Арагорна про то, как звери и птицы пришли к ученику Оромэ, все понимали, куда и зачем разослал нолдор крылатых разведчиков, и вид этой птицы, серьезной настолько, что, казалось, ворон сам будет говорить с вождем дунаданов, а нолдор – так, переведет, если понадобится… строгий и суровый вид этого ворона, неподвижнее каменного сидевшего на руке эльфа, означал лишь одно: нашли.

Нашли вторую стаю волколаков.

И хищники безмолвно подтягивались к вестям о добыче.

Те, кто потерял семьи.

Те, кто был готов разодрать волколаков голыми руками.

– Лог к северу от Горелого, – сказал нолдор.

Ворон наклонил голову, подтверждая его слова.

– Они чувствуют, что их ищут, и не высовываются оттуда.

И эльф, и адан понимали: надо успеть до январских дождей. По грязи волку (тем паче – волколаку!) пройти куда как легче, чем человеку. А стая наверняка будет уходить порознь, так что даже если птицы и выследят всех, один эльф не сможет сразу быть везде, чтобы указать на врагов.

– Тридцать лиг до Горелого, – хмурясь, поговорил Аравир.

Обычным ходом – четыре дня пути по Пустоземью.

Подарит им Манвэ четыре дня этой холодной и ясной погоды?

Они шли так быстро, как только могли.

«Милостей от Валар ждать не будем», – зло цедил сквозь зубы один из них, кого Хэлгон звал про себя не иначе как Нвалмегом.

На вторые сутки этого гона эльф забыл человеческие имена их всех.

Их. Вдовцов. Каждый потерял всю семью.

Их. Мстителей. Они шли без луков: кто с рогатиной, кто с мечом. Хорошо хоть, не голыми руками собрались убивать волколаков.

Шли, как тогда. Зубы стиснуты, глаза горят, тело так напряжено, что само зазвенит, как сталь.

И тогда шли мстить за убитого. За одного-единственного. Но каждый шел мстить за Финвэ, как за своего отца.

Мстители не считают утрат. Отец, мать, жена, дети… один отец на весь народ – это для живых.

Сердца мстителей мертвы.

И нести они будут только смерть.

Мы пали первыми жертвами Альквалондэ. Мы сгорели в пламени Лосгара.

Вон тот, ростом ниже прочих, но негласный предводитель, – Дирнаур.

Рядом с тобой Нвалмег… в Форменосе он звал себя Нголмегом, но после Альквалондэ сменил имя, так и погиб – Нвалмегом, и сейчас, наверное, погибнет снова.

Ойокар, Мехтар… а ты – тень среди них, то ли мертвый среди живых, то ли живой среди уже мертвых… ты из другого мира, ты следишь за небом – не подадут ли птицы весть, твое дело – путь, но по их пути ты не пойдешь, довольно ты набегался путем мести, довольно ты был смертью.

– Дальше сами. Волколаки могут почуять эльд…

Дирнаур чуть кивнул тебе, не дослушав, остальные даже не взглянули.

Небо чистое, ни птицы. Значит, волколаки во все том же логу, Нвалмег хорошо знает эти места, они окружат укрывище, а дальше – каждый возьмет столько смерти, сколько ему надо. Своей и чужой.

Ты желаешь им погибнуть. Это лучший выход для них.

Нвалмег был почти что цел: ни одной глубокой раны. Сейчас он взял на себя заботу о товарищах, что живых, что мертвых.

– Надо снять шкуры с тварей. Мехтара в ней похороним, а Дирнаура на ней понесем.

Наверное, он произнес другие имена, но ты упорно слышал нолдорские.

Дирнаур был искалечен страшно. Воином ему точно больше не быть. Выживет ли? лучше бы – нет…

И Анароквар мертв. Молодой, весельчаком был… при жизни. До этой зимы. Спи, мальчик. Горе тебе оказалось не по силам, но ты отомстил и, хочется верить, обретешь покой. Нам неведомы пути людей, но веришь против знания, что слезы Владычицы Ниэнны омоют твою душу и вернут ей прежнюю чистоту.

– Оставь эту шкуру. Она моя.

– Я думал, мы в ней похороним Мехт…

– Моя, я сказал!!

…И буде встанет на нашем пути Вала, майа, рауко, эльда…

Не встанет эльда на твоем пути. Не встанет. Твоя месть, твой трофей.

…и Сильмарили были для нас ничем не лучше вот этой волколачьей шкуры.

Остаток зимы прошел в торопливых сборах.

Надо было всем сменить жилища.

Даже если твоя пещера далека от тех, что разорили волколаки, – кто поручится, что эти твари действительно не были здесь? кто поручится, что они не нашли вас?

Волколаки – не волки. Убиты только их тела. Кто знает, на что способен дух раукара, лишенный плоти?

Никто не знает.

А вдруг он сразу захватит новое? И всё повторится уже после распутицы?

Вот поэтому – успеть. Успеть оставить прежние жилища до того, как враги придут снова.

Запрет Аранарта на избыток хороших вещей сейчас зазвучал как боевой приказ – да он и был таким, Владыка Земли предвидел этот день, предвидел и пытался заранее приучить к нему, да только трудно приучить к беде, которая в грядущем…

Уходили с тем, что можно унести на себе.

Не так много и нужно человеку.

Простую мебель сделают снова, это недолго, а деревянная посуда (помнится, Аранарт был решительно против глиняной!) – легкая она, деревяшка.

Большинство мужчин на это время вернулось к семьям. Границу держало всего несколько дозоров – и птицы Хэлгона.

За эти месяцы дунаданы стали приветствовать воронов как людей. Да что приветствовать! – они учились разговаривать с ними, и некоторые (что двуногие, что крылатые) уже могли обходиться без эльфа-переводчика. Им же не о песнях Даэрона беседовать! – их разговор простой: где волки? Ворон найдет, прилетит, прокаркает, потом сам же и дорогу укажет.

Если ворон подлетел к бойцу, да еще и на руку сел, то любому понятно, с какой вестью и что делать дальше.

Волкам больше не пробраться, да и не подобраться к границе. Их заранее перехватят.

– Аравир. – Хэлгон хмурится. – А что ты думаешь делать с пещерами мертвых?

– Они все похоронены, – не понимает вопроса вождь.

– Я не о людях. Я о сундуках.

– Но…

Как забрать что-то у мертвых? у погибших такой страшной смертью?

– Их серебро принадлежит не им, – твердо говорит Хэлгон. – Как и ваше – не вам. И твоя Диниль лишь надевает и хранит ожерелье Кирдана, но не хозяйка ему.

И не возразишь. Но согласиться еще труднее.

– Аравир, эти украшения – казна Арнора. Запас на день, который будет чернее этого, и я сейчас твердо уверен, что он придет. Аранарт был слишком хорошим пророком! он предсказал нам сегодняшний кошмар во всем, кроме варгов, а значит – придет час, когда Арнору понадобится всё его серебро. Надеюсь, что он будет нескоро…

– Н-да уж.

– Аравир, вы во мне хотите видеть друга Аранарта, видеть того, чьими устами он будет говорить после смерти. И я не истории рассказывать вам буду! Вот его воля: это серебро Арнора, и оно должно быть собрано.

– Будет, – отвечает Аравир.

Не Хэлгону. Тени великого предка отвечает.

– И надо понять, куда его собрать. Там много, это не тот груз, что унесешь на себе в числе прочего.

– Решай ты, – вождь хмурится, он не хочет иметь дела с серебром мертвых.

– Решать надо вместе, – отвечает нолдор. – Вместе и с Арагорном. Убить могут любого из нас. Меня тоже. А место должно быть таким, чтобы спустя века могли взять.

Какое-то время вождь размышляет.

– Закопать у ног Стоячего Тролля? Приметнее места – так, чтобы спустя века, – я не знаю.

Арнор, сверкая глазами от ненависти, ждал весны.

Времени появления волчат.

Опытные воины, сколь могли, осаживали молодых: ненависть опасна и гибельна, а варги за эту войну становятся хитрее и опаснее. Но кто бы осадил тех воинов, что жаждали мести, несмотря на весь свой опыт…

Парами и тройками спешили следопыты в предгорья – искать логова.

Хэлгон с Арагорном были в их числе.

Юноша был спокоен. Терзания, которые мучили его год назад, были словно не с ним. Или с ним, но в глубоком детстве.

Всё, что произошло до этой осени, было то ли не с ним, то ли в глубоком детстве.

Варги стали другими. Год назад помет на полдюжины был редкостью, а теперь – большинство, и есть по семь, по восемь.

Найти стало труднее. И похоже, что их меньше: всё-таки повыбили.

А еще – и раз, и другой логово охранял самец.

– Чем сильнее мы бьем варгов, тем умнее они будут, – объяснял Хэлгон на привале. – Закон охоты: выживает самый опасный. Могучими их сделаем мы, никаких волколаков уже не понадобится.

– И как же быть?

– Как есть, – пожал плечами нолдор. – Просто помнить об этом и быть готовым к том, что станет хуже.

– Но и нас эта война сделает сильнее.

– И нас, – откликнулся нолдор. – Если мы сейчас поторопимся назад, то успеем уйти раньше, чем стаи начнут сбиваться.

– А если найдем еще одно-два логова? – подался вперед Арагорн.

– Тогда у тебя будет шанс начать учиться призывать силу Владыки. Ты готов к этому?

Они возвращались, и Хэлгон сказал, как об очевидном:

– Наш след возьмут. Мы поводим их петлями, время собраться у тебя есть.

– Но как? Я помню то, что ты пел…

– Зато я нет. Это были просто слова.

– Тогда как, Хэлгон?!

– Спроси у своего сердца. Ты взываешь к Владыке, не я.

– А как я пойму, что нашел отклик?

– Так же, как учился мечу. Когда делаешь правильно, чувствуешь это.

A súle, mana i nalláma i rómo?

Ветер, где эхо Рога?

Ветер, ты мчишь от моря до Мглистых гор и обратно, в твоих потоках парят орлы, вестники Манвэ, ты сметаешь паутину лиходейских чар и черного отчаянья, ты в предвечные времена разносил глас Валаромы, а сейчас подхватываешь эхо наших рогов.

Ветер, где эхо Рога? – и ветер выдохнет «Верность».

A oroni, mana i nalláma i rómo?

Горы, где эхо Рога?

Горы, вы словно резцом рассекли наши равнины, гордо взирая с высот на слабых. Вам ли не помнить, как пел Валарома и звенели копыта Нахара? Словно игроки мяч, перекидывали вы эхо, отовсюду обрушивая его глас на тварей!

Горы, где эхо Рога? – и горы грянут «Стойкость».

A síri, mana i nalláma i rómo?

Реки, где эхо Рога?

Барандуин и ты, Сероструй! Сгинувшие Сирион и Гелион! Далекий Андуин, река судеб Гондора! В ваших струях – песня Ульмо, и ни в прошлом, ни ныне не подвластны они вражьему колдовству. Ульмо и Оромэ – вот два Валара, что не оставляли Срединные Земли, даже когда за Пелорами засиял Валинор.

Реки, где эхо Рога? – и реки ответят «Упорство».

A nandi, mana i nalláma i rómo?

Долины, где эхо Рога?

Долины, тяжелодышащая грудь Арды, где укутавшаяся в леса, где доверчиво открытая ветрам, где защищающаяся скальниками. Наша земля, и вода в заводях черна от дунаданской крови, и ушедшей, и уйдущей в нее. Наши рога – отзвук Валаромы, мы сами – искры копыт Нахара, сила Владыки – в нас.

A nandi, mana i nalláma i rómo? — nandi quétar "Vala".

Долины, где эхо Рога? – долины промолвят «Сила».

Арагорн не помнил схватки.

Только начало, когда Хэлгон крикнул ему «На скальник!», а потом…. он не видел варгов, он чувствовал их, как чувствуешь пиявку, если она всосется в твое тело. Эти твари были уродливыми мерзкими пиявками на теле Арды, их надо было стряхнуть, раздавить, уничтожить…

Он это делал, как мог.

…Хэлгон разжег огонь, свернул котелок из бересты, вскипятил воды, бросил туда горсть сосновых игл: не самый вкусный напиток, но сейчас будет кстати. Арагорн, дрожа как в ознобе, стал пить это варево.

Юноша потихоньку оживал, хотя был бледен и очень слаб. Сил идти не было.

– Тебе шкура нужна? – спросил нолдор.

– Шкура?

Внизу лежали мертвые варги. Убиты они были стрелами эльфа, но видно, что не осмелились приблизиться. Песнь задержала и ослабила их.

– Шкура… не знаю. Нет… – зубы юноши застучали, и он отхлебнул питья, пока горячее. – Шкуру носят, если один на один, а я… нет.

Нолдор пожал плечами: нет – ну и отлично, меньше хлопот.

Да и держаться подальше он хотел от тех, кто носит волчьи шкуры.

* * *

Шли годы, складывались в десятилетия.

На поселки больше не нападали, но каждый дунадан от двухлетнего малыша знал: волколаки когда-нибудь обретут новые тела. День гибели может придти снова. Через неделю. Через год. Через двести лет. Готовым нужно быть сейчас.

Вороны-разведчики были большим подспорьем на границе. Ручные, вырастившие птенцов, с желтых клювов привыкших прилетать к людям. Иные так и дружили семьями: семья дунаданов – семья воронов.

Варги… их становилось меньше, но они перенимали волчьи повадки. Время, когда логово охраняла только самка, безысходно ушло в прошлое. Теперь там ждало несколько самцов, а иногда и другие самки, из тех, что сами без детенышей. Каждая весна забирала жизни дунаданов. А вернувшиеся приносили волчьи шкуры – то на себе, как плащ, то на покрытых шкурой рогатинах несли раненого.

Арагорн стал совсем взрослый, превратился в молодого красивого мужчину. Уроки Хэлгона пошли ему впрок, логова варгов он чуял, как никто, так что ходить они с эльфом давно стали порознь: неразумно держать вместе двух лучших бойцов. Сколько-то раз, сначала вместе с нолдором, а потом и без него, сын Аравира прибегал к Песни: хоть и ненадежное оружие против варгов, но когда с тобой хороший лучник, а ты сосредоточен так, что не видишь схватки, – жизни оно спасет.

Спустя полвека с той страшной осени война заметно обмелела. Они всё-таки повыбили варгов.

Уцелевшие полагались уже не на зубы и когти, а на хитрость – их логова было не найти, или они были в орочьих землях. Весной охотники всё чаще возвращались с пустыми руками.

А волчьи стаи на Пустоземье оказывались именно волчьими: зверям снова стало где охотиться.

– Я скоро женюсь, – сказал Арагорн.

На влюбленного он походил примерно как заяц на орешник.

– Раудрес? – нахмурился Хэлгон.

– Ну да.

– Но ты не любишь ее, – негромко возразил нолдор.

Дунадан пожал плечами:

– Полюблю. Потом.

– А она тебя?

Хэлгон знал ответ, но всё-таки не мог не спросить.

– И она. Потом.

– Но сейчас?

Арагорн посмотрел на нолдора с искренним непониманием:

– А зачем? У нас всё впереди.

Ответом ему был столь же растерянный взгляд. Сейчас человек и эльф говорили на разных языках.

Арагорн отвернулся к лесу и заговорил, с трудом подбирая слова, будто действительно – на чужом наречии.

– Она мудрая… и сильная. Она добрая… я знаю, это незаметно, но… это так. Она будет прекрасной матерью… наши дети будут знать, что она очень-очень добрая… на самом деле. И она… она красивая. Когда улыбается. Ты же ее видел.

– Да, видел. – Хэлгон не скрыл глубокий вздох.

Он не только видел Раудрес, но и немало разговаривал с ней: она по праву считалась одним из лучших знатоков древних сказаний, и живой участник тех событий был для нее находкой. Где Арагорн разглядел в ее характере доброту, нолдор не ведал: у этой девушки нрав был резким, молва о ней – не лучшей (иные шепотом сравнивали ее с горным троллем), ее лицо не отличалось ни правильностью черт, ни миловидностью, хотя глубокий ум и вдохновенные глаза, когда она говорила о древности, делали ее действительно много красивее обычных дев. Улыбается? Ну, может быть и улыбается. Арагорну виднее.

Дунадан ответил на этот вздох холодно:

– Ну и потом, я выбираю не только жену, но и помощника. Когда я стану вождем, в мое отсутствие она…

– Мне рассказывали, как Хеледир стремилась править вместе с мужем, да и ее невестка. Но и Риан была просто женой, и твоя мать тоже.

Арагорн повернулся к нему, присел на корточки, как в детстве, заглянул в лицо:

– Хэлгон. Но почему? Я думал, ты будешь рад за меня, а ты…

– Я не понимаю.

– Чего? Мы с Раудрес так хорошо всё решили, летом мы поженимся…

– Ты счастлив? – чуть прищурясь, спросил нолдор.

Арагорна этот вопрос застал врасплох.

– Я? – Он встал, задумался, снова спрашивая ответа у горизонта. – Я… пожалуй, я рад. Да, я рад. А счастье… Это обязательно – быть счастливым?

Хэлгон усмехнулся:

– Перед свадьбой так обычно бывает.

– И у тебя так было? – пристально посмотрел на него Арагорн.

– А почему ты спрашиваешь?

– Ты не похож на того, кто был счастлив. Ни перед свадьбой, ни после нее.

– Я был счастлив, – с укоризной ответил нолдор, – и перед свадьбой, и после, и очень-очень сильно после. А ты собрался жениться на помощнике вождя, да еще и с нравом горного тролля.

Это должно было прозвучать обвинением, но оба рассмеялись.

– Она чудесная, Хэлгон. Поверь мне. Ты ее просто мало знаешь.

– Но ты не любишь ее.

– Да, не люблю. Ну и что? Знаешь, когда я думаю, что вот эта женщина будет меня ждать, что к ней я буду возвращаться – мне хорошо и тепло. Я плохо знаю, что такое любовь… я видел влюбленных – они милые, они светлые, как эльфы в Ривенделле… но – быть одним из них? Я бы не хотел. В Ривенделле хорошо отдыхать. Но – жить там? Слишком светло, слишком красиво, слишком… слабо. Я про жизнь тех эльфов, кто никогда не выезжал за пределы Ущелья.

– Понимаю. Ты полагаешь, любовь – только слабость? Ты заблуждаешься. Она придает небывалые силы. Эльдин из любви ко мне прошла через Лёд. Не могу сказать, что я совершил ради нее нечто подобное.

Он вздохнул.

– Ты любил ее… – начал было Арагорн, но Хэлгон жестко перебил:

– Я люблю ее.

– Хорошо, ты ее любишь. Но – ты здесь, а она – за Морем. Ты оставил ее. Как оставлял еще прежде. Это – та любовь и то счастье, которого я себя лишаю и о котором ты сетуешь?

– Да, – спокойно ответил Хэлгон. – Я не сказал, что счастье будет вечно. Но я знал эту радость, когда ты весь мир, кажется, охватишь, и он уместится в перезвоне ее имени. Когда словно крылья распахнулись за спиной, и ты паришь выше звезд, и удивляешься, почему твои ноги всё еще касаются земли. Когда в мире есть только ты – и она.

Арагорн никогда не видел у своего друга такого светлого лица. Хэлгон посмотрел ему в глаза и сказал с горечью:

– Ты сейчас женишься без любви, а потом, если встретишь ту, уж конечно не пустишь любовь в свое сердце.

– Я дал слово Раудрес.

– Вы пока не объявляли о помолвке. А она – мудрая, ты сам это сказал. И тоже не любит тебя. Она поймет. Помощнику вождя не обязательно быть его женой. Даже если помощник – женщина.

Арагорн долго молчал.

Потом ответил:

– Может быть. Может быть, я себя лишаю многого. Может быть, где-то и есть та, с которой мне суждено было бы изведать такое счастье. Что ж, нам с ней не встретиться. Но когда я думаю о Раудрес… мне спокойно. Вот так, как с тобой сейчас. То есть, не так, конечно, по-другому. Но похоже. И потом… всех этих чудесных волнений я не хочу. Еще отвлечешься – прицел собьется.

– Или в тебя стрела прилетит, – мрачно усмехнулся Хэлгон.

Когда Арагорн сказал отцу, что собирается жениться, Аравир одобрительно кивнул: самое время. Но когда сын назвал имя своей избранницы, вождь дунаданов просиял и спросил так, будто речь шла о его собственной свадьбе: «Ты говорил с ней? Она согласна?!»

Отцовская радость как ветром сдула мрачный разговор с Хэлгоном. Так лучи солнца разгоняют туман и сырость.

Аравир нежно любил свою Диниль, но когда-то он надеялся, что она станет ему такой же помощницей, как мать отцу, как великолепная и грозная бабушка Хеледир – Арахаэлю… он помнил, как любили Арахаэля и трепетали перед ней, да, он сам мальчишкой побаивался ее… женясь, Аравир думал, что и Диниль будет готова выслушивать гонцов, принимать решения, если вождь далеко, а действовать необходимо срочно… но чем больше прибывало военных забот, тем сильнее они страшили Диниль. Что ж, нельзя требовать от женщины большего, чем она может. Да и потом – легко было Хеледир заменять Арахаэля в мирное время… живи она полвека назад, когда день ото дня вести всё тревожнее, что бы она сделала? – еще крепче ухватила бы Арнор своими коготками или наоборот, в слезах забилась бы в дальний отнорок пещер?

Не стоит, не стоит укорять Диниль за то, что она всего лишь женщина. Она рядом с ним все эти годы, у них прекрасный сын, а еще она будет самой чудесной бабушкой в Арноре.

Потому что, конечно, из Раудрес будет куда лучший помощник вождя, чем мать.

– После свадьбы перебирайтесь ко мне, – широко улыбаясь, сказал Аравир.

– Будешь вводить наследника в дела? – засмеялся Арагорн, имея в виду отнюдь не будущего сына.

– Поучится, – кивнул отец. – Чтобы знала не только то, о чем в книгах пишут.

– Об этом тоже напишут в книгах, – отвечал счастливый Арагорн. – Только позже.

– Вот и позаботимся о том, чтобы было и кому написать, и кому прочесть. Позже.

* * *

Играют прибрежные волны небольшой шкатулкой, катают, перекатывают, то отнесут от берега, то колышут над галькой – дно просматривается. Узкий деревянный ящичек… откуда упал в море? с корабля, потерпевшего крушение? но давно, уже очень давно людские корабли не ходят к западу от залива Лун, а эльфийские выберутся из любой бури. Принесли его волны с юга? но тоже нет, ведь сквозь встречные течения ему не проплыть. В Линдоне был брошен в воду? но кем и зачем?

Ветер налетел, волна приподнялась, широким языком облизнула гальку почти до самых сапог Кирдана – и отползла, оставив шкатулку на берегу. Владыка Гаваней поднял.

Нет, не случайно оказалась эта вещица в воде. Тот, кто ее делал, предназначал свою работу к долгому плаванию: она была выточена из двух брусков дерева, подогнанных так, что от морской воды их сочленения разбухнут и лишь надежнее сохранят то, что внутри.

И прямо к ногам принесло… случайность?

Кирдан молча поклонился морю. Какова бы ни была воля Владыки Ульмо – он исполнит ее.

Удастся взломать шкатулку кинжалом? Вряд ли: надежная вещь.

Что ж, в Мифлонде немало мастеров по дереву. Откроют.

Мастер Вейнион аккуратно расколол ящичек. Выпал свиток.

– Не понимаю, что за дерево, – сказал он. – У нас такого не растет.

– «У нас» где? – спросил Кирдан, разворачивая послание.

Хэлгону, следопыту Арнора, от Эльдин, жены его, поклон.

– В Срединных Землях, – ответил мастер.

Элронду, сыну Эарендила, от Кирдана, владыки Мифлонда.

Он тихо посмеивался, более обрадованный, чем удивленный. Упрямый нолдор вторую тысячу лет шлет письма на Запад – что ж, вот он и получил ответ.

Я обращаюсь к тебе с необычной просьбой. Владыка Ульмо принес письмо Хэлгону от его жены, и я прошу тебя завершить исполнение Его воли, отдав это письмо нашему нолдору. Понимаю, что нелегко разыскать следопыта в Пустоземье, но ты найдешь, к кому обратиться с этим.

Содержание письма мне неизвестно, и я надеюсь узнать валинорские новости если не от самого Хэлгона, то от тебя.

Через несколько дней письмо Кирдана и валинорский свиток были в Ривенделле.

– И где мне его искать? – сумрачно произнес Элронд.

– Там, – улыбнулся Глорфиндэль, проводя рукой в сторону севера и северо-запада.

Это Элронд понимал и сам.

Что ж, от дунаданов он знал, что Аравир после свадьбы сына почти не покидает своего жилища, воспитывая разом двух выдающихся вождей – невестку и подрастающего внука.

– Пусть передадут Аравиру, что Хэлгона в Ривенделле ждет письмо.

– Арагорн, где Хэлгон?

– Ушел на Беду.

– На какую беду?

– Отец, на Трехрогую! Он ее только Бедой и зовет.

– Когда обещал вернуться?

– Он не обещал. Он говорит, что отлично знает эти места, а в древности там было…

– Ты можешь его найти? Владыка Элронд срочно хочет видеть его.

– Найду, конечно.

– Арагорн, это Ангмар. Будь осторожен.

– А когда я не был осторожен за эти годы?

Окрестности Трехрогой Арагорн знал исключительно по картам, впрочем, самим же Хэлгоном и составленным. Где найти нолдора – примерно понятно: сам ищи возможные укрывища врагов и возьми с собой ворона – уже внука тех, первых.

Ворон каждый день улетал – и возвращался поутру. Не находит.

И понятно, почему.

Не то, чтобы здесь совсем не было орков. Они есть. Но это небольшие горные племена, ничуть не похожие на те войска Моргула, о которых знаешь из истории.

И варгов никаких следов.

Короля-Чародея здесь нет? Или, точнее, он не здесь? Или…

Словом, на месте Хэлгона он бы тоже забрался поглубже в горы.

Неделя за неделей уходил Арагорн к северо-востоку… и однажды утром ворон не вернулся.

Дунадан приискал удобную пещерку и стал ждать.

Сказать, что Хэлгон был удивлен, узнав, что Элронд посылал за ним, – не сказать ничего.

Друзья поспешили прямо на юг, оставляя Троллиное нагорье справа. Арагорн сомневался, что они перейдут Седую в верховьях, но Хэлгон уверял, что сейчас она сильно отощала, так что брод найдется.

Бродом оказался большой валун, рассекающий поток надвое, как раз по шагу с каждой стороны. Вниз река падала яростным потоком, оправдывая свое имя, данное как раз за истоки. Эльф перепрыгнул легко – и уже был на той стороне, Арагорн сглотнул, глядя вниз, на белопенную пропасть, но, впрочем, перебрался благополучно.

Теперь их путь лежал к Бруинен. Входа в Ривенделл с севера они оба не знали, но это было неважно: их встретят дозорные и проведут.

Еще неделя пути – на юг и чуть западнее. Места тролльи, а значит – совершенно безопасные днем: прожорливые чудища не оставят поживы ни оркам, ни волкам.

…а варгов нет. Вздохнуть облегченно – или ждать удара в спину?

Эльфийский дозор. Ну, добрались.

И полугода даже не прошло.

Все лорды Ривенделла были в большой зале.

Хэлгон чувствовал себя донельзя неловко под десятками пристальных взглядов. И что за письмо, из-за которого столько хлопот?

– Кирдан просил отдать тебе его, – Элронд протянул нолдору свиток. – Оно из Валинора.

– Как из Валинора?!

Он вырвал свиток из рук Элронда, развернул:

– От Эльдин?!

«Я уповаю, что ты жив, хотя каждое твое письмо заставляет мое сердце сжиматься от страха…»

Он пробежал глазами еще пару строк – обычные слова, которые пишет любая жена мужу, и неважно, люди или эльфы, и неважно, какая Эпоха…

«Я рассказала королю Финголфину о твоем воспитаннике, и он просил передать своему потомку…»

– Ш-што?! – переспросил Арагорн, боясь, что ослышался.

Хэлгон стал читать внятно и медленно:

– «Я рассказала королю Финголфину о твоем воспитаннике, и он просил передать своему потомку, что не станет желать ему ни легкой судьбы, ни безоблачной жизни, потому что это невозможно, а пожелает лишь удачи в тех испытаниях, что он ищет и находит на своем пути».

– Можно? – негромко спросил Арагорн, протягивая руку к свитку.

Хэлгон отдал ему.

Сын Аравира перечитал своими глазами. Тэнгвы складывались в эти простые и совершенно невозможные слова.

– «Век людей краток, – стал он читать дальше, – но я надеюсь, что эти слова дойдут до Срединных Земель прежде, чем смерть настигнет его».

Вернул нолдору письмо жены.

Все молчали.

Арагорн стоял, закрыв лицо руками. Так человек, которого разбудили, не может найти границу между сном и явью.

– И ведь успели… – заметил кто-то из лордов.

– А мне там есть что-нибудь? – тихо спросил Элронд.

– Тебе? – вопрос резанул, разрушив хрупкое ощущение близости жены, которую не видел больше тысячи лет, сметая серебристую паутинку, связавшую прошлое и настоящее.

– Тебе? – повторил нолдор резко, грубее, чем хотел бы. – Я не писал жене о тебе. Хочешь весть из Валинора – сам пиши на Запад!

Собравшиеся вздрогнули, а Элронд гневно спросил:

– Ты будешь дерзить мне в моем доме?!

– Я недолго задержусь в твоем доме, владыка Элронд! – бросил в ответ нолдор и стремительно вышел.

Арагорн, никак не ждавший, что миг счастья обернется ссорой, заговорил медленно. Так раненый произносит слова, превозмогая боль:

– Владыка… прости его… Он… не со зла. Мы все потрясены, а он… больше прочих. Он… не хотел оскорбить тебя.

– Я не удивлен его поступком, – холодно ответил Элронд.

– Я прошу прощения за него.

– Арагорн, ты передо мной ни в чем не виноват, – владыка Ривенделла чуть смягчился. – Прощения следует просить Хэлгону у тебя – за то, что испортил тебе такой день.

– Владыка, позволь, я верну его – и он принесет извинения.

– Ты можешь поступать, как считаешь нужным. – Лицо Элронда застыло. – Он не твой подданный, ты не в ответе за него.

– Я в ответе, – твердо сказал Арагорн и вышел.

Глорфиндэль встретился взглядом с Элрондом, тот сделал неопределенное движение бровей: поступай как хочешь. Ваниар вышел тоже.

Снова тишина. Раздосадованная, обидная, разбитая на осколки тишина.

И хочется что-то сказать, да нечего.

И хочется крикнуть «да что же вы!»

И вспоминаешь про все ссоры Предначальной и Первой эпох разом. Тоже ведь начиналось из ничего, а как потом полыхнуло…

Лицо Элронда было непроницаемо.

Вошел Хэлгон, за ним – Арагорн и Глорфиндэль.

– Владыка Элронд, прости меня за резкие слова, – сказал нолдор. – Я был неправ.

– Изумление часто оборачивается ненужным криком, – добавил Глорфиндэль. – Прости его. Ради Арагорна – прости.

– Я говорил и еще раз повторю, – произнес Элронд, – Последний Приют к востоку от Моря открыт для всех, кто не служит Врагу и нуждается в крове и отдыхе. Приходить сюда или нет – каждый решает сам.

– Спасибо, – наклонил голову Арагорн.

* * *

Затишье заканчивалось.

Вороны приносили вести о новых волчьих стаях в глубине Мглистых гор, о том что орки множатся и вооружаются. А к некоторым крылатые разведчики просто не вернулись… стало быть, у орков – луки. И далеко бьют. И метко.

Весенние поиски логовищ не давали почти ничего, кроме потерь. Хищники защищали помет чуть не всей стаей, как волки, а еще там могли оказаться орки, с которыми эти звери были в доле добычи. Соваться туда вдвоем, как когда-то, даже впятером было верным самоубийством, и напрасным притом: до волчат не добраться. Идти отрядом – ошибкой еще большей: слишком приметны, перехватят по пути.

Аравир, уже совсем старый, отдал один из своих последних приказов, запретив весеннюю охоту.

– До новой войны я не доживу… – говорил он сыну и невестке.

– Я справлюсь, – отвечала Раудрес.

Да, теперь она стала еще одним вождем. Не держащим в руках оружия, но умом и быстротой решений не уступавшим свекру. Недаром он столько лет готовил ее к этому.

– Ты наша опора, – говорил Арагорн жене.

Их сыну, Арагласу, сравнялось двадцать, но он оставался в Ривенделле. Юноша не просто унаследовал книжную мудрость матери, но и превзошел ее. И Арагорн сказал: «Забрать его на границу – будет еще один хороший командир. Оставить у эльфов – будет великий книжник. А без мудрости – мы просто лесные воины, а не Дети Запада». Араглас принял решение отца – и уходил в науки с тем жаром, с каким весь Арнор готовился к войне.

Четыре коротких слова.

Со. Дня. На. День.

Снова пойдут волки – так теперь называли не слишком разумную помесь волка и варга, чтобы отличать от совсем страшных тварей – варгов, разговаривающих с орками. Да, как Хэлгон и предсказывал, война сделала врагов много, много сильнее.

Пойдут орки. Орочьих отрядов эта земля не знала триста лет. Кто и как смог собрать их заново? Кто как ни многовековой враг Арнора, готовый вновь пролить реки крови в попытке извести дунаданов и род Элендила.

Тщетной попытке. Иначе и быть не может.

Со дня на день – но у этой войны не было дня начала. Просто то один, то другой дозор атакован, где-то отбились, где-то бежали и привели врагов в засаду, где-то вовремя пришло подкрепление.

Памятуя прошлую волчью войну, больше всего боялись за те места, где тихо. Там были и собаки, и вороны. Видимый враг – простой и ясный. Боялись невидимых.

Но похоже, Король-Чародей сменил тактику. Волчьи стаи и небольшие шайки орков кусали дунаданов везде, по всей границе, так что и отрядам, способным дать им отпор, приходилось быть везде и всюду, успевать от одной победы к другой, от разбитых орков к волчьей стае…

И каждая победа стоила жизней.

«Он берет нас измором», – говорил Арагорн, надев кольцо Барахира.

С Аравиром в час его смерти была Раудрес. Вождь не послал за сыном: заботы войны важнее прощания.

Гонец передал Арагорну кольцо и слова жены: «Слабо и везде».

Это он знал и сам.

Что ж, наверное, не так уж много войск у Моргула, если он применяет против дунаданов их же тактику.

Могло быть и хуже.

…а в сумерках они услышали волчий вой.

– Ну вот, – сказал Карафолх таким тоном, что ни какие ругательства уже не нужны, – из огня да в полымя.

Арагорн холодно взглянул на него: не время пустословить.

– Я их прогоню, – бросил вождь, кивнул одному из бойцов: – Лаэр, ты со мной. Отдайте ему все стрелы и уходите. Утром вернетесь за нами.

Не глядя на товарищей, он прибавил шагу к холму, достаточно близкому и высокому, чтобы там встретить стаю.

Лаэр сейчас забирает последние стрелы у дунаданов, Дорон поведет отряд в обход этого холма, они найдут безопасное место для ночевки. Раненые должны уйти – хотя бы на четверть лиги, главное – из виду у волков. От крови волки теряют разум, их тогда разве Хэлгону прогнать.

А перестрелять всех вряд ли выйдет – стрел мало. Стая, судя по всему, большая.

Перекликаются.

Успеть разложить костер. Тогда никакой кровавый след не позовет волков: нападут на ближайшую добычу.

Воют. Ближе.

Собрать валежник. Быстрее. Успеваем.

– Лаэр, следи! Я за дровами. Увидишь их – зови меня!

Сбор сушняка, да еще и в сумерки – очень, оч-чень правильное дело. Мысли занимает. Не задуматься, не настроиться на – раньше времени. Иначе сила Владыки может откликнуться слишком рано, волки могут сменить путь, а не подойти на выстрел. Сменить путь и выйти на наших…

Собрать дрова, сложить большой костер. Подкладывать в него хворост будет некогда.

Успеваем. Успели.

Не сосредотачиваться раньше времени.

Не спешить.

Вон они. Черные тени с дальних холмов.

Переглянуться с Лаэром. Он всё знает, он всё сделает как надо.

Что ж, начнем.

Владыка…

Это чувство – спокойное, глубокое и уверенное, больше, чем радость, и сильнее, чем любовь, – чувство, что твоя земля – живая, что она защитит саму себя, что она, как гранит в прожилках слюды, пронизана силой Охотника, поднеси свет – и заискрится слюда в камне, заставь пламя своего сердца вспыхнуть ярче – и отзовется сила Владыки.

И та, самая первая, Песнь Хэлгона – но словами родного языка:

Гроз громче, времени древнее, ветра тревожнее – отзвук Рога.

Эхо выдохнет вызов, Силы рассыплются брызги – голос рока.

Один из волков-разведчиков уже упал со стрелой в боку, другой… Лаэр хорошо стреляет, это только начало, еще не подошел вожак, он всегда последний, вожак дрогнет, или, если совсем повезет, Лаэр его подстрелит – и тогда всё закончится, Лаэр умница, бережет стрелы, на всю стаю их не хватит, ничего, главных перебьем, а остальные удерут, сейчас нам большего не надо, нам бы раненых до своих довести.

Звезды язвят светом тварей на тропах тьмы – удар Владыки.

Безмолвие разорвано Рогом, страхом ранен враг – Валарома.

Хотят напасть, но не решаются. Шерсть дыбом, глаза горят, рычат – взахлеб ругаются, еще немного – и слова разобрать можно… Лаэр, давай, сними парочку самых злых – еще до вожака. Если повезет – дрогнут до него.

Что-то не спешит их вожак. Ну а мы поторопимся.

Молнии блеск, костей треск, скок яр сквозь сеть чар, с пути не спастись, сражен, смят…

Волчий взгляд.

Что?

Вожак.

Лаэр, достань его! да что ж ты мажешь…

Что-то рыкнул своим, будто приказал.

…он давно выслеживал этого двуногого.

Волк навек запомнит запах того, кто разорил его логово, запомнит, найдет когда-нибудь – и убьет.

Варг запомнит не только запах. Этот двуногий умел шевелить землю, так что она огнем жглась потом. Там, где он сражался, варги теряли силу – и обходили эти места, как выжженные пустоши. А если их туда всё-таки загоняли…

Таких двуногих было двое. Но один был совсем страшный, хуже лесного пожара. Даже глупый волк знает, что делать, если лесной пожар. Удирать.

А он был Вожак Варгов, а не глупый волк. Он выследил второго, который слабее.

Второй жжется, словно не слова мечет, а огненные стрелы. Стрелами было б не так больно.

Терпеть!

Больно, но тер-ррр-рпеть!

Он ослабнет, этот Второй. Он не сможет долго жечься.

Корень Зла – в страхе. В страхе жертвы, ярящем охотника. Страх жертвы – вкуснее ее крови.

Кто упивается страхом – пропитан им.

Кто упивается страхом – падет его жертвой сам.

Кто наслаждается чужой слабостью – боится встретить сильнейшего.

Кто наслаждается чужим бессилием – больше смерти боится бессилия собственного.

Вой от страха, волк. Вой, скули как щенок – ты слышишь силу Того, кому вы добыча.

Воют.

Кто-то метнулся в темноту, прочь.

Еще подстрелил Лаэр.

Стреляй!

Беснуются, боятся огня – и жаждут напасть, ревут, скулят, взвывают от Силы, язвящей их, в ярости метнутся вперед… молодчина, Лаэр, больше не мажешь, жаль вот, что мало стрел.

Да что же они никак не убегут, ведь давно пора, ведь волки и от меньшего удирали, поджав хвосты…

Вожак стоит. Рявкает, почти разбираешь слова.

Слова!

Это не волки. Это – варги.

Т-так.

Ну что ж, дважды умирал только Берен.

Да и вожак пока ругается, а с места не двинется. Еще посмотрим, кто из нас доживет до рассвета.

Ветер, где эхо Рога? – и ветер выдохнет «Верность».

Горы, где эхо Рога? – и горы грянут «Стойкость».

Реки, где эхо Рога? – и реки ответят «Упорство».

Скалы, где эхо Рога? – и скалы скажут мне «Ярость».

Долины, где эхо Рога? – долины промолвят «Сила».

Разорвать! Разорвать в клочья и выпить кровь!

Варги, те, кто еще не удрал и не был сражен стрелами, рычали до пены бешенства.

К холму не подойти.

Двуногих не разодрать.

Пока не разодрать!! они устанут! – рявкал на своем языке вожак.

Убить!

И когда один из волков, не выдержав боли, словно трава под его ногами превратилась в тысячи игл, рванул прочь – на него набросились свои же, вцепившись в горло, шею, ноги, они драли уже мертвое тело, глуша яростью боль, глуша страх ненавистью, и уже неважно к кому.

Арагорн замер: он никогда не видел расправы варгов над своим же…

…а те, в кровавом бешенстве и жажде новой жертвы, перемахнув через боль как через огонь, перемахнув через страх гибели и жажду жить, перемахнув через ужас перед Древней Силой, – только ненависть, сжатая как стальная пружина и распрямившаяся серыми молниями, – они метнулись вперед, и Вожак теперь был впереди, это была его добыча, и он бы порвал в клочья каждого, кто осмелился посягнуть на нее.

Арагорн и Лаэр успели кивнуть друг другу, встать спина к спине… не было времени понять, что – не спасет, не было времени понять, что – всё, вспомнить жизнь… было несколько ударов сердца, пока огромный варг мчится вверх по склону, ты можешь только обнажить меч и все силы своей оборванной жизни вложить в удар, которым встретишь его.

Последний удар.

Может быть, успеешь выдернуть меч и разрубишь пополам второго.

Разменять свою жизнь на две.

Но налетевшая стая свалит тебя.

С рассветом Дорон, как и было приказано, пойдет к холму, где оставил командира.

Затрубит в рог, зовя остальных. Ранены, нет – неважно. Все сюда.

Снимут кольцо Барахира с того, что осталось от рук вождя.

Заберут мечи, кинжалы… то, что можно унести.

Похоронят то, что осталось после волков.

Снимут шкуру с огромного варга, убитого на холме.

Чтобы отдать Арагласу вместе с мечом отца и кольцом Барахира, ставшим знаком вождя дунаданов.

…не знали, как сказать Хэлгону.

А потом стало ясно, что от нолдора нет вестей. Уже месяц как.

Тоже погиб? Не верилось.

Узнал от зверей и птиц? или еще каким путем? просто почувствовал? наверное.

Иногда вороны сообщали о стае, а дунаданы потом находили волков мертвыми. Он? не он?

На войне некогда выяснять, где бродит обезумевший от горя нолдор.

Ясно одно: на Хэлгона рассчитывать больше нельзя и с птичьего языка он переводить тоже не будет.

Еще одна потеря.

Что ж, будем воевать теми силами, что у нас есть.

Так будет не один и не два десятка лет, пока приказ Арагласа не вернет Хэлгона из небытия.

Но этой истории быть рассказанной не здесь и не сейчас.

ТЕНЬ

СВЕТЛОГО

Падение Амон-Сул

Скачку Хэлгон помнил – урывками, приходя в сознание и снова проваливаясь во тьму. Потом он очнулся в какой-то душной комнате, где пахло кровью, гноем, потом и прочими запахами еще живых людей. Раненые лежали только что ни друг на друге. Между ними двигались женщины, пытаясь что-то сделать. Хотя бы облегчить боль умирающих.

Хэлгон откинулся на солому. Голова болела так, будто прямо в нее ударил ангмарский таран.

– Ты железный, что ли? – услышал он хриплый голос Дорона. – Другой бы на месте кончился, а ты уже глаза открываешь.

Нолдор ответил невнятным стоном. Впрочем, смысл его вопроса мечник понял без всякого осанвэ.

– Что случилось, что случилось… Башня рухнула, вот что. И должна была от тебя остаться эльфячья лепешка. А ты вон живой и на жизнь еще жалуешься.

Да, это он помнил. Помнил волю назгула, ударившую сильнее всех таранов. Или то было заклятье? Башня, выдерживавшая удары камней из катапульт, не устояла. Камни полетели во все стороны, люди, орки, осажденные и нападавшие… Амон-Сул больше нет.

А король? Что с ним?

Пересохший язык не слушался. Спросить не получалось.

– Сестренка, – приподнялся на локте Дорон, – дай эльфу попить. А то помрет, обидно будет. Зря мы его раскапывали, что ли?

Хэлгон выздоравливал так быстро, что удивлял не только людей, но и сам себя. Страдать от ран не было времени: раз он жив, он должен… должен что-то делать. Помогать лекаркам, их всего несколько, а раненых десятки. Быть готовым взяться за меч – да, они сейчас в глуши Ветреного кряжа, да, их башню врагу найти будет трудно, да и кому нужна башня, набитая ранеными? – но если вдруг, то кто станет оборонять полуживых товарищей и этих женщин с посеревшими, лишенными возраста лицами?

Хэлгон почти физически ощущал, как гонит кровь по жилам, заставляя ткани срастаться… но это пока отнимало слишком много сил, и нолдор проваливался в забытье чаще, чем должен был.

Дни шли. В башне были припасы – пока были. Не было вестей. Арнорцы не знали, где они: на своей земле или уже на вражьей? Прорвана оборона у Тирн-Гортада или курганы еще держатся? И что с Форностом? Даже думать не хотелось, что он может пасть, но… но Амон-Сул рухнула, как крепость из песка.

Они ничего не знали. Их просто чудом смогли вывезти с поля битвы – и свалили сюда. Может быть, кто-то выживет.

С каждым днем в башне становилось просторнее. Женщины заворачивали очередной труп в плащ и молча выносили. Не хоронили – им не под силу выкопать могилы, да и живые – пока живые – требуют заботы. Сжечь трупы тоже нельзя – дым их выдаст. Поэтому они доносили мертвое тело до края глубокой расщелины и кидали вниз. Падальщики дрались из-за мяса, хотя его было много.

Те, кто уже мог вставать, прилаживали лук к бойнице и пытались стрелять по коршунам: не потому, что те дерут трупы былых товарищей, а просто слишком много птиц тоже приметно.

Надо было говорить о чем-нибудь. Думать о серьезном не было сил. Хэлгон, перевязывая Дорона, спросил:

– Так как вы меня вытащили? Камни растаскивали?

– Ну да, – отвечал воин.

– Подожди! Когда, как?! У вас не было времени! Как вы вообще узнали, что я жив?

– А призрак стоял… уй-ёё, морда эльфийская, ты можешь аккуратнее?!

– Терпи, здесь по-другому не могу. Что за призрак?

– Да призрак такой, ну, прозрачный… Его еще несколько наших увидели, он показал – мол, тут. Мы и бросились раскидыдать эти камни, а там ты – и живой, только помятый. Это уж потом меня подстрелили, когда отступал. А тогда мы так шустро тебя достали, я даже удивился. Вроде камни как камни, а мы их словно сено разбросали.

– Дорон, я не понимаю.

– А что понимать-то? Ты ж завопил тогда не своим голосом: бегите, бегите… ну и еще что-то на ненашем. Ругался, да? Это правильно, я тоже тогда орал такие слова, которых ты не знаешь. Ну, мы рванули – а тебя накрыло. Мы, уж извини на честном слове, и дальше б помчались, а только меня что толкнуло: обернись, мол. И так это, будто сам князь или лорд приказал. Я, Рутгер, Толог, еще кто… нас всех как по команде.

– Точно, – приподнял голову Толог, лежащий рядом. – Так и было. Словно приказали. Ну, а там он стоит.

– Кто – «он»?! Король-Чародей?

– Да при чем тут твой чародей! Он… ну, воин такой… на тебя похожий, ростом повыше только. Прозрачный. Зыркнул глазами на нас: раскопайте, мол. Мы и…

– Как он выглядел? – севшим голосом спросил Хэлгон.

– Да как все воины выглядят! В кольчуге… славная такая кольчуга, в обтяжку, словно из шерсти, а не из стали… эх, везет призракам на кольчуги, мне б такую – так ты б меня щас не пеленал как дитёнка!

– Дорон, пожалуйста: как – он – выглядел?

– Да никак! На копье опирался.

– Не на копье, а на лук, – возразил Толог. – Длинный лук…

– Копье, лук… не разглядел я! Нам было призрака рассматривать или тебя спасать?!

Хэлгон почти с мольбой посмотрел на него:

– Что-нибудь еще? Он был в шлеме? Нет?

– А вот кстати нет, – задумчиво произнес Дорон, припоминая. – О, я ж говорю: на тебя похож! Грива как твоя, только длиннее.

– Какого цвета?

– Хэлгон, я тебя придушу! На нас ангмарцы лезли, там ты лежишь полудохлый, а я должен волосы призраков разглядывать! Ну светлые они были, светлые, вроде твоих! Отстань уже.

– Светлее, – приподнялся на локте Толог. – И цветом как серебро.

– Да хоть как золото, тьфу! Эй, Хэлгон, ты чего? Поплохело? Водички дать? Знакомый твой, что ли?

– Да, – выдохнул нолдор. – Не надо.

– Чего «не надо»?

– Воды давать не надо. Сам возьму.

Переживать было некогда. Надо сидеть рядом с очередным этот-еще-может-выжить, облегчая его боль не лекарствами (которых почти нет), а просто держать за руку, переливая силы. Двоих уже так вытащил, это третий.

Тех, кто уже может ходить, отправил размяться – за ацеласом. Еще у нескольких раны перестали воспаляться.

Коршунов за окном всё меньше… самое вкусное они съели, и что-то всё меньше башня подкармливает этих милых птичек.

Хэлгон, как самый живой, оказался за старшего. На него смотрели с вопросом, ожидая распоряжений. Он и пользовался этим, говоря «Выберешься. Ты должен выбраться» самым твердым тоном, на какой был способен.

Помогало.

Однажды он пошел за водой, под ноги подвернулся камень, и нолдор не удержался. Он упал на тропу. Надо было встать, принести воду, его ждали, и нечего тут лежать, им, в башне, тяжелее чем ему, надо встать, но ноги не свои и голова гудит, и как было бы хорошо вот прямо сейчас умереть, легко и спокойно, и никуда не надо идти, не нужно бороться с болью, а было бы всё тихо…

«Мой лорд… если ты здесь, если ты спас мне жизнь – помоги! Пожалуйста! Я сейчас встану и пойду, только… скажи что-нибудь. Ведь ты же здесь».

Тишина.

И никаких призраков в кольчуге.

Перевалился на бок. Сел на колени. Встал, опираясь о камень. Пошел.

Ночью Хэлгон не мог заснуть. Обычно приказывал себе спать и сознание подчинялось, а тут – никак. Нахлынули совсем мальчишачьи мечты: что было бы, если бы лорд отозвался. А было бы хорошо… замечательно просто! – ведь он, Хэлгон, перестал бы быть старшим, какой он к балрогам старший, он рядовой и был им всегда, он не должен, не хочет, не умеет принимать решения за всех, он только исполнял приказ, а тут рядом будет он, он прикажет всё как надо, они выберутся, выживут, он поможет, ведь он умеет исцелять, он вытаскивал их после Нан-Дунгортеба из такого, по сравнению с чем эти раны – царапины, он бы помог, он бы вылечил, он бы… бы…

«Мой лорд, приди! Я не для себя прошу. Ты нужен им… нам. Арнору. Ты можешь нам помочь!..»

Ночь. Хриплое дыхание товарищей. Иные стонут.

Утром обнаружили, что Дорон умер. Вроде рана и не была особо тяжелой, но стрела – отравлена. Промыли было, прижгли… видно, плохо прижгли. А он терпел, не подавал виду. Вот и.

Хэлгон и Толог выкопали подобие могилы, положили тело, засыпали камнями. Всё-таки не коршунам.

Нолдор привалился к скале и спросил, не заботясь о том, что говорит вслух:

– Не придешь? Они – всего лишь люди, это ничего не значит? Но они – мои люди, понимаешь, мои!

Холодом дыхнуло в лицо:

«Ночью поговорим».

– Мой лорд? Ты здесь?! Ты?

Толог сумрачно посмотрел на друга: бредит, бедняга.

Спать было непривычно просторно. То есть Хэлгон не спал, но просторно всё равно. Раньше справа лежал Дорон. Кстати, с ним было теплее. Слева тихо спит Толог. Так тихо, что начинаешь бояться, как бы он тоже не. Так и хочется пощупать и проверить, теплый ли.

Теплый. Живой.

«Мой лорд, ты обещал придти. Не играй в прятки. Покажись».

Призрак воина в кольчуге (мифриловая, тончайшая, подарок Карантира) сгустился посреди комнаты. Келегорм аккуратно обошел спящих, подошел к Хэлгону, сел на место мертвого Дорона.

Один мертвый – на месте другого мертвого.

«Ну здравствуй».

Хэлгон смотрел на него и молчал. Мысли разбежались. Слова тем более.

Сидит. Смотрит на него. Весь – как при жизни. Только глаза печальные. Раньше они печальными не были. Гневными – да, злыми – да, азартными, если за добычей гнаться, даже веселыми бывали иногда. Но не такими.

Что там, лорд? После смерти?

Келегорм мрачно усмехнулся.

Мне так не хватало тебя эти века…

«Я знаю».

Ты был рядом?

«Нет. Только иногда. Я стараюсь держаться подальше от живых, Хэлгон, и от тебя – особенно».

Но ты спас мне жизнь!

Келегорм смеется в ответ – зло, очень похоже на себя прежнего.

«Жизнь?! Хэлгон, неужели ты действительно думаешь, что я бы стал показываться вам всем ради твоей жизни?! Умер бы – ушел в Мандос, тебе не привыкать. Или со мной остался. Вдвоем веселее».

Но ведь ты спас…

«Ясно. Ты сильнее ударился головой, чем я ожидал. Хорошо, объясню. Хэлгон, говорят, ты встречался с Королем-Чародеем. Говорят еще, что он тебя легко обнаружил, хоть ты и прятался».

Да.

«Ну так подумай! Ты бы остался там, под камнями, живой. Он слышал тебя, он знал, что ты в Амон-Сул. Если б тебя не вытащили твои арнорцы, то…»

Хэлгон охнул.

«Жизнь я ему спас! Попадись ты Королю-Чародею, ты бы молил о смерти…»

Спасибо, мой лорд. Я…

«Ты считаешь себя обязанным мне и готов отблагодарить любой службой?»

Да.

«Хорошо. Тогда в благодарность за твою сохраненную свободу никогда – не – зови – меня».

Что?

«Это приказ, просьба, твой долг мне – называй это как хочешь. Но ни разу больше не смей взывать ко мне!»

Но, мой лорд, ты так нужен нам сейчас!

«Проклятье, Хэлгон, с каких это пор тебе мало моего приказа!»

Мой лорд. Посмотри на них. Посмотри на этих людей. Они противостоят тому же врагу, против которого бились мы. Они изранены, но готовы сражаться дальше. Еще держится Форност… и, надеюсь, удержится Тирн-Гортад. Мы стоим на последних рубежах. Мой лорд, с нами такое уже было! Мы сдали Аглон, и ты помнишь, как нас отбросило к Амон Эреб. Нам неоткуда было ждать подкреплений. Нам никто не мог помочь. И во имя наших поражений, во имя нашей крови – помоги сейчас Арнору!

Келегорм медленно покачал головой.

«Хэлгон, я мертв».

Но ты можешь помочь советом!

«Вам нужен не советчик».

Ты незрим, ты можешь…

«Стать разведчиком? Хэлгон, пойдем на свежий воздух. Здесь, в духоте, ты совсем не способен думать».

Туманы смерти

Я мертв. Я отверг зов Мандоса и остался в Средиземье, я могу двигаться, видеть, размышлять и чувствовать, но это не делает меня ни на волос живее.

Быть мертвым больно. Как в тот миг, когда клинок Диора рассек мое тело и перерубил его связь с духом, так и сейчас огонь того удара остается во мне. И жжет… то, что от меня осталось. Первый же шаг к Мандосу – шаг прочь от этой боли. Но в Мандос я не пойду: нет, я не боюсь кары за совершенное, хотя на милосердие мне рассчитывать не придется – нет, просто из Темницы рано или поздно выходят. Выходят в Аман. И что мне там делать? Лучше уж терпеть этот огонь. Не такая и большая плата за возможность жить мертвым.

Вот как бывает: мертвым – жить.

Призрак может многое, для него нет стен, расстояний, голода. Призрак даже может сражаться – незримый мир полон неупокоенных духов. Орки, балроги, волколаки, еще кто-то. Их даже можно убить… оружие здесь бессильно, но голыми руками тоже неплохо.

То ли такая смерть после смерти совсем уничтожает, то ли отправляет в Мандос. Не знаю.

Так что жизнь у мертвых бывает бурной.

Только вот чем дальше, тем страшнее гложет нас всех одно и то же чувство: зависть. Бешеная зависть к тому, у кого есть руки, ноги, голова. У кого есть тело. И всё сильнее мы мечтаем об одном: взять его.

Мы голодны, вечно и безнадежно: мы жаждем плоти. Каждый воплощенный, кого мы видим, для нас – добыча.

Оркам проще: они дикой стаей бросаются на своих же собратьев, воплощаясь в их телах. Балрогам сложнее: им нужно тело получше.

А я? Неужели я ничем не отличаюсь от них? Неужели я однажды не выдержу и ради возможности снова двигаться, говорить, вести за собой – переступлю через эту, последнюю границу?

* * *

«Вот так-то, Хэлгон. Пойми, моим силам тоже есть предел. Каждый раз, когда я вижу крепкого воина, я невольно примеряю его тело на себя. Думаю, что бы я смог в таком обличье. Жажда завладеть этим телом скручивает меня. И я боюсь, что однажды не выдержу».

– Мой лорд, тогда, быть может, лучше уйти в Мандос?

«На новые муки, за которыми – ничто?»

– Но Аман – не «ничто».

«И именно поэтому ты здесь», – скривил губы.

Хэлгон не ответил, опустив голову.

Медленно светало. Небо серело, скалы становились четче. Слышался звон ручья.

«Я слышу, как я нужен тебе. Я знаю, что был бы очень полезен сейчас Арнору. Я многое мог бы для вас сделать. Дайте мне тело – я вызову Короля-Чародея на бой и..!»

Глаза Хэлгона невольно вспыхнули.

Келегорм мрачно усмехнулся:

«… и когда Намо спросит с меня за все мои деяния, то этот самый бой с Королем-Чародеем перевесит Дориат. Не смотри так мечтательно: он перевесит не в оправдание. Подумай, Хэлгон, откуда я возьму тело? Да, ты придешь к вашим бойцам – самым лучшим, самым сильным. Ты скажешь ‘для нашей победы мой лорд Келегорм нуждается’ и так далее. И эти арнорцы скажут ‘выбирай любого из нас’. Ну и что потом будет со мной за такое? Молчишь?»

