Игорь Александрович Малышев

Театральная сказка

© Малышев И., текст, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

© Iaroslava Daragan, RITUPARNO MAITY, Anastasiya Oleynik, ArtMari, LHF Graphics / Shutterstock.com

С благодарностью Юлии Селивановой, Павлу Крусанову, Елене Шубиной, Анне Золотарёвой, Нино Рота, Илье Мазо, группе «Полифония», «Muse», «Moby».

Пролог 1

Нашу историю мы, пожалуй, начнём с упоминания того факта, что весной 20… года в самом центре Москвы, в Репинском сквере, стали проходить одиночные пикеты. Пикетчики старались держаться друг от друга подальше, чтобы правоохранительные органы не заподозрили их в проведении массового мероприятия и никаких претензий к ним у полиции не возникало. Люди самых разных возрастов, политических взглядов, финансовой обеспеченности и культурного уровня держали в руках плакаты, призывающие полицию и спецслужбы немедленно найти и самым суровым образом покарать вандалов, нанёсших повреждения одной из статуй скульптурной группы, носящей название «Дети – жертвы пороков взрослых».

Если кто-то не видел этого памятника, хотя назвать это произведение искусства памятником можно весьма условно, я попробую описать его. Он представляет собой довольно большие, метров двух-трёх в высоту, чёрные фигуры тринадцати пороков (наркомания, проституция, воровство, алкоголизм, невежество, лжеучёность, равнодушие, пропаганда насилия, садизм, беспамятство, эксплуатация детского труда, нищета, война). Перед пороками (или правильнее будет назвать их демонами?) стоят двое отлитых из золотистого металла детей с завязанными глазами.

Причиной появления пикетов стало то, что накануне двое неизвестных попытались среди ночи отпилить аккумуляторными болгарками голову центральной фигуре скульптурной композиции – самой высокой и единственной, стоящей на возвышении, – равнодушию. По задумке скульптора Михаила Шемякина этот порок является отцом и матерью всех остальных пороков, поскольку они существуют исключительно благодаря ему.

Злоумышленники не успели закончить своё варварское дело, их спугнула охрана. Порок сохранил голову на плечах, а неизвестные, перемахнув через ограду сквера, скрылись в путанице строек, которыми всегда богата наша столица.

И вот теперь пикетчики стояли, кто дальше, а кто ближе к скульптурам, и держали в руках листки с надписями «Нет вандализму!», «Найти и наказать варваров!», «Не позволим резать по живому!», «Защитим московские памятники!» и так далее и тому подобное.

Подъехала команда Общественного Московского Телевидения. Достали камеры, подключили микрофоны.

– Скажите, почему вы пришли сюда? – спросила девушка-корреспондент с покрасневшим от мороза носиком.

– Потому что мы неравнодушные люди, – ответил мужчина с седой бородкой-эспаньолкой. – Мы пришли защитить Москву от отморозков, которым безразлична культура. Я не знаю, что им не нравится конкретно – этот памятник или, может, они питают персональную ненависть к Шемякину, но в любом случае это очень опасный симптом. Если подобные вещи не пресекать, мы скатимся в полную дикость…

– Так мы до состояния пещерных людей дойдём! – поддержала его широколицая красногубая женщина. – Безобразие! Мы требуем от полиции защитить нашу столицу от дикарей.

– И ещё, – добавил мужчина с эспаньолкой, указывая пальцем в камеру. – Мы собираемся дежурить здесь круглосуточно, и никаких актов вандализма здесь больше не произойдёт, это мы гарантируем. А что касается преступников… Они будут наказаны в самое ближайшее время, и я знаю это совершенно точно. Больше мне нечего вам сказать.

Пролог 2

– Идея!

– Хвастайся.

Ветка – темноволосая, подвижная одиннадцатилетняя девочка, похожая на зверька, вроде горностая или ласки, хлопнула в ладоши и горячо зашептала:

– Почему мы до сих пор не попытались открыть…

– Дверь, которая ведёт на сцену! – перебил её Мыш, худощавый подросток с длинной чёлкой, ровесник Ветки.

– Именно! – сверкнула глазами девочка. – Служебную.

Мыш спрыгнул с подоконника и отправился в комнату, где стоял сундук, заполненный ключами самых разных форм и размеров.

Вдвоём они загрузили четыре тяжеленные сумки, спотыкаясь, принесли их к закрытой двери, ведущей за кулисы.

Главный вход в зрительный зал Альберт, режиссёр, после каждого спектакля аккуратно закрывал изнутри доской, вставляя её во вбитые в косяки скобы. Единственной дверью туда, которая открывалась снаружи, была вот эта, что вела на сцену. Небольшая, но мощная, крепко сбитая, со вспузырившейся многослойной краской, она монолитом отделяла коридор от сцены и тёмного зала.

Один за другим Мыш принялся перебирать ключи, пробуя провернуть их в широком сквозном отверстии древнего сувальдного[1] замка. Мальчик хмурился и вздыхал, стоя коленками на жёстком вытертом паркете.

Влево от двери уходил коридор, на стенах которого висели портреты актёров – детей и взрослых, игравших когда-то в Театре Юного Зрителя. Одни портреты были большими, словно оконные рамы, другие чуть крупнее почтовой открытки. Справа от Мыша располагалась стена, заклеенная вырезками из театральных газет, за его спиной уходили вверх и в полумрак десяток ступеней, укрытых полысевшей ковровой дорожкой.

В коридоре под потолком, то разгораясь, то ослабевая, светили лампочки. Электричество в театре вело себя непредсказуемо. Лампочки то и дело вспыхивали, заливая пространство ярким, почти обжигающим глаза светом, но по большей части трудились вполнакала. Ветка сидела рядом с Мышом и сонно следила за его манипуляциями.

– Боюсь, это надолго, – сказала она, зевая.

Девочка принесла из гримёрки груду реквизитной одежды, улеглась.

– Жёстко на голом полу сидеть, – пояснила она.

Мыш положил под коленки ветхий зипун[2] и вернулся к замочной скважине. Глухо и глубоко, словно бы из-под воды, донеслись три удара из часовой комнаты.

– Три часа ночи, – вздохнув, сказал Мыш. – Разгар «собачьей вахты».

Рядом сопела и видела первый сон Ветка. Пальцы её чуть вздрагивали, глаза двигались под веками. Мыш укрыл её шкурой непонятного зверя.

Из широкой щели под дверью потянуло сыростью, какая бывает в лесу после дождя или возле большой воды.

Мыш принюхался, повернулся к Ветке, намереваясь спросить, чувствует ли она запах, но не решился будить её.

Он приблизил лицо к похожему на птицу отверстию замка и всмотрелся в темноту.

Лучше всего можно подготовить глаза к темноте, если закрыть их. Он зажмурился, сосредоточился на слухе.

Было так тихо, что он слышал, как звенят вольфрамовые нити в лампочках.

С той стороны двери послышался едва различимый шорох. Потом ещё один, донельзя тихий, словно две божьих коровки соприкоснулись лапками.

Мыш перестал дышать и приложил ухо к замку. Тишина. И вдруг, что-то тонко и ощутимо дотронулось до него. Он едва не вскрикнул и отпрянул. Из замочной скважины торчала белая травинка. Или, быть может, нитка, толстый волос? Послышался приглушённый рык, а потом ворчание крупного зверя. Совсем рядом, прямо за дверью. Мыш внезапно понял, что это не травинка, не нитка и не волосок, а ус какого-то крупного хищника – тигра, льва, рыси…

Мальчик оторопел. В жизни он успел повидать всякое, но ничего более пугающего с ним ещё не происходило.

– Рысь? – подумал он. – Что за бред? Откуда ей взяться? Может, из зоопарка сбежала? Но тогда как она попала в запертый зрительный зал?

В широкую щель меж полом и дверью с трудом протиснулся край огромной кошачьей лапы, серо-рыжей, с чёрными пятнами и мощными, как крючья, жёлто-янтарными когтями.

Мыш схватил непослушной рукой плечо спящей девочки.

Та подняла голову и, разлепив глаза, успела увидеть, как звериная лапа, скрежетнув когтями по паркету, исчезла под дверью.

На истёртых планках паркета белели царапины. Изнутри зала раздалось глухое рычание, и всё стихло.

Мыш осторожно взял с пола щепку, вывернутую когтями неведомого гостя, и непонимающе посмотрел на Ветку.

Первая встреча

Альберт шёл за ним уже полчаса. Он всё понял о нём, едва лишь увидел в толпе у Курского вокзала. Теперь просто хотел убедиться.

Остекленевший взгляд. Движения, как у сломанной куклы. Одежда хорошая, брендовая, но мятая и потасканная. На лице грязные разводы, под ногтями чёрные полумесяцы.

Мальчик, прихрамывая, шагал сквозь толпу. И хромал он не потому, что у него что-то болело. Скорее потому, что в жизни его случилось нечто такое, что перемололо его, а потом собрало заново. Но при сборке какие-то детали были то ли не туда поставлены, то ли безнадёжно утеряны, и оттого вся анатомия мальчика больше походила на небрежно сколоченную конструкцию, плохо приспособленную и для ходьбы, и для жизни вообще.

Люди задевали его, врезались, на ходу извинялись и бежали дальше. А он шёл с глазами пустыми, похожими на пробки от хрустальных графинов. И, странное дело, люди не спешили занять тот коридор в толпе, который оставался после него. Будто боялись испачкаться или прикоснуться к чему-то чужеродному.

Мальчик направлялся в сторону Яузы. Альберт двигался следом, то теряя, то находя его в потоке торопящихся москвичей, их сумок, рюкзаков, чемоданов на колёсиках…

И вот когда Альберт в очередной раз потерял его, а потом отыскал заново, оказалось, что мальчик пересекает Садовое кольцо.

– Чёртов ребёнок! – выругался вполголоса Альберт.

Был полдень, яркий, осенний, чуть морозный. На асфальте виднелись островки льда. Машины бежали резво, словно радуясь солнцу, морозу, своей силе и скорости.

Мальчик пересекал шоссе, раз за разом каким-то чудом успевая прошмыгнуть в зазоры между машинами. Альберт застыл на бордюре. Все качалось перед его глазами. В ушах заранее стоял звон разбитых стёкол, автомобильные гудки и крики, которые, он был уверен, сейчас последуют. Но ничего страшного не произошло. Ребёнок пересёк одну полосу, другую. Постоял на двойной сплошной и, все той же разболтанной сломанной походкой, продолжил движение в гуще металлических зверей, каждый из которых мог одним движением убить его.

Альберт зажмурился и когда снова открыл глаза, мальчик уже шагал по другой стороне Земляного Вала. Режиссёр кинулся к ближайшему подземному переходу…

Он был почти уверен, что больше не отыщет мальчика, но глупое упрямство заставляло его, грузного, краснолицего, похожего в расхлябанных ботинках и широкополом плаще на черепаху Тортиллу в исполнении Рины Зелёной, торопиться изо всех сил. Зонт с ручкой-крючком, который он держал под мышкой, цеплял прохожих.

– Осторожнее нельзя? – неслись ему вслед недовольные возгласы.

– Идите к псам, – не оборачиваясь, цедил он сквозь зубы.

Альберт бежал и высматривал мальчика.

Набережная Яузы пустовала. Рядом нёсся плотный поток машин, но тротуар вдоль реки был совершенно безлюден. Ребёнок, балансируя, стоял на тумбе над рекой и смотрел на противоположный берег, будто высматривая что-то, хотя там виднелись лишь всё те же скучные дома и вереницы блестящих машин.

Яуза несла палые листья, похожие на ладони машущих из-под воды детей.

Альберт медленно подошёл к нему. Встал за спиной. Смотреть на ребёнка было тяжело из-за бьющего в глаза солнца. Он казался со всех сторон пронзённым солнечными лучами, словно святой Себастьян – стрелами.

– Парень! – задыхаясь, хрипло позвал Альберт и приставил руку ко лбу, защищаясь от солнца.

Тот вздрогнул, покачнулся.

Для себя Альберт уже решил, что, если ребёнок бросится в реку, он последует за ним и попытается спасти, хотя и плохо представлял себе, как сможет это сделать. Человеком он был довольно сильным, но пловцом никудышным. Да и вообще всё, связанное с движением, а особенно с быстрым движением, давалось ему с трудом. На всякий случай он снял плащ, кинул на газон рядом с собой. Туда же положил зонт.

– Мальчик… Ты… Послушай… – повторил он, пытаясь успокоить колотящееся сердце. – Я твой друг. Не бойся меня, пожалуйста.

В горле у него клокотало, тембр, как он сам понимал, был не очень располагающий, но делать было нечего.

Ребёнок не поворачивался и не отзывался.

– Знаешь… Я режиссёр. У меня есть свой театр, – сказал Альберт, растягивая слова. – Давай, я расскажу тебе о нём. Ты пока там постой, а я расскажу. Да, у меня свой театр, самый настоящий. С окнами на Кремль, представляешь?…

Он говорил медленно, долго, зная, что главное – не останавливаться, и оборвал свой монолог только тогда, когда ребёнок повернулся к нему и сказал:

– Хорошо, я согласен играть в вашем театре.

Альберт кивнул, выдохнул и опустился на плащ.

Мальчик спрыгнул с тумбы.

– Отлично. Ты не пожалеешь, – заверил режиссёр, глядя на него глазами печального мопса.

Когда, отдуваясь и копошась, Альберт принялся подниматься, мальчик подал ему руку, помогая встать.

– Как тебя зовут? – спросил режиссёр, вытирая платком пот с лица.

– Мышкин.

Мальчик откинул с лица длинную русую чёлку.

– Что, вот прямо так и зовут, Мышкин?

– Ещё Мышом называют.

– Хорошая фамилия. Достоевскому бы понравилась, – пошутил Альберт.

– Я читал «Идиота».

Режиссёр рыкнул, прочищая горло, и с удивлением посмотрел на своего спутника. Тот шёл, сосредоточенно глядя перед собой, и даже походка его изменилась, стала собранней, прямее.

– Да ты вундеркинд, я смотрю. И что, он тебе понравился? «Идиот», я имею в виду.

– Трудный текст, – серьёзно ответил тот. – Но скорее да, понравился.

Альберт хотел бы услышать ещё что-нибудь, но собеседник молчал. Мальчика сложно было назвать общительным. «Какой он… Застёгнутый на все пуговицы».

Режиссёр похлопал себя по карманам, достал трубку, закурил.

– Не возражаешь? – спросил он Мыша, но скорее для проформы.

Тот качнул головой:

– Нет. У меня отец курил.

– А где ты живёшь, если не секрет? – спросил Альберт, делая короткие тяги и раскуривая трубку.

– Неважно, – ответил мальчик. – Я больше не вернусь туда, что бы ни случилось.

– Куда, к отцу? Ты сбежал из дому? – почти уважительно протянул режиссёр.

Мальчик некоторое время отмалчивался, потом медленно выговорил:

– Давайте договоримся, что это был последний личный вопрос, который вы мне задали.

– Как скажешь, – усмехаясь, согласился Альберт. – Не подумай чего… Я просто хотел узнать, будешь ли ты приходить на спектакли и репетиции из дома или же станешь жить в театре.

– А я могу жить в вашем театре?

В голосе ребёнка впервые послышалась какая-то эмоция. Это была растерянность и неверие в свалившееся счастье.

– Можешь. Правда, там нет кровати, но мы что-нибудь придумаем.

Мыш засунул руки поглубже в карманы и, не отрывая взгляда от дороги, сказал:

– Меня это устраивает.

После чего снова «застегнулся».

Альберт кивнул.

– Вон там метро, – указал он. – Поворачиваем.

– Я без денег, – коротко бросил мальчик.

– Ничего. У меня есть карта. Вот, «Тройка». Там ещё с десяток поездок.

– Нет. Не хочу быть вам обузой.

– Можешь не переживать, одна поездка на метро меня не разорит.

– До какой станции нам ехать?

– До «Площади Революции», но можно и до «Александровского сада».

– «Площадь Революции» – красивое название… – мальчик задумался, формулируя. – Многослойное.

Альберт поглядел на ребёнка почти с гордостью: «Точно вундеркинд».

– Но всё-таки давайте пройдёмся пешком, – настоял Мыш, кутаясь в шкиперское пальтецо.

«С характером», – отметил Альберт.

От Яузы они двинулись по Садовому кольцу в сторону Таганки. Альберт ничего не говорил, ему было интересно, сколько сможет молчать этот мальчик. Оказалось, что молчать мальчик может довольно долго.

– Какой спектакль будем ставить? – спросил Мыш минут через двадцать, когда они шли по Большому Краснохолмскому мосту через Москву-реку.

– «Ганц и Гретель».

– Это же сказка для малышей!

– Ну, во-первых, у нас Театр Юного Зрителя. А во-вторых, чтоб я больше этого не слышал – «сказка для малышей»… Это спектакль для всех возрастов. Его одинаково интересно смотреть и взрослым, и детям. Что б ты знал, дело вообще не в том, какую пьесу ты играешь – взрослую, детскую, а в том, как ты играешь. В искусстве, в любом, «как» всегда важнее «что».

Он помолчал, изучая пуговицы на своём размахаистом одеянии, и добавил:

– Хотя, если разобраться, дело даже и не в этом. Тебе предстоит многое узнать. Что-то я смогу объяснить, а в чём-то тебе придётся разобраться самому, без моей помощи…

На Якиманке Альберт почувствовал, как ноют его не привыкшие к длинным прогулкам ноги.

– Может, всё-таки на метро? – снова предложил он, но увидев упрямство в глазах мальчика, не стал настаивать.

В районе Болотной набережной он решительно заявил:

– Всё. Антракт. Давай присядем, иначе я без ног останусь.

Слева от них лежал Репинский сквер.

– Да пошло оно всё к псам…

Режиссёр, не церемонясь, переступил через крошечную оградку и прямо по газону пошёл к ближайшей лавке.

– Оххх… – с наслаждением вытянул он короткие ноги и откинулся на спинку.

Искоса взглянув на мальчика, достал обтянутую кожей фляжку и, не спрашивая на этот раз позволения, сделал глоток.

Сквозь редеющую жёлтую листву кустов и деревьев виднелись тёмные скульптуры.

– Это памятник. Называется «Дети – жертвы пороков взрослых», – пояснил Альберт, заметив, что мальчик пристально смотрит в ту сторону. – Фигуры пороков – «Наркомания», «Воровство», «Садизм», «Проституция», другие… Всего тринадцать штук. Я слышал, – в голосе его послышалось сомнение, – некоторые приходят туда молиться тому пороку, которому служат. Воры, проститутки, нищие… Представляешь? И это не единственное такое место в Москве. Я недавно был на Ваганьковском кладбище и занесло меня к могиле, хотя правильнее сказать, к кенотафу – ложной могиле, Соньки Золотой Ручки. Так там весь памятник исписан! «Соня, научи, как жить», «Соня, научи воровать»… Невероятно. Я глазам своим не поверил… Сколько идиотов на свете.

– Никогда там не был, – оборвал его Мыш.

– Ты вообще москвич? – осторожно спросил режиссёр, сгибая и разгибая гудящие ноги.

– Москвич, – коротко ответил ребёнок. – Но я просил не задавать личных вопросов.

– Ладно, ладно. Как скажешь, – охотно согласился Альберт. – Ну что, пойдём? Тут недалеко осталось.

Знакомство с театром

Они остановились перед небольшой, очень старой дверью дома на Раушской набережной. Невдалеке виднелся похожий на стоящего на четырёх мощных лапах ящера Большой Москворецкий мост. За ним вставал Кремль со звёздами на башнях, вишнёво отсвечивающими в лучах солнца.

Донёсся звон – били куранты.

Альберт сунул руку в карман бежевого, запачканного землёй и травой плаща, достал большой кованый ключ с резной бородкой и хитрой узорчатой ручкой. Вставил в замок и, хмурясь, стал пытаться открыть дверь.

– Вечно тут проблемы, – пробурчал он.

Прямо над головой режиссёра на прочной цепи висел фонарь, выкованный, как и ключ, мощно и узорчато.

Справа от входа висел старинный почтовый ящик с двуглавым орлом, рядом виднелось полукруглое, наглухо закрытое фанерой окошко.

– Касса, – пояснил Альберт. – Я тут продаю билеты.

По другую сторону от двери Мыш увидел застеклённую изрядно выгоревшую афишу: «Ганц и Гретель. Спектакль, переживший века. Для взрослых и детей. Сегодня и всегда». В кармане с датой и временем виднелась бумажка с надписью «Спектакли временно отменяются».

Поверх афиши висело объявление. «Требуются актёры. Мальчик и девочка 10–12 лет. Стучите в дверь. Громко».

– Мальчика надо будет вычеркнуть, – заметил Альберт.

– А если я вам не подойду? – хмуро спросил Мыш. – Такое ведь может быть?

– Тогда я тебе оторву голову и выброшу в Москву-реку. Шутка. Должен подойти.

Замок наконец поддался, и тяжёлая дверь на удивление легко и бесшумно распахнулась. За ней обнаружился небольшой, но довольно уютный вестибюль с каменными колоннами. Стены вестибюля украшали фотографии и старые афиши в рамах.

– Так, смотри, это вход в зал, – режиссёр указал на широкие, покрытые резьбой двери. – Обычно он будет закрыт. Я открываю его только перед спектаклями.

Они повернули направо.

– Там у нас гардероб, там лестница на балкон, – Альберт по-хозяйски уверенно кивнул в разные стороны. – Зал у нас маленький, всего на сто мест, но очень классный. Я потом покажу его. Тебе понравится, будь уверен.

Они прошли коридорами, на стенах которых висели портреты, афиши, маски: и совершенно жуткие, шаманские, и вполне симпатичные, с венецианских карнавалов и маскарадов времён Екатерины Второй.

– За этой стеной зрительный зал, – Альберт мимоходом тронул стену слева от себя. – Эта дверь ведёт на сцену, за кулисы. «Служебная», как я её называю. Она только для актёров. Обычно тоже закрыта. Я открываю её перед репетициями, ну и спектаклями, само собой.

По стенам к выключателям и по потолку к лампам тянулись перевитые провода, насаженные на фарфоровые шишечки. Выглядело всё таким старым, словно сделано было как минимум лет сто назад.

– Скажите, а кто эти люди? – указал Мыш на портреты.

– Работники театра, режиссёры, актёры…

– А я тоже тут буду висеть? – поинтересовался Мыш. – Если подойду, конечно.

– Ты подойдёшь.

От служебного входа они повернули направо, поднялись на полтора десятка ступеней и зашагали по новым коридорам. Повернули раз, потом другой.

– Здесь можно заблудиться, – коротко отметил мальчик.

– Ничего, привыкнешь. На первых порах можешь носить в кармане хлебные крошки.

По дороге им встретилось множество крепко и, похоже, давно запертых дверей самых удивительных форм и размеров.

Одни были настолько маленькие, что войти туда могла разве что кошка. Попадались большие, под потолок, а он тут был немаленький, метра три или четыре в высоту. Были двери, крест-накрест заколоченные, с замочной скважиной, забитой деревянным штырём. Имелись кривые, с косяками, наклонёнными под изрядным углом к полу.

– Ты прав, театр очень сложно устроен, – пояснял на ходу Альберт. – Даже я не уверен, вполне ли знаю его. А я, заметь, всю жизнь тут провёл. Дело в том, что в течение многих веков к нашему зданию пристраивались другие дома. Их покупали владельцы театра, пробивали в стенах новые двери, строили новые стены и перегородки, и это невероятно запутало план здания. Тут есть бывшие лабазы, конюшни и даже тюрьма, тоже бывшая, конечно. Есть подвалы – совершенно великолепные, выходы на крышу…

– А это наша часовая… – Альберт ввёл его в небольшую, но очень высокую комнату. – Здесь ты и будешь жить.

Вид комнаты был настолько необычен, что заслуживает отдельного описания.

Три из четырёх стен до самого потолка, а он находился метрах в семи над полом, были заняты книжными полками. В одной из стен, правой, если смотреть от входа, почти под самым потолком виднелось обрамлённое книжными полками широкое окно, сквозь которое проникало достаточно света, чтобы можно было не зажигать электричества. Справа, возле самого входа, стояло пианино с истёртыми углами и потрескавшимся лаком.

– Зато звук у него почти идеальный, – с гордостью произнёс Альберт. – Вот, послушай.

Он открыл крышку, легко пробежался по клавишам.

– Мм, каково? Как раз вчера настройщик приходил. Долго восторгался. Прекрасная работа, – добавил он, и Мыш не понял, относится это к настройщику или же к инструменту.

Сразу за пианино стоял на мощных львиных лапах столик-бюро, со множеством выдвижных ящичков и надстроечек.

– Знающие люди говорят, век семнадцатый-восемнадцатый.

За столиком возвышалась доходящая чуть не до самого окна античная мраморная статуя. Голову бога (а это, судя по всему, был бог) украшал венок из виноградных листьев, плечи укрывала шкура с когтистыми лапами, в руках он держал чашу и тучную гроздь винограда.

– Вот, Мыш, смотри. Это Дионис, наш покровитель. Бог театра, а также… – он сделал многозначительную паузу и продолжил: – Вина и безумия. Да…

Мальчик вгляделся в красивое тонкое лицо статуи. Казалось, по нему пробегают искры, точно по снегу в солнечный день.

Стену против входа занавешивала ткань, падающая с потолка на пол тяжёлыми плавными волнами.

– Знаешь, что это? – спросил Альберт.

– Гардина?

Режиссёр засмеялся.

– Ха-ха, гардина. Ну, в каком-то смысле, да. Многослойная ткань, шёлк, шерсть… Но дело не в ткани. Перед тобой первый занавес МХАТа. Самый первый. Его заказал в ткацких мастерских Ключникова сам Немирович-Данченко! Настоящее сокровище. Прикоснись к истории театра.

Мальчик тронул ткань.

Позади них раздался мелодичный металлический перезвон. Это случилось так неожиданно, что Мыш вздрогнул.

– Часы, – пояснил режиссёр, будто в этом имелась какая-то нужда.

Часы были напольные, огромные, ростом с два Мыша и полтора Альберта, с качающимся грузно, словно с волны на волну, латунным маятником.

Тёмное дерево сливалось с застоявшейся в углу тенью, оставляя видимыми только циферблат и маятник.

– Из-за них эту комнату называют «часовой», – сказал режиссёр.

– А где я буду спать? – спросил мальчик.

– Ах да, точно. Чуть было не забыл, – спохватился Альберт.

Он подошёл к занавесу и приподнял его, приглашая мальчика.

С этой стороны ткани не было ничего нового – всё те же полки с книгами. Но ещё тут находилось окно – полукруглое, с обширным, по причине невероятной толщины здешних стен, подоконником, на котором лежал свёрнутый роликом матрас, лоскутное одеяло и пара цветастых подушек.

– Я буду спать на подоконнике? – изумлённо спросил мальчик.

– А что, разве плохо? – с торжеством спросил Альберт. – Места, надеюсь, хватит?

– Да тут пятерых таких, как я, уложить можно, – улыбнувшись первый раз за время их знакомства, сказал мальчик.

Мыш забрался на подоконник, посмотрел на улицу. Вдали сияли на солнце рубины кремлёвских звёзд, прямо под окном двигалась пёстрая лента автомобильного потока и текли воды Москвы-реки.

Внизу виднелся висящий на консоли над входом фонарь, и ветер слегка раскачивал его. Доносился еле слышный скрип.

– Что, нравится? – спросил Альберт.

– Конечно! – ответил Мыш, сдерживая восторг.

Он слез с подоконника, немного стесняясь, обернулся мхатовским занавесом и крутанулся вместе с ним.

– Это же сказка, – тихо сказал, – мечта.

Вытащил из кармана блокнот, сунул под подушку.

– Мне иногда снятся стихи, – пояснил он, заметив вопросительный взгляд Альберта. – Надо иметь под рукой бумагу и ручку, чтобы успеть записать. Они быстро забываются.

– Пиши, пиши… – пожал плечами Альберт.

Если у вас нету кошки

(стихотворение, записанное Мышом во время первой ночи в театре)

Жалко, что нет кошки,

А то бы легла у руки,

Нюхала пальцы,

Мурлыкала, будто стихи

Читала. Или гадала,

Читая линии руки.