Было холодно. На траве лежала седая роса – крупные капли, словно свинец.

«Только это будет не конец, Хэлгон. Я расправлюсь с Королем-Чародеем, Саурон пошлет еще кого-нибудь. А человеческое тело – смертно. Даже если не погибает в бою. И значит, я – ради блага Арнора! – возьму второе, третье… А потом мы с тобой признаем одну простую вещь, совсем простую, Хэлгон: человечьи тела слабоваты для меня – не слишком быстры, не слишком гибки. И мы поймем, мы оба поймем, что ради блага Арнора… ну, сообразил?!»

Тот побледнел.

Келегорм посмотрел ему в глаза:

«Ну, Хэлгон, если я попрошу, чтобы ты отдал мне свое тело – отдашь?»

Тот ответил, глядя в землю:

– Отдам. Ты знаешь.

Холодно. Рассветный ветер. До костей пронизывает.

Призрак кладет руку на плечо живому:

«Знаю. И вот поэтому я приказываю тебе: отпусти меня – и больше ни-ког-да не зови. На мне слишком много крови эльдар, чтобы я взял на себя еще одно, самое страшное преступление».

Утром Хэлгон объявил, что уходит. Сказал очень убедительно: он почти в порядке, он нужнее Форносту, он воин и его место в бою, а не среди лекарей. Эту резкую перемену в нем все легко объяснили смертью Дорона – спешит отомстить за товарища.

На самом деле нолдор спасался бегством. После разговора с Келегормом оставаться в этой башне было просто опасно: как не думать о нем?! А думать нельзя…

Несколько дней пути западными предгорьями – и вот уже скоро Химринг. То есть Форност. Гм, лорд прав – он ударился головой слишком крепко.

Он для себя уже всё решил. Если кольцо осады сомкнуто – или… не хочется даже думать, но ведь и Амон-Сул казалась незыблемой… или Форност взят, то он просто бросится на орков. Заберет с собой сколько сможет. Жаль, что всё кончится так рано. Но он больше никогда не потревожит Келегорма призывом. Это хорошо.

Арнор пал. Он, Хэлгон, погибнет вместе с ним. Лучшая смерть для воина.

Остались последние отроги Ветреного кряжа. Хэлгон не стал их обходить, он, повинуясь наитию, взобрался на склон… что там? Осада? Форност в огне? Руины?

Песня.

Привычная морская песня, мерный и непреклонный ритм, заставляющий руки двигать весло не медленнее и не быстрее, не ведать усталости, будь хоть два и три дня в пути без перерыва, без капли сна, если прикажет капитан.

Тело Хэлгона, едва заслышав привычный ритм, подчинилось ему, руки и ноги заработали быстрее, боль ран отступила, и нолдор преодолел остаток подъема настолько быстро, что и удивиться не успел.

Отряд фалмари был небольшим – но шел через вражеское войско как корабль, рассекая…

Рассекая.

Кровавая пена летела во все стороны.

Орки разбегались в ужасе, в давке попадая под мечи своих же, а люди в скомканном строю уже не могли биться так, как раньше. Да и мерное движение вперед этих эльфов в доспехах серебра и синевы лишало мужества даже самых дерзких.

Кирдан прислал помощь.

Равнина от гор до Форноста была свободна. Арнорцы, воодушевленные отвагой фалмари, отбросили врага к востоку… дальше, дальше.

Дойти до города было просто. Смерть в бою откладывалась на неопределенный срок. Он, Хэлгон, нужен князю.

И прежде всего надо узнать, какому именно князю.

Жив ли Арвелег?

У ворот он привычно сунул руку в поясной кошель, достал брошь-звезду... и только потом запоздало удивился: сколько всего случилось, а кошель на месте и звезда при нем. Знак Маллора открыл перед ним все двери, словно не было этой войны, словно они всё еще называли битвой стычки с Рудауром отряд на отряд.

Он велел пропустить его к князю и, войдя, увидел Арафора.

Юноша был очень похож на деда – на того, с кем нолдор некогда ходил в посольство к Элронду. Те же черты лица, еще не успевшие загрубеть. Тот же пытливый взгляд, еще не ставший холодным и мрачным.

Та же светлая радость при встрече – несмотря на всё.

…о гибели Арвелега нолдору расскажут позже. О том, как отряд князя был окружен, когда пала Амон-Сул. Как арнорцы бились до последнего.

Мертвый против мертвецов

Шли века. Но они с Хэлгоном ходили разными путями – время давно перестало существовать для эльфа.

Время заполнено или событиями, или людьми.

Событий за последнюю тысячу лет было всего два. Долгая Зима и Лютая Зима. Обе как будто бы произошли сами собой – мало ли бывает необычных зим, но эти две врезались навсегда и в память бессмертных, и в память людей, передаваемую рассказами больше, чем летописями, и… да, и в карту врезалась Лютая Зима. В карту, на которой больше не было Тарбада, снесенного взбесившейся рекой.

Нет, эти зимы не были прихотью природы. Они были творением заклятого врага Арнора, который больше никак не обнаруживал себя на севере, только вот Кольцом Моргота искусно пользовался по-прежнему, и насылать морозы умел как никто другой…

Но, как ни ужасны были эти Зимы для людей, для эльфа они не шли в сравнение с гибелью Артедайна… да и с первой ангмарской войной тоже. Отчасти потому, что он знал обо всем заранее, чувствуя силу Моргула, а еще – потому что не сомневался: дунаданы выстоят. Нет, Великие Зимы не были для Хэлгона такими событиями, чтобы ими наполнить время. Хотя Тарбад жалко, да.

Время может быть заполнено людьми. Это Хэлгон знал, как никто другой. Такими и были для него все две тысячи лет, проведенные здесь: князья Артедайна, Арведуи, Аранарт, Арагорн, Араглас. И «потом». Всё, что было после Арагласа. Эльф строго следил, чтобы больше не привязываться ни к кому и никогда. Со всеми ровен, приветлив, по приказам очередного вождя бегает, если считает нужным, ходит куда сам пожелает, если считает нужным, о прошлом расскажет в подробностях, если… и нк скажет ни слова – тоже если. И все довольны.

Следопыт ходит по Пустоземью, век проходит за веком… им не по пути.

«Неспокойно» и «непонятно» – эти два слова погнали Хэлгона на юг в начале октября.

Передал через вестовых, что уходит «к Ривенделлу или даже южнее, пока сам не знаю», и неспешно пошел. Когда охотишься на смутную тревогу – торопиться нельзя.

Золотое великолепие лесов, прозрачно-оранжевые папоротники и царственные мухоморы под ними, горделивый рев оленей и бег косуль по пожелтевшим лугам, полнозвездное ночное небо, с которого срывалась то одна, то другая искра, узоры туманов, прекрасных в сиянии полной луны, – всё это сейчас волновало нолдора не больше, чем какого-нибудь хоббитского фермера, который смотрит на небо только чтобы узнать, не будет ли завтра дождя.

Хэлгона интересовали ненастья иного рода.

Вспоминалась Амон-Сул. Поражение, гибель башни, как сейчас ощущалась черная воля назгула, ударившая в нее… прошлое не из приятных. Но хуже всего было другое: та ночь, тот разговор, который веками изгонял из памяти и был уверен, что изгнал, заставил себя никогда больше не думать об этом, но снова и снова он – как живой, и идет рядом, и говорит… неважно, что именно говорит, потому что это не те жестокие слова, что в ту ночь, потому что за столько веков всё изменилось, потому что сейчас разведчик нужен лорду не меньше, чем лорд разведчику.

Потом это чувство ослабело, и Хэлгон несколько дней шел «в одиночестве». А в новолуние накатило опять.

Следопыт пересек Седую высоко по течению (настоящие дожди еще не начались, и это было несложно), решив войти в Ривенделл с севера. Он был твердо уверен, что там его ждут ответы на пока незаданные вопросы.

Устроившись на ночь в распадке между холмов, он кормил с руки небольшой костер: не для тепла или ужина, а просто так. Сон не шел, но хотелось отдохнуть. Впереди притаились неприятности, и не в нолдорских обычаях томить их долгим ожиданием.

Что-то произошло. Что-то скверное происходило прямо сейчас, и стоило спешить, возможно даже не дожидаясь рассвета. Элронд наверняка знает, но захочет ли он делиться знанием?

«Захочет, – уверенно сказал внутренний голос. – Когда речь идет о судьбе Средиземья, даже Элронд будет разумен».

Но даже если Элронд не станет говорить с нолдором, есть Глорфиндэль, и он…

«Знает даже лучше своего властителя».

Что же всё-таки произошло? Отчего вспоминается Амон-Сул?

«Оттого что назгулы. Здесь. Вся девятка. Скачут по дорогам».

Быть внутренним голосом это не могло никак.

И то, что он говорил, никак не может быть…

«Может, Хэлгон. Сейчас такое время, когда может быть всё».

– Кто ты?

«Неужели ты не узнаешь?»

– Этого не может…

«Это я, Хэлгон».

– Покажись!

В голосе слышится усмешка:

«Ты стал требователен, следопыт Пустоземья».

– Мой лорд, ты сам запретил мне…

«Века изменили нас обоих, Хэлгон. Мертвые тоже способны меняться».

Костерок обмяк и почти погас, и в темноте облачной ночи стали хорошо видны серебристые очертания призрака.

Хэлгон вскочил, преклонил колено:

– Мой лорд.

«Встань и слушай. Назгулы здесь. Недалеко от Ривенделла, я видел их. Иди на юг, поторопись. Я буду ждать тебя там. Ты мне нужен».

Изумленное «да, мой лорд» кануло в пустоту: Келегорм исчез.

У мироздания есть дурацкая привычка: оставаться внешне прежним, хотя изменилось всё. Назгулы скачут по дорогам, лорд вернулся к жизни и переступает через собственные приказы, но что за дело небу, деревьям, траве до того, что мертвые – наши и ненаши – толпой явились в мир живых? Это ведь только в сказках говорится: «Мир изменился, я чувствую это в траве, земле и воздухе». Хотя, может, те, кто из сказок, так и вправду чувствуют.

И уж конечно ни одной травинке нет дела до того, что у тебя внутри всё обрывается, проваливается в какую-то пустоту, и ты не знаешь, не имеешь ни малейшего понятия не только о том, что с тобой будет завтра, но и не ответить на простейший из вопросов: кто я?

Кто я? – если лорд вернулся. Кто я? – если я нужен ему. Я больше не следопыт Арнора – раз здесь мой лорд. Но я больше и не его дружинник, потому что… Потому что – и всё тут.

Мир, в котором ты жил две тысячи лет, рухнул. Не в пламени драконов, не от мощи Валар. От простых слов «Иди на юг. Ты мне нужен».

Разнесен до основанья.

На юге ждет новый мир. Рядом с Ривенделлом притаилось и ждет – его, Хэлгона, личное мироздание.

Бегом туда.

«Наконец-то».

А чего ты ждал от лорда? Сердечных приветствий? Много он разговаривал с тобой за всю Первую эпоху? За Третью – и то сказал больше.

«Ты знаешь тайные тропы в Ривенделл».

Это не вопрос, отвечать не надо.

«Ступай к Элронду и скажи ему: назгулы повержены, но не уничтожены. Они вернутся. И ему понадобится разведчик, способный следить за ними в Незримом мире. Им буду я».

Губы не желают слушаться. Губы не могут сложиться в те три коротеньких звука, которые ты пытаешься вытолкнуть из них. Но ты должен. Обязан.

– Нет.

Стальной взгляд лорда становится живым: наглое солнце вдруг растопило вечный лед.

Не гнев, не возмущение – беспредельное удивление:

«Нет?»

Теперь будет проще. Теперь надо говорить… ты не умеешь с ним говорить, ты умеешь только повиноваться, но ничего, ты быстро учишься, на войне всему учатся быстро, а ты на войне который век…

– Нет, мой лорд. Элронд не примет помощи от тебя. Никогда. А я буду наихудшим из гонцов.

Оттаявший было взгляд вновь становится ледяным. Стальным.

«Хэлгон. Ты отвык за эти века. Я не спрашивал тебя. Я велел тебе пойти к Элронду».

– Мой лорд, бесполезно…

Бесполезно сейчас пытаться объяснить ему. Он не услышит. Он прикажет снова – и ты пойдешь. Чтобы точно так же тебя потом не услышал Элронд.

Кем они приходятся друг другу, если считать через Тургона?

– Владыка на совете.

Совет – это хорошо. На совете могут посоветовать не упрямиться. Глорфиндэль же здесь? И маг…

– Передайте владыке: я с поручением к нему.

«Пусть войдет».

А прикажи тебе лорд прыгнуть в огненную пропасть, ты бы прыгнул?

Ну вперед, аглонский дружинник. На кого надеешься? На Глорфиндэля? На Гэндальфа? На удачу?

На то, что Дагор Дагорат настанет прямо сейчас и тебе не придется выполнять приказ лорда?

Не настала.

Ладно. В лоб эту крепость не взять, лоб тут высокий и венценосный, мы попробуем обходным маневром…

– Владыка Элронд! В этот суровый час я послан тем, кто готов предложить тебе свою помощь.

Заинтересовался. Идем дальше.

– Он славит твою победу над назгулами…

…в Нан-Дунгортебе было проще!

– … но велит передать, что Призраки Кольца не уничтожены.

– Это нам известно.

Говоришь холодно, но – говоришь. Добрый признак. Может, и получится.

– Они вернутся, рано или поздно, как возвращались всегда.

Глорфиндэль хмурится, кивает. Хорошо.

– И, чтобы предотвратить их новый удар, вам понадобится разведчик, способный выследить назгулов в Незримом мире.

Переглядываются, зашептались. Сколько их тут! Гэлдор от Кирдана, кто-то из Лесных, а прочих впервые вижу. Что ж, чем больше – тем лучше. Не могут же они все нас ненавидеть.

– Я послан тем, кто способен выследить назгулов, еще не обретших тело. Я послан тем, кому открыты все тропы Незримого мира.

Гэндальф хмурится… нехорошо хмурится. Почему?

– Я послан тем, кто предлагает тебе союз в дни этой войны.

Н-ну?

– Слова твои разумны, Хэлгон, а союзникам мы рады всегда. Тем более таким могущественным. Кто же этот новый друг, нам неведомый?

Манвэ, Варда, Эру Единый…

– Мой лорд. Келегорм, сын Феанора. Он мертв, но ныне вернулся.

– Кто?!

Лицо Элронда побелело от гнева, и незачем слушать то, что он выкрикивает. Но еще остается надежда на…

Кашляет. Глубоко, надсадно кашляет, просто поверишь, что впрямь он старик и кашель у него настоящий. И эльфы замолчали, и владыку угомонил. Вот оно – искусство кашлять на советах!..

Ну же, маг!

– О владыка Элронд, ты прав.

Что?!

– Против назгулов нет союзника хуже, чем мертвый Келегорм, сын Феанора.

В голосе Элронда больше нет гнева. Ледяное презрение:

– Ты слышал это? Так и передай своему лорду.

Келегорм ждал его у того же холма, где они расстались. «Почему не пошел в Ривенделл со мной? – мелькнула мысль. – Не пришлось бы сейчас ему рассказывать».

Рассказывать не пришлось. Мрачное лицо Хэлгона и опущенные плечи были вполне красноречивы.

«Почему?»

Хэлгон сделал неопределенный знак рукой: дескать, ты сам всё понимаешь – Дориат, Арверниэн…

Отвернулся, стал смотреть на запад, за Бруинен, где холмы медленно повышались к Троллиному нагорью.

«Но он должен понимать..!»

Следопыт с трудом подавил желание ответить резкостью. Не так он представлял себе возвращение лорда… Если честно – не представлял никак, и всё же.

– Не он, мой лорд. Если хочешь – договаривайся с кем угодно, посылай меня к кому угодно – только не к Элронду. Он никогда не простит мне Арверниэна. Тебе тоже, хоть ты был мертв тогда.

«И что ты предложишь?»

И тут из-за склона послышалось недовольное кряхтение, и перед нолдорами предстал Гэндальф собственной персоной.

– Глупцы! – заявил маг вместо приветствия. – Глупцы, чей народ по великой ошибке называется «мудрыми»!

«Ты пришел сюда бранить нас?» – невозмутимо поинтересовался Келегорм.

– Я пришел сюда, сын Феанора, чтобы поведать тебе, как пользоваться тем предметом, на котором ты когда-то носил шлем! – маг резко выдохнул и уселся на поваленный ствол сосны.

Келегорм, сложив на груди руки, молчал.

– Хэлгон! Напомни своему лорду, что ты знаешь о силе назгулов.

«Если ты о гибели Амон-Сул, я был там».

– Ах, «я там был и сам всё видел»! Так почему же ты сейчас собрался один на девятерых?!

«Потому что их сила истаяла. Потому что трое назгулов бежало перед Глорфиндэлем. Потому что Элронд с легкостью развоплотил их всех».

– И ты поверил в это?!

«То есть? Назгулы развоплощены, я твердо знаю».

– Ты поверил в силу Элронда? Он, конечно, правнук Тингола и Мелиан, вашими стараниями об этом сегодня вспомнили все и первым он сам, но и сама Мелиан не смогла бы в одиночку справиться с Девяткой.

«Тогда кто это сделал?»

– Это сделал Элронд и помог Глорфиндэль, – неспешно отвечал маг. – Но сказки о победе – для хоббитов. А вам следует понять, что они сделали.

«Я слушаю тебя».

Келегорм присел на тот же ствол, Хэлгон опустился на землю.

– Что ты знаешь о Кольце?

«Ты имеешь в виду его историю?»

– На историю у нас уже нет времени. День сегодняшний и завтрашний – только этим нам жить теперь.

«Знаю, что сейчас оно в Ривенделле. Знаю, что назгулы преследовали малыша, который его нес».

– Наконец-то я слышу разумное слово.

Келегорм недоуменно поднял бровь.

– Ты сказал «преследовали». Все полагают, что назгулы хотели отнять Кольцо.

«Не скажу, что я следил за ними неотступно, но до встречи малышей с Глорфиндэлем...»

– И даже после встречи с ним они могли бы это сделать. Если бы это было их целью.

«Тогда что происходит?»

– Вот! – Гэндальф распрямил спину и одобрительно посмотрел на лорда нолдор, – вот те слова, с коих следовало начинать!

– Прошу простить, – подал голос Хэлгон, – но раз решено начать с начала, то объясните, что с Кольцом? Я только сегодня вернулся с севера, я не…

– Тебе объяснит твой лорд. У нас нет времени на долгие разговоры, – нахмурился маг. – Враг хитер, но его коварство – не единственная опасность, которая нам грозит.

Нолдоры молча кивнули, готовые слушать не перебивая.

Маг достал трубку, закурил.

– Все полагают, что Саурон хочет вернуть Кольцо. И это правда, но лишь отчасти, – он выпустил замысловатую струю дыма. – Чем дольше я думаю о том, как хоббиты добирались к Элронду, тем яснее мне видится: Враг не спешит с возвращением своего сокровища. И те глупости, которые ты чуть не наделал, сын Феанора, тому подтверждение.

«Ты сказал, у нас мало времени».

Маг выпустил новую струю дыма, сделав вид, что не услышал замечания.

– Назгулы пугали хоббитов и отступали раз за разом. Они не помешали Кольцу придти сюда, и сейчас там превосходное собрание сильнейших и мудрейших, напуганных не меньше, чем наши маленькие друзья. И если я скажу, что мне не страшно, не верьте.

Он сделал еще затяжку.

– И каждый из нас думает одно и то же: «Кольцо – великая сила, оно у нас, его стоит обратить против Врага». На мгновение эта мысль приходит в каждое сердце. На мгновение…

Он выдохнул дым, выколотил трубку о бревно.

«Ну, не в каждое», – усмехнулся Келегорм.

– Ты поддался Кольцу больше всех нас, сын Феанора! – гневно возразил маг. – Конечно, ты не хочешь им завладеть: для этого, видишь ли, нужен п-а-л-е-ц. А лучше и остальные части тела! Но твое стремление бежать спасать мир, забыв о том, насколько опасны твои враги, бежать прямиком в пасть к Саурону, – что это, если не призыв Кольца?!

«Думаю, здесь ты ошибаешься, но об этом после. Расскажи про назгулов. Ведь их сила действительно уменьшилась!»

– Верно. Жаль, здесь не было Хэлгона: он мог бы сравнить сегодняшнего Короля-Чародея с тем, против кого он сражался века назад.

– Он и вправду настолько ослаб? – спросил следопыт.

«Во много раз, – отвечал Келегорм. – Я, быть может, и совершил ошибку, но не ослеп».

– Тогда скажи мне, о прозорливый лорд нолдор, – Гэндальф приподнял лохматую бровь, – в чем сила Короля-Чародея?

«В кольце».

– Ну?? – требовательно проговорил маг.

«Ты хочешь сказать, – медленно отвечал Неистовый, – что назгулы сейчас были без колец? Но зачем?»

– Затем, что ты им поверил. И думаю, не только ты.

Келегорм встал, прошелся по поляне. Остановился перед магом. Поклонился.

«Ты спас мне жизнь».

– Не жизнь, – вздохнул Гэндальф. – Будь ты живой, у тебя осталось бы бегство в смерть… А окажись Элронд чуть сговорчивее и выйди ты один против Девяти в незримом мире…

«…участь Финрода показалась бы мне сладкой».

– Ты не был целью Саурона…

«…но такой трофей его бы порадовал. Да».

– Мой лорд, – тихо сказал Хэлгон, – помнишь, ты говорил мне после Амон-Сул. Почти этими же словами…

Келегорм опустил голову:

«Мне следовало послушаться тебя, а не гневаться на дерзость. Гэндальф прав: я действительно глупец».

– Пусть тебя утешит, сын Феанора, что твоя ошибка продиктована волей Кольца.

«А вот здесь я с тобой не соглашусь! – вскинулся нолдор. – Могущество Кольца велико, не спорю, и я ринулся в битву, забыв собственные слова, возможно, повинуясь его воле. Но то, что я поверил уловке назгулов… это непростительная ошибка, и в ней виновно не Кольцо. Виновен я сам».

– О нолдоры, нолдоры… – вздохнул маг. – Всегда и всему наперекор, всё и вся делать самому. Даже ошибки.

«О маги, маги… – язвительно отвечал Неистовый. – Видеть во всем волю Врага и слуг его, считая нас лишь живыми куклами под Вражьей волей!»

– Я не считаю так, сын Феанора, – очень серьезно начал Гэндальф, но продолжить ему не дали: Хэлгон резко вздохнул, не смея иначе перебить спор, донельзя несвоевременный.

Маг посмотрел на него из-под кустистых бровей, одобрительно кивнул.

– Я здесь не затем, чтобы рассказывать тебе о назгулах, сын Феанора. Я пришел исполнить твою просьбу.

«Мою просьбу?»

– Твое желание, если мысль о просьбе тебе претит.

«Но какое?»

– Ты ведь хочешь принять участие в этой войне?

«Ты спрашиваешь!»

– Я не спрашиваю. Я отправляю вас.

«Куда?» – глаза Келегорма сверкнули, Хэлгон напрягся.

– Подальше от Саурона и его слуг. Туда, где вам не встретить назгулов. Против врага, который, как и ты, сын Феанора, не захотел принять смерть. Но, в отличие от тебя, предпочел обзавестись…

– Нежить Тирн-Гортада… – выдохнул, понимая, Хэлгон.

– Да, – Гэндальф внимательно смотрел на них. – Веками они были почти безопасны, но Кольцо подняло и их. Судя по рассказам хоббитов, одно из этих существ даже попыталось провести какой-то обряд, едва ли понимая, что и зачем делает.

«Значит, нежить Холмов Мертвых…» – медленно проговорил Келегорм.

– Не думай, что тебе достается слишком легкий противник, лорд нолдор. Кольцо пробудило многие силы в этом мире, а спросонья любой будет зол и голоден.

– А там рядом Брыль, – думал вслух Хэлгон.

– Да, – кивнул маг, – и я мог бы сказать, что тревожусь за лучший в Средиземье трактир…

– Ты тревожишься просто за людей, – возразил следопыт.

– Верно.

«Позволь спросить, почему именно мы? Я не отказываюсь, я хочу понять. Думаю, в Имладрисе и Лориэне найдется немало эльдар, способных уничтожить эту мерзость ».

– А я не хочу, – Гэндальф подался вперед, – чтобы вы их уничтожали.

«Но тогда с чем ты посылаешь нас?»

– Не дайте им выйти из курганов. Заприте их там.

Келегорм хмурился, не понимая.

– Почему именно вы, спрашиваешь ты, лорд Аглона. Потому что против мертвых я предпочту послать погибших. Вы оба проявили силу там, где они пали жертвой слабости.

«О какой силе ты говоришь? Это Хэлгон прошел через Мандос, я туда идти не намерен!»

– От страха ли?

«Нет!»

Гэндальф жестом остановил готовую разразиться тираду:

– Скажи мне, лорд Аглона, чего больше всего хочет мертвый, не желающий смириться со смертью?

«Тела…» – выдохнул нолдор.

– А ты?

«Я… я хотел тела, я безумно хотел его… Хэлгон знает, как сильно и мучительно было мое желание. – (Следопыт кивнул.) – Я хотел его ради самых благих целей. Но моя жизнь и моя смерть научили меня, к чему приводит убийство ради благой цели. А захват тела – хуже убийства. И я сказал себе: эту черту я не переступлю. Из упрямства, из гордости, просто потому, что я так решил».

– Хэлгон, – сощурился маг, – тебе не чудится нечто знакомое в этих словах твоего лорда?

Следопыт медленно несколько раз кивнул:

– У меня в Мандосе было иначе, но… то – у меня.

Гэндальф одобрительно хмурился.

«Что вы оба хотите сказать?!»

– Мой лорд, возможно, я ошибаюсь, но сейчас мне кажется, что власть Намо простирается гораздо дальше, чем мы о ней думаем.

– Дальше, дальше, молчун! – негромко проговорил Гэндальф. Что имел в виду: «говори дальше» или ..?

– Для меня Мандос был сначала искуплением, а потом – освобождением от прожитого. С тобой произошло нечто подобное…

«И что теперь?..»

– И теперь у нас – война! – Гэндальф внезапно снова стал тем рассерженным магом, каким пришел к ним. – Поговорить о Мандосе у вас будут месяцы. Долгие скучные месяцы на Холмах.

«Ладно, перейдем к делам сегодняшним. Что ты знаешь об этих тварях и чего ты хочешь от нас?»

– Я знаю немногое… – маг заново набил трубку. – Уже никому не понять, кем они были до первого захваченного тела. Не узнать нам, и какая причина привела первое из этих существ в курган. В одном я уверен: однажды в этот курган спустился обыкновенный грабитель…

«И сам стал добычей, – кивнул Келегорм. – И так пошло из века в век. И привлекло других бесплотных, как коршуны слетаются на падаль. Только эти слетались на живое – которое быстро становилось мертвым».

Маг, весьма довольный, что всё так хорошо объясняют за него, выпустил несколько колечек дыма.

– Всё так. Захваченное тело разлагается во много раз медленнее трупа, но слишком быстро для духа, живущего в нем. – Он снова выпустил дым. – И тогда умертвие звало нового грабителя. Случайный путник вдруг начинал думать о древних сокровищах – и всё сначала.

«Это понятно. Чем они опасны сейчас – тоже ясно. Но почему ты не хочешь, чтобы мы их убили?»

– Я бы хотел этого, сын Феанора. Только ни у тебя, ни у Хэлгона не достанет на это сил. Лишить их тела вы можете легко. Но подумайте, оба: что сейчас натворит такое существо, оставшись без привычной плоти и изгнанное из почти родной могилы?

– В лучшем случае, захватит тело какого-нибудь крестьянина, – мрачно ответил Хэлгон. – В худшем, доберется развоплощенным до Саурона и вот тогда…

«До Саурона вряд ли. А вот до назгула…»

– До чего приятно говорить с умными нолдорами! – Гэндальф выпустил очередную порцию дымных колечек. – Ведь всё понимают, когда подумают.

Келегорм уже не обращал внимания на эти колкости:

«Ты прав, у нас действительно очень мало времени. Раз эти твари пробудились, они могут затянуть к себе новую жертву. Хэлгон, пойдем».

– Подождите, – вдруг сказал следопыт. – Гэндальф, по-твоему, сколько времени нам сторожить их?

– Я хотел бы и сам это знать, – проговорил маг.

– Тогда прошу простить, что беспокою Мудрого…

Гэндальф изумленно приподнял бровь.

– …но нашему отряду, как они ни мал, нужен провиант.

«У тебя, что, пустой мешок?» – нахмурился Келегорм.

– Конечно, нет! Но еду на несколько месяцев я собой не ношу. А отлучиться с курганов в Брыль смогу вряд ли. Впереди зима, впереди март.

– Хорошо, хорошо, – маг с нарочитым раздражением выколотил трубку о бревно. – Не думал я, что нолдоры такие любители покушать! Я пришлю вам кого-нибудь с запасом сухарей. Или ты, Хэлгон, предпочитаешь иные блюда?

– О нет, сухари, приправленные твоими остротами, это княжий пир.

– Ха! Ххха!! Ахх-ха!!

Гэндальф хохотал самозабвенно, до слез на глазах, раскачиваясь как дерево в бурю. Доверчивая белка, за время разговора подобравшаяся совсем близко, в ужасе метнулась по дереву.

Келегорм смеялся молча, Хэлгон прятал улыбку.

– Своими остротами приправишь, нолдо! – выговорил маг, отдышавшись. – Вкуснее выйдет.

Следопыт поклонился, принимая похвалу.

Маг встал.

– Я очень надеюсь, что посылаю вас скучать. Оч-чень. Но всё может случиться…

Келегорм ответил спокойно:

«Твари не выйдут из могил. И не затянут себе жертвы».

– Верю. Верю!

«Только один вопрос. Ты мог бы послать одного Хэлгона, думаю, он справился бы. Почему ты предложил это мне?»

– А ты подумай об этом на досуге, сын Феанора. Досуга у тебя будет мно-ого…

«Опять ругаешься…»

– Не сердись на ворчливого старика, – отвечал Гэндальф с неожиданной мягкостью в голосе. – Ты страшно напугал меня, когда собрался на назгулов.

«Но что тебе за дело до одного упрямого нолдора?»

– Догадайся.

Маг кивнул, давая понять воинам, что разговор окончен.

«За сколько доберешься?» – буднично спросил Келегорм.

– Три дня. Быстрее никак.

«Не задерживайся».

Хэлгон коротко кивнул.

– Удачи, мой лорд.

Келегорм ответил таким же легким кивком и исчез.

Он шел тропами Незримого мира по огненно-жгучему пути, оставленному Кольцом. Словно поток лавы, след которого – раскаленные камни, прошлось оно, заставив мелкую нелюдь разбежаться и затаиться. Никого… ни потерявших память мертвых эльдар, ни убитых орков, алчущих нового тела, ни варгов, приглядывающих волка покрупнее, ни окаменевших в живом мире троллей, засыпающих здесь поистине мертвым сном… ни тех духов, изначальный облик которых забыли все и они сами, кто в мире живых предстает или деревьями, странно живыми подчас, или горными скалами, невовремя сбрасывающими оковы сна.

Пустота.

Серая равнина небытия в вечных клочьях тумана, медленно гаснущий след Кольца, совсем уже слабо различимые следы назгулов, Глорфиндэля, Гэндальфа.

И ни души – ни живой, ни мертвой.

Келегорм невольно передернул плечами: таким он видел Незримый мир впервые. Лорд нолдор почувствовал, что ему страшно.

Но времени на страх не было.

На запад! По багровому следу, мимо перепаханной и перекрученной всеми Силами Заверти, быстрее вздоха и легче мысли, туда, где жгучий след Кольца сливается со склизлым зеленоватым светом могил Тирн-Гортада. И кажется – не может свет быть склизлым, а вот…

Келегорм рванул с плеча лук.

…конечно, лука у него не было (как не было и плеча), была только воля, напряженная и яростная, она была и луком, и стрелами, и руками, и нолдор стрелял в эти высокие фигуры тварей, источавшие смертный холод, он стрелял по рукам и ногам – только ранить, а еще больше – напугать, пусть поймут, что с незваным гостем шутки плохи, а серебряные стрелы прочерчивают темноту одна за другой, и похоронный вой умертвий прерывается визгом и сменяется плачем, вот пусть и поплачут, ишь, как жалобно, обидели их, бедных, пришел злой сын Феанора и давай мучить ни в чем не повинных бедняжек, а они всего-то и хотели парочку… ну трех, ну ладно – полдюжины человек каждое съесть, разве ж это много?

Волны сырого холода отступили.

Умертвия со стоном пытались вырвать стрелы из своих тел, а стрелы жглись белым огнем ненависти, и твари больше мучились от попыток освободиться, чем от причины боли.

Враги на время стали совершенно безопасны, и Келегорм отправился осматривать местность. Для начала – в мире живых.

Золотое октябрьское солнце на миг ослепило его.

Свиристела какая-то пичуга. Ящерка, которой уже давно пора в спячку, выскочила погреться в последних теплых лучах. Изумрудная мягкая трава под ногами. На западе в зелено-рыжем великолепии высился древний лес.

Безмятежность мира живых оглушала.

Сознание никак не желало связывать этот ясный день, золотистую листву, прозрачный бодрящий воздух – не со схваткой, нет: Келегорм помнил бои и в более погожие дни, – не желало связывать с той душной сыростью, с могильным смрадом, с омерзительной прожорливостью тварей, которые сейчас корчились под потеплевшими на солнце камнями, под холмами, покрытыми такой мягкой, такой зеленой травой.

Однако к делу.

Вдоль всех холмов – дорога с юга на север. Вероятно, к той самой деревне, в которой, как изволил сообщить Гэндальф, находится «лучший в Средиземье трактир», подлежащий охране отборного отряда нолдор. Вдалеке на севере – еще одна дорога, шире ближайшей. Совсем далеко на юге – третья, отсюда едва видно, но запомним, что она есть.

Три дороги, и одна у самого подножия холмов.

Плохо.

Очень плохо.

Это значит, что у тварей, когда они придут в себя от первых ран, не будет недостатка в путниках, которых можно заманить. Это значит, что скучать, как обещал Гэндальф, нолдорам придется вряд ли.

«Перекрыть бы эту дорогу», – мрачно думал Келегорм, присев на развалины древней крепостной стены и глядя на восток. Там в тени синели невысокие холмы, дорога шла между ними и Могильными.

При мысли о том, что ему снова досталось сторожить ущелье, лорд Аглона невесело усмехнулся.

Осматривать руины кардоланских крепостей он не стал – в войне они ему бесполезны, полтора нолдора не удержат ни полуразрушенную стену, ни лучшую из башен – и соскользнул в Незримый мир.

Здесь эти стены были укреплены гораздо лучше. Укреплены ненавистью, отчаяньем, страхом. …беженцы Кардолана, спасающиеся то от шаек Рудаура, то от войск Ангмара, то от своих же разбойников, облюбовавших пещеры Южного Всхолмья.

…последний рубеж обороны в войне с Королем-Чародеем, когда уже пала Амон-Сул, и надеяться было не на что, и оставалось лишь умереть – воинам на стенах, а женщинам и детям в пещерах, и неоткуда ждать помощи…

…но помощь пришла!

Камни помнили, как содрогнулись своды пещер от мерной песни эльдар-фалмари, когда Кирдан прислал войско. Камни вспомнили это под пальцами нолдора, и память о победе, о мощно-спокойной песни мореходов, отбросивших ангмарские войска тогда, – эта память отбросила чары умертвий теперь.

Дышать стало легче.

«Что ж, надо будет велеть Хэлгону подробно рассказать об этой битве. И о других победах, если они тут были».

Стоны тварей стали громче. Келегорм удовлетворенно кивнул и продолжил обход руин.

В отличие от Явного мира, здесь нужно было запомнить многое.

Скоро лорд Аглона уже знал с дюжину очень-холодных-камней. О чем хорошем не вспоминай рядом с ними – не поможет. Будить их память – гм, в лучшем случае бесполезно. В худшем – опасно. У каждого такого камня нолдор выходил в Явный мир, запоминая место, расстояние от дороги и прочее. Новости были плохими: большинство камней было совсем, совсем недалеко от тракта: захочется путнику отдохнуть в тени такого – и всё.

На одном из северных холмов он обнаружил нечто странное: ворота, которых в Явном мире не нашлось. Приглашение? Для кого? Для потерявшей память нелюди из соседнего леса? Вряд ли.

След Кольца проходил сквозь них, и это совсем не радовало.

Нолдор вышел в мир живых.

Хорошая погода больше не баловала. И то, самый конец октября, дождям пора уже быть. Сколько дней прошло – Келегорм не знал: за это время он пересекал границу Яви и днем, и ночью, совершенно не думая об этом. Хэлгон обещал дойти за три дня – значит, так и будет.

А лорду надо решать, как им выполнять поручение Гэндальфа.

Идей было до обидного мало: ни одной новой.

С другой стороны, твари до сих пор мучительно стонут от первых стрел. Может, не надо придумывать решение там, где оно уже найдено?

Хэлгон появился на следующий день к вечеру – усталый, голодный, но бодрый. Вместо приветствия лишь спросил:

– Как?

«Сидят, – Келегорм обвел холмы взглядом. – Скулят. Наша встреча их не обрадовала».

Понял, о чем молчит следопыт, и ответил на невысказанное:

«Можешь обживаться. Время есть».

К удивлению лорда, Хэлгон предпочел устроиться не в какой-нибудь из уцелевших башен (две с половиной стены и что-то над головой), а сделать шалаш в распадке холмов. Едва перекусив, он ушел искать место, закрытое от ветров, но достаточно высокое, чтобы не залило дождями. Потом стал носить хворост.

«Почему не у стен?» – спросил Келегорм.

Следопыт покачал головой:

– Только не у этих. Слишком много памяти и слишком много беды.

«Вот как? А я рассчитывал, что ты расскажешь мне о победах, которые здесь одержали. Мне это было бы интересно, а нашим, гм, друзьям снизу не понравилось бы».

Хэлгон снова покачал головой. Молча.

«Но хотя бы одна победа здесь была, я знаю».

– Да, и она на пять веков отсрочила падение Северного княжества.

«Чем же это плохо?»

– Мой лорд, я не хочу рассказывать тебе о том, как и почему погибла страна, ставшая мне новым домом.

Келегорм нахмурился:

«Хэлгон, ты не заметил, что за последние дни сказал мне больше «нет», чем за всю предыдущую жизнь?»

– Возможно, мой лорд. За эти века я много говорил с правителями, большинство ждали от меня совета и ни один не ждал подчинения. Я привык решать сам.

«Теперь осталось привыкнуть мне?» – против воли в голосе Келегорма прозвучал сарказм.

– Ты предпочел бы, чтобы на моем месте был Дирнаур, – отвечал следопыт.

Келегорм побледнел и очень тихо проговорил:

«Ни-ког-да, слышишь, никогда не произноси при мне его имени».

– Понимаю, – начал было Хэлгон. Он хотел сказать, что знает, что Дирнаур был для лорда больше чем дружинником: он был его правой рукой, его вернейшим помощником, тем, кому Келегорм мог доверять больше, чем самому себе.

«Не понимаешь, – внезапным холодом обдал следопыта тон Неистового. – Ты не можешь понять! Но тебе придется узнать, раз ты заговорил о нем».

Таким Хэлгон видел Келегорма в Лосгаре – сведенное напряжением лицо и мрачная решимость в глазах. Даже отсветы пламени – и те совпали, хотя сейчас это был всего лишь небольшой костер, разложенный следопытом.

«Что ты знаешь о смерти Дирнаура?» – требовательно спросил лорд.

– Что он погиб в Менегроте. Сгорел в пожаре.

«И скорее всего – живым, – резко кивнул Неистовый. – А что с ним было потом?»

– Не знаю. Но почти уверен: в Мандос он не ушел.

«И?»

– Когда я узнал, что ты… – Хэлгон чуть не сказал «жив», но вовремя поправился: – следишь за миром живых, я подумал, что он с тобой…

Келегорм покачал головой:

«Я был один».

– А твои братья?!

«Один, Хэлгон. Всегда один. В мире Скорби нет ни братьев, ни друзей. Я ни разу не встречал того, кто обрел бы их».

– Но ты же видел других обитателей Незримого мира!

«Видел. Тех, кто отверг призыв Намо и кого медленно поглощает черное беспамятство. Мыслями они всё глубже уходят в свое прошлое, забываясь в нем. Что с ними происходит потом – я не знаю».

Хэлгон нахмурился:

– В Мандос приходят лишь по собственной воле.

«Значит, их удел – сон без сновидений до Дагор Дагорат. И если я когда-нибудь узнаю, что черное беспамятство поглотило Дирнаура… – он вздохнул, посмотрел на костер и неожиданно закончил: – это будет счастливейший день в моей жизни. Что той, которая до смерти, что после нее».

– Почему?!

«Потому что беспамятство настигает не всех!»

– Мой лорд… – Хэлгону стало страшно.

«Слушай. Ты сам заговорил о нем – так узнай то, что терзает меня. Будем вдвоем жить с этой ношей.

Ты помнишь наш первый разговор после смерти. Нет, это не вопрос, я тоже помню его как сегодня. Ты помнишь, чего я боялся. Но я тогда не сказал тебе всей правды.

Хэлгон, я всю Вторую эпоху думал – попробовать или нет. Меня спасло… чутьё охотника, наверное: я решил сначала посмотреть, как это происходит с другими.

И я стал подстерегать свежепогибших. Яростных, как мы. Мечтающих отомстить за свою смерть, добить врага… примерно о том, о чем мечтал и я. Обычно это были орки, иногда – варги. Что с того, что враги у нас разные? Страсть к жизни была одинаковой.

Тенью я скользил за ними в мире Яви, видел захват первого тела, радость возвращения к жизни, свершения мести и прочее… и первые искры безумия в глазах. Новая смерть всегда наступала очень быстро, а алчность только возрастала. Шел захват второго – часто уже зверя… третьего… десятого… то, ради чего надо было возвращаться в жизнь, – забывалось, жизнь становилась самоцелью, а дух, как ни мало сознавал теперь, понимал главное: его новое тело очень скоро умрет. Он бежал прочь от войн, туда, где его драгоценную плоть никто не повредит, он оберегал его как мог…»

– Умертвия… – прошептал Хэлгон.

Келегорм кивнул и продолжал:

«Иногда бывало не так страшно: тело выбиралось поспокойнее. Дерево или даже камень. Нам ли не знать, что камень – живой.

Чтобы насмотреться на это, у меня были века. Я тенью был на полях сражений, выбирал вожаков, следил за орками с самой сильной волей, думая: ну этот-то сможет удержаться в сознании!»

– И?

«Жизни три-четыре, не больше. Потом безумие, голод и в наилучшем конце – какое-нибудь неприятное дерево в лесу».

Следопыт невольно улыбнулся.

Неистовый оставался серьезен.

«Ну а теперь, Хэлгон, приготовься к самому страшному.

Я наблюдал не только за воинами Врага».

– Нет…

«Я наблюдал и за эльдарами».

– Нет!!

«Да.

Начальный порыв благороднее, в сознании тоже дольше. Но ненамного».

– А если эльдар хотел вернуться не ради битвы..?

«Но я хотел вернуться ради нее. А впрочем, и на твой вопрос у меня есть ответ: век-полтора. Без промежуточных смертей».

Хэлгон молчал, бездумно подбрасывая веточки в костер.

«К концу Второй эпохи я понял, что шансов нет. Смирился. Даже медленно стал уходить в полусон. Ну а потом приплываешь ты».

Следопыт кинул в огонь очередную ветку, взбив сноп золотистых искр.

«Ты приплываешь, и я, будто и не было веков, убедивших меня в безнадежности, начинаю думать: сколько?»

– И сколько бы? – равнодушно спросил Хэлгон.

«Трудно сказать. Ни одному из тех, кого я видел, не отдавали тело добровольно. А ты бы сделал именно так. Мы бы с тобой ужились – два духа в одной плоти. Лет пятьсот, не меньше. Если бы не погибли».

– А если бы погибли, тогда что?

«Для меня – захват нового тела. Ну и дальше тебе известно, скрипучей елью в густой чаще я бы вряд ли стал. А для тебя – не знаю».

– Наверное, снова Мандос. Только много-много дольше, чем первый раз.

«Почему? За что тебя карать, ты пустил бы духа, а не захватил плоть».

Хэлгон покачал головой:

– Мой лорд, Мандос – место не мучений, а освобождения от груза прожитого.

Он снова принялся молча кормить костер.

Келегорм молчал тоже.

Думать о том, что среди тварей внизу – кто-то из эльдар, прошедший по дороге, вымощенной самыми благими намерениями, было невыносимо.

Молчание давило как каменный свод.

«Да, Хэлгон, хотел тебе сказать…»

Тот поднял голову.

«Хватит уже называть меня ‘мой лорд’. Дружинник лорду не возражает, а у тебя ‘нет’ через слово. Это непривычно, но… наверное, правильно. Оставь прошлое имя – прошлому. Зови меня Келегормом».

Хэлгон встал. На лице нолдора отразилась мучительная борьба, губы явственно сопротивлялись разуму, пытавшемуся вытолкнуть из них короткое «Хорошо, Келегорм».

Следопыт опустил голову и выдохнул:

– Не могу, мой лорд. Прости.

«‘Нет, мой лорд’, – хмыкнул Келегорм. – Понимаешь ли ты всё безумие этой фразы?»

– Да. Но я столько тысяч лет звал тебя так. Я не могу заставить себя переучиться.

«Ладно, называй как хочешь, не в имени дело. И как вожди Арнора терпели тебя, такого упрямца?»

Хэлгон нашел в себе силы улыбнуться в ответ.

Несколько дней прошло в тени этого разговора.

Умертвия совсем стихли, но легче от этого не стало. Однообразие пасмурных дней давило на душу, развалины кардоланских крепостей казались гнилыми зубами древности – и ты попал в пасть этому монстру, слишком слабому, чтобы он съел тебя, но – не выбраться.

Пусть бы непогода, буря, ветер, пусть бы любой враг – но не это…

…а прошлое щерится на тебя кривым ртом с каменными зубами и твердит, что твой друг, возможно, стал одним из тех, кто вызывает не ненависть, но омерзение.

«Так. – Келегорм резко встал перед следопытом, его кольчуга блеснула. Ни костра, ни луча солнца сквозь свинцовые тучи, но разве нужен призраку иной свет, кроме ясного духа? – Мы попались в ловушку, как щенки. Рассказывай!»

– Рассказывать, мой лорд? Что?

«Проклятье, да что угодно! Я бы послушал про битву, которую здесь выиграли, но если ты не хочешь – говори про другое. Только хватит молчать и подкармливать наших хозяев мрачными мыслями!»

– Так вот в чем дело! Я должен был сам понять...

«Ты должен рассказывать. Давай. За эти века у тебя было много того, о чем приятно вспомнить».

Хэлгон помолчал, перебирая в памяти прошлое, как драгоценные жемчужины на нити:

– Если ты не против, я бы рассказал о том, как женился мой сын…

Келегорм пожал плечами, усаживаясь на обрушенную стену.

– Мой лорд, ты помнишь Мегвен?

«Ты спрашиваешь, помню ли я ее?!»

Следопыт совершенно человеческим жестом хлопнул себя по коленке:

– Прости. Когда столько живешь с людьми, то поневоле привыкаешь к их краткой памяти.

«Итак, Хэлгон, я помню Мегвен. И что же с ней стало после того, как она ушла из Аглона?»

То ли добрые воспоминания были тому причиной, то ли погода решила разъясниться, а только вслед за тоской отступили и тучи. Первые дни ноября, конечно, не могли быть солнечными, но моросящий неподолгу дождик вызывал скорее улыбку, чем досаду, светло-серые облака стояли высоко, по ночам иногда расходясь и показывая края полнеющей луны.

Хэлгон с удивлением обнаружил, что воспоминания об Арагорне приносят не боль, а странное чувство легкой печали, которая не тяготит душу, а ведет ее куда-то ввысь.

Это чувство было приятно удерживать, и следопыт говорил, говорил, говорил… заново возвращаясь в те годы.

Да и нынешнее сидение на Холмах Мертвых слишком сильно напоминало о том, как в жару сторожили троллей. Только и разницы, что тогда был с человеком и рассказывал об эльфах, а теперь – наоборот.

Келегорм был не лучшим из слушателей – в нем не было ни открытости Глорфиндэля, ни внимательности Кирдана, но Хэлгон не обижался: нынешний рассказ – это хитрый боевой прием, и нечего жаловаться, что ведение военных действий приносит меньше удовольствия, чем болтовня на отдых.

Приближение гостя они почувствовали оба.

«Эльф», – сказал Келегорм. «Похоже», – отвечал Хэлгон, боясь спугнуть ощущение, кто именно едет к ним.

Тучи разошлись вовсе, и стала хорошо видна светлая точка, то появляющаяся, то исчезающая меж вершин Южного всхолмья, – ближе, ближе, ближе.

Следопыт с трудом сдерживал желание бегом помчаться навстречу.

Белоснежный конь легко взлетел по склону.

– Глорфиндэль!

Ваниар приветливо кивнул, спешился, поискал взглядом призрак.

– Лорд Келегорм.

«Лорд Глорфиндэль».

– Тихо? – он обвел глазами окрестности.

– Тихо, – улыбнулся Хэлгон раньше, чем ответил Неистовый. – А ты как здесь?

– Отчасти по делу, – ответной улыбкой. – Отчасти по просьбе Гэндальфа.

– Что за дело?

– Назгулы.

«И как?» – на этот раз Келегорму удалось опередить следопыта.

– Ничего. Как сквозь землю провалились.

«Те, кто проваливается сквозь землю, – он показал взглядом на холмы, – потом нередко становятся причиной больших бед».

– Знаю. Но пока – ни следа. К добру, к беде ли – но другой вести о назгулах у меня нет.

– А Гэндальф тебя о чем просил?

Златокудрый не ответил, молча подошел к коню, достал сверток из седельной сумки.

– Возьми. Вам обоим может пригодиться, хоть кормить надо одного.

– Лембас?! Но мы…

– Да, вы никуда не идете на этот раз. Но, как ты рассказывал, и в прошлый раз ты его ел не в пути. Сейчас всё слишком тихо.

«Затишье перед бурей?» – приподнял бровь Келегорм.

– Уверен, – спокойно отвечал ваниар.

«Так его ты зовешь просто Глорфиндэлем», – с горечью проговорил Келегорм, когда белый всадник умчался на восток.

– Мой лорд, я знаю его не первый век…

«А меня ты сколько знаешь?»

Следопыт опустил голову, не находя ответа.

«Значит, меня ты называть по имени не можешь. Но можешь быть другом этому… гондолинцу!»

Как выплюнул последнее слово.

– Мой лорд, – отчеканил Хэлгон, – я напомню тебе, что у меня сын – гондолинец. И здесь не Белерианд, чтобы возрождать прежнюю неприязнь, основанную на гордости и ошибках.

Неистовый побледнел – от гнева? от изумления?

Несколько мгновений двое нолдор молча стояли друг против друга, сжав губы и сверкая гневным взглядом.

Потом Келегорм расхохотался:

«‘Мой лорд’ в этой фразе звучит прекрасно!»

Хэлгон потупился:

– Прости, я был…

«Ну, договаривай. Ты был – что? Дерзок? Непочтителен?»

– Проклятье, я был прав!

Неистовый усмехнулся, что сейчас означало одобрение.

Следопыт проговорил примирительно:

– Мой лорд, позволь, я расскажу тебе о гондолинцах. И ты поймешь, почему…

«Он рассказывал?»

– Да. И ведь ты сам хотел, чтобы я рассказал о победе.

«Постой. О чем именно ты хочешь рассказать?»

– О падении Гондолина. О великой победе нолдор.

* * *

Туман.

Серое душное марево.

Как в той хоббитской сказке, где тролли под землей варили туман вместо каши, но варево убежало и растеклось по миру.

Зимой туман не редкость, но еще вчера ничего не предвещало столь неприятной перемены погоды.

«Что ж, – усмехнулся Келегорм, – мы почти два месяца отдыхали и рассказывали интересные истории. Теперь пора заняться делом. Жди меня».

Хэлгон коротко кивнул.

Неистовый скользнул в Незримый мир.

Здесь туман был гуще, живее, опаснее. Он не хотел задушить, напротив – он был мягок, ластился, пытался нежно гладить, а едва слышные голоса шептали о том, как сладко будет такому могучему духу стать подземным королем, обрести подданных, которые будут вечно восхищаться его силой и непременно станут отдавать ему лучшие тела из тех, что идут сюда, идут сюда, идут…

Холодная ярость омерзения стала клинком в руке Келегорма, он принялся рубить этот туман – голоса затихли, и только. Белёсый морок не стал реже.

С кем сражаться? Кого побеждать – здесь, в сплошной белой мути, лишившейся теперь всяких форм и очертаний?

На восток! Прочь из тумана! Ведь не разлился же он по всему миру.

Нолдор поспешил, держась как за путеводную нить, за воспоминания об окрестностях Ривенделла, о Гэндальфе, об этом желтоволосом гондолинце, от которого хоть такая польза…

Ему пришлось брести через туман, как через болото, но шаг за шагом муть становилась менее вязкой, и обычная бессветная серость Незримого мира радовала сейчас Келегорма, как солнце ясным январским днем.

…а Незримый мир был взбудоражен.

К Холмам Мертвых тянулись гости – из тех духов, что давно лишились и памяти, и облика, сохранив лишь жажду обрести тело.

«Чуют поживу? Плохо. Очень плохо».

Редкие духи эльфов или метались в испуге, или были недвижны, словно хотели спрятаться от чего-то страшного. Пару раз встретились мертвые орки – бодрее, чем обычно, они спешили на восток.

Келегорм понял, что и ему туда.

Он заранее знал, что там увидит.

Оно полыхало багровым пламенем. Выпущенное из Ривенделла, где было заперто эти два месяца (таких невозвратно тихих, таких невозвратно прекрасных в своих глупых переживаниях два месяца!), оно сейчас позволяло нести себя на юг – неважно куда, неважно зачем, а важно, что Оно снова может вольно раскинуть протуберанцы своей силы, словно огненный спрут –мощные щупальца, терзая одних и наполняя других силой и алчными стремлениями.

Неистовый второй раз за этот день отогнал мысль стать владыкой мертвецов.

«А внутрь тумана я пойти не рискнул, – объяснял он Хэлгону, вернувшись в Явный мир. – Этих тварей хорошо стрелять из лука, но вблизи… я один, их больше дюжины».

Он криво усмехнулся.

– Это не трусость, мой лорд, – ответил следопыт на усмешку.

«Собирался на назгулов, а бежал от умертвий. Ладно. Нам велено не победить их, а сдержать. Этим и займемся».

– Холодные камни?

«Да. Ты сторожишь на юге, я на севере. Человек не должен подойти ни к одному из них».

Хэлгон ответил привычным коротким кивком дружинника.

«Туман изрядно мешает, но, думаю, ты почувствуешь…»

– Мой лорд, туман нам помощь.

«?»

– Чтобы человек подошел к холодному камню, он должен его увидеть. А значит – туман должен рассеяться.

«Верно. Что ж, тем проще».

Сторожить холодные камни оказалось легко. Совсем легко.

Боевое напряжение выгнало из головы все мысли, не разбирая – мрачные они или нет, внушены умертвиями или свои. Боец на посту не понимает смысла слова «уныние».

Редеющий туман отлично выдавал намерения хозяев. Хэлгон спешил туда – и едва видел путника, стрелял из лука: напугать. Бедняга был уверен, что злой разбойник хотел убить его, но промазал, мчался прочь от этих мест, а «злодей», выждав, спускался за стрелой. Не пропадать же ей.

Легкий дозор. По ночам даже спать можно: луна едва народилась, света от нее никакого даже при ясном небе, значит, ночных путешественников не будет.

Это случилось на четвертый день.

Отчаянный крик лорда. «Не могу удержать!»

Следопыт сбежал с холма, помчался по дороге.

Это же больше дюжины миль! Где надежда, что сам успеешь?!

Но надежда есть. На то, что человека надо сперва одурманить. А для этого нужно время.

Спасти его уже не успеешь, но не пустить – возможно.

Быстрее. Еще быстрее. Успеть.

Успел.

Этот человек шарил в развалинах башни, ища ход вниз. Напряженное тело, хищный прищур… что тебе нашептали эти твари? Богатство? могущество? власть над миром?

Хэлгон неспешно поднялся по склону холма, обогнул руины и, встав за спиной горе-грабителя, сказал спокойно:

– Добрый вечер.

Тот в шоке развернулся, и нолдор, легким движением выхватив кинжал, перерезал ему горло.

И так же быстро отскочил, чтобы кровь, фонтаном брызнувшая на него, не слишком запачкала одежду.

«Чисто… – уважительно проговорил Келегорм. – Не думал, что ты нынешний можешь так легко убить безоружного».

– Мой лорд, – следопыт вытер лезвие одеждой мертвеца, – ты знаешь: он не был безоружен. Он был оружием.

«Был бы».

– Мой лорд, я за хворостом. Надо сжечь тело. Посторожи пока. Боюсь, наши хозяева и трупом не побрезгуют.

Неистовый коротко кивнул: сделаю.

Но умертвия вылезти не решились, только вой стал громче, гуще и влажнее туман, сильнее холод – то, что оба нолдора самым равнодушным образом отказывались замечать.

Вернулся Хэлгон – едва разглядеть из-за охапки хвороста.

– Чтобы сжечь, не хватит, но я еще…

«Сложи костер и положи труп сверху».

– Что ты хочешь?

Келегорм не ответил, и Хэлгон предпочел молча повиноваться. Не так, как дружинник слушается лорда, а как не спорят с соратником, который безусловно знает, что он делает.

Неистовый подошел к костру, прикрыл глаза, сосредотачиваясь…

Струйки голубого эльфийского пламени проскользнули между ветками, выше, выше, сильнее, охватили тело – и вот костер заполыхал почти в рост воинов.

Под холмом взвыло так, что нолдоры вздрогнули.

Переглянулись.

И расхохотались гневным смехом победителей.

«Чтобы на каждом холме, где эти, был хворост! – торжествующе приказал Келегорм. – Еще до рассвета!»

– Слушаюсь, мой лорд! – радостно крикнул Хэлгон и умчался за дровами.

К утру нолдоры убедились, что приказ был не совсем выполним. Понадобилась бы вся аглонская дружина, чтобы за ночь разложить костры на холмах, протянувшихся на пару дюжин миль. К тому же умертвия, которых эльфийский огонь язвил не меньше стрел Келегорма, попрятались, так что Неистовому пришлось не раз и не два уходить в Незримый мир, чтобы точно сказать, на каком холме костер нужен, а где – нет.