Интересно, любят ли кошки

Стихи?

Жалко, что нет кошки,

Уткнулась бы носом в плечо.

Так хорошо бы стало,

Так горячо.

Чёрным ли носом, розовым,

Всё равно.

Тепло и от чёрного носа,

И от ро-зо-во-го.

Ветка

Мыш проснулся среди ночи от назойливого ритмичного шума. Тихого, скорее даже не слышимого, а вибрацией передающегося через стены.

Он открыл глаза, сел, посмотрел в окно. Через свет фонаря пунктиром летел мелкий дождь. От перекрестья рамы на мхатовский занавес ложилась косая тень. Рябила вода Москвы-реки, словно осыпанная рыбьей чешуёй. Судя по отсутствию звуков машин, то была самая глухая пора ночи.

Мыш зевнул, недоумевая, почему проснулся, и тут звук-вибрация донёсся снова.

Мальчик посмотрел вниз, силясь разглядеть, кто стучит, но наружный подоконник загораживал обзор. Неизвестный гость, похоже, стоял вплотную к двери.

Идти через лабиринт коридоров было страшновато. Слабый свет телефонного фонарика терялся под высокими потолками, не в силах толком осветить путь. Да вдобавок ещё эти лестницы, углы, повороты…

Мыш, как был, в одних трусах, шлёпая босыми ногами, брёл по лабиринту театра, не вполне понимая, почему он вообще решил открыть кому-то дверь среди ночи.

– Может, это бомж или наркоман какой-нибудь стучит? – шептал в голове голос осторожности. – А то ещё хуже: садист или убийца?

Но мальчик не слушал его и шагал, чувствуя, как леденеют ноги, и ругая себя, что спросонья не сообразил надеть тапки.

Мыш остановился перед дверью, снял с гвоздя тяжёлый холодный ключ, замер, прислушиваясь к тишине.

Из часовой послышались приглушённые расстоянием удары.

– Четыре, – машинально сосчитал мальчик и, собравшись с духом, громко спросил: – Кто там?

– Я по объявлению, – донёсся звонкий голос. – У вас тут на афише написано…

Мыш вставил ключ в замок.

Он открывал дверь в первый раз, ключ никак не хотел поворачиваться, упрямо застряв на середине хода. Мыш дёргал его то в одну, то в другую сторону, ничего не помогало.

Прошла минута, другая. Ключ делал пол-оборота и никак не желал идти дальше.

– Я могу чем-то помочь отсюда? – спросили с той стороны.

– Да чем же? – досадливо отозвался Мыш, обтёр вспотевшие ладони о трусы и снова принялся за дело.

Когда у него устали руки, он опустился на лежащую у двери ковровую дорожку и вытянулся. В голове было пусто. Прошло какое-то время, из часовой снова донеслись вибрирующие звуки ударов, Мыш вскочил, вцепился в хвост ключа, и тот как ни в чём не бывало легко провернулся в скважине.

За дверью стояла девочка, по виду ровесница Мыша, со слипшимися от дождя, закрывающими скулы волосами. Она обнимала себя за плечи и, словно цапля, поджимала одну, очевидно замёрзшую особенно сильно, ногу. Текущие по её кожаной куртке капли напитались светом от фонаря, и казались живым золотом.

– Привет! – сказали они одновременно и замерли, глядя друг на друга.

– Можно мне войти?… Заходи!.. – снова вместе произнесли они.

Мыш отошёл в сторону, открывая вход.

Дверь мягко закрылась, отгородив детей от ледяного сеющего дождя. Мыш посветил фонариком на девочку. В тепле ей, казалось, стало ещё холоднее. Она крепче стиснула себя за плечи. Потом оглядела стоящего перед ней в одних трусах Мыша и спросила, неожиданно улыбнувшись:

– Ты чего так легко оделся, не замёрзнешь?

Он смутился, но не показал вида и кивнул:

– Пойдём.

Она шагала за ним, с интересом оглядываясь по сторонам. В высоких ботинках её чавкало.

Мыш привёл девочку к ванной комнате, открыл дверь, пустил в ванну струю горячей, задышавшей паром воды.

– Это тебе сейчас нужнее всего… Спасибо… – одновременно проговорили они.

И, смущаясь от необходимости быть взрослыми в свои невеликие годы, отвели глаза.

– Вот полотенце. А я пойду поищу для тебя сухую одежду в реквизите, – чуть хмурясь от серьёзности, сказал Мыш.

– Не надо, я сейчас согреюсь, а потом мне и мокрая сойдёт.

– Не сойдёт, – твёрдо заявил Мыш и вышел из ванной.

Забывшись, по привычке закрыл дверь на защёлку с внешней стороны, смутился, открыл защёлку и почти в панике убежал в реквизиторскую.

Там он набрал женских тряпок и ушёл в часовую ждать возвращения внезапной гостьи.

Потом, опомнившись, прибежал обратно, сел на ступеньке рядом с ванной комнатой и, обхватив колени, принялся размышлять о девочке, которая пять минут назад стояла под дождём на улице, а теперь отогревалась в ванной.

У неё русые волосы, вспомнил он. Мокрые, в свете фонаря они выглядели почти чёрными. Лицо ухоженное, но бледное, на подбородке ямочка. На левой щеке шрам, похожий на звезду. Куртка-косуха, он сам всегда такую хотел, истёртая, в белых царапинах, будто в шрамах.

Девочка в ванной распевала:

Летели качели без пассажира.

Без постороннего усилия,

Сами по себе.

Мыш знал эту песню.

Шум воды стих, послышалось шлёпанье босых ног по кафелю. Мальчик подскочил, запаниковав, пошёл отчего-то в сторону часовой, потом опомнился, вернулся, снова сел на ступеньку и крикнул:

– Я принёс сухую одежду!

– Спасибо.

Дверь приоткрылась. Мыш просунул внутрь кучу тряпок.

– Выбери, что подойдёт.

– Океюшки, – донёсся весёлый голос.

Послышался шорох ткани.

– Меня Веткой зовут, – мелодично, словно бы продолжая напевать, произнесла девочка.

– А я Мыш.

– Странное имя.

– Нормальное.

– Ну, Мыш так Мыш, – легко согласилась она. – А взрослых тут нет?

– Утром Альберт придёт.

– Это кто?

– Режиссёр. А также осветитель, билетёр, администратор и кто угодно.

– И больше никаких взрослых?

– Нет. Ни взрослых, ни детей.

– Ну и как он, Альберт?

– В смысле?

– Человек какой?

– А, нормальный.

– Как думаешь, возьмёт он меня в ваш театр?

– Это ему решать. Но почему бы и нет?

Ветка вышла из ванной в белой греческой тунике, доходившей ей до щиколоток. В руках у неё была куча мокрой одежды и тяжёлые отсыревшие ботинки.

– Как мне, нормально? – спросила она, крутанувшись, так что полог туники взлетел выше колен.

– Нормально. Свет выключи, – борясь со смущением, ответил Мыш.

Ветка повернула вертушок древнего выключателя, раздался громкий щелчок.

– Теперь я напою тебя чаем, – сказал Мыш, поднимаясь по ступенькам и освещая путь фонариком в телефоне. – Ты любишь зелёный или чёрный?

– Сегодня я люблю горячий, – сообщила девочка. – Максимально горячий.

– Это будет нетрудно.

В часовой он усадил её на стул, включил чайник. Сам взгромоздился на крышку пианино, пытаясь выглядеть сильным и уверенным в себе.

Пока чайник закипал, Мыш пытался не очень умело шутить, а девочка хохотала, открыто и совсем не стесняясь незнакомой обстановки. Мыша это ободряло, он шутил снова и всё более и более охотно, девочка снова смеялась.

«Что-то я сам на себя не похож», – подумал мальчик.

Чайник щёлкнул. Мыш разлил кипяток по чашкам…

Театральные будни

Начались репетиции.

– Вы, конечно, можете иметь собственное мнение, но я не уверен, что «Ганц и Гретель» – кассовый проект, – высказал Мыш Альберту.

– Так. Давай сразу расставим точки над «i». Режиссёр тут я, и только я определяю, что кассовый проект, а что нет. А если по существу, то исключительно от вас зависит, будет ли проект кассовым. И ни от кого другого, – режиссёр направил на мальчика указательный палец.

– А какие-то ещё спектакли предполагаются?

– Нет. Мы будем играть «Ганца и Гретель» два раза в неделю.

– Что? – удивился Мыш. – Один спектакль два раза в неделю?

– Именно. Он идёт в нашем театре более двухсот лет. Почему сейчас должно что-то измениться?

– Больше двухсот? – осторожно проговаривая слова, произнёс Мыш и оторопело поглядел на Ветку.

– То есть начинали играть этот спектакль ещё… – она быстро посчитала в уме, – при крепостном праве?

– Так точно. Крепостные актёры графа Шереметева Николая Петровича.

Альберт усмехнулся и сказал:

– Что это у вас так лица вытянулись? Можно подумать, что речь идёт о временах как минимум Древней Греции.

– Ну, на самом деле, для человека события двухсотлетней и двухтысячелетней давности не сильно-то и отличаются, – заметила Ветка.

Альберт неопределённо покачал головой.

– Тут ты, конечно, права. Но, как бы то ни было, театру действительно более двухсот лет. И мои предки уже целых два века связаны с ним самым тесным образом. Играли, режиссировали, шили одежду, рисовали декорации…

Ветка посмотрела на Мыша, потом на Альберта, словно не уверенная, стоит ли задавать свой вопрос.

– А вы, только извините ради бога, если глупость спрашиваю…

– Ничего, валяй.

– Вы от кого свою родословную ведёте? От крепостных или от Шереметевых?

Разговор происходил в часовой. Альберт, слегка играя на публику, сел за пианино, взял несколько элегических аккордов, должно быть, начало какого-то романса. Достал из кармана фляжку, сделал глоток. Прислушался, как течёт коньяк по горлу, произнёс:

– Родословную, девочка, я веду и от тех, и от других. Так бывает… Актрисы юны, красивы, пластичны, а перед таким сочетанием не могут устоять ни графы, ни князья, ни цари. Вы знаете, что Николай Петрович Шереметев был женат на своей бывшей крепостной? Да-да, на Прасковье Ивановне Ковалёвой-Жемчуговой, актрисе театра.

– Так вы граф?

Альберт усмехнулся, приподнял невидимую шляпу.

– К вашим услугам. Впрочем, хватит истории. Наша задача – поставить, или, если хотите, восстановить спектакль «Ганц и Гретель». Первая репетиция завтра в восемь утра. Попрошу без опозданий. И, кстати, ко мне можно обращаться на «ты».

Он натянул плащ, водрузил на лысеющую голову шляпу с широкими обвисшими полями. Мыш и Ветка проводили его до дверей.

– Скажите… Скажи, Альберт, а что случилось с предыдущими актёрами? – спросил Мыш перед тем, как закрыть за режиссёром дверь. – Ну, с теми, что были до нас?

– Что стало? – с неожиданной резкостью в голосе переспросил режиссёр. – Да ничего особенного – они выросли.

За три дня до этого разговора дети вызубрили свои роли, написанные Альбертом от руки на листах из ученических тетрадей.

– Не проще было на принтере распечатать? – нахмурился Мыш, когда впервые увидел покрытые аккуратными строчками листы.

– Никаких принтеров, компьютеров и прочей мертвечины. Я старомодный актёр старомодного театра, – ответил Альберт. – Текст, написанный от руки, всегда более живой, чем распечатка.

– Тут не всё легко читается, – придирчиво пошелестел страницами мальчик.

– С живыми всегда непросто. Разберёшься.

Когда Мыш впервые ступил на сцену, на него накатило что-то вроде наваждения. Тёмный зал, залитая ярким светом прожекторов и софитов сцена, запахи пыли, старой благородной материи, сухого дерева… На мгновение ему показалось, что сейчас произойдёт чудо: налетит ветер, запоют птицы и начнётся настоящая сказка… Но… Ничего не произошло. Лишь шедшая позади него Ветка крепко взяла его за руку, и он понял, что она тоже чувствует что-то подобное.

В правой части сцены стоял дуб, такой огромный, что даже втроём Мыш, Ветка и Альберт едва ли могли обхватить его ствол, покрытый толстой, иссечённой трещинами, какие бывают на земле во время засухи, корой. Рядом с его богатырским стволом примостилась печь, обложенная пряниками, леденцами и печеньем. Чуть дальше, в глубине сцены виднелась бутафорская, но довольно искусно сделанная трава, за которой угадывались деревья. Они, в отличие от дуба, были выпилены из фанеры, но полумрак надёжно скрывал этот их недостаток.

Альберт хлопнул в ладоши, призывая к вниманию.

– Пройдитесь, осмотритесь, – приказал режиссёр. – Походите по сцене, почувствуйте её. Вы должны сродниться здесь с каждой половицей.

Дети глянули под ноги. Обежали взглядом покрытый тёмно-серой тканью пол с отчётливо выступающими досками. Прошлись, каждая доска пела на свой голос. Некоторые громче, некоторые тише, какая-то мелодично, какая-то нещадно фальшивя. «И всё это надо будет потом учитывать», – поняли они безо всякой подсказки.

– Исследуйте сцену. Обживайте её. Именно она станет вашим домом, а вовсе не часовая.

– Но спать, я надеюсь, мы будем всё-таки в часовой? – уточнила Ветка.

– Спать да. А жить, жить вы будете здесь.

Мыш двинулся вглубь, в полумрак, где шелестели от его движений бутафорские травы и качали искусственными ветвями ивы. Впереди густела плотная, как карамель, темнота, и Мышу показалось, что идти можно ещё очень долго, но тут его вытянутая рука упёрлась в кирпичную стену.

Мыш с некоторым сожалением «как? и это всё?» ощупал кладку, сделал несколько шагов вправо-влево, но не нашёл ничего, кроме всё тех же кирпичей с грубо проступающим между ними раствором.

На сцене Ветка прыгала с половицы на половицу, выбирая те, что скрипят громче и пронзительней. Альберт наблюдал за ней с самодовольством родителя, видящего первые самостоятельные шаги своего чада.

Первый день, как и второй, и третий, прошли в «обживании пространства». Режиссёр заставлял детей плясать, ходить колесом, ползать, вставать на «мостик», притворяться трупами. Дошло до того, что однажды они всерьёз обнюхивали занавес, бутафорские деревья и траву…

– Да-да, я тиран, деспот и вообще крепостник по происхождению, – вещал Альберт, наблюдая, как его подопечные принюхиваются к запахам и их оттенкам.

– Я уже чувствую себя крепостной актрисой, – буркнула Ветка Мышу.

Мыш неодобрительно наморщил нос.

– Альберт, ты не боишься бунта на корабле? – спросил Мыш.

– У, какие мы обидчивые. Ладно, можете прекратить, – сказал режиссёр. – Это было шуточное упражнение. Но помните, в каждой шутке лишь доля шутки. Теперь новое задание. Вам нужно пробежать от края сцены до стены, но каждый раз вы должны использовать новый маршрут. Если первый раз пробежали вдоль правой стороны сцены, возвращаетесь по левой. Или же с правой, но делаете петлю вокруг дуба. Не повторяться, я буду следить. Включайте фантазию. Когда достигнете стены, хлопните по ней ладонью, чтобы я слышал.

Он развалился в кресле и принялся наблюдать за детьми, внимательно прислушиваясь к хлопкам.

– Он всё-таки издевается, – шепнула на бегу Ветка Мышу.

– Бегаем, бегаем, – ворчал из зрительного зала Альберт. – Гретель, ты повторяешься!

– Нет! – возмущённо воскликнула девочка. – Я, когда туда бежала, нырнула под иву, а возвращалась через траву.

– Убедила! Бегаем дальше…

Мыш собирался снова «восстать», но тут Альберт объявил об окончании репетиции.

– Зачем нужна была эта бессмысленная беготня? – спросила Ветка. – Что мы тренировали?

– Я хочу, чтобы вы знали, сколько есть способов достичь стены.

Сундук с ключами и закрытые двери

Вечерами, после того как Альберт уходил домой, основным развлечением Мыша и Ветки по большей части становились книги и фильмы. Но двенадцатилетним детям, да к тому же ещё и весьма деятельным двенадцатилетним детям, этого явно не хватало. Поэтому совершенно естественно, что очень скоро они отправились исследовать окружающий их лабиринт комнат, коридоров, переходов и лестниц. Сначала с опаской, а потом всё смелее уходили они от известных маршрутов. Слонялись довольно бездумно, наобум выбирая повороты, спускаясь и поднимаясь по лестницам, дёргая ручки многочисленных дверей, что встречались по пути.

Двери, как уже было сказано, имелись тут самых разных моделей, конструкций и фасонов. И грубо сколоченные из досок, будто бы предназначенные для хлева или амбара, и покрытые резьбой, словно перенесённые из дворца вроде Петергофа, Эрмитажа или Архангельского. Имелись и простенькие, лёгкие дверки, составленные из двух фанерок, и мощные, перетянутые железными полосами, ощетинившиеся квадратными шляпками кованых гвоздей. Встречались покрытые хитрой резьбой и состоящие из гладкого металлического листа, посаженного на выступающие из старой кирпичной кладки петли.

Большинство дверей было заперто, но находились и открытые. Поначалу каждая открытая комната вызывала шумный восторг, и дети с жадностью копались в горах хлама, что обнаруживали внутри. Чаще всего тут обнаруживалась старая мебель – стулья, кресла, шкафы, тумбочки. Мыш и Ветка выдвигали ящики, открывали створки, рассматривали то древнюю, то почти современную одежду, перебирали газеты и бесчисленные, исписанные от руки стопки бумаг и тетрадей. От всего этого «добра» летела такая пыль, что у детей слезились глаза.

Утомившись однообразием хлама, они, обнаружив очередную незапертую дверь, лишь заглядывали внутрь, бегло освещали фонариком обстановку, иногда приоткрывали какую-нибудь створку или ящик и отправлялись дальше.

Впрочем, исследование театрального лабиринта само по себе оказалось делом довольно интересным, и даже отсутствие сколь-нибудь интересных находок не расстраивало детей.

Однажды в низкой, словно курятник, и не имевшей окон комнате Мыш обнаружил сундук. Тот стоял посередине «курятника», и никакой иной мебели вокруг не наблюдалось. Крышку сундука покрывал слой рыхлой, похожей на снежную порошу, пыли. Замок отсутствовал. Мыш поднял крышку: сундук оказался под завязку заполнен ключами.

– О-хо-хо! Да их тут тысячи, – сказала Ветка.

– Я бы даже сказал, десятки тысяч, – уточнил Мыш.

Ключей было действительно невообразимо много – английские, сейфовые, крестообразные, сувальдные (с одной бородкой и двумя – «бабочки»), дисковые, перфорированные, реечные, луночные… Огромные и ржавые, будто их извлекли из древнеримских раскопок, и небольшие, блестящие, изваянные очень хитро и ловко. Бронзовые, стальные, сработанные из какого-то совершенно непонятного лёгкого и прочного металла, а некоторые, похоже, и вовсе из пластика.

– Теперь мы можем попробовать открыть любую из закрытых дверей. Ты понимаешь это? – спросила Ветка.

– Определённо, – согласился Мыш. – Но если просто перебирать их, надеясь, что какой-нибудь вдруг да подойдёт, у нас на каждую дверь будут уходить недели.

– Если не больше.

– Будем действовать системно, – постановил Мыш.

– Это как?

– Мы разделим ключи по типам. И когда захотим открыть какую-либо дверь, станем брать ключ только того типа, который соответствует её замку.

– Мыш, ты гений.

– Спасибо.

Мальчик гордо махнул чёлкой.

После сортировки выяснилось, что типов ключей здесь ровно двенадцать, дюжина.

Запертые двери открывались одна за другой. Не сразу, не быстро, на какую-то уходило двадцать минут, на какую-то целый день. Но выяснилось, что дело того стоит. Всё, спрятанное за закрытыми дверями, оказалось куда интереснее старой мебели и пыльного тряпья.

Первой открылась дверь, которую они тут же прозвали «хоббитской». И неудивительно, поскольку высотой она едва доходила детям до пояса.

Замок щёлкнул, подчиняясь повороту ключа. Мальчик в лёгком волнении взялся за «кукольную» ручку, потянул её на себя.

– Есть! – азартно прошептала Ветка, наклоняясь к открывшемуся чёрному проёму. – Есть-есть-есть!

Соприкасаясь головами, дети заглянули внутрь.

Там была крошечная, под стать двери, комнатка с круглым окошком, размером не больше футбольного мяча.

Дети по одному, первый Мыш, за ним Ветка, протиснулись внутрь. Длина комнаты позволяла вытянуться во весь рост, но не более того.

Мыш посветил телефоном, скрипнул защёлкой, открыл окно. Они высунули ладони наружу. На улице сеял холодный предзимний дождь. Дети долго лежали, трогая руками один на двоих дождь и переглядываясь в темноте.

– Странная комната. Почему она такая маленькая, как думаешь? – спросила Ветка. – Может, тут жили гномы? Или хоббиты?

– Тогда где они сейчас?

– Вероятно, съехали. Предлагаю назвать её…

– Хоббитской? Гномской?

– Нет, детской. Сейчас мы с тобой еле пролезли, а пройдёт ещё немного времени, подрастём и попасть сюда уже не сможем. Будем лишь изредка заглядывать и вспоминать, что когда-то залезали сюда и даже могли растянуться во весь рост.

Потом они нашли несколько комнат, стены, пол и потолок которых сплошь покрывали картины. В одной это были леса, в другой – моря, в третьей – горы, в четвёртой – пустыни. Рисунки выглядели столь реалистичными, что у детей закрадывались сомнения, действительно ли они всё ещё находятся в центре Москвы.

Нашлись комнаты с вызолоченными и посеребрёнными стенами, в которых от нестерпимых отблесков слепило глаза.

Одна комната оказалась доверху заполненной костями. Людей ли, животных, дети не поняли. От накатившего отвращения они поспешно захлопнули дверь и заперли её на ключ.

В другой на голом полу лежала книга с вложенным меж страниц ржавым кинжалом.

Нашлась комната, всё в которой было покрыто остриями гвоздей, ножей, лезвиями сабель, иглами, наконечниками копий.

Обнаружилась коморка, полная кораллов, раковин и засушенных рыб…

Но самой удивительной была… Нет, не комната, зрительный зал. Совсем маленький, намного меньше того, где предстояло играть Мышу и Ветке, но самый настоящий, со сценой, амфитеатром, партером и балконом.

Прежде чем войти сюда, детям пришлось оторвать доски с крупными гвоздями, которые были крест-накрест приколочены к косяку. Потом мальчик с трудом вытащил деревянный шпенёк, забитый в отверстие замка. Ещё целый день они подбирали ключ.

Увиденное, несмотря на следы длительного запустения, не разочаровало.

На стенах висели обвисшие, выцветшие транспаранты: «Театр для себя!», «Футуризм – будущее!», «Театр создаёт жизнь, а не имитирует!»

Доски пола, соскучившись по зрителям, радостно скрипели, почти визжали, словно щенки, приветствующие хозяев. Алый бархат на креслах полопался от времени, края плакатов бессильно обвисли…

Мыш заглянул под одно из кресел и обнаружил там револьвер. Выглядел он совсем как новенький.

На сцене стоял направленный куда-то в сторону балкона пулемёт «максим». Подмостки устилали высохшие гвоздики. Мальчик тронул одну, и та распалась тонким бесцветным прахом.

– «Революции – революционный театр!» – прочитала Ветка висевший над сценой транспарант с провисшей серединой.

К стенам лепились бумажные, бледные до почти полной неразличимости печати, плакаты времён революции и Гражданской войны: «Ты записался добровольцем?», «Все на защиту Петрограда!», «Помни о голодающих!», «Красная армия – защита пролетарской революции!», «Смерть деникинской банде!»…

Мыш, зажав в руке револьвер, разглядывал хрупкие листы, угадывая на них изображения царей, кулаков, рабочих и красноармейцев.

Он тронул один из плакатов, и тот, подобно гвоздике, распался похожими на пепел хлопьями, оставив на стене только уголок с проступающим словно из мертвенного небытия словом «бой!».

Ветка осматривала «максим», двигала вверх-вниз стволом, трогала щиток и пули патронов в пулемётной ленте.

На стоящей в углу вешалке висела вылинявшая армейская шинель с красными «разговорами» на груди.

Мыш тронул её грубый ворс, тот оставался ощутимо колючим и плотным.

Воровато оглянувшись, мальчик сунул пальцы в приветливо оттопыренный карман шинели и извлёк оттуда ребристое тело гранаты-лимонки. Та легла в ладонь такой удобной и успокаивающей тяжестью, что он не смог заставить себя вернуть её обратно и, таясь от Ветки, сунул в карман брюк.

«Плакаты обесцветились, гвоздики рассыпаются от прикосновения, транспаранты провисли. Наверняка и револьвер не стреляет, и лимонка не взрывается», – подумал он, стараясь придать находкам безобидный характер.

Он не знал, что Ветка тоже вынесла с собой крошечный, больше похожий на игрушку, дамский браунинг.

Репетиции

Мышу очень не нравилась пьеса. Слишком мало действия, диалоги неинтересные, характеры скучные.

– Зачем я только согласился на эту роль?! – фыркал он, разучивая роль. – Это же пластик, фанера, бутафория.

– Ой, Мыш, тебя послушать, так ты словно бы в театре уже не один десяток лет играешь.

– Но вкус-то у меня какой-никакой есть.

– Вкус вкусом. Но эта сказка, в отличие от тебя, уже два века на сцене, – резонно замечала Ветка.

– Это невозможно играть двести лет! Пустоту нельзя играть, – упрямился он, теребя волосы.

Ветка зубрила свою роль без лишних эмоций.

– По-моему, ты спешишь с выводами. Возможно, мы чего-то пока не понимаем.

– Пустота прозрачна. Тут нечего понимать, – язвил мальчик.

– Уверена, всё гораздо сложнее, чем кажется, – противоречила Ветка. – Не стоит делать выводов, не сыграв ни одного спектакля.

– Всё равно картон и пустота, – повторял Мыш, поджимая губы.

На репетициях быстро выяснилось, что Мыш не в состоянии произнести даже простейшей реплики так, чтобы она устраивала Альберта.

– Стоп! Ты вообще не понимаешь, что говоришь, – то и дело раздавался рык режиссёра.

Альберт играл отца, который трижды отводил своих детей в тёмный лес, чтобы их сожрали там дикие звери. По сюжету в стране царил голод, у отца не было возможности прокормить детей, и он, не желая видеть, как мальчик и девочка будут долго и мучительно умирать, отправляет их на пусть и страшную, но все же относительно быстротечную гибель.

– Когда ты говоришь «батюшка, можно я погуляю перед сном», уже тогда зритель должен понять, что у тебя есть ещё какие-то намерения, кроме как просто погулять. Понятно? Заново.

Мыш пробовал снова и снова, день за днём, репетиция за репетицией.

– Проблема в том, что ты совершенно закрыт на сцене! – рокотал Альберт, воздевая руки. – Хотя почему только на сцене. Ты и в жизни такой же.

– И что? Да, я интроверт.

– В театре нельзя быть интровертом! – Альберт наклонялся к самому лицу мальчика, заглядывал в глаза. – Тут надо открываться, наизнанку себя выворачивать. Понимаешь? Чтобы тебя услышали, ты должен обращаться не к себе, а к тем, кто в зале. И обращаться с той же искренностью, с какой обращаешься к себе. Давай, открывайся, ларчик!

– Сезамчик! – хихикнула Ветка.

– А ты чего улыбаешься, скелет ходячий? К тебе тоже есть много вопросов!

– А я что? Я ничего…

У Ветки, кстати, дела обстояли гораздо лучше. Распахнутая, вечно готовая к общению, для неё не составляло никакого труда выражать свои эмоции со всеми подтекстами и смыслами, какие только угодно было видеть режиссёру.

– Ганц, готов? – обращался к нему режиссёр.

– Готов, – сообщал Мыш, хмурясь и глядя исподлобья.

– Давай пробуй. Только без этой твоей звериной серьёзности. Это театр, игра, праздник, если хочешь. Так играй! Порхай и ничего не стесняйся.