Разумная мысль развести костры у холодных камней и не искать обиталища умертвий оказалась бесплодной: там костры гасли, словно неумелый хоббитёнок пытался зажечь сырые дрова.

Так что провозиться пришлось не до рассвета, а до начала января.

Зато, когда труды были завершены, Тирн-Гортад стал прекрасен, как никогда прежде за все века: серебристо-голубые огни в обрамлении древних руин сияли как самоцветы в исполинской короне. Ни пряди тумана теперь не скрывало эту красоту, разве иногда белело у подножия, когда с Южного всхолмья стекала самая обыкновенная январская мгла. Но тогда огни лишь подчеркивали ее, а полнеющая луна (тучи отсюда удрали решительно) добавляла великолепия в эту красоту.

…снова стало можно разговаривать, вспоминать, переживать.

– Мой лорд, а как ты не пускал к холодным камням?

«Становился видимым. Пугал».

– А..?

«А наши хозяева не так глупы, как нам бы хотелось. Сгустили туман».

– А про эльфийский огонь ты как догадался?

«Я не догадался. Я просто почувствовал: надо поступить так. Ты же помнишь, как это бывало, когда мы били тварей в Нан-Дунгортебе».

– Помню, – медленно проговорил Хэлгон.

Следопыт занялся костром, хотя тот горел ровно и дров хватало. Ему не хотелось не только говорить о той жизни, но и вспоминать о ней. Не потому, что там были Альквалондэ, Дориат, Арверниэн, – эти вины искуплены и пережиты. Нет, сознание, как испуганный конь, дыбилось и отворачивалось от другого: от воспоминания себя – дружинником. От ощущения себя одной из стрел в колчане лорда – не лучшей и не худшей, неотразимо разящей, если он спустит тебя, и спокойно ждущей его повелительной руки, если сейчас ему нужен не ты.

Тогда это чувство – всё решено за тебя, ты должен лишь исполнять приказ – было слаще восторга любви и торжества победы, а сейчас… Хэлгон предпочел бы вспоминать свою гибель, чем дни жизни, казавшейся тогда счастьем.

Келегорм молча ждал.

– Пойду принесу еще хворост. Вон там, – он показал головой в сторону вереницы костров, – один едва горит.

«Там хвороста хватит до вечера, и ты это отлично знаешь. Хэлгон, – мертвый лорд усмехнулся, – раньше за тобой я этого не замечал».

– Чего?

«Трусости».

– Мой лорд?

«Ты боишься своих воспоминаний. Ты боишься этого разговора. Ты боишься того, как сильно ты изменился. Я не прав?» – он прищурился.

– Мой лорд…

«Ты боишься того, насколько я тебе теперь не ‘лорд’. Ты боишься слова ‘друг’».

Он посмотрел прямо ему в глаза. Следопыт не выдержал, отвернулся.

«У тебя были друзья, Хэлгон? Кроме этого гондолинца?»

Тот кивнул.

«Люди?»

– Да.

«Погибли?»

– По всякому. Кто-то умер своей смертью. Они так быстро умирают…

«И ты закрылся ото всех? Проще быть вечно одному, чем вечно терять?»

Молчаливый кивок.

«Я не умру, Хэлгон, – Келегорм усмехнулся, на этот раз весело. – Обещаю тебе: я не умру».

– Ты изменился, мой лорд. Ты научился шутить.

«Смерть изменила не только тебя. Ты сказал, что знаешь Глорфиндэля долгие века, и не ответил на вопрос, сколько знаешь меня. Я потом понял: ты был прав. Я совсем не знаю того Хэлгона, что здесь со мной. Только черты лица… и те не совсем прежние».

– В Аглоне один из дружинников не слишком интересовал тебя.

«Разумеется. Но спроси о причине».

– И?

«Ты не слишком интересовал себя, Хэлгон. Ты был там и тем, где тебе нравилось. Нет?»

– Да. Ты всегда умел видеть скрытое. Поэтому я и шел за тобой.

«Раз мы уже потревожили память Дирнаура, скажи мне, отчего он был мне правой рукой, а ты – рядовым? Роду вы примерно одинакового, ты был выше и сильнее, с ножом и луком – точно не хуже, как следопыт – лучше во много раз. Что было у Дирнаура такого, чего не было у тебя? Что, как ни вера в себя?»

– Я верил в тебя.

«Знаю. Во что ты веришь теперь?»

* * *

Январь показался нолдорам долгим, февраль – бесконечным.

Для них война свелась теперь к поддержанию эльфийских костров, которые не только терзали умертвий, но и лучше любых стрел отпугивали путников.

Поручение Гэндальфа выполнялось как нельзя лучше.

Хотелось взвыть.

Безделье и томительная неизвестность.

Чтобы чем-то занять себя, Хэлгон принялся делать стрелы. На случай, если. Что «если» – не сказал бы ни следопыт, ни мертвый лорд.

В конце января что-то произошло. Келегорм ушел в Незримый мир, но не смог узнать ничего: далеко уйти от курганов он не решился, а здесь были лишь слышны отзвуки всплесков силы.

Вестей – никаких.

Двадцать второй день февраля был ничем не лучше остальных. Не хуже – хоть так.

Низкие тучи держали солнце в плену так же надежно, как нолдоры – своих измученных «хозяев». Вдобавок налетел ветер, пошел снег – мелкий, он таял, едва касался земли.

Хэлгон сидел в шалаше, делая очередные стрелы.

Келегорм где-то бродил, неразговорчивый последние дни. Служба дозорного чем дальше, тем больше угнетала его. Хэлгон понимал и не произносил ненужных слов ободрения. О какой бодрости говорить, если Неистовый уже скоро три месяца вынужден не делать ничего, привязанный к курганам, как коза колышку?

Следопыту не хотелось говорить и самому. Не хотелось вспоминать прошлое – какой смысл в нем, в этом прошлом, если от сражений на юге зависит, останется ли через год в Средиземье хоть один человек, дорожащий памятью об Арноре? Рассуждать о том, что творится в Гондоре и Мордоре, – глупо. Не знаем. И неоткуда узнать. Что толку бросать пустые слова на ветер?

Сколько так сидеть? Чего ждать?

Снег еще этот… Хоть бы метель, мороз – а то недоразумение февральское…

Серый день скукожился в сумерки, снег перестал, но ветер не стихал.

Хэлгон поднялся на холм к костру. Его всё больше… не тревожило, нет… свербило что-то. Он сам не мог понять. Переложил костер, голубое пламя поднялось, нолдору стало спокойнее. Но странное волнение без причины не исчезло.

И, похоже, причина была.

К завываниям ветра добавились голоса умертвий. Тихие, явно обессилевшие, они тем не менее пытались – что пытались? Звать? Несмотря на огни?

Их зов был похож на скулеж голодной собаки, слишком ослабевшей, чтобы с негодованием требовать пищи, это было скорее отвратительно, чем опасно, и всё же нолдор был встревожен: какая сила заставила «хозяев» превозмочь свет огней? Не дожидаясь появления Келегорма (может быть, он уже здесь, только не показывается), следопыт пошел переложить каждый из костров повыше. От этого зов тварей превращался в жалобные стоны, способные в ином сердце вызвать сострадание, но и став едва слышным – не прекращался.

– Что с ними, мой лорд?

«Ты удивишься: не знаю. Я не вижу и не чувствую ничего».

– Что ж, им плохо. Вряд ли нам стоит тревожиться.

Ветер. Стоны, от которых отвыкли. И еще какой-то звук… или кажется?

– Мой лорд? С севера? Ты чувствуешь?

«Отряд. И есть эльфы».

– Но кто? Они же конные, это топот копыт. Наши верхом не ездят.

«‘Наши’, Хэлгон?»

– Дунаданы.

Неистовый мрачно усмехнулся. Хэлгон предпочел не заметить.

«Если это не ‘ваши’, то кто? И что за эльфы?»

Следопыт покачал головой: не знаю. Вслушался:

– Похоже, едут прямо сюда.

«Н-да, нас хорошо видно», – в голосе Келегорма слышалась злая ирония.

Хэлгон, стоя спиной к костру, всматривался в темноту.

Скулили умертвия. Подвывал ветер. Ни единой звездочки не проглядывало сквозь разбухшие от тоски тучи. Но следопыт чувствовал, как уныние и тревога уходят из его сердца, как душа наполняется спокойной радостью, и эта уверенность передается даже его лорду, с лица которого сходит горькая усмешка.

А где-то там, за тучами, никому не видный, но от этого ничуть не менее явный, поднимается молодой месяц, острит свои тонкие, едва прорезавшиеся рожки, обещая удачу в начинаниях. И неважно, что его никто не видит, неважно потому, что это глупо и смешно: верить в реальность лишь того, что перед глазами, неважно, что не знаешь имен друзей, спешащих к тебе, неважно, потому что имена узнаешь совсем скоро, а поддержку чувствуешь уже сейчас, и они едут не на огни, огни только упрощают им путь в этой ночной хмари, они едут к тебе, они здесь ради тебя, это понятно, но почему же верхом и целый отряд, наши ведь никогда не…

– Хальбарад?!

– Доброго вечера, Хэлгон. Примешь гостей? – сын Глиора спешился, цепким взглядом охватил вершину кургана и коротко кивнул: – Приветствую, лорд Келегорм, – безошибочно угадав то место, где стоял мертвый нолдор.

Неистовый на миг растерялся.

«Передай ему привет и спроси…»

– Как я знаю, что он тут? – перебил Хальбарад, не дав Хэлгону договорить. – Слышно же!

В освещенное пространство въехали другие всадники.

– Элладан? Элрохир? Брассен? Лалорн? Что произошло, почему вы здесь?

– Произошло многое, – Элрохир спешился, – но скажи прежде: мы можем остановиться на ночь у тебя?

Он оглядел курганы и поправился:

– У вас?

Поклонился, хотя и не видел Келегорма. Тот безотчетным движением наклонил голову в ответ.

– Да, оставайтесь, – Хэлгон был растерян не меньше лорда, – но…

– Ты волнуешься, что я захочу забрать сокровища какого-нибудь древнего князя? – прищурился Хальбарад.

– Я нет, но эти твари…

«Хэлгон, – Келегорм пришел в себя и заговорил привычным тоном командира, – твари опасны только воем. Передай своим друзьям, что если им не мешает этот шум, то я рад дать им место для ночлега».

– Что говорит твой лорд? – осведомился Хальбарад.

– Ты мысли читаешь?!

– Нет. Просто у тебя такое сосредоточенное лицо, что сразу понятно: ты слушаешь его.

Расседлав коней, дунаданы разбрелись по эльфийским кострам: хоть там и было холоднее, но голубой пламень грел душу. А тело потерпит, тренированное оно – тело.

На вой умертвий обращал внимание, кажется, один Хэлгон.

Уж больно необычным стал этот вой.

Затихающий, прерывистый, он более всего походил теперь на плач ребенка, у которого отняли игрушку. Еще бы! – столько месяцев пытаться заманить сюда людей, и вот приехало столько тел, и каких отличных тел, но тела оказались неправильные, совершенно глухие к зову, ходят над тобой, радуются огню, который тебя мучает, ничем не лучше этих проклятых огненных…

Но сочувствовать умертвиям было некогда: гости и Келегорм желали вести беседу, и переводчик был необходим.

«Прежде всего, какие новости с юга?»

– Были дурные, – отвечал Элрохир, – они нас и всколыхнули. Потом пришли добрые.

– И все они подождут, пока люди лягут спать, – перебил Хальбарад. – Позволь спросить, лорд Келегорм, у вас здесь всегда так?

– Обычно тише, – ответили разом нолдоры, один вслух, другой беззвучно.

– Лорд Келегорм, прости мне мою прямоту, но сейчас война и нет времени на учтивости.

«Я слушаю».

– Мы едем на юг помогать Элессару. Мы оставляем за спиной наши семьи. Хэлгон знает, кто будет защищать их, если придет беда!

– Мальчишки. Юноши.

– И старые воины, – добавил Хальбарад, и Хэлгон понял, что он об отце. Глиор без малого век как добровольно взвалил на себя все тяготы правления, приняв страну из мертвых рук друга и родича.

Келегорм внимательно слушал.

– Хэлгон знает: мы веками прятали наши жилища от орков, а если орки нас найдут, то тем хуже для них.

«Но теперь проснулись твари».

– Да, мы боимся тварей, – ответил Хальбарад прежде, чем Хэлгон произнес слова Келегорма вслух.

«Они не выйдут из-под холмов, – спокойно сказал Неистовый. – Пока хотя бы одного из нас можно назвать живым, вкладывая в это слово любой из смыслов, они не выйдут».

Дунадан медленно кивнул в ответ. То ли по лицу Хэлгона были понятны слова лорда, то ли наследник рода Манвендила обладал способностью слышать незримый мир, то ли один воин понимал другого воина без лишних слов.

«Хэлгон, – произнес Келегорм негромким тоном, – мне очень нравятся твои ‘наши’. Передай ему: если после войны оба уцелеем, я буду рад пообщаться с ним. Он слышит меня лучше, чем эльфы!»

Тот передал.

– Прошу, лорд Келегорм, не загадывай на «после войны», – отвечал дунадан. – Мы люди, нам лучше идти в бой, думая лишь о смерти. Тот, кто думает о жизни, погибнет первым и погибнет напрасно.

Неистовый молча кивнул.

Хальбарад понял его ответ.

…голубое пламя костров горело прямо, не обращая внимания на ветер. Едва слышно скулило под курганами.

Нолдоры и следопыты молчали.

Дунадан ободряюще улыбнулся, встал, размял плечи и сказал с нарочитым удовольствием:

– Что ж, сегодня впервые за много ночей я смогу выспаться в безопасном месте.

Дунаданы уснули в шалаше и вокруг него, эльфы остались у костра.

«Итак?» – потребовал Келегорм.

– Это случилось в прошлое новолуние, – отвечал Элладан. – Наша сестра… с ней говорила владычица Лориэна. А та узнала от самих Хранителей.

«Что?»

– Гибель Митрандира.

«Ка-ак?!»

– Балрог. В Мории, – коротко ответил Элладан.

Келегорм прикусил губу.

– Всё не так страшно, – поторопился продолжить сын Элронда.

«Неужели? – злой иронией. – Сраженный майа и пробудившийся ужас времен Моргота?»

– Сраженный ужас и возродившийся майа.

«?!»

– Так Гэндальф жив?! – едва не вскочил Хэлгон.

– Жив… Вернулся к жизни.

«А теперь с начала и медленно», – прищурился Келегорм.

– Подробностей не знаем мы сами, – заговорил Элрохир, – лишь весть о его смерти, переданную нам сестрой. Сейчас не лучшее время для гонцов, а Арвен…

«Слышит Галадриэль, понимаю. Дальше».

Хэлгона тревожил требовательный тон лорда – не стоит говорить с сыновьями Элронда как с собственными дружинниками, но близнецы, похоже, воспринимали это как должное. Уже то, что они слышали Неистового, означало такое понимание и открытость, которые уж конечно выше законов вежливости.

– Она сказала, что раз мага нет в живых, то мы должны собрать тех, кто способен…

«Дальше про Гэндальфа!»

Элрохир замер, Келегорм почувствовал и сам, что был слишком резок, и примирительно сказал:

«Об отряде потом. Как Гэндальф смог вернуться к жизни?»

– Не знаем, – отвечал сын Элронда. – Это случилось пять дней назад. Мы уже ехали на юг, когда почувствовали радость сестры. Митрандир жив, это всё, что нам известно.

«Хотел бы я узнать больше», – покачал головой нолдор.

Сыновья Элронда промолчали.

«Ладно. Так что с отрядом? Кем предложила ваша сестра заменить одного майара?»

– Не она. Наш отец, – сказал Элладан.

– Она лишь умоляла нас послать Арагорну помощь и отправиться самим, – добавил брат.

«Так кем?»

– Отец сказал нам: «Не сила мечей решит исход этой битвы. Возьмите тех, кто лучше прочих способен сопротивляться Тьме. И тех, кто поможет другим одолеть этот страх».

«Помнит уроки Войны Гнева? Мудро».

Братья вежливо наклонили головы.

Хэлгон подумал, что ему не просто хочется, чтобы похвала Келегорма достигла Элронда, но он дорого бы дал за то, чтобы увидеть выражение лица владыки Ривенделла, когда ему это передадут.

– Отец позволил нам взять коней для всего отряда, и мы помчались по Пустоземью.

– Месяца нам едва хватило, чтобы собрать всех: слишком далеко расходятся пути следопытов.

– И уже в пути на юг узнали от сестры…

«Но поворачивать не стали, – усмехнулся Неистовый. – И правильно: здесь у нас вот какие страшные битвы. Сражаемся со скукой, скоро сами взвоем, громче этих тварей».

– Орки ярятся в Мглистых горах, – тихо возразил Элрохир. – Война на юге началась давно, война на север придет позже.

– Но врагами севера будут лишь орки и варги, – сказал Хэлгон. – Самых страшных тварей сторожим мы. Всё правильно, вы нужнее А…– (имя застряло в горле) – наследнику Элендила.

Келегорм молча усмехнулся: никак не мог привыкнуть к Хэлгону, позволяющему себе свободно говорить в собрании лордов.

Предрассветный холод разбудил дунаданов лучше любого дозорного. Следопыты встали, разожгли обычные костры, начали готовить еду.

– Как у вас… гм, у тебя с припасом? – спросил Хальбарад.

– Неплохо, но… Глорфиндэль привез лембас, а есть его просто так я бы не хотел. Кто знает, что нас ждет.

– Согласен. Брассен, отсыпь ячменя, сушеных овощей, вяленого мяса.

– Лучше сушеных ягод.

– Хм. Сластены вы, эльфы.

Хэлгон улыбнулся.

– Ладно. – Дунадан отошел к седельным сумкам и вскоре вернулся с небольшим свертком. – Забирай половину. Жена напекла в дорогу.

Овсяные лепешки. Простые и на удивление вкусные.

– В них до сих пор тепло ее рук, – сказал нолдор, с поклоном принимая дар.

Дунадан кивнул.

– Тебе нужнее. Не знаю, что нас ждет на юге, но уверен: забота о припасах будет последней из наших тягот.

Хэлгон опустил веки в знак согласия.

– Спасибо. До лета мне точно хватит, даже если беречь лембас на черный день.

– А летом корешков накопаешь, – хлопнул его дунадан по плечу. – Пошли есть. Ты же не откажешься от нашей похлебки только потому, что она с мясом?

– Разве я отказывался хоть раз?

– Вот от чего бы я сейчас не отказался, – Хальбарад мечтательно посмотрел вдаль, – так это от хоббитской картошки, печеной дома в очаге. Вот был бы праздник.

Хэлгон промолчал. Что тут скажешь?

Солнце сонно просвечивало сквозь дымку на горизонте, когда отряд был готов в путь.

Походные костры по просьбе Хэлгона заливать не стали.

Нолдор говорил с Хальбарадом о каких-то мелочах, не в силах отпустить его. С дунаданами тепло, как в том самом доме, где в очаге пекут хоббичью картошку, а они уедут – и ты останешься с холодным ветром, стоном умертвий и мрачным лордом.

Сын Глиора понял это.

– Нам пора, Хэлгон.

Поклонился Келегорму:

– Горд нашей встречей, лорд нолдор.

Тот наклонил голову:

«Рад знакомству, дунадан. Удачи».

– И вам.

Зазвенела сбруя, заржали кони, Серый Отряд размашистой рысью поскакал на юг.

Не оборачиваясь, они знали: на кургане стоят два нолдора – живой и мертвый, – подняв мечи в воинском салюте.

* * *

Там, во внешнем мире, этот день назывался девятым марта.

Там Гэндальф скакал по каменным плитам Белого Города, виток за витком вверх, к Цитадели.

Там роханцы готовились утром помчаться на помощь Гондору, к славе и смерти.

Там две крохотные фигурки, а с ними третья, почти неразличимая, приближались к Минас-Моргулу.

Там было время, люди, судьбы.

Здесь не было ни времени, ни событий. Ни людей.

Только судьбы. Натянутые, как тетива боевого лука.

– Завтра?

«Полагаю, да». – Он чуть улыбается. Он всегда улыбается перед боем.

Солнечный свет меркнет. Это не тучи. Это что-то другое. Пыль? Марево? Небо чернеет, будто сейчас не март, а декабрь.

Посмотреть на солнце. На него уже легко смотреть. На него пока еще можно смотреть. Скоро смотреть будет не на что. А может быть – и некому.

– Не отступить и не погибнуть.

«Не отступим и не погибнем». – Он снова улыбается. Ему сейчас легко. Битва много легче ожидания.

Он столько тысяч лет мечтал о битве.

Всё решится на юге. Их судьба решится на юге. Если там потерпят поражение…

«Сколько у тебя стрел?»

– У нас есть поговорка: нечего делать – делай стрелы.

Он улыбается и кивает. Им долгие месяцы было нечего делать. Стрел хватит.

…стрелков бы.

Он отдал бы сейчас что угодно – даже не за аглонскую дружину. За дюжину бойцов. За полдюжины.

Он улыбается, отсекая несвоевременные мысли. Подкрепления не будет. Не время мечтать.

Не всё решится на юге.

Судьба Арнора решится в Арноре. Если они погибнут, если твари выползут из своих гробниц… не думать. Улыбаться и не думать.

– У нас говорят: двум смертям не бывать. Еще говорят: дважды умирал только Берен.

Он безмолвно смеется, запрокидывая голову и не разжимая губ. Имя былого недруга – донельзя кстати. Не станет же он поступать так, как Берен.

Они не погибнут.

Что бы ни случилось завтра – уже сегодня – они не погибнут.

Не имеют права.

Они ждали, что твари полезут ночью.

А те полезли с рассве… рассвета не было. Только слабый сумрак.

Твари, забывшие о всякой осторожности, о боли, которую им причиняли эти огненные. Твари, утратившие всякие остатки разума и своей воли, – уже просто живое оружие, уже просто щепки в бурунах воли того, кто застил своим мороком солнечный свет.

Они пытались выбраться из гробниц, но их тела – с таким трудом оберегаемые тела! – были слишком слабы и непослушны для того, чтобы отодвинуть камни, прорыть выход сквозь осыпи… веками новое свежее сильное тело делало это само, прежде чем стать их телом, а тут… сил было много, очень много, больше, чем за все столетия, вместе взятые, но истлевающая беспомощная плоть была предательски непослушной.

А снаружи караулил этот огненный.

И как выбираться, если он отсек тебе руку?!

И как шевелиться, если другой пронзил тебя десятком стрел? Да, они не рассекают плоть, но…

Задавить их! Черный холод, черный лед крепче цепи скует их тела, в черном тумане их огонь ослабнет, потухнет, сгинет…

Их только двое. И у одного есть тело. Крепкое сильное тело. Добыча самому сильному.

Тому, у кого еще остались руки, и кто пророет выход наружу первым.

– К спине! – рявкнул Хэлгон.

Келегорм мгновенно повиновался. Не было ни мига задуматься, что не лорду выполнять приказ дружинника, всё это мелочи, которые важны только по ту сторону боя, а здесь – тот прав, кто знает что делает, а Хэлгон – знает.

Следопыт запел.

Как семь столетий назад, когда так же стояли спина к спине, чтобы отбиться от стаи, и отбились, и неважно, что и как было потом, нет ни прежде, ни потом, есть только сейчас, и надо выстоять, и выстоим.

Золотом – зло рассыплется золой, зависть изовьется в слабость, рассеется раздор.

След – сгинет, стает, ослабеет слепая ваша стая, свернешься, скорчишься, сгниешь!

Копыт – корчись, кровью…

… они не варги, у них нет крови.

Но его голос перекрыло пение Неистового. Избранник Оромэ, он лучше, много лучше своего дружинника знал, как воззвать к силе Аратара, силе, воплощенной в плоти Арды, где навек отпечатки копыт Нахара золотым следом горят в земле.

Ветер – волею вьется власть Владыки, верностью высока воля.

Гривой – губит грозный гниющих врагов, громок голос рога его.

Коня – крепче, круче, кратче.

Звездою – звоном изольется свет, разобьется, расколется в дребезги бессильное зло.

Острие – оживет, отразит, обожжет.

Копья – корчиться прахом и крахом в кромешном мраке курганов.

Посветлело.

Не то чтобы мрак разошелся. Но всё же бледный диск солнца стал виден.

Хэлгон сел, привалившись к валуну, и выдохнул:

– Как же нам не хватало тебя эти века…

«Значит, – Келегорм, чуть прищурясь, глядел на восток, – мы можем воззвать к Его силе, не взывая к Нему самому?»

Следопыт чуть кивнул. Не сейчас рассказывать о том, сколько раз это делали.

«Я не думал об этом…»

Хэлгон усмехнулся:

– В Белерианде такие мелочи нас не интересовали. Против драконов не поможет.

«А против тварей Нан-Дунгортеба было не нужно, да. Что ж, наше счастье, что Он нас научил».

– Нас? – мрачно переспросил арнорец.

Мертвый лорд нахмурился.

– Он учил вас. Мудрых и сильных. Тех, кто поведет нас.

«И всё же ты выучился», – тон Келегорма был спокойным. Таким гасят недовольство.

– Я разведчик. Я умею слушать. И слышать.

«И хорошо умеешь».

Снова становилось темнее. Сумрак сгущается? Или просто наступает вечер?

«Хэлгон, мы в ловушке. Что бы мы ни сделали – будет хуже».

– ?

«Тварей ведет воля Саурона. Сейчас они отдышатся – и полезут снова. И если мы снова отобьемся песнью…»

– Мы станем слишком заметны.

Келегорм кивнул.

– И что ты предлагаешь? Не петь, пока это возможно?

Он снова молча кивнул.

Нолдоры молчали. Сколько они должны продержаться? Как долго быть этому сумраку? Дни? Недели? Месяцы? Годы?

«Точно не годы. – Келегорм ответил мыслям их обоих. – Месяц… ну, если Саурон будет очень занят, два – и мы будем заметны так, что моя мечта о схватке с назгулами осуществится».

Он обернулся, пристально взглянул на следопыта.

– Ты спрашиваешь, не брошу ли я тебя?

«Я не спрашиваю. Но ответ я хочу услышать. Я – набегался по отступлениям. А тебе есть что терять».

– Если этот мрак будет и через несколько месяцев, – покачал головой следопыт, – значит, я потеряю то единственное, чем дорожил здесь. Я тоже набегался по отступлениям. За эти тысячи лет – гораздо больше, чем ты за свою жизнь.

«Ладно, – резко перебил его Неистовый. – Тьма всего день, а мы уже мрачнее наших друзей внизу. Поговорим о чем-нибудь хорошем. Расскажи мне о Владыке. Ты ведь видел его – потом? Он простил нас?»

– Нас? – снова переспросил Хэлгон.

Келегорм усмехнулся – в точности, как при жизни.

«Значит, вот как? Те, кто исполнял приказы…»

– Я не знаю, – негромко перебил его Хэлгон. – Я не знаю ничего и ни о ком. Только о себе. Со мной Он и говорить не хотел.

«После Мандоса?»

– После Мандоса. Если бы не Хуан…

Брови Неистового дрогнули.

– …да, не вмешайся он, мы бы сейчас не разговаривали. Меня не отпустили бы сюда.

«А… Хуан? Что он?»

– Делал вид, что ничего не произошло. Вообще – ничего. Что светят Древа.

Келегорм молчал.

– Вот он – точно простил. Всё. И еще… по нему не скажешь, особенно когда он притворяется просто собакой, но… когда он увидел меня, он был так рад…

Келегорм молчал. Только сомкнутые губы чуть напряглись.

– Если ты когда-нибудь уйдешь в Мандос…

«Если я когда-нибудь выйду оттуда», – привычной усмешкой.

– Выйдешь. Я не знаю помыслов Владыки Судеб, но уверен: выйти оттуда тебе может помешать лишь одно: ты не захочешь войти. Но если – Хуан будет счастлив снова увидеть тебя.

«Может быть, – он снова щурился, глядя на восток, – Саурон позаботится о нашей встрече».

Дни и ночи различались мало. Если им приходилось песнью отбиваться (отпеваться, как не преминул заметить Хэлгон) днем, то потом становилось чуть светлее. Если ночью – то нет. Луна шла на убыль, нолдоры ни разу не видели ее сквозь тучи и морок.

Отпевшись, можно было немного отдохнуть. А потом снова. Даже лишившись рук, умертвия продолжали попытки выбраться. Их могло остановить только одно: уничтожение тела. И именно этого делать было нельзя.

Тьма и снова тьма. Даже Моргот не был способен на подобное. Или Морготу это было ненужно?

Что творится на юге?

«Битва еще идет, – отвечал Келегорм на безмолвный вопрос Хэлгона. – Незримый мир бурлит. Если Саурон победит, я услышу это».

– Гэндальф…

«Гэндальф мог ошибиться».

– Гэндальф погиб и вернулся. Он знает пределы риска.

«Хотел бы я так верить в него, как ты. Чья сила с ним? Манвэ?»

– Я не думал об этом.

«А мне теперь интересно. Если Король-Чародей, разрушая Амон-Сул, призвал, как я теперь понимаю, силу Моргота, если мы держимся силой Оромэ, то кем так силен Гэндальф?»

– Но он майа. Олорин.

Неистовый усмехается:

«Мальчишкой я бывал в Лориэне. ‘А это королева Мириэль, и цветы с нее рвать не надо’. Я видел Олорина. Гэндальф был им. Давно. Очень».

– Тебе виднее.

Они молчат. Именно сейчас им бы говорить и говорить, потому что завтра может уже всё кончиться. Но они молчат. Долго. Скоро опять полезут твари.

«Хэлгон, как ты думаешь: Король-Чародей и сила Саурона, я и сила Владыки – есть надежда?»

– Надежда на что? Уничтожить его и уцелеть?

«Уцелеть – вряд ли. Но – уничтожить?»

Хэлгону тотчас вспомнилось лицо Кирдана, когда он узнал о гибели корабля Тонлинда. Вспомнились слова о морозе и силе Моргота.

Былой дружинник понял, что не может сказать своему лорду правду.

Но отвечать было надо. Немедленно. И не дать ему заметить…

– Мой лорд… – уже почти забытое обращение отвлекло внимание Келегорма и давало драгоценные мгновения придумать убедительный ответ, – некогда Глорфиндэль произнес слова…

А если это правда?! Если пророчество – о нем?!

– … что не смертному мужу уничтожить Короля-Чародея.

«Твой златокудрый друг… – медленно произнес Келегорм, скрывая волнение, но глаза его засияли, – давно занимается провиденьем?»

– Это было лишь единожды, – Хэлгону отчаянно хотелось верить, что вот–именно–так–и–будет!

«И ему поверили?»

– Да. Все.

«‘Не смертному мужу’? Хотел бы я знать, известно ли Моргулу об этом?»

– Я не знаю.

«Сладкая мечта о поединке… А потом окажется, что Король-Чародей предупрежден, и на нас выйдут восемь остальных разом. – Он покачал головой. – С одним, с двумя мы, может быть, справимся. Но вряд ли больше. Ты поможешь мне тогда уйти в Мандос? Черное небытие или вечный плен у Саурона радуют куда меньше».

– Нет, – спокойно отвечал Хэлгон, – не помогу.

Это был не отказ, а что-то другое.

«Почему?»

– Здесь не нужна помощь. Достаточно усилия воли. И мига.

Бегом. К очередной гробнице. Ноги слушаются хуже обычного. Устал? Было бы с чего, это даже не битва. Беготня.

Сколько ночей не спал? Четыре? Пять? Столько выдержат и люди. Не пристало эльфу жаловаться на мелочи.

Бегом! Тело словно каменеет. Глупости. Всем известно: у эльфа тело подчинено духу. Вот и подчиняй.

Бегом. «Очень надеюсь, что посылаю вас скучать». Вот именно. Здесь невыносимо скучно. Бегай от гробнице к гробнице и руби то, что там никак недодохнет. Легкое и скучное занятие. Особенно для древнего нолдора, который смеялся в ответ на Пророчество Мандоса и которому нипочем было…

…в глазах темнеет. Да нет, это просто тьма вокруг. Просто самая обычная Тьма из Анг… тьфу, из Мордора. Саурон как Саурон, ничего нового.

Следом силы стали скованы из стали…

Откликнулось – оружие.

Кинжалы воителей Артедайна и Кардолана, выкованные тогда, еще до первой ангмарской войны… что ковал Хирион, что другие, кто сумел призвать силу Владыки, с тобой ли, без тебя… тогда казалось неразумным хоронить эти клинки с их павшими хозяевами, а сейчас – это же то подкрепление, о котором и не мечтал.

Под землей взвыли твари – музыка, слаще эльфийских арф. Кинжал не может сам язвить плоть умертвия, но судя по этому прекраснейшему, мелодичнейшему, отчаянному и пронзительному вою, это и не нужно.

Хорошие кинжалы мы тогда делали. Сказал бы нам какой-нибудь провидец, как они нам пригодятся сегодня. Это бы, конечно, ничего не изменило – но людям было бы приятно узнать, что спустя две тысячи лет…

…можно не бежать.

По крайней мере, пока.

Всё замерло. Застыл воздух – ни ветерка. Затихли твари под землей. Ни звука – ни в Явном, ни в Незримом мире.

Все ждут. Вслушиваются в то, что происходит на юге. Здешние схватки – не больше, чем детские забавы по сравнению. Кто победит там – тот победит и здесь.

Нолдоры забыли о тварях, умертвия – об эльфах. Холмы и гробницы, трава и небо – всё словно исчезло.

Остался только Незримый мир, и он вибрирует от силы Врага.

Тьма.

Ледяной порыв силы. Грохот рухнувших… чего?

Так уже было. Они оба это помнят. Так Моргул обрушил Амон-Сул.

Значит, кончено…

Осталось только погибнуть не зря.

«Хэлгон, а может быть, не пойдем в Мандос? Успеем скрыться в Незримом мире… будем бродить двумя призраками?»

Смеется. Это правильно. Пока до нас не добрались – будем смеяться.

– Я бы с радостью, но не могу. Боюсь…

«Боишься?»

– Боюсь, жена меня не поймет.

«М…»

И отвечать ему со всей возможной серьезностью. Пока у нас тихо.

– Она готова терпеть мое отсутствие, пока я сражаюсь. Но когда я погибну…

«Немедленно домой?»

– Безусловно.

«А если нет?»

– Мне страшно подумать. Прошлый раз она прошла через Лед, чтобы сказать мне, какой я негодяй. Что она сделает теперь, если я…

«Где ты нашел себе такой ужас в жены?»

– Не поверишь: на террасах Тириона. Арагорн ее, помнится, назвал…

«Подожди».

Голос воинского рога – вдалеке, едва слышно, так далеко, что и не слышно… словно эхом отразившись – нет, не от скал и стен Белого Города там, на юге, но от следов копыт Нахара, от силы Владыки, волной и лавиной звуков, в сотни рогов и гордой песне, человеческой песне, что сложена смертными и смертными поется, но в этих звуках – голос и мощь Валаромы, которого тысячи и десятки тысяч лет не слышали эти земли, голос Рога Владыки, что звучит сквозь все времена в сердцах доблестных и отважных, рассеивая мрак и ведя к победе.

Рассвет и южный ветер в клочья рвут вражий морок, равно истаивают и ужас слабых, и гордость обреченных. Холодная улыбка смертника сменяется живой радостью. «Не сегодня!»

Нет. Может быть – именно сегодня. Многие люди – наверняка сегодня. Но не в безысходной доблести поражения, а ради победы.

Сияет солнце. Поют рога роханцев.

Гремит над Средиземьем эхо Валаромы.

«Они же люди… простые смертные… как смогли они?»

– Арнорские кинжалы ковали тоже люди.

«Потомки Элроса. А это – обычные…»

– Перемени свое мнение об обычных людях, мой лорд. Они не хуже нас с тобой смогли призвать силу Владыки.

«Нас этому учили. Кто учил их? Кто еще здесь – из служивших Ему?»

– Говорят, их кони – потомки меарас.

«Потомки? Или валинорские духи, сменяющие тело за телом?»

– Я не был в Рохане.

Это было всё еще утро. Того же дня.

Другого мира.

Мира, где победа над Врагом, – возможна. Пока не достигнута, да, и рано радоваться. И всё же ее могут добыть не Валары, не помощь из-за Моря, а те, кто сражается здесь и сейчас.

Хотя, если вернуться на Холмы Мертвых, то никакой схватки здесь и сейчас не было.

Тишина.

В лесу пищит нахальная пичуга.

Умертвия затаились как мыши от голодного кота. Сила, что гнала их наружу, рассеялась, и как ни мало было разума у тварей, но он говорил, что эти огненные не тронут тебя, если ты будешь сидеть тихо-тихо.

Не обязательно быть живым, чтобы очень хотеть выжить.

Хэлгон почти не умел смотреть на дальние земли через Незримый мир, но рядом с Келегормом это было легко. Еще легче потому, что сила Оромэ, разбуженная гордой песней Рохана, была для этих двоих своей, родной, любимой с юности, мучительно утраченной некогда и сейчас обретаемой так, как они мечтали… еще в Свете Древ.

Мечты сбываются. Не сразу, но. Иногда надо сперва умереть, а потом снова выдернуть себя в жизнь – вопреки всему. Но ради осуществления мечты это мелочи.

И, честно сказать, чувство зависти. Они – сражаются там. Несут силу Владыки на острие своих копий. А ты – стоишь здесь. И смотришь. Большего не заслужил. Но хотя бы увидел.

Знакомый холод. Скоро узнавать его не глядя будешь… Хотя какое «глядя», «не глядя» для призраков.

Рвануть бы туда. Мгновения хватит, чтобы встать против него. Достойный противник. Рискнуть жизнью (пусть тела нет, так и у него нет тела – а жизнь есть у обоих!). А с таким щитом, как пророчество, – быть уверенным, что риск не напрасен.

Но нельзя. Надо сторожить эту мерзость, снова превратившуюся в мелочь. Променять сильнейшего из слуг Врага на мелких молчаливых мертвяков… А что делать, ты сам согласился на это в тот осенний разговор с Гэндальфом.

Что бы ни происходило на юге, ты можешь только смотреть.

Не уйти отсюда – ни ради доблести, ни ради помощи.

…пронзительный крик пронесся над миром. Крик убитого мертвеца.

И затих.

Даже бессовестная пичуга замолчала.

Келегорм медленно обернулся к Хэлгону.

Такого лица у сына Феанора былой дружинник не видел никогда. Он знал лорда и в бешеной ярости, и в ледяном спокойствии, в горечи утраты и в отчаянье поражения. Он впервые видел на лице Келегорма глубокую, беспросветную, безысходную… обиду.

– Зачем ты мне рассказал о пророчестве? – горько спросил он. – Нет надежды для Дома Феанора.

– Надежды для Дома Феанора нет, – невозмутимо отвечал следопыт. – Но восемь назгулов пока осталось.

«Выиграна битва, но не война». Они повторяли себе это каждый день.

Впрочем, им и не давали отдохнуть больше привычного.

Оправившись от ужаса гибели Моргула, умертвия вовсе не сдались. Да, они больше не пытались выбраться наружу – зачем это делать, если сначала надо уничтожить этих огненных, потом завладеть новыми телами и только потом…

Сила Саурона продолжала питать их. Не так мощно, как всего несколько дней назад, но – эльфийские костры раз за разом гасли, а дурманящие слова про черный холод, черный лед звучали в сознании нолдор то громче, то тише, но почти всегда.

Нолдоры пели в ответ. Как же быстро это стало привычным. А ведь еще месяц назад и не думали, что такое возможно.

Хэлгон урывками спал. Призрак во сне не нуждался, и это было кстати. Оч-чень кстати.

«Береги силы, – повторял ему Келегорм. – Если победят наши…»

Мертвый сын Феанора не слишком задумывался, кого он теперь называет этим словом. Гэндальфа? Дунаданов? Роханцев? Кого-то еще? Наши – и всё тут. Если победят – в точности узнаем, кто это.

«…наши, то мы потом разберемся и с умертвиями. А если нет – я предпочту, чтобы после встречи с нами из восьми назгулов осталось не больше шести. И лучше – вообще не одного. Чтобы было что Хуану потом рассказать».

Хэлгон являл собой воплощенное повиновение. Почти как в Первую эпоху. Внешне – так не отличить.

Им сильно помогало арнорское оружие в гробницах. Хэлгону оно откликалось с полумысли («Ты был оружейником?!» – «Нет, просто знаю, как его ковали. И помогал иногда. Не с молотом»), у Келегорма сначала не получалось, но когда следопыт посоветовал «Думай о дунаданах, ты же их видел. Представь себе Хальбарада, представь, что это его кинжал» – дело наладилось.

Так прошло девять дней.

Ночь на двадцать пятое марта была ясной. Молодой месяц сиял на небе, а ниже его, над самым горизонтом блестела та из звезд, чей свет был для нолдор некогда горечью гнева, но – прошлое опало тленом, а Изначальный Свет сиял так же, как и немыслимые тысячи лет назад.

Келегорм неотрывно глядел на небо, и лицо его было спокойным. Почувствовав взгляд Хэлгона, он обернулся.

«Добрый знак».

– Ты сам говорил: выиграна битва, но не война.

«Узнаем, что будет завтра».

– Ты чувствуешь…

«Я не провидец, как твой Глорфиндэль. Для Дома Феанора нет надежды, но – мы тут, они там. Для них она есть».

Он улыбнулся – но не той холодной улыбкой смертника, с какой ждал прихода Тьмы.

…их чуть не сшибло с ног. Извержение Ородруина и крушение Барад-Дура было столь мощным, что казалось, земля дрожит – даже здесь, на севере, за сотни лиг. То, что творилось в Незримом мире, Хэлгону напомнило гнев Оссэ, когда однажды потревожили его, – только многократно усиленный, а Келегорму – Войну Гнева, только десятки лет, сжатые в один день.

Не скоро они обрели дар речи.

«Что ж, Хуану придется еще несколько веков скучать без меня. Хэлгон, ты не мог бы, когда будешь писать жене, попросить ее…»

– Что?

«Передать ему весть от меня».

– Что, «люблю, тоскую, не вернусь»?

«Ну… да».

– Хорошо. Только я боюсь…

«Теперь?! Чего?»

– Хуан очень обрадуется вести от тебя. Даже такой.

«Так чего бояться?»

– Тебе ли не знать, как радуется Хуан. Я боюсь за прическу Эльдин.

Белые стрелы

Это было на четвертый день, в предрассветный час.

Беспричинное радостное возбуждение, словно праздник сегодня… или битва.

Битва?

Где? Кого из слуг Саурона решено добить?

Хэлгон с надеждой смотрел на лорда: ты же можешь видеть не только незримое, но и явное, если оно возмущает призрачный мир! Так расскажи!

«Я не знаю здешних земель, Хэлгон. Я не знаю их правителей».

– Я знаю. Рассказывай.

Призрачный облик Келегорма стал таять, мертвый лорд сейчас, словно пловец в яростное море, уходил в волны той силы, что поднималась за десятки лиг к востоку.

Белое. Пронзительное. Словно стрелы – но не они. Словно стаи гусей – но не они. С запада на восток.

Легко. Стремительно. Неотвратимо.

– Лодки? Эльфийские лодки?

«Возможно».

– Их так много?

«Очень много. Это войско».

– Но тогда это может быть только одно…

«Рассказывай, Хэлгон».

– Это Лориэн. Лориэн переправляется через Андуин.

«И их цель?»

– Ты ее видишь, не я.

Серое. Бурое. Изломанное. Брошенные плоты – они уже не понадобятся. Пошедшие ко дну бойцы – иные мертвыми, иные ранеными. Липкий смрад поражения и бегства. Черный след ненависти: бежавший враг – не разбитый враг.

– Дальше рассказывай!

«Ты понимаешь, где это?»

– Кажется. Боюсь ошибиться. Дальше!

Душно. Грязно-серый сумрак впереди. Скоро встанет солнце, и серые тени ослабеют – но оттого явь предстанет во всем уродстве, всей грязи, всей мерзости.

Белое. Вперед! Столь быстро, что грязь не успеет коснуться чистоты. Так вода, какой бы ни была она, разлетается из-под носа ладьи ослепительной белоснежной пеной.

– Вперед? Ты уверен?

«Безусловно».

– Значит, Дол-Гулдур. Крепость Саурона на юге Сумеречья.

«Так близко от Лориэна? Куда смотрели эльфы?»

– Мой лорд, тебе известно, куда смотрят родичи Тингола: каждый внутрь своего леса. Лориэн за Великой Рекой, ему не о чем было тревожиться. А Трандуилу его гордость дороже даже собственных владений… он позволил мраку из Дол-Гулдура завладеть почти всем лесом, некогда звавшимся Ясным.

Черное. Голые ветви деревьев, словно ожившие скелеты тянут вверх руки.

Серое. Клочья паутины, от которой в этом лесу сумрачно даже в солнечный день.

И снова черное. Когтистое, как мертвые деревья. Живое, голодное и ненавидящее. Сверху и со всех сторон.

«Отродья Унголианты… Мало мы их в Нан-Дунгортебе били. Они перебрались сюда».

– Сколь я понимаю, эти слабее. И что там?

«Бьют», – пожал плечами Келегорм, даже не сочтя нужным уточнить, кто кого. И так понятно.

Белое. Ослепительно белое. Серебристое. Бело-золотое.

Словно раскрывается цветок со множеством длинных тонких лепестков. И всё длиннее, всё дальше.

«Хорошо бьют! – одобрительно нахмурился Неистовый. – По одной стреле на тварь».

– Они слабее, – Хэлгон имел в виду пауков.

«Не только. Эти бьют силой, – он снова нахмурился. – И как же они бьют! Залюбуешься…»

– Расскажи!

«Это видеть надо…»

Словно искры от жаркого костра, разлетается белое. По дюжине бойцов, по две… маленький цветок от большой грозди. И расцветает острыми лучами посреди черноты. И падает чернота, становясь прахом, как серым пеплом становится погасший уголь.

– Что там? Что они делают?

«Если я правильно понимаю, окружают замок».

Иссиня-серое, как грозовая туча. Оглушительное, как гром. Ненависть и сила. Надломленная, но всё еще слишком опасная.

«Не понимаю Келеборна. Пауков он сейчас перебьет, и что дальше? Штурмовать замок? Орки способны его удерживать более чем долго… и это если нет подземных ходов. А они должны быть, Саурон не глупец».

– Не был глупцом, – уточнил Хэлгон.

«Ты можешь объяснить, что происходит? Зачем Келеборн позволил оркам укрыться в замке?! Это же… их надо было перебить в лесу, еще ночью. А он начал переправу на рассвете, когда орки уже затаились!»

Следопыт покачал головой:

– Я очень мало знаю о Келеборне. Я никогда не видел его в бою. Но одно я скажу точно: каждый, кому довелось встретиться с владыкой Лориэна, потом называл его Мудрым.

Ненависть – и ненависть. Безысходно мрачная и пронзительно сияющая. Гордое отчаянье обреченных – и холодное стремление убивать. Убивать, как иглы мороза убивают жизнь: бесстрастно и безжалостно.

«Я не понимаю! Это же не человеческая осада. Орки не выйдут на стены, не подставятся под стрелы. Эльфы год, век так простоят вокруг Амон Ланк!»

– Что ты видишь, мой лорд? Рассказывай. Что ты видишь?

…вода. Ручейком просачивается она мимо гордых эльфийских воителей, журчащим потоком бежит по мертвому лесу – только не вниз, а вверх. Ну и что, что обычным ручьям так нельзя. Ей – можно.

Уже не ручей, не поток – могучая река катит волны вверх по голым скалам Амон Ланк. Ревом водопадов бежит по камням всё выше. Водоворотами и бурунами подступает к стенам крепости.

Словно песок, смоет заклятья, которыми держится мрачная твердыня.

Как непрочно то, что скреплено песком… двух, трех могучих волн хватит, чтобы зашаталось и посыпалось всё, что было возведено силой сгинувших чародеев.

«Она рушится, Хэлгон! Крепость рушится! Он действительно Мудрый!»

– Не он. Она.

«Что?»

– И оно. Кольцо. Кольцо Воды.

Кольцо. Сияющее белое кольцо вокруг крепости, превратившейся в водоворот под водопадом. Щепки в бурунах – орки пытаются выплыть… выбежать, выползти из-под шатающихся и рухнувших стен, из убежища, ставшего ловушкой, – и неважно, что сейчас день, что солнечный свет язвит их как стрелы… как проклятые эльфийские стрелы, бьющие каждого, кто попытается вырваться из обреченного Дол-Гулдура.

«Ты думаешь, это Галадриэль?»

– Я не думаю. Я знаю. Если ты видел воду – я уверен.

«Кольцо Воды? Работа Келебримбора…»

– Голос Ульмо. Единственного из Валар, не покинувшего Средиземье. Единственного, чья Песнь всегда противостояла силе Врага.

Золото. Бледное золото волос, развевающихся на ветру – словно птица раскинула крылья. Дочь Эарвен из Альквалондэ, птицей взлетает дух твой и парит, свободный ныне от гордыни и горечи прошлого, обретший прощение и ждущий прощания – легкий ветер помчит корабль на Запад, и легко отныне будет в сердце твоем…

– Что там, мой лорд?

«Кончено, – пожал плечами Келегорм. – Кто пытался спастись, тех перебили. А остальные…» – он выразительно дернул углом рта.

«Хэлгон. Почему мы ничего не делаем?» – спросил лорд назавтра.

Следопыт ждал этого вопроса. Он был готов к нему.

И он промолчал.

«Хэлгон, война окончена. Мы сделали, что должны были, и теперь нам следует…»

– Нам следует оставаться здесь до нового приказа, – невозмутимо отвечал тот.

Келегорм замер, словно на стену налетел.

Хэлгон поспешил воспользоваться паузой:

– Мой лорд. Нас сюда отправил Гэндальф. Ему и никому другому решать, когда мы покинем эти холмы. Я понимаю: слепое подчинение приказу тебе претит. Но я напомню, что он отправил тебя сюда не только сдерживать умертвия. Он хочет, чтобы ты был в безопасности от назгулов. А вот о судьбе назгулов, – он повысил тон, перебивая готовое сорваться возражение Келегорма, – мы не знаем ничего. Нам известно, что уничтожен Саурон. Но поражение господина не означает исчезновения слуг. Вспомни падение Моргота.

«И что ты предлагаешь?» – нахмурился сын Феанора.

– Ждать, – твердо ответил Хэлгон.

«Как долго?!»

– Я не знаю. Пока Гэндальф не сообщит нам, что мы можем оставить этот пост.

«Хэлгон, нет!»

– Да, мой лорд. Во всяком случае, я отсюда раньше не уйду.

И только теперь его ожег тот гневный взгляд, которым был в веках прославлен Дом Феанора.

– Мой лорд, – отвечал арнорец спокойно и примирительно, – давай взглянем с другой стороны. Если бы мы ушли – то что? Ты же хочешь уйти не потому, что тебе надоели эти холмы. Так ради чего ты намерен покинуть их?

«Я должен говорить с Гэндальфом».

Хэлгон промолчал, но так, что лорду невольно пришлось продолжать.

«Умертвия надо уничтожить».

Следопыт кивнул.

«Но их надо брать, как эти взяли Дол-Гулдур: окружив. Мне нужен отряд. Отряд эльфов…»

– Да, мой лорд.

«Тогда пойдем».

– Я же сказал: нет.

…оказывается, призраки умеют бледнеть от гнева.

«Мы будем до Второй Музыки ждать, пока Гэндальф вспомнит о нас?!»

– Я уверен: он о нас не забывал. Но у него есть более срочные заботы.

«Хэлгон, я приказываю!»

Арнорец покачал головой:

– Нет. Это не тот приказ, который я выполню.

Он смотрел мимо Келегорма:

– Две тысячи лет я ходил по этим дорогам – один. Я звал тебя, я молил тебя помочь – и ты ответил. Отказом. Я принял твой отказ, мой лорд, я смирился с ним – но с той ночи мою судьбу решаю я и только я. Я отдал мою верность Арнору. И тем, кто им правит, если они пожелают принять меня. Сейчас судьбу Арнора держит в руках Гэндальф. И ничто не заставит меня нарушить его приказ.

«Ты – Хэлгон? Ты действительно Хэлгон? Не дух, вселившийся в его тело?»

Это не было вопросом, но следопыт предпочел ответить:

– Тот Хэлгон, что был стрелой в твоем колчане, погиб в Арверниэне. Ты знал это.

Келегорм отвернулся, в бессильной ярости кусая губы.

Былой дружинник сказал примирительно:

– Я не вправе удерживать тебя: ищи Гэндальфа, если хочешь. Чтобы разговаривать с ним, я тебе не нужен. Но я думаю, мы быстрее получим ответ от него, если станем ждать здесь.

«Что?»

– Уверен, он помнит про Тирн-Гортад. Уверен, он и сам подумает об истреблении умертвий. И всё же я попробую его поторопить.

«Но ты сказал…»

– …что я не намерен уходить отсюда. Я и не уйду. Но – к Холмам Мертвых ведут три дороги. И по ним ездят многие.

«Пожалуйста.

Мне очень нужна твоя помощь.

Я не звал бы – но больше меня некому услышать.

Ты же отзывчив и мудр, ты поможешь.

Ты же приедешь. Сейчас, когда война окончена, ты можешь приехать.

Только ты и можешь».

Через два дня – безо всякой дороги, с востока, через Южное всхолмье – примчался златокудрый всадник на белом коне.

– Хэлгон, что у вас стряслось? Лорд Келегорм, приветствую.

«Стряслось… Ну и как я отвечу тебе – при нем?! Ничего нового: сын Феанора рвется вперед, не очень думая, чем обернется его порыв».

Пока следопыт искал слова, ответил лорд:

«Ничего. Совершенно. И в этом причина того, что Хэлгон звал тебя. Мир бурлит, а мы бездельничаем».

– Сколь мне известно, вы сдерживаете тварей здешних холмов.

«Мы сдерживали их. После уничтожения Кольца в страже нет надобности».

– Так. Про уничтожение Кольца вы знаете.

Неистовый усмехнулся:

«Полагаю, даже обитатели явного мира это почувствовали. А в Незримом... такое не заметить сложно».

– И что еще сложно не заметить? – ваниар пристально посмотрел на него.

– Падение Дол-Гулдура, – подал голос Хэлгон, надеясь, что друг поймет невысказанное: «Мой лорд не успокоится, пока сам не возьмет что-нибудь. И лучше яростным штурмом».

– Вы хорошо осведомлены.

«Быть мертвым – не всегда хуже, чем живым, – сын Феанора ответил вечной усмешкой. – Одного лишаешься, взамен обретаешь другое».

– Раз так, зачем вы звали меня?

Келегорм заговорил медленно, спокойные и учтивые слова давались ему с трудом, будто чужой язык:

«Мы никогда не были близки друг другу…»

– Сейчас не время вспоминать Первую эпоху.

«… но я должен обратиться к тебе с просьбой. Не ради меня. Ради этих земель, так любимых Хэлгоном. И еще – ради того, что бой, каким бы он ни был, надо завершать победой. Врага – убить, дичь – добить, но не оставлять подранков».

– Эти твари?

«Да».

– Но ты сказал: в страже нет надобности.

«Потому что их надо не сторожить!»

– И о какой помощи ты просишь?

«Глорфиндэль, ты знаешь границу между смертью и небытием?»

– Пожалуй, я солгу, если отвечу «да».

«А я ее знаю хорошо. Сейчас эти твари безопасны. Мы их не трогаем, и они затаились. Но если я попытаюсь их уничтожить…»

– Страх гибели придаст им новые силы, понимаю.

«Я один, а их много. Я могу напасть лишь на одного. Остальные – разбегутся».

– Спрячутся в глухих углах и будут искать новые жертвы. Тебе нужен отряд.

«Мне нужен отряд», – нолдор пристально посмотрел на ваниара.

Тот покачал головой:

– Келегорм, изо всех воинов Ривенделла я командую только собой. Но если бы у меня и был отряд, я не повел бы его без воли Элронда.

«С Элрондом я уже пытался договориться», – мрачной усмешкой.

– Ты можешь передать наш разговор Гэндальфу? – спросил Хэлгон.

«Нынешнему правителю всего Арнора», – не удержался Неистовый.

– Я передам, – кивнул Глорфиндэль. – Не обещаю, что уеду на юг завтра же, но я передам.

Келегорм спросил негромко:

«У вас есть бойцы… такие, как те, лориэнские?»

– Способные уничтожить мертвое? Мало.

«Плохо. Нужно не меньше двух дюжин».

– Быть может, стоит поговорить с Гилдором. Или с Кирданом. Но в любом случае вы правы.

«В чем? В том, что хотим уничтожить эту нежить?»

– В том, что ждете совета от Гэндальфа.

«Итак, сидеть и ждать, пока явится маг и достанет нам из рукава эльфийский отряд».

– Мой лорд, я понимаю: тебе непривычно.

«Послушать, так тебе привычно!»

– Конечно. Годами следить за каким-нибудь логовом тварей, не имея права напасть на них: потому что ты здесь не затем, чтобы доблестно погибнуть в схватке, а чтобы предупредить своих, если твари вздумают пойти к людским селеньям.

Невысказанным осталось: «И остужать слишком горячие головы, уча вот так сидеть – годами».

«Ну и как у следопытов Арнора принято коротать время?»

– Беседой, – пожал плечами Хэлгон.

«Так рассказывай что-нибудь».

– Мой лорд, а расскажи ты, – Хэлгон напряженно посмотрел на него. – О Кольцах Власти.

«Я? Почему ты решил, что я о них что-то знаю?»

– Но ты их чувствуешь.

«Нет. – Келегорм присел рядом с костром. – Хотел бы, но – нет. Чтобы скрыть их от Саурона, их надо было просто – скрыть. Я знал об их создании (как-никак, работа сына Куруфина!), их сила будоражила Незримый мир, вырывала меня из сумрака забытья… но потом я потерял их след. Потерял так, что решил – они сгинули. Не задавался вопросом, как и почему: это было начало Третьей эпохи, я почти лишился сознания тогда. Когда… твоими стараниями я вернулся, то и следа их силы в мире было не найти».

– А как же Лориэн?

«Я приписывал это Келеборну. Сын брата Тингола, да и Галадриэль, возможно, чему-то научилась у Мелиан. Так я это объяснял. Похоже, Саурон мыслил сходно. Что это Кольцо, я узнал только сейчас.