Так или иначе, дело двигалось. Постепенно они подошли к моменту, когда заблудившиеся Ганц и Гретель находят в лесу печь, обложенную пряниками и леденцами, и принимаются с упоением её обгладывать.

– Неплохо, неплохо. Вот так. Молодцы, чудесно, – наблюдал за их действиями из зала Альберт. – Ганц, сострой чуть более хищную гримасу. Ты всё-таки дико голодный и грызёшь угол печи. Дай мне хищника.

Он вглядывался в происходящее на сцене.

– Гретель! А у тебя всё с точностью до наоборот. Сплошное переигрывание и чёрт знает что! Ты же девочка, а не самка аллигатора. Сдержанней! Мне нужен более мелкий хищник. Поехали снова!..

– Хорька ему дай, – тихо посоветовал Мыш.

Альберт переживал каждый их успех и каждую неудачу как свою собственную: то ругал на чём свет стоит, то хлопал в ладоши и кричал «браво!», волновался, потел, не выпускал из рук пёстрого платка и поминутно прикладывался к фляжечке. Наконец увиденное вполне удовлетворило его, он взошёл на сцену и сказал:

– А теперь самое время появиться новому персонажу.

– Гному? – уточнил Мыш.

– Совершенно верно, Гному. Обстоятельства складываются так, что на репетиции он ходить не может, только на спектакли. Поэтому я, с вашего позволения, буду его временно заменять. Он появится отсюда.

Альберт постучал по едва заметной двери на могучем стволе дуба.

– Я, опять же с вашего позволения, не стану залезать внутрь. Итак, начали. Гретель, твоя реплика.

– Ой, Ганц, кто это? – испуганно спросила девочка.

– Я ваш друг, дети. Я ваш друг, – сказал Альберт-Гном, мгновенно преображаясь в вёрткое неприятное создание. – Как вас зовут?

– Я Гретель, – присела в растерянном книксене девочка.

– Я Ганц.

– Я люблю детей, – с улыбкой, открывшей все его зубы, заявил Гном. – Очень люблю.

Гном взял её ладонь и с преувеличенной серьёзностью, согнувшись в три погибели, поцеловал. Мышу показалось, что он скорее хотел укусить девочку, а не поцеловать.

Дети рассказали Гному о своём бедственном положении, и тот, извиваясь, принялся доказывать им, что не знает выхода из леса. Но если дети согласятся подождать, он непременно узнает: у ужа и гадюки, у кабана и лисы, у рыжика и мухомора.

Однако прежде они должны разгадать три загадки.

– Всего три! Три маленькие простенькие загадочки! – мельтешил Гном. – Согласны?

– Хорошо. Мы согласны, – ответили дети.

– Но если вы не разгадаете хотя бы одну, я съем вас. Зажарю вот в этой замечательной печи и съем. Ха-ха. Что? Годится?

Ганц и Гретель переглянулись.

– Делать нечего, по рукам.

– Обожаю детей! – с радостными подвываниями произнёс Гном и потряс палкой в воздухе.

Потом он загадывал им загадки, две из которых они успешно разгадали, а с третьей не справились, и Гном, потирая узкие сухие руки, собрался отправить их в печь. Но после того как выяснилось, что исполненная детьми раскоряка никак не пролезает в жерло печи, он вызвался показать, как на самом деле нужно лежать на лопате, и в итоге отправлялся в сочащееся сочным алым светом печное нутро. После чего дети радостно возвращались домой к отцу.

– Неплохо. В общем и целом молодцы, – с неподдельной радостью сказал Альберт, когда они дошли до финала. Однако тут же пригасил ликование: – Только не обольщайтесь, работы ещё очень и очень много.

Премьера

И вот, наконец, день премьеры. Утром Мыш и Ветка сходили с ума от волнения, но ближе к вечеру, как ни странно, немного успокоились и держались почти уверенно.

Народу в зале собралось немного, но это не беда, успокоил их Альберт.

– Мы же только открылись, потом сарафанное радио разнесёт весть о нас по Москве и зритель пойдёт, – заверил режиссёр.

Дети видели, что сам он волнуется не меньше их, но умело это скрывает.

До поры действо развивалось весьма неплохо.

И вот, когда дети воодушевлённо сопели, изображая, что грызут прянично-леденцовые углы печи, снизу, из-под пола, донёсся стук. Они замерли, думая, что он им только чудится, но звук нарастал, становился всё чётче, явственней. Было похоже, как если бы кто-то в деревянных башмаках поднимался по лестнице из далёких глубин, всё ближе и ближе к поверхности сцены.

Мыш и Ветка обескураженно поглядели на стоящего за кулисами Альберта, тот энергично замахал руками, призывая не выходить из образа.

«Это же тот актёр, который будет являться только на спектакли», – вспомнил Мыш.

Стук приблизился и затих.

Раздавшийся в наступившей тишине скрип показался почти оглушительным. По спинам детей ледяным крошевом осыпались мурашки.

В стволе дуба, возвышавшегося рядом с печью и накрывавшего своей кроной половину сцены, открылась дверь. За ней стояла ровная и глухая тьма.

Мальчик и девочка с интересом заглянули в неё, непроницаемую, как вода в колодце. На дне её произошло движение, и появилось вытянутое худое лицо, о котором можно было бы сказать, что оно похоже на донкихотовское, если бы не «шкиперская» бородка и не полосатый, похожий на сачок, колпак. Головной убор смотрелся так нелепо, что впору было бы рассмеяться, но смеяться отчего-то не хотелось. Больше того, с появлением нового персонажа дети почувствовали себя зябко и неуютно.

Альберт за кулисами снова беззвучно замахал руками и ткнул пальцем в Ветку. Та опомнилась:

– Ой, Ганц, кто это?

– Я ваш друг, дети, – произнёс Гном разводя в стороны руки, в одной из которых была довольно толстая сучковатая палка.

Он перекинул ноги наружу и спрыгнул вниз. Деревянные башмаки ударили в пол с уже знакомым стуком.

И действо пошло своим чередом пока…

– …Итак, загадка первая! – торжественно, со скрытой угрозой в голосе, произнёс Гном. – Вы готовы слушать, прекрасные дети?

Человечек в полосатом колпаке замер, выдерживая паузу.

Из глубины сцены донеслось движение воздуха. Ветви дуба и плакучих ив закачались на весу, зашелестели бутафорские травы, словно самая настоящая лесная осока.

Чириканье птиц, доносящееся из спрятанных в листве динамиков, стало ярче, объёмнее и шло уже со всех сторон.

– Итак… – Гном, кривляясь и слегка кланяясь, принялся отступать в густую тень, копившуюся в дальней части сцены. – Чем больше у неё отнимают, тем больше она становится…

Он говорил медленно и последние слова произнёс, став уже неразличимым в темноте.

Дети молчали, изображая задумчивость и в лёгком недоумении глядя друг на друга. Гном вёл себя странно, не по пьесе. На репетициях он никуда не уходил, наматывал круги около детей, словно акула возле своей жертвы.

– Это яма! – закричал Ганц.

Горящее лицо Гнома появилось из бутафорской травы.

– А-ха-ха! Правильно! Правильно, прекрасные дети! – пропитанным злобой и лестью голосом произнёс он. – Но наша игра только начинается. Слушайте следующую загадку!

Из ветвей дуба выпорхнула трясогузка и, чирикая, заметалась в свете софитов.

По сцене снова прошло движение воздуха, теперь уже более сильное. Запахло лесом и близкой большой водой.

Сердца мальчика и девочки бились, ноздри раздувались, веточки вен пульсировали на тонких шеях, словно всё происходящее здесь уже и не было спектаклем. Мышу вспомнился первый выход на сцену, ощущение праздника, предчувствие чуда.

– Эй! Эй! Эй! – закричал Гном, отступая вглубь декораций. – Слушайте-слушайте-слушайте!

Сцену заполнили трели птиц. Фонари заиграли переливами радуги.

– …то… еет… ороду… ть… раз… на дню… и… сё равно… дит… с боро…ой… – донеслось еле слышно, словно Гном убежал на порядочное расстояние.

– Кто бреет бороду десять раз на дню и всё равно ходит с бородой, – повторил Мыш для зрителей, поскольку нельзя было рассчитывать, что они разобрали хоть слово.

«Что он делает? Почему прячется? Зачем говорит так тихо?» – думал в отчаянии мальчик.

Вспомнил, что старые актёры любят издеваться над молодыми и ставить их на сцене в идиотское положение.

«Ну, нет. Мы на такие разводки не ведёмся. Не на тех напал».

– Это брадобрей! – закричал Мыш, разволновавшись, но стараясь не подавать вида.

– Как ты угадал? – выскочил из травы Гном. – Признайся, ты знал ответ заранее?

Голос его, как и положено, сочился злобой и подозрительностью.

– Говори последнюю загадку, – приказал Мыш.

– А! Последнюю? Пожалуйста! Ну, конечно, пожалуйста… – Гном ринулся в чащу, задев ствол дерева, так что с него посыпались искусственные листья.

Наступила тишина. Умолкли шорохи деревьев, стихли крики птиц, замер ветер.

Из далёкой дали донёсся крик:

– Ууу!.. Ии!.. Аа!..

– Зимой – звезда, весной – вода, – громко сказал Мыш.

– …ет,…илый ребёно… – донеслось из чащи. – Я…адал…овсем другую…агадку.

Снова послышался треск сучьев, как будто кто-то бежал сквозь чащу.

– Ууу!.. Ии!.. Аа!..

– Зимой – звезда, весной – вода… – растерянно повторил Мыш.

– …ет!..ет!..ет! – рявкнул Гном.

Ветка сжала руку Мыша.

Дети чувствовали устремлённые на них глаза зрителей, и колени их начали предательски подрагивать.

Из чащи долетел смех, и чаща отозвалась тысячью голосов.

– …ожет… вам… одойти… лиже?… – послышался крик из темноты.

– «Может, вам подойти ближе», – расшифровала Ветка. – Мыш, что это за ерунда? – произнесла она еле слышно.

– Стой на месте. В пьесе ничего подобного нет. Это какая-то актёрская разводка для молодых, – тихо ответил мальчик. – Громче, Гном! – крикнул он.

Хохот из чащи не смолкал…

– …иже!..иже! – повторил несколько раз Гном, но дети так и не двинулись с места.

Когда Гном наконец вышел из чащи, борода его, одежда, да и сам он весь целиком выглядел как-то донельзя фальшиво. Мыш испугался, что зрители сейчас начнут кричать «халтура» и кидать на сцену смятые в комки программки.

– Зимой – звезда, весной – вода, – со скукой в голосе произнёс Гном.

– Мы не знаем, что это, – нестройным хором, будто детсадовцы на утреннике, ответили дети.

Деревянным голосом, с нарочитыми, а то и не вполне уместными интонациями Гном начал произносить положенные реплики, Мыш и Ветка отвечали. Спектакль кое-как доковылял до конца. Наступил хеппи-энд, но счастливым никого из актёров он не сделал.

Зрители – взрослые и дети, почти не хлопали, кривили лица, переговаривались. Доносились фразы об «утере традиций», «бездарном поколении», «смерти театра» и много других, не менее уничижительных.

Когда зал опустел и двери были заперты, актёры пили чай в часовой. Понуро смотрели в чашки с нарисованными на них детскими игрушками, деревянными птицами и синими бабочками, ели овсяное печенье, роняя крошки и вяло смахивая их с одежды.

Напряжение в электрической сети скакало, лампочки светили, вздрагивая и мерцая.

Альберт выглядел побледневшим и усталым.

– Что за кислые лица? Ну-ка, не унывать! – подбодрил он детей. – Для премьеры неплохо. Дальше будет только лучше.

– Да уж куда лучше-то?… – вяло отозвался Мыш.

– И тем не менее, бодрее!..

Ветка оборвала его:

– А где Гном? – поинтересовалась она. – Он что, так и остался в печи?

– Точно. Сгорел на работе, – пошутил Альберт.

– Нет, я серьёзно.

– Ушёл домой. Из печи и дерева есть ход. Так что не стоит ждать его после спектаклей.

– Кстати, о Гноме, – вспомнил Мыш. – Скажи, зачем он, когда загадывал загадки, прятался за декорациями?

– Вот-вот, – поддержала его Ветка. – Это что, такой дурацкий театральный прикол? Разводка для молодых актёров? Он поиздеваться хотел?

– Прятался за декорациями? – Альберт как-то странно посмотрел на неё.

– Да. И говорил еле слышно, будто стоял метров за сто от нас.

Режиссёр перевёл взгляд на Мыша.

– Да, – поддержал девочку тот. – Именно так всё и было.

Альберт покачал головой.

– Я ничего такого не видел. Гном всё время был на сцене рядом с вами.

– Но он уходил за декорации!

– Я был рядом, за кулисами, наблюдал и ничего такого не видел.

– Он исчез, убежал… – стоял на своём Мыш. – И кричал, как будто издалека…

– Ты нас за идиотов держишь, Альберт? – закипая, спросила Ветка. – Или мы, по-твоему, врём?

– Спокойней, друзья мои, спокойней. Я говорю только о том, что видел собственными глазами, не более.

– Ещё птица на сцену вылетала! Трясогузка… Как раз когда Гном ушёл.

– Я не заметил никакой трясогузки. Да и зрители тоже. Уверен, вылети на сцену птица, в зале стоял бы такой гомон, что вы бы себя не услышали.

– Но она порхала и чирикала!

Режиссёр покачал головой.

– Простите, но ни я, ни зрители не видели ничего подобного. Ни птички, ни кошки, ни рыбки. Никакой живности.

– Это да, – согласился Мыш, признавая бесплодность беседы. – Сегодня на сцене было мало живого.

На следующем спектакле история с уходом Гнома повторилась. Он опять убежал за декорации и загадывал загадки оттуда, словно бы уходя всё дальше и дальше. Хохотал и просил подойти поближе. Обратно пришёл с сухим репейником на коленке.

И на следующем представлении было то же самое. И на следующем…

Народу раз от разу ходило всё меньше. Во время пятого спектакля зал почти пустовал.

Мыш

(колыбельное стихотворение, написанное во время бессонницы)

Была б моя воля,

Поселил бы в пианино мышь.

Спит – молчит,

Бегает – звучит.

Каждый шаг – звук.

Три – аккорд.

Прыгаешь, машешь хвостом,

Минор, мажор.

Задел струну усом,

Не слышит никто.

Но звук есть.

Здесь, вот.

«Жила одна мышь в пианино…»

Прекрасное начало для сказки.

Ждём продолжения

И закрываем глазки.

За сценой

В ночь перед седьмым спектаклем дети долго сидели на подоконнике, смотрели в окно.

Альберт ушёл в самом мрачном настроении, еле волоча ноги от усталости и коньяка.

– Понимаете, на каждом спектакле, – говорил он, сидя перед тем за пианино и сбивчиво наигрывая джазовую импровизацию, – актёр должен что-то отдать зрителю.

Его глаза печального мопса блуждали по клавиатуре, плечи обвисли, как ветки дерева после дождя.

– Что отдать? – спросил Мыш.

– В этом-то и соль, – Альберт медленно и нетрезво покачивал головой в такт музыке. – Отдать нужно то, чего у вас раньше не было. Вы должны найти нечто во время спектакля и подарить людям в зале.

– Боюсь, я плохо понял.

– …И когда вы с Веткой научитесь этому, – продолжал Альберт, – сразу исчезнет всё, что вам мешает.

Он по очереди оглянулся на Мыша и Ветку.

– Дорогие мои, я очень на вас надеюсь.

Тяжело поднялся из-за инструмента.

– Пойду. Ещё и мама разболелась… Она, кстати, много лет играла Гретель в нашем театре, – сказал, ощупывая карманы. – Надо будет в круглосуточную аптеку зайти.

– Тебя полиция не «примет» в таком состоянии? – спросила Ветка.

– А какое у меня состояние? Нормальное, я считаю. Ну а примет, значит, примет, – равнодушно ответил режиссёр, задев плечом дверной косяк. – Спокойной ночи, дети. Не провожайте, я сам закрою.

В наледи на оконных стёклах играли золотые мотыльки. Москва-река походила на поток чёрных муравьёв.

– На прошлый спектакль было продано пять билетов, – сказал Мыш.

– Один зритель ушёл в антракте, – добавила девочка. – Считай, для себя играли.

– На Альберта больно смотреть.

– На него больно, на нас жалко.

– Пора перестать врать себе, – резко бросил Мыш. – Мы никчёмные актёры, и в этом всё дело. Да и спектакль нелепый. Я сразу сказал, что «Ганц и Гретель» – бредовая идея.

– Понятно, что спектакль детский, понятно, что незамысловатый, но играли же его как-то двести лет. И ведь наверняка не для пяти зрителей!

– Притом что один уходит в антракте…

– Да ещё и Гном с этими его идиотскими розыгрышами… Нет, ну как ему не надоест ерундой заниматься? Взрослый же человек. Шутка, повторенная сто раз, смешнее со временем не становится.

По улице с шумом и гулом, расталкивая полумрак мигающим маячком, двигалась уборочная машина. Тени от маячка заметались по детским лицам.

Ветка положила подбородок на колени.

– Как хочешь, но нам надо узнать, куда уходит Гном и зачем зовёт нас за собой, – сказала она.

– Но это же не по пьесе! Да и не хочу я вестись на его дешёвые разводки.

– Разводки не разводки, плевать. Надо попробовать пойти.

Мыш долго молчал, хмурился, пожимал плечами, ведя какой-то внутренний диалог с самим собой.

– Да, наверное, ты права, – наконец неохотно признал он. – Будь что будет. Пойдём за ним. Кстати, ты чувствуешь, какие странные запахи слышатся, когда Гном уходит за сцену?

– Конечно. Женское обоняние вообще острее мужского. Травой пахнет, костром, озером. А может, рекой. Ещё грибами: сыроежками, опятами…

Она тронула шрам на щеке, похожий на звёздочку или снежинку.

…

Когда Гном задал третью, последнюю загадку, Мыш сжал Веткину руку, и они вместе зашагали вперёд, через бутафорскую траву, под ветви искусственных ив, колышущихся под налетевшим неизвестно откуда ветром. Ветви прошлись по лицам, будто ощупали. Темнота надвинулась, упала в глаза, обняла и скрыла от зала.

Дети продолжали двигаться. Во тьме проявилась искра света – далёкий костёр. Мрак поредел, проступили стволы деревьев, зубчатые контуры трав, кривые лапы валежника. Ветка зацепилась за что-то, должно быть, за сухой сук, и едва не упала. Мыш удержал её.

У костра стоял Гном, увидев детей, он радушно раскинул им навстречу руки.

– Ну, вот и вы! С прибытием!

– Что это? Где мы, Гном? – спросил Мыш, чувствуя, как намокает от росы его одежда, понимая, что трава, по которой он шёл, – самая настоящая лесная осока, а впившийся в ухо комар и вправду пьёт его кровь.

– Добро пожаловать в Засценье! – радостно произнёс человек в колпаке.

– Что?… Какое Засценье?… – одновременно спросили Мыш и Ветка.

– Друзья мои! Это лучшее место на земле, и раз уж вы пришли сюда, то скоро в этом убедитесь.

Возле костра стоял большой, сплошь покрытый цветами и ещё не раскрывшимися бутонами куст дикой розы.

– Смотрите, какие цветы! – Гном осторожно наклонил ветку, понюхал. – Обожаю. «Роза пахнет розой…» Знаете, откуда это?

Он выжидающе посмотрел на детей.

– Кажется, Шекспир. «Ромео и Джульетта»? – поколебавшись, ответил Мыш.

– Точно, – радостно подтвердил Гном.

– При чём тут Шекспир? Что вообще происходит? – спросил мальчик. – Куда исчезла стена? Я ведь раз сто был рядом с ней, трогал, ощупывал, а теперь…

– А теперь вы в Засценье, – терпеливо повторил Гном. – И оно бесконечно, как бесконечен театр и человеческая фантазия.

– Совсем ничего не поняла… Можно как-нибудь без загадок?… – сказали вместе Мыш и Ветка.

– Но вам интересно? – спросил Гном.

– Да, – согласились дети.

– И страшно, наверное?

Дети замялись, переглянувшись.

– Ничего, это как раз обычное дело, – беззаботно подмигнул он.

Весёлость неожиданным образом шла донкихотовскому лицу Гнома.

– И что же мы должны делать в этом твоём Засценье?

– Во-первых, оно такое же ваше, как и моё. А во-вторых, прежде всего вам необходимо предстать перед Дионисом.

– Пред кем? – с недоверием спросила Ветка. – Богом театра?

– Именно. Надеюсь, он разрешит вам бывать здесь. И в каком-то смысле станет вашим проводником.

– Проводником куда?

– Не знаю, тут всё только от него зависит, – пожал плечами Гном. – Но уверяю, это будут чрезвычайно увлекательные путешествия. И помните, из каждого вы должны что-то принести. Ради этого всё и происходит.

– Что принести?

– То, чего у вас нет.

Дети переглянулись.

– Да, Альберт говорил что-то подобное, – вспомнила Ветка. – Я ещё подумала, что он малость не в себе из-за мамы и всех этих проблем с театром.

– А что с его мамой? – спросил Гном.

– Она болеет, – коротко сообщил Мыш.

Лицо Гнома посерьёзнело, он отвёл взгляд в сторону, задумался.

– Так что мы должны принести из-за сцены? – вернула его девочка к предмету разговора.

– Да всё равно что. Неважно. Хотите, приносите предметы. Или просто чувства и ощущения. Да хоть запахи. Сами поймёте, короче.

Дети выглядели ошеломлёнными.

– И что, нам прямо сейчас идти к Дионису?

– А чего ждать-то?

– Только… – Ветка посмотрела на Мыша.

– Как же мы пойдём, если там сейчас продолжается спектакль? – спросил мальчик. – Зрители ждут…

– Спектакль? – замахал руками Гном. – Не бойтесь и не переживайте. Никто и не заметит вашей отлучки.

– То есть… – начал Мыш.

– …пока мы здесь, там время остановилось? – досказала его мысль Ветка.

– Совершенно верно.

– Так не бывает, – твёрдо сказал Мыш. – Это противоречит здравому смыслу.

Гном наклонился, заглянул ему в лицо.

– А бывает так, чтобы стена была, а потом вдруг – раз! – и исчезла?

– Со мной, по крайней мере, такого не случалось, – признался Мыш.

– Вот видишь, – примирительно сказал человечек в колпаке. – Идите! Перед вами столько всего… – он с лёгкой завистью покачал головой.

– А ты не пойдёшь с нами?

– Нет, – с сожалением признался Гном. – Я существо рубежа. Могу привести вас сюда, но не более. Дальше мне нельзя. Я слишком привязан к тому миру, откуда вы пришли. Хотя и туда мне тоже нельзя. Так и живу, между мирами. Ни там ни сям. Впрочем, это всё неважно и вас не касается. Вперёд!

Дети сделали несколько шагов, когда Гном окликнул их:

– Стоп, стоп! Разволновался и совсем забыл… Вернитесь, сделайте одолжение.

Он отломил от розового куста шип, взял руку Мыша и неожиданно сильно уколол его в указательный палец.

– Ммм! – воскликнул мальчик. – Аккуратней, больно же!

– Да ладно тебе. Комар больней кусает.

Гном выжал каплю крови. Та набухла, выросла до размера божьей коровки и упала в траву. Гном проследил, как она скатилась по листу, впиталась в землю. Удовлетворённо кивнул, подозвал Ветку. Та подала ладонь с лёгким страхом, но укол приняла без звука. Ещё одна капля упала вниз.

– Вот и всё.

– Что это за кровавые жертвоприношения? – спросила Ветка.

Гном поглядел на шип и отбросил его в сторону.

– Засценье пускает к себе только в том случае, если вы что-то отдаёте ему.

– И двух капель крови достаточно? – уточнил Мыш.

– Вполне.

Ветка от нетерпения пританцовывала на месте.

– Идём же! Идём! – она схватила Мыша за локоть.

Гном посмотрел им вслед.

– Засценье и существует только потому, что вы ему что-то отдаёте.

За сценой. Роща Диониса

Дети шли, и лес неуловимо менялся. Широколапую сумеречную русскую лиственность сменила прозрачность южных рощ. Это уже никак нельзя было назвать лесом, такой простор и открытость были вокруг. Редко стоящие оливы с мощными дуплистыми стволами оставляли открытым достаточно неба, но вместе с тем и давали густую, приятную коже тень.

Вдали послышался неясный гомон.

– Тс-с-с! – приложил к губам палец Мыш и замер.

Из-за деревьев доносились хохот, женские взвизги, мощный и не всегда стройный хор. Земля под ногами еле заметно вздрагивала, и казалось, что эти еле уловимые сейсмические волны идут с той стороны, куда направляются дети.

– А Дионис-то, похоже, не скучает, – заметила Ветка.

– Бог вина как-никак. Зачем ему скучать?

Бог раскинул свой лагерь посреди оливковой рощи. В центре бивуака[3] на ступенчатом постаменте, укрытом коврами, стоял его трон. Или, правильнее будет сказать, нечто, похожее разом на трон и диван.

Бог лежал, опершись локтем о поручень, и гладил за ухом устроившегося рядом с ним леопарда. Ещё один хищник покоился у бога в ногах, третий расположился у подножия постамента.

На высокой спинке трона сидел огромный, как кондор, белый ворон. Временами он распахивал широкие крылья, открывал розоватый клюв и издавал хриплое «кру!».

Дионис удивительно походил на стоявшую в часовой статую, и даже перевитые виноградными лозами волосы спадали на лоб так же, как изобразил неизвестный скульптор. В правой руке бог держал огромную, по людским меркам, чашу, которая, впрочем, учитывая его трёхметровый рост, совсем не казалась чрезмерной. Он жестикулировал, вздымая чашу, бордовые брызги веером разлетались вокруг, падали на шкуры леопардов, и те с ленивым изяществом слизывали их длинными языками.

Вокруг трона стояла толпа, состоящая из совершенно невероятных существ.

Прежде всего обращали на себя внимание козлоногие, мощные, как атлеты, создания. У каждого в руке было по чаше, к которым они то и дело прикладывались, временами разражаясь низким, грохочущим хохотом. Мускулы сновали под их тёмной кожей, словно удавы. Удары копыт о землю – хохоча, сатиры то и дело топали ногами – сотрясали деревья. Казалось, если дать им волю, они за день разнесут на осколки гору размером с Олимп, такими устрашающе мощными выглядели их тела и движения.

На их фоне белизной кожи и мелодичными голосами выделялись девушки, легконогие, золотоволосые, красивые какой-то особенной неуловимой красотой.

– Это менады и сатиры – спутники Диониса, – шепнул Мыш.

– Я в курсе. Не ты один книги читаешь.

Над свитой бога, словно бабочки над сахарной россыпью, порхали крылатые младенцы-купидоны. Это были довольно вздорные ребята – они без устали дразнили и щипали козлоногих, девушек, а то и друг друга. Хохотали громко, взахлёб, зажмуривая глаза и хватаясь за пухлые животы.

Мыш и Ветка приблизились к толпе. Крики, визг свирелей и пение смолкли. Тишина, словно волна, разошлась от детей по скопищу древних созданий. Взгляды менад стали холодными и недоверчивыми. Глаза сатиров недобро сощурились. Купидоны принялись неприязненно гримасничать.

Толпа стояла перед ними плотная, неразъёмная и расступаться не собиралась.

– Мы пришли к Дионису, – сказал Мыш, с трудом заставляя себя поднять голову и взглянуть в лицо ближайшему, возвышающемуся над ним, как сосна над кустом земляники, сатиру.

Тот скрестил на смуглой волосатой груди перевитые мускулами руки и выпятил нижнюю губу.

– Мы пришли к Дионису, – твёрдо, как только мог, повторил Мыш и посмотрел прямо в огромные лошадиные глаза сатира. – Пропусти.

Тот распрямился и медленно сделал шаг в сторону. Толпа расступилась, словно лёд от потока горячей воды. Перед Мышом и Веткой возник живой коридор. Лежащий у подножия трона леопард поднял голову.

Дионис наблюдал за их приближением.

Леопард со стремительностью пробившейся меж электродами искры метнулся к детям, остановился, обошёл, всем видом показывая, что стоит им сделать одно неверное движение, и он разорвёт их в клочья.

– Ближе, – громоподобным, но удивительно мягким голосом приказал Дионис.

Дети приблизились.

– Зачем вы здесь?

– Мы актёры… Мы из театра… – вразнобой ответили дети.

Мыш глубоко вздохнул, чтобы собраться с мыслями, и произнёс:

– Мы впервые в Засценье и просим тебя разрешить нам бывать здесь и дальше.

Бог оторвал ягоду от обвившейся вокруг спинки трона виноградной лозы.

Один из купидонов подлетел к детям и, приблизив лицо вплотную к лицу Мыша, заявил:

– Я бы посоветовал вам скорее убраться отсюда. Засценье опасно.

По лицам детей прошёлся холодок от взмахов его крыльев.

Мыш почувствовал облегчение от того, что ему не приходится больше обращаться к богу, и спросил:

– И в чём опасность? Тут могут убить?

– Нет, дружок, – насмешливо отозвался крылатый младенец. – Бывают вещи похуже смерти. Да и вообще, смерть – не самое большое зло.

– Можно подумать, она добро, глупыш, – нервно улыбнувшись, сказала Ветка.

– Глупыш? Знаешь что, человеческая козявка! – смешно наливаясь красным, разозлился купидон. – Не стоит тебе со мной ссориться. Вражда со мной может стоить тебе очень дорого.

– Ну, конечно, карапуз… Да что ты можешь?

– Что я могу? Могу, например, уронить тебе на голову черепаху…

И он неожиданно сильно стукнул Ветку кулачком по темени.

Сатиры и менады разразились хохотом, напоминавшим камнепад.

Довольный шуткой купидон тут же попытался взлететь, но Мыш подпрыгнул и схватил его за лодыжку. Шлёпнул по пухлой попке и сказал:

– А извиниться ты можешь?

И ещё раз приложил ладонью по покрасневшему заду. Дионис, едва улыбаясь, смотрел на них и не вмешивался.

Купидон задёргался, но Мыш держал его крепко.

– Да, надо мириться, – сказал наконец крылатый младенец. – К чему вражда, к чему война? Извини, девочка.

Мыш разжал пальцы, купидон юркнул в гущу ветвей.

– Погодите, я ещё не закончил с вами! – пообещал он, потрясая оттуда румяным кулачком.

Дионис поднял руку с чашей, шум затих.

– Что ж… В вас есть решимость. Особенно в тебе, – бог посмотрел на Мыша. – Настоящие актёры получаются только из тех, кто обладает решимостью.

Бог поглядел в чашу, где переливалось оттенками пурпура и солнца вино.

– Отныне никто не воспрепятствует вам посещать Засценье, – сказал Дионис. – Я скажу несколько напутственных слов, постарайтесь запомнить. Засценье прекрасно. Здесь с вами может приключиться всё что угодно. Абсолютно всё. Здесь вас ждут приключения, каких вы не узнаете больше нигде. Ничего не бойтесь. Вас будет невозможно убить. Почти невозможно. Если только вы не станете расстраивать их…

Дионис кивнул на хищников.

– То есть нам не угрожает ничто, кроме ваших леопардов? – уточнила Ветка. – Мы не сгорим в огне, не утонем в воде, не разобьёмся, если упадём в пропасть?

– Верно.

– Я чувствую, мы тут на славу повеселимся! – хлопнула она в ладоши. – Бессмертие – это то, чего мне всю жизнь очень не хватало.

Дионис успокаивающе качнул рукой.

– Только помните, – он указал чашей на прячущегося в листве купидона, – маленький негодяй прав. Есть вещи похуже смерти.

– Какие, например? – недоверчиво спросила Ветка.

– Например, бесконечная жизнь и бесконечная боль, – ответил бог.

Дионис протянул руку, ворон прыгнул ему на предплечье, окольцевал узловатыми когтистыми пальцами.

– Он будет вашим проводником в Засценье. Едва вы попадёте сюда, поднимите головы и увидите или услышите его.

Словно в подтверждение его слов ворон раскинул крылья и в очередной раз выдал своё громогласное «кру!».

– Следуйте за ним. Он приведёт вас в такие места, какие вы и не сможете вообразить.

Бог пригубил из чаши.

– Возможно, Засценье – вообще самое интересное место во Вселенной. Добро пожаловать.

– А куда нам идти сейчас?

– Возвращайтесь туда, откуда пришли. Для первого раза вы узнали достаточно.

– Но мы должны что-то принести отсюда, разве нет? – сказала Ветка.

– Бери что хочешь, – радушно предложил Дионис. – Можешь взять пыль от корней деревьев. Или нарви листьев с олив.

– Надёргай перьев из крыльев купидонов, – посоветовал сатир с седой бородой и захохотал.

Купидончики заверещали тонкими голосами, принялись корчить ему рожи и делать неприличные жесты.

– Мы нарвём листьев, – сказал Мыш.

– Первый раз все так поступают, – согласился Дионис.

…

– Я вижу, у вас получилось? Вы были за сценой? – спросил Альберт, когда они выходили на бис кланяться аплодирующей публике.

И пусть зрителей было всего семеро, ничто не может сравниться с первым успехом.

Ветка кидала в зал оливковые листья, и они, невидимые для людей, разлетались по залу.

– Да, мы были там, – шепнул Альберту раскрасневшийся Мыш, чувствуя, как от восторга у него заходится дыхание и шумит в ушах.

…

В часовой тихо. Успокаиваясь, шумит только что выключившийся чайник. Альберт размешивает сахар в фарфоровой чашке. Ветка, встав на цыпочки, поливает фиалку на полке. Мыш, пытаясь унять волнение, всё ещё будоражащее его, прохаживается по комнате.

– Скажи, Альберт, почему ты именно нас выбрал для своего театра? – спросил мальчик.

– Кстати, да. Мне тоже интересно, – повернулась к нему Ветка. – Ты ведь мог взять первого попавшегося ребёнка с улицы. Или не мог?

Всем видом показывая, что не хочет отвечать на вопрос детей, Альберт уткнулся в чашку, но, чувствуя на себе пристальные взгляды, отставил её в сторону, сцепил перед собой руки.

– Я мог бы, конечно, соврать вам. Мол, это потому, что я понял, какие вы уникальные, талантливые и прочее, прочее. Но ведь вам нужна правда? Так вот, правда состоит в том, что внутри у каждого из вас есть рана. Она кровоточит, болит, и это делает вас чуткими, страдающими. Живыми, по большому счёту. Такими, какие только и нужны театру. А кроме того, я видел, что вы… Как бы сказать? Что вы в опасности и не сегодня-завтра с вами может случиться что-то очень плохое.

– В смысле? – переспросила Ветка.

– Ну, например, самоубийство, – поколебавшись, со вздохом пояснил Альберт и вытер проступивший то ли от горячего чая, то ли от волнения пот.

– У меня и в мыслях никогда такого не было! – фыркнула Ветка. – Убить себя! Чушь какая! Я одно сплошное жизнелюбие!

– Я видел… Поверьте, друзья мои, я знаю, чувствую такие вещи, – заверил режиссёр. – И ты, и Мыш, вы были на краю… Ещё чуть-чуть – и пропасть. Вы оказались в театре, когда уже падали.

– Нет, нет и нет, – заявила Ветка. – Я бы никогда не смогла наложить на себя руки.

– А я смог бы, – поколебавшись, сказал Мыш, стоя прямо и напряжённо, как часовой на Красной площади. – Я ведь, когда мы встретились, и вправду был на грани. Может, приди Альберт чуть позже, я действительно бросился бы в реку.

– Я сразу заметил, что жизнь твоя, что называется, висит на волоске и любое движение может его оборвать.

Он обвёл глазами детей.

– Дело в том, что только человек, побывавший на грани жизни и смерти, может уйти за сцену.

– Ах вот в чём дело. Ну, тут да, согласна. Мне случалось попадать в передряги, – согласилась Ветка. – Только, знаешь, это очень жестоко, что для театра подходят только такие, как мы…

– Ничего не поделаешь… – развёл руками Альберт. – «Этот мир придуман не нами…»

Он достал из кармана пиджака фляжечку, но передумал и спрятал обратно.

– Почему ты сразу не сказал, что мы должны отправиться вслед за Гномом, когда он зовёт нас за сцену? – хмурясь, спросил Мыш. – Избавил бы всех нас от тех шести провальных спектаклей.

– Видишь ли, идти или не идти в Засценье – это одно из тех решений, которые человек принимает один раз в жизни, и очень важно, чтобы он принял его самостоятельно и без подсказок.

– Ну, хоть намекнуть-то ты мог!

– Нет, не мог. Нельзя.

– Кстати, а что ты видишь, когда мы уходим в Засценье?

– Да ничего. Вы исчезаете на какое-то мгновение, почти неуловимое для глаз, а потом появляетесь снова.

Ветка подскочила к нему, взяла за руку.

– Пойдём с нами в следующий раз? Ну, пожалуйста.

– Нет.

– Почему? – заканючила она.

Альберт посмотрел на детей с усталой отрешённостью, которой прежде они за ним не замечали, и сухо ответил:

– Во-первых, мне по пьесе не полагается быть с вами в это время. И во-вторых, пусть бы даже я и захотел пойти, у меня всё равно ничего не получится. Я просто уткнусь в стену, и всё. За сцену могут ходить только такие, как вы, – в голосе его слышалось сожаление. – Не зря же я искал вас.

Альберт махнул рукой и приложился-таки к фляжке.

– За вас, друзья мои! Я очень рад, что у вас получилось, – сказал он, однако прозвучали эти слова тускло и не очень-то искренне.

Крыша и мечты о самоваре

Едва ли не с первого дня, как дети начали изучать лабиринты театра, ими владело желание отыскать путь на крышу. Но делом это оказалось отнюдь не лёгким. И даже Альберт ничем не смог им помочь.

– Друзья мои, если бы я хоть что-то понимал в этом сумасшедшем доме! – всплеснул он рукавами тортилловского плаща.

Он опять был изрядно нетрезв. После того как дети побывали за сценой, пить он стал чаще и больше. И к тому же в его отношении к своей маленькой труппе неожиданно появилась некая холодность и отстранённость. Он больше не орал на них во время репетиций, когда они фальшивили, не кричал «браво!» и не обнимал, когда оказывался доволен их игрой или внезапной импровизацией. А вскоре репетиции и совсем прекратились.

– Вы уже сами всё умеете, – объяснил свою позицию Альберт. – Мне больше нечему вас учить.

Отношения установились очень ровные и прохладные, как у посторонних, не зависящих друг от друга людей. Режиссёр закрылся, словно пытаясь что-то утаить от детей, какое-то новое, не очень хорошее, чувство.

– Раньше мне казалось, я наизусть знаю здесь каждый закоулок, – продолжал Альберт. – В детстве я излазал театр вдоль и поперёк, а недавно решил найти комнату со старыми газетами и не смог. Пишу монографию о Чехове, хотел уточнить детали первой постановки «Иванова». И вот, представляете, до сих пор не могу вспомнить, где она, эта комната. Чёрт её маму знает. Иногда мне кажется, что здание за эти годы поменяло архитектуру. А про ход на крышу… Нет, про него и подавно не помню. Извините.

И он, громыхая растоптанными башмаками, отправился домой.

– Как думаешь, это правда? – спросила Ветка у Мыша, когда они остались одни.

– Что правда? Что здание в центре Москвы может поменять свою архитектуру? – Мыш скривил губы. – Ну, учитывая, как Альберт пьёт…

– Да брось ты! Недавно на наших глазах исчезла целая кирпичная стена. Заметь, крепкая и основательная такая стеночка. Стоит ли после этого вообще чему-то удивляться?

– В любом случае насчёт сумасшедшего дома Альберт хорошо сказал, – примирительно заметил Мыш. – Иногда на меня нападает страх, что всё, происходящее с нами, – просто галлюцинация, которая однажды кончится.

Дети перепробовали сотни ключей и открыли с десяток дверей, прежде чем нашли ход на крышу. Последняя дверь, сквозь замочную скважину которой тянуло свежим воздухом, перемешанным с шумом ночной Москвы, выпустила их на покатую гулкую жесть, по которой мелкой дробью стучал дождь.

Дети вдохнули запах осени: засыпающих деревьев, умирающих листьев и реки, готовой принять лёд.

Где-то рядом маячила тень зимы…

Надстройка, образующая выход на крышу, имела довольно длинный козырёк, защищавший порог от дождя и снега.

– Здесь можно пить чай, – сказала Ветка. – И мы будем пить здесь чай.

Она ушла, вернулась с горячим чайником, закутанным для тепла в свитер, и они долго сидели, глядя на город, который никогда не спит.

По набережной с визгом циркулярной пилы проносились мотоциклы, тяжело и уверенно, как жуки-носороги, двигались джипы, сновали мелкими насекомыми дамские автомобильчики. Вздрагивая мигалками и сиренами, проезжали автомобили полиции и «Скорой помощи», оставляя после себя тревожное чувство беды.

Плыла бесконечной змеёй Москва-река. Шедший от неё влажный, вёрткий ветерок пробирал до костей. Дети кутались в один на двоих плед, пили чай, и холод отступал.

– Хорошо бы завести самовар, – сказала Ветка. – Жаль, что Альберт не платит нам денег.

– Откуда ему их взять? Он нищ как ворон. К тому же у него ещё и мама болеет.

– Тогда, может быть, однажды нам повезёт и мы найдём на улице кошелёк, в котором хватит денег на самовар?…

По реке, тихо и уверенно, как надвигающаяся зима, шёл тёмный сухогруз.

– Без самовара никак… – сказала Ветка.

Изнуряя себя, проехал велосипедист. Стеная на всю округу музыкой через открытые окна, проехала приземистая бесцветная машина. Тявкнула собачка, донёсся хлопок автомобильной двери, пискнула дважды сигнализация. На реку села пара уток.

– Интересно, в Москве можно найти можжевельник? – спросила девочка.

– Зачем тебе?

– Обязательно нужен. Чтобы дым самовара пах можжевельником. Как в «Ёжике и Медвежонке».

– Да, Москве очень не хватает можжевелового дыма, – подумав, согласился Мыш. – Когда я вырасту, у нас будет столько можжевелового дыма, сколько мы захотим.

– Интровертище, да ты, оказывается, романтик! – толкнула его плечом под пледом Ветка.

– Ещё какой. Но очень глубоко внутри. Очень.

Москва-река и москварики

За окнами рыба Москва-река.

Я – москварик, Ветка – москварика.

Лунные отсветы на чешуйках большой реки.

Москварики рады, смеются москварики.

Падают листья на камни и огоньки.

Засыпает Москва-река, но не москварики.

Лёд стянул гранит рёбер реки.

Спокойной ночи, мама. Москварики играют в снежки.

Завтра будет весна, весёлые настанут деньки.

Место москвариков здесь, у Москвы-реки.

За сценой. Сгоревшее село

Гном уколол им пальцы шипом, произнёс «удачи!», и перед детьми раскинулась степь – разнотравье, жёлто-зелёное море, по которому ветер гнал широкие волны.

Идти было легко, травы стелились под ногами, мягкие, как шерсть огромного зверя. Запахи, сухие и сильные, кружили головы, от треска кузнечиков звенело в ушах.

Большая белая птица пролетела над ними.

Ворон, указывая направление, летел медленно и низко, и дети двинулись за ним.

Они красиво смотрелись с высоты: белая птица и двое детей посреди огромной, как океан, степи.

Гряды травяных волн, поднимаемые ветром, перекатывались через пространство.

Птица привела их к остывающему пожарищу. Под безоблачным, спокойным, как синий плат, небом догорали, исходя едким дымом, избы безвестного сельца. Земля вокруг была избита воронками разорвавшихся снарядов.

Что это было за село? Какого века? Какого народа? Кто сжёг его и зачем?

Дети шли меж обугленных брёвен, покрывшихся глубокой чёрной корой.

Наверное, где-то тут же, в завалах, лежали и останки людей, но огонь вычернил и их, сделав неотличимыми от сгоревшего дерева и так спрятав от глаз детей.

Ворон летел медленно, еле поднимая крылья, поддерживаемый потоками горячего воздуха, поднимающегося от пожарища.

Мыш шёл и каждую секунду боялся, что он, или, хуже того, Ветка, увидит мёртвого человека.

Ветка вскрикнула жалобно и протяжно. Мыш повернулся к ней, уверенный, что его опасения оправдались, но нет, Ветка стояла, подняв ногу, и из подошвы её башмачка торчал гвоздь с куском сгоревшей доски.

Мальчик вытащил гвоздь, снял башмак, кровь со ступни девочки закапала на чёрное дерево и лёгкий прах золы.

Мыш аккуратно очистил ранку, высосал черноту, то и дело сплёвывая красную слюну.

– Больно? Больно? – спрашивал он девочку в перерывах.

– Нет-нет, – морщась, отвечала она, стоя на одной ноге и держась за его плечо. – Даже приятно. Мне ещё никто и никогда не целовал пятки.

Мыш вздохнул, продолжая работать.

– Сплёвывай лучше. Во мне знаешь сколько яда…

– Ничего, в малых дозах даже яд кобры полезен.

Ветка тронула его волосы.

– Мыш, ты святой.

Ворон кружил над ними всё такой же спокойный и медлительный.

Мальчик надел на ступню Ветки башмак, и взгляд его зацепился за обгорелую доску с гвоздём, на которую пролилась кровь девочки. Гарь меняла цвет, светлела и на глазах снова становилась деревом.

Время словно бы повернуло вспять.

Через полчаса, когда дети оставили пожарище далеко позади, они оглянулись и увидели стоящую посреди гари совершенно целую избу и стены других домов, на глазах вырастающие вокруг неё.

…В театре они швыряли в зрительный зал пригоршни пепла, и дующий из-за сцены ветер нёс его в лица зрителям, набивался в карманы, путался в волосах, скапливался в уголках глаз, вызывая внезапные непрошеные слёзы.

«Дети – жертвы пороков взрослых»

Они много гуляли по Москве. Альберт не возражал и даже поддерживал:

– Конечно, не стоит целыми днями сидеть в пыльных стенах. Дети – существа вольные, так наслаждайтесь. Как там было у Хлебникова…

Двинемся, дружные, к песням!

Все за свободой – вперёд!

Станем землёю – воскреснем,

Каждый потом оживёт!

Двинемся в путь очарованный,

Гулким внимая шагам.

Если же боги закованы,

Волю дадим и богам!

И дети, вволю нагулявшись по коридорам театра, отправились исследовать Москву и её окрестности. Ездили на Воробьёвы горы, в парк Горького, выбирались в Кусково, Царицыно, доехали до Архангельского. Катались в Переделкино на могилу Пастернака, отметились на стене подъезда булгаковской «нехорошей квартиры». Побывали в домах-музеях Брюсова, Пушкина, Цветаевой. Там, впрочем, не особо понравилось – скучно.

Как-то само собой придумалось развлечение – разыгрывать сцены из пьес в самых неподходящих для этого местах: в метро, посреди ГУМа, на Красной площади, в автобусе… Играли «Обыкновенное чудо», «Пигмалиона», «Кошку на раскалённой крыше». Но больше всего, что неудивительно, полюбили «Ромео и Джульетту».

Обычно это бывало так. Повинуясь некоему внезапному импульсу, они останавливались, допустим, посреди станции метро в час пик и в полный голос, не обращая внимания на идущие мимо толпы, принимались декламировать:

…Там брезжит свет. Джульетта, ты, как день!

Стань у окна. Убей луну соседством.

Она и так от зависти больна,

Что ты её затмила белизною… —

взывал Мыш.

…Ромео, как мне жаль, что ты Ромео!

Отринь отца, да имя измени… —

отвечала Ветка.

Некоторые прохожие шарахались от странных детей, декламирующих Шекспира, кто-то проходил мимо, делая вид, будто ничего не видит. Но чаще встречались такие, кто с одобрением выставлял вверх большой палец, а отдельные даже, не стесняясь, аплодировали и уважительно прикладывали руку к груди.

Гудело перегруженное людьми метро. Шаркали по граниту бесчисленные подошвы, ревели поезда, вырываясь из тоннелей и давя все звуки. Но дети не умолкали, таковы были правила игры – ничто не может остановить спектакль.

…А если нет, меня женою сделай,

Чтоб Капулетти больше мне не быть… —

просила Ветка-Джульетта, силясь прорваться сквозь рёв моторов и стук колёс.

…О, по рукам! Теперь я твой избранник.

Я новое крещение приму,

Чтоб только называться по-другому… —

отвечал Мыш-Ромео в наступившем спокойствии в преддверии прибытия нового состава.

…Десятка слов не сказано у нас,

А как уже знаком мне этот голос!

Ты не Ромео? Не Монтекки ты?… —

голосом, наполненным затаённым счастьем, громко, на весь зал, говорила Ветка.

…Моё лицо спасает темнота,

А то б я, знаешь, со стыда сгорела,

Что ты узнал так много обо мне…

На станцию, заглушая все звуки, снова врывался поезд…

Они часто гуляли в окрестностях Кремля. Ведь всё-таки как ни посмотри, а именно Кремль – сердце Москвы, центр её истории и силы. Вокруг каждой башни, каждого зубца на крепостной стене обвивается целый кокон энергий, оставивших след в истории России и всего мира.

Как-то они блуждали в Репинском сквере рядом с Болотной площадью, и их занесло к памятнику «Дети – жертвы пороков взрослых». Тринадцать демонов-пороков, уродливых чёрно-зелёных фигур, перед которыми замерли с завязанными глазами мальчик и девочка золотистого цвета: «Наркомания» и «Война» с крыльями-косами за плечами, «Нищета» с клюкой и в обносках, «Проституция», растянувшая в улыбке лягушачьи губы, «Невежество» с ослиной головой и погремушкой в руке, «Равнодушие» с закрытыми глазами и четырьмя руками, «Садизм» – вставший на задние лапы носорог…

– Красавцы какие, – заметила Ветка, подбрасывая в руке снежок, слепленный из первого снега, которому, как известно, долго не лежать.

Она приняла позу, в которой стоял Садизм, лёгкая фигурка её налилась тяжестью, девочка склонила голову и, раскинув руки, двинулась на Мыша. Веки девочки набрякли, она глядела исподлобья, с мрачной полуулыбкой, снег скрипел под ногами. Преображение вышло столь полным и неожиданным, что Мыш на секунду оторопел. Ветка подошла вплотную, обхватила его и засмеялась.

– Круто? Умею, а?

– Да вообще, молодец. У меня даже внутри ёкнуло, – признался Мыш, чувствуя облегчение.

Поскольку со стороны Ветки это был своеобразный актёрский вызов, на него пришлось отвечать.

Мальчик изобразил Наркоманию – худощавую мужскую фигуру со шприцом в одной руке и крохотной бутылочкой – в другой. Изогнулся в полупоклоне, подался вперёд, предлагая свои дары. Образ дался неожиданно легко, мальчик словно надел отлично подходящий ему костюм. Ему показалось, что пальцы его удлинились, а кожа на лице натянулась, как у стоящей перед ним фигуры. Даже под лопатками будто бы шевельнулись невидимые острые косы. Он сделал несколько шагов к девочке, остановился.

– Девочка, хочешь попасть в Нарнию? – сказал мягким располагающим голосом.

– Ты что, специально репетировал? – удивилась Ветка. – Такое сходство…

– Случайно вышло, – отшутился Мышь.

Ему и самому было немного не по себе от того, с какой лёгкостью он вжился в эту короткую роль.

Ветка обежала глазами фигуры монстров, выпучила глаза, надула губы и чуть квакающим голосом издала несколько красивых мелодичных звуков.

– «Проституция», – определил Мышь и снова поразился, насколько просто дался Ветке образ.

С остальными фигурами оказалось сложнее. Как ни вглядывались дети в лица и позы «Нищеты», «Пропаганды насилия», «Равнодушия», «Алкоголизма», «Невежества», всё выходило слишком сухо и неестественно.

– А ну пошли отсюда! – прикрикнула на них пожилая тётка в строгом сером платке и старомодной стёганой куртке.

Она, чуть опустив голову, неподвижно стояла здесь с самого прихода детей и что-то шептала себе под нос. В пальцах её катался маленький бумажный шарик.

– Ходят тут, рожи корчат. Людям мешают…

– Да ладно вам гундеть-то, барышня, – отмахнулась Ветка.

– Цыц, сопля!

– Слышите плохо? Здесь не место для игр, – поддержал бабку подошедший господин с седеющей эспаньолкой в строгом дорогом пальто, шляпе с серебряным пояском и коричневых остроносых ботинках.

От человека резко пахло парфюмом.

– Сектанты, что ли? – ядовито спросила Ветка. – Молиться пришли? Окей. Не будем мешать. Кровь младенцев хоть принесли? Без неё, говорят, эта магия не работает…

– Пойдём, – дёрнул её за рукав Мыш, чувствуя, что та «закипает».

– Не, ну что они в самом деле? – негодовала она, следуя за Мышом.

Дети отошли в сторону, но из принципа совсем недалеко, и переключились на «Ромео и Джульетту».

…Сто тысяч раз

Вздохну с тоской вдали от милых глаз…

– Мыш, смотри, – зашептала Ветка, приблизив к нему лицо, – бабка скатала шарик из бумаги, нашептала на него и кинула в сторону Нищеты.

Крошечный комочек проскакал по каменным плитам и остановился возле ног железной старухи с клюкой.

Человек в дорогом пальто тоже катал что-то в пальцах, потом поцеловал и бросил к ногам Воровства.

– Реально сектанты! – прошептала Ветка. – Даже записочки у них, как в церкви. Интересно, что там?

– Да, наверное, желания свои пишут. Просят этих… о чём-то. Бабка, чтобы подавали побольше. А мужик…

– …Чтоб от налогов уйти.

– Точно. Или процент от распила побольше урвать.

– Может, они тут и свечи по ночам зажигают?

– Вряд ли. Здесь ведь охрана есть наверняка. Хотя кто их знает. Может, и зажигают.

– Ой, ладно. Больные люди, – Ветка уже потеряла к ним интерес и снова повернулась к Мышу.

…Ромео, где ты? Дудочку бы мне,

Чтоб эту птичку приманить обратно!..

От классики быстро и незаметно перешли к игре в снежки. Белые комки летали, пугая голубей, с крепким яблочным звуком разбивались о деревья и разлетались белыми брызгами.

Ветка слепила особенно крепкий и аккуратный снежок. Всем своим видом показала Мышу, что хочет он того или нет, но от этого снаряда ему не увернуться. Долго уминала снег, обещая, что вскоре Мыш ощутит на себе всю его сокрушительную твёрдость. Взвесила на руке, посмотрела влево, внезапно вскрикнула, словно бы в испуге, и когда Мыш отвлёкся, со всей силы швырнула в него снежком. Мыш успел присесть, и белый комок пронёсся прямо над ним.

Он хотел закричать «мазила!», но обернулся и проследил полёт снаряда. Тот с громким стуком ударил в висок «носорога» в сутане, с пояса которой свисала петля и мясницкий нож.

За звуком удара наступила тишина. Осколки снежка разлетелись в стороны и вдруг замерли в воздухе, образовав что-то вроде нимба вокруг головы демона.

Мыш с Веткой с ужасом увидели, как внутри этого нимба «носорог» медленно, со всей своей тяжеловесной неуклюжестью, повернулся в их сторону, его маленькие глазки обежали сквер. Голова наклонилась, рог нацелился на детей, петля и нож покачнулись… Мыш сжал снег так, что тот выдавился меж пальцев.

Глаза «носорога» горели тупой яростью и смотрели прямо на Ветку.

– А, так ты всё-таки не умерла, – услышали дети. – Что ж, я очень рад.

Садизм улыбнулся, показывая большие крепкие зубы.

– Получается, ты обманула меня, да? Как нехорошо. Очень нехорошо.

Он качнул рогом.

– До встречи, малышка…

Мыш смотрел на ожившую статую, не в силах пошевелиться, а когда моргнул, снежные осколки продолжили свой полёт, веером разлетаясь от носорожьей головы. Демон, как и раньше, стоял к ним вполоборота, и лишь белая отметина указывала на место, куда только что угодил снежок.