И теперь мне понятно, почему Лориэн так долго терпел Дол-Гулдур: эльфийских сил не хватило бы против мощи назгулов, а воспользоваться Кольцом… они бы подставили себя под такой удар, что страшно представить».

– А два других?

«Ривенделл, судя по всему. И явно там не Нарья», – он мрачно усмехнулся.

– А оно где?

«Не знаю. Я его не чувствую по-прежнему. А если искать по местам, где уцелела древняя сила… у твоих дунаданов его точно нет?» – Неистовый вопросительно приподнял бровь.

– У них? У кого?! Единственный эльф среди них – я!

«Ну так сознавайся…»

– Ты шутишь, мой лорд.

Келегорм негромко рассмеялся. Но продолжил серьезно:

«И всё же я полагаю, что оно у твоих ‘наших’. Саурон сделал всё, чтобы их уничтожить, – но они живы, и Король вернется к власти. Если это не Кольцо Огня, то что?»

– Но оно эльфийское…

«У вас совершенно точно нет запасного эльфа? А сыновья Элронда?»

– Близнецы слишком схожи. Будь у одного из них Кольцо…

«Согласен. Но оно где-то у вас. Не знаю, как и у кого, но уверен – оно в Арноре. Надо будет Гэндальфа спросить, ему наверняка известно».

В середине апреля Келегорм неожиданно вновь заговорил о Кольцах.

«Знаешь, почему Келеборн так поспешил со штурмом Дол-Гулдура?»

Хэлгон удивился вопросу:

– Враг разбит, можно больше не таиться… и добивать лучше сразу.

«Об этом и говорить не стоит. Но всё гораздо интереснее.

Они ведь собирались уничтожить крепость силой Кольца. Оказывается, у них был на счету каждый день».

– Я не понимаю.

«Нэнья слабеет. Словно вода вытекает из треснувшего кувшина. Это настолько явно, что я это слышу».

– А два других?

«Не знаю. И не понимаю, что именно с Нэнья. Или это происходит со всеми эльфийскими кольцами после уничтожения Единого – но тогда они должны ослабнуть настолько, что Нарья наконец обнаружит себя. Или сила Нэньи выплеснулась на уничтожении крепости Врага».

– Или то и другое вместе.

«Возможно… Что ж, осталось добраться до Галадриэли, воззвать к родственным чувствам и молить поведать правду. А то ведь мертвый умрет от любопытства, чем, несомненно, нарушит законы мироздания».

– Мой лорд, – тихо проговорил Хэлгон, – ты знаешь, что научился шутить?

«В самом деле? Поистине, велики изменения в Арде после падения Кольца Всевластья».

Хэлгон улыбнулся, сперва осторожно: я правильно понимаю, ведь это шутка? да, правильно, да можно… да, это обычная ирония, не разбавленная горечью и гневом, ты не просто шутишь, ты теперь можешь подшутить над самим собой… и как же это непривычно, и как же это здорово… – и тут звонкий смех вырвался из его груди, но не потому, что слова Келегорма были уж так смешны, нет, это была радость, чистая, как весеннее солнце, радость от того, как сильно меняется лорд и – как он меняется!..

Что трое всадников на дороге – это дунаданы, Хэлгон понял сразу же, едва увидел их с вершины холма.

Маэфор, Норвелег, кто третий? Духир?

За плечом встал Келегорм. «Ответ Гэндальфа едет?»

– Похоже.

И он торопливо отправился за дровами: следопыты будут здесь к вечеру, костер понадобится на всю ночь, а сушняка на Холмах Мертвых за эти месяцы не осталось вовсе. Надо в лес ходить. И уже не на опушку… Как раз успеть к приезду наших.

– Как ваши беспокойные покойники? – спросил Норвелег вместо приветствия.

«Упокоенные беспокойники», – ответил Келегорм, и Хэлгон немедленно это повторил.

– Совсем упокоенные? А Гэндальф сказал – их еще добивать.

«Что именно он сказал?» – нахмурился Неистовый. Хэлгон задал вопрос вслух.

– Сказал: передай нолдорам, они получат эльфийский отряд в свое время, а пока пусть ждут.

«И это всё?»

Каждый вопрос приходилось повторять. Н-да, это не понятливость Хальбарада…

«Спроси…»

– А Хальбарад остался с Королем?

– Хальбарад погиб. И еще…

Дунадан продолжал перечислять павших, но их имен сейчас не слышал даже Хэлгон. Он смотрел на лорда – искоса, понимая, что тот хочет скрыть свои чувства ото всех.

«Прошу тебя, лорд Келегорм, не загадывай на ‘после войны’». Как знал.

Надо идти дальше. Похоронив очередного – верного, сильного и мудрого, надо переступить через могилу и продолжать идти вперед.

Тебе должно быть привычно – за две тысячи лет. Но ведь и то – каждый раз по сердцу…

А ему?

Для него – первый погибший человек, ставший другом. Не ставший… тот, кто мог бы им стать… но это не легче.

Привыкай, лорд Келегорм. Вот – человеческая смерть. Она будет идти рядом с вами, эльфами. И каждый раз бить в сердце – внезапно. Сколько таких ударов ты способен выдержать? Узнаешь… рискнешь дружить с людьми – узнаешь. Первая эпоха еще доброй покажется.

Усилием воли Хэлгон заставил себя вернуться к разговору.

– С чем вы едете на Северное всхолмье? Или Гэндальф вас послал сюда?

– Туда, туда. На коронацию Арагорна звать наших. На первое мая назначена. Жаль, тебе не приехать.

– Переживу, – нолдор отвечал суше, чем хотел бы.

– За что ты его не любишь?

– А кто сказал, что я его не люблю? – Хэлгону не нравилось, куда пошел этот разговор, но сейчас было не до обдуманных бесед.

– Ну… – Норвелег замялся.

– Вот у Ну и спрашивай!

Духир подошел, положил руку Норвелегу на плечо, дернул углом рта: не трогай его. Видишь же – он не знал о гибели Хальбарада.

Дунаданы расположились у костра, перестав замечать своих хозяев. Это было самое деликатное, что они могли сейчас сделать. Действительно – деликатное.

Поутру они уехали, вместо прощания оставив запас зерна, вина и сушеных фруктов. Апрель –месяц голодный, а сколько нолдорам здесь ждать, один Гэндальф ведает.

Если ведает.

Лето прошло никак.

Нельзя сказать, чтобы событий не было, напротив: они посыпались, как яблоки из продравшегося мешка, и главным из них стал заново отстроенный мост в Тарбаде. Пока еще только деревянный, но говорили всерьез, что раз Король вернулся, то и мост построят настоящий, каменный, не хуже древнего, снесенного тем страшным наводнением, а может, еще и получше выйдет.

Зеленопутье снова стало оживленным, и дунаданов за эти месяцы по нему проехало столько, сколько раньше проезжало за век. Торговцы – люди и гномы… гости на королевскую свадьбу, гости с королевской свадьбы, какие-то гондорцы с охраной в красивых доспехах и при знамени с Белым Древом, даже эльфы Линдона – кажется, в Дол-Амрот… Хэлгон смотрел на них, не глядя, а Келегорм и вовсе не видел, словно это они – призраки.

Горечь утраты и безделье оказались слишком сильным ударом для нолдор.

Те, кто знал, что Хэлгон здесь, останавливались, делились новостями и свежими фруктами. Нолдор вежливо слушал, кивал, благодарил.

Те, кто не знал, проезжали мимо, не подозревая, что Холмы Мертвых – обитаемы.

И проезжали очень-очень быстро.

Из-за голубых огней.

Хэлгон и Келегорм были безучастны к тем, кто ехал с севера и на север, а вот юго-западная дорога через Каменистый брод им не нравилась. Вернее, дорога-то как дорога, но те, кто ехал по ней к хоббитам… они были далеко, с Холмов не разглядишь и не разберешь, но даже так… стоило оберечь Тирн-Гортад от таких соседей. Так что нолдоры решили поддерживать эльфийские костры и дальше. Пусть идут разные страшные слухи, пусть ни у кого не возникнет желания сюда подняться.

Опять же – занятие. Одному – выискивать сушняк в Вековечном лесу, другому – поддерживать силу огня. Всё лучше, чем молчать вдвоем.

Что до умертвий, те запрятались так глубоко и сидели так тихо, что порой нолдорам казалось: они сторожат пустые гробницы.

…обычная жизнь следопыта в дальнем схроне. А что на людном тракте – мало меняет дело.

Мысль коснулась его раньше, чем эльфийский взор смог бы различить двух всадников на юге. Но Хэлгону, несущему очередную вязанку дров, не было видно ничего, кроме зарослей орешника вокруг.

Зато слышно…

Дробь копыт и в такт ей – радостное, звонкое ощущение долгожданной встречи, встречи с теми, кто везет самую драгоценную в Арде весть, весть от Гэндальфа, потому что это – гораздо больше, чем конец их безделью на Холмах Мертвых, это начало, начало удачи, ведь Митрандир не просто позволяет, наконец, им уйти отсюда, но он знает, как выполнить их заветное желание, у него есть для них отряд, вот так возьмет и достанет из рукава, он о них не забыл, просто даже у магов эльфийские отряды в рукавах вырастают… быстро, конечно быстро, полугода не прошло, но всё же не мгновенно.

Нолдор бросил ненужные теперь дрова и, расплескивая зеленый подлесок, помчался на южные холмы.

Когда он добежал, с Келегормом уже раскланивались два неотличимых друг от друга эльфа.

Его младшие родичи, если считать через Тургона.

Хотелось броситься к ним, сгрести их в охапку по-человечески… но Хэлгон вдруг остро почувствовал себя простым дружинником. Присутствующим при разговоре лордов.

Говорил Элрохир:

– Митрандир благодарит вас.

«Нам нужна не благодарность».

– Он ждет вас в Эрегионе.

«Где именно? Когда?»

– Он и владыки эльдар, хоть и верхом, но едут неспешно. Хэлгон пешим будет там раньше, чем они.

«Ясно. Что-то еще?»

– Да, – вступил Элладан. – Лорд Келегорм, прости, но я повторю речь Гэндальфа слово в слово.

«И что же такого он наговорил? Опять ‘глупцы’? – он так любит это повторять».

– Он сказал: «Передайте Келегорму: если он станет не требовать, но просить – он получит то, что просит».

Неистовый усмехнулся.

«Его послушать, так я для себя прошу!»

– Лорд Келегорм, мы лишь передаем слова Митрандира.

Дорога по Зеленопутью к Тарбаду ложилась под ноги, как это говорится у людей, скатертью. Сентябрьские дни были солнечными, ночи – холодными и звездными, Хэлгон шел легкой размашистой походкой, напевая дорожные песни или вспоминая забавные случаи, рассказы о которых с интересом слушал его лорд. Келегорм держался в незримом мире, но его присутствие следопыт чувствовал постоянно: они шли вдвоем. У Хэлгона мелькнуло подозрение, что он шагает слишком быстро для Келегорма, – всё-таки сын Феанора привык к коню. Эту мысль арнорец загнал поглубже: еще услышит лорд, обидится…

Настроение у обоих было отличное: позади – победа, впереди – долгожданный отряд и новая битва, новая победа, солнце светит, воздух чист и бодр, дорога спокойна. Встречные торговцы уважительно и с опаской глядели на обгонявшего их телеги одинокого воина в плаще с низко опущенным капюшоном и не пытались зазвать в охрану: было слишком ясно, что этот путник сильно торопится.

И разумеется, не было ни малейшей возможности догадаться, что это – два эльфа, а не один человек. Полтора эльфа, если быть точным.

После моста Тарбада с дорогой пришлось проститься. Нолдорам предстоял путь на восток, вдоль Гландуина до его верховий, где можно найти брод и перебраться в Эрегион. Стоило поторопиться: один сильный дождь – и Гландуин станет непреодолим для пешего. Придется подниматься к его истокам… а это серьезный крюк.

Хэлгон почти не спал последние дни, и не только спешка была тому причиной. Дунгарский край – место неприятное, и хотя для разбойников одинокий путник – добыча не из лучших, но тому, кто зол от поражения, сойдет и такая. Хэлгон же сейчас менее всего хотел схватки. Поэтому он предпочитал идти ночью, днем выбирал тропы, где его не увидят, а когда Келегорм сказал «Спи, я посторожу», в кои-то веки не возразил лорду. Конечно, не пристало сыну Феанора охранять сон своего дружинника, но еще меньше пристало дружиннику спорить, когда лорд прав. Укромная ложбина и пара часов сна после ночного перехода – сна, спокойного, как в доме Элронда. Даже спокойнее. Ведь на страже лорд.

В предгорьях они пересекли Гландуин и вступили в Эрегион. Хэлгон выбрал лощину поуютнее, они расположились и стали ждать Гэндальфа с эльфами.

«Они рядом, – холодным тоном сказал Келегорм, возникая перед следопытом. – Собирайся, идем».

– Что случилось?!

Ответ Неистового был краток:

«Элронд и Келеборн».

– И всё?!

Лорд дернул углом рта: зачем задавать бессмысленные вопросы.

«Не требовать, а просить, значит? Ну, пойдем просить…»

Умирающая луна еще не взошла, и в черноте ночи эльфийский лагерь казался спящим. Призраками белели расседланные кони, стражи не видно (и это не значит, что ее нет), у неяркого костра, завернувшись в плащи, спят хоббиты. И четыре неподвижные фигуры, словно изваяния из древних времен, – одна с посохом, две при мечах.

«Не требовать, но просить».

Да проще, как Маэдрос, в огненную пропасть броситься. Впрочем, покончить с собой всегда проще.

И что, можно говорить напрямую, без Хэлгона? Они увидят? Ну, двое – родичи, хотят они того или нет. Они увидят. Гэндальф видит. Келеборн… разберемся.

«Не требовать, но просить…»

Ты же никогда не боялся. Вперед!

«Гэндальф. Владыка Келеборн. Владыка Элронд. Сестра». Короткий учтивый поклон.

– Мы приветствуем тебя, Келегорм Охотник.

Спасибо за это «мы», Гэндальф.

– Мы знаем, как вы славно справились с тварями Холмов Мертвых, – продолжал маг.

«Тогда вы знаете, что мы еще не справились с ними. Они обессилели и не выберутся сейчас из гробниц, но они живы. И раз так – они опасны. Не сейчас – так через век или два. Не этому поколению людей, так следующему. Их необходимо уничтожить».

– Уничтожь, – холодно сказал Элронд. – Ты же великий охотник.

Неистовый сейчас впервые видел потомка Тургона и всматривался в его лицо. Похож на предка, но черты тоньше, изящнее… кровь Лучиэни? Совершенно не вспомнить ее лица: тогда было не до внешности дочери Тингола, а потом забылось…

Племянничек, в лень считать каком поколении. Уверен, что вправе разговаривать со старшим родичем сидя. Мы ненавидели Финголфина не меньше, чем ты – меня, но мы в его присутствии вставали!

«Не требовать, но просить…» Не требовать.

«Владыка Элронд, тебе знаком Тирн-Гортад. Ты знаешь, сколько там гробниц. Я не могу биться одновременно на севере и на юге. Даже вместе с Хэлгоном. Здесь необходим отряд».

– И ты полагаешь, я дам тебе его?

«Я прошу об этом».

– Когда я сочту… если я сочту, что твари Тирн-Гортада опасны, я приму решение, как их уничтожить.

– Подождите! – не вытерпел Хэлгон. – Владыка Элронд, мой лорд, Первая эпоха давно закончилась! Здесь не Арверниэн!

– Здесь не Арверниэн, – холодно произнес Элронд, вкладывая в эти слова ему одному понятный смысл.

– Владыка Элронд, ненавидь нас как хочешь, но ты же мудр, ты же понимаешь: этих тварей надо уничтожить сейчас. Это нельзя откладывать…

Элронд собрался отвечать, но его внезапно опередил спокойный тон Келеборна:

– И почему это нельзя откладывать?

Не насмешка, не возражение. Самый обычный вопрос.

– А почему ты уничтожил Дол-Гулдур сразу, как только пал Саурон? Почему не отложил это на два-три века?

Владыка Лориэна ответил легким наклоном головы, удивленный тем, что дружинник говорит без позволения лорда и в таком тоне.

Хэлгон почувствовал неловкость, прикусил губу. Н-да, это не князья Артедайна…

Заговорил Неистовый:

«Скажи ему, мы знаем, что он открыл Кольцо Воды…»

– Я слышу тебя, сын Феанора. Ты можешь говорить со мной напрямую.

Выяснять, почему Келеборн видит его, хотя видит первый раз, – было некогда. Не нужен посредник – и отлично.

«Владыка Келеборн, ты знаешь, как сейчас меняется мир. Ты знаешь, как сейчас, когда прошлое еще не умерло, а новое еще не родилось, когда всё шатко и неопределенно – как сейчас удесятеряется каждый удар по силам Врага».

– Или по темным силам, не им сотворенным, – кивнул повелитель синдар.

«Сейчас мы можем уничтожить этих тварей легко и быстро».

– Ты говоришь мне «мы»? – приподнял бровь Келеборн.

Сын Феанора закусил губу. Потом вскинул голову и посмотрел синдару прямо в глаза:

«Владыка Келеборн, между нами столько крови, что мне никогда не искупить этого. Но Хэлгон прав: сейчас не Первая эпоха. И хотя у тебя есть право на гнев…»

– Право на гнев… – медленно произнес Келеборн, словно пробуя эти слова на вкус.

Он встал, прошелся по поляне, взглянул на поднимающийся над лесом узкий серп луны.

Вернулся к собеседникам. Проговорил, взглянув на Элронда:

– Вы, Королевский дом нолдор, полагаете гнев чем-то вроде драгоценности, владеть которой имеете право лишь вы и те избранные, кого вы сочтете достойными этого. Мы же, синдары, считаем гнев сродни болезни… которой, увы, можно заразиться и страдать от нее долго и тяжело, но от которой мы рано или поздно излечимся. Ибо искусство наслаждаться своей болезнью нам недоступно.

Он обвел собеседников спокойным взглядом.

– Сколько воинов тебе надо, сын Феанора?

На следующий день он говорил Келегорму:

– Не всё так просто, как кажется в свете луны. Уничтожить уже мертвое – не так просто…

«Я знаю».

– … и не каждый из тех воинов, что сейчас с нами, достаточно силен, чтобы помочь тебе.

Неистовый кивнул, не перебивая.

– И ты должен понимать, что не каждый…

«Я понимаю, – резко выдохнул тот, – что мне нужны не нандорские лучники, а уцелевшие синдары Дориата. И я понимаю, что именно они не захотят идти со мной».

– Иные – не захотят. А иные – напротив.

Келеборн чуть улыбнулся:

– Не суди о нас по Элронду, хоть он и сын Эльвинг.

«Я сужу о вас по Белегу».

– А. Припоминаю. Ведь вы хорошо знали друг друга. – Владыка Лориэна задумчиво смотрел вдаль. – Но Куталион всегда казался мне слишком… пылким. Возможно, это вас и сблизило. И несомненно, это погубило его.

Он обернулся к мертвому нолдору:

– Итак, я не могу отдать моим воинам приказ пойти с тобой. Не тревожься: недостатка в добровольцах у тебя не будет. Но для этого вам с Хэлгоном придется отправиться с нами в Лориэн.

Келегорм молча кивнул, соглашаясь и благодаря.

Еще несколько дней владыки эльдар провели в долгих беседах. Нолдоры едва смогли переброситься парой слов с Гэндальфом, который принял их благодарности, но мыслями был явно далеко. Брондор, синдар с юным лицом и таким взглядом, что сразу ясно было – дориатец, пригласил Хэлгона в их лагерь, и следопыт не стал отказываться.

Келегорма лориэнские эльфы или не замечали, или делали вид, что не замечают. Это упрощало многое.

Галадриэль тоже решительно не видела двоюродного брата, но Неистового, похоже, это не интересовало. Он здесь не ради нее.

Когда эльдары Лориэна, по им одним заметному приказу, стали сворачивать лагерь, к нолдорам подошел Келеборн.

Или, точнее сказать, подошел к Келегорму. Владыка Золотого Леса смотрел сквозь Хэлгона – так, словно это следопыт, а не его лорд был призраком.

– Наш путь лежит через Карадрас, – коротко поклонившись, Келеборн перешел сразу к делу. – А Красный Рог не любит ни гномов, ни эльфов. Чтобы перейти благополучно, мы должны быть незаметны.

«Я могу пройти тропами Незримого мира и ждать вас с той стороны, – пожал плечами мертвый нолдор. – Вот Хэлгона вам придется взять с собой. Но он – следопыт, он…»

– Нет, – бесстрастно перебил владыка Лориэна, – я хочу, чтобы ты пошел с нами.

«Почему?»

Не возражение. Только вопрос.

В ответ – скользящий взгляд куда-то вдаль. Как же любят синдары говорить, не глядя на собеседника!

– Столько веков мы были врагами… Самыми страшными из врагов – врагами-родичами. Сейчас нам обоим стоит поучиться доверию.

«И открытости?» – чуть улыбнулся Неистовый.

– И открытости, – неспешно кивнул Келеборн. – Иначе ты откроешь нас Карадрасу, вольно или невольно.

«Ты хочешь проверить, можно ли мне доверять? – прищурился нолдор. – Или… ты хочешь проверить, сможешь ли мне доверять?»

Лицо короля спокойно, голос звучит равнодушно:

– Я хочу, чтобы ты пошел с нами через Карадрас, сын Феанора.

Чуть кивнув, он идет прочь.

Келегорму лишь остается поклониться его царственной спине.

Н-да, поговори с этим синдаром… Племянничек Тингола, или кто он там ему.

Синдары легко и быстро выстроились по четыре всадника в ряд – с той непринужденностью, которая дается лишь годами и веками действий сообща. Первой ехала Галадриэль. Келеборн, к удивлению нолдор, – замыкающим. Кивнул им: подойдите.

– Твой Хэлгон не отстанет? – холодно поинтересовался король.

«Ты мог бы спросить у него, он стоит рядом! – рвалось с языка. Вместо этого Неистовый ответил: – Он следопыт Арнора и пешим не отстанет от всадника, идущего рысью».

– Хорошо. Но если он будет уставать, пусть возьмется за чье-нибудь стремя.

Келегорм понял, что не в силах сдержать резкости в ответ, и поэтому лишь молча кивнул. Искоса взглянул на Хэлгона.

Тот сейчас полностью оправдывал свое имя. Его лицо казалось высеченным из древнего камня, высеченным не резцом, а веками гроз и бурь. И что за дело скале до слов какого-то эльфа? Пусть говорит. Посвист ветерка, не более.

Он почувствовал взгляд лорда и улыбнулся в ответ: только глазами, незаметно прочим. Всё хорошо. Это только слова. Нам нужен отряд, и мы его получим.

Хэлгон никогда не был в этой части Мглистых гор и поначалу с интересом смотрел по сторонам: не любоваться красотами, а запоминать дорогу, боковые ущелья, спуск к воде… вон, водопадик какой хороший, наверняка вкусный. Потом ему стало не до окрестностей.

Пришло странное ощущение… тумана? Но день был и оставался солнечным, небо – ясным, воздух – сухим, откуда взяться туману?

Следопыт с вопросом посмотрел на своего лорда – тот с интересом щурился, видимо, ощущал то же самое. Обернулся на Келеборна, коня которого чуть опережал… и едва не остановился от удивления.

Всё, что доселе ему казалось бесстрастностью владыки Дориа… то есть Лориэна, было бурей эмоций по сравнению с этим.

Его лицо выражало ничего.

Именно так.

Ничто. Полное отсутствие. Нет радостей и обид. Нет побед и поражений. Нет мыслей и желаний. Нет дома и дороги. Нет эльфов и коней.

Есть только – ничего.

«Поучиться бы у него этому! Ой, как на севере пригодится…»

И Хэлгон раскрыл свое сердце этому ощущению. Учиться проще всего – перенимая.

И всего три дня пути – целых три дня пути! – на то, чтобы прикоснуться к искусству, которое некогда открыла Келеборну сама майэ Мелиан.

Шли до темноты. Тропа сузилась – две лошади в ряд, но оставалась по-прежнему удобной. Глубоко внизу гремел поток, с их стороны скала была почти отвесной, другой склон – ну, Хэлгон бы поднялся, если б понадобилось. Пятнами чернели по склонам невысокие сосны с длинными пушистыми иглами, можжевельник сплетал затейливые узоры из своих веток и корней – не одного эльфийского мастера вдохновили эти нерукотворные орнаменты.

Выступ скалы, нависший над дорогой, был заметен издалека. Место ночевки. Ни кони, ни эльфы не нуждались в отдыхе, но – с темнотой не поспоришь.

Никакого костра. Горсть овса лошадям, пара глотков из фляги самому – есть не хочется, и не стоит есть перед подъемом на перевал. Сна тоже нет, вот бы выйти из-под скалы под звезды, вдохнуть полной грудью воздух этих гор, гор, не доставшихся ни Саурону, ни Королю-Чародею, хочется… и нельзя. Надо изображать жабу под камнем. Или нечто более прекрасное, но не менее скрытое.

Келеборн сидит на валуне у самого края нависшей скалы. Лицо всё то же.

Прячет их.

Хэлгон привычным усилием воли приказал себе уснуть: на вопрос «что делать, когда нельзя ничего делать?» у следопыта ответ один.

Вид с седловины был… наверное, красивым. Даже наверняка. Но воля Ти… Келеборна ощутимо давила на них, не позволяя прорваться собственным чувствам. Ведь их здесь нет. А значит, некому любоваться и розовато-серыми скалами, и вереницей малых вершин вдали, и снежными шапками Келебдила и Фануидола, некому восхищаться этой горделивой волей и беспредельной мощью гор, некому, я сказал!

Некому.

Иди чуть впереди королевского коня и не думай ни о чем. Разве что о чарах сокрытия.

Келегорм никогда – ни в жизни, ни после – не был в настолько ужасном месте. В Арде, конечно, есть места и пострашнее Карадраса, но Неистовый избегал их. А здесь…

Келеборн хочет, чтобы мертвый нолдор прошел этот путь – что ж, он пройдет.

…кости хрустят под ногами.

Это неправда, нет костей, как нет и ног, все тела давно смыты в пропасть, давно истлели и рассыпались в прах, но память, память о десятках и сотнях жертв Карадраса Жестокого – память остается в этих камнях.

Тропа не всегда была такой удобной: гномы Мории постарались. Эльфы Эрегиона помогли – и не камни бить. Эльфы договаривались с горами. Это спасло много жизней – но не все.

…камень, который казался частью скалы, отрывается, и летит, и увлекает за собой обвал, и… и всё. Нет гномьих мастеров. Хотя они хорошо знали, как отличить надежный камень от опасного.

Тропой пользовались многие – слишком удобна. Такая светлая уверенность: Карадрас схватит не меня.

Гном-одиночка. Куда ты шел – в Железные холмы? Или в Эребор? И решил обогнуть Эрин-Ласгален с юга. Конечно, иметь дело с Трандуилом… а нет, тогда еще с Орофером не стоит, а гора – она кажется своей, с ней мастер договорится всегда.

Не всегда.

Группа гномов. Камнепад. Не на войну шли, без шлемов…

Отряд эльфов. Из Ривенделла в Лориэн? Селевый поток, внезапно. Бедняги.

Снова отряд. Нет, не Карадрас их уничтожил. Орки. Засада. Кого скинули в пропасть… убитого, еще живого, – кого захватили в плен. Не знаешь, чья доля горше.

Одинокий эльф.

Орки. На этот раз жертвы. Карадрасу всё равно, кого губить.

Два гнома.

Опять одиночка.

Орк. Еще орки.

Отряд гномов…

…когда же кончится эта дорога?!

Келеборн, не знаю, зачем ты меня заставил пройти здесь, но это жестоко.

Еще одна ночевка – и медленный, трудный спуск. Хэлгон чувствовал, что магия, скрывавшая их, слабеет. Вряд ли Келеборн устал, скорее просто не стоит тратить силы там, где опасность миновала.

Почти миновала.

Странный белый проем неподалеку от тропы привлек внимание нолдора. На глубину более пяти сотен футов уходили скалы – узкой, почти прямой воронкой. Каменное дно было едва видно.

Гваннарим. Пропавшее озеро.

Не только эльфов, гномов и орков пожирал Карадрас.

К исходу третьего дня они вышли из-под власти Красного Рога.

«Гелурим! Гелурим!» – раздались радостные кличи. Уже можно не таиться.

Гелурим их ждало и звало отдохнуть. Бирюзовой голубизной соперничающее с небом, небольшое, но немыслимо глубокое, оно не баловало ни тенью, ни даже водой для лошадей – вкус воды в нем был странен и Хэлгону живо напомнил ту кровь гор, что он некогда пил в Ангмаре.

И всё же Озеро Небесной Голубизны казалось эльдарам сейчас прекраснейшим местом во всей Арде. Оно означало, что Карадрас пройден. Оно означало, что все живы.

Оно означало отдых.

Поставили шатер для владык. Пустили лошадей пастись на скудной прибрежной траве.

«Щедрое озеро», – усмехнулся Келегорм, присаживаясь на камень у самой воды. Говорить о чем угодно, лишь бы стряхнуть с себя ощущение тех смертей.

– Чем же? – следопыт опустился на траву у его ног.

«Посмотри, сколько ручьев в него впадает. А? Ни одного… А вытекает Келебрант, не самая маленькая из рек».

– Где?

Никакой реки здесь не было.

«Ниже. Они хитрые, под землей дружат».

– Откуда ты знаешь?

«Чувствую. Прислушайся – и почувствуешь сам».

– Странные здесь озера, – кивнул Хэлгон. – У меня из головы не идет то, Пропавшее.

«Не надо о Пропавшем!» – жестко перебил Келегорм.

Ну вот, а так хорошо говорили об озерах и реках…

– Мой лорд, а через Гриву Рохана нам слишком долго возвращаться? Не хотел бы я идти обратно через Карадрас.

«Хэлгон, – Келегорм откинулся назад, совсем как живой подставляя лицо влажному ветерку, – ты за эти века делал многое из того, что хотел бы делать?»

Эльфы собирались отдыхать до завтра, не меньше. Хэлгон не без оснований полагал, что действительно отдохнуть нужно лишь не показывающемуся из шатра Келеборну, а остальные просто ждут его. Неистовый тоже выглядел странно уставшим и не говорил о причинах.

Ну и пусть отдыхают. Келеборн, Келегорм… того и гляди, оговоришься. Хочет лорд остаться один – да пожалуйста.

Хэлгон ушел бродить по окрестностям. Не столько осматриваться, сколько из любопытства.

И еще – стряхнуть досаду. Один тебя в упор не видит, как будто ты призрак. Другой с тобой не разговаривает, как будто ты не друг. Понятно, что Карадрас – противник суровый, но сказать, в чем дело, можно?!

Короче, гуляем. Для изучения складок местности – и вообще…

Горный камень сменился мощеной дорогой. Разбитой, занесенной песком и разъеденной упорной травой, но – дорогой. Строили гномы – массивные плиты, руны кертара на придорожных камнях.

То есть это мы у Мории? Следопыт спешно пошел вверх по тракту.

И остановился в восторге и почтении, когда увидел Морийские Врата.

Самих ворот не было уже очень, очень давно. Резьба гигантского портала, вдвое выше ворот, безжалостно разбита, особенно внизу. Похоже, орки намеренно скалывали ее. И, конечно, больше всего досталось двадцатифутовым барельефам гномов-стражей, на треть выступавшим из скалы: правый вовсе лишился ног, только глубокий скол камня вместо них, у левого одна нога уцелела до колена, зато сильно повреждено лицо и борода: явно били из катапульты.

Хэлгон обнажил меч и отсалютовал погибшим. И гномам, и камням. Для нолдора они были равно живыми.

Подумалось: а что сейчас морийские орки? Погибли в Войне? Затаились глубоко под землей?

Во всяком случае, в окрестностях их не было.

Он возвращался в лагерь, когда увидел идущего ему навстречу Брондора.

«Проверяет, где меня носит?»

– Первый раз у Мории? – дружелюбно спросил синдар.

Нолдор кивнул.

– Впечатляет, – понимающе улыбнулся Брондор. – Сейчас, после полудня, видно мало: тени. Нам день, но им – сумерки. А как хороши они были на рассвете!

– «Были»? Видел их… до?

Теперь молча кивнул синдар.

Беседовать о битвах прошлого не хотелось обоим.

Но молчать с еще одним эльфом Хэлгон не желал решительно.

– Подожди. Но раз здесь Врата Мории, то озеро – это же Келед-Зарам?!

– Ты знаешь кхуздул? – приподнял бровь синдар.

– Нет. Но мне казалось, «Келед-Зарам», равно как и «барук кхазад!» знает любой. У нас… то есть у дунаданов каждый мальчишка слышал песню о Дурине и Зеркальном Озере.

– Вот как? Не могу того же сказать о Лориэне.

– Ну да, у вас же не любят гномов.

– И тому есть причины, – медленно произнес Брондор. Его тон оставался спокойным, но в глазах на миг промелькнула древняя боль.

– Прости, – опустил голову Хэлгон. – Я не должен был бередить твою рану.

Синдар испытующе посмотрел на него.

– Ты же из Дориата, – отвечал следопыт.

– Откуда ты знаешь?..

Хэлгон перебил его резко и почти невежливо, не дав Брондору задать вопрос, не в бою ли они встречались:

– Видно. Следопыту Севера – видно.

Хватит уже о прошлых смертях!

Будем о реках, озерах и прочих безобидных темах.

Так, «Келед-Зарам» говорить нельзя, перейдем на синдарин.

–Ты не ответил. Это озеро – Нэн-Кенедрил?

– Да.

– А почему же вы его зовете Гелурим?

– Мы так его звали всегда, – пожал плечами синдар. – Зеркальной Водой, по-гномьему, его назвали ваши. Келебримбор и его народ.

Росные пороги, долина Келебранта… это был легкий спуск. Легкий – и медленный, не быстрее, чем шли по Карадрасу. Хотя ничто не препятствовало синдарам.

Хэлгону подчас казалось, что он – на похоронах. Не тех, что переполнены горем и ненавистью, но таких, где печаль сдержана и светла. Всё окончено, осталось последнее «прости», но нет слез, не о чем скорбеть, просто завершился круг, просто уходит то, чему суждено уйти, и тебе остается лишь принять это.

Просто. И величественно в своей простоте.

Так, то в молчании, то под негромкое пение синдар, они достигли границ Дориа… Лориэна.

Келеборн спешился, подошел к ним. Галадриэль осталась верхом и не стронула коня с места. Ее слишком прямая спина и слишком бесстрастное лицо красноречиво говорили, насколько она не согласна с решением супруга. Но владыка Лориэна – решил.

– Итак, добро пожаловать в Лот-Лориэн, Келегорм Неистовый. Хочешь ты того или нет, но тебе придется быть моим гостем: воины, о которых ты просишь, соберутся не сразу.

«Я благодарен тебе, владыка Келеборн», – нолдор поклонился ниже, чем обычно. Он действительно не ожидал подобного и сейчас мучительно искал слова, которые оказались бы правдивыми и учтивыми одновременно. Найти не удавалось.

– Мой лорд, – прервал молчание Хэлгон, – я подожду тебя здесь.

Келеборн и Келегорм, при всем своем несходстве, воззрились на него с одинаковым изумлением.

Владыка Лориэна так посмотрел бы на дерево (самое обычное дерево, не энта), если бы оно вдруг заговорило.

Причина удивления Неистового была иной:

«Хэлгон, я понимаю, что Лот-Лориэн так похож на Дориат, но разве Мандос не освободил тебя от боли прошлого?»

– Верно… – хотелось добавить «мой лорд», но не замечать короля синдар, как он всё это время не замечал тебя, было, во-первых, глупым ребячеством, а во-вторых, могло повредить делу. – Но даже зажившую рану бередить не стоит. Не думаю, что понадоблюсь тебе в Лориэне.

«Ты видишь, – Келегорм чуть наклонил голову, извиняясь, – я вынужден остаться у границы Золотого Леса. Мы здесь будем ждать синдар, готовых пойти со мной».

Повелитель Лориэна не верил своим ушам… то есть, уши ничего и не слышали, речь шла из разума в разум… но и разум здесь был бессилен.

Хэлгон весь ушел в себя, чтобы ничем не выдать своих эмоций. А их было… Так он прятался, выслеживая орков, – они проходили на расстоянии вытянутой руки и не замечали.

Келегорм спокойно ждал.

– Впервые вижу, – голос короля синдар чуть дрожал, словно после очень быстрого бега, но тон был бесстрастным, – чтобы лорд безоговорочно слушался своего дружинника.

«Ты много видел погибших нолдор, владыка? – прищурился Неистовый. – Я имею в виду, таких, с которыми можно разговаривать?»

– Думается мне, дело не в ваших смертях, – качнул головой Келеборн.

«И в них тоже. Они меняют характер. В лучшую сторону».

– Что ж… – синдар перевел дыхание с облегчением, которое не удавалось скрыть, да он и не слишком пытался. – Хэлгон, ты лжешь. Ты знаешь, что ты лжешь. И молчи, не усиливай ложь новой. Но я, – он чуть поклонился, – благодарен тебе за именно эти слова лжи.

Следопыт ответил поклоном.

Келеборн обвел нолдор внимательным глубоким взглядом: вы понимаете, что вам лучше не показываться в Лориэне, вы понимаете, что я не мог не предложить вам гостеприимство, мы все понимаем, что ложь Хэлгона – то объяснение, которое не ущемит ничью честь.

Келегорм ответил грустной усмешкой, Хэлгон – едва заметной улыбкой.

Молчание.

Иногда, чтобы понять друг друга, слов не нужно.

Иногда и благодарят – молчанием.

Но повелитель Лот-Лориэна прервал этот безмолвный разговор, сделав знак рукой своим воинам.

Подошел Брондор.

– Хэлгону трудно войти в Золотой Лес, и наши гости останутся здесь. Позаботься, чтобы они ни в чем не нуждались.

«Чтобы Хэлгон ни в чем не нуждался, – заметил Келегорм. – Позаботиться о призраке едва ли получится».

– Чтобы Хэлгон ни в чем не нуждался, – невозмутимо повторил король.

Брондор расседлал коня, они с Хэлгоном быстро поставили небольшой походный шатер (у дунаданов палатки удобнее, но этот изящнее), собрали сушняк для костра, если он понадобится, синдар принес припасы… маленький лагерь готов.

Можно отдыхать и разговаривать ни о чем.

Потому что о чем разговаривать с синдаром, Келегорм пока не понимал.

Хэлгон избрал тему, безопасную, как разговоры брыльчан об урожае: он стал расспрашивать Брондора об недавних атаках Дол-Гулдура. Благо, война окончена, от вражьей крепости остались одни обломки, а спрашивать о победах – это лучший способ разговорить собеседника.

Поначалу дориатец просто отвечал на вопросы, но потом увлекся, в беседу втянулся Келегорм… И хотя вопросы Неистовый задавал через Хэлгона, но, отвечая на них, Брондор смотрел прямо на лорда нолдор.

«Ты видишь меня?» – спросил тот напрямую.

Молчание. Пока Хэлгон не повторил вопрос.

– Нет, лорд Келегорм. Пока – нет.

«Но ты чувствуешь? Почему?»

Дориатец ответил негромко:

– Стоило бы удивиться, если бы я не чувствовал тебя, сын Феанора. Ты убил моего брата. На моих глазах. А меня ранил – я бросился было к нему, и твой удар пришелся мне не в грудь, а в плечо.

Молчание. Ветерок в желтеющей листве.

«Но раз так – почему же ты идешь со мной в Тирн-Гортад?»

– Потому и иду, – синдар чуть улыбнулся, только глазами. – Если Хэлгон вернулся из Мандоса, то мой брат вышел из Чертогов Намо наверняка. И когда мы приплывем в Валинор, я снова встречусь с ним.

Его голос стал глуше:

– Я ненавидел тебя, лорд Келегорм. Тебе самому хорошо известна сила такой ненависти. Ею не вернуть к жизни убитого. Ею не уничтожить убийцу. Ею можно уничтожить только себя.

Келегорм кивнул.

Синдар продолжал:

– Время и… не только время помогли мне исцелиться от ненависти. И всё же я солгал бы, сказав, что полностью стал свободен от нее. И я не хочу увозить с собой в Благой Край, к моему снова живому брату, даже маленькую каплю этого яда.

Неистовый понимающе хмурился.

– Только сражаясь с тобой плечом к плечу, я смогу до конца стать свободен от ненависти к тебе.

Все долго молчали.

Неистовый сказал, ни к кому не обращаясь:

«А я-то всего лишь хотел собрать отряд против тварей Тирн-Гортада…»

День за днем из лесу стали выходить синдары. Обычно по одному. Келегорм беседовал с ними через Хэлгона и, когда первая взаимная настороженность спадала, говорил одни и те же слова: «Если хочешь рассказать, почему идешь со мной, рассказывай. Если не хочешь – не говори».

И они отвечали.

Большинство – примерно то же, что и Брондор. Но бывали и другие ответы.

Фаэнхиф, перворожденный, говорил так:

– Мелькор принес в мир Искажение, и оно проникло не только в плоть Арды, но и в души многих эльдар. Ты пал его жертвой, но нашел в себе мужество бороться с ним. Я хочу быть свидетелем твоей борьбы и надеюсь стать свидетелем твоей победы.

…после такого Келегорм до следующего утра где-то бродил. Рассказы дориатцев, кого именно и как он убил, Неистовый переносил заметно легче.

Рининд, тоже перворожденный, отвечал иначе:

– В моем сердце не было жалости к синдарам, павшим под вашими мечами: они доблестно защищали родную землю, смерть их была славной, мучения – короткими. Отчасти жалости заслуживали мы, выжившие: мы утратили наших близких, мы утратили наш дом. Но это сочувствие – ничто по сравнению с той жалостью, которая переполняла мое сердце по отношению к вам, нолдорам: одни выжившие, другие погибшие – вы утратили себя. Напав на Дориат, вы предали не нас. Вы предали самих себя. Мое сердце разрывалось от жалости к тебе, лорд Келегорм. Но не ее ты заслуживаешь. Я хочу наконец перестать жалеть тебя.

…и снова сын Феанора подолгу оставался в одиночестве.

Хэлгон как-то сказал ему:

– Мой лорд, то, что ты с собой делаешь, мне больше всего напоминает Мандос. Но со мной это делал Намо. Ты с собой это творишь сам. И еще: в Мандосе всё это было мягче. Дело не в том, что я убил в Дориате всего двоих, а ты – несколько десятков. Я имею в виду расплату за каждую смерть. Я… я давно знал, что Намо не жесток, но мудр. Но теперь я вижу, что он милосерден. Очень и очень милосерден.

Но самым необычным оказался ответ юного синдара (родившийся во Вторую эпоху, он смотрелся мальчишкой на фоне перворожденных), который сказал:

– То есть как «почему я иду»? Ведь нежить Тирн-Гортада надо истребить.

От неожиданности рассмеялись все. Но если смех синдар был сдержан, то хохот обоих нолдор вырывался (у одного – беззвучно, а у второго – на весь лес, распугивая птиц и белок) из горла толчками и сгустками, словно кровь из раны.

Юноша смотрел на это в изумлении, граничащем со страхом, и не мог понять, что же такого он сказал.

«Объясните ему, кто-нибудь! – простонал Келегорм. – Я не в силах!..»

И он продолжал хохотать, безуспешно пытаясь сдержаться.

Когда синдар набралось более дюжины, маленький отряд перешел от возвышенно-трагических слов к делу. То есть о деле они говорили и раньше, но сейчас стало возможно согласовывать действия.

Расчистили место, выложили камнями карту Холмов Мертвых, отметили пещеры с тварями. Бойцов пока мало, но что-то уже решать можно.

Келегорм с перворожденными уходил в Незримый мир, где он мог быть таким же лучником, как и они. Соревновались в стрельбе – и на меткость, и на быстроту. Сын Феанора уступал, но немногим, поражение принимал спокойно, да и не обязан командир быть лучшим из бойцов. Ему важнее было понять, кто и что может.

Могли многое. Очень многое.

Быстрота стрельбы в Незримом мире, если что, заменит малое число воинов.

Хотя Келегорм очень надеялся, что синдар придет больше.

Это была большая группа эльдар. Точнее, маленький отряд – командир перворожденный и пятеро, смотревшихся рядом с ним юношами.

– Тебе нужны не только лучники, – сказал древний эльф, представившийся Кархидом. – У тех тварей есть плоть, кто уничтожит ее?

«Ты знаешь, что я беру лишь тех, кто хочет идти со мной, – нахмурился Келегорм. – Они все решили так? Сами?»

– Все, кроме одного. Второго справа. Но ты возьмешь его.

Неистовый приподнял бровь. Подобного тона он не слышал даже от Хэлгона.

– Возьмешь. Он сирота. Отец – в Дориате, мать – в Гаванях.

«В Гаванях убивали женщин?!»

– Тех, что с мечом и в шлеме, – как ты думаешь?

«Ясно».

– Понимаешь, насколько он ненавидит тебя?

«Догадываюсь. Но он не может идти с нами. Он не хочет этого».

– Он пойдет. Не о чем спорить. Он исполнит любой мой приказ, а я исполню твой.

Синдар пристально посмотрел нолдору в глаза, ставя точку в разговоре.

Келегорм молчал. После бесконечных «нет» Хэлгона тон Кархида его уже не волновал, Неистовый думал лишь о деле. Здравый смысл говорил, что нельзя брать в отряд бойца, который ненавидит командира. Но – часто ли сыновья Феанора прислушивались к здравому смыслу?..

– Соглашайся. Он будет рядом с тобой, поймет, что ты не чудище из древних легенд. Увидит, как мы смотрим на тебя. Увидит, каков ты с нами. Пожалей мальчика. Дай ему исцелиться от ненависти.

Неистовый молчал.

– Ты должен ему, сын Феанора! – древнее спокойствие слетело с лица Кархида. – Ты в ответе за смерть его родителей. Ты должен ему не меньше, чем Моргот был должен тебе!

«Он выполнит любой твой приказ?» – медленно проговорил лорд нолдор.

– Да.

«Ладно. Горло он мне во сне точно не перережет: преимущество быть призраком… А ты сам почему идешь со мной?»

– Белег о тебе рассказывал.

«И это всё?»

– Мало?

Келегорм искал слова, которые не были бы жестоким вопросом. Кархид понял его:

– Ты хочешь спросить, кого из моих близких ты убил? Никого. Я, видишь ли, был в том отряде, что выводил Эльвинг. – Он снова посмотрел лорду нолдор в глаза. Спросил прямо: – Это нам помешает?

Сын Феанора стиснул губы. Потом ответил:

«Нет. Не помешает».

Очень хотелось кого-нибудь убить. Желательно прямо сейчас. Твари Тирн-Гортада для этого бы отлично подошли.

…спорили до хрипоты.

Перворожденные синдары были, несомненно, учтивы, величавы и бесстрастны – с Тинголом. Или с Келеборном.

Но не сейчас.

– Незримый мир – не лес, кустов спрятаться там нет! Твари нас почувствуют сразу же!

– Пусть чувствуют. Их держат тела, куда они денутся.

– А бросить тело? При смертельном риске?!

«Нет. Не бросят ни за что. Это их главная драгоценность».

– Железный лорд, ты уверен?

«Поверьте мертвецу».

Железным лордом его стали звать сначала за глаза, а потом и в лицо. Надо же, в самом деле, его как-то называть. «Сын Феанора» в устах синдара граничит с оскорблением, по имени – неучтиво, просто «лорд» – так он не их лорд… Кто-то из синдар, глядя на Келегорма, слегка бледного, но старательно-спокойного после беседы с очередным пришедшим исцеляться от ненависти, обронил эти слова – «Железный лорд». Прозвище пристало мгновенно.

Молодежь занималась лагерем. Хэлгон привычно взял на себя обязанности старшего и быстро обнаружил, что особой разницы между дунаданами и синдарами он не видит. Еды нужно меньше, на охоту никого посылать не надо, но в целом всё как обычно. В свободное время можно упражняться с мечом. Молодежь подтянется, вот и будем сравнивать удары, заодно обсуждая, как резать тварей… знать бы еще, как их резать, чтобы наверняка. Вон, мудрые ведут беседу, у них и спрашивайте.

– Если клинок хороший, то хватит удара в Явном мире и не понадобится добивать в Незримом! Развоплотили же назгула. И отнюдь не эльфы.

– Там дело было не в клинке. И потом, у назгула не было тела.

– А его точно не было? Он же ездил верхом, меч держал…

«Хэлгон!»

– Что, мой лорд?

«Ты же видел назгулов?»

– Короля-Чародея, да.

– Как близко?! – вскинулся кто-то, не разобрать, кто именно.

– Шагов полсотни.

– И как, было у него тело?

– Трудно сказать...

«О чем мы спорим?! – рявкнул Неистовый, растеряв остатки почтения к древним эльдарам. – Назгулов нет. У тварей тело есть. И убивать их придется дважды: и в Явном, и в Незримом мире».

– Подождите, – перебил Кархид. – Железный лорд, вот меч, посмотри, – он обнажил свой клинок, протянул Келегорму.

«Я призрак, – укоризненно сказал тот. – У меня рук нет».

– Прости. С тобой забудешь про это. Так гляди, – он положил меч на ладони, Келегорм провел сверху своей. – Что думаешь? После его удара придется добивать тварь в Незримом мире?

«Думаю, нет. И сколько у нас таких мечей?»

Синдары продолжали приходить, перевалило за две дюжины, и с каждым новым – разговор для Келегорма был всё легче. То ли привыкал, то ли научился вести беседу на столь нелегкую тему, то ли синдары, пришедшие не сразу, умеряли боль в себе, и говорить с ними было действительно проще.

То ли Неистовый спешил побыстрее завершить подобный разговор как тяжелую, но неизбежную обязанность и вернуться к бурным обсуждениям, как же убивать мертвых.

Пришедший сегодня, Нимдин, говорил о том, что былым врагам стать союзниками – это победа над Искажением, пусть и малая, но победа… хорошо говорил, Келегорм кивал, но думал о том, что в Незримом мире засаду действительно не устроить, а она нужна, и значит, она должна быть в Явном и дальше по сигналу перворожденные…

Вечерело. Вернулся Хэлгон с молодежью – принесли дрова для костров. Несколько синдар остались верны себе даже в столь необычном походе и захватили с собой кто флейту, кто небольшую арфу, так что ночные песни у огня стали обычным делом, и это возвращало в сегодняшний день из страшного прошлого, и сначала оно резануло по сердцу неожиданной болью – воспоминанием о Белеге, но потом и эта боль ушла, растворилась в светлой памяти, потому что Белег сейчас в Валиноре, ему хорошо, а вспоминать о дружбе – это тоже хорошо, и в прошлом надо держаться за лучшее, а не за страшное, и правы эти синдары, пришедшие исцеляться от ненависти, и прав их ледяной король, говорящий, что гнев – это болезнь.

И кстати – о больных. Вон он, Эредин. Ему было бы легче, если бы Хэлгон восседал на пне и приказывал принести дрова, а не таскал бы сам, да еще и больше, чем они. Ему было бы легче, если бы подлый сын Феанора и предатели своего народа, осмелившиеся примкнуть к Убийце, высокомерно командовали бы им… А так тебе очень больно, малыш… хотя, какой ты малыш, ты меня ненамного моложе. Но ведь насколько ненависть позволяет сохранить юность… просто удивительно. Тебе больно, потому что ты считаешь, что твоя ненависть – это и есть твое сердце, что отказавшись от ненависти, ты предашь себя. Ты заблуждаешься, тысячелетний маленький Эредин, ты заблуждаешься, как когда-то мы… И нет такого мудреца, который скажет тебе, что, отказавшись от ненависти, ты не потеряешь, а обретешь себя. То есть, мудрецов-то много, весь отряд, начиная с командира, но ты же не услышишь, пока в твоем сердце не учинится твоя собственная Дагор Дагорат и весь твой прежний, искаженный мир не рухнет к балрогам, и ты не поймешь этого сам…

Хэлгон быстро разжег костер, молодежь изящно разложила вокруг еду (скромно – не значит некрасиво!), к костру стали подходить перворожденные… тихий очередной вечер.

– Хэлгон?! – Нимдин побелел, полностью оправдывая свое имя. – Ведь ты – Хэлгон?

Нолдор распрямился:

– Да, а откуда ты…

…он увидел Эльдин. Бледную от ужаса и горя, и не сразу понял, что видит ее глазами Нимдина.

Не глазами. Его памятью.

«Это мой муж. Он просил поблагодарить тебя за этот выстрел».

– ТЫ?!

Синдар чуть кивнул.

– Ты… – медленно повторил Хэлгон, вглядываясь в лицо Нимдина.

– Она… – он не знал, что сказать, да и что тут скажешь? – Она передала мне твою благодарность…

– Я знаю, – Хэлгон перевел дыхание. – Она же рассказала мне. Потом. В Валиноре. После Мандоса.

Синдары стояли вокруг неподвижно. Молодежь смотрела на происходящее такими огромными глазами, каких не бывает даже у оленят в детских сказках.

«Хэлгон, что происходит?»

– А… мой лорд. Ничего. Всё в порядке. – После каждой фразы следопыт ловил воздух, словно рыба на песке. – Просто он в свое время меня убил.

«Так. И что?»

– А? Всё хорошо… всё действительно хорошо. Попить дайте… а лучше – выпить.

Ему сунули в руку флягу, он сделал несколько глотков, не чувствуя вкуса.

Тряхнул головой, заставляя себя вернуться в реальность. Посмотрел на Нимдина, протянул флягу ему:

– Держи. Тебе тоже надо.

Тот смотрел непонимающим взглядом.

– Всё хорошо, кому сказано!! – рявкнул Хэлгон таким тоном, каким кричали лорды нолдор в пылу битвы.

Подействовало.

Следопыт отошел от костра, надеясь остаться в одиночестве и хоть немного придти в себя.

Не удалось – он как конь грудью на копье напоролся на взгляд Эредина. Вот его сейчас только не хватало…

– Он действительно убил тебя?

– Ну да.

– И ты так спокойно говоришь об этом?

– А как я должен говорить? – Хэлгон усмехнулся, совершенной копией усмешки Келегорма. – С криками и проклятиями?

Он посмотрел синдару в глаза, безмолвным спокойствием говоря больше, чем словами. Удалось: Эредин отвел взгляд. Впрочем, ненадолго.

– Ты никого не убил в Дориате? – с надеждой спросил юноша.

– Почему же – никого? Двоих.

– И Намо выпустил тебя?!

– Как видишь.

«Ну, дружок, и что ты будешь делать? Оспаривать волю Валар?»

По лицу Эредина было видно, что его мир сейчас рушится. Пока еще не Дагор Дагорат, но – Война Гнева. В одном отдельно взятом сердце.

Хэлгон решил проявить милосердие:

– Знаешь, где лежит мой мешок?

– Что? – непонимающе переспросил синдар.

– Где мой мешок лежит – знаешь? – с нажимом повторил следопыт.

– А… да.

– Принеси. Бегом!

Тот принес и впрямь быстро.

– А теперь – за хворостом. Нам до утра не хватит.

«Побежал… Забыл, что мы вечером принесли с запасом. Ничего, лишний хворост лишним не будет, а побегать ему сейчас – самое полезное дело».

Хэлгон сел на валун, достал из мешка потертую флягу, открыл тщательно закупоренное горлышко – и сделал глоток. Один-единственный маленький глоток.

Жидкий огонь потек по горлу.

И – словно повеяло уютом Северного всхолмья, и острым жаром праздничных сосновых дров, и едким запахом обыденного торфа, и молоком из крынки Анорет, и горячим хлебом… и всем, что долгие века означало для него слово «дом», и неважно, что никакой он не человек.

Следопыт сидел с закрытыми глазами, давая огню растечься по телу, а домашнему теплу согреть сердце, побыть еще немного со своими, потому что уже много веков его народ – дунаданы, а эльдары уже давно ему чужды, особенно эти, ледышки ходячие, гордые, мудрые, быть с ними – как по декабрьскому льду идти, только и радости, что блестит красиво… пока не треснуло под ногой.

Надо было возвращаться в здесь-и-сейчас. Надо было узнать, как там Нимдин. Потому что ему тяжелее.

Хэлгон глубоко выдохнул, открыл глаза и осмотрел поляну.

Ничего хорошего.

Вечер бесповоротно испорчен, Нимдин – бел как полотно, что с ним делать – никто не знает, конечно, у вас доселе в роли убийцы был только Железный Лорд, недаром вы его так назвали, он-то держится, и при первом рассказе, и при десятом, а синдар – так сразу… хотя, несправедливо так говорить, Келегорм знал, на что идет, а Нимдин никак не ожидал встречи с тем, кого сам убил.

Следопыт решительно подошел. Дернул углом рта: пропустите. Этого безмолвного приказа оказалось достаточно.

– Так. Видишь эту флягу? У меня она – спасать людей от смерти. Промыть рану. Но бывают такие раны, которые надо промыть изнутри. Ты меня слышишь?

– Я слышу тебя, – медленно ответил синдар.

– Хорошо. Возьми и сделай три глотка. Три маленьких глотка. И аккуратно. То, что в ней, у дунаданов – даже не на вес золота. Дороже. Держи.

Но в последний момент Хэлгон передумал и придержал флягу. Мало ли… уронит, с непривычки.

Тот сделал глоток… закашлялся, принялся хватать ртом воздух… и обретя дар речи, прохрипел:

– Что это?!

– А на что это похоже? – с самой доброй из улыбок осведомился следопыт.

– На Сильмарил, который проглотил Кархарот!

– Ну, – с той же улыбкой продолжал Хэлгон, – это примерно оно и есть. Сокровище народа дунаданов. Это выморж.

– Что?

– Выморж. Наши женщины… то есть дунаданские женщины голыми руками на морозе отжимают ледяное крошево, чтобы приготовить его. Потому что он – жизнь. Жизнь их мужей, братьев, сыновей. А я это на тебя трачу, бессмертного. Пей.

– Я… я не могу.

– Считай себя Кархаротом, который должен проглотить все три Сильмарила. Пей, я сказал! – негромко произнес нолдор, но так твердо, что Нимдин не смог не подчиниться.

Хэлгон сощурил глаза. Каждое его слово падало, как каменная глыба:

– А. Теперь. Встал.

И Нимдин, который только что считал, что не в силах пошевелиться, потому что его тело охвачено изнутри огнем, Нимдин сам не понял как, – поднялся.

– Ты знаешь, – нолдор говорил очень тихо, но лучше бы он кричал, – что я, еще умирая, был благодарен тебе?

Синдар кивнул – голос его не слушался.

– Ты знаешь, что я сейчас не держу на тебя зла за свою смерть?

– Зна…ю.

– Ты знаешь, – еще тише, еще тверже и потому – еще оглушительнее: – что здесь нет никого, в чьем сердце не было бы раны от братоубийств меж нашими народами?

– Да, – сглотнул Нимдин.

– Так почему же, – куда уж тише, но оттого на всю поляну, – все должны кружиться вокруг тебя, будто ты прекрасная дева в майском хороводе?

– Прости…

– Веди себя достойно. Здесь каждому нелегко. Но все держатся.

Нимдин молча кивнул.

Келегорм смотрел на Хэлгона с нескрываемым восхищением.

Синдарская молодежь непроизвольно жалась друг к другу: не очень приятно узнать, что тот, с кем ты ходишь за хворостом, оказывается – дракон. Огнедышащий. Пьет жидкий огонь и иногда выдыхает его на эльдар.

Перворожденные старательно скрывали свою чувства, но изумление скрыть и не пытались: все (кроме, быть может, Брондора) до сегодняшнего дня полагали, что Хэлгон – просто дружинник. И оказывается, он… а кто он, собственно?

Келегорм подошел к Хэлгону. Чуть усмехнулся:

«Рядовой следопыт, говоришь? Ты отличный, просто превосходный разведчик, но сегодня ты себя выдал. Я бы тебе сотню доверил – спокойно».

– Нда? – с неожиданной злостью посмотрел на него следопыт.

В иной день Хэлгон бы принял эту похвалу молча или учтиво, но сейчас он не мог сдержаться.

– Я р-рядовой, – арнорец не кричал, но такой бешеный блеск в глазах Неистовый видел только у двоюродных братьев, когда они чуть не хватались за мечи. – У меня не было, знаешь ли, деда-Короля и в отцах – величайшего из вождей, которого знала Арда. Меня не учили с детства, как решать за других, как командовать, как управлять народом. Может быть, и тебя этому не учили – наставлениями, но примерами – они учили. Всю их жизнь. А я хотел только одного: исполнять волю того, кому служу. Только вот они все – князья, вожди, простые дунаданы – считали, что эльф мудрее их, что эльф знает лучше, что эльф придет и спасет, и советом вернее, чем мечом. И когда я молил тебя о помощи… помощи не мне, а Арнору, ты был так рассудителен в своем отказе. Так прав. Так мудр. Как бывают только истинные к-короли.

Он развернулся и пошел в темноту.

Тишина. Полная.

Келегорм медленно перевел дыхание. Поднял голову. Расправил плечи. И сказал самым спокойным тоном, на который был сейчас способен:

«Спойте… спойте что-нибудь приятное и… мелодичное. Это нам сейчас… нужно всем».

Ночь сменялась серым предрассветьем, когда Хэлгон вернулся. Критически осмотрел костер и стал перекладывать дрова, всей своей возмущенной спиной говоря: нельзя на один раз лагерь оставить без присмотра, ничего сами как надо сделать не могут.

Келегорм сделал знак глазами нескольким перворожденным, подзадержавшимся у огня: прочь. Они поднялись, подав пример тем синдарам, что не видели Неистового.

Нолдоры остались вдвоем.

Келегорм опустился на одно из поваленных деревьев, служивших сиденьем. Хэлгон с долгим вздохом сел рядом.

«Мир?» – вопросительно нахмурился Неистовый.

– Мир… – выдохнул следопыт. – Я сорвался, прости. И наговорил лишнего.

Келегорм дернул углом рта, что означало полное нежелание говорить о произошедшем.

– Как Нимдин?

«Спит. Кре-епко».

– Ага. Значит, выморж на эльдар действует так же, как на аданов. Буду знать.

Помолчали.

Хэлгон переложил в костре ветку, которая, с точки зрения рядового следопыта, горела недостаточно правильно.

«Убью Гэндальфа, когда встречу», – в сердцах выдохнул Келегорм.

– Ну-ну.

«Вот есть у тебя хороший друг Глорфиндэль. Он говорил нам мудрые вещи: что отряд надо брать у Кирдана или Гилдора. Послушайся мы его, мы бы уже давно перебили всех умертвий. А так – сидим на опушке Лориэна, сколько еще ждать неспешных синдар – неведомо. Объясни мне, Хэлгон, что мы здесь делаем?»

– Ты – проходишь Мандос заживо. Я – так, за компанию. Ну и эти… очищают души перед дорогой в Валинор.

«Ты серьезно полагаешь, что Мандос можно пройти вот так?»

– Я ничего не полагаю. Я вижу.

«А что потом?»

– Откуда я знаю? Спроси у Гэндальфа… если, конечно, передумаешь его убивать.

Оба усмехнулись.

Хэлгон снова устроился рядом с лордом.

– Знаешь, у нас на севере рассказывали, что однажды Гэндальф взял хоббита – самого обычного хоббита. И отправил его на дракона.

«Одного?!»

– Нет. Он ему отряд собрал.

«Уйййй…»

Мертвый лорд нолдор слова «собрал отряд» воспринимал по-своему болезненно.

Хэлгон милосердно уточнил:

– Ну, отряд собрался слегка попроще. Но тоже весело.

«И как потом?»

Следопыт пожал плечами:

– Дракон – никак. В смысле, убили. Отряд – по-разному. Хоббит – жив-здоров и даже счастлив. Но последние годы живет в Ривенделле.

«Чем ему плох стал родной край?»

– Я не спрашивал его. Но одно могу сказать: после того, как в твою жизнь вмешается Гэндальф, ты не будешь прежним. Если выживешь.

«Начнешь радоваться, что мертв», – вечной усмешкой.

– Да, – совершенно серьезно ответил Хэлгон.

Келегорм чувствовал, что отряд собран. Больше не придет никто.

План схватки готов. Она будет стремительной – только так можно быть уверенным, что никто из нежити не скроется.

Каждый боец, который будет сражаться в Явном мире, знает пещеру, в которую он войдет. И что делать в Незримом мире – тоже решено.

Ждем… луны. Потратив на ожидание и подготовку полгода, можно потерпеть еще несколько дней – и начать тогда, когда свет Исиля пробудит жизненные токи мира. Тогда всё пойдет легче.

И еще ждем… знака из Лот-Лориэна. Келегорм не взялся бы сказать наверняка, что именно это будет, но был готов.

Ночь новолуния. Следующая. Тоже ничего? Ладно. А сегодня?

Пение.

Тихое, как дыхание ветра.

Белые тени.

Бесшумные, как туман.

Всходит месяц.

Тонкий, острый, еще не дает света.

Но свет и не нужен.

Тени обретают очертания.

Всадники.

Келеборн.

Владыка Лориэна спешивается, свита – следом. Он подходит к костру и, прежде чем приветствовать Келегорма неглубоким, но очень медленным поклоном, чуть улыбается.

Нолдор отвечает тем же.

– Итак, вы поладили?

«Вполне».

– Когда выступаете?

«Завтра, полагаю».

– Хорошо. До Гривы Рохана вам проще всего добраться…

«Зачем? Мы пойдем через Карадрас».

Словно порывом ветра в клочья разорван туман.

– Ты решил, что я проведу вас?!

«Нет. Зачем? Мы сами».

Под внезапным морозом съеживается и никнет листва.

– Сын Феанора, я не позволю тебе играть жизнями моих воинов. Твое безрассудство погубит отряд еще до боя!

Келегорм смотрит на него со спокойной улыбкой. Не гордой, не оскорбительной, не презрительной, нет – так улыбаются тому, кто искренне заблуждается и напрасно сердится.

После того, что сын Феанора вытерпел за последний месяц, что вообще может его вывести из себя? Вряд ли в Арде есть такая сила…

«Владыка Келеборн, ты тревожишься за жизни своих воинов, и я тебя понимаю. Но позволь мне объяснить».

– Я слушаю.

«Я видел, как ты штурмуешь Дол-Гулдур, и мне казалось, что ты делаешь всё неправильно. Но когда ты взял его, я понял, что, если бы я командовал войском, то немало орков смогло бы бежать, а чары крепости не были бы сокрушены.

Я говорю об этом затем, чтобы ты понял: то, что я хочу сказать, – не слова гордости. Там, где ты превосходишь меня, я не спорю с очевидностью».

– Я слушаю.

Чуть теплее. Может быть, и не всё померзнет от этого морозца.

«Ты всю свою жизнь прожил на равнине. Ты знаешь язык земли, леса, рек. Тут тебе нет равных. А я четыреста лет был лордом Аглона. Я знаю речь гор. Я знаю сердце гор. Я умею говорить с камнем. Поверь, прежде чем поставить крепости в Аглоне и на Химринге, сначала надо было поладить с горами. Я и мои братья это сделали. И горы не предали нас в страшные дни битв».

– Карадрас не зря зовут Жестоким.

Иней сошел, и лед растаял.

«А меня с недавних пор зовут Железным. Твои же воины и зовут».

– Если ты принесешь их жизни в жертву своей нолдорской гордости…

Новый порыв ветра… ох уж эта осенняя непогода.

«То мне придется узнать на себе, что ты один из тех, кто способен убивать уже мертвое».

– Не шути.

«Я не шучу, владыка Келеборн».

Унялся сырой холодный ветер. Затишье.

– Ты уверен, что пройдешь?

«Я договорюсь с Карадрасом».

Живой не может подать руки мертвому. Но посмотреть глаза в глаза – крепче иного пожатия.

– Удачи, Железный лорд.

«Благодарю».

Знакомый путь вверх по Келебранту, привал у его истоков.

Гэлурим и Гваннарим, два озера, – словно глаза исполина, следящего за ними. Неприятное чувство. Только один глаз зряч, а другой безопасен, слеп.

И зрячий глаз – это каменная воронка Гваннарима.

Еще есть время вернуться. Еще можно признаться, что отступил не перед горой, но перед здравым смыслом. Никто не осудит. Похвалят даже.

«Если ты принесешь их жизни в жертву нолдорской гордости…»

Не гордости.

Гордость уже безвозвратно втоптана в зеленую траву лориэнской опушки, и на ее могиле высятся роскошные осенние мухоморы.

Не гордости.

Чему-то другому.

И не в жертву.

Как назвать то чувство, когда просто знаешь, что поступаешь правильно?

Хочется переговорить с Хэлгоном. И нельзя. Даже пары фраз с глазу на глаз – нельзя. Отряд не должен видеть замешательства командира.

Хочешь сказать что-то своему следопыту – говори при всех.

«Хэлгон! Ты дороги не знаешь, пойдешь замыкающим».

Молча кивнул.

Поговорили…

Подъем.

Обычный подъем на перевал.

Взгляд.

Каждым утесом, каждым камнем, каждым деревом. Всё вокруг смотрит на тебя – пристально и мрачно.

Солнечный день, а ощущение свинцовых туч.

Но пока спокойно.

Уходить в Незримый мир – или пока рано? Заговорить первым – или не тревожить Хозяина, пока он сам не высказал неудовольствия?

Смотрит. Неприветливо, но не гонит.

Идем. Быстро и молча. Даже в мыслях – молча. Мы здесь по делу, нам просто нужно как можно скорее пройти перевал.

И не надо уходить в Незримый мир. Не надо привлекать излишнее Его внимание.

Нам ничего не нужно в этих горах. Только пройти.

Только.

– К скалее-е!! – Келегорм и Хэлгон закричали это одновременно, раньше, чем разум осознал, что происходит.

Чутьё разведчика, не раз спасавшее жизнь обоим.

И не только им.

Отряд успел вжаться в скалы за миг до того, как – хлынуло.

Словно в небе пробили дыру.

То, что несколько ударов сердца тому назад называлось тропой, превратилось в бурные потоки жидкой глины.

Налетевшая туча еще не соизволила закрыть небо: над эльфами оно пока оставалось предательски-ясным, но из-за северных вершин клубком растревоженных змей выползала буря.

Ливень хлестал по отряду, словно задавшись целью смыть их в пропасть.

Почему – «словно»? Задавшись именно этой целью.

Под ногами бурлило и выбивало опору.

Пальцы рук скользили по мокрым камням, заново и заново ища, за что ухватиться.

«Спинами держитесь!» – крикнул Хэлгон. Рев ливня перекрыл голос нолдора, но его услышали.

Вода, обрушиваясь на склон сверху, водопадами хлещет вниз, пытаясь отодрать их от скал.

Держаться.

Стиснуть зубы и держаться.

И верить в командира.

Как в Эру.

Едва первые потоки ливня обрушились на утёсы, Келегорм ринулся в Незримый мир.

Там клокотала ярость.

Ярость грохотала как обвал. Ярость ревела как ураган. Ярость хлестала как буран.

У ярости не было слов. У ярости не было мыслей. У ярости не было облика.

У ярости было лишь имя: Карадрас Жестокий.

Ярость бессмысленно просить или умолять: она не услышит. Ярости бессмысленно объяснять: она не поймет.

Остается лишь ждать. Любой, даже древний Хозяин, рано или поздно устанет гневаться.

Остается лишь надеяться, что это не произойдет слишком поздно.

Что ничьи пальцы там, в Явном мире, не разожмутся.

Вспоминать. Вспоминать Аглон. Его скалы, его тропы. Такие родные. Такие надежные.

Вспоминать, как, возвращаясь в Аглон, чувствовал себя дома. Более дома, чем где-либо по обе стороны Белегаэра.

Вспоминать строки древней аданской песни «Нам в боях родными стали горы…»

Вспоминать Дагор Браголлах. Вспоминать, как скалы сражались вместе с нами, будто живое существо, – и не надо было сталкивать камни, чтобы на головы орков обрушился обвал. Но проклятые балроги поднимаются по утесам не хуже горных козлов…

Вспоминать, как уходили. Тайными тропами, выводя живых, вынося раненых. Оставляя горы – Врагу.

Горы, которые не оставили нас, – до последнего.

… а ведь Он заслушался.

…и буря там, в Явном мире, стихает.

…ты, Твое-Сердце-в-Горах, кто?

Ну и какого ответа он ждет? Лорд Аглона? Так это он уже понял. Сын Феанора? Н-да, и всех прочих родичей перечислить, вот Карадрасу это интересно!

– Эльф.

…как те?

– Они со мной.

…уничтожить! …дерзкие и мелкие! …смеют считать себя хозяевами!

– Нет.

Спокойно. Спокойнее. Он понимает только спокойный тон.

– Мы всего лишь странники. Нам нужно только пройти.

…здесь Мои владения!

Не просить. Он не понимает просьб. Он начал думать словами – и это хорошо, но поймет он только то, что можно увидеть. Что же ему показать? Про Аглон уже было, Северное всхолмье… не знаю, ничего не знаю о нем, надо было внимательнее Хэлгона слушать… кроме Холмов Мертвых показать нечего.

Холмы. Пещеры. Нежить в них…

…ярость…

Не на нас. На тварей.

Ну конечно!

– Мы идем их уничтожить. Мы идем, чтобы их уничтожить!

…очистить пещеры от тварей?

– Да.

Тише, тише, Железный лорд. Не показывай ему радость.

– Я не смог отстоять свои горы. Враг, тот, кому нравилось сминать горные хребты как глину, захватил их.

Яришься. Очень правильно. Нам бы такой союзник в Первую эпоху…

– Его недобитые твари терзают сейчас Тирн-Гортад. Пропусти нас, чтобы мы…

…дорога свободна.

Тишина. Оглушительная, ясная, светлая тишина.

Буря умчалась так же внезапно, как и налетела.

Эльфы переводили дыхание, боясь поверить, что кошмар позади. Побелевшие пальцы намертво вцепились в выступы камня.

На тропе появился серебристый призрак и с гневным торжеством рявкнул:

«Что распластались по камням, как лишайник?! Путь открыт! Дорога почти сухая! А вы тут как мокрая поросль висите!»

Хэлгон, захлебываясь счастьем, закричал:

– Железный лорд спрашивает, почему распластались…

Следопыт дошел до середины фразы, когда понял, что он повторяет. Но было поздно. И потом – перворожденные слышали всё напрямую.

Эти слова, в другой день и час оскорбительные и несправедливые, сейчас оказались той единственной силой, которая заставила разжать пальцы, оторваться от спасительных скал – и сделать первые шаги по вязкой глине, именуемой Железным лордом «почти сухой дорогой».

Радость спасения вырвалась из груди эльдар криками. И неважно было, что, кому и о чем они кричат, важно только, что всё позади, осталось лишь пройти перевал, но опасности больше нет, и бури больше не будет, и чтобы еще хоть раз, хоть когда-нибудь, хоть шаг сделать за этим сумасшедшим нолдором, убить его за такое мало, и стоило бы зарезать, и его счастье, что он призрак, потому что ведь молодец же, мерзавец, ведь это же надо – суметь договориться с Карадрасом, ведь проще гору сдвинуть, чем еще раз испытать на себе нолдорскую наглость и самоуверенность, да они же могли без доспехов сражаться, им наглость вместо брони, вот уж воистину – второе счастье!

«Мы идем – или вы до темноты намерены вести беседы?» – осведомился Келегорм.

Хэлгону даже и повторять вслух не пришлось.

По глине шли медленно, держась за скалы. Для людей такая дорога была бы почти неодолима, эльфам проще, но ненамного.

Вниз тропа сделалась непроходимой, наверное, до самого истока Келебранта. По счастью, им надо было вверх. А буря не была обширной; впереди уже виднелись сухие скалы… дорога уже становится почти сухой… действительно – почти сухой.

Только вот эльфы по-прежнему идут так, словно у них под ногами вязкое мученье.

Келегорм подошел к Хэлгону.

«Скажи им: привал скоро. Там, где отряд эльфов смыло».

«Где это?»

«Через два поворота».

– Железный лорд велит передать, – бодро крикнул Хэлгон, как доводилось ему кричать на молодых следопытов, заставляя тех взять себя в руки, «низко опустить рогатую голову и идти вперед», как повторял светлой памяти Аранарт, – что привал скоро, через два поворота!

Отряд непроизвольно прибавил шагу.

«Гм, – сказал Келегорм, – вот как ты передаешь мои слова».

Хэлгон пожал плечами: ты сам понимаешь, почему я сказал не всё.

Неистовый усмехнулся: отчитывать Хэлгона за неповиновение можно было, как эту глину за вязкость. И с тем же результатом.

«А если я плох, – парировал встречным выпадом следопыт, – говори через любого из перворожденных. Они же тебя слышат».

«Это шутка, Хэлгон?»

«Шутка, Железный лорд».

Дорога заметно легче. Скоро поворот. Первый из двух.

«Итак, ты намерен звать меня по-синдарски?»

«Аранг – неплохое имя, нет? И тебе оно нравится, сколь я вижу?»

Келегорм качнул головой:

«Я не против. А им так явно проще. И тебе».

«И тебе», – эхом отозвался Хэлгон.

Под ногами уже только камень. То есть и глина там тоже, но она затвердела крепче любого кремня.

«Нравится? – прищурился Неистовый. – Много меня судьба за последние месяцы спрашивала, что мне нравится?»

Следопыт покачал головой:

«Лукавишь, Аранг. Тебе нравится, что ты ведешь отряд синдар. Тебе нравится, что Келеборн теперь твой союзник. Тебе нравится, что ты договорился с Карадрасом. И новое имя тебе тоже нравится».

«…они что-то говорили про наглость. Про то, что она вместо доспехов некоторым нолдорам. Ты не расслышал подробностей, Хэлгон?»

«Про некоторых, Аранг? Нет. Мне показалось, они говорили о нолдорах вообще. Хотя… в том шуме действительно было трудно разобрать имена».

Хэлгон не знал, где смыло отряд эльфов, но что пришли на место привала – понял сразу же. Широкая площадка, плавно переходящая в лесистый склон, так и звала отдохнуть.

И ни один горец, если он, конечно, не самоубийца и не сошел с ума, не остановился бы здесь. Было слишком ясно: стоит пройти даже не грозе, а просто обычному дождю – и склон станет смертоносным водопадом.

Эльфы, которых настигла здесь гибель, явно не знали этого.

«Отдыхаем! – скомандовал Келегорм. – Весь вечер и всю ночь! Нам ничто не грозит».

Хэлгон повторил.

«Костры жгите смело. Весь сушняк, какой найдете, – наш! Обсыхаем».

Разбивка лагеря потребовала какого-то времени, но было еще светло, когда Келегорма плотным кольцом обступили перворожденные.

– Железный лорд, – заговорил Кархид от имени всех, – мы требуем рассказа. Как ты смог договориться с Карадрасом?

– Какие волшебные слова знают аглонцы? – не вытерпел Брондор.

«Всего лишь одно волшебное слово, – улыбнулся Неистовый. – Слово ‘Моргот’».

– А он здесь при чем?

«При том, что Карадрас ненавидит, когда кто-либо пытается вмешиваться в жизнь гор. Не знаю, как гномы именно здесь смогли создать величайшее из их королевств… видимо, власть нашего Хозяина не простирается так глубоко. Но рассказ о том, что Моргот творил с горами Белерианда, оказался донельзя своевременным».

– И нас пропустили потому, что ты – враг Моргота?

«Не-ет, – синдары не могли видеть довольную улыбку своего командира, но они слышали ее. – Нас пропустили потому, что мы идем спасать горы. Небольшие, да. Но от мерзких существ, которые подчинили Тирн-Гортад себе. От кучки маленьких Морготов, можно сказать».

Синдары молчали, несколько не готовые к такому повороту.

«Хэлгон!»

Тот подбежал.

«Ты помнишь наши старые песни о горах?»

– Ну, человек бы сказал «я их тыщу лет не пел»; я их не пел гораздо дольше, но…

«Так вспомни. И я вспомню. А вы, – он обвел синдар глазами, – подыграете».

– Железный лорд, арфа после этой бури не…

«А я не спрашиваю, как арфам после бури. И потом, они же были завернуты в кожу, значит, ничего страшного. Нашему Хозяину будет приятно услышать древние песни про горы. Так что мы с Хэлгоном споем, вы – будете играть».

Он веско замолчал: кто-то хочет возразить?

Молчаливый вздох был ответом: попробуй возрази ему, Железному. Это один Хэлгон и умеет… так ведь тоже – молчит. Песни вспоминает.

Склон расцвел огненными цветами. У каждого костра сидели по трое, много – по четверо. Луки, тетивы, арфы – всё это было высушено и готово в дело.

Пришло время песен.

Келегорм не пел столь же давно, сколь и Хэлгон, и теперь с явным удовольствием наверстывал упущенные века. Петь он и любил, и умел. Всё-таки брат Маглора… хотя, конечно, не сравнить.

Как не сравнить боевой клинок с брошью, сотворенной ювелиром.

Синдарам мир нолдорских песен был чужд, но все они ощущали внимание Хозяина, а значит – надо подыграть. Получалось… странно, трудно для синдар, непривычно для нолдор, но кто здесь спрашивает эльфов? Не для их удовольствия это пение.

Песен именно о горах у аглонцев оказалось не так уж много, и, когда они иссякли, командир решительно отправил всех отдыхать. «Да, Хэлгон, и ты тоже, и нечего смотреть на меня таким доблестным взглядом. Я призрак, мне сон не нужен. Я отлично посторожу, хотя тут и сторожить незачем».

Лагерь уснул.

Неистовый вытянулся на земле у одного из костров и, глядя в звездное небо, проговорил:

– «Если он станет не требовать, но просить, то получит то, что просит». Интересно, почему за столько веков Митрандир не преподал эту мудрость Келеборну?

К счастью для Гэндальфа, сын Феанора не знал – и так никогда и не узнал – о попытке самого мага преодолеть перевал Карадраса.

Два следующих дня пути были ничем не примечательны. Обычная горная дорога. На привале пели снова, со второго раза получилось лучше – синдарам уже было известно то, что аглонцы именовали гордым словом «мелодия», и музыканты смогли и украсить, и обогатить ее так, что это не мешало скупым словам, но лишь подчеркивало их мужество и силу.

Взгляд Карадраса, который по-прежнему ощущали все, остался не менее пристальным, но изрядно потеплел.

На границе мира камня и леса Келегорм остановил отряд, обернулся и низко поклонился.

Остальные последовали его примеру.

Несколько дней пути на юг, мимо того, что осталось от Врат Мории, к верховьям Гландуина. Переправа оказалась более чем легкой, несмотря на уже рассерженную по осени реку: на том берегу нашелся подходящий одинокий валун, на этом – дерево, и знаменитая лориэнская веревка стала мостом, сократив эльфам путь по меньшей мере на день.

На запад шли ночами, тайно. Келегорм не взялся бы ответить, от кого он прячет отряд, но был решительно настроен пройти так, чтобы о них не узнал ни человек, ни… нечеловек, буде тут таковой появится. Враг уничтожен, и назгулов больше нет, но если бы они были единственной недоброй силой в Эндорэ, этот отряд не пришлось бы собирать.

Хэлгон пару раз просился вперед – разведать, но Железный лорд не удостаивал его даже словом отказа: безмолвное движение нахмуренных бровей – и исчезал проверить дорогу сам. Следопыт молча злился, но не спорил.

Через четыре дня вышли к Тарбаду.

Или, точнее сказать, в болота Лебедяни.

Келегорм был неприступнее Стен Мории: через мост они пройдут только дождливой ночью. Только тогда, когда он будет твердо уверен: их не заметит никто. Да, он не сомневается в том, что лориэнские плащи сделают незаметным любого… любого, кто неподвижен. Да, Хэлгон, твое умение становиться почти невидимым известно всем. Но скоро полнолуние, и если мы прямо посреди моста столкнемся с кем не надо… именно ты, Хэлгон, и должен помнить, что нам не нравились путники на тракте к югу от наших холмов. А этот мост – их дорога. Поэтому: встать лагерем на болотах, костры не разводить, арфы не расчехлять, ждать дождя.

До сего дня Хэлгон полагал, что умеет выжидать. Что способен сидеть на месте неделями и месяцами.

Два дня в болотах Лебедяни внятно объяснили лучшему из разведчиков Арнора, что подолгу наблюдать за врагом и просто ждать – не только ни одно и то же, нет. Это полные противоположности.

От тоски безделья хотелось взвыть. Полная луна для этого подходила как нельзя лучше. Она отражалась в антрацитово-черной воде, блистая и ослепляя своим блеском.

Дождь? Какой дождь? Ни облачка. Звезды во всем октябрьском великолепии.

Хэлгон узнал много нового за эти дни. Например, что эльф способен люто возненавидеть звезды.

Хотя они уж точно не виноваты.

Забот по лагерю не было, и следопыт не мог занять себя даже иллюзией деятельности.

Синдары, напротив, были совершенно спокойны. Они сидели группами, тихо разговаривали и не возражали, если нолдор подсаживался к ним.

Хэлгон честно пытался вслушаться в их разговор. Он понимал: они поступают правильно, он – нет. Надо присоединяться к их беседе. Хотя бы слушателем.

Увы: ставший почти родным за многие тысячи лет синдарин был сейчас для него непонятнее кхуздула или любого из наречий Востока. Следопыт слышал слова, но не понимал их смысла.

На третий день он отправился искать Келегорма.

Лорд бродил по болотам в одиночестве. В лагере он сейчас не нужен, это понятно любому. Одного взгляда на небо достаточно.

«О Манвэ, ну за что?! Что мы сделали дурного – сейчас?!»

Болота жили своей жизнью и были, в отличие от эльфов, очень заняты: лебеди спускали птенцов на воду. Иные самки всё еще плавали, уподобясь кораблю, с серыми пушистыми комочками на спине – и если лебедь поднимала крыло, то забавно было смотреть, как малыши копошатся под ним. Но в большинстве маленькие лебеди уже плыли рядом с матерью – еще лишенные ее грации, но пока сохранившие очарование детства. Когда же подплывал отец, величественно приподняв крылья, чуть согнув высокую шею, – то этой царственной парой нельзя было не залюбоваться. А пушисто-серые принцы и принцессы вокруг добавляли к восхищению улыбку.

Черная вода, голубые блики неба на ней, белые лебеди. Вековой мрак болот и робкая пушистость, которая скоро станет ослепительной красотой.

«На них можно смотреть бесконечно», – кивнул Келегорм Хэлгону.

Тот довольно долго разделял восхищение лорда. Сердце успело ударить раз двадцать. Или даже больше.

– Отправь меня куда-нибудь. Не могу я так.

«Куда? – невесело усмехнулся Железный лорд. – Дождь поискать и привести?»

Следопыт смотрел в никуда. Редкие сосны по болоту – почти как у нас, в Арноре. А кусты пепельной ивы, похожие издали на пригорки, заросшие жесткой зеленью, – заметно выше наших. То ли воды здесь больше – Гландуин их кормит, не лесное озерцо – то ли теплее, то ли то и другое разом. И почти зеленые еще, даром что октябрь. У нас уже всё в золоте и багрянце… или даже уже и не всё, облетает…

«Хэлгон, я всё понимаю. Ты не можешь жить без войны. Только на войне ты – дома. Но сейчас действительно некого выслеживать».

– Как ты думаешь, если кинуть им, – он качнул головой в сторону лебедей, – сушеных яблок, они будут есть?

«А ты думал, чем займешься после?» – негромко спросил Железный лорд.

– После чего? – не сразу понял следопыт.

«После, Хэлгон».

Тот вмиг забыл про всех лебедей на свете.

«Враг разбит, и орки больше не будут по его воле спускаться с Мглистых гор. Та сила, что приводила в ярость троллей и варгов, иссякла. Кого-то из них уничтожат, кто-то спрячется так далеко, что даже прославленные следопыты туда не заходят. Для Арнора война закончится, Хэлгон. И что ты будешь делать?»

– Не знаю, – отвел взгляд тот. – Не думал. Что прикажут.

«Кто прикажет? Элессар? Митрандир?»

Тот резко обернулся:

– Ты гонишь меня?!

«Я? Это я был уверен, что ты уйдешь».

Немой вопрос в глазах следопыта.

«Ты постоянно говорил об Арноре – ‘наш народ’. Ну и… – он дернул углом рта, – недавнее».

– Ты – мой народ, – выдохнул Хэлгон. И, устыдившись своего порыва, добавил, смягчая: – Нас же всего двое осталось здесь…

Какой-то лебедь, забив крыльями, взлетел – двойная белая молния, в воздухе и на воде.

Келегорм молчал, не глядя на былого дружинника.

Хэлгон заговорил сбивчиво:

– Мой лорд, я виноват, я страшно виноват, понимаю. Я не должен был говорить тебе… и тем более – при всех, при синдарах. Но… – он зажмурился, закусил губу, – не гони меня!

Он почувствовал руки Келегорма на своих плечах. Это невозможно: касание призрака бесплотно. Но он – почувствовал.

Келегорм смотрел ему в глаза и спокойно произнес:

«Я был совершенно уверен, что после того, как мы уничтожим умертвия, ты от меня уйдешь».

– Мой лорд…

«Прекрати. Я рад, – он чуть усмехнулся, – я больше чем рад, что ты остаешься, но я тебе уже не лорд. Стал звать меня Арангом – зови Арангом».

– Да, Аранг, – отвечал следопыт.

«Так привычнее? – Келегорм прятал волнение за вечной усмешкой. – Еще один вождь с именем на ‘Ар-’, который не хочет видеть тебя простым воином?»

– Ты… тоже заметил это?

«Обзаведясь новым именем, трудно не заметить его! Что ж, я в Арноре уже второй год… – он посерьезнел и договорил совсем иначе: – И второй год Арнор – во мне».

Следопыт насторожился.

«Итак, ты остаешься… – выдохнул тот, кого когда-то звали Неистовым. Опушка Лориэна приучила его скрывать чувства. Любые чувства. – Остаешься…»

Хэлгон ждал. Любовался лебедями. Красивые они… наверное.

В дымке грядущего

Судьбе было угодно дать мне арнорское имя. Имя, какое носят владыки Арнора. А это обязывает.

Судьбе угодно дать мне и арнорскую землю. Ту, что мы скоро отвоюем. Тирн-Гортад. Вряд ли Арагорну понадобятся эти руины. Вряд ли он знает, что ему делать с ними.

Это знаю я.

Не крепости возводить заново, нет. От кого бы? От дунгар? Нет, они не рискнут перейти Тарбад, они забьются в предгорья. А другим врагам на юге не взяться.

Руины останутся руинами.

Я говорю о сокровищнице, которая под ними.

И даже не о золоте и драгоценностях могил, хотя, ручаюсь, их там много. Настоящая сокровищница – иная.

Сокровища памяти Арнора.

Хэлгон, ты можешь назвать каждого вождя, кто погребен там. Ладно, ладно, не каждого… тебе непременно надо возразить! Хорошо, большинства. Ты можешь рассказать о его деяниях, о его друзьях и врагах.

И если люди будут знать, что можно придти к нам за прошлым… пылкие юноши, мечтающие о подвигах древних героев, мудрые старцы, пишущие хроники, зрелые командиры, готовые учиться у предков… что? да, и мечтательные девы тоже, я зря забыл о них, – так вот, каждому из них может раскрыться та страница прошлого Арнора, которая нужна именно ему. Или ей.

И если мы сочтем нужным, он, она унесет с собой древний меч, древнюю брошь… что именно дать – решать нам.

Какую часть арнорского прошлого впустить в настоящее и будущее – решать нам.

И прошлое пойдет бок-о-бок с живыми. Войдет в мир живых.

Тебе не придется выбирать между верностью Арнору и верностью мне. Ты будешь служить своему Арнору: всем тем, кого ты любил, пока они были живы.

С тобой они проживут новую жизнь. Пусть не во плоти, пусть в памяти потомков – но новую.

Хэлгон завороженно смотрел на Келегорма.

Именно так, с безмолвным восторгом, он глядел на него в то время, когда лорда еще звали не Неистовым, но Светлым, когда он говорил, что они пойдут на Восток продолжать дело Оромэ, когда свет Лаурелина еще сменял свет Тельпериона…

«Нравится? – Келегорм спросил не с усмешкой, но с улыбкой. – Вот и мне…»

– Это прекрасно! – выдохнул Хэлгон. – Аранг, ты понимаешь, как это прекрасно?!

«Я понима…» – начал было Келегорм, но не успел договорить и слова.

Его прервал смех… нет – хохот Хэлгона.

Вспугнутые, забили крыльями лебеди. Самцы шумели, взлетая, самки, издавая пронзительные звуки, спешно пытались отплыть прочь – те, что несли птенцов на спине, делали это сравнительно быстро, но матери с детьми, которые уже плавали, метались, не решаясь ни спастись от неведомой опасности самой, ни остаться рядом с птенцами, гребущими лапками из всех сил, но так медленно, медленно, медленно. Их отцы яростно шипели, готовые броситься на неведомого врага, – и ему бы не поздоровилось!

Хэлгон продолжал хохотать, утирая слезы.

На вопрос Келегорма, что происходит, лишь махнул рукой: потом!

«Н-да, – медленно проговорил Железный лорд, – я был иного мнения о лучшем из разведчиков Арнора. Так перепугать птиц, когда отряд скрывается… Нет, всё-таки многое в мире людей для меня пока остается загадкой».

Уже в середине того же дня погода стала лучше. То есть она, наоборот, стала заметно хуже: задул юго-западный ветер, небо затянуло тучами – пока еще высокими, но все эльфы понимали, что ночью пойдет дождь.

Лагерь оживился. Синдары зачехляли оружие, готовясь к непогоде.

Хэлгон, не находивший себе места, пока все были спокойны, сейчас сидел с видом влюбленного юноши, глядя в пространство и восторженно созерцая что-то, видное лишь ему одному. Келегорм с улыбкой посматривал на него, даже не пытаясь угадать, с кем из правителей Арнора ведет следопыт безмолвную беседу. Мысли Хэлгона сейчас в далеком прошлом, и так проще. Доберемся до Холмов Мертвых – вернется в настоящее. А пока пусть бродит где ему угодно.

Сумерки были многообещающе холодными и ветреными, отряд покинул болота. К середине ночи эльфы были уже у самой переправы, скрылись в прибрежным деревьях – сколь ни терпелив эльф к дурной погоде, но от этого сырого ветра лучше укрыться. Перворожденные вопросительно посматривали на Келегорма: стоит ли ждать? – ведь понятно, что в такую погоду никто… но Железный лорд оправдывал ими же данное ему имя и молча ждал дождя.

Под утро начало моросить.

Подгоняемые в спину пронзительными порывами ветра, эльфы перешли вожделенный мост столь быстро, что Хэлгон, привычно замыкавший отряд, в своей задумчивости шагал обычным широким шагом следопыта – и не обгонял синдар.

На лиги пути, что на север, что на юг, дорога была пустынна.

Келегорм сразу же свернул с тракта, идя прямо на север. Он вел отряд к одному из проходов через Южное всхолмье, где им предстояло разделиться: половина должна была с Хэлгоном пройти сквозь эти холмы и выйти к северной части Тирн-Гортада, половина с Келегормом ударить с юга.

Зеленопутье осталось по левую руку, дождь и ветер служили эльфам надежнейшей из охран, а скоро им на помощь пришли холмы и перелески Кардолана. Отряд вошел в Эриадор, и об этом – можно было быть уверенным! – не узнала ни одна живая душа.

Неживые души вскорости узнают. Но пока это неизвестно и им.

Шли до темноты. Стремительный ночной шаг сменился размеренным, обычным, и Келегорм не торопил синдар. Торопиться им придется в самом конце, а сейчас – беречь силы.

Ночной привал в перелеске. Закрытые со всех сторон костры: в Пустоземье прятаться не от кого, и всё же лишняя осторожность не будет лишней. Фляги мирувора, нужного сейчас больше, чем лембас. И отдых.

Хэлгон пошел принести еще сушняку.

«Не спится?»

– С чего бы? Это неспешная прогулка, а не переход.

«Смотри. Мне нужно, чтобы к бою ты был…»

– К бою я буду свеж и бодр. Рассчитывай их силы, не мои.

«Что ж, проверим расчеты. На пятый день после полудня? Что думаешь?»

– О нет… – простонал Хэлгон. – Аранг, ты такой же, как они!

«Как синдары?» – приподнял бровь Келегорм.

– Не синдары. Они. Две тысячи лет меня зовут на военные советы! Скажи мне, что могу я понимать в этом?! Мое дело – разведка. Ваше дело – решать.

«За две тысячи лет ты не научился разбираться хотя бы в том, как рассчитать силы отряда? Хэлгон, я не верю».

Тот молчал: сначала гневно, потом сосредоточенно. Спросил:

– Сколько ты дашь нам на переход через Южное всхолмье?

«А сколько ты хочешь?»

– Не меньше дня. С хорошим отдыхом ночью.

«Хорошо. Успеваем».

– Успеваем? К чему?

«Если бы я знал, Хэлгон… если бы я знал. Спроси меня, отчего я так боялся, что нас заметят на мосту Тарбада… и куда я спешу теперь! Я чувствую лишь одно: в наших краях появилась еще одна сила. Это не Враг… оно не похоже ни на Саурона, ни на назгулов, но… это враг. Он опаснее всей нашей нежити, вместе взятой».

– Он в Холмах Мертвых? – нахмурился следопыт.

«Я не знаю. Он где-то там. И наверняка захочет добраться до наших холмов и их милых жителей. Или до Вековечного Леса. Я не рискну пройти Незримым миром и узнать, что он такое. Его легко спугнуть. Сначала мы закончим то дело, за которое взялись. Потом… посмотрим».

Хэлгон переложил костер: неярко, но гореть будет долго. Келегорм ждал.

– На пятый день? Мне думается, это правильно. Синдары не устанут. И мы, надеюсь, не опоздаем к твоей неизвестности.

Кто-то из синдар спал, кто-то сидел у огня в глубокой задумчивости, кто-то ушел на вершину холма: поговорить с ночным ветром и редкими звездами, когда те выглядывают из разрывов туч.

Следопыт обошел все костры, поправил дрова, подложил сушняк. Двигался он более чем бесшумно: так, чтобы не потревожить ни сна одних, ни грезы других.

Вернулся к Железному лорду.

Тот показал кивком: отойдем.

Они прошли десяток-другой шагов.

«Раз уж тебе не спится. Позволь мне узнать, – нечто среднее между усмешкой и улыбкой, – что такого смешного я сказал вчера?»

– Лучше не спрашивай… – опустил голову Хэлгон.

«И всё же? Чтобы ты позабыл о том, что отряд скрывается? Рассказывай, я хочу знать. Какой-то случай из истории Арнора, я правильно понимаю?»

– Если бы Арнора… – он опустил голову еще ниже.

Вокруг них простиралась Пустошь, и ветер свистел над ней – но Хэлгон чувствовал себя зажатым в угол. Надо было сознаваться. И он выдохнул:

– Это было раньше. Еще до. В Мифриме.

«Где? Где?!»

– В Мифриме, – разведчик рассматривал траву у своих сапог. В темноте ее не было видно совершенно. – Тогда… Когда только пришли через Лед. Они.

«И почему же я о столь замечательном случае узнаю только сейчас?»

– Ты был тогда занят. Ты ругался с леди Аредэлью.

«А ты ругался со своей женой?»

Хэлгон опустил голову еще ниже (а предпочел бы и вовсе втянуть в плечи, как дивный зверь из дальнего Харада). Он не чувствовал вины, но рассказывать Железному лорду об этом… более чем не хотелось.

Но придется. Отступать некуда.

– Не с женой.

Он выдохнул, будто собирался снова глотнуть выморжа, и произнес имя:

– С Королем Финголфином. То есть тогда еще не Королем.

«С кееем?!»

Он молча кивнул несколько раз.

«И?!»

И Хэлгон рассказал о том, «как опасен путь через Лед».

…хохот призраков имеет одно замечательное свойство: он не слышен в Явном мире. Иначе бы весь лагерь вскочил разбуженным.

Местность заметно повышалась. Отряд, следуя за изгибами Зеленопутья, шел теперь не на север, а на северо-запад. По-прежнему недалеко от дороги, не больше полулиги. Хэлгон добился права уходить вперед и осматривать Тракт – если тот был пустынен, эльфы могли не слишком петлять за холмами и выбирать тропы повыше и посуше.

Последнее было нелишним: дождь, так выручивший их на мосту, продолжал идти с отрядом. Он то едва моросил, то припускал, но не отставал от эльфов.

Келегорм рассчитывал выйти к Южному всхолмью к концу третьего дня. Они были там засветло.

Надвое отряд разделился еще на опушке Лориэна: Хэлгона привычно держалась молодежь (ему было правильно забрать с собой тех, кто всё равно не слышал Железного лорда), идти с ним собирался и Нимдин, и еще несколько перворожденных.

Кивнув товарищам «до встречи в бою», они пошли вслед за арнорцем в лабиринт всхолмья.

Келегорм с большей частью отряда остался в укромном распадке. Здесь им предстояло провести две ночи – и о кострах теперь надо заботиться самим: Хэлгон, при котором в лагере всё делалось словно по волшебству, ушел на север.

Еще день – и Южное всхолмье позади. Пока они шли, следопыту постоянно приходилось сдерживать шаг; это легко делать, когда идешь последним, но когда ты во главе и азарт близкой схватки стучит в висках…

Он никогда раньше не вел отряд. То есть – он водил отряды и многократно, но каждый раз – заменяя командира: погибшего, раненого… Он всегда оказывался за старшего – в самом прямом смысле слова.

Здесь – за плечом Нимдин, Кархид, другие… Рассказал бы ему кто-нибудь, что он поведет перворожденных эльдар. Дориатцев. Собственного убийцу.

Что, Владычица Вайрэ, не было такого в твоих гобеленах? Челнок уронишь от такого узора?

Или всё-таки было?

Что происходит сейчас: очередное нолдорское безумие или всё это и есть – Предпетое? Настоящее, не замутненное Искажением?

Но задумываться об этом во время похода было нельзя: чем глубже размышления, тем непроизвольно быстрее шаг.

Там, где склоны холмов были пологи и направление ясно, он старался идти рядом с синдарами. Поглядывал на Эредина – тот заметно оттаял за время этого похода. Еще бы, когда рядом с тобой идут убитый и убийца, спокойно идут, не бросают тайком яростных взглядов… Хэлгон подошел к нему поближе и спросил, как о будничном:

– Ты уплывать собираешься?

У недоумения очень много оттенков. От «о каком плавании ты говоришь?» до «почему спросил именно сейчас?» И они один за другим сменяют друг друга. Поневоле придержишь шаг, чтобы полюбоваться.

– Если я вышел, то и твои родители вышли наверняка. Я бы на твоем месте уплыл. Подумай об этом.

И не споткнись на ровном месте.

Обменяться понимающим взглядом с Нимдином. Знаем друг друга всего несколько дней, а будто несколько веков. С таким чувствуешь себя как за каменной стеной. Спокойный, улыбчивый, добрый. Меткий, опять же. Приятно сознавать, что погиб от руки хорошего чело… в общем, хорошего.

И в сущности, в том, чтобы вести за собой перворожденных, нет ничего особенного. Сколькими дунаданами он командовал за эти века? А последнюю тысячу лет уже в каждом – кровь Элроса. А значит и кровь Финвэ.

Сказал бы какой-нибудь провидец простому аглонскому разведчику, что ему доведется командовать сотнями потомков Финвэ …

…и как у тебя нитки не путаются, Владычица Вайрэ? Поистине, несравненно твое могущество.

Когда остановились на привал, Хэлгону уже не понадобилось делать ничего.

Совсем.

Даже отдавать приказ движением брови, как это умеют делать истинные лорды.

Небольшая пещерка от так и шедшего с ними дождя, костер, скудный ужин… опытные бойцы вообще ограничились несколькими глотками кто мирувора, а кто и вовсе – воды. В бой следует идти налегке.

И отдохнуть сейчас.

Впереди долгая октябрьская ночь.

Хэлгон убедился, что дров хватит до утра, вытянулся у костра и прикрыл глаза.

Отсветы пламени

Спокойное золотистое тепло. Сполохи огня сквозь несомкнутые веки.

Не того Пламени, что жег сердце в прежней жизни, оставляя пепел и уголья позади, но того, что, умело разожженный и незримый врагу, согревал на границе, того, что делал пещеры уютнее чертогов, того, что грел душу в просторах Пустоземья, когда огонь не разожжешь, и разве что глотком выморжа согреется товарищ, а ты – гордый эльф, ты и так перетерпишь, потому что дружба и верность греют вернее, чем этот жидкий огонь.

И кажется, что они сейчас рядом. Аранарт повторяет свои слова про рогатую голову – нагнем, и пойдем, и подденем на рога, можешь не сомневаться! – радостью боя сияют глаза Арагорна, пытается скрыть волнение Араглас, вернувшийся на свой север… сполохи складываются в лица, негромкое пение костра – в слова, и кажется, что многие и многие сейчас здесь, стоят рядом с ним, и если мертвый Келегорм может командовать отрядом живых, то почему мертвые люди не могут быть сейчас с ними?

Твое сознание говорит, что это невозможно, тебе издавна известно, что у атани другая судьба, ты выучил и понял это, ты знал, что с людьми расстаются навсегда… но ты сейчас не веришь ни единому слову Валар, не веришь так же глубоко, как не поверил Намо, когда услышал слова Проклятия, только тогда твое неверие было дерзким и гордым, а сейчас оно спокойное и чуть грустное: этот мир – живой, и значит, он способен не во всем подчиняться и Вашей воле, и даже воле Единого, и пусть говорят, что мертвые атани покидают Арду навсегда, это не так, не совсем так, некоторые – задерживаются, но не из непокорства, а просто потому, что живы те, кто их помнит, кто их любил и любит, и нити любви, дружбы, сердечного тепла не дают духу умершего адана оборвать связь и уйти в то блистающее холодным огнем Неведомое, где ждет его Эру.

Эру подождет. Он терпелив. Он поймет: мертвым атани есть ради чего задержать в Арде. Ради кого.

Есть с кем, призрачнее призраков, пойти в завтрашний… уже сегодняшний бой.

Светало.

Затушили костер. Арфы, дорожные мешки, чехлы луков, прочую поклажу сложили в щель между валунами, закрытую кустарником.

Встали полукругом, глядя на нолдора.

Хэлгон чуть улыбнулся. Молча кивнул: идем.

Быстрым шагом отряд поспешил на северо-запад.

Еще до восхода пересекли Зеленопутье, начали подъем на Тирн-Гортад. На одном, на другом холме оставляли по бойцу, Хэлгон в два слова говорил, где именно искать вход внутрь.

Торопились: к полудню надо было добраться до самых северных, а это больше трех лиг. Приказ Келегорма «бить тварей всем одновременно» звучал в ушах. Его не нужно было повторять.

На юге Железный лорд точно также разводил по холмам свою часть отряда.

«В полдень. Всем разом. Кто видит друг друга – начинайте вместе. Кто слышит друг друга – тем более. Если твари успеют понять, что мы пришли не лишить их тел, а уничтожить их – они сделают… я не знаю, что они сделают, и не хочу этого узнать! Нам не предугадать, что сотворит в своей ярости обреченная нежить. И потому – твари должны быть уничтожены разом, не успев поднять тревогу».

Эредин. Предпоследний холм. Дуилин. Еще севернее. Этот себе.

Солнце? Почти в зените. Можно перевести дыхание.

«Мой лорд, мы готовы».

«Мы тоже».

Ждать солнца. Погожий прохладный октябрьский день.

Идеально для боя.

Пора.

Протиснуться в узкое отверстие лаза было несложно. Нолдор спрыгнул на пол древней гробницы – когда пещеру превращали в склеп, ее, похоже расширили и отчасти обтесали стены. Можно встать во весь рост.

Холодно и сыро. Не тем холодом, что бывает зимой, но вековечной стылостью, безнадежной и затхлой, безысходной, беспросветной…

Хэлгон, обнажив меч, пошел туда, где было средоточие этой тоски. Полная темнота ему не мешала – отчаянье выдавало тварь. А потом – страх. Нежить поняла, зачем здесь этот злобный эльф с горящими глазами, взвыла… недолго.

Это даже не был бой.

За убитой, но недобитой нежитью нолдор шагнул в Незримый мир.

Ему, привыкшему к тропам людей, эти пути были чужды, но – скольких охотников подранок приводил туда, куда сам стрелок не пошел бы ни за что.

Кархид, Брондор, Нимдин – они все были здесь, и Хэлгон сперва почувствовал, а не увидел их. Свет, идущий от них, был так ярок, что различить их черты нолдору не удавалось.

Белая молния прочертила дугу, раздался слабый вскрик – и словно ударило внезапно сильным ветром. Еще одной твари нет.

На миг стал виден Эредин. Тотчас исчез. Похоже, и он пришел вслед за своей жертвой.

Рининд вскинул лук: белая молния, порыв ветра.

Хэлгон понял, что управился раньше прочих, – то ли с гробницей повезло: мала, то ли настолько привык за эти месяцы к тоскливым чарам умертвий, что перестал замечать их. А большинство синдар задерживалось…

Келегорм хмурился.

Железный лорд стоял неподвижно, опираясь на лук. Хэлгон кивнул Нимдину, указал глазами на лорда и вопросительно посмотрел на синдара: почему не стреляет?

«Не хватило сил. Ему не добить тварь», – одними губами ответил перворожденный.

И вспомнилось:

«Почему ты не хочешь, чтобы мы их убили?»

«Я бы хотел этого, сын Феанора. Только ни у тебя, ни у Хэлгона не достанет на это сил».

Знал, догадывался…

Нимдин выстрелил в очередное умертвие, стрела пролетела рядом со щекой Хэлгона, и нолдор удивился, что не почувствовал колебания воздуха, не услышал свиста. Потом понял: в Незримом мире всего этого нет.

Он знал, что Нимдин сейчас более чем в лиге пути на юг, а Рининд, стреляющий опять, – на одном из самых южных холмов. Но здесь они были рядом. Как они смогли сжать это кольцо? Почему умертвие, лишенное тела, всегда появляется в центре этого круга? Нолдор не понимал этого и знал, что ему и не нужно понимать. Ему тропами Незримого мира не ходить.

Еще несколько тварей. Стрелы.

Еще. Кархид взмахивает мечом… хороший у него меч, хотя и странной формы, и заточка необычная… интересно, кто ковал такие мечи в Дориате? Про Эола слышали все, только вот если этот меч ковал Эол, то он, Хэлгон, сейчас в садах Ваны цветочки нюхает…

«У Диора был похожий», – касается его мысль Келегорма.

«Сколько еще?» – Хэлгон отнюдь не о мечах, и лорд отлично понимает его.

«Одно. Дуилин задерживается».

Дуилина оглушило вонью.

Синдар не думал, что запах норы нежити может быть настолько отвратителен. Он замер, пытаясь перебороть омерзение… так застывает человек, который ждал удара клинком, но получил горсть песка в глаза.

Тварь завыла. Это было не от страха, в этом мучительном, протяжном, терзающем слух вое можно было различить слова – что-то о черном холоде и черном льде, и лед медленно наползал, незримыми оковами обездвиживая руки и ноги, так что не шагнуть к твари, не поднять меча; Дуилин понимал, что совершает непоправимую ошибку, что должен убить нежить – и немедленно, иначе произойдет то, чего боялся Железный лорд, а он не из тех, кто боится, и всё же… если не можешь шагнуть – метни меч! И Дуилин метнул, со всей силой..! клинок упал, едва пролетев несколько шагов.

Келегорм и Кархид встретились взглядами. Беду они почувствовали разом, и что делать – понятно, Келегорм чуть кивнул, а это значит, что там, в Явном мире Кархид побежал помочь Дуилину, вот только бежать ему больше лиги по незнакомым холмам, а за это время…

…от волны ужаса на миг содрогнулись все сердца. Даже самые отважные. Даже самые спокойные.

Келегорм рванул стрелу из колчана, за ним синдары – ни словом, ни взглядом не понадобилось отдавать приказ стрелять по твари: пусть ее не убить, пока не уничтожена ее плоть, но хотя бы ослабить.

Пока прибежит Кархид.

Он выстрелил в тварь, и не он один – не меньше десятка белых стрел вонзилось в нее.

Тварь взвыла, рухнула, пытаясь выдрать древки, за которые было не ухватиться. Раны, пусть и незримые, были мучительны.

…только всё это уже не значило ничего.

Сила, которую она призвала, не имела никакого отношения к умертвиям. Твари пользовались этой силой, не понимая ни ее природы, ни ее подлинного могущества.

Волны ледяного ужаса шли по Явному и Незримому миру.

Сила Холодных камней.

Сила смерти.

Перворожденные невольно встали плечом к плечу, готовые ей ответить. Через мгновение раздастся их песнь…

…мгновения бывает достаточно. Мгновения, ради которого стоит жить. Или умирать. Или… неважно.

Они столкнутся – как черные скалы и белопенные волны. Как грозовые тучи и снежные вершины. Столкнутся – и погребут под собой селения на морском берегу и горных склонах, корабли на волнах и путников на горных тропах. Они не смогут уничтожить друг друга, но разрушат всё, что затронет их схватка.

Дуилина это просто расплющит, как валуном.

– Стойте!! – закричал Келегорм, вкладывая в этот крик всю властность, которая у него была при жизни, всю волю, которая у него была после смерти, всю ярость, которая была и которая будет… неважно. Остановить!

Произошло чудо: он успел. Они остановились.

И мертвый ринулся против Хлада Смерти.

Он знал, что ему не одолеть эту силу, но это было и ненужно, нужно – задержать и продержаться, пока Кархид добежит…

Он просто открылся ей.

Гордость. Выше самых могучих горных пиков и сияющая ярче их снегов. Сознание того, что ты – много больше, чем человек. Не страх смерти, нет – просто срок жизни людей слишком короток, чтобы ты успел воплотить всё, что хочешь, достичь всего, к чему стремишься. Не убежать от смерти, нет – а взять жизнь за горло, поставить ее на колени и сказать «Ты моя!»

Больше всего на свете любить Жизнь!

Больше всего на свете любить жизнь… и дать ее людям. Лучшим из людей. Келебримбор, я понимаю, почему ты помогал делать эти Кольца…

Не признавать над собой ни чьих законов. Преступление против воли Эру? Что ж! Пусть поразит нас, если он всемогущ. Ударит молнией, расколет твердь под ногами… что там еще? Не спешит? Нас ждет кара в грядущем? Вот и отлично, а пока у нас есть Настоящее. Не первый век. Не первую тысячу лет. Мы свершили многое и свершим еще больше.

Н-да, и «деяния наши войдут в песни». Войдут, и не раз войдут…

Нас называют Рабами Кольца? Глупцы, судящие других по своим трусливым душонкам. Им никогда не понять истинной преданности. Не понять безмерной благодарности и восторга перед тем, кто настолько искусен, что помог нам выбраться из оков серой обыденности и паутины смерти. Не понять, что подчиняют лишь слабого, а сильный способен сам вложить свою судьбу в сильнейшие из рук и сказать…

… «мы – стрелы в твоем колчане», как это говорил Хэлгон. И как мы повторяли Клятву, ни на миг не задумавшись о смысле ее слов.

И в этом – наша свобода! Свобода тех, кто истинно силен и сокрушит всё, что встанет на нашем пути. Свобода подлинных хозяев этого мира.

А есть другая свобода. Свобода сказать «нет» – только не Валарам, не Эру, не устоям мира. Сказать «нет» – себе.

Есть запреты, через которые я не переступлю.

Не потому, что проклянут или покарают. Не потому, что боюсь расплаты. Я сам себе судья и сам себе противник.

И я говорю себе – нет.

Не пить силы из этого мира. Не подчинять его себе, побеждая тех, кто заведомо слабее. Велика доблесть – одолеть толпу слабых! Не хватит смелости выйти на бой с достойным противником – с самим собой?!

Дуилин медленно отполз в сторону. В нескольких шагах корчилась нежить, но не было сил поднять меч и нанести удар.

Ужас отступил, но холод заставлял тело цепенеть и сознание – гаснуть.

Синдар всеми силами сопротивлялся этому, но даже на то, чтобы не сомкнулись веки, у него сейчас уходило больше сил, чем на что-либо в многовековой жизни. И всё же он заставлял глаза смотреть.

И увидел призрак… Аранга? Нет, никаких вежливых новых прозвищ – сейчас это был Келегорм.

Именно таким он и представал в рассказах уцелевших в Дориате. Жуткий, могучий и непомерно гордый.

Только холод стал слабее. А потом – еще. Стало возможно пошевелиться, согреть себя своим теплом. Хотя бы немного.

Скулила раненая тварь.

Холод отпускал и разум, и Дуилин понимал, что к нему спешат на помощь, что очень скоро эта нежить будет убита – насовсем, а его вытащат, надо просто держаться и ждать, а Келегорм нестрашный… то есть, он очень страшный, но – для врага, кем бы… чем бы он? оно? ни было, надо держаться взглядом за Железного лорда, как на Карадрасе держался за скалы, потому что всё снова обойдется, придут и спасут, всё кончится хорошо, иначе и быть не может, и уже совсем, ну почти совсем не холодно.