Мыш оглянулся на Ветку. Та была бледна как снег, на котором стояла.

К ним быстрыми шагами приближался господин в дорогом пальто. Лицо его дёргалось от сдерживаемого гнева. Он подошёл к Ветке, схватил её за руку, резко вывернул и, наклонившись к уху, прошипел:

– Ты что себе позволяешь, маленькая гадина?

– Отпустил её! – закричал Мыш и без раздумий ударил его под коленную чашечку.

Господин охнул, нога его подломилась, он опустился на одно колено.

– Бежим! – крикнул Мыш, и дети рванули во все лопатки.

Господин, не в силах встать от боли, с ненавистью смотрел им вслед.

– Охрана! – закричал он, вытаскивая мобильный телефон. – Охрана!

Но детей было уже не догнать.

– Что это за бред? Ты тоже видела? – спросил Мыш, когда они убедились, что их никто не преследует, и перешли на шаг.

– Мужика в шляпе? Видела, не знаю его.

– Да я не про мужика, про «носорога» говорю. Ты видела, как он к нам голову повернул?

Ветка не ответила.

– Пойдём быстрее, – сказала она, тревожно оглянувшись.

– Это что, галлюцинация? Или какие-то новые 3D-технологии? Голограмма?

– Нет… Не знаю, – бросила девочка.

– О каком обмане «носорог» говорил? Кого ты обманула?

Ветка шла быстро, почти бежала.

– Это, конечно, полное безумие, но он до жути похож на одного человека, – сказала наконец она.

– Какого человека?

– Я тебе потом когда-нибудь про него расскажу. Я тебе ещё много чего расскажу.

Корабли и саночки

Мыш лежал с температурой, которая не проходила уже третий день. Вчера он отыграл спектакль после того, как градусник показал 38,5, но сегодня мучить себя не было необходимости, и он целый день не вставал с подоконника. Ветка приносила ему жаропонижающее и мёд. Лицо мальчика горело, он то и дело громко и сухо кашлял, но, в общем и целом, держался молодцом, на жизнь не жаловался.

Сейчас Ветка сидела у пианино, еле слышно импровизировала, то выстраивая канву из аккордов, то рассыпая её, как неосторожный ребёнок едва собранный пазл.

Мыш, укрывшись одеялом, читал «Дон Кихота».

В часах постукивало колёсиками время, вздрагивали от перепадов напряжения лампочки, пойманной мухой жужжал в патронах ток.

– Отец оставил нас, когда мне было пять, – произнесла Ветка. – В последний раз отвёл меня в садик, поцеловал на прощание, сунул мне в карман три тысячи рублей, и больше я его никогда не видела…

Пальцы её мягко перебирали клавиши. Такими движениями котята трогают живот матери, когда сосут молоко.

Мыш оторвался от книги.

– Мама сочинила тогда красивую сказку, что отец якобы отправился добывать для меня кальмара, самого огромного и самого вкусного в океане. Я обожала солёных кальмаров, знаешь, таких, в стружках. Когда впервые услышала эту историю, то решила, что он построил корабль – шхуну вроде «Чёрной жемчужины» из «Пиратов Карибского моря» и стал пиратом.

Так началась сказочная сага, которую я рассказывала себе целых четыре года. Я сочиняла её каждый день. Когда чистила зубы, мучилась над задачей по математике, когда шила фартук на уроке труда, прыгала через коня на физкультуре, когда шла домой с гимнастики или из музыкальной школы. Ты, кстати, занимался чем-нибудь? Спортом, музыкой…

– Фехтованием. Немного совсем.

– В моей сказке отец был самым удачливым пиратом всех морей и океанов. Он грабил богатые суда и отвозил добычу в бедные деревни Африки. Его встречали как героя. А он, обросший чёрной бородой, белозубый, с длинными, схваченными сзади в «конский хвост» смолёной верёвкой волосами, смеялся, высыпая к ногам негритят груды золота и драгоценностей, которые под тропическим солнцем горели словно пожар…

Мыш закрыл книгу.

– Дети нищих деревень любили его, как Санта-Клауса, набрасывались на него толпами, окружали, висели на руках и ногах, будто виноградины на грозди. А он хохотал новым, громогласным пиратским смехом, от которого вздрагивала вода в лагунах и падали кокосы с пальм. Я ужасно ревновала отца к тем детям.

Морская полиция и флоты всех наций и континентов гонялись за ним на самых современных кораблях, самолётах и подводных лодках и ничего не могли с ним поделать, он уходил от них на своём паруснике, как болид «Формулы-1» уходит от самоката.

Паруса его выгибались, полные ветром, мачты скрипели, отец издевательски махал рукой преследователям…

И всё это время он охотился за огромным и самым вкусным кальмаром, которого должен был привезти дочери, потому что она так любила кальмаровую стружку. За отцом гонялись лучшие корабли мира, а он беззаботно преследовал кальмара. Самого большого, какого только видел Мировой океан, с тысячью щупалец, каждое из которых длиною с целый корабль. Если этот зверь выпускал чернильное облако, тьма окутывала целые побережья, если дрейфовал у поверхности, корабли садились на него, будто на мель. На присосках его можно было найти целые куски погибших кораблей – доски, броневые листы, стёкла размером с обеденный стол.

И вот однажды отец настиг-таки того кальмара, и завязалась великая битва. Океан исходил волнами, тяжёлыми, как бетонные плиты, и высокими, как здание МГУ. Битва длилась три месяца, то затихая, то возобновляясь, со всё более страшной и разрушительной силой. Одно за другим отец отрывал кальмару щупальца и бросал их в трюм своего корабля. Кальмар же вырывал отцу клочья волос и бороды, и скоро он стал совсем лысым и безбородым. А когда же отец победил своего врага и упрятал его в трюме парусника, я не смогла узнать его. Это был совсем новый, неизвестный мне человек.

Океан окатил отца чёрной волной, и я поняла, что не знаю и не хочу знать этого человека.

Просто я выросла, всё поняла и перестала рассказывать себе сказки.

За год до этого мать познакомилась с неким мужчиной, вышла за него замуж и родила ещё одну девочку. Тот человек удочерил меня, хотя я и не понимала, зачем он это делает, ведь у меня есть отец, который вернётся, как только закончит свою битву с королём-кальмаром.

Моя сестра родилась в тот самый день, когда я закончила свою сказку.

В семье про меня забыли, хватало хлопот с новым ребёнком.

Я не держу ни на кого зла. Они не виноваты. Может быть, мать даже продолжает любить меня. Но в один не самый прекрасный момент я поняла, что только мешаю им. Тогда я ушла из дома и до сих пор не жалею об этом.

С тех пор мне много чего пришлось пережить. Мне часто бывало страшно, иногда я была уверена, что не доживу до утра. Но всё равно считаю, что поступила правильно…

Ветка замолчала.

Руки её продолжали путешествовать с клавиши на клавишу, звуки взлетали и таяли в воздухе. Часы вздыхали, ворочали маятником, Дионис загадочно улыбался.

– У меня другие воспоминания об отце, – подал голос Мыш.

Ветка закрыла крышку пианино достала с книжной полки альбом с картинами Шишкина и принялась рассеянно листать его.

– Мать ушла от нас, когда мне было два года, – начал Мыш. – Я почти не помню её, но, может, оно и к лучшему. Когда я её вспоминаю, у меня не возникает ни боли, ни радости. Просто пустое место. Хотя это, наверное, немного страшно звучит, «пустое место», если речь идёт о матери.

Отец был офицером МЧС. Он не женился снова, хотя какие-то увлечения у него иногда появлялись.

Так вот о самом ярком впечатлении…

Мне года три. Я карабкаюсь на горку, волочу за собой санки. Вокруг темнота, я на вершине один. Горка довольно высокая, метров… Не знаю. С двухэтажный дом, наверное. Хотя тут трудно судить. С возрастом расстояния и размеры вообще сильно меняются. Я смотрю вниз, там меня ждёт отец. Большой, в своей пятнистой эмчеэсовской куртке, которая делает его ещё больше. Он еле заметен в темноте, машет рукой. Я очень боюсь предстоящего спуска, но храбрюсь, тоже машу рукой и даже пытаюсь улыбаться.

Завязываю потуже шапку, чтобы оттянуть начало поездки.

– Давай! Лети! – кричит отец.

– Ему легко, – думаю. – Он такой большой и сильный, спасает людей. Ему ничего не стоит войти в огонь и выйти, даже не опалив усов.

Я смотрю под ноги, там чернота, лишь изредка мерцают на снежинках отблески далёких фонарей. И картина эта похожа на небо надо мной, такое же беспросветное с редкими искрами звёзд. Я словно готовлюсь нырнуть в открытый космос, мне страшно. Но меня ждёт отец. Я сажусь в санки и, замирая от страха, толкаюсь руками в варежках, уже успевших промокнуть от игры в снежки по дороге сюда. Я приближаюсь к краю. В груди у меня холодно и пусто, как в том же космосе.

– Поехали! – кричу я, как Гагарин, и санки устремляются вниз.

Внутри всё обрывается, меня охватывает восторг гибнущего человека. Я еду и кричу, то ли от восторга, то ли от страха.

Фигура отца ближе, ближе. Он раскинул руки и ловит меня. На его шапке и воротнике искрятся звёзды. Он выдёргивает меня из саней, прижимает к себе и кружит. Я продолжаю верещать, но теперь уже от радости, что поборол страх. Отец сжимает сильно, но очень ласково и аккуратно. Я утопаю в его силе и нежности, захлёбываюсь ими.

Потом снова взбегаю на горку. Мне жарко. Голова под шапкой вспотела и чешется, но мне не до неё, я хочу снова в ту чёрную, стремительную, наполненную звёздами пропасть, на дне которой ждёт отец.

И всё повторяется снова и снова. Страх, разбег, скорость, восторг, полёт в небо на руках отца, и кружение, кружение, кружение…

Это не может надоесть, я бегаю вверх как заведённый.

Мороз крепчает, звёзды светят всё ярче и ярче, словно свет их усиливается морозом. Отец обнимает меня всё крепче, усы его колются, образовавшиеся на них капельки льда холодят мои разгорячённые щёки, и кажется, что так будет всегда, этот ветер, скорость, отцовская сила, чувство безопасности и огромное счастье…

Отец погиб на юге. Боевики захватили школу, его подняли ночью по тревоге и отправили туда. Он выносил детей из-под обстрела, прикрывал их собой.

Пуля прошла через незащищённую бронежилетом шею навылет. Ребёнок, которого он нёс, выжил, отец – нет.

Меня собирались отдать в детдом. Я был против. Я считал, что вполне смогу прожить один, без чьей-либо помощи. Ходить в школу, готовить себе еду, оплачивать квартиру. За отца мне была положена пенсия. И её вполне хватило бы на нормальную жизнь, но меня, конечно же, никто не слушал. Мать была неизвестно где, ни её, ни отцовых родственников найти не смогли. Когда я понял, что детдом неминуем, я просто сбежал.

Я не хотел, чтобы обо мне заботился кто-то, кроме отца, видел в этом предательство. Если не он, то больше никто. В конце концов, он воспитал меня самостоятельным человеком, который способен сам решать свои проблемы. Он научил меня готовить. Я могу сварить суп, налепить пельменей, пожарить рыбу и даже сделать пиццу. Я знаю, как платить за квартиру, свет и газ. Когда у нас сломался домофон, я сам договорился о его ремонте. Я умею покупать одежду и еду. Отец научил меня всему, и мне не был нужен никто, кроме него…

В словах Мыша слышалось столько гордости и оскорблённого достоинства…

– Я хотел жить один, раз уж не могу жить с отцом. Но меня никто не стал слушать. И я сбежал.

За занавесом наступила тишина.

– Ветка, ты здесь? – уже другим, охрипшим от усталости голосом, спросил Мыш.

– Да, – мягко произнесла та.

– Я, наверное, посплю.

– Может, ты хочешь чего-нибудь? Чаю с малиной, а?

– Нет, спасибо.

– Тогда спи. И давай уже выздоравливай. Сколько можно? Третий день болеешь…

Ветка закрыла альбом с репродукциями картин Шишкина и поставила его на полку.

Хотелось сесть за пианино, поиграть, быть может, спеть что-нибудь, но она боялась разбудить Мыша.

За сценой. Стелла

И опять вокруг них лежала степь, которая, казалось, сколько ни иди, никогда не кончится. Снова вверху парил в восходящих потоках белый ворон. Горячий степной воздух, созданный из запахов пыльной травы, сухой земли, стрёкота кузнечиков, взмахов крыл божьих коровок и бабочек, пыльцы, пылинок, песен невидимых в солнечной дали жаворонков, качал ворона, перебирал перья, поднимал вверх, к солнцу. Клюв птицы был открыт из-за жары, глаза – чёрные блестящие капли, смотрели внимательно и безумно.

Ровный, как натянутая нить, горизонт… Тишина, покой, и лишь волны гуляют через травяное море.

И вдруг вдали, у самого края неба, занозой светлая чёрточка, штрих…

– Что это? – щурясь, спросила Ветка.

– Не знаю, но наш ворон, похоже, летит именно туда.

Дети вышли к вымощенной светлым пористым камнем площадке, посередине которой стояла высокая, уходящая в самое небо, к висящим там облакам и жаворонкам, сделанная всё из того же светлого камня, колонна. У подножия её лежали осколки рухнувшего с высоты и разлетевшегося на тысячу частей каменного изваяния. Человека ли, животного, человеко-животного, или, может быть, битвы человека и зверя, понять было невозможно. Дети видели осколки, похожие на части человеческого тела, остатки звериных лап, находили клыки и пальцы, обломки лица.

Мыш поднял несколько осколков, вгляделся. С одного на него смотрел с болью и тоской человеческий глаз, другой нёс на себе изгиб мускулов. Чьих? Не понять.

Всё выглядело даже не старым, а древним. Такими видятся Ника Самофракийская и Дельфийский оракул в учебнике истории. Меж камней, выстилавших землю, не пробился ни один росток, лишь сухие травинки и лепестки цветов лежали тут и там, и ветер играл с ними, словно кот с клочками бумаги.

От камней поднимались волны жара, и воздух вокруг детей дрожал, будто подёрнутая рябью вода.

Подошли к основанию колонны. Камень цвета сливочного масла оказался пористым, словно пемза или губка. В кавернах[4] прятались насекомые, набилась труха и пыль. Края блоков и соединявший их раствор раскрошились, словно специально создав полости, за которые можно было цепляться.

Мыш огляделся и, увидев, что Ветка ушла на другую сторону колонны, стал поспешно, с бешено колотящимся о рёбра сердцем карабкаться наверх.

Он двигался довольно быстро. Рядом то и дело с круканием пролетал ворон, и в криках его мальчику слышалось одобрение.

Мыш очень боялся, что Ветка увидит его снизу и начнёт просить, чтобы он возвращался, но, поглядывая вниз, не обнаруживал её. Видимо, девочка так и оставалась с другой стороны колонны, и Мыша это радовало.

По лбу и спине его катились капли пота, одежда вымокла и липла к коже.

Смотреть вниз становилось всё страшнее и страшнее. Скоро он забрался на высоту девятиэтажного дома. Потом выше двенадцатиэтажного. Потом высота стала и вовсе невообразимой. Мыш уже начал клясть себя за безумную затею, как вдруг каменная кладка кончилась, и мальчик оказался на ровной и абсолютно пустой площадке на самой вершине.

Здесь не было ничего. Ни сухих травинок, ни крыльев погибших насекомых, лишь неровный камень и пустота вокруг.

Мыш встал посередине площадки и на секунду растерялся перед объёмом воздуха и неба. Пока он лез, взгляд его всё время упирался в камень, скрывавший от него пространство, а теперь мир вдруг распахнулся, став до невозможности огромным.

Он сел и, обхватив себя за колени, огляделся. Кругом была степь. Плоская, без конца и края, без берегов и границ.

«Как прекрасно и страшно…» – подумал Мыш, почувствовав свою малость и беззащитность.

Одиночество и пустота захлестнули его.

«Я такой маленький… Меня почти нет…» – думал он, глядя на волны ветра, бегущие по травяной глади.

«Степь есть. Она огромная. Ветер есть. Такой же огромный, как степь. А я? Я точка, клочок паутины. Меня словно бы и нет…»

Он провёл рукой по искрошившемуся камню, посмотрел на пыль на своей ладони.

– А вот и я! – раздался голос, заставивший мальчика вздрогнуть. – Заждался?

– Ветка…

Она, тяжело дыша, забралась на вершину колонны, села рядом.

– Ты зачем здесь? – спросил Мыш.

– Дурацкий вопрос. За тем же, за чем и ты.

Она опустилась рядом, Мыш нашёл её ладонь и сжал в своей.

Ветка откинула мечущиеся под ветром волосы.

– Сколько здесь всего, а? Свобода, солнце… – сказала, глядя вокруг.

Хотелось кричать. И непременно каким-нибудь отчаянным птичьим криком, чаячьим ли, вороньим…

Мыш встал, набрал полную грудь воздуха и завопил. Ветка заверещала ему в тон. Они кричали, как птицы, с вершины колонны в огромную, не имеющую конца и края степь.

Потом набили карманы каменной крошкой, травяным прахом, сухими лепестками степных цветов и бросали их в зал во время спектакля.

…Через несколько лет в одном большом городе появился памятник детству.

На вершине высокой колонны, похожей на Александрийский столп в Питере, стояли мальчик и девочка и прижимались друг к другу плечами.

Архитектор памятника был на том спектакле.

Нищета

В воздухе висел лёгкий стеклянистый морозец, от которого краснеют щёки и легко дышится. Мыш и Ветка сидели на лавке возле Чистых прудов, которые со дня на день должны были подёрнуться льдом. Как часто бывало в последнее время, разыгрывали сценки из «Ромео и Джульетты».

…Ведь ты влюблён, так крыльями Амура

Решительней взмахни и оторвись, —

декламировала Ветка-Меркуцио, сидя вполоборота к Мышу-Ромео.

Он пригвоздил меня стрелой навылет.

Я ранен так, что крылья не несут.

Под бременем любви я подгибаюсь, —

отвечал Мыш.

Он чуть скомкал середину фразы, но быстро выправился и закончил реплику безупречно.

Повалишься, её не придави,

Она нежна для твоего паденья, —

насмешливо посоветовал Меркуцио.

Ромео, не распознав насмешки, грустно продолжил:

Любовь нежна? Она груба и зла.

И колется и жжётся, как терновник.

Ветка-Меркуцио вскочила на ноги и, патетически жестикулируя, принялась советовать, перемежая фразы смешками:

А если так, будь тоже с ней жесток.

Коли и жги, и будете вы квиты.

Затем огляделась по сторонам и закончила:

Однако время маску надевать.

Не имея маски, поглубже натянула вязаную шапку, одинаково подходящую и мальчикам, и девочкам и в просторечии именуемую «носком».

Мыш, на голове которого была такая же шапка, тоже приспустил её.

Ну, вот и всё, и на лице личина,

Теперь пусть мне что знают говорят.

Я ряженый, пусть маска и краснеет.

К ним, звонко цокая палками по плитке тротуара, приближалась странная, одетая в майку без рукавов и истрёпанную, доходящую до земли юбку, скрюченная фигура.

Звуки раздавались ритмично и раздражающе громко на ставшей вдруг пустынной и неуютной набережной пруда.

Мыш повернулся на металлические щелчки и стал непроизвольно следить за приближением старухи.

Руки её работали неровно, чуть нервно, но удары раздавались с совершенно невероятной, нечеловеческой ритмичностью, словно само время, отстукивая мгновения, приближалось к детям.

Стучитесь в дверь, и только мы войдём —

Все в пляс и пошевеливай ногами, —

Ветка произнесла реплику Бенволио и, смешавшись, замерла.

Любительница скандинавской ходьбы подошла к ним и остановилась, глядя на Мыша и опираясь всем весом на две новенькие палки, совсем не вязавшиеся с её истасканным видом.

Мыш оглядел голые предплечья с обвисшей старческой кожей, майку с выцветшей, еле читаемой надписью «No future».

Старуха смотрела на мальчика бледно-карими глазами с опавшими веками.

– Подайте, прекрасный юноша, – протянула она к нему руку.

Мыш неподвижно молчал.

– Подайте, – протянула она ближе ладонь.

Мыш смотрел на оставленную старухой, но оставшуюся стоять вертикально палку.

– Подайте, – нищенка протянула ладонь к самому его лицу.

Мальчик не отвечал, сидя с прямой, как струна, спиной. Молчала и Ветка. Глаза её в панике перебегали от старухиной палки к Мышу и обратно.

– Ну, нет так нет, – не стала возражать бабка и взяла руку Мыша.

Погладила её, словно котёнка, который нравится, но которого в то же время не жалко и утопить, если будет докучать.

– Какой ты молодой, хороший.

Из глаз нищенки прямо-таки сочилась нежность, словно это она хотела дать Мышу подаяния.

– Руки… Ах, нежные какие… Как сметана… – прошептала она и, оставив вторую палку, обняла ладонь Мыша обеими руками.

Вторая палка, так же как и первая, осталась стоять вертикально, будто вбитый в дубовую доску гвоздь.

– Молодой, нежный, – постояла старуха, с вожделением обтирая, словно облизывая, ладонь Мыша.

– У нас ничего нет для вас! – твёрдо сказал Мыш, вырывая руку. – Уходите!

– Совсем ничего? – делано скисла старуха, и лицо её притворно опало складками.

– Девушка, шли бы вы отсюда. Сказано же, нет ничего! – повысила голос Ветка, и по неуверенному тону было заметно, насколько ей не по себе.

Попрошайка, совершенно не расстроившись, взялась за палки и пошла вдоль берега, чётко, будто метроном, отстукивая железками по камню.

Следуя за ней, на воду пруда с тихим треском ложились похожие на стрелки огромных часов иглы льда.

Дети провожали её глазами, пока она не исчезла за поворотом.

– Что там дальше? – произнёс, словно в забытьи, Мыш.

Стучитесь в дверь, и только мы войдём —

Все в пляс и… —

произнесла Ветка, но Мыш тут же оборвал её.

– У неё железные руки! – вскинув на Ветку расширившиеся глаза, произнёс он.

– Что значит железные?

– Холодные!

– Ну, это-то понятно. На улице мороз, а она в одной майке.

– Очень холодные. И твёрдые, как железо…

Ветка вспомнила стоящие вертикально безо всякой поддержки палки и не нашлась, что ответить.

– Ещё она очень похожа… Ты не заметила? Очень похожа…

– На кого?

– На «Нищету».

– Все нищие в каком-то смысле похожи друг на друга.

– Нет. Она похожа на «Нищету» из Репинского сквера. Одну из фигур. Помнишь?

Ветка неопределённо пожала плечами.

– Ну, не знаю…

Мыш вскочил на ноги, прошёлся по аллее взад-вперёд.

– Точно тебе говорю. Она самая.

Девочка смотрела с сомнением.

– Фигура «Нищеты». Один в один. Только у той палок не было. А так, рот, нос, волосы… Я помню, это она. И…

Мыш остановился, глядя в чёрную зимнюю воду в свежих стрелках льда, и повторил:

– У неё железные пальцы.

Он ощупал свою кисть, словно пытаясь найти там следы старухи.

– У меня до сих пор рука онемелая. Какой-то могильный холод.

– У тебя, похоже, и мозг онемел. Мерещится всякое.

Ветка встала. Взяла руку Мыша, спрятала у себя за пазухой.

– Так лучше?

Мыш не отвечал, смотрел в сторону, на тяжёлую поверхность пруда.

– Да. Лучше.

Он ткнулся лбом Ветке в плечо, постоял немного, вытащил согревшуюся руку.

– Спасибо.

– Но кисть у тебя и вправду очень холодная, – заметила Ветка. – Словно ты целый час где-нибудь в Сибири за рельс держался.

– А тебе разве не показалось, что она похожа?

– Ой, Мыш, прекрати. И без твоих фантазий жути хватает.

Они шли любимыми изогнутыми улицами, по покрытым ледком, словно глазурью, тротуарам, неверной слюде замёрзших луж и сахарной изморози на бордюрах. Под голыми и оттого печальными, будто бы провинившимися деревьями, мимо похожих на детский бредовый сон витрин и нервно-торопливых пешеходов. Москва жила, двигалась, бежала. Суетились миллионы её обитателей, двигались, подчиняясь своим страстям, желаниям, интуициям.

Дети были одни, детей трепал страх.

Новый год

Новый год хорош уже тем, что по мере его приближения исчезают все посторонние мысли и дела, оставляя только главное событие этого времени – встречу праздника, точку перехода одного года в другой.

Дети начали подготовку недели за две до события. Мхатовский занавес украсили многочисленные вырезанные из бумаги снежинки. На пианино образовалась уютная, пушистая ёлочка. С локтя Дионисовой руки, держащей чашу, теперь свешивался бордовый, осыпанный тончайшим толчёным стеклом, будто изморозью, шар.

Часы, давшие название комнате, обвили блестящие нити, по которым то и дело пробегали от колебания воздуха яркие искры.

На книжных полках, от самого пола до потолка, Мышь и Ветка развесили всё те же бумажные снежинки. Подвешенные на нитках, концы которых дети спрятали между стоящих плотными рядами томов, они всё время находились в движении, и оттого в часовой образовалась странная, мерцающая и колеблющаяся атмосфера.

Все здесь превратилось в мираж, в марево, в игру света и тени.

На стёкла окна, где спали дети, Ветка наклеила наивно-жизнерадостную надпись «С Новым годом!», составленную из разноцветных букв.

Мыш, не любивший внешние эффекты, лишь пожал плечами.

Ветка попросила Альберта купить недорогую китайскую световую гирлянду, опутала ею Диониса, и теперь трёхметровый гигант переливался в темноте всеми красками спектра. Лицо его в мигающем свете гирлянды всё время неуловимо изменялось, воплощая то гнев, то восторг, то радость, то ненависть, то любовь. Впервые обнаружив это, дети, целый час просидели как заворожённые, глядя на лицо Диониса.

– Бог, – только и выдохнула Ветка в итоге.

– И скульптор тоже где-то в пантеоне, – добавил Мыш.

Высокое окно осталось неукрашенным. Мыш, видя, с каким вожделением Ветка погладывает на него, сам предложил:

– Ты хочешь пристроить туда ещё одно «С Новым годом!»?

Ветка, почувствовав, что Мыш не в восторге от всех этих лозунгов, тем не менее сказала мечтательно:

– Ну, хоть одну снежинку можно?

Мыш вздохнул, зажал в губах невесомое бумажное кружево и отправился вверх по книжным полкам. Полки были мощные, карабкаться вверх оказалось довольно легко, однако Ветка всё равно побаивалась и следила за мальчиком, нервно грызя ноготь указательного пальца.

Мыш залез на подоконник, Ветка отошла к дальней стене, чтобы лучше видеть его.

– Тут нормально будет? – приложил он снежинку к одному из шести секторов окна.

– Отлично! – охотно подтвердила Ветка.

Мыш облизал бумагу и прилепил её к стеклу.

Устроился на подоконнике, подтянул коленки к подбородку уставился в окно.

– Что там? – спросила снизу девочка.

– Крыши и снег. Это, знаешь, очень красиво: крыши и тающий снег.

– Подоконник широкий?

– Ты точно поместишься.

Ветка осторожно вскарабкалась к Мышу и ахнула.

– Да это же просто полёт ангела над Москвой!

– Именно, – согласился мальчик.

Жестяные – цвета рыбьей чешуи, крашеные – коричневые, зелёные, голубые крыши лежали под ними, уходили вдаль, изгибались, словно барханы странной геометрически выверенной пустыни.

В Москве буянила оттепель. То начинала швыряться дождём и мокрым, тающим на лету снегом, то замирала в неподвижности, не зная, что делать ей с внезапно завоёванным, огромным, как государство, городом, засыпать ли снегом, заморозить, умыть дождём, наводнить туманом?

Сейчас воздух был прозрачным, лишь лёгкая дымка вилась вдали около памятника Петру Первому.

– Мыш, это прекрасно! Почему мы до сих пор не были на этом окне?

– Может, потому, что ленивы и нелюбопытны? Или потому, что это метров шесть от пола. Отсюда даже Дионис кажется человеком среднего роста.