Как серебряный луч, ворвался в пещеру Кархид, взмахнул мечом…

…незримый удар был таков, что с потолка посыпались камни, а через несколько мгновений в глубине что-то обвалилось. Сила смерти, которая шла через тварь, исчезла.

Прахом рассыпалась нежить.

Исчез и призрак нолдора.

Перворожденный подхватил Дуилина на руки и, пригибаясь, поспешил к выходу так быстро, как только позволял узкий проход.

Келегорм опирался на лук, сжимая его до белизны пальцев. И пусть даже в Незримом мире призрак виден не слишком, но – все воины понимают, какими становятся пальцы, когда они так сжаты.

Когда командир после боя остается стоять, и только сведенные пальцы выдают его.

Он говорил спокойно, но чуть медленнее, чем обычно:

– Вы помните Войну Гнева. Вы помните победу ваниар, ответивших спокойствием на ярость. Но тогда силы всё-таки столкнулись, и это погубило Белерианд. Здесь мы не можем допустить этого. Но нам проще – здесь нет врага. Этот камень – не живое существо, он просто полон силой назгулов. Вы знаете, что делать с ним. Вы знаете, как его уничтожить. Я сделал свое дело – идите и сделайте свое.

Синдары, коротко кивнув, исчезали. Лишь Брондор задержался:

– Железный лорд, тебе…

– Мне. Ни один. Из вас. Не. Поможет.

Хэлгон, стоящий за плечом Келегорма, кивнул.

Но Брондор хмурился и не уходил.

– Огонь. Туманом. Не. Разжигают.

Синдар это понимал, и всё же не мог заставить себя бросить того, кто… что? живой был бы ранен, а что бывает с призраками?

– У-би-рай-ся..! – процедил Хэлгон беззвучно, одними губами.

Брондор не мог его слышать, но выражение лица следопыта было красноречивее доводов его лорда.

Холод? Конечно.

Тихая прохлада вечеров ранней осени. Шепчутся травы, давно смолкли птицы, и паутина в глубине леса еще тяжела в ожерелье недавнего дождя.

И прядет свою нить туман, и ткет, и ткет свое полотно, словно бесчисленные помощницы Вайрэ вздумали покинуть Валинор и придти в Смертные земли, чтобы каждому соткать ткань его судьбы, и сшить из того полотна рубашку, и пусть носит на себе свою судьбу, чтобы не свернуть и не уклониться, чтобы родиться – в свой час, встретить любовь – в свой час, познать горе – в свой час и принять смерть – в свой час. Ибо нет в мире беды горшей, чем разойтись со своей судьбой. Со своей любовью. Со своей потерей. Со своей смертью.

Бедою из бед назовем смерть до срока, но еще большей бедою – упустить свой час. Как конь обезумевший, помчится такая жизнь, калеча и губя всё вокруг, пока не сокрушит сама себя.

И туман примет ее в свои милосердные руки, и поднимет Вайрэ обрывки своих гобеленов, изодранных дерзким, и соединит их в новый, скрыв под светлым и мягким узором раны разрывов, словно и не было тех ран, ибо придет за жизнью смерть, а за смертью жизнь, и вечно стучать челноку, и вечно сплетаться нитям, и пусть за покоем идет ярость, но и за яростью идет покой, и как бы ни спор был челнок в руках Ткачихи, но придет пора и ему замереть, ибо – выткан узор и приходит работе конец…

…самый обыкновенный камень. Большой осколок породы, скатившийся вниз, когда строили крепости. Не теплее и не холоднее любого придорожного валуна.

И сейчас, и когда-либо в грядущем.

– Почему вдруг Вайрэ? – спросил Галадорн у Нимдина. – Никогда не слышал от тебя ничего подобного. Тебе владычица Мелиан рассказывала о ней?

Нимдин покачал головой:

– Не она. Хэлгон думает о ней последние дни. А он ее видел… и мысли не прячет.

Они непроизвольно обернулись туда, где оставили нолдора.

Тот сидел неподвижно возле одной из стен. Казалось, что-то лежит у него на коленях, – но даже эльфийский взор не мог увидеть ничего. Это понятно – у Келегорма нет сил удерживаться в Явном мире.

Что бывает с призраками, получившими удар того, кто дважды мертв?

Им ли не знать, что убить мертвого – можно.

Да нет, выберется. Он упрямый, не может не выбраться.

И его ручной дракон – упрямый. За волосы лорда вытащит. Не хочется думать, откуда, но вытащит.

Сколько времени прошло? Всё началось в полдень, сейчас смеркается.

Вечер того же дня? Хорошо бы – того же.

Галадорн, Рининд, Нимдин, не сговариваясь, обернулись к Кархиду: пока Железный лорд не очнется, командуешь ты.

– Будем ждать, – отвечал он на их молчание. – Хеледир, Аэллим, возьмите с собой кого-нибудь и быстрее за поклажей. Арфы в этот поход мы взяли не зря… нам здесь теперь долго петь.

– Ты уверен, что это им поможет? – кивнул Галадорн в сторону Хэлгона.

– Нет, – спокойно ответил Кархид. – Им это не поможет. Но этот камень не был единственным.

– Железный лорд торопился, – заметил Нимдин.

– Значит, стоит поторопиться и нам. Поищи ближайшие? Надеюсь, теперь их ничто не разбудит.

– Он, – Нимдин смотрел на Хэлгона, хотя имел в виду Келегорма, – должен их знать.

– Очнется и укажет, – спокойно отвечал Кархид. – Или… Хэлгон потом укажет. Он тоже их знает.

Ночь. Тихое пение.

У двух камней сразу – далеко друг от друга, звуки едва слышны, каждая песнь сама по себе, и всё же вместе, словно два берега реки, соединенные тонкой веревкой-мостом. И порознь, и рядом.

От песни разъяснилось, видны звезды. Красивое здесь небо – во весь горизонт, если встать на вершину холма. Непривычно после стольких веков в лесу: не нужно ловить звезды меж ветвей и листвы.

Куйвиэнен вспоминается… хотя там всё было по-другому, и небо было иным… как давно не доводилось смотреть в глаза небу спокойно и открыто, не из-под спасительной сени леса, не напряженным взглядом дозорного, не сквозь бойницу спешно выстроенной стены… просто стоять на холме и смотреть, потому что твердо знаешь, что с лука своей души можно спустить тетиву, потому что ни тебе, ни тем, кого ты любишь, ничего не грозит. Еще не грозит. Уже не грозит.

Не грозит, но время отдыха кончилось.

Кархид и Нимдин осторожно глядели на происходящее в Незримом мире.

Келегорм был жи… то есть… как это называется?!

Словом, он – был.

Был в сознании. Уже. Хэлгон тоже был в сознании. Еще.

Синдары вернулись к яви.

Самого страшного не произошло и не произойдет, и это прекрасно, но… ждать и ничем не помочь?

К ним подошел Брондор:

– Железный лорд прав: огонь туманом не разжечь.

Кархид проговорил медленно:

– А у нас точно нет огня? Из чего нолдор черпают свою силу?

– Из творчества, – покачал головой Галадорн.

– Из битвы, – заметил Брондор.

– Не годится, – возразил Нимдин. – Вы же помните, что он сказал владыке Келеборну: если бы я командовал штурмом Дол-Гулдура, я сделал бы всё иначе и не смог победить.

– Из ярости, – вздохнул Кархид, понимая всю бесполезность своих слов.

– Из ненависти, – добавил Нимдин.

Кархид внимательно посмотрел на него и повторил с посветлевшим от радости лицом, так не сочетавшимся с этими словами:

– Из ненависти… Где Эредин?!

Тот меньше всего понимал, зачем понадобился перворожденным.

– Эредин, – негромко спросил Кархид, – когда я взял тебя с собой, ты ненавидел Келегорма. А сейчас?

Юноша закусил губу и отвел взгляд.

Древние эльдар ждали.

Он молчал.

– Прекрасно, – проговорил командир. – Ответь ты «да», ты был бы бесполезен. Ответь «нет»… опять бесполезен, хотя и иначе. Но ты молчишь. Значит, ты сможешь.

– Смогу что?

– Помочь ему.

– Ему?!

– Да, ему. У нас сейчас двое раненых. Дуилин жив благодаря Келегорму. Дуилина есть кому исцелить. А Железному лорду можешь помочь только ты.

– Нет.

– Он спас жизнь твоему другу.

– Не думаю. Сила назгула не может убить эльфа.

– Вступая в мой отряд, ты давал слово подчиняться.

Эредин опустил голову и глухо проговорил:

– Ни-ког-да.

– Подождите, – раздался тихий голос Нимдина. – Послушай меня, Эриндин.

Утраченное имя прозвенело, как песнь жаворонка.

Юноша вздрогнул.

Две эпохи никто не называл его так. Чуть дольше, чем две эпохи: после падения Гаваней.

– Говорят, ты намерен вернуться в Валинор и увидеть снова своих отца и мать?

Это не было вопросом.

– А знаешь ли ты, что с ненавистью в сердце ты не доплывешь до Амана?

Эредин молчал, кусая губы.

Нимдин продолжал, вспоминая то немногое, что слышал от мореходов:

– Бывает так: сойти на остров и там уснуть. Пока Валар не решат твою судьбу.

Эредин, сполна оправдывая имя, молчал, но глядел в сторону, и плечи его опустились.

Нимдин был благодарен судьбе за недавнюю открытость Хэлгона, от которого он невольно так много узнал об Амане:

– А если ты и доплывешь, если увидишь тех, кто покинул Чертоги Намо, то подумай: что принесешь ты им? Из Мандоса выходят свободными от груза прошлого, а ты, придя с ненавистью к убийцам, вернешь своих родных к ужасу тех сражений. Этой участи ты им желаешь?

Тот опускал голову всё ниже.

– Ты хочешь услышать от матери имя «Эриндин» – так стань им снова. Избавь себя от ненависти. Сделай это не для Келегорма. Сделай это для себя. Для нее. Для отца.

– Что я должен делать?

– Это несложно. Пойдем.

Они подошли к не пошелохнувшемуся за это время Хэлгону и вместе скользнули в Незримый мир.

Келегорм был в сознании. Увидев их, он слабо сдвинул брови: не то возражение, не то вопрос.

Хэлгон, почувствовав, что что-то изменилось, медленно открыл глаза.

– Не я. Он, – ответил Нимдин на непроизнесенное.

– О…н? – от изумления у Келегорма нашлись силы заговорить.

– Опять по приказу Кархида? – прохрипел Хэлгон. – Или теперь по собственной воле?

Лицо Эредина напряглось, и губы вытолкнули два слова:

– По собственной.

Келегорм движением глаз указал на место рядом: иди сюда.

– Удачи вам, – кивнул Нимдин и исчез.

Неистовый протянул синдару руку.

Тот не решался дотронуться, словно она была куском раскаленного железа. Спросил, скорее оттягивая, чем действительно не зная:

– Что я должен делать?

– Откройся… – выдохнул Келегорм. – Боишься… увижу твои мысли? Нет… не стал бы… будь и силы… Сам… смотри, что хочешь… мне всё равно…

Синдар осторожно коснулся ладонью его ладони, железные пальцы нолдора с неожиданной силой сомкнулись на ней – и в следующее мгновение Эредину показалось, что он очутился в посреди урагана.

Не было ни опоры, ни направления, было лишь стремление – бешеное, неукротимое, само себе и конь, и всадник, и цель, и средство, и в этом яростном водовороте неслись, подхваченные им, какие-то лица – по одиночке и во множестве, эльфийские, людские, орочьи… промелькнула морда белого пса, и это было единственное, что Эредин смог разглядеть и понять… горы, леса, огонь, горы… он мог увидеть всё и не мог разглядеть ничего, это было по силам лишь тому, кто сам был таким же ураганом, кто мог мчаться так же бешено или хотя бы не слишком отставая.

Эредин чувствовал, что его сминает и затягивает, и было не вырваться, но не потому, что пальцы нолдора держали крепко, – какие тут пальцы, в Незримом мире, где нет тел?! – а потому, что нельзя, потому что надо ему помочь, каким бы он ни был, потому что прав Нимдин – это надо сделать не ради его, а ради себя, ради тех, кто погиб из-за него, ради тех, кого этот смерч смёл в смерть. Но себя он смести не даст!

Единственной опорой, которую мог найти Эредин, был он сам. И он стал думать о том, что было ему так дорого: о Лориэне, о его светлых лесных залах, о том, как прекрасен восход с высокого талана, о том, как он рад был, когда Кархид позвал его в свой отряд – охранять границы… Пусть этот нолдор увидит: можно быть воином и не ища битв, просто быть на страже любимого края, и можно любить не ярость, а тишину, не битву, а покой… покой…

Под утро синдары заслышали топот копыт: с востока мчался всадник. В предрассветной чуткой тишине даже росные травы не могли заглушить топот копыт. Тем паче от эльфийского слуха.

Скоро вдали стала видна белая точка.

Кархид спустился к дороге, готовясь встречать Глорфиндэля.

Тот соскочил с коня, взглядом поискал, кому бы отдать поводить его, – подбежал Аэллим, понятливо взялся за кожаный ремешок на шее красавца-скакуна; ваниар понял, что всё в порядке, и тут же перестал думать об обоих.

– Лорд Глорфиндэль.

Тот отвечал поклоном, но вместо приветствия спросил почти тоном приказа:

– Где Келегорм? Где Хэлгон?

– Хэлгон там, – кивнул синдар в сторону стен. – А Келегорм…

Он замолчал, стиснув губы.

Он всего лишь искал подходящие слова. Но ваниар истолковал его молчание иначе.

– Нет… – язык вдруг сделался непослушным. – Не может быть…

– Нет, нет! – поспешил успокоить его Кархид. – Он жив. То есть…

– Ясно, – с облегчением выдохнул Глорфиндэль. – Будем говорить «ранен». Серьезно?

– Ты разбираешься в ранах призраков?

– Нет.

– Я тоже.

– Что у вас здесь произошло? С кем вы бились?! В Ривенделле было слышно!

– Мы не бились. Мы бьемся. Слушай.

Он замолчал, и ваниар различил тихую песнь вдалеке. А если совсем чутко вслушаться, то и не одну… Звуки скользили, едва касаясь явного мира: так летом пух чертополоха скользит по травам, и если дотронется до твоей щеки, то заметишь ли? было? не было? а он летит уже дальше, светлая мягкая звездочка…

– Давно не слышал я звуков такого боя, – медленно проговорил Глорфиндэль.

– Келегорм мудро напомнил нам Войну Гнева и войско ваниар.

– Мне рассказывали о том.

Они замолчали. Первая эпоха не отпускала, хоть и давно нет Белерианда.

Надо было вернуться в настоящее.

– И кто же враг?

– Не знаю, – отвечал синдар. – Важно ли это?

Глорфиндэль удивленно приподнял бровь.

Кархид отвечал:

– Если в тебя вонзится стрела, что будет заботить тебя: что за орк ее выпустил, откуда он, что у него был за лук… – или ты всё же вытащишь стрелу и перевяжешь рану?

– Сначала – да, но…

– Очнется Железный лорд, будет «но».

К рассвету Хэлгон и Эредин, прежде неподвижнее камней, зашевелились. Эредин почти сразу повалился в траву, ему влили в горло несколько глотков мирувора, укрыли плащами и оставили спать. Следопыт открыл глаза, попытался встать, но не смог, словно был человеком, у которого затекли ноги.

«Спать!» – приказал Келегорм, появляясь рядом с ним.

Синдары, кто был здесь, стремительно встали ему навстречу, и Кархид спросил за всех:

– Как ты?

«Как? – Неистовый чуть усмехнулся. – Во всяком случае, жить не буду».

Люди бы встретили такой ответ дружным хохотом, синдарам столь бурные чувства были не свойственны, но и они улыбнулись.

– Шутишь. Стало быть, хорошо.

«Что здесь без меня? Что с тем камнем?»

– Уже ничего. И с тремя другими – тоже.

«Сами нашли? Сколько?»

– Полдюжины. Слышишь? – (Келегорм кивнул) – Это остальные три. Но мы еще не искали всерьез. А сколько их?

«Я знаю дюжины полторы. Но я тоже еще не искал всерьез».

Он обвел горизонт глазами:

«Я не предполагал, что наш главный враг – отнюдь не эти несчастные тва… Глорфиндэль?! Ты как здесь?»

При имени друга почти заснувший было Хэлгон поднял голову и спросил непослушным языком:

– Что, от нашего эха у вас витражи посыпались?

– Не посыпались, но эхо было громким. Келегорм, я рад тебя видеть.

Тот отвечал поклоном – скорее как друг другу, чем как лорд лорду.

«Как видишь, у нас здесь маленькая Война Гнева. Для пропустивших большую. Не хочешь присоединиться?»

– Если бы я знал… я бы взял свою арфу.

«В арфах здесь нет недостатка. И не думаю, что так уж сильно различается их строй».

– Ты прав, но…

«Но ты ехал не на такую битву. Я понимаю тебя».

– Сила Врага, воплощенная в плоти земли! У вас здесь действительно Война Гнева… Это Саурон?

«Нет. Это назгулы».

– Уверен?

«Совершенно. Мертвые гордецы, не пожелавшие умереть. Я посмотрелся в это как в зеркало».

– Если ты считаешь, что сходства много, – это было вражье зеркало, Келегорм.

Тот молча нахмурился. Потом спросил:

«Ты видел назгулов?»

– Как тебя.

«Я о расстоянии».

– И я о расстоянии. Они не были призраками, хоть их так и звали.

«Тогда, – он вспомнил самый учтивый из поклонов еще валинорских времен, – я прошу моего славного родича разделить со мною долгую прогулку».

Он отбросил игру в этикет и закончил обычным тоном:

«Нам надо найти их все. До одного. Осмотреть все окрестности. Я – в незримом мире, ты – в явном».

Глорфиндэль молча кивнул.

На исходе следующей ночи они втроем (проспавший дотемна Хэлгон догнал их) стояли на берегу Барандуина. Цепь холодных камней увела их на юго-запад от Холмов Мертвых.

Вдоль Зеленопутья, ни одного на вершинах, а потом сюда, к реке. Зачем?

Этим вопросом задавались все трое, и не знали ответа.

Хорошо синдарам: попала в тебя стрела – не задавай вопросов, перевяжи рану. Нолдор, попади в него, тоже спрашивать ни о чем не станет: так, со стрелой в ране, и помчится на врага… знать бы, на кого мчаться.

– Их тут не было, – мрачно сказал Хэлгон. – Когда мы сражались здесь, их не было. Я не мог бы их не заметить.

«Никто и не обвиняет тебя в этом. Итак, пока всё, что мы о них знаем, – назгулы создали их после падения Артедайна».

Глорфиндэль покачал головой.

«Почему?» – обернулся к нему Неистовый.

– Эти земли были во власти Моргула всего год. Одного Моргула. А мы здесь слышали силу всех Девятерых.

«А после той войны?»

– Через пять лет все назгулы объявились в Мордоре.

«Что значит ‘объявились’? Они что-то захватили? Уничтожили? Что?»

– Нет, – ответил ваниар. – Просто их видел Гондор, их почувствовали в Лориэне.

«Та-ак. И дальше?»

Глорфиндэль не без удивления взглянул на него: неужели нужно рассказывать о событиях, которые известны каждому эльфу?

«В те годы я держался так далеко от явного мира, как только мог».

– А я был с дунаданами, – добавил Хэлгон. – Мы учились жить в пещерах, нам было не до Гондора.

«Итак, это известно не каждому. Даже не каждому эльфу. Рассказывай. Они объявились – и что?»

– И через двадцать лет…

«Сколько?!»

– Двадцать. Постой. Ты думаешь..?

«Я пока слушаю. Внимательно слушаю».

– Через двадцать лет назгулы начали осаду Минас-Итиль. Тебе известно, где эта крепость?

«Известно. Дальше».

– Спустя два года взяли.

«И Кирдан не пришел им на помощь? Ни по Реке, ни по суше? Даже не попытался?»

– Нет. При чем он здесь?

«Ни-при-чем… В том и дело, что Кирдан совершенно ни при чем, – медленно произнес Келегорм. – А скажите мне, отважные воины, с той поры, с той битвы, где Моргул был разгромлен, Кирдан хоть раз вывел войска? Морем, сушей?»

– Нет, – ответили в два голоса.

«Интересно, он знал или догадывался?»

– О чем ты, Аранг?

«О наших камнях. Об этих замечательных камнях, которым наши добрые синдары поют сейчас прекрасные песни».

– Где камни и где Кирдан! Келегорм, я не понимаю тебя.

«Зато река – вот, перед нами. И ущелье… не теснина Сириона, конечно, маловато… но должно было хватить».

– Для чего?!

«Для еще одной Войны Гнева, полагаю. Только гнев был бы – Саурона».

– Объясняй!

«Глорфиндэль, ты приехал узнать, что у нас произошло. От чего у Элронда чуть не посыпались витражи. Так смотри».

Он открыл сознание, и ваниар увидел, как едва не схлестнулись сила камня и сила эльдар…

«А теперь представь себе, что было бы, если бы камни выплеснули такое в мир. Вы бы догадались спеть им колыбельную – или ответили бы ударом на удар?»

– Ты полагаешь, что Саурон…

«Я очень мало знаю о происходившем в Явном мире за эти века. Но что среди побед Саурона есть один затопленный остров – даже мне известно».

– С Нуменором было иначе.

«Да. Но сталкивать силы он умеет».

– И как ты всё это видишь?

«Довольно просто. Разгромив Артедайн (прости, Хэлгон), Саурон рассчитывает уничтожить и Гондор. Но вмешивается Кирдан. И сводит партию Саурона вничью – Ангмар за Артедайн. Не знаю, насколько Саурон и Король-Чародей дорожили своим королевством, но вряд ли они были благодарны Корабелу.

А Минас-Итиль стоит у Реки. Хорошо, не ‘у’, а ‘недалеко от’. Это неважно. Важно, что Кирдан может привести флот на помощь. Или, что менее вероятно, привести войско сушей. Осада длилась два года, Корабел всяко мог бы успеть помочь. Если бы пожелал.

И Саурон делает то, что могло бы показаться глупостью… он сообщает всем, что назгулы – в Мордоре. Зачем?! Напугать? Он на этом теряет внезапность атаки на Минас-Итиль. А именно ему хорошо известно, что такое – внезапная атака. Я про Минас-Тирит. Про крепость Первой эпохи.

Итак, он жертвует неожиданной атакой и двадцатью годами. Пустяк для майара? Согласен. Но ради чего?

Что делают назгулы эти двадцать лет? Где они эти двадцать лет? Все уверены, что в Мордоре, а где они на самом деле?»

– Подожди, – перебил Глорфиндэль. – Ты забываешь одну вещь. Назгулов выдает ужас, катящийся впереди них. Я видел их, я знаю это. Если бы они пробрались сюда…

«Кто? Кто бы заметил их, захоти они приехать скрытно и по одному? Следопытов тогда еще не было, Ривенделл далеко. А люди… полагаю, после войны хватало ужаса и без назгулов.

Нет, я уверен, именно в эти двадцать лет они и закляли камни здесь.

И оставили как оружие против Кирдана. Реши он выйти на помощь Минас-Итилю – Саурон нашел бы способ заставить эти камни заговорить во всю мощь. Вы бы ответили ударом на удар. И земля бы не выдержала. Вот по этой самой реке и пошел бы разлом. Я слишком хорошо помню, как это было в Войну Гнева. Полагаю, Саурон внимательно смотрел и на первый раскол тверди – по Сириону, и на второй – по Гэлиону…»

– И ты думаешь, что Гавани Кирдана ушли бы на дно? – недоверчиво нахмурился Хэлгон.

«Я не знаю. Может быть и нет… Но если бы земля затрещала, Кирдану стало бы не до участия в чужой войне.

А может быть, мы недооцениваем Саурона. Может быть, эти камни были оружием не только против Кирдана. Но и против Элронда».

– Разлом по двум рекам, как в Белерианде… – едва слышно проговорил Глорфиндэль.

Келегорм медленно кивнул.

– Всё это звучит, как в древней песни, – продолжал хмуриться Хэлгон, – но почему тогда Саурон за тысячу с лишним лет не воспользовался таким оружием?

– Это я как раз понимаю, – отвечал Глорфиндэль. – Ему было просто ненужно. Мы не угрожали ему… по крайней мере, прямо. И вздумай он повторить то, что произошло с Нуменором… тогда он лишился облика, но смог создать новый. Что бы ждало его сейчас? Нет, одно дело – война с людьми, война руками орков, и другое дело – уничтожение земель. Кто знает, какие силы ответили бы ударом ему?

«А камни тщетно ждали своего часа, и на их силу собрались твари…»

– … как мухи на падаль, – закончил Хэлгон.

«И ни Митрандир, ни я не поняли, что главный враг здесь – камни, а не нежить».

– Вы поняли достаточно, – возразил Глорфиндэль. – Пусть вы не знали своего врага, но ты собрал отряд, а Гэндальф помог тебе в этом, именно против того, что нужно уничтожать силами перворожденных. Перестрелять нежить мы могли бы и втроем. Впятером – с Элладаном и Элрохиром.

«Я был твердо уверен, что тварей надо убивать только всех разом… Теперь я понимаю, почему».

В предрассветной тишине эльфийский слух мог различить тихое пение.

Еще день. Камням, стоявшим вдоль Зеленопутья, не проснуться уже никогда.

Стоявшим.

Забавно, что говоришь о них так, будто они больше не стоят. А ведь их не выкапывали из земли, не разбивали молотами, они не рассыпались прахом, как плоть умертвий в курганах… они высятся, как высились.

И все же вдоль Зеленопутья холодные камни больше не стоят.

Осталась лишь цепь, идущая к Барандуину.

На пару дней песен еще – осталась.

Нолдоры старались держаться от поющих синдар подальше, а Глорфиндэль наоборот – жадно вслушивался, подолгу стоял, прикрыв глаза, и по его лицу пробегали отсветы той музыки, что возникала в его душе.

«Чего ты ждешь? – спросил его Келегорм. – Ты знаешь, как запеть камень, ты хочешь это сделать. Отчего же ты робеешь, как юнец перед битвой?»

– Оттого и робею, что я не юнец. Здесь не время и не место для неудач. Ты сам это говорил.

«Я говорил лишь о схватке с тварями в Явном мире. В Незримом было иначе: я всадил в мою три стрелы, пытаясь ее прикончить».

– Получилось?

Железный лорд покачал головой:

«Рининд добил с первой».

– Тогда ты понимаешь, почему я не хочу рисковать.

Нахмурился:

«Тоже боишься его?»

– Келегорм, о чем ты? О ком?!

«Я полагал – ты знаешь».

Лицо Глорфиндэля напряглось, застыло, и он спросил холодно:

– Что еще?

Неистовый, напротив, расслабился и ответил с усмешкой:

«Я не знаю. Нас здесь не было два с лишним месяца. Я не могу собирать отряд у Лориэна и следить за здешними землями в одно и то же время. Отсутствие тела дает преимущества, согласен, но быть в двух местах разом я не умею».

– Прости. Ты хочешь сказать, что за эти два месяца сюда…

«Я хочу сказать, что почувствовал это раньше, чем перешел Тарбад. И до безумия боялся, что нас заметят на мосту».

– Вас не заметили.

Это не было вопросом, но Келегорм ответил ледяной усмешкой.

«У вас на юге никто из врагов не сбегал из битвы?»

– Меня не было на юге.

«А по рассказам, стало быть, – никто…»

– Расскажи, что знаешь, – попросил Глорфиндэль.

«Я знаю, что я редко боюсь. А здесь – боялся дважды. Первый мой страх подтвердился полностью. А значит – верен и второй. Здесь есть кто-то. Пришел, когда нас не было. Случайность? Не уверен. Зачем он здесь – я догадываюсь. Наши замечательные холодные камни. Он надеется восстановить свои силы с их помощью. Или, вернее, надо сказать ‘надеялся’. Осталось не больше двух дней, он вряд ли успеет. Ну а если попытается…» – нолдор жестко усмехнулся.

– Недобитый слуга Врага? Кто это может быть?

«Откуда мне знать? Пока нам не до него. Уничтожим камни – потом можно попытаться узнать, кто хотел воспользоваться ими. Только осторожно, не спугнуть».

Это было в третий день ноября. День, который эльфы всех трех народов, волею судьбы собранные в Тирн-Гортаде, назвали бы обычным.

Почти обычным: сегодня всё закончится. Остались последние камни. Последние песни.

Но даже если назвать песни перворожденных, уничтожавшие силу холодных камней, привычными, – этому дню суждено было стать особенным.

– Вы слышите, – обернулся Хэлгон к Келегорму и Глорфиндэлю, – за рекой рог?

Он вслушался.

– И снова… но этот другой.

Лорды переглянулись.

– Битва? С ним?

Келегорм пожал плечами.

– И ночью я слышал рога, – добавил следопыт.

«Пока цел хотя бы один холодный камень, – жестко сказал Келегорм, – я не пойду выяснять, что творится за рекой. И никого не пущу».

Хэлгон отвел взгляд.

– Мы подождем, – сказал Глорфиндэль. – Ждать нам недолго.

Ждать им пришлось гораздо меньше, чем они полагали.

…это ощутили все: словно незримый удар, порыв ветра, хотя день был тихим. Келегорм с Глорфиндэлем разом ринулись в Незримый мир, хотя и было понятно, что ваниару вряд ли удастся увидеть многое, когда его тело – на этом берегу Барандуина.

Но развоплощение еще одного майара – того, кто когда-то был мудрейшим из мудрых, а затем стал не самым хитрым из врагов – это не увидеть нельзя. Значит, Саруман надеялся восстановить могущество, черпая силу из Холмов Мертвых… и снова перехитрил сам себя. Теперь уже окончательно.

Хэлгон опустился на землю, прислонился спиной к камню. К самому обычному валуну, который никогда не был ни холодным, ни горячим, ни каким-нибудь еще, не был и уже не будет, потому что вот сейчас, кажется, война действительно закончилась, кого-то уничтожили, кого-то последнего, и какая разница, кто это был, если его теперь нет.

Лорды вернулись, о чем-то взахлеб говорят с теми из перворожденных, кто сейчас не поет. Что ж, обсуждать судьбы мира – это занятие властителей. Особенно когда уже никуда не надо идти, ничего не надо выяснять… самое время завести возвышенные речи о пути добра и зла. Всё уже позади.

А вот и не всё.

У трех камней пока еще поют. И последний стоит.

То есть по ту сторону реки миролюбивые мохноногие малыши уже закончили Войну. А по эту – древние эльфы и великие герои всё еще никак?

Но это же неправильно…

«Саруман теперь точно не сможет воспользоваться силой камня. Сейчас тебе нечего бояться. Попробуй! Как раз один камень остался. Он твой», – улыбнулся Келегорм.

– Не сейчас. Только когда они допоют. Теперь, когда мы ничем не рискуем, я попробую. Мне не встроить голос в их песнь.

Железный лорд кивнул, понимая.

Тихое пение синдар, казавшееся едва слышным, даже когда они пели рядом, растворялось в мягкой серости этого осеннего дня. Небо в тучах, но они высоки и светлы, и по ним не понять – давно был полдень? недавно?

Ни света, ни тени. Ни прошлого, ни будущего.

Тихая песнь…

… одна умолкла.

… вторая.

…третья.

Слабый ветер с реки. Не порыв, знаменующий кончину того, кто мнил себя бессмертным, а просто – ветерок этого мира. Легкое дуновение с запада.

Глорфиндэль смотрит на синдар, улыбается – одними глазами – и по этой безмолвной просьбе несколько протягивают ему арфы. Он берет арфу Фаэнхифа, даже и не пробует струны – зачем? он знает, каков ее строй. Он чувствует это, как птица чувствует солнце, не видя его.

Ваниар садится у камня, кладет пальцы на струны…

Немногим даже из древнейших эльдар Средиземья доводилось слышать музыку Благого Края.

Звон. Тихий перезвон колокольцев. Звон серебряных колоколов. Долгий звон плывет в чистейшем морозном воздухе, то густея, то истоншаясь, то врывается россыпь колоколов поменьше, а волны звона накатывают одна за другой, и дух твой словно пловец в мерной стихии звуков, того голоса. которому не нужны слова и смыслы, того голоса, что говорит не с разумом, но с сердцем, того голоса, в котором слышны отзвуки Предвечной Музыки.

Ясна и проста речь твоя, многозвонный Валмар. Как ясен и прост был Замысел, пока Искажение не замутило его.

Ни ветерка, ни дыхания. Эльдар стоят, не смея пошелохнуться. Перворожденные синдар, сменившие туманы чар на путь в сияние Валмара, – что видится вам сейчас? Возможно ли сердцу увидеть то, чего никогда не видели глаза?

Смех. Легкий и звонкий. Так могут смеяться лишь дети – Дети Единого во дни, когда беды еще не коснулись их. Звуки арфы, флейты… танец. Смех танцовщицы. Золото волос, взвившихся словно крыло. Эленвэ. Сестра.

Два крыла в танце – золотое и черное. Но не несет черное беды, лишь оттеняет сияние золота. В четыре руки сплетается танец, в два голоса звенит счастье смехом.

«Он напрасно запел о сестре. Ему придется петь и о ее гибели».

Небо разъяснивается. Скоро пора сереть сумеркам, но становится всё светлее – словно время повернулось вспять и наступает полдень. Чистый и спокойный, как небо над Ойлоссэ, когда Древа стояли в цвету.

Сурова доля сменивших алмазную пыль Валмара на смертельный блеск Льда. Вдвойне суровее доля тех, кто покрыт пылью дорог Эндорэ. Но в свете Солнца и Луны жив свет Древ, и всей горечи мира не заглушить в сердце ту радость и чистоту, что вынес ты из Валмара, как самое драгоценное из сокровищ.

То сокровище, которое не отнимут у тебя ни Моргот, ни Саурон, ни война, ни смерть.

Тучи истаяли, и солнце сияет на западе, его отблески словно золотым мостом соединили берега Барандуина. Нолдорам, родившимся в Свете Древ, легко смотреть на солнце не щурясь, но и синдары сейчас не смежают ресниц, глядя, как золотая полоса на реке и лучи солнца – вверх и вниз – сливаются в неимоверной высоты сияющий шпиль, и словно размыкается связь миров и связь времен, и здесь, перед ними, высится Таниквэтиль.

Легко пройти через смерть тому, в чьем сердце – звоны твои, Валмар. Вновь ступить на широкие твои лестницы, и мириадами искр взовьется алмазная пыль, и ярче алмазов засияют глаза сестры, и мудрость в глазах ее супруга не обернется горечью, ибо подлинная мудрость всегда идет рука об руку со счастьем, ибо кто счастлив – тот и истинно мудр.

Солнце стояло точно на западе, золотой мост на реке сиял нестерпимо, и камень, возле которого пел Глорфиндэль, оказался ровно напротив. На несколько мгновений золотое сияние окутало его…

…солнце заходило за холмы Шира. Река погрузилась в тень. Златокудрый эльф, сидящий у высокого камня – самого обыкновенного камня – снял с колена умолкшую арфу.

В сумерках бродили по одному, по двое. Молчали.

Ослепительно сияющая Таниквэтиль стояла перед глазами каждого. И надо было как-то вернуться от ее подножия назад, в Эндорэ, на Тирн-Гортад… вспомнить бы еще, что это за название и где эти холмы…

Под утро Глорфиндэль подозвал коня (тот вольно бегал по Южному всхолмью), стал седлать.

«Уже уезжаешь?» – подошел к нему Келегорм.

– Здесь всё закончено, – качнул головой ваниар. – Пора привезти эти новости в Ривенделл и узнать другие.

«Понимаю, но…»

Глорфиндэль посмотрел ему в глаза:

– Послушай меня. Сейчас я не прощаюсь, мы еще увидимся и не раз, но всё же я скоро уплыву. Мы скоро уплывем. Да, понимаю, вы с Хэлгоном остаётесь, даже и не спрашиваю. И всё же подумай вот о чем.

Он смотрел вдаль, как давеча, когда пел.

– Мы сейчас – словно осенние листья, сорванные ветром. Золотые, багряные… наш полет прекрасен, но это – последний полет, Келегорм. Нас этот ветер унесет на Запад. Что будет с вами? Пожухлый лист, рассыпающийся серым прахом в руках? Нет, не перебивай. Дослушай. Когда-нибудь… понимаю, что не скоро, но – когда-нибудь: возвращайся. И я буду в числе тех, кто придет на Таниквэтиль встречать тебя, когда ты снова обретешь тело.

«Ты полагаешь, их будет много?»

– Их будет больше, чем ты ожидаешь. Не говори ничего. Просто подумай над моими словами.

«Я подумаю».

Глорфиндэль взлетел в седло.

– До встречи.

Келегорм кивнул ему и, чуть поразмыслив, крикнул вслед:

«Передавай Элронду поклон от меня!»

Ваниар развернул коня, подъехал к нолдору. Напряженно спросил:

– Что это: учтивость или тонкое оскорбление?

Келегорм прищурился – не зло, скорее весело:

«А вот как владыка Элронд решит – так оно и будет».

Эльфы отдыхали и не считали дни. Слишком тяжел оказался этот бой для многих, и было бы легче, выйди против них орки и варги. Они шли биться против всего лишь нежити… не против мощи назгулов.

Иные поддерживали силы песнями, иные бродили в одиночестве, некоторые – Рининд, Фаэнхиф, Нимдин и еще несколько, не щадивших себя, уничтожая камни, – спали уже который день подряд. Хэлгон привычно гонял молодежь за сушняком глубоко в лес (опушку он вымел еще весной), Келегорм, чувствуя себя помолодевшим после разговора с Глорфиндэлем, присматривал за всеми, не мешая никому. Преимущество быть призраком: тебя не видят, когда ты не хочешь этого.

Длина гряды Тирн-Гортада, совсем недавно бывшая таким суровым препятствием, сейчас стала подарком: ты и не ушел никуда, и всё же за несколько лиг от остальных.

Как-то незадолго до рассвета мертвый нолдор глядел, как над Южным всхолмьем восходит серп поздней луны – тонкий лук Тилиона, друга валинорской юности. Вместе когда-то мчались по лесам Оромэ, веселые, дерзкие мечтатели. Сияя взорами, говорили, что однажды оставят Аман, придут в Срединные Земли… оставили. Только не так, как мечтали. Оба.

Тебе никогда не вернуться в Валинор, сребролукий охотник. Тебе – никогда. А мне самому?

«Не скоро, но – когда-нибудь…»

Уходили, твердя в гордости: не Валар отреклись от нас, но мы от них. Повторяли дерзко: не Валинор закрыт для нас, но мы навсегда покинули его. Ни живыми, ни мертвыми не вернемся…

…еще раз взойти на Туну. Пройтись по залам Тириона. Снова сесть на Террасе Фонтанов, слушать пение вод и забыть обо всем. Вернуться в леса Оромэ, увидеть Владыку, склониться перед ним, сказать «Прости, если можешь!» Хуана снова увидеть…

… еще раз! Ради этого можно снова вытерпеть все мучения, что были и до смерти, и после нее, и сейчас.

… еще раз.

Еще только раз.

Один раз.

Вечный.

Светает. Небо над Южным всхолмьем бледнеет, желтеет. Тилион ведет ладью за холмы.

До новолуния отдыхаем, а с молодой луной надо идти назад.

Еще дней пять на отдых им, пожалуй, хватит.

«Если мы выйдем завтра, то без лишней спешки к полнолунию будем в Эрегионе…»

– Ты намерен снова идти через Карадрас? – Брондор едва не отшатнулся.

«А что не так? Второй раз с ним договориться будет проще, чем первый».

– Второй раз рисковать – и ради чего? Ради любви нолдор к безрассудству? – поддержал Фаэнхиф.

Келегорм пожал плечами: если считаете, что лучше идти через Гриву Рохана, хотя Карадрас был бы безопасен…

– Нолдорское безрассудство – болезнь неизлечимая, – веско заметил Кархид, но Неистовому послышалась одобрение в его тоне.

– И заразная, – добавил Нимдин.

– Вы… вы намерены… – Фаэнхиф смотрел на своих товарищей, будто впервые видел.

– Железный лорд?

«Я сказал: Карадрас нас пропустит. Только идти придется быстро. И днем, и ночью».

– Через перевал. В ноябре. Ночью. – Галадорн нахмурился, затем спросил: – Железный лорд сошел с ума?

– Нет, – с улыбкой ответил Нимдин. – Эти нолдоры всегда такие.

«Мы пойдем в полнолуние. И ночь будет тихой и ясной. Вы мне верите?»

В этом его вопросе была не только спокойное сознание успеха. Было нечто, заставлявшее не раздумывая ответить «да». Потому что не верить было нельзя.

– На нас будут смотреть, как на безумцев, – негромко рассмеялся Галадорн, – когда мы расскажем, что вернулись через Карадрас.

– Боюсь, даже если мы вернемся через Гриву Рохана, – заметил Рининд, – на нас уже никогда не станут смотреть так, как раньше.

Хэлгон глядел вослед уходящему отряду со странным чувством. Надо бы огорчиться: лорд уходит, ты остаешься в одиночестве. Огорчаться не получалось.

То, что следопыт должен остаться, они начали говорить друг другу одновременно. В самом деле, обратный путь для призрака – несколько мгновений, а если с Хэлгоном, то это лишний раз через всё тот же перевал… Лишний, именно.

И вот они идут на юго-восток – синдары и сын Феанора. А ты стоишь на холме и смотришь вслед. Нолдоры, говорите, сумасшедшие. А вот это – чье безумие?

Нет, всё-таки у Вайрэ запутались нити. Такие узоры получаются только из попытки скрыть большой и страшный узел, который и не распутать, и не разрезать, и остается мастерице лишь одно: сделать вид, что так и задумано. И дополнить самой смелой красотой. Получается – загляденье. Он видел такое у ткачих.

Но хватит рассуждать о высоких именно что – материях.

Говорили, что плоть умертвий рассыпАлась прахом, когда дух был уничтожен. Но надо пойти и проверить каждую гробницу. Мало ли что…

Отряд не таился, как раньше, но всё же держался подальше от дороги. Не стоит встречаться с людьми – это не нужно ни тем, ни другим.

Шли легко, словно груз сбросили. И вряд ли дело в том, что под уклон идти проще.

Кархид и Нимдин шли впереди, Келегорм, раз нет Хэлгона, предпочел замыкать – и как-то почти случайно рядом с ним оказался Галадорн, упомянул в разговоре войну Последнего Союза… и теперь рассказывал всё, что знал. Иногда к ним присоединялись другие – кто рассказать, кто послушать.

Мост в Тарбаде пересекли ночью, но теперь не боясь хорошей погоды. Впрочем, вряд ли их видел кто-нибудь.

Лебедянь обошли сильно южнее, всё-таки осень, крюк по сухой земле не удлинит, а сократит путь. Дунгарский край был пустынен, а если кто и увидел отряд эльфов, то предпочел прятаться, а не нападать.

Так, быстрым шагом, но под неспешные разговоры, они пришли к подножию Карадраса.

«Ждите меня, – сказал Келегорм. – Я пойду договорюсь с Хозяином и вряд ли вернусь раньше, чем придет пора подниматься. В день полнолуния будьте готовы. На перевал у нас – два дня и одна ночь».

И он исчез.

Оставив синдар ждать.

Они умели ждать. Они умели ждать долго и спокойно. Но то один, то другой за эти дни ловил себя на мысли, что перед боем с нежитью он волновался меньше.

Он появился в предрассветный час, довольный, но заметно уставший.

«Собирайтесь. Нас пропускают, как я и обещал».

Редкие облака над горами стремительно таяли.

– Даже призрак не в силах несколько дней рассказывать об Аглоне непрерывно? – участливо спросил Нимдин.

«Отчего же только об Аглоне? – чуть усмехнулся Неистовый. – Форменос тоже в горах. А еще есть Пелоры… и Таниквэтиль».

– К нему хоть кто-нибудь раньше вот так приходил? Рассказывал?

Нолдор тяжело выдохнул:

«Откуда мне знать? Вопросы здесь задавал не я».

– Через Гриву Рохана было бы пройти слишком скучно? Нет препятствий – незачем идти?

«Я видел, каким был Келеборн, проведя отряд тайно. Да, я устал от этой беседы, нечего скрывать. Но мне не понадобится день отдыха».

Лучи поднимающегося там, за горами, солнца заставили вспыхнуть вековые снега гор, и это торжество розово-золотого восхода наполнило души эльдар радостью и готовностью идти вперед. Пьяняще-чистый воздух бодрил, отряд пошел на перевал.

Невысокое ноябрьское солнце не мешало им, скрываясь то за поворотом тропы, то за скалами противоположной стороны ущелья. Если бы не холод, становившийся с каждым шагом всё ощутимее, не облетевшие деревья, оставшиеся далеко внизу, то этот день можно было бы счесть сентябрьским. Начало осени, а не конец.

Меньше трех месяцев прошло. Совсем недавно запоминал здесь дорогу, идя возле Келеборна. Недавно – даже по меркам людей.

Вечность назад.

Келегорм держался сбоку от отряда, следя, не устает ли кто. До заката им предстояло проделать самую трудную часть пути, ночной переход будет небыстрым, а завтрашний спуск обещает быть легким… и всё же надо рассчитывать силы. И нолдор внимательно скользил взглядом по лицам.

Он встретился глазами с Эредином. Первый раз с того дня. И синдар не отвел взгляда, не сжал губ. Келегорм чуть улыбнулся ему: одними глазами.

Небольшой привал у звонкого водопада, чья вода показалась вкуснее мирувора. И вверх, вверх.

Теперь солнце было им в спину. Горы вокруг становились всё прекраснее в его золотом свете, эльфы забывали об усталости, любуясь ледниками, позабывшими о белизне и сверкающими ярче гномьих корон, скалами, из серых превратившихся в коричневые и оранжевые, глубоко-синими и фиолетовыми тенями, которые причудливыми языками ползут по склонам выше, выше. Золото вершин стремительно розовело и краснело, от него оставались лишь тонкие линии по самому краю скал, и глаза жадно всматривались в эту красоту – успеть увидеть, успеть запомнить, потому что через несколько мгновений… уже в следующий миг… всё.

Синева.

Спокойная и величественная синева, оттенков которой больше, чем найдется слов в языке. И первые звезды в глубокой голубизне неба.

На это хотелось любоваться бесконечно, но Келегорм (о легендарная жестокосердность!) велел становиться лагерем – быстро, пока не кончились краткие сумерки, и подремать до восхода луны.

До него гораздо меньше времени, чем нужно, чтобы отдохнуть после этого подъема.

Небо на западе угасло, ясно светили крупные звезды, а в вышине медленно проступала Лебединая Стая – летящая с севера на юг. Бесчисленные огни памяти о прошлом… некогда память была неотделима от скорби, но вот – горечь ушла с остатками дерзкой гордости, а память осталась, но она не тяготит, хотя сознание легко вернет тебе лицо каждого, кто погиб, – и каждого, кто был тобою убит. Что ж, это было, но раны утрат зажили, а вины искуплены, и ты глядишь в свое прошлое, как книжник листает страницы древнего тома: о каких бы великих и грозных деяниях ни шла речь, сердце его спокойно.

Лебединая Стая медленно летит по небу, разворачиваясь к западу. Скоро взойдет луна. Скоро поднимать отряд и идти дальше.

Поднимать синдар не пришлось. Едва луна показалась над горами, Рининд, Фаэнхиф, Нимдин, а следом и другие зашевелились, встали. Скоро все были на ногах.

Неистовый не торопил их, словно попавших из дремы в другой сон, еще более нереальный. Восход луны над горами, когда небо чисто настолько, что видишь не только знакомые звезды, не только Лебединую Стаю во всем множестве ее огней, но и мириады звезд неярких и дальних, то сплетающихся в узоры более искусные, чем создавала Мириэль Сериндэ, то мерцающих, словно не зная, какого рисунка стать частью… это огромное и беспредельное великолепие неба опрокинулось на них, и даже перворожденные стояли, не в силах произнести и звука, а если губы и складывались в слово, то это могло быть лишь «Эле!» – с которого и началась речь.

Рининд первым запел, и подхватили немногие.

Келегорм не знал этого языка. Это был не квэнья… то есть квэнья, но другой, незнакомый, древний. Звучавший на берегах Куйвиэнен.

И с этой песней они пошли вперед. Медленно, но не потому, что ночная дорога опасна, а просто – нельзя было спешкой оскорбить ночную тишину и древний мотив.

Тилион вел свою ладью всё выше, освещая отряду путь. Светло было если и не как днем, то достаточно, чтобы ничто не мешало эльфам идти. Седловина еще впереди, но подъем был ровным, тропа – широкой, и можно было смотреть не вперед и под ноги, а вдаль и ввысь.

Карадрас теперь был гостеприимным хозяином.

Над горами поднимался Менельвагор. Его меч, обычно так ярко заметный на темном небе, сейчас не сразу было различить среди немыслимого множества других звезд, но когда взгляд находил эти три звезды, с ярчайшей красной в середине, то ни на что другое глаз уже не отвлекался.

Тилион, словно увлеченный упорством эльфов, спешил по небу вверх, но Менельвагор был быстрее. С обманчивой неторопливостью он догонял сребролукого охотника – ближе, ближе…

Валары не смотрят на Средиземье очами звезд, но всё же неистребимой была уверенность в том, что Менельвагор – знак Оромэ, и если видишь его на небе, то сила и мудрость Охотника с тобой, и промахнется враг, стрелявший из засады, и рана от когтя и зуба твари будет неопасной, и на развилке троп ты выберешь верно… Даже в сердцах Изгнанников, отрекшихся от Валар, поднималась волна радости, когда Менельвагор сиял с небес.

Они сейчас смотрели вместе с вышины – Воитель и Лучник – смотрели внимательно и неотрывно, и чудилось (самообман? нет?), что Охотник услышал то «Прости, если можешь» и сейчас отвечает на него, отвечает безмолвным взглядом, и слова не нужны, потому что в самом взгляде – ответ.

Келегорм шел, неотрывно глядя на луну и ярчайшее из созвездий под ней, шел по ночным горам по тропе, ярко освещенной серебряным светом, а сбоку чернела пропасть и другая стена ущелья казалась провалом в ничто, в небытие, словно это и есть – Стены Ночи, и ты скользишь по звонкому лучу над бездной, а мир – зримый, незримый, неважно – остался где-то так далеко внизу, что и не вспомнить о нем, и Лебединая Стая разворачивается тебе навстречу, и ты идешь навстречу своей памяти, но памяти не событий, а чувств, и нынешний, глядишь на себя юного, узнавая и не узнавая в том мальчишке то, чем ты был прежде и каким стал сегодня. И чувствуешь взгляд Владыки.

Люди, странные существа, называют Валар богами и верят в них. Сколько лжи наговорил им Мелькор! На самом деле, это Валары верят.

Верят в нас.

Полночь минула, луна сместилась к западу, и чтобы взглянуть на Менельвагора, пришлось бы оборачиваться, чего, конечно, не стоило делать на ночной тропе даже призраку. Седловину они прошли, почти не заметив, – звездное небо волновало всех несравнимо больше, чем горная тропа.

Лебеди Памяти летели прямо над их головами, возвращая перворожденных в то время, когда не было ни ночи, ни дня, и невозможно было представить себе свет, что затмил бы эти звездные бездны, и хотя слова о Западе манили, но мудрость любви ли? судьбы ли? оказалась сильнее, и звезды уберегли верных им надежнее и тише, чем свет смог сохранить доверившихся ему.

Эльфы больше не пели – каждый думал о своем и вспоминал свое.

Восток начал бледнеть, но Тилион не покидал неба, по-прежнему помогая отряду.

Келегорм в несколько шагов догнал Кархида.

«Утренних сумерек не будет, луна зайдет позже восхода. Нужен привал?»

Синдар молча покачал головой, и нолдор отошел, чтобы не тревожить того, кто сейчас не хочет говорить ни с кем и ни о чем.

…небесные врата медленно закрывались. Исчезали смутно мерцавшие скопления звезд, крохотные одиночки. Знакомый рисунок созвездий наконец стал отчетлив.

Небо впереди становилось голубым… бирюзовым. Там вдалеке виднелись легкие облака, но над Карадрасом было по-прежнему чисто, любуйся на звезды, пока свет солнца не скроет их.

Это был осторожный спуск от прошлого к настоящему, от величия Замысла и могущества Судьбы к делам сегодняшнего и завтрашнего дня. Это был хороший и правильный спуск, потому что даже древним эльфам не стоит глядеть в глаза тем силам, что распростерлись над ними ночью.

Бледно-желтое над горами.

Оранжевое.

Розовое.

И вздох облегчения, когда в малиновом сиянии поднялось солнце.

…пути до Гэлурима не запомнил никто.

Карадрас остался позади, и эльфы просто рухнули в осеннюю траву, измученные не быстротой перехода, но тем, что им довелось пережить ночью.

Один Кархид не спешил отдыхать.

– Пойдем, – сказал он Келегорму. – Нам нужно поговорить.

Его напряженный тон, пожалуй, удивил Неистового: что может быть не так после той прекраснейшей ночи?

Они отошли на пару десятков шагов, и Келегорм, глядя в лицо своего соратника, больше чем удивился – растерялся: настолько оно было сурово.

Что произошло?!

– Я первым поддержал твою идею возвращаться через Карадрас и теперь глубоко жалею об этом.

«Почему?!»

– Ответь мне честно: желание добраться до Лориэна быстрее было только поводом?

Таким тоном с Келегормом не разговаривал никто и никогда. Так мог бы говорить с ним его отец, если бы имел привычку удостаивать сына беседой.

Но Неистовый, кажется, исчерпал свою способность удивляться.

«Ты ждешь ответа ‘да’, но я не могу его дать. Я действительно хотел, чтобы вы быстрее вернулись домой».

– Тогда всё еще хуже.

Нолдор молча ждал объяснений.

– Ты звал нас против нежити Холмов Мертвых, а пришлось уничтожать силу назгулов. Ты обещал, что мы сможем пройти через Карадрас, а нас чуть не смыло в пропасть.

«Но ведь не смыло же! И уничтожили. И возвращаемся без потерь».

Древний синдар смотрел на него с печальным укором.

– Келегорм, я сражаюсь дольше, чем ты живешь на свете, считая и твое посмертие. Скажи, ты когда-нибудь, хоть раз – рассчитал силы противника?

Неистовый молчал. Можно было возразить… Сказать синдару, что он охотник, а не полководец, что в Нан-Дунгортебе…

…вспоминалась смерть Райво. Да, никто не ожидал, что тварь нападет сверху. И Белег этого ожидал ничуть не больше прочих. Но если бы не его стрелы – сколько бы потерь было тогда?

– Какая это у тебя победа? Первая?

«Вторая. В Дагор ну-ин-Гилиат. И тогда я действительно рассчитывал – хорошо разослал разведку…»

– Что ж, вторая.

Можно было возразить этому тону – не оскорбительному, не снисходительному, а гораздо хуже – одобрительному. Можно было сказать, что пусть не знал, что главный враг – камни, а не твари, но собрал именно такой отряд, который способен… Вместо этого он проговорил:

«Когда я погиб, я всё не мог понять, как могло случиться, что мы не победили этих трусливых синдар, сидящих в своих лесах. А сейчас я спрашиваю себя: как от нашего войска что-то осталось?»

– Тебе ответить на этот вопрос? – спросил дориатец.

«Нет. Перед битвой я как раз – рассчитывал. Вот именно на это. На этом Хэлгон уцелел – тогда».

– Я звал тебя говорить не о Дориате. Не о прошлом, которое отдано памяти.

Он вздохнул и продолжил:

– Боюсь, я больше никогда не смогу смотреть на полную луну. Мне будет вспоминаться ее беспощадный свет над Карадрасом.

Келегорм замер, не понимая.

– Я сказал тебе: я сражаюсь всю жизнь. Потому что я ненавижу войну. И хочу оградить от нее мой народ. Ты можешь понять, каково это – любить простую тихую жизнь? Не отвечай… ты уже ответил.

Нолдор внимательно слушал.

– Раньше я думал: Моргот посеял семена лжи в ваших сердцах. Думал: гибель Финвэ, ослепление, горе. Думал: Клятва Феанора – безумные слова от отчаянья. На Карадрасе ты объяснил мне: вы повторили за Феанором то, что жило в ваших сердцах. И не вас семерых – вашего народа.

Келегорм не спорил. Во всяком случае – пока.

– Для вас нет целей. Для вас порыв – и цель, и средство, и смысл. Только так вы и могли произнести Клятву: преследовать того, у кого Алмазы, но не поклясться вернуть их. Уйти из Валинора – не всё ли равно, ради чего и как. Главное – уйти.

«Нам было не всё равно».

– Вам семерым – да. Но были и другие. Ты забываешь, я говорил с Галадриэлью. Сестра Феанора, Иримэ – она тоже шла отомстить за отца? Или вернуть Алмазы? Она одна была такой?

Келегорм понял, что великим трудом обретенное спокойствие сейчас слетит с него, как пух с одуванчика. И он рявкнет, будто и не прошло трех Эпох: «Таких отец оставил в Арамане!»

Он закусил губу.

– И тем не менее они тоже пришли. Не побоялись Льда. Что их вело, не всех, но многих? Что, как ни ваш порыв ради порыва?

Нолдор молчал.

– Иногда вы находите цель для своего пыла. Если она благородна – миру повезло. Если нет…

«Скольких нолдор ты видел? Я, Хэлгон, кто еще? Галадриэль мне сестра, но нолдорской крови в ней…»

– Ты опять упускаешь незначительные детали, сын Феанора, – грустно усмехнулся перворожденный. – Я видел твоего деда. И другого твоего деда. И мать твоего отца. Продолжить?

Тот вздохнул: воистину «незначительные».

– В них был тот же порыв. В вас он заметнее, но… характером ты мне напоминаешь Махтана. Стоило ему только чем-то увлечься – и он не видел и не слышал ничего. А увлечен он был постоянно.

«А Мириэль? – тихо спросил Келегорм. – Какой она была?»

– Она была… - синдар посмотрел вдаль, словно ожидая подсказки от горных вершин. – Она была не здесь. Словно жемчужина в сомкнутой раковине. Когда были созданы ткани и она стала вышивать, она смогла уходить в работу. Но до того – она просто: уходила. Только Финвэ мог хоть как-то ее вернуть…

«Не смог».

– Да, я знаю о вашей утрате.

Замолчали.

– Ты хочешь спросить меня, правда ли, что ты похож на нее? Очень. Насколько зрелый воин может быть похож на юную девушку.

Снова замолчали.

– Келегорм, я позвал тебя не за тем, чтобы говорить о прошлом. От моих слов тебе станет больно, но я буду честен.

«Я слушаю».