Ветка в задумчивости провела пальцем по стеклу.

– Знаешь, мне кажется, я знаю, где мы будем встречать Новый год.

– Ты с ума сошла! Здесь?

– Да! – закричала Ветка, в восторге забарабанила ногами по подоконнику, словно цирковой заяц.

– С ума сошла.

– Ты боишься упасть, бедный Мышик? – наклонилась к нему Ветка.

…

Вечером 30 декабря они сыграли последний спектакль этого года. Альберт поздравил их с наступающим праздником.

– Завтра без меня, не обессудьте. Мама болеет, буду с ней.

Он достал фляжку.

– Ну, ваше здоровье, моя дорогая труппа!

Сделал глоток, глубоко вдохнул, прислушиваясь к вкусу коньяка. Отёр платком своё красное одутловатое лицо, пожал актёрам руки и отправился домой.

Не сказать чтобы Мыш и Ветка сильно расстроились. Они уже давно поняли, что кроме друг друга им больше никто не нужен. Альберт был добр, начитан, прямо-таки ходячая театральная энциклопедия, но по-настоящему они не могли обходиться только друг без друга. Ну и Засценья, конечно.

Тридцать первого числа, в районе половины двенадцатого ночи, сразу после того, как пробили часы, они вскарабкались на подоконник «высокого» окна. Притащили с собой сумки с едой и питьём, кое-как разложили вокруг себя их содержимое.

Дети ели всё вперемежку и без разбора: сыр, ветчину, шоколадные батончики, оливки, крабовые палочки, рахат-лукум, арахис в сахаре… Как, собственно, и надо есть, с точки зрения ребёнка.

Шутили, хлопали друг друга по коленкам, пихались, то и дело хватали друг друга за руки и не спешили выпускать.

В полночь внизу, в полумраке, часы встрепенулись и начали отбивать положенные звонкие удары.

Мыш достал бутылку шампанского, долго ковырялся, не имея опыта в обращении с пробками, прошляпил двенадцатый удар, а когда часы наконец угомонились и последние скрипы и вздохи затихли внутри механизма, он совладал-таки с жёсткой проволокой. Пробку вышибло, струя пены окатила окно, Ветку, Мыша, Диониса…

Блики от гирлянды завибрировали, заиграли в каплях новыми красками.

Мыш с ужасом понял, что они не принесли с собой бокалов, поэтому просто сунул бутылку Ветке и закричал:

– С Новым годом!

Девочка сделала несколько глотков, вернула шампанское мальчику:

– С Новым годом, Мыш!

Сладкое игристое вино окатило нёбо Мыша, он глотнул, глядя в глаза Ветке.

– Ничего так вино, – сказал Мыш. – Я уже тысячу раз вино пил. И пиво тоже.

Ветка молчала, рассматривая мальчика.

– Много раз… – отвёл глаза Мыш. – Сто, наверное.

Потом помолчал и признался:

– Первый раз, если честно. Мне предлагали, но я всегда отказывался.

– Кто предлагал? Не отец же?

– Нет, другие люди. Я тебе потом когда-нибудь расскажу.

А Москва меж тем буйствовала фейерверками, вздрагивала взрывами петард, вспыхивала огнями. Крыши заливали разноцветные отблески, стёкла вибрировали от воздушных ударов.

– Такое ощущение, ещё немного, и весь мир разлетится, – сказала Ветка.

– И пусть, – хмелея, радостно ответил Мыш.

Круглый свод оконного проёма нависал над ними, создавая ощущение, что они находятся в храме, но только очень маленьком, храме для двоих.

– Мыш, пообещай, что ты всегда будешь рядом со мной, – сказала Ветка.

– Всегда, – не задумываясь, ответил мальчик.

– Спасибо тебе.

Над городом метались отзвуки взрывов и вспышки салюта.

Конец Деда Мороза

– Не люблю Новый год, – призналась Ветка, когда утром первого января они гуляли по набережной Москвы-реки.

Едва ли в календаре есть утро более странное и необычное. Улицы городов России в это время безлюдны, будто большинство жителей внезапно исчезли. Магазины закрыты, дороги пусты. Изредка донесётся откуда-нибудь лай собаки, которую хозяин вывел на прогулку, проедет одинокая машина, и снова тишина.

– Как можно не любить Новый год? – удивился Мыш.

С неба падали крупные хлопья снега, ложились белой пеленой на дороги, тротуары, парапет набережной. Краски домов, дорог, светофоров смазались, смягчились, будто бы тоже прониклись атмосферой этого единственного в своём роде утра.

На плечах и шапках Мыша и Ветки наросли небольшие сугробы, и дети ступали осторожно, стараясь не уронить их.

Две цепочки следов отмечали их путь по нетронутой пороше.

Лишённая льда Москва-река лежала сонная, почти неподвижная. Казалось, устав от бесчисленных салютов, криков, песен, к утру она тоже впала в забытьё.

– Почему не люблю? Да после одной истории разлюбила, – сказала Ветка и замолчала.

– Сказала «А», говори «Б».

– Сразу предупреждаю, это глупая история. Безобразно глупая. Мне до сих пор стыдно. Будешь слушать?

– Буду, буду, не тяни.

– Сколько себя помню, я всегда обожала Деда Мороза. После отца это был главный персонаж моей личной мифологии. Поэтому все разговоры о том, что Деда Мороза не существует, я игнорировала. А чего? Хочу и верю. Никто не запретит.

Когда у мамы и отчима, кстати, ненавижу это слово – «отчим», родился ребёнок, жизнь в нашей семье пошла кувырком. Та девочка, моя сестра, целыми днями и ночами кричала и капризничала. Мама и отчим измучились вконец. Даже я, хоть и спала в соседней комнате, и то постоянно просыпалась от её воплей. Нет, ну вправду это был какой-то бесконечный кошмар. Родители ходили, как панды, с чёрными кругами вокруг глаз.

Мыш усмехнулся.

– Со стороны, может, и смешно смотрелось, а нам смешно не было, – сказала Ветка.

– Я не хотел… – попытался извиниться Мыш.

– Да ладно. Всё нормально, – махнула рукой девочка. – Они правда почти не спали. Измотались в край. Мама дома сидела, могла иногда подремать хоть полчаса, а отчиму надо было на работу ходить, деньги зарабатывать. Он дёрганый стал, взвинченный, комок нервов.

Ветка слепила снежок, собрав с шершавого гранитного парапета рыхлый, похожий на мех соболя, снег. Крепко сжала его руками и кинула на середину реки. Тёмная вода с тихим шлепком приняла снежок и тут же утопила в своих непроглядных глубинах.

– Самое адище бессонницы и нервов пришлось как раз на Новый год. Куранты едва успели пробить, и девочка тут же закатила фантастический концерт. Я легла спать через полчаса. Мама и отчим, по-моему, вообще всю ночь не ложились. Вроде бы даже «Скорую» вызывали. Не знаю. Я спала, меня это мало волновало.

Утром я не обнаружила под ёлкой подарка. И это была настоящая катастрофа. Я не могла поверить, что Дед Мороз забыл меня, кричала, топала ногами… Господи, какая же я гадинка была!..

Ветка остановилась, вспоминая.

– В общем, вела себя даже хуже, чем та девочка, сестра. Я вопила, что Дед Мороз всегда приносил мне подарки, а теперь, когда в нашем доме появилась «она», Дедушка больше не хочет ко мне ходить. И вообще теперь всем на меня плевать – маме, отчиму, Деду Морозу! Я орала ужасно, обвиняла «ту девочку» во всех мыслимых грехах, говорила, что она выживает меня из дому…

А взрослые всего-навсего замотались и просто забыли купить подарок. Мать попробовала сунуть мне что-то, первое попавшееся под руку, ужасно нелепое. Не помню, расчёску вроде свою с зеркальцем. Но я, когда её увидела, вообще в бешенство пришла. Визжала, что пусть она умрёт, эта девочка, раз из-за неё Дед Мороз не хочет меня больше знать. Ещё что-то в этом роде, такое же глупое и жестокое.

Сестра родилась очень болезненной и слабой и уж, конечно, ни в чём не была виновата.

Вот тут, в атмосфере психоза, отчима и прорвало. Он орал, что я бесчувственная дрянь и никого не люблю, что никакого Деда Мороза не существует и никогда не существовало. Что все подарки, которые я находила под ёлкой утром первого января, они покупали заранее. Что мама загодя выпытывала у меня, чего я попрошу у Деда Мороза, и они сбивались с ног, но находили всё, что я загадала. А в этот раз забыли. Сошли с ума от криков сестры, бессонницы, работы, пелёнок, несварения, памперсов, отрыжек, вялой моторики… И забыли. А Деда Мороза нет и никогда не было.

Я чувствовала себя, как будто меня избили, отхлестали по лицу. Зарыдала, убежала в свою комнату, забилась под кровать.

Меня выманивали оттуда всё первое января. Я вылезла только к вечеру. Сделала вид, что простила их. Но нет, – Ветка покачала головой, – никого не простила. Просто сделала вид. А по весне убежала из дома.

Моталась по каким-то диким местам, наркоманским притонам, сектантским ночлежкам, сквотам, складам, заброшкам… Много чего было. И всё из-за того, что Деда Мороза не существует. Как тебе? Видишь, какая я? Всё ещё хочешь с таким человеком водиться? От меня всего можно ожидать…

Мыш глядел на падающий снег, город, словно бы нарисованный импрессионистами, реку, низкое небо.

– Ну и что с того, что Деда Мороза не существует? Подумаешь… Зато теперь у тебя есть Засценье, а это гораздо круче любого Деда Мороза. Нет?

Ветка улыбнулась и «боднула» его лбом в плечо.

– Умеешь убедить.

* * *

Тише, тише,

Мышь, не шурши.

Я хочу знать,

Что происходит

На отмелях твоей души.

Зимой берега

Особенно хороши.

Что там,

Подо льдом твоей души?

Буйство, веселье,

Воды пошли.

Я хочу знать,

Как выглядит

Половодье твоей души.

Лодка, звёзды и отец

Как это часто бывало после спектаклей, Ветка долго ворочалась, вздыхала, сопела. Эмоции, принесённые из-за сцены, бродили в ней, как молодое вино, кружили голову. Уснуть было совершенно невозможно. Она скинула одеяло, поставила ноги на холодный пол.

– Не спится? – спросил Мыш, который тоже не мог уснуть.

Ветка пошлёпала ногами по половицам.

– Никак. Мышик, расскажи что-нибудь.

– Хорошее?

– Конечно. О плохом я и сама много знаю.

Мыш закрыл глаза.

– Тогда я расскажу про отца.

– Ага.

Девочка улеглась и приготовилась слушать.

– У нас с отцом была байдарка. Надувная, трёхместная…

– Разве бывают надувные байдарки?

– Бывают. Очень удобная вещь. Весила всего килограмм двенадцать. Это вместе с вёслами и насосом. «Плотва» называлась. Она и похожа была на плотвичку. Длинная, узкая, остроносая. Надували обычным насосом-«лягушкой» за двадцать минут. После того как мама нас бросила, третье место в лодке пустовало, и мы пристраивали туда палатку и продукты.

– А «пенки»?

– «Пенки» клали под сиденья. Чтобы не простыть, да и вообще удобно. По Москве-реке ходили, Клязьме, Воре. На Шерну выбирались. В Подмосковье очень хорошие реки. Какие-то домашние, уютные. Ты никогда не ходила?

– Нет, не пришлось как-то.

– Мне очень нравились вылазки на реку. Особенно ночные, хоть отец и недолюбливал такие заплывы. Ведь ночью не всякое препятствие разглядишь. На подмосковных реках, конечно, ни порогов, ни водопадов не бывает, но всякие «интересности» случаются. То заторы, то поваленные деревья, то мосты-однодневки, низкие, узкие, от ледохода до ледохода стоят. Проплыть, конечно, можно, но иногда приходилось вылезать, пустую лодку под мостом проталкивать и только потом сверху садиться.

Однажды очень неприятный, даже жутковатый случай был. Шли ночью по Шерне, проплывали под ивой, она как арка над водой нагибалась. И как мы только умудрились заметить, что там кто-то леску с крючками к ветке привязал?! Случайно фонарь включили, папа видит, у него по плечу леска с крючками ползёт. Наживка на них какая-то, мясо или кусочки рыбы. Просто повезло, что ни один крючок не впился, ни в отца, ни в меня. После этого случая под деревьями старались не плавать.

– Мать моя женщина! Ужас какой! – передёрнулась Ветка, представив цепь хищных рыболовных крючков.

– До сих пор вспоминать страшно! – согласился Мыш. – Но зато знала бы ты, как здорово ночью в лодке! Вдали от городов, в глуши небо чёрное-чёрное и звёзд просто несметное количество. Чем дольше смотришь, тем больше их видишь. Там спутники видны, представляешь? И вот я плыву по чёрной воде, у меня звёзды внизу, звёзды вверху, и сам я будто бы уже где-то в космосе… «И звезда с звездою говорит». Река качает лодку и меня вместе с ней, мягко, как-то очень по-матерински. Тепло, уютно, безопасно. И так я был благодарен этой ночи, реке, звёздам, отцу… что даже плакал иногда. Молчал и плакал от благодарности. Отец не видел. Ночь же, темно.

Плывём, лежу, смотрю в небо. Звёзд, как снежинок в снегопад. Шерна очень извилистая река, звёзды кружатся, кружатся… Отец гребёт тихо, почти бесшумно. И такое чувство безопасности… Хоть и помню о крючках, заторах, а всё равно огромное ощущение безопасности. Никогда такого не чувствовал, даже когда в своей постели засыпал. Казалось бы, река, всякое может случиться, а всё равно, здесь отец, папа, и я ничего не боюсь.

Звёзды плывут, спутники, самолёты, деревья над водой нависают, тёмные, неподвижные… Птицы ночные вскрикивают. Дымом тянет от дальнего костра, запах спокойный, домашний.

Закрываю глаза, засыпаю. Не чувствую, как лодка упирается в берег, как отец разжигает костёр, ставит палатку, как переносит меня, укрывает и целует в лоб. Ничего этого не чувствую.

Помню, как просыпаюсь утром. В палатке жара страшная, и я, высунув от жажды язык, иду искать воду. Отец смеётся надо мной, суёт бутылку минералки, которая провела ночь в траве и оттого прохладная и колючая, как новогодняя ёлка.

В котелке на газовой горелке булькает кипяток. Отец заваривает мне «Доширак» или «Роллтон», которыми в обычной жизни не разрешает питаться, потому что мусорная, вредная пища, но здесь можно. Я умываюсь в реке, смотрю, как плавают у мелкого песчаного дна мальки, возвращаюсь к палатке, ем лапшу пополам с тушёнкой, безумно вкусно. Утреннее солнце жжёт кожу, словно у меня по сотне маленьких когтистых птиц на каждом плече. Мою посуду в реке, мальки склёвывают остатки лапши. Вода холодная, бодрит, солнце бьётся на мелкой волне, всё обещает прекрасный день. Стою над рекой, гляжу на отражения облаков, прозрачный утренний месяц. Кажется, что наступило бесконечное счастье и дальше будут только облака, солнце, месяц, река и отец. И даже гадюки, которых иногда случалось видеть в траве, не могли потревожить моего счастья, оно было вечным, как земля и небо.

Отец сворачивал палатку, «пенки», спальники, я укладывал их в лодку, мы отплывали, и река снова несла нас на своих руках.

Мне нравилось вставать в лодке во весь рост и, балансируя, смотреть вперёд. Нравилось представлять себя капитаном судна, которым я управляю силой своей мысли. Одним движением воли я «заставлял» байдарку поворачивать, отводил её от берега, огибал поваленные деревья. Когда надоедало, падал за борт, в воду, нырял, доставал до дна, приносил отцу найденные там ракушки. Он нырял вместе со мной, мы вместе исследовали речные глубины, а потом догоняли уплывшую лодку и забирались обратно на борт.

Приставали к берегу, готовили обед, ловили бабочек, ходили на руках, боролись, общались со случайными людьми, остановившимися поблизости. Они угощали нас шашлыком, жареными сосисками, мы отдаривались конфетами, пряниками.

И знаешь, отчего-то все люди тогда были очень большие и добрые. И если у них бывали собаки, то и они тоже были большие и добрые. Я играл с ними, кидал тарелки-фрисби, тискал. Я вообще собачник, со щенками готов бесконечно возиться. Ещё мы стреляли по мишеням из луков, ружей, арбалетов. Я не попадал почти никогда, отец – почти всегда. Пели песни под гитару – «Кино», «ЧайФ», «Сплин», «ГО», «Чёрного Лукича»…

Мальчик умолк.

– Ветка, останови меня, иначе я расплачусь…

За сценой. Тень птицы

– В прошлый раз ты очень глубоко уколол, – сказал Мыш, протягивая палец. – Кровь долго шла.

Гном сосредоточенно ткнул его шипом дикой розы и, глядя на точку, которая стала быстро набухать красным, сказал:

– Мужчине, а тем более актёру, не пристало жаловаться на такие мелочи.

– Скажи, это правда, что нас ничто не сможет убить во время этих наших… путешествий? – спросил Мыш, провожая взглядом упавшую в траву каплю.

Гном занялся Веткой. Та пискнула.

– Гном, признайся, ты скрытый садист? – недовольно проворчала она. – Больно же.

– И эта туда же. Что ж вы такие неженки-то?

Гном выпустил руку девочки.

– Теперь насчёт «убить», – произнёс он с расстановкой. – Я, наверное, был не прав, что не рассказал вам сразу. Честно говоря, боялся…

– Чего? – спросил Мыш, глядя, как Гном теребит бороду.

– Боялся, что, если скажу, вы откажетесь идти за сцену.

Гном продолжал мучить растительность на лице. Когда он нервничал, то становился похожим на Альберта, пусть тот и был ниже ростом и в два раза шире.

– Да говори уже! – не выдержала Ветка.

– Вы же знаете, что Дионис – бог театра, вина и…

– Безумия, – закончил за него Мыш.

– Верно. И у его безумия есть конкретное воплощение. Видели леопардов?

– Конечно.

– Вот. Они-то и есть его безумие. Пока они под надзором Диониса, их можно не опасаться. Но когда они отправляются самостоятельно рыскать по Засценью… Тут всякое может случиться. Особенно если вы чем-то досадили им. Вы же ещё не успели поссориться с этими милыми котятками?

– Нет вроде, – переглянулись дети.

– Вот и молодцы, вот и прекрасно. Так и продолжайте.

Гном был искренне рад их ответу. У него даже морщины на лбу разгладились.

– Звери опасны, только когда действуют сами по себе: они могут однажды взять ваш след, выследить и…

– Убить? – закончил за него Мыш.

– Не обязательно убить. Могут только покалечить…

Он выразительно посмотрел на детей.

– Вы же слышали об актёрах, сошедших с ума, спившихся, покончивших с собой? Всё это последствия встреч с леопардами. И поэтому, ради всего святого, осторожность и ещё раз осторожность!

На лице его появилось просительное выражение.

– Ясно.

– Понятно.

– Гном, раз уж у нас сегодня такой вечер откровений… – немного смущённо начал Мыш. – Может, ты знаешь, что происходит с Альбертом?

– А что с ним происходит?

– Погоди, дай я расскажу, – вклинилась Ветка. – Понимаешь, раньше он был так расположен к нам. Ну, просто родной отец и родная мать в одном лице. А теперь замкнулся, разговаривает подчёркнуто вежливо, не орёт, как раньше, не обнимает. Как будто мы обидели его или подставили как-то…

– Так. А когда это началось?

– Ну, примерно… Я точно не скажу.

– С тех пор, как вы стали ходить за сцену, верно?

– Да. А ты откуда знаешь?

Гном глубоко вздохнул.

– Он завидует вам, дети. Самой лютой и чёрной завистью. И ничего не может с этим поделать. И рад бы, да не может.

– Откуда ты знаешь?

– Ну, мне ли его не знать. Столько лет вместе.

– Чему он завидует-то? Тому, что мы можем ходить за сцену?

– Ну, конечно. Дело в том, что раньше он сам играл Ганца, каждый спектакль оказывался в Засценье и был самым счастливым ребёнком, какого только можно вообразить.

– А потом?

– Потом он вырос и однажды вместо Засценья увидел перед собой кирпичную стену.

– Почему?

– Не знаю. И никто не знает. Дети вырастают, меняются. Обрастают чем-то лишним, что мешает им бывать за сценой. Не физически обрастают, конечно. Да и не факт, что обрастают. Может, теряют что-то. Я же говорю, неизвестно.

– И это обязательно случится с каждым?

– А вот нет! – повеселел Гном. – Не обязательно. Некоторые, я слышал, могут до самой старости ходить за сцену. Так что повод для оптимизма есть.

– Мы до самой старости будем, – уверенно заявила Ветка и поглядела на Мыша.

– Конечно, – немедленно согласился тот.

– От всей души желаю вам этого.

Гном склонился в лёгком поклоне, и сделал это безо всякого шутовства и иронии.

– Мы пойдём? – сказал Мыш.

– Не вижу смысла задерживаться. Только помните о леопардах! – спохватился он напоследок.

Когда дети отошли от Гнома на порядочное расстояние, Мыш спросил:

– Ты не боишься? Может, нам лучше не ходить в Засценье?

– Ты с ума сошёл, Мышон? Как это не ходить в Засценье? – искренне удивилась Ветка. – Ты вообще о чём думаешь?

– Я не за себя, я за тебя переживаю.

– Ага! Не видеть больше Диониса, сатиров, купидонов, по колоннам не лазать… Нет, ты вообще представляешь, чтобы кто-то в здравом уме отказался от этого?

– Согласен, – не очень охотно, но с внутренним облегчением признал Мыш.

– Как говорил старик Мольер: что бы ни случилось, спектакль будет продолжен.

– Отлично!

…Судя по всему, это была Восточная Азия.

Залитые водой поля с ровными рядами пучков зелёных травинок и фигурки людей в тёмной одежде и конических соломенных шляпах.

Мыш и Ветка беззаботно шлёпали по водной равнине, перебрасывались фразами, иногда неосмотрительно наступали на зелёные ростки. Лёгкий, будто тюлевая занавеска, ветер летал над полями.

Невдалеке начинались окраины большого, простиравшегося до самого горизонта города с разношёрстыми – черепичными, соломенными, металлическими – крышами. Среди двух-трёхэтажных деревянных построек виднелись и довольно высокие, почти современные здания. Деловито дымили кирпичные трубы заводов, изгибались кошачьими спинами крыши пагод, недовольно гудели сигналы автомобилей.

Навстречу попалась узкогрудая тонкорукая девочка в холщовой рубахе, просторных, закатанных до колен штанах и остроконечной смешной шляпке.

Девочка, ровесница Мыша и Ветки, живо забормотала что-то высоким голосом, указывая на стебли под ногами детей.

– Что ей надо? – озадаченно спросила Ветка.

– Похоже, она недовольна, что мы давим ростки риса.

– Неудивительно. Я бы на её месте тебе вообще что-нибудь из карате прописала.

Мыш прижал руки к груди и слегка склонил голову, всем видом показывая, как ему жаль и как он извиняется, а кроме того, обещая, что они не сомнут больше ни единого рисового побега.

Девочка легко уловила смысл его пантомимы и принялась кивать в ответ.

Она попыталась что-то сказать им, но дети не поняли ни слова, и та рассмеялась, признавая поражение в попытке завязать диалог.

Она была очень милая, эта узкогрудая тонкорукая девочка-азиатка.

Затем, словно вспомнив о чём-то, вытащила из кармана горсть хлебных крошек и засвистала причудливыми переливами, оглядываясь вокруг из-под соломенного козырька шляпы.

– Интересно, что она делает? – осторожно спросила Ветка, наблюдая за девочкой.

– Если б я знал…

Издалека послышалось бодрое чириканье, и вокруг детей, теребя воздух проворными, почти неразличимыми в полёте крыльями, заметалась небольшая птаха, напоминающая нашего воробья. Птица зависла на мгновение и села на край ладони. Глаза девочки засияли восторгом.

Воробей принялся клевать хлебное крошево, не забывая при этом то и дело задорно и задиристо поглядывать вокруг.

Девочка, с любовью глядя на пташку, стала что-то вещать на своём, тоже отчасти похожем на птичий и по-птичьи же непонятном, языке.

Мыш и Ветка вежливо кивали.

Воробей неожиданно прекратил трапезу и принялся настороженно вслушиваться в окружающее пространство.

Девочка в шляпке ворковала ему что-то вежливо-приглашающее, но птица не успокаивалась.

А потом, не прошло и нескольких секунд, птаха поднялась в воздух и принялась с громким исступлённым чириканием метаться вокруг детей.

Тонкорукая смотрела на своего пернатого приятеля с удивлением и непониманием.

Из-за птичьих криков проступил низкий, идущий откуда-то с самых верхов неба, звук.

– Самолёт? – вопросительно взглянула на Мы-ша Ветка.

Тому только и оставалось, что пожать плечами.

– Похоже.

Воробей метался, крики его резали уши.

И тут волна света, чудовищно яркого и беспощадного, окатила поле, заставив воду вскипеть. Детей накрыла волна жара, гораздо более горячего, чем кипяток, смола или расплавленный металл. Крики детей, птахи слились воедино, и жар унёс все звуки.

Земля под ногами дрогнула, по рисовому полю пошли невысокие волны.

Мыш едва успел обнять Ветку и закрыть её собой.

Пепел одежды осыпался с плеч детей.

Над городом появился и принялся расти серо-солнечный, будто слепленный из горящей ваты гриб.

Волна плотного, как бетон, воздуха швырнула детей в воду.

Когда дети пришли в себя, рядом не было и следа от зелёных рисовых пучков, девочки-азиатки, воробья. Вода вокруг них исходила пузырями и паром. Над тем, что ещё недавно было городом, висело облако горячей пыли, в которую превратились дома, машины, люди, собаки, коты, аквариумные рыбки…

– Что это было? – крикнула Ветка, кривясь от боли.

Дети бросились бежать от страшного места.

Ветер гнал им вслед лёгкие хлопья, которые ещё недавно были городом…

…

Гном вытащил из-за розового куста крепко сколоченный ящик средних размеров. Покопался там и выдал детям одежду взамен сгоревшей.

– Спасибо, – прошептала сорванным голосом Ветка.

Гном оглядел мальчика и произнёс:

– Повернись.

На правой лопатке Мыша осталось выжженное изображение воробья. Клюв птицы был открыт, крылья распахнуты, словно птаха пыталась прикрыть кого-то своим крошечным телом.

– Странно, – заметил Гном. – Обычно такие следы быстро исчезают. Но в любом случае не переживайте, все ваши раны, ссадины и прочие неприятности исчезнут, едва лишь вы выйдете на сцену.

Мыш застегнул пуговицы на курточке. Ветка расчесала ему волосы.

– Откуда тут одежда? – спросил мальчик.

– Специально хранится для подобных случаев, – сказал Гном и, во избежание дальнейших вопросов, поторопил: – Всё-всё, на сцену! Надо продолжать спектакль.

…

– На каменных мостовых и стенах Хиросимы и Нагасаки до сих пор можно увидеть тени, оставшиеся от людей, испепелённых ядерным взрывом, – рассказывал вечером Альберт в часовой комнате.

Уютно ходил взад-вперёд тяжёлый маятник. Сопела вересковая трубка в руке режиссёра.

– Японцы называют их своей самой большой ценностью, – он задумчиво выдохнул облако густого, пахнущего вишней дыма. – По-хорошему, ты тоже мог бы стать большой японской ценностью. Но, боюсь, тебе никто б не поверил.

* * *

Никто не упадёт из окна

И не разобьётся о камни.

Пусть вокруг высота,

И открыты ставни.

Нам ничего не грозит

В нашей кости слоновой башне.

Всё будет хорошо,

Даже если и будет страшно.

Мы перейдём с тобой

Этой жизни терновое поле.

Всё будет хорошо,

Даже если и будет больно.

О сравнительно честных способах отъёма денег

– И как же ты жила после того, как сбежала из дома? – спросил Мыш, глядя, как Ветка встаёт на мостик из положения стоя, а потом возвращается обратно.

Она тренировала этот трюк целый месяц, и теперь он получался у неё почти безукоризненно.

– Я же тебе говорила, – медленно, по-змеиному, изгибаясь, напомнила девочка. – По сквотам, случайным знакомым, притонам, заброшенным домам…

– Страшно было в притонах?

– Не то слово. Но когда на улице минус двадцать, будешь рад любому теплу, пусть там даже и могут убить или ещё чего похуже.

– Что, правда могли?

– Ну, так…

Ветка улыбнулась.

Мыш внутренне содрогнулся, хоть и не подал вида. Кто-то мог причинить вред Ветке… От одной этой мысли можно было сойти с ума.

– А зарабатывала ты как?

– Ой, очень по-разному. Чаще всего никак. Просто воровала еду в супермаркетах и тем жила.

– Опасно же! Поймать могут.

– Ерунда! – махнула рукой Ветка. – В наркоманских притонах опаснее.

– Логично.

– Но вообще, – Ветка увлеклась воспоминаниями, – есть огромное количество способов разводить людей на деньги. Все, конечно, более или менее бессовестные.

Она пропела своё любимое.

Летели качели

Без пассажира…

– Я умела бросаться под машины, так чтобы это выглядело очень страшно для водителя, но для меня было совершенно безопасно. Дальше проще простого, главное, сделать лицо пожалостливей и не переборщить с имитацией травм. А то и вправду в больницу отправят. А так, дадут денег тысяч несколько, и расстаёмся довольные друг другом.

– Хорошо зарабатывала?

– На жизнь хватало. Верили мне легко, с деньгами расставались быстро. Всё-таки я хорошая актриса, да?

– Напрашиваешься на комплимент?

– Жалко тебе, что ли? Вредная Мышатина. Ещё я прекрасно умею просить милостыню. Тут, знаешь, главное, создать вокруг себя ауру безнадёжности, люди её боятся и подают тем охотнее, чем безнадёжней ты выглядишь. Вроде как откупаются от неё, от безнадёги. Взятку дают. Хотя много и таких, кто подаёт просто потому, что просишь.

– Да ты профи, я смотрю.

– Даже не сомневайся.

– Не сомневаюсь. Чем ещё промышляла?

– Ещё… – задумалась Ветка. – Ещё… А! Имелась у нас любимая шутка. У нас, потому что для этой авантюры нужны двое, и у меня была подружка, ну, или скорее близкая знакомая, с которой мы этот трюк проворачивали.

– Какой трюк?

– Незабываемый! Повешение. Наше изобретение.

– Звучит жутко. В чём он состоял?

– Всё просто. Сначала моя подруга – Снежана, Снежка – несколько дней шарилась по интернету. Во «ВКонтакте», в «Фейсбуке», по группам любителей фильмов ужасов и всякой чернухи. Там таких как грязи. Потом писала участникам в личку: «Не хочешь посмотреть на реальное повешение? Не видео, а именно реальное!»

– И что, находились желающие?

– Среди любителей ужасов и чернухи? Конечно. Поначалу чуть ли не каждый второй был готов. Спрашивали о деталях. Снежка писала, что её подруга (то есть я) хочет повеситься от несчастной любви. Она вроде как долго меня отговаривала, но я ни в какую и готова идти до конца. А поскольку она, Снежка, сейчас в стеснённом положении (мать-алкоголичка бьёт её и маленького брата, которому не в чем ходить в сад), то она может устроить так, что желающие смогут стать свидетелем моего «самоубийства». И стоить это будет недорого, всего несколько тысяч.

– И что, «клевали»?

– Основная масса, как только слышала про деньги, сразу сваливала. Для достоверности мы скачали с инета реальные фото самоубийц и рассылали всем заинтересовавшимся, мол, вы увидите что-то подобное, но в реале. Тяжёлое зрелище, я тебе скажу. Чистый ужас, если честно. Так вот, абсолютное большинство сваливали, но некоторые оставались и переводили аванс. Со взрослыми мы обычно не связывались, слишком опасно, только с подростками.

Мыш молча смотрел на Ветку. Та больше не улыбалась, рассказывала монотонно, без эмоций и пауз.

– Нашли на верхнем этаже одной высотки в районе Пролетарки незапертую комнату. Не знаю, как правильно её назвать. Какое-то техническое помещение. Там в потолке был очень удобный крюк.

Обычно всё происходило так. Снежка писала нашим извращенцам, что я окончательно решилась на самоубийство, оно произойдёт не сегодня завтра, надо просто немного последить за мной, и всё получится. И они следили, иногда день, иногда два. А если ей интересно было общаться с этими людьми и они покупали ей всякую мелочь вроде шоколадок и сосисок в тесте, то и три могла. Особенно если других вариантов в перспективе не имелось. Клиенты возникали не так часто. Я говорю, среди желающих посмотреть на реальное самоубийство не так уж много готовых за это платить.

Они караулили возле «моего» дома, а когда я появлялась на улице, начинали следить.

Я делала вид, что нахожусь в депрессии, гуляла без цели и маршрута, они следовали за мной. А потом в определённый момент я входила в подъезд того самого дома на Пролетарке и поднималась на последний, технический этаж.

Снежка вела своих некрофилов за мной, но слишком близко не подпускала. Когда я входила в комнату с крюком, мне нужно было время, чтобы затянуть одну петлю на горле, а вторую, скрытую, под мышками.

Сверху я надевала куртку, ту самую косуху, в которой пришла потом к театру. Подруга тихо кашляла, обозначая, что они здесь, за дверью, и зрители смотрят в замочную скважину.

Я долго стояла на табурете, крестилась, шевелила губами, будто шептала что-то. Всё для создания соответствующей атмосферы. Лицо моё было покрыто тонким слоем мела, я успевала сделать это перед зеркалом в лифте. Они, если их было больше одного, менялись у замочной скважины.

Я плакала! Настоящими слезами. Губы тряслись, кулаки сжимались. Вроде как я хотела жить, но ничего не могла с собой поделать.

Потом роняла табурет, пару минут дёргалась на «затянувшейся» верёвке, вываливала язык, напрягала шею, чтобы лицо налилось кровью.

Снежка во время репетиций говорила, что ей и самой становилось страшно, так натурально всё выглядело.

Зрителей от этого картины, как правило, пробивал ужас, и они пытались сбежать, но подруга, зная об этой реакции, перегораживала им путь к отступлению и визжала нечеловеческим голосом:

– Деньги! Отдай деньги! Все давай!

Обычно те были в таком шоке, что отдавали всё, что есть, до копейки. В итоге мы часто поднимали на своих аферах больше, чем изначально предполагалось. Но на то и был расчёт. В стрессовой ситуации люди легко расстаются с деньгами, это тебе любой мошенник скажет.

– И что, никогда не было проблем? – одеревеневшим голосом спросил Мыш.

– Была один раз, – неохотно призналась Ветка. – Клюнул извращенец лет сорока. Вообще, это было не в наших правилах, но мы решили начать с ним работать, с деньгами что-то совсем плохо было. Невысокий, очень кряжистый, что называется, поперёк себя шире. Грузный, неповоротливый, похожий на животное, вроде бегемота. Чувствовалось, что обладает совершенно чудовищной силой.

– Как же вы рискнули с таким завязаться?

– Я же говорю, деньги нужны были. Да и к тому же у нас на случай эксцессов имелся мощный электрошокер. Это было первое, что мы купили, когда деньги появились. Когда обитаешь на дне, такая вещь рано или поздно обязательно пригодится. Так что мы решили рискнуть.

Мужик, конечно, производил довольно отталкивающее впечатление.

У нас в программу входил номер «загляни в глаза самоубийцы». Снежка устраивала так, чтобы клиент оказался со мной лицом к лицу. Он мог попасться мне навстречу или спросить дорогу, разные варианты придумывали. «Зрителям» хотелось соприкоснуться со мной. Когда этот мужик прошёл рядом со мной и слегка, будто невзначай, дотронулся, меня дрожь прошибла. Я, помню, ещё порадовалась, что это не мне надо проводить с ним по несколько часов ежедневно.

Подруга говорила, что, когда рядом с ним находилась, он подолгу, не мигая, глядел на неё, и глаза его становились маслеными. Иногда он брал её за плечо и хриплым, «жирным» голосом то ли спрашивал, то ли утверждал:

– Ты ведь не обманешь меня, нет?

Норовил поймать её взгляд.

– Не обманешь? Не надо. У тебя такие хрупкие косточки. Не вздумай.

Снежка говорила, что постоянно держит шокер наготове.

Когда я сыграла повешение, он не испугался, у него даже дыхание не сбилось. Это опять же со Снежкиных слов. Поднялся от замочной скважины, отряхнул колени, вошёл внутрь.

– Она же не повесилась, – сказал он.

Я наблюдала за ним через приоткрытый глаз и вдруг поняла, насколько он опасен, запредельно.

– Как не повесилась? Как? – закричала подруга. – Ты что? Не видишь? Конечно, повесилась!

Не умея брать артистизмом, она добирала голосом.

– Уходим! Уходим немедленно, пока нас тут менты не приняли!

«Бегемот» остановился прямо передо мной, посмотрел внимательно, убрал мне волосы со лба, тронул подбородок.

– Нет. Ну, живая же.

Он поднял за скулу мою голову с высунутым языком.

– И язык у повешенных совсем по-другому выглядит. Совсем не так. Что, девочки, пошутить решили, да?

Ухватил меня за горло, прижал к кирпичной стене и начал медленно, сопя и облизывая губы, поднимать. Я продолжала притворяться мёртвой.

Не знаю, чем бы всё это кончилось, но тут подруга вырубила его шокером. Глаза мужика расфокусировались, и он рухнул. Именно рухнул, а не упал. Да так, что стены вздрогнули.

Я вытащила нож, обрезала верёвку, и мы рванули по ступенькам вниз. Даже лифт ждать не стали.

По дороге Снежка бросила:

– Зря мы карманы у него не обыскали. Может, там денег немерено.

А я только и думала, какое же это счастье, что мы от него избавились.

– Больше не встречали его? – спросил Мыш.

– Да вот в том-то и дело, – неохотно сказала Ветка, – что очень он похож на того «носорога» из Репинского сквера.

– И что ты думаешь теперь?

– А что тут думать? Что бы я ни сказала, всё будет выглядеть как бред.

За сценой. Леопард и купидон

Солнце брызгало светом меж ветвей олив. Ветер доносил с моря запах соли. Свита Диониса веселилась: взвизгивали менады, хохотали сатиры. То и дело вся толпа принималась петь – не всегда гармоничным, зато неизменно очень воодушевлённым хором. Сатиры вели низкие партии, и голоса их походили на рокот движения подземных плит, менады вторили чистыми и лёгкими, как лозы на ветру, голосами.

Дионис полулежал на троне, и руки его покоились на загривках леопардов с пятнистыми, играющими на солнце шкурами, сахарно-белыми клыками и янтарно-жёлтыми глазами.

Странное впечатление производили эти звери. Если приглядываться, их головы, лапы, хвосты – всё по отдельности оставляло ощущение силы и тяжести, но если воспринимать их целиком, они выглядели как самые лёгкие и стремительные создания…

Одним мгновенным движением лежавший у подножия трона леопард взвился в воздух и поймал за крыло купидона, рискнувшего плюнуть в другого малыша и случайно попавшего хищнику на спину. Зверь приземлился на упругие лапы и замер с добычей в зубах.

Свободное крыло младенца заполошно колотило воздух, не в силах вырвать купидона из пасти хищника. Лицо младенца исказил испуг. В бессильной надежде он оглянулся на Диониса, но тот наблюдал за этой сценой спокойно и безучастно. Правая рука бога меланхолично гладила мощную шею лежащего рядом леопарда.

В роще стало тихо, словно на зимней поляне во время снегопада, лишь свободное крыло купидона яростно билось в воздухе с негромким хлопающим звуком.

Ветка вскрикнула и схватилась за голову. Посерьёзневшие сатиры немо уставились на хищника и его жертву.

И тут Мыш внезапно выхватил у стоящего рядом сатира каменную чашу с вином и швырнул в зверя. Она ударила леопарда в бровь, окатила шкуру зверя остатками вина, упала на ступени и раскололась на части.

Вино, мешаясь с кровью, потекло по благородной морде хищника. Медленно, будто в рапидной съёмке, леопард открыл глаза цвета балтийского янтаря и гречишного мёда и внимательно оглядел мальчика.

– Убьёт, – мелькнула у Мыша мысль.

Половинки расколотой чаши лежали на ступенях, чуть покачиваясь, будто бы подтверждая его догадку.

Зверь не спеша разжал пасть, и купидон, словно накачанный гелием шар, рванул вверх.

Стекло, сковавшее оливковую рощу и её обитателей, внезапно распалось, все задвигались, загомонили. Лишь взгляд леопарда, сосредоточенный на Мыше, оставался неподвижным. Зверь медленно открыл и закрыл глаза, признавая сиюминутное поражение, но обещая продолжить разговор позже. Сатиры и менады хлопали Мыша по плечам, целовали в макушку, говорили, что он храбрец и воин, а мальчик следил за облитым вином леопардом, который запрыгнул на трон Диониса. Бог принялся бережно вытирать сочащуюся из раны кровь и слизывать её с пальцев. Когда бровь перестала кровоточить, бог облизал губы и повернулся к Мышу.

– Как бы я ни относился к тебе, сейчас ты совершил ошибку, и я не знаю, как ты за неё заплатишь. Решать это буду не я.

Он указал на лежащих подле него зверей.

– Разве ты не знаешь, что сделают твои леопарды через секунду?

– Конечно, нет. И в этом главная прелесть театра, пьянства и безумия.

Он улыбнулся ребёнку:

– Мне будет жаль, если леопарды убьют тебя, но у меня нет ни малейшей возможности тебя защитить.

Мыш закусил губу.

– Это вышло машинально. Он мог сломать крыло купидону, а я терпеть не могу насилия.

– Каждую шерстинку на шкурах моих леопардов я люблю больше всех купидонов, сколько их ни есть на свете, – произнёс бог.

Леопарды вылизывали один другого. Языки их были длинные, шершавые и младенчески розовые.

Спасённый Мышом младенец, треща крыльями, уцепился за плечо мальчика и повторял как заведённый:

– Спасибо… Спасибо… Спасибо…

Мыш похлопал его по руке.

– Всё хорошо, малыш. Порхай.

Крылатый карапуз скрылся в переполненных солнечным светом кронах олив.

Леопарды наконец прекратили вылизываться, и тот, что с отметиной на брови, снова повернулся к мальчику. Сузившиеся зрачки его смотрели холодно и уверенно.

…

– Зачем ты это сделал? – тихо спросила Ветка, когда они покидали зрительный зал.

– Сам не знаю, как это вышло. Но меня иногда накрывает, и я даже не успеваю сообразить, что делаю. Не выношу насилия.

– Вот так всегда с вами, интровертами… – покачала головой девочка. – В тихом омуте черти водятся.

– Извини.

– Да они уж теперь как-то не ко времени, твои извинения. Ладно, прорвёмся.

Мыш-бОрсеточник

Ветка и Мыш играли в карты на желание, и Мыш проиграл.

Обычно «резались» во что-то не сильно интеллектуальное и довольно простое – «дурака», «пьяницу», «верю – не верю». Играть без приза скучно и время от времени они ставили на кон желание. Чаще всего победитель заказывал побеждённому какую-нибудь ерунду вроде максимально правдоподобно воспроизвести хрюканье, достать пальцем ноги до лба или, вымазав нос синей краской, сходить в таком виде в магазин. В последнем случае обязательным условием было оставаться максимально серьёзным, иначе результат не засчитывался.

В тот раз Ветка победила и, не задумываясь, попросила:

– Расскажи, почему ты очутился на той тумбе возле Яузы, когда Альберт уговорил тебя стать актёром.

– Во как… – опешил Мыш, не ожидавший ничего серьёзного.

– Имею право, я победила. Уговор есть уговор.

– Ну, раз ты хочешь…

Мыш замолчал.

– Ладно, не надо. Я что-нибудь другое загадаю, – Ветка уже пожалела о своём порыве.

– Нормально всё. Я расскажу.

– Нет, давай, я всё-таки перезагадаю.

– Не переживай. Я давно отошёл от прошлых переживаний. Отцепил их. Теперь мне кажется, что всё это было словно и не со мной.

Мыш механически собрал карты, перетасовал их, уложил аккуратной колодой в центре стола, подровнял.

– Из дома я ушёл практически в никуда. Почти без денег, не зная, где буду ночевать и жить вообще. Несколько дней провёл на Курском вокзале. Питался чебуреками и водой. Потом деньги подошли к концу и тут очень кстати подвернулся один пацан. Чернявый такой, грузин. Хотя по-русски говорил чисто, почти без акцента. И вот он на своём хорошем русском языке предложил мне стать борсеточником. Не сразу, конечно. Сначала порасспросил о житье-бытье. Потом предложил.

– Это же какой-то криминал?

– Да уж точно не благотворительность. Мы высматривали на обочинах улиц недалеко от Курского хорошую машину и ждали хозяина. Он приходил, снимал куртку, в которой предположительно мог быть бумажник и бросал на сиденье рядом с водительским. Или отстёгивал борсетку и кидал туда же. В этот момент мой напарник должен был отвлечь его, сказать что-то типа: «Дяденька, у вас тут к фаркопу что-то привязано». После чего уходил и прятался поблизости. Водитель шёл смотреть. А там действительно на фаркоп была наверчена проволока с консервными банками или верёвка с привязанным тряпьём. Ну, в общем, хлам какой-то. Но привязан он был крепко, сразу не развязать. Человек присаживался, начинал копаться. Я в это время открывал переднюю дверь, быстро хватал куртку и убегал в переулки. Но делал это так, чтобы водитель заметил, что я у него что-то «подрезал», и бросался за мной в погоню. Напарник в это время спокойно обшаривал машину и забирал всё ценное. А я бежал, слушая, как за мной несётся взрослый мужик, который в несколько раз больше и сильнее меня.

– Страшно было?

– Да не то слово. Сердце чуть из горла не выпрыгивало. Я добегал до условного места. Там водитель должен был поймать меня. Я в этот момент был уже без добычи, успевал незаметно сбросить её по пути. Водитель настигал меня, хватал за шкирку, успевал дать пару «лещей», и тут появлялась моя «крыша» – грузины. В Москве вообще все борсеточники либо с Кавказа, либо ходят под ними. «Крыша» предъявляла мужику, что тот бил ребёнка, а может, ещё чего похуже хотел сотворить. В качестве доказательства показывали запись на телефоне. Говорили, что сейчас вызовут полицию и он пойдёт по такой статье, что на «зоне» и недели не проживёт. Обрабатывали жёстко, профессионально. Человек пугался, обещал любые деньги. Я тем временем потихоньку сваливал, заканчивали они уже без меня.

На первый взгляд всё выглядит не так уж страшно, но в таких делах иногда всё идёт не по плану. То водитель даже не попытается бежать, потому что куртка старая, а борсетка пустая, то догонит меня раньше, чем я успею добежать до «точки». Последний вариант был самым неприятным и случался куда чаще, чем этого хотелось. У меня синяки и ссадины почти не сходили с лица. Только-только заживут, и тут же новые. Два сотрясения мозга за год. После одного из них я оглох на правое ухо, и слух только через месяц восстановился. Хотя надо признать, больницы мне выбирали самые лучшие и на лекарства не скупились. Я так понимаю, что чем тяжелее были травмы, тем больше денег они снимали с водилы.

У Асадова есть стихотворение «Яшка», о ли2се, на которого притравливают собак. Вот этим самым лисом я себя и чувствовал.

Я вообще неплохо бегаю для своего возраста, но всё-таки недостаточно хорошо, чтобы убежать от любого взрослого. Это было именно то, что надо.

– Так как же ты попал на тумбу? – спросила Ветка.

– Я жил словно в полусне. Воровал, убегал, воровал, убегал… Иногда меня били, иногда нет. Иногда били тяжело, до беспамятства, иногда дело ограничивалось подзатыльниками. Мне покупали хорошую одежду, кормили и, в общем, неплохо относились.

Но однажды я бежал, слушал приближающийся топот за спиной и вдруг понял, что из этой погони нет выхода. Я жив, пока ворую и бегу, и этому не будет конца. Точнее, будет, но, скорее всего, очень печальный. И когда я это понял, на меня такая тяжесть обрушилась, такая депрессия навалилась, что я, вместо того чтобы вернуться к моим кавказцам, пошёл на берег Яузы, встал на тумбу и приготовился прыгнуть в воду.

Дальше ты знаешь. Пришёл Альберт стал рассказывать про театр… Я долго не мог понять, о чём он говорит, но потом стал вслушиваться, и что-то во мне сдвинулось. От его увлечённости, эмоций, от слов «зал», «гримёрка», «репетиция», «роль», «образ», «декорации» я вдруг ощутил, как что-то во мне шевельнулось ему навстречу. Вот тогда я повернулся и спрыгнул с тумбы.

– Ещё ты сказал: «Хорошо, я согласен играть в вашем театре», – добавила Ветка.

– Всё-то ты знаешь…

– Не всё, – указала на него пальцем девочка. – Но кое-что теперь знаю.

Звонок маме

Мыш и Ветка по полкам забрались в окно, что находилось под потолком часовой комнаты, и пускали оттуда мыльные пузыри. Большие, как кокосовые орехи, и мелкие, будто ягоды смородины, они планировали по комнате не спеша, словно в замедленной съёмке. Оседали на корешках книг, занавесе, часах, руках Диониса. Переливались прозрачно и радужно, будто подсвеченные изнутри, взрывались, разлетаясь мельчайшей разноцветной пылью.

– Интересно, – сказал Мыш, – есть существа, которые могут слышать, как взрываются мыльные пузыри?

– Наверняка, – ответила Ветка, выдувая целую вереницу. – Больше того, я уверена, что есть существа, для которых это является нестерпимым грохотом, как для нас, допустим, рёв взлетающего самолёта.

Небольшой, с перепелиное яйцо размером, пузырь опустился на край Дионисовой чаши и замер.

– Слушай, а ты никогда маме не звонила? Ну, с тех пор, как из дома сбежала, – поинтересовался Мыш.

– Нет, – сухо ответила Ветка и словно бы отодвинулась.

– Почему? – снова спросил тот, глядя в кольцо, из которого выдувал очередной пузырь. – Она же переживает за тебя. Боится, вдруг тебя убили…

– Вот и прекрасно. Пусть и дальше так думает.

– Это… Это очень жестоко, Ветка, – медленно подбирая слова, произнёс мальчик.

– Это прежде всего правильно! – резко ответила та. – Я мешала им, матери и отчиму, и я знаю это совершенно точно. Им было не до меня. Я мешала им нянькаться с обожаемой новой девочкой. Я чувствовала, что мне лучше исчезнуть, раствориться. Была и нет! Раз, и всё! Как мыльный пузырь. Бам! День поволновались и забыли. Ничего страшного. Всем легче. И мне, и им.

– Вряд ли им легче. Да и тебе тоже. Я бы никогда не смог так поступить с мамой.

– Она ведь бросила тебя, если я ничего не путаю?

– Да. Ну и что? Всё равно не смог бы.

– А я смогла. И не жалею. И не буду жалеть никогда. И ещё, давай-ка ты не будешь учить меня жизни.

Ветка стукнула о подоконник баночкой с мыльным раствором, так что тот плеснул за края, и полезла вниз.

Она уже добралась до пола, когда Мыш, не двинувшийся с места, спросил:

– Ты хотя бы номер её телефона помнишь?

Ветка пересекла часовую и бросила через плечо:

– Да!

А потом грохнула дверью, и маятник сбился с ритма.

Мыш закрыл баночки с раствором и долго смотрел в окно на крыши и огни Москвы.

«Странно, в Питере есть целая индустрия прогулок по крышам. Почему в Москве нет ничего подобного? – думал он. – У нас отличные крыши».

Он дохнул, стекло затуманилось.

«Хотя, – подумал он, – сейчас только мы с Веткой можем ходить тут. А то будут шляться толпы бездельников, шуметь, кривляться, делать селфи, бросать фантики, плевать с высоты. Нет, это даже хорошо, что здесь можем бывать только мы».

Девочка не разговаривала с ним несколько дней. Читала, играла на пианино, занималась гимнастикой и декламацией, но Мышу не сказала ни слова. А тот и не пытался вызвать её на диалог, чувствуя, что в своё время всё произойдёт само собой.

Когда Ветка импровизировала на пианино или декламировала лермонтовского «Демона», отчётливо проговаривая каждый звук, когда растягивала мышцы и сухожилия, он видел, что в ней идёт кропотливая и нелёгкая внутренняя работа, и терпеливо ждал её окончания.

И вот однажды, когда дети вышли кланяться после очередного путешествия в Засценье, раскидав по залу горсти тополиного пуха, который в одной стране заменяет людям слова, Ветка, адресуясь к Мышу, негромко произнесла:

– Я звонила маме. Доволен?

– Да, – ответил Мыш, сгибаясь в поклоне. – Как поговорили?

– После расскажу.

Потом, когда они в часовой пили чай с тульскими пряниками, Ветка начала рассказывать:

– Так вот, я позвонила ей, маме.

Она произнесла эти слова и замолчала.

Альберт, по-своему истолковав эту паузу, произнёс:

– Если ты смущаешься, я могу уйти. Тем более меня своя мама ждёт. Ей уколы делать надо, да и рассказать, как спектакль прошёл. Она всегда с удовольствием слушает.

– Не надо, останься.

Ветка собралась и продолжила:

– Да, я позвонила и поговорила с ней. Не с мобильника, из таксофона в метро, чтобы она номер моего телефона не узнала.

– Она, наверное, чуть с ума не сошла от радости.

– Не то слово. У неё, по-моему, истерика была.

Ветка отвернулась.

– Рыдала в трубку…

– Не подумала, что это чей-то идиотский розыгрыш?

– Нет. Узнала. По голосу, по интонации, наверное.

– Ругала?

– Наоборот. Я таких ласковых слов от неё в жизни не слышала. Сама разревелась, рассопливилась…

– Ты всё правильно сделала, – сказал Мыш.

– Мыш, ты дурак?

Ветка спрятала лицо в руках и зарыдала.

– Какое тут может быть «правильно» или «неправильно»? – сквозь всхлипы почти выкрикнула она. – Я дура, я дрянь, каких нет.

Она уткнулась в коленки.

Альберт бесшумно поставил чашку, поднялся, коротко кивнул Мышу и вышел из часовой.

Мыш замер с чашкой в руке, не решаясь поставить её на стол.

Ветка наплакалась, вытерла слёзы. Достала пачку одноразовых платков, высморкалась, скомкала, кинула в мусорку, попала.

– Всё? Ты рад? – гнусавым зарёванным голосом спросила она, отворачивая от него лицо с красными глазами.

– Да, – успокаивающе произнёс тот. – Я рад. Всё хорошо, Вета. Всё просто замечательно.

Девочка посмотрела на него и против силы улыбнулась, отчего черты её приобрели странное, пышущее жаром и жизнью выражение.

– Доволен он…

Успокоившись, Ветка спросила:

– А ты не пытался найти свою маму?

– Конечно, пытался. И не только я. После того как погиб отец, её и полиция искала, и служба опеки, всё бесполезно. Она вышла замуж, сменила фамилию и, похоже, уехала куда-то. Скорее всего, на Украину. А может, и ещё дальше. Я не знаю, где она, и, наверно, никогда уже не узнаю.

– Но ведь это ужасно печально, нет?

Мыш отвернулся, поморщился.

– Знаешь, я привык жить без неё. И когда говорят слово «мама», уже давно ничего не чувствую.

Ветка смешалась и, не зная, как утешить мальчика, сказала:

– Ладно, Мышатина. Не расстраивайся. По крайней мере, у тебя есть я.

– Да. С тобой здорово пускать мыльные пузыри, – согласился Мыш.

– Это, имей в виду, тоже что-нибудь да значит! – назидательно заявила Ветка, ткнув его кулаком в колено.

Свадьба сверчков

– Как так получилось, что ты тогда среди ночи пришла к театру? Или ты постоянно гуляла ночами? – спросил Мыш.