– Этой ночью ты мне слишком хорошо объяснил, что такое «дух нолдор». Из самой мирной жизни вы сделаете битву. И, возможно, даже победите – если удача улыбнется. Но вы никогда не заметите, что будет с теми, кто с вами рядом. Вы просто не умеете это видеть.

Сын Феанора чуть опустил веки, соглашаясь с суровыми словами.

– Что бы ни произошло, я никогда больше не пойду рядом с тобой. И ты должен знать: тем, кто не намерен уплывать, я передам, чтобы и в войне, и в мире они держались бы от тебя так далеко, как только смогут.

«Что ж, – отвечал Келегорм, – спасибо за правду».

– И еще одно. Ты достоин уважения и… – он не сразу нашел нужное слово, – удачи. Поэтому я хочу предостеречь тебя. Я понимаю: это почти безнадежно, всё равно что пытаться словом сдержать ветер. Но всё же я попытаюсь.

Нолдор наклонил голову: слушаю.

– Ты уверен в том, что, раз ты мертвый, то тебе уже ничего не грозит. Ничто и никто.

«А кто? Саурона нет, назгулов – тоже».

– Но ты же будешь искать битву.

Келегорм чуть улыбнулся.

– И найдешь ее. С самым опасным из противников: с самим собой. И снова не рассчитаешь что-нибудь… незначительное.

«И как здесь уберечься?» – невеселой усмешкой.

– Я не знаю. Но скажу тебе одно: ты полагаешь себя неуязвимым: нет тела – нечего терять. А это не так. И… если я узнаю, что ты пал жертвой собственной неосторожности… Я не друг тебе, но мне будет горько.

«Ты мне – не союзник», – веско возразил Неистовый.

…очень не хватало Хэлгона. Пусть бы говорил свое вечное «нет», пусть бы ругался, пусть бы называл «нашими» людей, а не нолдор… но был бы здесь.

И костра в лагере нет. Потому что синдары всё еще приходят в себя и некому сходить за дровами.

Поговорить не с кем – не самое тяжелое. Не с кем помолчать.

Но – надо держаться. Как после смерти Финвэ. Как после Альквалондэ. Как после…

Почему после победы надо держаться, как после поражения?!

Что это? Проклятие Мандоса пробудилось, несмотря на примирение с дориатцами? «Всё, созданное ими во благо, обратится во зло»? И прощение, в которое так поверил на Карадрасе, пригрезилось? А было понадеялся, что смерть выводит из-под Проклятия и братоубийство можно искупить…

А если это не Проклятие – тогда что это?!

Прав был Тингол, тысячу раз прав! Тогда, когда узнал, был в ярости, со смехом встретил известие о запрете эльфам Сумерек говорить на языке Изгнанников, – злым смехом встретил, шутил еще долго, и острыми были шутки, как потом острыми были стрелы… а Тингол был прав.

Их народам не идти вместе.

Что ж. Надо держаться. Они зовут тебя Железным лордом – вот и будь железным. Хотя бы внешне.

Осталось недолго. День-другой – и они придут в себя, потом еще день пути. И всё.

И больше никогда, никогда, ни-ког-да он не сделает и шагу к синдарам!

Опушка Дори… Лориэна. Их встречают. Тем лучше.

Надо улыбаться. Ты вернулся с победой, вот и держись победителем.

А потом пусть Кархид говорит что угодно.

«Владыка Келеборн».

– Лорд Келегорм. Я рад твоей победе.

«Благодарю. Как видишь, нолдорское безрассудство никого не погубило».

– Что ж. Опасения – приятнее признать ошибку в них, чем правоту.

Чуть поклониться. Знаем, как это «приятно»: признавать свои ошибки. Даже когда действительно лучше оказаться неправым.

Ну вот и все. Осталось учтиво попрощаться…

– Подожди.

Ни следа текучей вежливости. Таким тоном останавливают родича или…

…ну, про возможность дружбы Кархид всё сказал.

– Келегорм, нам нужно поговорить.

И этому тоже.

А ведь ты взволнован, владыка. Ты это скрываешь, хорошо скрываешь… но до конца – не выходит.

И не знаешь, как начать. Словно пытаешься признаться в вине. В чем ты можешь быть виноват?

О чем ты хочешь – и так не хочешь говорить?

– Сейчас… когда мы смогли переступить через… то, что разделяло нас веками… ты должен знать…

«Что именно ты командовал отрядом, который выводил Эльвинг? Так я это знаю».

– Кто сказал?!

Мягкой усмешкой:

«А почему кто-то должен был сказать?»

– И ты это знал…

«До того, как пришел к тебе просить отряд, да».

А вот ради такого взгляда можно и еще один разговор с Кархидом выдержать.

«Давай я расскажу сам. А ты поправишь, если ошибусь.

Эльвинг несла Сильмарил. А кто нес Эльвинг, когда она устала? Галадриэль? Нервен всегда была сильной… Ах, ну да, это действительно разумно: велеть жене спасать девочку и быть уверенным в том, что она не ринется в бой.

Ну и чары. Твой туман. Уроки Мелиан, я полагаю? Вас не увидел никто».

– Откуда…

«Вас не видели в бою. А Эльвинг как-то удалось бежать, и никто не знает – как. Я тоже не знал. Пока ты мне сам не объяснил. На Карадрасе».

– Вот как… об этом я тогда не подумал…

«До Карадраса у меня были догадки. Но после…»

– Ты наблюдательнее, чем я предполагал.

Опять чуть поклониться.

«Карадрас – действительно опасное место. Там ты рассказываешь о себе больше, чем хотел бы».

– Что-то произошло?

«Да. Тебе Кархид всё расскажет».

Скрыть мрачный тон не удалось.

– Не знаю, что он мне расскажет, но я рад, что Гэндальф помог нашим дорогам пересечься.

«Я тоже».

И это правда.

А Кархид пусть говорит что угодно. Никакие его слова не изменят того, что было. А была победа. И отнюдь не только над умертвиями и камнями назгулов.

«Владыка Келеборн, могу я обратиться к тебе с просьбой?»

– Если я в силах исполнить ее, я буду рад.

«Полагаю, многие из вас скоро уплывут за Море. И возможно, Король всё же покинул Чертоги Мандоса. Я хотел бы… я просил бы, чтобы он узнал об этом отряде и этом походе».

– Король? У нас с тобой разные короли, сын Феанора, а ты не назвал имени…

Это не отказ и не возражение. В его голосе – согласие, но не только оно.

– Я думаю, когда владыка Тингол узнает, он не будет огорчен.

Серебристая Гавань

Минуло два года – как вода меж пальцев. Чистая, вкусная вода ручейка, если опустить в него руку: холодно и весело.

Хэлгон и Келегорм обживались в Холмах Мертвых: следопыт нашел себе уютную пещерку, что-то из скудного скарба ему привезли дунаданы, что-то он выменял в Брыле на пойманных кроликов и был вполне доволен скромным бытом.

Келегорму нужно было гораздо больше. Ему нужен был весь Арнор.

За все века.

Вычищенный, аккуратно уложенный и с историей каждой вещи.

Пещера за пещерой они отчищали Холмы от следа умертвий, отчищали оба – на долю Хэлгона приходилась грязь, которую можно убрать руками, на долю Келегорма – остальное. И трудно сказать, кому труднее. Слепая жажда умертвий и алчность людей, не желавших расставаться с нажитым и после смерти, ярость погибших и ненависть убийц, подлость и гнев, отчаянье и зависть… много всего было на древних сокровищах, не считая паутины и ржавчины.

Женские украшения бывали ничуть не добрее клинков и доспехов.

Днем в лучах солнца, ночами в холодном свете эльфийских костров лежали на траве они, отдавая земле могильный холод, отдавая прошлому злость и мерзость. Руки Хэлгона чистили их, но тепло солнца, эльфийский огонь и всепрощающая мягкость земли делали больше.

Древнее золото становилось добрым золотом.

Поначалу Хэлгон лишь повиновался, но быстро вошел во вкус, не слушая слов Келегорма о том, что та и та пещера полны ненависти и их надо первыми… – не слушая, открыл гробницы князей Артедайна, похороны которых помнил как вчера; словно обретенных младенцев, вынес к свету их всё еще острое оружие, и плакал, заново чистя его, и говорил, говорил, говорил, а Келегорм слушал, и не кривил брови при словах «наши» и «мой князь», и молчал, и в молчании сына Феанора было больше доброты и понимания, чем в любых речах.

Несколько раз к ним поднимался Том Бомбадил. Келегорма он видел так же ясно, как камни на холмах, удивился его присутствию не больше, чем этим камням (чем, кажется, несколько уязвил гордость сына Феанора), об извлеченных сокровищах сказал «Зло былое как вода – высохнет и сгинет, силу прошлого ваш люд снова чистой примет», что, вероятно, означало одобрение… словом, помощи от него нолдоры и не ждали, а вот что ближайший сосед не возражает против их планов – это прекрасно.

Нередко у них гостили дунаданы – кто по дороге в Гондор, кто из него. Привозили новости, хлеб, фрукты (чем спасли жизнь дюжине-другой кроликов); Келегорм общался с ними хоть и через Хэлгона, но легко, они же почти видели мертвого нолдора – во всяком случае, отвечая ему, ни один из следопытов не смотрел мимо своего незримого собеседника. Хэлгон опасался было, что станет чужаком для прежних своих – но нет, дунаданы как само собой разумеющееся восприняли и призрачного сына Феанора, и то, что Хэлгон верен древнейшей из данной им присяг, и то, что у эльфов свои заботы, ничуть не похожие на дела людей.

Идея же возрождения памяти Арнора их только радовала, они бы слушали и слушали Хэлгона, но тут оба нолдора являли свою легендарную жестокосердность и требовали, чтобы рассказывали гости – новости и севера, и юга. Дунаданам приходилось подчиняться.

Не раз и не два побывал здесь Глорфиндэль и не забывал брать с собой арфу…

Дважды приезжали сыновья Элронда – первый раз скорее к Хэлгону, вместе посидеть у костра. Второй раз (это было на исходе нынешнего лета) они явились строгими и стремительными гонцами. И привезли всего лишь одну весть: «Скоро. Не больше месяца».

«Отпустишь меня в Серебристую Гавань? Проводить», – спросил Хэлгон. Он ждал этой вести – и всё же она ударила внезапно, как стрела из темноты.

Неистовый ответил движением бровей: а как же иначе! – и к удивлению следопыта стал расспрашивать Элладана и Элрохира о путях из Лориэна в Мифлонд, потом узнал, что сначала всех собирает Ривенделл… так через Карадрас? и собирается вести сам? …значит, по Эрегиону? тем проще. И не меньше недели пути. Отлично.

«Я отпущу тебя в Серебристую Гавань, Хэлгон. Но прежде сам прогуляюсь до Эрегиона».

– Аранг, зачем?

Неистовый усмехнулся:

«Поговорить кое с кем. Из родичей. Я пытаюсь посчитать, сколько тысяч лет назад мы говорили… не спорили, не кричали гневных слов, а просто говорили. Знаешь, я сбиваюсь со счета. Одно могу сказать – это было в Свете Древ».

В Эрегионе осень сползала с гор медленно. Выше по склонам дубы уже бурели, еще выше гордо несли свои темные иглы сосны и кедры, а здесь колонны вековых буков всё еще закрывали небо густыми кронами, не позволяя свету проникнуть в лесное царство. Там, где власть буков кончалась, остролист раздумывал, пора ли ему алеть ягодами или пока можно не спешить?

Скорее лето, чем осень.

…звуки кавалькады эльфов вдалеке.

Едут медленно, шаг лошадей бесшумен. Но звенят колокольцы в гривах коней, слышится тихое пение. Прощаются с краем, для кого-то ставшим второй родиной, а для кого-то бывшим единственной.

Не надо их торопить.

Он рассчитывал на долгий разговор и выбрал эту поляну – хорошее место для привала. Ручеек, мягкая трава, солнце золотит листву… светлая тишь. Лучше места для беседы не найти.

Они показались меж деревьев, и Келегорм перестал прятаться. Он смотрел в глаза Галадриэли, и в любой другой час она бы уже увидела его. Но не теперь… погруженная в воспоминания, она была далеко от этих дней и мест.

Келеборн тоже не смотрел на него.

А дать заметить себя одному из тех, с кем убивал умертвий, он не хотел. Он пришел к сестре, и именно она будет первой, кто узнает, что он здесь.

Ее конь был уже в десятке шагов. Келегорм мог различить узорочье венца на голове владычицы Лориэна, Кольцо на ее пальце… она же оставалась безучастной.

В светлой грезе меж прошлым и будущим. В той бесконечности, что называется словом «жизнь».

Тогда сын Феанора просто вышел на тропу.

Всадница по-прежнему не замечала его, но заволновался ее конь. Заржал, затряс головой… Галадриэль вскинулась – и тут Келегорм отдал должное ее искусству наездницы: увидев его, она удержалась в седле.

«Здравствуй, сестра».

– Ты?! Что тебе…

Испуг Галадриэли передался ее мужу, остальным. Звон сбруи, храп коней. Келегорма увидели многие, остальные узнали от тех, кто видел.

«Просто поговорить. Извини, если напугал. Я звал, но ты не слышала».

Ей помогли сойти с коня, она приблизилась к брату, но голос ее был напряжен, как тетива:

– О чем же?

Келегорм против воли усмехнулся:

«Просто поговорить. Не веришь? Мне ничего от тебя не нужно. Я ни о чем не прошу. Я просто соскучился. Сколько тысяч лет мы не виделись?»

– Всего два года. – Ее голос излишне тверд: то ли от недоверия, то ли из желания скрыть недавний испуг.

«Нервен, – он произносит это имя мягко, но она вздрагивает едва ли не сильнее, чем когда встал конь, – я же не об этом. Я вспоминаю дерзкую маленькую девочку, которая так хотела выучиться ездить верхом. Должен заметить, ты отлично держишься в седле».

– Ты… – она не готова к такому разговору, она совсем не могла ожидать, что он… что она сама вспомнит то, что сгорело в пламени Лосгара и Дориата, но он улыбается ей и ждет ответа, она уже забыла, как он умел улыбаться, да что там – ей казалось, она навек забыла его лицо, лицо того, кто из брата стал врагом, но вот – нет врага, и есть брат, снова есть, и что-то надо ему отвечать… но что..?

– Ты… не хочешь вернуться? – проговорила она неожиданно для самой себя.

«Вернуться? – с мягкой усмешкой. – Я?»

– Келегорм, Валар милосердны, а эта Война искупила многое! Мне ведь был закрыт путь домой, но сейчас…

«Я вижу».

– Я лучше других знаю, что ты совершал, но поверь – ты можешь быть прощен! Да, Намо будет суров, но ведь и твой Хэлгон сражался в Альквалондэ, в Дориате… но он вышел! И ты выйдешь, нескоро, но…

«И снова будут скачки наперегонки в Лесах Оромэ?»

– Да… брат.

Такое простое – и такое непривычное слово.

«Моя маленькая сестренка… как же плохо ты меня знаешь. Что, по-твоему, держит меня здесь?»

Она отвечает мгновенно:

– Гордость.

«Гордость…» – он качает головой.

– Да, Келегорм, это ваша слепая гордость. Ты не желаешь предстать перед Намо, признать свою вину…

«Моя милая сестренка… – нет привычной усмешки, есть легкая улыбка. Печальная. – Представать перед Намо я действительно не хочу, но отнюдь не поэтому».

– Тогда почему?

«Свою вину я давно признал. Думается мне, Намо это хорошо известно, – хотя последний раз я видел его в час Проклятия».

– Но, Келегорм, если так, Мандос не будет для тебя долгим!

«Не будет».

– Раз так… брат, тебе ведь даже уплывать не надо..!

Мягкой усмешкой:

«Хочешь, чтобы я встретил тебя в Альквалондэ?»

– Вряд ли так скоро, но…

Ее порыв, как волна о скалу, разбивается о его печальную улыбку.

«Я же сказал, Нервен: ты совсем меня не знаешь».

Эльфы тем временем ставили лагерь – было ясно, что один призрак преградил им путь надежнее лесного завала, и они здесь до завтра, не меньше. Пустили пастись коней, раскинули небольшой шатер для владык – скорее знак уважения, чем действительно защита от ветра и холода. Впрочем, ни ветра, ни холода здесь нет.

«Хорошо, Нервен. Представим, что я ушел в Мандос, потом вышел – и?»

– И… ну, как раньше уже не будет, но мы сможем…

«Промчаться по Лесам Оромэ, найти всех, кто нас любил, насладиться радостью встречи… а что потом, Нервен?»

– Потом?

«Да, потом. Когда первая радость схлынет. Как она когда-то схлынула для моего Хэлгона. Ну?»

– Брат…

Она бледнеет.

Юной Нервен, внезапно возвращенной из прошлого, больше нет. Перед Келегормом стоит владычица Галадриэль, бесстрастная и мудрая.

Она молчит. Здесь нечего сказать.

И он молчит. Потому что она всё поняла.

…эльфы расстилают на траве узорные ткани, достают фрукты, хлеб, наливают в кубки воду из ручья.

На владычицу и ее старшего брата, видного сейчас уже всем, старательно не глядят.

– Ты знаешь, что Келеборн остается?

«Нет. А он почему?»

– Ты задаешь такой вопрос о племяннике Тингола? Он любит меня, но эту землю он любит сильнее.

«Не знал. Что ж… Добрая весть».

Келеборн, чувствуя, что говорят о нем, подходит. Кланяется Келегорму – сдержанно, но медленно. Тот отвечает тем же.

– На наше счастье, сын Феанора, впервые мы увидели друг друга как союзники, не как враги.

«На наше счастье, владыка».

Синдар качает головой:

– Уже не владыка. Сила Кольца иссякла, и Лориэн обречен. Я не хочу видеть, как мой край, который я веками творил и оберегал, станет обычным лесом. Я буду жить у моих родичей в Имладрисе.

Нолдор наклоняет голову: что тут ответишь?

– А вот тебя, похоже, мы скоро станем звать владыкой.

«Меня?! Велико же мое королевство – один подданный!»

– Зато обширно. Сколь мне известно, ты претендуешь на прошлое Арнора. Или мне сообщили неверно? – испытующий взгляд холодных серых глаз.

«Верно… лорд Келеборн».

– Владыка Холмов Мертвых… – родич Тингола смотрит вдаль, словно спрашивая совета у предзакатного неба. – Нет, звучит неправильно.

Он молчит, полуприкрыв глаза, вслушиваясь во что-то, доступное лишь ему.

Брат и сестра ждут его слов. И Келеборн наконец произносит, словно пробуя новое имя на вкус:

– Владыка Холмов Памяти…

Келегорм отвечает безмолвным и медленным поклоном.

Серое – и серое. Туман – и сталь. Паутина – и стрела. Пух чертополоха – и отвесные скалы. Что прочнее? Что выдержит напор времени и что рухнет?

«Я… в долгу у тебя, лорд Келеборн».

– Нисколько. Владыкой тебя уже называют, ты просто не знал.

«Я не о том».

– Два года назад? Я послал отряд не ради тебя, а ради этой земли.

«Я знаю. И всё же – это сделал ты. И ты знаешь, что ты сделал. Оставь мне право быть благодарным».

– Как тебе угодно.

«Я… рад, что ты остаешься. Мы… мы можем понять друг друга».

– Полагаю, да.

Келеборн коротко кивает, давая понять, что разговор окончен, и оставляет брата и сестру наедине.

Келегорм переводит дыхание.

…музыка в лагере. Тихая и, пожалуй что, осторожная – не помешать разговору.

«Я всё же недооценил его».

Холодный ответ владычицы:

– Ты всегда недооценивал синдар, брат. Прости, что касаюсь больного, но именно поэтому ты и погиб.

Келегорм молчит. Опускает веки, соглашаясь.

– Ты всегда считал, что сила измеряется яростью.

Неистовый чуть улыбается:

«Не всегда. Последний бой? два года назад».

Теперь соглашается владычица. Легкий наклон головы:

– Не всегда.

«Мы не спорим! Нервен, воистину, мир изменился – мы не спорим!»

– Мир изменился, брат, это верно. Но изменились и мы.

«Изменились – и всё же остались прежними. В главном. И мне нет места в Валиноре, потому что я по-прежнему люблю боль, страдания, смерть. Тебя пугают мои слова?» – он чуть щурится.

– Нет. Страдания и смерть врага, я понимаю.

«Не только. Я люблю свою смерть, Галадриэль. Люблю ее, потому что это – самое страшное, что было в моей жизни. И свои страдания – потому что я сумел переступить через них. Я по-прежнему Неистовый, сестренка».

Владычица качает головой:

– Ты снова Светлый, Келегорм. Единственный из сыновей Феанора, кого называли – так. Люби что хочешь, обманывай себя. Но ты не обманешь меня.

«Это учтивость владычицы», – он пытается спрятаться за усмешкой.

Она спокойна:

– Это слова сестры.

Золотые лучи заката пронизывают лес. Прекращены любые занятия, наступает молчание – благоговейное.

«Довезешь до Валинора мою просьбу?»

– Говори.

«Я просил Келеборна, думал – он уплывет… а надо было говорить с тобой. Быть может, Король… Хэлгон говорил, что тогда – нет, но за это время…»

– Если он вышел из Мандоса, будь уверен, я расскажу ему о тебе.

«И, может быть, кто-то из братьев? Маглор? Близнецы?»

Тень набегает на лицо Галадриэли, она говорит тихо:

– Только не близнецы. Они… – Нервен ищет и не находит слов. – Мне рассказывали о них… В Арверниэне.

«Ясно».

Куда уж яснее.

«А Маэдрос? Как ты думаешь?»

– Я не знаю.

«И я не знаю. Но как ты думаешь?»

Она молчит.

Когда же наконец закончится эта проклятая Первая эпоха?..

Молчать об одном и том же – невыносимо. Келегорм окидывает лагерь взглядом, ища, как сменить тему.

«Пожалей своих эльфов: они никак не могут решить, что невежливее: принести нам один кубок воды или два. Мне всё равно, пусть хоть три приносят».

– Я не хочу пить.

«Это Келеборн выучил тебя лгать с таким бесстрастным лицом?»

– Брат, я действительно не хочу пить.

«Ладно, сделаю вид, что поверил тебе».

Но владычица что-то говорит… то есть, она не произносит ни слова, но – непонятное Келегорму движение бровей и глаз. И тотчас подходят трое синдар, расстилают плащи на траве, третий сверху расправляет покрывало, искусно вышитое – узор сплетенных ветвей.

Галадриэль садится. Неистовый следует ее примеру.

«Как бы ни был скуден быт, но без регалий владычица не обойдется?»

Она отвечает с легкой укоризной:

– Я могу сесть и на голую землю. Но эти трое – остаются. Им дорога каждая возможность услужить мне – напоследок. Я была бы жестока и несправедлива, лишив их этого.

«Вот как? Никогда не задумывался о подобном».

– Ты никогда не был королем, мой брат.

Усмешка в ответ:

«И грядущее меня уже страшит. Что ж, если когда-нибудь число моих подданных станет больше одного – попрошусь к твоему мужу в ученики».

Она улыбается. Он задумчиво добавляет:

«Похоже, я не шучу…»

Закат угас. Поляна расцветает бледными огоньками эльфийских светильников. Словно отражение звезд, еще почти не видных в серо-синем небе.

Вносят свет в королевский шатер, становится видно, насколько тонка его ткань: узоры проступают темными линиями.

«Хочу сказать ему пару слов. Пойдем».

Галадриэль удивлена, но идет вместе с братом.

При виде их ее супруг удивлен не меньше.

«Лорд Келеборн, я ничего не пойму в синдарском этикете, но, как вижу, бесед с призраками не учитывает даже он. Твои эльфы до Второй Музыки не решат, что хуже: поднести нам с сестрой один кубок, обделив меня, или два, оскорбив призрака тем, что я заведомо не смогу принять. Поэтому я привел ее сюда, где она нальет себе воды сама».

– Ты быстро учишься, Аранг, – одобрительный кивок и… странные огоньки в глазах. Это у него означает улыбку?

«Не понимаю. Неужели вам так нужно всё это? Неужели не лучше быть просто искренним?»

– Ты уравниваешь искренность и неумение сдерживать свои чувства. После того, что я слышал о твоем отце, от тебя трудно ждать иного. Но я приведу сравнение, которое будет тебе понятно: представь удар щитом и ранение стрелою. Малое нередко превосходит великое.

Келегорм опускает веки, соглашаясь.

«Каждый день чувствовать себя как на охоте в Нан-Дунгортебе: следить за каждой сломанной веткой, шорохом, запахом… Только без чудовищ».

– Тебе было трудно там?

«Нет. Там я был счастлив. Только там я по-настоящему – был».

– Тогда, полагаю, мы снова понимаем друг друга.

И уже знакомые огоньки в глазах синдара.

«Забавно… мы ведь примерно ровесники? А я сейчас ощущаю себя мальчишкой. Те тысячи лет, что я провел между смертью и небытием, не добавляют возраста?»

– Вот как? Я чувствую иначе. Мне кажется, эти века делают тебя вдвое старше, чем ты есть.

«И твоя ледяная учтивость – это броня? Удар щитом?» – теперь уже глаза нолдора искрятся смехом.

Но синдар не успевает ответить.

– Брат, – голос Галадриэль звучит глухо, она едва не ставит кубок мимо стола, – ты просил отвезти на Запад твою просьбу. Примешь ли в ответ мою?

«Всё, что в силах исполнить мертвый».

– То, что не в силах исполнить живой.

Она обменивается взглядами с мужем (Неистовый и не пытается понять этот язык бровей и ресниц), выходит из шатра, предлагая брату следовать за ней.

Огни лагеря остаются позади. Лес. Ночь. В этих краях темнеет раньше, непривычно для Арнора. М-да, думать о себе как об арнорце… надо будет рассказать Хэлгону, пусть порадуется.

«Итак, сестра?»

– Ты единственный, кто знает смерть в лицо.

«Не единственный. Еще Хэлгон».

– Хэлгон ей не родич.

«Ей?»

– Арвен.

Келегорм молча кивает.

– Похоронит мужа. Потом детей. Потом…

«Я готов стать ей опорой, но у нее есть родичи ближе. Братья. Твой муж».

Галадриэль качает головой.

«Сестра, раз так – дело не в том, что я знаю смерть. Дело в моей глупой искренности, которую столь осуждает лорд Келеборн».

– Ты сказал, что любишь свою смерть и свою боль.

«Я сказал, что люблю не боль, а ее преодоление».

– Научи этому Арвен. Кроме тебя – некому.

«Научу».

Это простое слово прозвучало тверже клятвы.

Неистовый сощурился, размышляя вслух:

«Она должна стать мне открыта… полностью. Что ж, начнем с ее мужа. Беседы о благе Арнора, о его прошлом и будущем… Владыка Холмов Памяти, говорите? Вот пусть и будет владыка. Так, но это придется звать Хэлгона на разговоры, а он Арагорна видеть не может…»

– Хэлгон? Арагорна? Почему, ведь он же сам дунадан… то есть следопыт!

Они оба невольно рассмеялись ее оговорке.

«Элессар здесь не при чем, дело давнее, – Келегорм был менее всего настроен сейчас пересказывать прошлое своего соратника. – Подожди… но ведь это же прекрасно! Ведь это именно то, что нам надо!»

Галадриэль с надеждой смотрела в его вдохновенное лицо.

«Сестренка, всё как нельзя удачнее! Я расскажу Арвен эту печальную историю, она пожалеет Хэлгона и сделает всё, чтобы не мучить его лишними встречами с Арагорном. А посредник нам с Королем необходим, и Арвен не останется ничего другого, как стать им самой. Она будет открыта мне – ради Арагорна… вот и всё. Я буду часто приходить, говорить с ее мужем о чем-то очень важном… а потом она поймет, что я – единственный из ее родичей, кто способен придти к ней по зову мысли, мгновенно. Надеюсь, владыка Холмов Памяти будет не слишком занят делами своего обширного королевства», – он усмехнулся.

«Вот так. Она привыкнет, что в трудный час я – всегда рядом. И еще я буду откровенен… буду рассказывать ей о пережитом – не при жизни, а после смерти. Это страшно, поверь. Это гораздо страшнее всего, что ты знаешь. Я приучу твою девочку смотреть смерти в лицо. И когда смерть войдет в ее дом, Арвен встретит ее спокойно. Смерть мужа, детей… правнуков. Если она хоть немного похожа на тебя, она будет прекрасной ученицей. Я научу ее идти рядом со смертью. Даю слово».

– Брат. Спасибо.

Келегорм кивает. А потом негромко смеется:

«Спасибо? Нет, сестра, это я должен быть тебе благодарен! Понимаешь ли ты, какой подарок ты мне сейчас сделала?»

– О чем ты?

«О семье, Нервен. У меня был отец, братья, родичи – но у меня никогда не было семьи. Семью ведь держат не кровные узы, а – забота друг о друге. Потому-то семья обычно и начинается с брака. И теперь у меня есть она, моя племянница – и я должен позаботиться о ней. Сестренка, ты понимаешь, что ты сотворила своей просьбой?»

Она не находит слов.

«Вот почему я так хотел этого разговора… Просто поговорить, н-да! Проще некуда…»

– Чутьё охотника? – в ее глазах слезы, но она улыбается.

«Как в Нан-Дунгортебе, только без тела. И без чудищ, – привычной усмешкой. – Вытри слезы, сестренка. Всё хорошо. Теперь – всё – хорошо. У всех нас. Ты оставляешь свою девочку в надежных руках. Улыбнись. И уплывай с легким сердцем».

В Тирн-Гортаде были еще поздние сумерки. Странно это всё-таки: перемещаться по Явному миру призраком. Попасть из темной ночи в ее же начало.

Хэлгон сидел у эльфийского огня, сосредоточенно начищая древний клинок. Почувствовав присутствие Келегорма, поднял голову, спросил одним взглядом: удачно?

Тот медленно кивнул в ответ.

Следопыт вернулся к работе. Захочет Аранг рассказать – расскажет. А хочет говорить с ветром и звездами – так он, Хэлгон, мешать не станет.

Эти три года хорошо научили его молчать вдвоем.

Сильно заполночь Келегорм присел у костра.

«Мне Келеборн подарок сделал».

Хэлгон ответил взглядом, лишенным и тени радости:

– И куда же за ним идти?

«Никуда, – улыбнулся Железный лорд. – Келеборн мудр: он дарит призраку то, что призрак может унести с собой».

– И?

«Новое имя нашим местам. Холмы Памяти».

Хэлгон встал, Келегорм тоже. И арнорец медленно произнес, почти так же пробуя это слово, как совсем недавно это делал бывший владыка Лориэна:

– Холмы Памяти…

Ветер коснулся лица. Волною пошли травы – словно грудь спящего исполина тяжело вздохнула. Словно земля откликнулась новому имени.

«Холмы Памяти», – повторил Келегорм.

…небо стало сереть, когда он закончил рассказ.

«Говорят, Арвен похожа на Лучиэнь?»

– Говорят, – пожал плечами Хэлгон.

«И тоже вышла замуж за адана».

– Не за адана, – нахмурился следопыт. – За дунадана.

Келегорм посмотрел на него с вопросом.

– Они же все до одного потомки Элроса. На аданов похожи, как орел на петуха. Другой возраст. Другие силы. Другие мысли. Да что мне объяснять: ты сам помнишь, как Хальбарад едва не заговорил с тобой напрямую при вашей первой встрече.

«При нашей единственной встрече», – жестко поправил Келегорм.

– Всё еще не можешь смириться с его смертью?

«А ты уже забыл о ей?»

– О смерти – пожалуй, да. Но я помню Хальбарада – и этого, и его прадеда, и самого первого из них – сына Сильмариэнь. Какой следопыт был! Потомок был хорош, но первый, внук Арагласа… – он прикрыл глаза, на несколько мгновений уйдя в прошлое.

Келегорм хмурился и ждал.

– Ты привыкнешь, Аранг. Это больно, я помню, как это страшно больно: терять первых. Но потом ты привыкнешь. Век, может быть два. Ты же быстро учишься.

Неистовый усмехнулся. Хэлгон не обратил внимания.

– Ты просто помни: они все уйдут. Рано или… совсем рано. Здесь нет дружбы на века. На век – если повезет. А потом ты лишишься этого друга. Навсегда. Сколь бы многое вас ни связывало. Ты просто помни об этом – и старайся не впускать дунаданов в свое сердце. Совсем не впускать не получится, но ты всё-таки старайся. Потому что когда он умрет – часть тебя умрет с ним. За тысячу лет привыкнешь и к этому, но…

«К такому можно привыкнуть?»

– Нужно, – пожал плечами следопыт. – Иначе ты здесь не выживешь. Даже мертвым.

Келегорм покачал головой:

«Тебе нужно говорить с Арвен, не мне».

– Не меня просили об этом. Вы с нею в одно время вступили на этот путь. Вы родичи. Вам и идти вместе. А я помогу, если что.

Становилось сыро и зябко. Хэлгон спустился вниз, принес котелок, повесил над огнем, где готовил себе еду. Двигался он небрежно и, пожалуй, даже шумно, перебивая этими утренними заботами серьезность ночного разговора.

Бросил горсть зерен в кипящую воду.

Келегорм не уходил (когда он нужен рядом – не дозовешься, а сейчас…), и разговор приходилось как-то продолжать.

– Встретишься с Арвен, потом расскажешь, насколько она похожа на Лучиэнь. Я же дочь Мелиан не видел.

«Я тоже».

Хэлгон уронил ложку, которой мешал еду.

Было видно, что Келегорм не шутит.

– Постой, но ведь всем известно, что ты в нее без памяти влюбился, посылал гонцов к Тинголу, требуя ее в жены…

«Кому – всем?»

– Да кому угодно! Всем дунаданам, всем в Ривенделле… не знаю, как в Линдоне, там я бывал мало, но думаю, что стараниями Гильдора... Сколько сказаний об этом!

«Интересные вещи о себе узнаёшь!» – Неистовый не ожидал сам от себя, что не разозлится, а лишь рассмеется.

Хэлгон с изрядной ловкостью достал ложку из кипящего варева. Следопыт молчал, но молчание его было требовательным и настойчивым.

«Ты же помнишь, каким я уезжал в Нарготронд. Ты веришь, что тогда я был способен в кого-то влюбиться?»

Хэлгон покачал головой.

«Жениться на ней я действительно хотел, и гонцов к Тинголу посылал, это правда. Рассчитывал через этот брак получить войско Дориата! – он негромко рассмеялся. – Ты представляешь, Хэлгон: меня тогда – и наших синдар?! Вместе?»

– Мне нравится, как ты говоришь «наших синдар», – улыбнулся вместо ответа тот.

«Мне тоже. Но – я тогда и рядом – Фаэнхиф, Кархид …. Можешь себе вообразить?!»

Следопыт покачал головой:

– Пламя и туман. Густой туман.

«Да, в таком тумане пламя скорее погаснет, чем осветит его. Союзниками нам было тогда не стать. Даже против Моргота. Хуан это понимал, но я в те дни уже не слышал его».

– И всё же, – тихо сказал Хэлгон, – именно это твое желание сбылось. Пусть не с войском и не против Моргота.

«А Гэндальф знает эти сказания? Там говорится, что я хотел получить войско?»

– При мне их старались не петь. Сам понимаешь, я не любитель слушать о нарготрондской усобице. Каждый раз думаю, что было бы, не оставь ты нас на Амон-Эребе.

Он снял котелок с огня и принялся есть, не дожидаясь, пока остынет.

Келегорм отвечал тихо:

«Скорее всего, всё было бы так же. Совершенно так же».

– Знаю, – ложка звякнула о край и ушла в варево. – И всё же думаешь: будь я там, то я бы…

«У тебя еда стынет».

Уже заметно светало. День обещал быть погожим.

«Лучиэнь… – задумчиво проговорил Неистовый. – Невысокая, хрупкая, черные волосы коротко обрезаны. Больше не вспомнить. Нет, Хэлгон, я тогда не засматривался на пробегавших девушек, будь они даже дочерьми короля и майэ. Я был слишком верен своей жене».

Хэлгон сперва не понял, потом спросил севшим голосом:

– Ты о Клятве?

Келегорм пожал плечами: о ком же еще.

«Или, вернее сказать, – нашей жене. Всех нас. Всех вас, вы не повторяли ее слова, но… Не Она ли разлучила тебя с Эльдин?»

Былой дружинник ответил негромко:

– Мы не женаты на Клятве были. Мы замужем за Ней были.

Неистовому показалось, что он ослышался.

Он пристально посмотрел на Хэлгона, безмолвно спрашивая: ты хотел сказать именно то, что я подумал?

Тот ответил спокойным взглядом. Вот то самое, что я и сказал.

«Ты шутишь слишком… по-адански!»

– Скажи мне, что я неправ.

«Не шути так больше».

– Не буду.

Рука судьбы перевернула клепсидру, но вода в ней стала капать не вниз, а вверх. Сколько времени осталось до отплытия? Месяц? Неполный?

Связь времен разорвется, время эльдар окончится…

Оба нолдора, разумеется, полагали «окончится, но не для нас». Вдохновленные планами, могли ли они думать иначе?

Еще днем меньше осталось.

Они не разговаривали, и отнюдь не резкие слова Хэлгона были тому причиной. Просто их время сейчас текло в разные стороны.

Для арнорца его мир становился короче еще на день. Будущий мир был, без сомнения, прекрасен… но чужд. Как чужд чистый и красивый дом, куда тебе предстоит переселиться, когда судьба лишила тебя своего.

Казалось бы – привык к утратам. Твердо знаешь – ничего вечного. Но навсегда сказать «прощай» Глорфиндэлю – готов ли?

Навсегда. Да, когда-нибудь и сам вернешься в Аман… только это будет не тот Хэлгон. Да и не тот Глорфиндэль, прощание с которым еще на день ближе.

Две тысячи лет видеть Элронда не мог. А как подумаешь, что приедешь в Ривенделл и его там нет, – пустота. Словно потерял что-то важное.

Новый Ривенделл… будут ли там жить близнецы? Или при Келеборне то, что не запустеет, – изменится?

Новый Имладрис. Новый Арнор. Новый Арагорн. Спустя две тысячи лет – начинать всё с начала. Хочется забраться в свои гробницы, как в нору. И не высовываться. Оставьте мне мое прошлое! Правильно Аранг придумал. Пусть новый мир сам приходит сюда, если ему нужно.

Еще днем меньше.

Если бы Келегорму сказали, сколько дней осталось до, он считал бы их в нетерпении. Его ждал новый мир – и жизнь почти с чистого листа. Новые родичи. Новые союзники. Только одно старое – мечты. Еще валинорских времен. Еще тех времен, когда отца гораздо больше волновала мастерская, а не беседы Мелькора или слова Финголфина.

Что ж, за всё надо платить – и за воплощенную мечту тем более. Но жизнь без тела – это такая малость. Он уже привык. И потом, в этом есть свои преимущества. Огромные преимущества. Дух может…

«Хэлгон, что ты думаешь о Мории?»

– О чем?

«О Мории, ты не ослышался. Ведь там до сих пор орки. Сидят как будто тихо, но… это опасно. Ну и мифрил…»

– Хочешь собрать еще один отряд?

«Отнюдь. Это дело гномов. И ты сам понимаешь, тут нужен не отряд, а армия».

– А ты?

«А я бы поискал орков по самым глубоким щелям. Они могут оч-чень хорошо спрятаться… А, сколь я понимаю, нынешним гномам Мория знакома больше по песням, чем по планам штреков».

– Лезть с тобой под землю?! Аранг, ты немилосерден…

«Если ты действительно будешь против – возможно, этого и не понадобится».

– А кто?

«Узнаем. Многое может произойти».

– Аранг, ты не думал о том, что гномы могут не захотеть иметь дело с эльфом? Даже с мертвым.

«Думал, – глаза Келегорма блеснули. – Но Келеборн мне здесь поможет».

– Келеборн?!

«Да, Хэлгон. Я не забыл историю Первой эпохи и не лишился рассудка. Но – именно Келеборн».

– Рассказывай, – выдохнул следопыт.

«Ты же не хочешь видеть Элессара. А мне давно пора встретиться с ним. Переводчик нам необходим».

– Келеборн?

«Почему же нет? Подумай сам: если я буду говорить с ним через тебя, я для него – ужас из песни о Тинувиэль. А если через Келеборна – Железный лорд, уничтоживший умертвия. Есть разница. Келеборн недолго будет размышлять над моей просьбой».

– И ты уверен, что он согласится.

«А куда ему деваться, Хэлгон? Завесы… то есть защиты Кольца у него больше нет. Армии тоже. Орки Мглистых гор опасны для него. И потом – мы трое одна семья. Считать мое прямое родство с Элессаром слишком долго, но теперь, когда он женат на Арвен, мы близкие родичи».

– Так что с Морией?

«Гномы в Мории нужны Элессару во сто крат больше, чем Келеборну. Он найдет способ познакомить меня с их полководцами».

– А если они не захотят знаться с эльфом? Даже близким родичем короля людей?

«Вспомню, что мне брат рассказывал об их народе. Я был не лучшим из слушателей, но…»

– Как с Карадрасом?

«Да. Как ты думаешь, кто окажется упрямее: он или вожди гномов?»

Хэлгон невольно засмеялся такому вопросу.

«Гномы упрямы, но не глупы. Брат неплохо ладил с ними. Почему бы и мне не попробовать?»

– Ты, главное, дай им себя увидеть, – хмыкнул Хэлгон. – Призрак мифрила…

«…и призрак в мифриле. Интересно, сколько работ из Белегоста уцелело?»

– Похоже, ты позаботишься, чтобы мы узнали об этом.

«Помнишь, как брат привез эту кольчугу?» – негромко спросил Келегорм.

– Помню, какая рана у тебя была перед этим, – мрачно ответил разведчик. – Сколько мы тогда просидели в Аглоне без дела – помню. А приезд лорда Карантира… ну, закрылись вы втроем наверху. А что?

«Внизу не было слышно, как мы ругались?»

– А вы ругались?

«О… Хэлгон, как ты думаешь, каких трудов стоило брату заставить меня принять эту кольчугу? Я же привык к легкому доспеху».

– И как же он?

«Лорд Карантир поведал мне, что, если я откажусь от сего подарка, меня ждет война с королем Азагхалом. Ибо он сочтет мой отказ оскорблением».

– Сурово.

«Ну и как ты думаешь, – Келегорм присел на камень, сцепил пальцы, – понравится такая история гномам, если я расскажу ее?»

– Аранг, я очень и очень мало знаю гномов.

«Что тебя тревожит?»

– Я же сказал: я не знаю. Всем известно, что для них Мория, но прошло два года, а они не спешат ее возвращать. Почему? Полагаешь, ждут мертвого нолдора на помощь?

Келегорм нахмурился.

– Вдруг у них там есть какое-нибудь пророчество… и совсем не про тебя.

«Пророчество про меня уже было», – мрачно ответил он.

– А-аранг, – укоризненно отвечал следопыт, – не тебе жаловаться! Назгулов перебили в марте, а ты свой поединок получил спустя полгода, в октябре! Как, скажи мне, как тебе это удалось?!

«Как… – Келегорм усмехнулся, но видно было, что слова Хэлгона ему более чем приятны. – Если бы я сам знал, как! Ты не пробовал спрашивать моего отца, как он силиму создал?»

– Шутишь! Я и близко к нему не подходил.

Неистовый выразительно приподнял бровь: вот именно.

– А к слову, – Хэлгон отвечал не менее красноречивым взглядом, – тебе он о силиме не рассказывал?

«Мне? Он? Хэлгон, я шучу, а ты?»

Еще несколько дней – и Келегорм стал замечать странное выражение лица у Хэлгона. Странное для следопыта, но хорошо знакомое сыну Феанора. Прищуренные глаза, взгляд, обращенный внутрь, отсветы то недовольства, то улыбки.

Когда такое творится с лицом человека, впору спрашивать «кто она?»

Нолдора стоит спросить «что это будет?»

Или не стоит спрашивать: сам расскажет. Если захочет. Многие ведь не говорят, пока не закончат.

– Аранг, – Келегорм давно ждал этого напряженного тона, – я, наверное, уйду в Гавани прямо сейчас.

Железный лорд молчал, вынуждая следопыта продолжать. На вопрос можно ответить отказом говорить. На молчание – сложнее.

– Хочу сделать… одну вещь.

У брата бывало такое же лицо. И слова те же самые. Говори, говори. Ты же никогда не был мастером. Так что это будет?

– На Запад отправить… я потом расскажу, ладно? Когда вернусь.

«Хорошо. А я думал – подарок Глорфиндэлю».

– Нет, не ему. Аранг, пожалуйста: не сейчас!

«Иди. Вернешься – всё расскажешь. И поговорим про Морию».

– Конечно.

По лицу Хэлгона было видно, что Мория его сейчас волнует не больше, чем земли за морем Рун.

Так быстро он не ходил давно. Или вообще никогда. Нет, он не боялся не успеть – его гнало будоражащее чувство азарта, словно на охоте, когда желание настичь застилает причину погони, и неважно, зверя ли, орка ли, или человека из вражеского народа преследуешь. Есть лишь ты – и твоя цель. Прочего не существует.

Его нынешнюю цель настичь было сложнее. У нее не было ни плоти, ни даже облика. Она обретет их, если он достигнет ее.

Это было странно и непривычно. Веками добыча переставала быть, и это и был успех охоты. Был орк – стала падаль. Здесь – наоборот. Есть замысел, есть путь к нему – внове такой путь, страшно и весело! – и если удастся, то замысел обретет плоть.

…и как прикажете обращаться к ним? Хорошо Глорфиндэлю говорить «два не-короля». Один из них ему родич, второй… ну, это родство слишком дальнее, но всё равно – наш ваниар их круга. А что делать простому арнорскому разведчику? ладно, не-простому, но знатнее от этого не становишься и царственными родичами не обрастаешь.

Ясный сентябрьский день бодрил, в спину дул обычный для этих мест восточный ветер, и Хэлгон, сам не заметив как, к ночи был уже у Белых холмов. Уютнейший Шир с его цветниками, огородами и круглыми дверьми остался позади (и хорошо, что так: стремительно идущего по дороге Верзилу в низко опущенном капюшоне провожал не один неодобрительный взгляд).

Немного отдохнул в кстати обнаруженной пещерке, а когда рассветный холод прогнал дрёму, пошел дальше.

Говорят, на три вещи можно смотреть бесконечно: на огонь, на море и как работает нолдорский мастер. На Мифлонд смотришь как на море: неизменное и каждый раз разное.

В Гаванях стало тише.

Еще не приехали те, для кого готовят большой и прекрасный корабль, но светлая печаль расставания уже полновластная хозяйкой здесь. Кирдан повинуется ей и говорит вполголоса, прочие слушаются владыку. По ее наставлениям отесаны доски и изогнуты борта, под ее песни соткан парус этого корабля, ее голос зазвучит в плеске его весел.

– Ты раньше тех, кого пришел проводить, – говорит Кирдан. – Или на этот раз письмо будет совсем большим?

– Оно будет большим, владыка. Но не к Эльдин. Прикажи дать мне бумаги.

Он исполняет твою просьбу и тотчас забывает о тебе. Слишком много еще забот. Тихих, неспешных… как бирюзовые волны, почти невидимыми накатывающие на берег и облизывающие любой ребристый камень так, что он станет плоской галькой…

«Финголфину, Королю нолдор Белерианда, от Хэлгона, следопыта Арнора».

Вот так. Простой и правильный титул.

Считает он себя в Амане Королем, или говорит, что так должно называть отца или брата, – пусть сами разбираются.

«Прости, что лишь спустя века благодарю тебя за слова привета, переданные твоему потомку. Нет нужды говорить, сколь это было важно для него и как потрясло всех, кто узнал о вести от тебя».

Вот да, не будем рассказывать, и хочется верить, что и Элронд не расскажет.

«Прости, мне следовало еще тогда понять, как важны тебе известия о твоих славных наследниках, и написать гораздо подробнее, чем те скупые строки, что я отправлял семье. Но, государь, тебе известно, что извиняет меня: война. А если не она, то другие заботы...»

Как странно и легко получилось назвать его государем. Раньше ты звал так только Феанора – и ни разу не обратился к нему. А тут – вот. И мир не рухнул, и бумага не вспыхнула.

«Я не стану пересказывать тебе, что мне известно с чужих слов: уверен, владыка Элронд знает это лучше. Я расскажу лишь о тех, с кем я провел две тысячи лет…»

Еще идя в Мифлонд, Хэлгон складывал и перекладывал в уме слова будущего рассказа. Он твердо понимал: писать только главное и как можно короче. Многое было им продумано настолько, что оставалось лишь положить слова на бумагу.

Но вязь тэнгв под его пером оказалась коварной сетью, в которой запутался бы и более опытный. Разум говорил «это незначительно, отбрось», но многие мелочи были слишком дороги памяти и сердцу… а впереди ведь еще века и века рассказа, и там тоже много, слишком много такого, где хочется подробно. Хорошо, когда не был участником, как в том легендарном походе Арассуила за хлебом, – рассказывай с его слов, кратко и по делу, но как писать об обеих Ангмарских войнах, о жизни в глуши? как писать об Арагорне?! не о том, что правит в Белом Городе, об этом поведают много, и более чем много, и это будут заслуженные слова, но – кто расскажет о погибшем – об отце Арагласа, да и о самом Арагласе… а если только по делу, то – что о них рассказывать, пары строк на каждого хватит.

Гаэлин приходил и приносил ему… питье и орехи на резном деревянном блюдце Хэлгон едва замечал, а вот новые листы бумаги были для него сейчас как вода для жаждущего. Исписанные лежали рядом, их придерживали от ветра изящные каменные корабли на каменных бурунах; стопка росла, Гаэлин принес для них ларец, но через несколько дней сменил его на более вместительный.

Хэлгон был единственным в Мифлонде, кто торопился. Бешено торопился. И страшно боялся не успеть.

Он успевал.

Дошел до гибели Арадора и Араторна, не поверил своему счастью, что в запасе есть день, а может быть и несколько, и с чистой совестью стал писать о Глиоре, о том, как впервые в истории Арнора наследник рода Вардамира не мог править, и его наместником стал глава рода Манвендила… а дни еще были, и можно было откручивать цепь событий назад, и уж конечно написать о Хальбараде Первом, а еще из его предков стоит упомянуть…

…как ни медленно ехали в Гавани эльфийские владыки, они прибыли.

Ну что ж, сколько успел – столько успел.

– Глорфиндэль.

Твой друг здесь и не здесь. Он странно напоминает тебе лорда Вильвэ, хотя во все предыдущие века ты не счел бы их похожими. Но сейчас между тобой и ним – грань времен.

И узенький мостик дружбы через эту пропасть. Тоньше эльфийской веревки.

Но вам хватит.

– Прошу, отвези на Запад. Отдай Королю Финголфину.

Ларец тяжел.

Глорфиндэль внимательно смотрит на тебя… словно редеет туман, и очертания, прежде смутные, снова становятся отчетливыми.

– Хэлгон. Сделай мне подарок на прощание.

– Если успею добежать до мастерской, – ты пытаешься отшутиться, уже понимая и не то чтобы боясь, но…

– Отдай этот ларец не мне, – ваниар тих и серьезен. – Помирись. С ним – помирись.

Да, если уж отпускать Первую эпоху, то всю, без остатка. И не спрашивать, твоя или не твоя вина в разладе. Разлад с тобой – значит, и твоя доля вины есть.

У людей говорят «прощения попросит не тот, чья вина горше, а тот, кто мудрее». Хоть это утешает.

– Владыка Элронд.

Он тоже не здесь. Средиземье для него в прошлом, и ты для него в прошлом, он смотрит на тебя без неприязни, он смотрит сквозь тебя – и как же это хорошо, когда его взгляд вот так скользит, а не напряжен, как воин с копьем.

– Что тебе нужно? – в его голосе скорее усталость, чем равнодушие.

– У меня просьба к тебе, владыка. Именно сейчас.

Он чуть удивлен. Удивлен, что ты осмелился, что ты рассчитываешь на него… да и любопытство просачивается сквозь светлую грезу прощания, как кутенок сквозь щель в заборе.

– И что за просьба?

Вот всегда бы с ним так разговаривать! Просто праздник напоследок.

– Владыка. Когда-то я говорил с Королем Финголфином… он еще не был королем тогда… и сейчас сожалею о той своей дерзости. Он знает об этом, но… – нолдор поднял ларец за витую ручку на крышке. – Вот это послужит достаточным извинением. Я прошу тебя передать ему. Читайте, если хотите, секретного там нет.

Элронд взял тяжелый ларец и передал кому-то из стоящих позади.

– Ты прав. Я исполню твою просьбу.

Можно поблагодарить и уйти. Он согласился, это знак примирения, разлада больше нет.

Поклониться и уйти.

– Владыка… – Хэлгон кусал губы, хмурился, а потом почти крикнул, спугнув пару чаек: – Ну прости ты меня за то, что я тогда наговорил! Я себя тогда не помнил! да и все мы тоже…

Элронд молча смотрит на него.

Таким сына Эарендила Хэлгон не видел никогда. Ни один из тех, для кого он был владыкой, не видел его таким. Но этот взгляд у него знали другие Мудрые. Знала Келебриан. Знал Гил-Галад. Как ни странно, знал и Маглор.

Рана, свежа она или застарела, – болит. И зажившая, если ее разбередить, болит… меньше свежей, конечно, много меньше. Но иногда так, что – только стиснуть зубы и терпеть.

– Когда мы с братом были детьми, – Полуэльф смотрел в глаза нолдору, – мы знали, что отец и мама бежали из разоренных земель. Но о гибели Гондолина нам рассказывали… то, что можно рассказать детям. Я восхищался подвигом Глорфиндэля, это было лучшее, что я помню из тех историй.

Эльфы, стоявшие со своим владыкой, неприметно отошли. Скорее из нежелания снова прикасаться к жизни, чем ради того, чтобы не услышать лишнего.

– И однажды, отец тогда уже уплыл, – продолжал Элронд, – Элрос спросил маму, почему она ничего не рассказывает о Дориате. «Его тоже уничтожили балроги и драконы, да?» спросил брат. Мама тогда побледнела и сказала «Нет. Не балроги и не драконы». Элрос спросил, кто; я помню, ему очень хотелось услышать еще о каких-нибудь подвигах. И мама тогда ответила совсем тихо: «Другие эльфы». Я ее спросил «А разве так бывает, чтобы эльфы убивали эльфов?» Она сказала только «Бывает» и больше не говорила нам ничего.

– Прости, – опустил голову Хэлгон.

– Дослушай, – нахмурился Элронд. – Я ей тогда не поверил. Мне очень хотелось, чтобы было не так, а она же не рассказала нам ничего… В «ничего» не верить проще.

Хэлгон кивнул.

– А потом был ты. Убитый Нимдином. – Полуэльф на миг зажмурился. – Пойми. Горящий Гондолин, драконы, балроги, орды орков… ребенок выучил имена погибших, но он не думает о гибели и разгроме, ему про подвиги… И вдруг – «другие эльфы». Которые страшнее всего этого. Потому что эльфы.

Элронд говорил очень тихо, и Хэлгон молчал, закусив губу.

– И когда я увидел тебя, твой труп…

– Ты поверил, – произнес нолдор.

– Всё, что я знал, но не понимал о Гондолине, всё это – разом. Что всё это не истории, а всё это – случилось с мамой. И сейчас снова пришло. И с нами будет то же.

– Владыка…

– Замолчи. Ты затеял это, дай договорить. У меня ноги тогда подкосились, так меня скрутил страх. За что нас, почему?! мы же хорошие! я же хороший!! понимаешь ужас ребенка?

…и что ответить?

– Потом, когда вы пришли, было уже не так жутко. Ждешь, что это будет, хоть как-то готов… после тебя я и Саурона не боялся. Правда, Хэлгон, для меня ты был страшнее.

Нолдор молчал.

– Потом… – вздохнул Элронд, – это не то чтобы забылось, но пережилось, ушло под многим и многим другим. А потом ты приезжаешь.

– С Глорфиндэлем, – добавил Хэлгон. – Героем твоего детства.

– Да.

– И память выбросила тебя в тот день, – договорил нолдор за былого владыку Имладриса.

– Да, – сын Эарендила вздохнул, глубоко, тяжело. – Будто не было ни Эрегионской войны, ни Последнего Союза, ни Кольца, ни Ривенделла, ничего. Я – мальчишка, и на меня смотрят все балроги и драконы разом. И смерть пришла в наш дом.

– Ну почему ты мне об этом не сказал?! – вырвалось у нолдора.

– А как я мог тебе об этом сказать? – горько спросил Полуэльф. – И потом: скажи я – и что? что бы ты смог сделать?

– Да что угодно! Никогда не показываться у тебя, или… наоборот, приходить каждый год, еще чаще, чтобы ты привык меня видеть, чтобы память больше не возвращала тебя в прошлое!

– Ты громко кричишь. Мы не одни.

– Прости.

– Что ж, – произнес сын Эарендила, – ты узнал причину.

– Владыка… что мне сделать?

– Ты невиновен, Хэлгон. И большее, чем этот разговор, не в твоих силах. – Элронд помолчал и добавил: – Возможно, ты прав, и мне следовало пойти моему страху навстречу, а не прятаться от него.

– Тебе ведь легче? – участливо спросил нолдор. – От того, что рассказал?

…еще сегодня утром он и предположить не мог, что его станет волновать, легко ли Элронду.

– Пожалуй, – задумчиво отвечал владыка эльфов. – И к лучшему, что мне не придется везти это на Запад.

А Хэлгону думалось, что Глорфиндэль поистине величайший из героев Арды: сегодня он уничтожил всех балрогов и драконов Гондолина, но не мечом или копьем, а одной негромкой просьбой.

Звезда Феанора

Волны.

Тихие волны. Едва слышные.

Шелест одежд. Шепот голосов. Почти бесшумные шаги.

Волна за волной, они уходили: по одному и несколько. Эльфы и редкие люди. Осторожно, словно полную до краев чашу, неся светлую печаль прощания.

Их было… десятки? сотни? – но почти каждый шел один.

Не задеть другого. Не потревожить его хрупкий мир. Не нарушить тот светлый образ ушедшего друга, который сейчас – в последний раз и на века вперед – создается в сердце оставшегося.

Волна за волной, они уходили тихо.

А многие стояли, глядя в спокойно дышащие волны залива Лун, еще связанные незримой нитью с кораблем, которого уже было не различить даже эльфийскому взору.

Солнце зашло, но пока было светло.

Когда стемнеет – надо будет возвращаться в сегодняшний день. Но пока горизонт ясен – можно быть во дне вчерашнем, быть с тем, кто оставил тебя, но с кем ты всё еще не можешь проститься. Хотя корабль уже далеко.

…хотя корабль уже в другой судьбе.

…уже там, где нет никакой судьбы.

Волна за волной.

Идущие прочь из Гаваней не поднимали глаз на тех, кто смотрел на запад.

Словно виноваты в чем-то. Словно прося извинений, что их печаль разлуки не так глубока.

Молчали и фалмари. Ни звука флейты или арфы.

Не нарушить тишины.

Только вздохи моря.

Волна за волной.

Взгляд. Не прикоснуться рукой, не потревожить словом. Но дотронуться взглядом – осторожным и вежливым.

Гаэлин.

Этот юноша умеет смотреть – почтительно, настойчиво и скромно разом.

Юноша?

Сколько тысяч лет Гаэлину, если за те без малого семнадцать веков, что вы знакомы, он не изменился ни лицом, ни нравом? Как давно он спрятался от судьбы в этой раковине облика почти мальчика? Юность и слабость – надежная броня… как давно ты надел ее, вечный слуга Кирдана? Эпоху назад? Две? Три? От Куйвиэнен?

Хэлгон глубоко выдохнул. Надо идти. Надо жить дальше. Ждет лорд. И чего-то хочет…

Нолдор вопросительно приподнял бровь.

– Владыка Кирдан просит тебя придти, – с легким поклоном произнес Гаэлин, – в Беседку Ветров.

Хэлгон менее всего ожидал такого места для разговора.

В октябре Беседка Ветров обычно принадлежала тем, в честь кого и звалась, – пронизывающим северо-восточным ветрам и дождю. Но последние дни было ясно и тихо, словно лето решило вернуться.

На столе горел небольшой масляный светильник под слюдяным узорным абажуром. Почти стемнело.

– Владыка?

– Ты быстро пришел. Я думал, Гаэлину придется дольше звать тебя.

– Почему сюда, владыка?

– А разве ты не любишь эту беседку?

Нолдор усмехнулся:

– Люблю? В ней я испытал больше мучений, чем в любом другом месте Средиземья! У меня было легче на сердце, когда я спускался в тролльи пещеры и входил в логова орков, чем когда поднимался сюда!

– Надеюсь, ты шутишь.

– Отчасти нет. Легче выслеживать тварей, чем облекать чувства в слова и отдавать слова листу. Гораздо легче.

Кирдан ответил сдержанным кивком.

– Я звал тебя, Хэлгон.

– Я слушаю, владыка.

– Я звал тебя, чтобы не говорить, а показать. И, может быть, не только показать… Подойди ближе.

Тот повиновался.

Кирдан протянул сжатую руку к светильнику, перевернул ладонью вверх и медленно раскрыл пальцы.

Сверкнули грани – и словно свет засиял в каждом из них.

Сапфир, адамант и рубин.

Три Кольца.

– Они?!

Кирдан опустил веки, подтверждая.

– Можно?!

– Можно – что?

– Потрогать.

– Бери.

Кирдан положил Кольца на стол.

– Вы, нолдоры, любите драгоценности. Играй, – он усмехнулся, садясь в высокое кресло. Хэлгон не слышал его.

– Я и помыслить не мог, что прикоснусь…

Работы Келебримбора покоряли не хитросплетением узора, а благородной простотой. Сдержанность и сила была в каждом изгибе линий, сила, которая не нуждалась в том, чтобы подчеркивать себя. А камни… огонь светильника играл на их гранях, и Хэлгону всё казалось, что кристаллы оживут, засияют собственным светом… вот уже почти, еще немного… но нет.

Лишь отраженным.

– Они… – он посмотрел на Кирдана, мучительно ища замену тому слову, что вертелось у него на языке. Слову «умерли».

– Их сила иссякла, – кивнул владыка Гаваней. – Это теперь только древние кольца. Красивые, прославленные, но всего лишь украшения.

Нолдор горько вздохнул. Взял Нарья, поднес к свету, заставляя рубин затеплиться хотя бы иллюзией жизни.

Стемнело. За арками беседки простиралась темно-серая осенняя ночь: ни звезд, ни месяца. Огни Гаваней отсюда были не видны, только и света, что пламя лампадки и отблески на кристаллах. Живой огонь и огни умершие.

Лицо Кирдана бесстрастно, как морская гладь.

– Владыка, позволь спросить. Почему Нарья? Почему не Нэнья было твоим? Не Вилья?

– Воды у меня достаточно и без Кольца.

По его тону Хэлгон понял, что Корабел шутит. Нолдор сел напротив, готовый слушать.

Отблески минувшего

Ты помнишь Олорина, Хэлгон? Я не о Гэндальфе, я о том майаре, что прибыл из Валинора когда-то. О том добром мечтателе, готовом сострадать всему миру. Беспредельная доброта.

Беззащитная доброта.

Я отдал ему Кольцо, чтобы его мечты обрели силу. Ибо нет ничего добрее огня согревающего, но и нет ничего опаснее огня жгущего.

Кто сейчас поверит, что Гэндальф – победитель балрога, Гэндальф, нашедший способ сокрушить Саурона, – это тот светлый мечтатель Олорин! Я сам с трудом верю в это.

Я знал, что делаю, отдавая ему Кольцо, но я и предположить не мог, что перемена будет столь разительна.

Я знал, что делаю, потому что видел, насколько Оно изменило меня самого.

Вспомни Первую эпоху, Хэлгон. Я не вступил ни в одну битву, если только она не подходила к моим стенам. Но я предпочел сдать Бритомбар и Эгларест, укрыться на Баларе – лишь бы уберечь мой народ. Вспомни, как я перепугался, узнав о Резне в Альквалондэ, и послал гонца Тинголу… да, именно тогда он и запретил эльдарам говорить на квэнья. А, так ты не знал, от кого Тинголу стало известно… да, вот этот злобный клеветник, сидит перед тобой.

Я не был труслив, Хэлгон. Я был осторожен. И превыше всего ставил тихую жизнь моего народа.

Там, где народ Тингола погиб, несмотря на Завесу Мелиан, – мои фалафрим уцелели. Кроме тех, что сами рвались в ваши битвы с Морготом.

А теперь спроси, какая сила могла заставить самого осторожного из правителей Белерианда вступить в Последний Союз и не просто послать войска, но и биться на склонах Ородруина самому?

Вот она, эта сила. Вернее, ее оболочка. Лежит на столе.

Да, Хэлгон, я понимаю, тебе больно слышать, но это так: того, прежнего Кирдана никакие бы мольбы не убедили послать войско в битвы Арнора. Тот Кирдан сказал бы, что беды людей должны отводить мечи людей.

Пусть Кольцо и было тогда уже у Олорина, но оно пробыло со мной достаточно, чтобы я стал иным. Оно заставило этого моллюска выбраться из своей ракушки…

А другие… Нэнья дало Галадриэли мудрость и силу, о которой та мечтала. Ты же слышал о разрушении ею Дол-Гулдура? Я не удивлен. А Вилья сделало Элронда подлинным владыкой. Его с охотой признавали те, чей род никак не ниже…

Гил-Галад? Гил-Галад… я помню его мальчиком, Хэлгон. Он был мне как сын. Это был истинный король. И Кольцо было не нужно. Изо всех нас оно изменило его всего меньше.

Но я еще не всё рассказал о Нарья.

Ты же видел вчера этих полуросликов. Ты знаешь, что они сделали. А теперь задумайся, Хэлгон: ведь этот тихий и мирный народ похож на моих фалафрим? Да, насколько возможно сравнивать эльфов и смертных. Но похожи! Веками жить себе в глуши, вдалеке от судеб мира – и вдруг сотворить то, что они смогли в эту войну! Тебя это не удивляет?

Уже не удивляет? Вот и меня.

Когда я отдавал Кольцо Олорину, я знал, что поступаю правильно. Но я не мог предположить…

Хэлгон взял Вилья, наклонился к светильнику, долго в молчании рассматривал Кольцо Воздуха.

Положил на стол, неловко стукнув им по столешнице.

Кирдан вопросительно взглянул на него.

– Такой простой ответ на вопрос, – грустно усмехнулся нолдор, – вопрос, который приводил меня в ярость все эти годы.

Владыка Гаваней молчал. Выжидательно.

– Я спрашивал себя, как мог он – потомок Финголфина, противостоявшего Феанору и бросившегося на бой с Морготом, Тургона, превратившего свой город в ловушку для драконов Врага, Эарендила, презревшего все разумные слова о недоступном Западе и прошедшего через воды, где гибли корабли нехудших мореходов, – какая сила заставила его отречься от дерзкого и гордого нрава своих предков и запереться в расщелине…

– …ставшей Последним Домашним Приютом для многих. В том числе и для дорогих твоему сердцу дунаданов.

Хэлгон молча кивнул. Добавил:

– Да и я сам спал там спокойно, как нигде.

Кирдан сцепил изящные пальцы:

– Тебе спеть о знаменосце Гил-Галада? О том, как он рвался в битву едва ли не больше своего лорда? О том воплощении дерзкой гордости нолдор, которую ты так ценишь?

– Теперь я знаю это сам, владыка. Поздно петь. Если бы ты мне рассказал об этом хотя бы вчера!

– Вчера? – усмехнулся Кирдан. – Ну представь: вчера Гаэлин сообщает тебе, что я хочу с тобой говорить. И что бы ты ему ответил? А?

Нолдор опустил голову.

Но Корабел произнес неожиданно мягко:

– Я не рассказал тебе об этом раньше по очень простой причине. Потому что я узнал об этом только сегодня. От тебя.

– Что?!

– Хэлгон, ты воин нолдор, а я правитель. Каждый из нас ценит тот образ действий, который подходит ему самому. Когда Элронд рвался в бой, искрясь отвагой, я старался не замечать его, как человек в июне отмахивается от комара. Когда же после победы, что была страшнее иных разгромов, Элронд стал помогать тем из эльдар, кто не шел под власть гордеца Трандуила, кто был слишком прост, чтобы приблизиться к исполненному древней мудрости Келеборну, кто слишком любил ваши холмистые равнины, чтобы придти ко мне или в Линдон, – когда Элронд стал помогать им, когда он дал им Дом, что был надежнее всех крепостей… тогда я радовался каждой вести из Ривенделла и думал, что в сердце Эльфинита отвага уступила место мудрости. Я считал, что это возраст, опыт, след войны… Я не думал о Кольце.

Хэлгон переложил Кольца на столе:

– Нарья воспламенило твой дух, а Вилья утишило его…

– Сколь мне известно, то же произошло и с Галадриэлью. Она сменила гордость на мудрость. Но ты ценишь гордость, а для нас, фалафрим, она – вроде болезни, привезенной из-за моря. Нам не понять друг друга.

– Отчего же, владыка? Именно нам друг друга и понять. Скала веками стоит неколебимо, но однажды она обрушится с ужасающим грохотом. Вода вовсе не имеет своей формы, но, просачиваясь сквозь малые щели, она сохраняет себя там, где рухнули горы. Владыка, мы столько веков знаем друг друга, и нам легко понять, – он посмотрел в глаза Кирдану, – как глубока и непреодолима пропасть меж нами.

Кирдан негромко рассмеялся:

– Ваша нолдорская гордость прекрасна, как гроза. Дальняя.

Теперь рассмеялся и Хэлгон.

– Но я звал тебя, гордец, не просто затем, чтобы показать Кольца.

– ?

– Ты помнишь комнату, где я складываю осколки прошлого.

– Ее не забыть, владыка.

– Запирать там эти Кольца, все три… – он покачал головой и неожиданно спросил: – Не хочешь взять одно?

– Мне? – Хэлгон отшатнулся, словно от ядовитой змеи. – Мне кольцо работы Келебримбора?! Это невозможно, владыка! Я не тот, кто достоин носить…

Голос Кирдана стал бесстрастен. Словно озеро подернулось льдом в июльский полдень:

– Я не сказал «взять себе».

– Ему…

– Он будет рад работе племянника, нет?

– И лишнему напоминанию, что не имеет рук и остального тела…

– Сколь мне известно, он сумел это пережить. Или Гэндальф ошибался?

– Нет, но… Владыка, я… я никак не мог ожидать… Дай мне подумать.

– Хорошо. Я велю Гаэлину принести нам горячего питья. Ночь теплая для октября, но всё-таки это октябрь.

По безмолвному зову явился Гаэлин, неся кувшин тяжелого металла и два кубка. Хэлгон глотал обжигающий травяной отвар, не чувствуя вкуса. Кирдан, грея пальцы о кубок, наблюдал за ним. И понимал: откажется.

Только не мог понять, почему.

А звал и думал: он обрадуется подарку.

…действительно, пропасть. Действительно, непреодолимая.

– Благодарю, владыка, но мой ответ: нет.

Пристальный взгляд. Безмолвный приказ говорить.

– Не знаю, лучшие ли это из творений Келебримбора, но самые знаменитые. Судьба двух Эпох в них. Двух ушедших Эпох.

Следопыт посмотрел Корабелу в глаза:

– А мы сейчас – на пороге новой. И он сейчас мыслит о будущем. Он… словно снова юноша, входящий в жизнь. Я помню его таким в Валиноре, но сейчас он… мне кажется, сейчас он – более живой.

Кирдан опустил веки, соглашаясь.

– И если я сейчас привезу ему любое из Трех Колец – я же хуже чем об отсутствующем теле ему напомню! Я же снова привяжу его к тому миру, где было Проклятие, Клятва, братоубийства! Напомнить ему о Келебримборе – означает вернуть к их последней встрече. Вернуть к Нарготронду!

Владыка Гаваней тяжело вздохнул.

Хэлгон кусал губы:

– Я оскорбляю тебя отказом, прости. Дар истинно короля королю, но…

– Но ты мудр, отвергнув его. А я ошибался. И хватит об этом.

Гроза, которой стоит любоваться издалека. Издалека.

– Травы стынут. Ты же не станешь заставлять Гаэлина подниматься лишний раз, чтобы он согрел нам питье?

Хэлгон налил оба кубка.

– Сбор очень вкусный.

Подумал и честно добавил:

– Наверное.

Пили молча.

– Значит, он полон планов? И что ты о них думаешь?

– Не мне судить решения моего лорда.

– Интересно. Так они тебе не по душе? Чем же?

– Владыка…

– Владыка Мифлонда задал тебе вопрос.

Хэлгон смотрел в стол.

Негромкий голос Корабела был настойчив:

– Я знаю ярость Келегорма, даже когда он друг. И нам жить теперь здесь. Почти рядом. И поэтому, Хэлгон, я требую ответа: что тебе не нравится в его планах?

– Раз ты велишь, владыка… Планы его прекрасны. Они мне нравятся. Очень. Но я им не верю… Я же сказал тебе: он словно юноша, входящий в жизнь. Знающий свое благородное сердце, но жизни не знающий. Он не предполагает, какие преграды его ждут. А я… я… – он сжал кулаки, – я не знаю, что ему сказать, я не могу найти слов…

Кирдан медленно кивнул:

– Значит, ты тоже почувствовал это.

– Почувствовал что?

Тени будущего

Знаешь, Хэлгон, однажды мои моряки заплыли далеко на юг. Дальше Умбара… много дальше. Там было невероятно жарко – вообрази самый жестокий зной, и он покажется прохладой по сравнению с тем пеклом. Но там тоже была жизнь, текли реки, а в реках водились исполинские звери с клыками, как наконечник копья. Они яростно дрались друг с другом за право называть реку своей… пока не приходил самый страшный враг: сушь. Самки, детеныши, даже самцы покидали мелеющую воду, одни раньше, другие позже. А он оставался. Вожак, шкура которого была вся в ранах от бесчисленных схваток. Он оставался, готовый, если придется, погибнуть со своими владениями, погибнуть страшной, мучительной смертью… река высыхала, обнажались отмели, но он не уходил.

Ты меня понял.

Наш мир мелеет, Хэлгон. Сила вытекает из него – так треснет кувшин, и незаметна темная линия, змеящаяся по боку, но вот – он пуст, и не понять, когда и как иссяк. Гибель Единого Кольца расколола его… ты пока не заметил, твой лорд тем более, но поверьте моим словам раньше, чем вам придется убедиться в их правоте.

Думаю, у Келегорма осталось очень мало времени.

Так и передай ему.

– Владыка… – медленно произнес нолдор.

Еще не рассвело. Небо серело, над восточным горизонтом оно становилось скорее коричнево-рыжим, чем рдяным. Потом будет и алое, и розовые отблески, и радостное золото… но сейчас синева сменилась хмурым сумраком, и зябко, зябко, будь ты хоть трижды эльф.

Он не впервые слышит о «треснутом кувшине», Аранг говорил теми же самыми словами… вот только подлинный смысл сказанного они тогда не осознали.

Он стал ясен только сейчас.

– Иди, – кивает Кирдан. – Ты прав, Хэлгон: эта весть ему нужнее, чем все Кольца в Арде.

Следопыт молча поклонился – и сбежал по лестнице.

…три дня он мчался, не помня себя. Горсть орехов, недолгий сон – и вперед, вперед. Отдых – перейти на шаг.

Белые Холмы, Хоббитания, Вековечный Лес.

«Аранг!»

Келегорм не отзывался. Не ждал так рано? Ушел мыслями в прошлое и закрыт ото всех?

– Аранг!

Октябрьский день ясен и свеж. Трава хоть и поникшая после первых заморозков, но еще зеленая. В Вековечном Лесу золотятся макушки деревьев, а могучие кроны не спешат желтеть. Заросли дальних папоротников чуть колышутся изумрудной волной.

Легкой и светлой приходит в Средиземье осень.

– Мой лорд!

Древние сокровища в траве. Прежний страх и нынешняя слава оберегают Холмы Памяти лучше любого отряда стражи, чужак не осмелится приблизиться, а свой…

– Где ты?

Глупо звать призрак. Он услышит тебя и безмолвным. Достаточно потянуться мыслью.

«Где ты, мой лорд? Отзовись!»

Молчит.

Ветерок посвистывает над холмами.

Вот так бежишь, торопишься – а он и говорить с тобой не хочет.

Прости, мой лорд, мои новости слишком важны, чтобы я ждал, пока ты пожелаешь нарушить свое одиночество. В конце концов, это дар от владыки Кирдана, а с таким медлить нельзя.

Ты уже привык к моему неповиновению, Аранг. Разом больше, разом меньше…

Последний раз прошу:

– Мой лорд, покажись!

Значит, придется самому. Найти след несложно. Пройти по нему недолго.

Открытый вход в пещеру. Да, след прошлого здесь не из лучших, это придется долго, долго вычищать. Понятно, почему Аранг не отзывается…

– Мой лорд?

Келегорм спал.

Спал спокойно и глубоко, закинув руки за голову. Его лицо казалось удивительно помолодевшим – на целую жизнь, на целую смерть… почти таким, как в Амане, до всего.

Добрый сон.

Хэлгон подошел, присел на корточки рядом. Тихо сказал с укором:

– Мой лорд, что же ты?

Мория! Встреча с Арвен! Беседы с Элессаром! Мечтатель…

И сам ты, наивный доверчивый глупец. Ничему тебя ни жизнь, ни смерть не научила.

Разведчик закусил губу, потянулся растормошить, как обычного спящего… рука прошла сквозь призрак и уперлась в холодный сырой камень.

– Ну как же ты?!

«У Келегорма осталось очень мало времени».

Нет, владыка Кирдан. Ты ошибся. Когда ты предупредил – уже было поздно.

Заморозки по утрам, белая кромка инея на палых листьях. Крестьяне собирают поздний урожай, стада возвращаются в загоны. Хлеба везут на мельницы, ячмень на пивоварни. Мир неспешно готовится к зиме.

Хэлгон тоже прибирался. Отнести все сокровища внутрь курганов, завалить камнями каждый вход, тщательно закрыть дерном. Пройдет зима, сойдут весенние воды – и трава поднимется ровной стеной, так что никто не догадается, что тут был лаз, большой или малый.

Холмы Памяти были бы вотчиной Аранга. А что может простой следопыт? – исполнять приказы, но не более. Мечта твоего лорда была прекрасной, но ей не осуществиться. Мало ли прекрасных надежд ты схоронил за все эти века… Аранарт, помнится, не то что мечтал – рассчитывал! – прожить хотя бы до двухсот лет. Ну и?

Что ж вы такие одинаковые? строите планы, строите, а потом окажется…

От мыслей об Аранарте почему-то становилось легче.

Пережил тогда, переживешь и сейчас. Хотя в Седой Вех возвращаться, кажется, не стоит: судя по известиям, орки сильно присмирели.

Конечно, кувшин ведь треснул для всех.

Но ты пока ничего не чувствуешь.

Значит – ищи свое место в этом, осеннем мире. Следопытом Севера, как встарь, тебе уже не быть. Тогда что?

Готовиться к уходу. Отдавать долги. Как люди. Они осенью расплачиваются – «натурой», как говорят. Мекают козы, которых тянут на веревке к новому хозяину, сверкают тугими боками яблоки и тыквы на тачках – из одного чулана в соседний.

Вот и ты расплатишься – частью себя, своей души, своей памяти.

Не на этих холмах.

Севернее.

Есть один неуплаченный долг.

И пока не исполнишь его – не уплывешь. А потом посмотрим.

Зеленопутье оживало. Мост в Тарбаде отстроен еще год назад – пока деревянный, но трудятся над каменным, и скоро, скоро Великий Южный Тракт станет могучим, как прежде… лучше, чем прежде: дунаданы говорят о решении Элессара возродить Аннуминас. Это уже не слова: с юга едут мастера, по северу собирают ремесленников… Арнор возрождается, и его столица заблестит, как в древние века…

А Форност?

Что для Элессара этот город, сожженный тысячу лет назад? След утрат, которые остались в прошлом?

Ты обещал дожить до возрожденного Форноста.

Ты дожил.

Осталось самое сложное.

Нет, ты не пойдешь говорить с Элессаром. Ты сторонился его все годы, и не сейчас менять это. Призовет – явишься. Спросит – расскажешь.

Тебе говорить с дунаданами. С теми, для кого Север – не тонкий слой между вражьими силами и остатками мира Запада, для кого тысяча лет сокрытой жизни – не безвременье, для кого имена бродяг на «Ар-» – не мечта о грядущем, а самое что ни на есть настоящее, теперь превратившееся в славное прошлое, которое заслуживает не меньше места в хрониках, чем любые другие события.

Тебе говорить… пожалуй, с Глиором. Отец Хальбарада поймет и поддержит тебя.

…рассказывают, он был спокоен, когда ему принесли весть о гибели сына. Знаем мы цену такому спокойствию! Но он держится – и ты смело вложишь судьбу Форноста в его мозолистые руки.

Когда-то ты помог Ранвен, оставив ее наедине с заботами. Теперь помоги Глиору, подарив ему столько хлопот, что они вытеснят горе.

Говорить с Глиором. И как можно скорее, он очень стар.

Тебе ли не знать, как легко всем планам рухнуть.

От этих мыслей трудишься быстрее, и камни, которые только что казались тяжелыми, становятся вдвое легче.

Один раз опоздал – не опоздай во второй.

Прав был Арахаэль. Тысячу раз ты был прав, Мудрый Государь: чем больше простых повседневных дел, тем легче пережить утрату.

Пещеры, камни, дерн, раскисающая в дождь земля, мысли о Форносте и о Глиоре – всё это спасение.

Щит, за которым прячешься от беды.

Только не бывает вечных щитов.

Все пещеры закрыты. Кроме последней.

Снова войти.

Спит.

Поворачивался во сне: спит на боку.

Как может призрак спать?

И главное: когда и где он проснется?

Проснись в Мандосе, мой лорд. Ведь видишь же ты сны? Сон про Мандос будет хорошим, поверь мне.

…или пробуждение окажется уже за вратами Чертогов Намо? Выйдешь на Таниквэтиль, примешь благословение Манвэ и Варды, обретешь тело?

…или (мысль страшит, но неотвязна) твой путь уведет тебя за Врата Ночи? Ты так и не примешь покоя?

Как знать…

И остаются только эти, совсем-совсем человеческие слова:

– Спи, мой лорд. Никто из живущих не потревожит тебя.

Теперь – замуровать вход в пещеру.

Хэлгон знал, что на окраине Брыля есть кузница. Как же ей не быть на таком тракте?

И сейчас нолдор спешно шел туда.

Да, необходимо как можно скорее вернуться к дунаданам. И нужно дойти до Ривенделла, рассказать владыке Келеборну обо всём, передать ему слова Кирдана, – ведь это предупреждение и ему, пусть и не настолько тревожное.

Да, всё это не терпит отлагательств… но сначала – последний долг.

Поступить иначе он просто не может.

Хэлгон шел всю ночь и добрался к утру: кузнец раздувал горн.

– Добрая встреча.

– Добрая и тебе, – осторожно отвечал кузнец. Что принесло к нему в такую рань – да еще и эльфа? конь расковался? так не слышно его коня…

– Не найдется ли у тебя зубила и молота? – спросил нолдор. – Я верну.

– Если надо, то дам… – нахмурился мастер. Одно дело за кружкой пива рассказывать, как к тебе эльфа занесло, и совсем другое – явился и просит. – А зачем тебе?

– Камень на кургане поставить, – прямо сказал Хэлгон.

– Друг? – участливо спросил человек.

Нолдор кивнул.

– Н-да, два года прошло, а всё хороним и хороним… – вздохнул кузнец.

Ушел в недра кузни, скоро вернулся, неся инструменты.

– Сгодятся? Не тяжело тебе будет?

– Управлюсь, – отвечал эльф. – Благодарю.

Чуть поклонился и вышел.

– А болтали-то, болтали, что все эльфы за Море ушли, – выдохнул кузнец в никуда. – Что Дивный народ теперь не увидеть… Ага, вот больше слушай этих мохнолапых!

Вечером ему будет очень, очень о чем порассказать в трактире… но то вечер, а сейчас надо браться за дело: тракт становится всё оживленнее – и лошадей, потерявших подковы по дороге, всё больше.

Хэлгон вкатил на вершину холма небольшой камень.

Не будет заметным. Не для людской памяти, не для людских сказаний это надгробие. А просто потому, что нельзя его не поставить.

Чтобы высечь на камне Звезду Феанора, не нужно размечать рисунок. Он накрепко – и в сердце, и в руках. Ты просто видишь ее на этом валуне. Разве трудно обвести то, что видишь?

Резец непривычен: ты не камнерез. Когда возводили чертоги в Форменосе, когда строили Аглон, ты просто помогал мастерам. Такие, как ты, были нужны, необходимы: вы освобождали подлинных творцов от рутины, вы носили камни, выполняя сотни поручений, тотчас забывая о сделанном и готовые к новым.

А теперь… что ж, не нужно много искусства, чтобы глубоко прорезать линии Звезды. Твоих умений хватит.

Эхо Холмов Мертвых подхватывало звон резца. Но то были не голоса прошлого, не отзвуки грядущих судеб, нет – это было просто эхо от ударов молота по зубилу. Просто эхо под серым ноябрьским небом, и пожухла трава, и побурел папоротник – да, опять склоны холмов словно в запекшейся крови.

«А мы всё хороним и хороним».

Кровь запеклась, рана заживет, и тебе идти дальше. Но болеть ей до конца твоих дней. Уж точно: до конца твоих дней по эту сторону.

Из года в год, когда папоротник становится бурым. Как кровь.

Уйдешь ли ты в Мандос, мой лорд? а если уйдешь – сколько тебе там пробыть? Сколько веков тебе понадобится, чтобы пережить эту осень? прекрасное узорочье твоих рухнувших планов? Возможно ли смириться с этим?

Да, возможно. Мандос излечит.

Только напрасно мы говорили, что у Намо теперь тебе не задержаться, если пойдешь. Теперь – ты к нему надолго.

Если.

Звезда Феанора – восемь больших лучей и восемь малых – была глубоко врезана в камень.

Осталось самое последнее.

Как и два года назад, собрать много хвороста. Сложить костры. Но не по разным курганам, а все здесь. Вокруг Звезды.

Десять огней.

Эту часть ритуала он соблюдет, несмотря ни на что.

В ноябрьской ночи вспыхнул незамкнутый круг огней. Ветер смилостивился и смирился, не пытаясь их задуть. Впрочем, ты бы удержал огни и в дождь, и в бурю.

Ты молчал.

Молчал совсем – и в мыслях тоже. Пусть говорят о немеркнущей памяти эльфов, но сейчас ты забыл все песни Форменоса и Аглона, пламень Исхода и ярость Первой эпохи сейчас чужероднее орков. Эти песни не о твоем Аранге. Они теперь не для тебя.

Тебе нечего петь.

Ночь. Огни. Ветер.

И последнее прости.

Только под утро – гостем незваным, но желанным, словно павший Хальбарад пришел к тому, кто мог стать бы ему другом, – в тебе зазвучали эти слова:

…Спой мне, ветер, об ушедших – в тьме веков и в крови дня.

Странно провожать лорда нолдор аданской песней? А что не было странным за последние годы? Когда Кольцо Врага, страшнейшее из творений, вдруг дало твоему лорду прожить новую жизнь. Бывает ли, чтобы лихо настолько обернулось благом?

Бывает.

Спой, ведь в Пустошах опасно раздаваться прочим песням,

Спой про нас, живых и мертвых.

Таков твой Арнор. Могил в нем больше, чем живых, – и всё-таки вы живы. И ты пока жив.

Спой мне, ветер, про меня.

Оставив догорающие костры во власти сырой земли и холодного ветра, Хэлгон спустился с холма.

До кузницы добрался, когда начало смеркаться. Уже светились окошки в домах у Тракта, дымок над трубами, вкусные запахи.

– Кого несет на ночь глядя? – крикнул кузнец при виде темной фигуры.

– Я принес инструменты. Благодарю тебя.

– А. Это ты, – мастер отложил молот, сунул заготовку в горн: пусть пока погреется. – Всё сделал?

– Да, всё. Спасибо. Возьми, – Хэлгон протянул долото и молот.

– Угу, – кузнец принял их, чуть смутившись. Странное это, всё-таки, дело: с эльфом разговаривать. – Ты… издалека ведь? ну, камень же твой далеко? я к тому, что время позднее, ты бы отдохнул… у нас? а?

Вот он посмотрит на тебя лордом и скажет, что бессмертным отдых не нужен, и уж точно не в твоей лачуге…

Эльф грустно улыбнулся и сказал:

– Спасибо.

Уф…

А усталый он. Еще б не быть усталому, если друга схоронил. Тут хоть трижды бессмертный, а выдохнешься.

– Ты иди тогда в дом, а я скоро закончу и буду.

Хэлгон кивнул и вышел.

Подошел к дому, осторожно постучал.

– Открыто же! – раздался женский голос.

Эльф вошел, и на него выбежало русоволосое создание в том отчаянном для матерей возрасте, когда ножки уже крепкие, но сознание еще как у крохи.

– Пихёл? – осведомилось дитятко.

– Гость пришел, – ответил Хэлгон. Чуть поклонился хозяйке: – Твой муж пригласил меня.

Кузнечиха расцвела: любая засияет, когда ей кланяются. Да еще и такой гость!

– Ты тот самый эльф?!

Она засуетилась, усаживая его, Хэлгон с улыбкой принимал ее заботу. Он сразу дал палец малышке, слишком хорошо зная, что матери сейчас никак не до нее, а дитя этого не понимает.

Ясноглазое чудо радовалось тому, что с ней играют, хозяйка ринулась в свою взрослую игру, пытаясь превратить обычный ужин в праздничный, пришел кузнец, вымытый и гордый тем, какой гость у него за столом, он говорил, эльф отвечал, но думал при этом совсем, совсем о другом.

О своей семье.

Полтысячи лет назад сын женился. Есть у них с Ринлот вот такое сокровище? Или еще не заводили? Или наоборот – он опять опоздал, и не на один век?

Воспитывал чужих детей. А твоему сыну повезло, что вырос без отца… может, хотя бы внука заслужишь. Или внучку. Вот такую, только на Аллуина похожа будет.

Ради этого стоит вернуться.

…хватит слать письма. Ты же знаешь, что они тоскуют по тебе. Твоего сердца хватало на весь Арнор – найди в нем уголок на свою семью. Они это заслужили.

И, если повезет, тебя встретит дома маленькое живое чудо.

– Лёси… – лепетала девчушка, проводя пальцем по влажным дорожкам на щеках эльфа.

Да, слезы.

От ночлега он отказался, вышел в ночь. Было холодно, но сухо. То, что нужно для дальней дороги.

Прежде всего – Ривенделл и владыка Келеборн. Слишком многое ему нужно узнать.

А потом к Глиору.

Да, всё решено, и ты почти выучил наизусть слова, которые скажешь каждому из них. Осталась малость: сделать всё это.

Ночная дорога под ногами, и восточный ветер в лицо.

Огоньки выселок и деревушки Арчет слева уже погасли, редко где один-другой, или вдруг залает кем-то потревоженная собака. Кузнец рассказывал, что в соседнем лесу были разбойники, но уже год, как тихо. А собаки, способные запросто справиться с грабителем, они – в каждом доме. Только теперь им ночные тени ловить, других лиходеев не осталось.

Таким шагом он будет послезавтра у Амон-Сул.

Восстановят ее когда-нибудь? Элессару она вряд ли нужна, от его врагов она далеко… так и останется – то ли часть утеса, то ли древняя стена со следами ворот. Прошлого не возвратить, пора привыкнуть к этой мысли. Что-то можно вернуть, да, но Форност, в домах которого заново настелют перекрытия и построят крыши, не станет прежним. Лучше? хуже? он будет другим, сколько ты ни рассказывай о том, как было при Арведуи.

Пора привыкнуть к этой мысли.

Разрушенный Арнор был ближе к тому, каким ты его знал, чем станет возрожденный.

То, что живет, – развивается. То, что развивается, – меняется. Это очень простая истина… пока она не коснется того, чем ты дорожишь. Пока судьба тебе не скажет: хочешь безвозвратно уничтожить былое? – так возроди его.

В ту огненную ночь, что была страшнее Лосгара, ты не пустил стрелы. Что ж, время пришло. Но ни лука, ни огня тебе не понадобится. Только разговор с Глиором.

На юге так же отсекли тысячу лет своей истории, назвав Минас-Тирит древним Минас-Анором.

Мудро? – да.

Больно? – еще бы!

Ушло время Эльфийских Колец, сохраняющих прошлое для тех, кому оно дорого. Сохраняющих вопреки жизни.

Когда мир изменится слишком сильно для тебя, ты знаешь, что делать и куда идти.

Но пока ты идешь не на запад.

Пока ты идешь на восток, и небо над дорогой светлеет тебе навстречу.

2009-2019

СВОЙ СРЕДИ ЧУЖИХ, ЧУЖОЙ СРЕДИ СВОИХ

Людмила Смеркович (Скади)

Когда Альвдис рассказала мне о своих творческих планах, что она собирается собрать под одной обложкой истории про Хэлгона и дописать в них недостающие куски, я немного загрустила. Мне очень близки ее романы о дунаданах, но, есть такой грех, я никогда особо не интересовалась эльфами в мире Толкиена. Нет, не скажу, что я про них ничего не знаю – я читала «Сильмариллион», мне приходилось разбираться, как их звали и что они делали, когда мы с коллегами делали игры по Профессору. Но именно – приходилось, а не жутко хотелось. Эльфы чем-то меня постоянно удивляли и настораживали.

Они красивее и сильнее людей, они обладают волшебством и разными талантами, недоступными человеку, творения их рук прекраснее и долговечнее, да и сами эльфы не старятся и не умирают своей смертью. Но при всем этом прожившие и накопившие горы опыта существа имеют вполне человеческие недостатки и слабости. Они завидуют, ругаются между собой, мстят, злобствуют, могут вспылить и наделать такого, что за века не разделаешь. Мне решительно было непонятно, как так можно – прожить тысячи лет и оставаться вечно юным не только внешне, но и в душе, причем настолько, что поведение этого древнего, предположительно мудрого создания иногда подозрительно напоминает подростковые глупости. Только спустя много лет мне удалось как-то это уложить у себя в голове.

Это случилось, когда мы обсуждали в начале 2000-х на игротехническом семинаре эльфийскую судьбу, и я готовила доклад, поскольку лучше других знала первоисточник. Вот тогда-то, на том заумном обсуждении, где мы строили рабочее понятие сюжета (и разбирались с ним на материале Толкиена, как на чеканном архетипическом примере), мы и поняли, что это вообще за существа – эльфы. Их бессмертие, вечная молодость, огромные загадочные силы даны им не просто так, за красивые глаза, а как в любом приличном эпическом мире для некоторой миссии, предназначения. И пока они движутся в сторону этого предназначения, это прекрасные, мудрые, волшебные создания. Но как только они увлекаются чем-то посторонним, уводящим их от предназначения, например, семейными скандалами, они теряют все и сразу и становятся малоприятными склочными ребятами, по сравнению с которыми средний человек – образец положительного героя.

Причем у эльфов всегда есть выбор – следовать предназначению или нет. Судьбой Феанора не было ругаться с родственниками, Валар и всем миром, его миссия состояла в создании уникальных, неповторимых вещей. Но он сам выбрал склоки и дрязги. У Финрода было множество возможностей свернуть с пути, но он шел, несмотря ни на что, прямой, как стрела – и через льды Хэлкараксэ, и через конфликт с собственным народом, и через подземелье Тол-ин-Гаурота. С Финродом мне сложно себя отождествить, он слишком идеален, а с Феанором – не хотелось бы. Так что я предпочитаю наблюдать за эльфами с почтительного расстояния, не приближаясь.

И вот мне предлагают написать предисловие к книге-апокрифу по Профессору, где главный герой – эльф. И многие герои второго плана – тоже эльфы, мало всего прочего – именитые. А я оказываюсь в сложной ситуации, потому что довольно слабо этих эльфов понимаю и, прямо скажем, – не многим из них сопереживаю.

Но тем не менее мне есть что сказать важного о третьем томе «Холодных камней Арнора». Ближе всего мне пришлась к сердцу та его часть, которая касается людей – «Волчьи тропы». Это страшная история, пожалуй, самая жуткая из всех, что написала Альвдис. Это рассказ о войне, поэтому он тяжелый и жестокий, как любое повествование на военную тему, если оно написано правдиво. Но о войне в Средиземье, поэтому несмотря на все ужасы и гибель героев, к которым читатель успевает привязаться, надежда все равно есть. Нет, орлы на этот раз не прилетели, зато другие птицы помогли народу Арнора еще раз выжить. Атмосфера в этой части книги мне сильно напомнила хорошие книги и фильмы о Великой Отечественной войне, к примеру «А зори здесь тихие» или «В бой идут одни старики». В прошлом году мне довелось гостить у Альвдис в конце июня, и как раз 22 числа в ночь она читала вслух для небольшого круга друзей главу из «Волчьих троп» – очень вовремя это произошло и очень правильно.

Для меня «Волчьи тропы» – высшая точка, кульминация третьего тома. В ней, а также до и после нее в тексте причудливо перевиты истории очень давних дней и забросы в довольно далекое будущее. Первая и Третья эпохи перекликаются, как и положено в мире Толкиена, где сюжеты повторяются, продолжаются и находят себе новых героев среди тех, кто когда-то слушал сказки у огня, будь то пламя домашнего очага или походного костра. И большинство этих сказаний, как уже было отмечено выше, об эльфах.

Я неожиданно для самой себе зачиталась ими, хотя помню, как мы обсуждали с Альвдис еще не записанные сюжеты у нее (или у меня?) на кухне, и я честно ее предупреждала, что мне подобные истории не близки. Но добравшись до уже почти готовой к изданию книги, я довольно быстро поймала себя на том, что вижу что-то неуловимо-знакомое в диалогах, в характерах, в развитии событий. Причем, что странно, «Сильмариллион» мне на ум не шел, а стучалось в висок что-то другое, прочно забытое, но очень близкое. И потом я вдруг поняла, кого они мне напоминают, альвдисовские эльфы. Дело в том, что я с ними много лет знакома и помню их молодыми.

Они были именно такие, находящиеся в постоянном поиске своего предназначения, непрерывно творящие – кто тексты, кто песни, кто картины, кто украшения – одни более успешно, другие менее, но все одинаково страстно. Болезненно-самолюбивые, обидчивые, часто конфликтующие друг с другом и со всем социальным окружением – в семье, на работе, на учебе. По-настоящему, искренне отзывчивые к бедам и проблемам близкого человека и совершенно непримиримые к тому, кого сочли врагом. Это люди, игравшие в эльфов, ребята и девчонки из фэндома, сложившегося вокруг ролевых игр по Толкиену в конце 90-х и начале 2000-х. Большинство из них с тех пор не только повзрослели, но и постарели, иных уже и нет в живых.

Эльфы Толкиена – эпические персонажи, для них каждое решение необратимо, любой шаг в сторону от предназначения – фатальный и гибельный. Эльфы Альвдис – любимые герои людей, которым очень хотелось стать этими героями хотя бы в игре, в коллективной фантазии. Автор, описывая их ошибки и неудачи, нередко дает своим героям второй шанс, а если нужно – и третий. И это для меня выглядит не как нарушение канона Профессора, а просто как следование другим сюжетам – не первоисточника, но фэндома. Особенно меня порадовал финал, где у пожилых бессмертных появляется нехарактерная для них в далекой юности способность понимать другого, думающего и действующего не так, как они. Даже некоторые смертные обиды можно, как выясняется, простить перед уходом за море.

Я надеюсь, что эта книга найдет своего читателя не только среди ролевиков и толкинистов, но и между теми, кто провел молодость в любой неформальной творческой среде – будь то любители авторской песни, или литературный клуб, или театральная студия. Все эти художественные сообщества чем-то неуловимо похожи, хотя, конечно, и разница между ними есть, как между разными народами и домами эльфов. И над своей жизнью в сообществе – ведь именно в них и случается настоящая, насыщенная, драматическая жизнь– стоит поразмыслить, может быть, даже не дожидаясь старости, а пораньше.

Эльф среди людей. У этой книги поразительно точное название.

ВРЕМЯ ЭЛЬФОВ. БРЕМЯ ЭЛЬФОВ

Татьяна Волоконская

В разрушенном Аннуминасе, куда Хэлгон приводит юного Арагорна (будущего Первого) в «Волчьих тропах», арки и оконные проёмы пережили монолит стен. В этом городе-призраке больше нет направлений, нет маршрутов и успокоительной расчленённости пространства на зоны и соединяющие их промежутки. Кажется, что арки никуда не ведут. Кажется, что окна больше не впускают в дом свет, а только пропускают его сквозь себя. Кажется, что ты свободен в своём движении, что «можно пройти и под аркой, а можно – и там, где была стена». Это жутковатое ощущение словно бы обращает в призрак и тебя самого. По крайней мере, Арагорн не в состоянии представить себе этот город вновь заселённым людьми.

Всё правильно: этот город – для эльфов. Потому решение Арагорна Второго восстановить его… скажем так, призвано пробуждать смешанные чувства.

Так же, как Аннуминас, «Эльф среди людей» – это наследие эльфийской культуры. И попавший в неё извне рискует не отделаться только сильным головокружением. Что ж, попробуем уловить хоть что-то, пока и нас не развоплотило.

Время

Хронология «Эльфа среди людей» – престранная вещь: вместе с Хэлгоном мы беспрестанно перемещаемся взад и вперёд по временной шкале, не в силах уловить внутреннюю логику в этих прыжках. «Свадьба Аллуина» должна следовать за «Волчьими тропами», «Падение Амон Сул» – предшествовать им. Так для человеческого сознания.

Над сознанием эльдар время не властно, эльф живёт во всех точках своей истории одновременно. Диалог Хэлгона с умершими друзьями – вождями Арнора – продолжается годы и столетия спустя их смерти, вопреки времени, вопреки законам, управляющим посмертной судьбой людей. Лишь один из синдарских лучников приходит в отряд Келегорма истреблять нечисть Тирн-Гортада, все остальные участники этого похода заняты исцелением язв Первой эпохи. Последний из долгов, которые отдаёт Галадриэль, прежде чем уйти на Запад, – долг её юности, той эпохи, когда её ещё не звали Галадриэлью.

Впрочем, верно и обратное: эльфы тоже не имеют власти над временем. Хэлгон дважды пишет в Аман об истории Арнора, и оба раза не справляется с элементарной для человека задачей – выдержать последовательность изложения. То примется рассказывать, откуда есть пошла земля Арнорская, уже исписав несколько страниц о её распаде на отдельные княжества. То, составив для Финголфина галерею северных правителей, обращается вспять, потому что за перечислением вождей упустил их помощников. Линейное письмо для него мучительно, потому что оно – зримое воплощение времени.

Лорд Келегорм один за другим совершает немыслимые для эльфа подвиги: преодолевает (пусть в посмертии) коллективную судьбу своего рода, проходит через Мандос, не отправляясь на Запад, объединяет делом три народа эльдар. Но победить время он не в силах: сначала его чуть не поглощает память прошлого, затем погружают в непробудный сон мечты о несбыточном будущем. Обращённая к нему просьба Галадриэль – помочь Арвен справиться с разрушающей силой времени – просто смешна: то, что для человека – привычное испытание, для эльфа – безнадёжная схватка.

Кирдан Корабел превозмогает уход друзей и родных, побеждает в себе безрассудный зов совести, интуитивно уклоняясь от Сауроновой ловушки с холодными камнями, не поддаётся примеру тысяч и тысяч соплеменников, отплывающих на Запад, потому что его долг – дождаться последнего корабля. И какая мелочь, по сравнению с уже пережитым, едва не сокрушает его! Всего лишь старость. Всего лишь борода – видимое пророчество того, что последний корабль близок, что его отплытие уже задерживается.

В текстах «Эльфа среди людей» дважды возникает образ упрямого сопротивления времени, дважды – чтобы мы уж точно не пропустили. Гаэлин прячется от времени в служении своему мастеру, Эредин – в скорби по родным. Результат оба раза горько ироничен: Кирдан начинает избегать порученца, видя в его неувядающей юности укор своему поражению в битве со временем; Эредин, не желая отпускать боль утраты, отдаляет время счастливой встречи с близкими. Бесконечные «люблю-не-вернусь» Хэлгона, обращённые к Эльдин, в этом контексте начинают звучать совсем по-другому: не от блаженства Амана он бежит, а от будущего, в котором он больше не дружинник лорда, а отец семейства. Книга, которая должна бы логично завершиться отплытием Хэлгона на Запад, обрывается раньше – и это в высшей степени выразительно: даже после эпизода с дочерью кузнеца в деревеньке Арчет, когда северный эльф уже понимает, от чего он бежит, понимает, что его бегство бесплодно, он всё равно уходит на восток. Не на Запад.

Только не надо думать, что человеку легко пасть жертвой времени. Им тоже тяжело: Ранвен, к которой на склоне лет вдруг вернулось искушение молодостью, Арагорну, едва надевшему кольцо Барахира, счастливому ощущением неразрывной связи со своей землёй… Хурину, встречающему смерть безумным весельем, потому что – а как иначе встречать полную неизвестность? Для Глорфиндэля посмертие – то, что можно обсуждать с другом во время полдника, а смерть – мгновение, которое не стоит пристального внимания. Но тогда почему Галадриэль переживает свой уход едва ли не мучительней людей? А Келеборн – так и вовсе не может пережить, продолжая цепляться за землю, которая уже перестала принадлежать ему.

Потому, может быть, что вместе со временем Ранвен уходит Ранвен, но остаются её многочисленные потомки (нелегко придётся Тинувиэль в финале «Гондору не нужен Король»: попробуй запомнить все имена!). Остаётся время людей. А вместе со временем Галадриэль уходит время эльфов.

Всех эльфов. И навсегда.

Осень

«По разные стороны» заканчиваются гибелью Белерианда, гибелью Первой эпохи. В конце «Холодной осенней земли» тучи оплакивают эльфов, не разбирая народов и заслуг, равно – уже ушедших и ещё остающихся. Стареющий Кирдан в «…молчали» грустит над забытыми реликвиями уходящих на Запад. Дунаданы в «Волчьих тропах» после гибели Арагорна теряют и Хэлгона.

Во «Властелине Колец» Исходу эльфов отведён финал. В «Эльфе среди людей» Исход начинается практически с первых строк, задолго до предупреждения Кирдана.

Для автора эта книга – отчётливо дань памяти, долг ушедшей молодости. Отсюда – стремление аккуратно подобрать старые, до сих пор не осуществлённые замыслы и одним томом завершить их. Отсюда же – не очень ловко замаскированное творческой ленью желание сохранить все свои прежние голоса, все мысли, все раны. Бесконечные споры героев – отголоски их юных ссор, своей безрассудной мощью раскалывавших мироздание. Вереницы сменяющих друг друга эльфийских имён, отмечающих сезоны их жизней: в последний раз они разворачиваются перед читателем, как веер, чтобы свернуться с сухим щелчком, с которым опавший лист падает на полотно из себе подобных.

Странная, даже неуклюжая композиция тома: «Эльф среди людей» – третья книга из цикла «Холодных камней Арнора», но «Холодные камни Арнора» же – центральный корпус текстов в ней. Ошибка, извинительная для студента младших курсов, но никак не для писателя с весомым стажем. А откровенная несамостоятельность претекстов тома, их едва ли не постыдная зависимость даже не от «Сильмариллиона», подозреваю, – от давних бесед фэндома по поводу сюжетов «Сильмариллиона»? Эта книга – слепок творческого пути своего автора: постепенного взросления, оформления, отделения от породившего его мира. И эта же книга – предложение пути, адресованное автором своим собратьям.

«Эльф среди людей» притворяется сборником. Разрозненными текстами, объединёнными (нарочито неискусно, как неискусен образ Хифлума, сотворённый Финголфином) сквозным героем. Который является героем не только этих текстов, ага. И который что здесь, что там усиленно уклоняется от статуса героя, притворяясь оруженосцем, разведчиком, подносчиком камней и хвороста, переводчиком с вороньего языка (прямо сказано, что – ненужным переводчиком).

Вот и «Эльф среди людей» притворяется случайной коллекцией текстов, словно бы ненароком оставленными в одном месте. В Гавани, вот именно. Перед Исходом, да.

Опять же: несколько раз на страницах этого тома (мы уже знаем, зачем) возникает образ лестнице-улицы. Не то лестницы в Серебристой Гавани, отдельные ступени которой складываются в улицу, ведущую к маяку – к свету. Не то улицы в Форносте, превращающейся в лестницу, по которой Арагорн вслед за Хэлгоном спускается во тьму прошлого – и поднимается к вершине, на которой – место вождя Арнора.

Так и сама книга: вроде бы предлагает отдельные шаги, но они складываются в длинный путь, который, как и положено, заведёт тебя незнамо куда. Вроде бы прочерчивает историю второй жизни простого эльфа – «третьего дружинника в пятом ряду», но эпизоды этой истории предлагают ему и тем, кто идёт с ним, наконец-то встретиться со временем лицом к лицу.

Безжалостное предложение, на мой взгляд. Предложение выбора между Исходом из Средиземья – и необратимым перерождением.

Хочешь остаться в этом мире – прими тот факт, что время эльфов в нём подошло к концу. Что с холодной осенней земли, на которой лежишь спутанной жертвой за грехи отцов, один путь – на ту сторону. Что осенний Аннуминас, прекрасней которого нет, – руина: в ней больше не жить. Что любимейший грозный Охотник, силой которого ты пытаешься удержать эту землю, покинул её – и живёт в осенних лесах.

Что этот мир стал для эльфов треснутым кувшином, из которого необратимо утекает смысл. Что он заслуживает тех, кто увидит его целым.

Враги

«Властелин Колец» объясняет Исход тем, что окончательная победа над Злом требует великой жертвы. Силы эльфов истощены многолетним противостоянием Морготу и его слугам, низвержение последнего означает конец и их служения Средиземью. Эпоха колоссальных битв завершается. Смысл жизни читающих в воде, воздухе и земле исчерпан.

В «Эльфе среди людей» несколько иные акценты. Земля Белерианда пропитана отголосками схваток с властелином Ангбанда и тем невольно поддерживает его силы. Искажение в душе Келегорма пугает Белега едва ли не более зверств орочьих отрядов.

Вспоминаем «Сильмариллион» дальше (нам же успокоительно задали его в качестве точки отсчёта такими нарочито несамостоятельными претекстами «Эльфа», а как же). Пока против Моргота выходит воинство нолдор, они обречены на поражение, а он – на торжество. Побеждают благостные певцы ваниар, в чьём сердце нет места войне.

И вновь несколько новых моментов. В «Сильмариллионе» Искажение нолдор объяснено их слепым следованием клятве Феанора. В «Белых стрелах» Кархид открывает прямо противоположное: клятва лишь воплотила в жизнь суть нолдор, дала видимость цели их безотчётному порыву. Ваниар победили, но их победа принесла гибель Белерианду и подала Саурону идею, чуть было не стоившую жизни оставшейся части Средиземья.

В «Волчьих тропах» Хэлгон формулирует этот принцип куда более внятно: «Чем сильнее мы бьем варгов, тем умнее они будут. <…>Могучими их сделаем мы, никаких волколаков уже не понадобится».

Как бы «Эльф среди людей» ни притворялся производным от «Сильмариллиона», у этих художественных миров разные законы. Там, где у Толкиена действует закон смирения и жертвы, у Альвдис подспудно, но неотвратимо звучит закон равновесия. А это значит: пока Дивный народ остаётся в Средиземье, в нём будут появляться Тёмные силы, которые смотрят на мир так же – в самую суть воды, воздуха и земли. Моргот захватил Сильмариллы, Саурон завладел Кольцами, на новую эльфийскую драгоценность, дерзающую заключить в себе суть мира, найдётся новый Враг. Эти враждующие стихии взаимно изматывают друг друга, до тех пор пока – великая красота и великий ужас – не уйдут из Средиземья одна за другой, оставляя его людям.

Отсюда – странные на первый взгляд сближения противоположностей, то объединяемых случайными деталями, то нечувствительно обращающихся друг в друга. Женщины Дориата трудятся над запасными тетивами для мужей, но точно такими же запасными тетивами Дирнаур велит связать принцев Дориата. Хэлгон учит Арагорна пробуждать песней ярость Оромэ против варгов – но это и станет причиной гибели вождя, переоценившего свои силы. В этот же сюжет возвращается Дирнаур, даже дважды. Одного из дунаданов, лишившихся семьи из-за нападения волколаков, Хэлгон прямо сравнивает с сородичем-смертником. Но ведь и варг, убивший Арагорна, мстит ему за разорённое логово, погружённый в безысходное серое отчаяние мёртвого заживо.

Третий раз Дирнаура вспомнит Келегорм, занимаясь всё той же жуткой работой по размыванию границ: участь умертвия едина для орков и эльдар, старый соратник, заживо сгоревший на погребальном костре своего лорда, может быть тем, кто едва не утащил его за собой в пещере Тирн-Гортада.

В этом лабиринте диковинных отражений веками блуждает Хэлгон – «огнеглазый». И если в «Некоронованном» его прозвище указывало прежде всего на прошлое – древнюю эпоху яростных битв, то в «Эльфе среди людей» та же хронология, обозначенная теми же именами, замыкается в кольцо. Древние битвы не закончены, они по-прежнему бушуют в сердце беспокойного нолдо, который путает Моргула с Морготом, Ангмар – с Ангбандом, объявляет целые народы и расы Искажением миропорядка и полагает, что врага нужно уничтожать вместе с его оружием, в том числе – потенциальным оружием. Неспроста холодные камни курганов Тирн-Гортада зовут его на финальную битву: с кем бы он ни сражался, он вновь и вновь оказывается лицом к лицу с самим собой.

Наши речи о Хэлгоне и его истории тоже замыкаются в кольцо. В потоке эльфийского безвременья мы ходим сквозь стены незримого города, вновь и вновь возвращаясь по своим же следам. Так и будет – до самого Исхода.

Утраты

Мне понятно, почему эта книга, впустившая своего автора в мир «Холодных камней», в итоге оказалась третьей в цикле. Понятно, почему её завершение так долго откладывалось – и так решительно случилось, нарушив попутно целый ряд законов художественной целостности. «Эльф среди людей» – это черта, разделяющая прошлое и будущее, рассечение мира на части, которые уже не могут быть единым целым.

Вся эта книга в конечном счёте – об утрате, вызванной ею боли и необходимости эту боль пережить. Об умении отпускать – или даже отсылать от себя прочь, если это единственный способ расстаться.

«Хэлгон, нет», – говорит Аранарт, отнимая у друга своих подрастающих сыновей – отнимая у эльфа будущее Арнора.

«Уходи!» – кричит Ранвен, отталкивая вместе с Хэлгоном счастье собственной молодости.

«Мой ответ: нет», – отказывается от эльфийских колец сам Хэлгон: они утратили силу – их время (время мифа) подошло к концу.

Герои «Эльфа среди людей» отпускают прошлое в гневе боя и долгих разговорах, письме, отправленном через заповедное море, и символе, высеченном на могиле ушедшего друга. Звучат поминальные песни, сбываются пророчества, страшные подарки выбрасываются в пропасть или запираются «в самом дальнем ларце». Камни теряют память, имена исчерпывают свой смысл. Эльфы уплывают на Запад.

Арагорн Второй, вопреки всем читательским ожиданиям так и не появляющийся на страницах «Эльфа среди людей», тщится сохранить прошлое: восстановить объединённое королевство, заново выстроить мост в Тарбаде, возродить Аннуминас. Может быть, в мире «Властелина Колец» ему и удалось бы задуманное, но в мире «Холодных камней» решать не ему. Решать тем, «для кого Север – не тонкий слой между вражьими силами и остатками мира Запада, для кого тысяча лет сокрытой жизни – не безвременье, для кого имена бродяг на “Ар-” – не мечта о грядущем, а самое что ни на есть настоящее».Хэлгон спешит на встречу с Глиором, чтобы закрыть свой последний долг: выпустить горящую стрелу по Форносту. По прошлому. И по себе.

Знаете что? В Мандосе действительно мягче.

ОГЛАВЛЕНИЕ

Предисловие автора

По разные стороны

Холодная осенняя земля

ХОЛОДНЫЕ КАМНИ АРНОРА

Пролог

ПЕРЕЗВОН СТРУН

Клинок из Ангмара

...молчали

Свадьба Аллуина

ВОЛЧЬИ ТРОПЫ

ТЕНЬ СВЕТЛОГО

Падение Амон-Сул

Мертвый против мертвецов

Белые стрелы

Серебристая Гавань

Звезда Феанора

Свой среди чужих, чужой среди своих. Л.Смеркович (Скади)

Время эльфов. Бремя эльфов. Т.Волоконская

Notes

[

←1

]

Все эпиграфы и поэтические вставки в этой повести – из песен Алькора (Светланы Никифоровой).

Content

Рутиэн Альвдис Н. Эльф среди людей