– Нет, не постоянно. Иногда бывало, конечно. Мы с подругой после удачного «дела» могли покутить – накупить сладостей, энергетиков, бургеров и шататься ночь напролёт по Москве. Но попала я сюда по другой причине. Почти по недоразумению. Странная история…

Однажды в притон, где мы пережидали ночь, пришла шикарная дама в норковой шубе до пят. Кого-то искала, как она пояснила нам потом. Хотя я теперь думаю, что искала она именно таких, как мы. Маленьких, свеженьких. Она увела нас, не произнеся ни слова. Просто поманила пальцем, и мы пошли за ней. Мы с подругой вдвоём лежали на старом засаленном матрасе, пытались уснуть. Войдя в комнату и увидев нас, она издала негромкий, но очень мелодичный звук. Ты слышал, как поют летом прудовые лягушки? Не квакают, а именно поют. Это очень короткая песня, буквально две ноты.

Ветка открыла пианино и, едва коснувшись, тронула пару клавиш в правой части клавиатуры.

– Что-то подобное, но только гораздо мелодичнее и нежнее. Мы посмотрели на неё. Она стояла, подсвеченная сзади жёлтым светом от лампы в коридоре, и казалась инопланетным существом. Мы поднялись. Из кухни вышел хозяин квартиры, мужик лет сорока. Довольно добрый дядька, хоть и наркоман со стажем. Весь в татушках, на голове дреды. Никогда не отказывал нам в ночлеге и не давал в обиду, если кто из клиентов начинал бычить или приставать. Фанат Боба Марли. Музыка в притоне играла в режиме 24/7.

– Чо за движ? Не знаю вас, очаровательная леди. Вы кто? – спросил он, подходя к даме. – Чего вам надо?

Гостья подняла руку, легонько стукнула его костяшкой указательного пальца по лбу, и тот упал. Ровно, плашмя, будто доска.

Она махнула нам головой, и мы пошли за ней, будто крысы за крысоловом из Гаммельна. Потом она повезла нас на своём Chevrolet Suburban, это такая широкая мощная зверюга, в Скатертный переулок. Самый центр Москвы, недалеко от Нового Арбата. Собственноручно отмыла нас в огромной ванной с джакузи. Как пруд размером, реально. Хотя, мне показалось, целью было не отмыть нас, а, скорее, осмотреть и ощупать.

Потом выдала пижамы. Мне досталась похожая на костюм Гаечки из мульта про Чипа и Дейла, подруге – костюм единорога. У неё на капюшоне был рог. Подруга говорила, что он мешает ей спать, но сказать об этом хозяйке она как-то не решалась.

Жизнь началась самая простая и приятная. Мы целыми днями смотрели телевизор, ели, тем более что холодильник никогда не пустел, слушали музыку и тупили в инете. Ещё были прогулки и тренировки, лёгкие и необременительные, в основном на развитие гибкости.

Она через день мыла нас, и процедура всё больше напоминала осмотр каких-то породистых животных – лошадей, собак, кошек. Она была явно довольна.

– Гладила и говорила, что скоро познакомит нас с добрыми господами. Очень уважаемыми и щедрыми. И если мы будем умницами, «а вы ведь будете умницами?», то жизнь начнётся совершенно райская. Такая, о которой можно только мечтать. У нас будет всё, чего мы только пожелаем и на что хватит нашей фантазии.

Ещё она давала нам коктейли. Говорила, что кислородные. Вкусные, но каждый раз после них мы ложились на кровать или на ковёр, и перед нашими глазами начинали разворачиваться самые невероятные картины. Очень красочные, завораживающие. Словно сидишь перед окошком в параллельную вселенную и наблюдаешь.

Ветка задумалась.

– Где-то на третий-четвёртый раз мы поняли, что ждём этих коктейлей почти до дрожи в руках. А потом я увидела свадьбу сверчков.

– Что? – удивился Мыш.

– Свадьбу сверчков.

Мыш удивлённо уставился на неё.

– Да, – подтвердила Ветка. – После очередного коктейля я увидела, как на середину комнаты вышли толпы сверчков. Страшноватое зрелище. Они же очень уродливые, эти сверчки, ты знаешь? И вся эта безобразная свадьба была одета в костюмы, фраки, вечерние платья. Невеста в белом, с фатой, жених в чёрном костюме с галстуком-бабочкой. Всё как на самой настоящей, человечьей свадьбе. А потом они все вместе, всей свадьбой, повернулись ко мне и начали скандировать: «У-бе-гай! У-бе-гай!» Очень долго скандировали. Некоторое время я слушала, потом не выдержала, оделась и выскочила за дверь. Бежала по улицам, и в ушах у меня гремело: «У-бе-гай! У-бе-гай!» Перед глазами стояли уродливые шипастые лапки, огромные фасеточные глаза, длинные усы, кольчатые брюшки. И всё это вместе с фраками, классическими костюмами, галстуками, платьями с декольте, бриллиантовыми колье, серьгами, запонками…

«У-бе-гай! У-бе-гай!»

Пришла я в себя на набережной. Кастанеда писал, что вода может оттягивать магическое воздействие. Хотя тут речь, конечно, не о магии, а о химии. Но мне полегчало. Я долго сидела на гранитных ступенях возле самой воды. Дождь сыпал, вымокла до нитки. Потом почувствовала, насколько замёрзла, и пошла вдоль реки.

Возвращалась в реальный мир постепенно, рывками – минуту там, минуту здесь. Но минуты «там» сокращались, и в какой-то момент я оказалась насквозь промокшая, голодная и испуганная на Раушской набережной. Стёкла афиши возле ТЮЗа светились, прямо горели под фонарём, и я, сама не знаю зачем, подошла ближе. С трудом, наверное, химия ещё продолжала действовать, прочла объявление и принялась стучать в дверь…

Письмо

Как уже было сказано, возле входа в театр висел старый, дореволюционных времён, почтовый ящик. Переднюю стенку его украшал двуглавый орёл, что по старым советским меркам было делом немыслимым, а с нынешними реалиями гармонировало как нельзя лучше.

В задачи Мыша входило доставать оттуда каждое утро рекламные проспекты, бесплатные газеты, а также письма о налогах, счета за электричество, воду и прочее. Рекламного спама было очень много, поэтому разбирать корреспонденцию приходилось тщательно, чтобы не пропустить что-то важное.

Однажды среди вороха разноцветных бумажек, приглашающих установить пластиковые окна, посетить ювелирный магазин, аквапарк или стоматологию, обнаружилось неброское письмо в старом пожелтевшем конверте.

Левый верхний угол его украшало изображение грациозного пушного зверька и надпись «Красная книга СССР». Марка в левом углу отсутствовала, почтового штемпеля Мыш тоже не обнаружил. По всему выходило, что письмо пришло не по почте, а кто-то просто бросил его в ящик. В графе «Кому» значился Аркадий Борисович Тыжных.

– Странно, – сказал Мыш, показывая Ветке письмо. – Ошиблись, наверное. Не знаю никого с таким именем и фамилией. А между тем адрес написан верный.

Ветка оторвалась от телефона, где смотрела ролик с YouTube, мельком взглянула на конверт.

– Мне это тоже ни о чём не говорит. Надо Альберту показать.

Режиссёр мельком бросил взгляд на письмо.

– Положи в карман сценического костюма, – сухо приказал он Мышу. – Когда попадёте за сцену, отдай Гному.

– Гному? – не поверил Мыш. – Да ладно! Ему кто-то может писать?

– Как видишь, – скупо отозвался Альберт.

Весь день до вечера письмо не давало Мышу покоя. Он держал его в руках, смотрел на картинку, читал надписи на оборотной стороне конверта, узнал, что изготовлен конверт на пермской фабрике Гознака 08.12.81, рисунок соболя выполнен художником В. Комлевым. Мыш разглядывал послание у окна на просвет, силясь увидеть, что там внутри, но безуспешно, бумага оказалась слишком плотной.

Когда у костра на границе с Засценьем Мыш передавал письмо Гному, пальцы его подрагивали от волнения.

– Альберт велел передать это тебе.

Рука Гнома, потянувшаяся за посланием, тоже еле заметно задрожала.

– Мне? – произнёс он удивлённо.

Гном не сразу вскрыл конверт. Подбросил в костёр дров, подождал, пока они разгорятся, и лишь тогда с треском оторвал от конверта узкую полоску, достал ученический листок в клеточку и принялся читать.

Дети, усевшиеся с другой стороны костра и скрытые тенью, исподволь наблюдали за ним, делая вид, что увлечены разговором.

К их удивлению, глаза Гнома, которого они считали не самым эмоциональным человеком, вдруг наполнились слезами. Он, не глядя, бросил письмо в огонь и ушёл в темноту.

Письмо упало на горячую золу у самого края костра и лежало там, шевелясь, как живое, от движений горячего воздуха. Прошла секунда, другая, край его занялся. Ветка кинулся к костру и потушила горящую бумагу:

«Дорогой папа, я не смогу сказать тебе это в лицо, поэтому пишу письмо. Мама умерла. Моя любимая мама и твоя дорогая Поличка. Это произошло две недели назад. Прости, что не сказал тебе раньше, просто не мог найти в себе сил.

Она всегда помнила о тебе, до самой смерти. Просила не винить тебя ни в чём. Я и не виню, как ты знаешь. После того злополучного спектакля в девяностом году, когда накачанный наркотиками бандит начал стрелять в актёров, ты, закрывая собой маму, увёл её в Засценье и едва не истёк там кровью, у тебя уже не было выбора, где жить – здесь, в мире людей, или там, на границе.

Я безмерно благодарен тебе за всё, что ты сделал для неё и меня. Я рад, что у меня такой отец. Мне только отчаянно грустно, что общаться с тобой мы можем отныне лишь во время спектаклей и только взглядами.

Всё сложилось очень трагично, но в нашем театре по-другому ведь и не бывает, так? Мы его пленники, но это прекрасный плен.

Папа, я тебя очень люблю. Помолись за маму.

Твой сын Альберт».

Дети долго стояли неподвижно, взгляды их снова и снова возвращались к строчкам письма. Они перечитывали их раз за разом и не могли поверить.

– Так он сын Гнома? – с трудом выговорила Ветка.

– Получается, так.

– Точно, Альберт же говорил, что его мама тоже когда-то играла в этом спектакле.

Ветка покачала головой.

– Сын Гнома… Невозможно поверить.

– В голове не укладывается.

– Альберт выглядел очень подавленным последнее время. Я стеснялся спросить почему, а сам он не говорил.

Мыш положил бумагу в середину костра, и та исчезла в пламени.

– Мы не должны были этого читать, – вздохнул он.

– Но мы должны были знать это. Даже если Альберт и Гном не хотели.

Ветви деревьев шелестели от потока горячего воздуха. Угли угасающего костра оплывали жаром и играли оттенками красного.

Лес молчал, как приговорённый.

– Какого рожна вы тут сидите? – послышался из-за деревьев охрипший, напитавшийся влагой голос Гнома. – Уколите пальцы шипом и марш в Засценье! Живо!

В голосе его отчётливо слышались Альбертовы нотки. Или, скорее, это Альберт унаследовал Гномовы интонации.

Дети поднялись и, раздвигая плети отяжелевших от ночной росы трав, пошли в темноту.

– Удачи! – донёсся до них гнусавый, будто простуженный голос Гнома.

– Спасибо, – отозвалась Ветка.

Из чащи донёсся звук, похожий на рыдание, а может, то просто вскрикнула ночная птица.

За сценой. Библиотека

Лес кончился, началась каменная пустыня. Булыжники перекатывались под ногами со звуком, похожим на стук зубов. Белый ворон летел впереди, но смотреть на него было трудно из-за яркого солнца, которое растворяло его в своём свете.

– Ничего не вижу, – закрыл глаза ладонью Мыш после очередной попытки разглядеть птицу. – Мы не заблудились?

Он вытер тыльной стороной ладони проступившие слёзы.

Издалека раздалось знакомое крукание.

– Не-не, правильно идём, – заметила Ветка.

Ветер дунул им навстречу, но оказался совершенно не раскалённым, каким должен был быть, хотя шёл из самого сердца пустыни.

– Какой странный запах, – остановилась Ветка и принюхалась. – Очень знакомый и… приятный.

– Опять какие-то благовония? – спросил Мыш, вспоминая восточный базар, на который не так давно привёл их альбинос.

– Нет. Это не благовония, не цветы и не духи2. Но запах очень приятный. Только я не могу понять, почему он мне нравится.

Впереди вставало что-то очень высокое, похожее на ряды небоскрёбов, теряющихся вершинами в солнечном блеске. Дрожащий воздух, поднимающийся от раскалённых камней, мешал разглядеть подробности. Силуэты трепетали и размывались.

Ветка шла, опустив голову, напряжённо размышляя о чём-то, и вдруг засмеялась.

– Ты что? – повернулся Мыш, испугавшись, что девочку накрыл солнечный удар.

Ветка продолжала хихикать в кулак, не поднимая головы.

– Мыш, я поняла, что это за запах.

Мальчик ещё раз втянул воздух. В нём и вправду проступал знакомый и, в общем, приятный оттенок.

– Не могу разобрать, – признался он.

– Это книги. Так пахнут книги.

Мыш принюхался снова.

– Ну конечно же! – воскликнул он.

– Так пахнет в библиотеках и книжных магазинах.

Через несколько часов они достигли конструкций, что неясно проступали в дрожащем мареве.

Огромные книжные полки, сделанные из почерневших от времени и покрытых выщерблинами мощных досок, уходили в небо и терялись в вышине.

Доски провисали под тяжестью стоящих на них томов, но по всему было видно, что они выдержат, даже если нагрузить их и вдвое большим весом.

Ветка тронула старое дерево, изначально чёрно-серое, а теперь местами выгоревшее едва ли не до белизны. Оно было горячим, как и всё вокруг. На пальцах остался серый след пыли.

Это походило на прогулку по Большому каньону.

Дети разглядывали корешки книг: они тут были самые разные – кожаные, матерчатые, бумажные, пластиковые, склёпанные из металлических пластин и сшитые из шкур косматых животных…

– Ааа, сколько тут всего!

Ветка в восторге прижалась щекой к частоколу корешков и тоненько заскулила.

– Так, наверное, чувствует себя скряга, попавший в королевскую сокровищницу, – сказал, глядя на неё, Мыш.

Девочка зыркнула на него и побежала. Мыш рванул следом. Коридор «каньона» свернул раз, другой, третий… Наконец, Ветка выдохлась и остановилась, тяжело дыша, но продолжая улыбаться.

Она, пыхтя, вытащила толстенный том, затянутый в выделанную кожу, тонкую и шершавую.

– «Тындык маниш, мелен увыр»… – спотыкаясь, прочла она. – «Овек, овек! Овес!» Набор звуков, – разочарованно сказала она, помещая том на место.

– Может, это на иностранном? – спросил Мыш. – Турецком, например.

– Вряд ли. Буквы-то наши.

– А вдруг это неизвестные стихи Хлебникова? Или Бурлюка?

Она вытащила следующую книгу.

– «Ав-Ав-Ав.

Ау! Ау!

У-у-ав

Ы-ы-у-у».

– Наверное, о таких текстах Мао говорил «собачий язык науки», – заметил Мыш.

– Непохоже на науку. Это скорее поэзия.

– Собачья если только, – отозвался мальчик.

Они доставали книги снова и снова, открывали их, читали, в недоумении захлопывали.

– «Я-я-я!

Яя-я-я!

Яяяя!

Я-я-я!»

– Смотри, тут что-то человеческое проступает.

«Ёры-ёры.

Эр-эрвал.

Побежал,

Не убежал».

Ветка с досады шарахнула толстенный гроссбух о землю так, что пыль взлетела облаком, а потом вдобавок пнула его ногой.

– А тут вообще цифры! Только цифры! Ни единой буквы, – чихая, сказал из облака Мыш. – Будто компьютер писал.

– А что, если именно компьютер и писал? – отозвалась Ветка. – Представь, вдруг это какой-то невероятный триллер, понятный только компьютерам, калькуляторам и прочим электронным мозгам?

– Ужас какой…

Они доставали книги, открывали их на произвольной странице и по большей части тут же захлопывали, не в силах понять ни бессмысленные наборы букв, ни бесконечные ряды чисел.

– Ой! – закричала вдруг Ветка. – Слушай!

Ночь на пороге.

Над наковальнями мрака

Гулкое лунное пламя.

Ночь на пороге.

Сумрачный вяз обернулся

Песней с немыми словами.

Ночь на пороге[5].

– Это же стихи! – восторженно заголосила она. – А вот ещё…

Деревянный мост через речку.

И под этим вот самым мостом

То ли некто живёт, то ли нечто,

Наделённый пушистым хвостом.

Днём он скачет в кувшинках, беспечен,

Напевает, порхает листом,

То ли некто, а может быть, нечто,

Но с пушистым, как ёлка, хвостом.

По ночам он купается в речке

И дробит отражение звёзд.

То ли некто, а может быть, нечто.

А потом выжимает свой хвост.

Жизнь его быстротечно-беспечна.

Он резвится на сваях моста.

То ли некто, а может быть, нечто,

Обладатель красавца-хвоста.

Он глядится в течение речки,

Чья вода глубока и чиста,

Видит он отражение нечто,

И при нём отраженье хвоста.

А зимой над замёрзшею речкой

Засыпает он в щелях моста.

То ли некто, а может быть, нечто,

Обернувшись уютом хвоста.

– Совсем другое дело! – пропела Ветка.

Мыш пригласил её заглянуть в свой фолиант.

– Смотри, что я нашёл: «Симуляция, наоборот, исходит из утопичности принципа эквивалентности, из радикальной негации знака как ценности, из знака как реверсии и умерщвления всякой референции». Даже непонятно, какой смысл мог сцепить эти слова вместе, – вздохнув, признал он.

Земля вздрогнула под ними, и они непроизвольно посмотрели вперёд, там, в конце длинного коридора, сыпались вниз, в проход, книги. Сначала редко, по одной, потом парами, десятками, и, наконец, пролились сотнями, тысячами и сотнями тысяч.

По земле прокатилась дрожь. Дерево полок, старое, будто сделанное из обшивки кораблей, исплававших не одну сотню лет в океанских походах, завибрировало.

Лавина сходила с обеих сторон «каньона», постепенно приближаясь к детям.

– Бежим! – крикнула Ветка.

Они побежали, хохоча и задыхаясь от бега. Сзади них ревело, билось и рушилось пространство.

Лавина неслась, гоня перед собой похожие на раскрывающиеся парашюты клубы пыли и низкий, пожирающий гул.

Было весело и странно. Они знали, что даже если стихия их настигнет, она всё равно не сможет их убить, и потому всё происходящее представлялось не более чем игрой, которая при определённых условиях может стать болезненной, но детей это не слишком пугало. Они с криками и визгом бежали от настигающего их книгопада.

Лавина выдохлась, немного не догнав детей. Всё вокруг накрыло пыльное облако, надолго зависшее в воздухе.

Мыш и Ветка обошли исполинский, больше похожий на горный массив, завал из книг и продолжили путешествие по бескрайней библиотеке.

Солнце припекало, дети начали уставать. Но, несмотря на то что они делали поворот за поворотом, спрятаться от жгучего солнечного света не было никакой возможности. Невзирая на высоту полок, найти угол, где бы не было солнца, оказалось нереально. Куда бы они ни шли, где бы ни пристроились, солнце всюду доставало их и царапало сотнями горячих шипов.

– В принципе, можно скинуть несколько десятков книг и улечься на полках, – предложил Мыш.

– Можно, – согласилась Ветка. – Только лучше бы нам просто найти дорогу обратно к сцене и там передохнуть.

Сказать, как часто бывает, оказалось проще, чем сделать. Из библиотечного лабиринта не было выхода. Сколько ни ходили Мыш и Ветка, конца и края книжным каньонам не предвиделось.

Белый ворон, как ни вглядывались они в небеса, не появлялся. Не слышно было и его знакомого хриплого «кру».

Ноги юных актёров отказывались идти.

Они уснули на книжной полке, дрожа и прижимаясь друг к другу – ночи в пустыне холодные.

Утром всё повторилось. Они промучились весь день в поисках выхода и уснули ближе к вечеру совершенно без сил.

Новый восход не принёс ничего нового.

Потом был ещё восход, и ещё…

Как и сказал Гном, смерть детям не грозила, но муки жажды и усталость оказались самыми настоящими.

– Я могу забраться на вершину стеллажа и посмотреть, куда нам идти, предложил Мыш, когда они лежали на полках, прячась от солнца.

Ветка поразмышляла над его идеей.

– Не надо. Во-первых, ты так слаб, что вряд ли заберёшься высоко. А во-вторых, стеллажи настолько высокие, что даже не видно, где они кончаются.

Они уснули и проспали весь остаток дня и всю ночь.

Когда Ветка проснулась, Мыш стоял рядом и смотрел на неё.

– Я знаю, как нам выбраться из этого лабиринта.

– И как же?

Мыш достал из кармана увеличительное стекло.

– Зачем это? – спросила девочка.

– Мы сожжём книги. Все до единой. Весь лабиринт сожжём.

Ветка поднялась на локтях и уставилась на Мыша.

– А дальше?

– Не знаю. Может, увидим ворона, а может, сами поймём, куда идти.

– Ты с ума сошёл!

– Нет, – ответил тот. – Наоборот. Я долго думал, и, похоже, это единственно возможный выход.

Он схватил с полки первый попавшийся том, распахнул его на середине, непроизвольно задержался, чтобы прочитать несколько строк.

– «Фарффарф. Аумаул. Иыите. Уиэте. Едлормпс…»

Вырвал страницу, долго и старательно мял её и тёр, превратив в итоге во что-то рыхлое, бесформенное.

Положил комок на середину распахнутого тома и принялся фокусировать луч на торчащем из кома бумажном уголке.

Наконец, бумага загорелась. Язычок пламени, вырастая, побежал по граням и изгибам скомканной страницы.

Мыш положил раскрытую книгу на полку и стал смотреть, как разрастается пламя.

Огонь, словно ленивая обезьяна, принялся переползать на соседние полки.

На детей повеяло сухим жаром.

– А теперь нам будет очень больно.

Мыш обнял Ветку и крепко прижал к себе…

Стихия бушевала долго. На детей рушились книги и горящие доски.

Ветка вскрикивала и даже плакала, но слёзы её сгорали, едва проступив.

Когда пламя отревело, успокоилось и пепел немного остыл, из-под него выбрались Ветка и Мыш, похожие на Адама и Еву, переживших пожар в раю, и, оглянувшись, увидели парящего невдалеке белого ворона.

Шагать по горячему, рыхлому пеплу очень трудно. Ноги детей проваливались в чёрные хлопья, как в снег. Они поминутно падали, но не расцепляли рук и лишь шептали друг другу:

– Ничего, уже скоро, потерпи…

…Гном долго отпаивал их холодной водой, ещё дольше отмывал от копоти и сажи. Потом, чертыхаясь, выдал им новую одежду.

– На вас костюмов не напасёшься! Они ж горят на вас! В прямом и переносном смысле. Что и говорить, огонь-детки.

Пепел сожжённых книг долго кружил по залу. И даже когда закрылась дверь и щёлкнул в замке ключ, чёрные хлопья ещё долго плавали в темноте вместе с налетевшими из-за сцены светляками.

Золотые рыбки

Коммунальщики, как это иногда с ними бывает, сошли с ума. Несмотря на оттепель, топили, как в самые свирепые морозы. От батарей волнами шло сухое, ватное тепло. Форточки в окнах часовой не были предусмотрены, и спать там стало почти невозможно.

Мыш и Ветка лежали на подоконнике. Фонари снаружи лили яркий, и сегодня, наверное, из-за жары, особенно невыносимый свет.

Из коридоров временами доносились отдалённые тяжёлые шаги, пение и глухие удары. После смерти матери Альберт стал периодически напиваться прямо в театре и целыми ночами бродил с фляжкой в руке по местным лабиринтам. Говорил, что его мучает ностальгия по детским годам, а кроме того, он всё же не потерял надежды отыскать комнату, в которой собраны старые газеты.

Потом он обнаружил, что они открывали дверь в «революционный театр», и пришёл в ярость.

– Если дверь заперта, значит, кто-то очень не хотел, чтобы её открывали! Это вам ясно? – орал он почти как в прежние времена, до того как дети первый раз ушли за сцену. Только теперь в этих криках не было и следа прежней теплоты и сочувствия, а одна лишь чёрствая зависть и запах алкоголя.

– Кто дал вам право заниматься самоуправством в моём театре? Это мой театр, понятно! Только мой и ничей больше! Ни одна дверь не откроется здесь без моего ведома. Ни одна!..

Слушать его было тяжело.

– В какого-то Карабаса-Барабаса превратился, – с сожалением говорила Ветка, когда они с Мышом оставались наедине.

– Его можно понять, – пожимал плечами мальчик. – Ежедневно видеть перед собой счастливчиков, которые бывают в Засценье.

– Ага. Учитывая, что когда-то ты и сам был на это способен…

– Пытка.

– Только всё равно это не повод напиваться и вести себя как скотина.

Альберт натаскал толстых досок и теперь избирательно заколачивал двери в глубинах здания, следуя при этом своей не вполне понятной и весьма нетрезвой логике. Глухие удары, доносящиеся иногда из недр театра, означали, что режиссёр нашёл очередную дверь, за которую, по его мнению, не должны были проникнуть дети.

На заре ты её не буди,

На заре она сладко так спит.

Солнце дремлет у ней на груди,

Ярко дышит на ямках ланит… —

донеслось его рычащее пение.

Ветка, взбрыкнув несколько раз тонкими, как и положено девочке с таким прозвищем, ногами, скинула с себя одеяло.

– Чу-до-вищ-но, – произнесла она по слогам.

Мыш по-рыбьи вдохнул ртом горячий воздух, повернулся к лежащей на спине Ветке. В свете фонарей её незагорелое тело выглядело прозрачным, белым и оттого похожим на тела менад.

Зрачки девочки двигались под веками, словно котята, играющие под одеялом.

– Тоже не спишь? – спросил Мыш.

– Уснёшь тут… Жара, как в тропиках. Да ещё и Альберт старается. Хотя это как раз наименьшая из проблем. Я и не в таком содоме засыпать умудрялась… Как думаешь, – спросила Ветка, – что будет, если Альберт с пьяных глаз дверь в зрительный зал откроет? Не сожрут его леопарды?

– Да не должны. Он же за сцену ходить больше не может. Так что он их наверняка и не увидит вообще, леопардов-то, – предположил Мыш. – И они его, скорее всего, тоже. Думаю, он в безопасности.

– Он-то да. Но что будет, если он откроет дверь и котятки вырвутся сюда? А? Мы проснёмся утром, пойдём зубы чистить, а тут – раз! Сюрприз!

– Да уж… Не дай бог.

– Какой бог?

– Дионис, конечно, – со вздохом сказал Мыш.

– Знаешь, давай я после каждого спектакля буду эту дверь на волосок запечатывать.

– Это как?

– Наклею на дверь и на косяк маленькие кусочки пластилина и протяну между ними волос. Каждый раз после таких Альбертовых загулов будем проверять, не открывал ли он ночью дверь.

– Ну да. Чтобы уж без сюрпризов.

Они помолчали. Мыш продолжал, не стесняясь, разглядывать лежащую с закрытыми глазами Ветку.

– Я тут Маркеса читал.

– О… – протянула Ветка. – Маркес…

– Да, он, как калейдоскоп. Не надоедает.

– Афоризм? Твой?

– Угу.

– О чём рассказ?

– О золотых рыбках, которых запускают в вены людей…

Мыш затих, глядя на освещённую уличным светом девочку. Кожа её была столь тонка, что жилки и вены проступали из-под неё, похожие на очертания водорослей или кораллов.

– Помнишь этот рассказ?

– Конечно.

– Я бы… – горло Мыша вдруг пересохло. – Я бы очень хотел стать золотой рыбкой и путешествовать внутри тебя.

Ветка молчала, и даже глаза её остановились под кожей век.

– Я бы… – неуверенно начал Мыш. – Я бы начал путешествие здесь.

Он тронул венку на её виске. Повторил пальцем её контуры. Тонкая, цвета речного льда, жилка вздрогнула.

– Я бы очень хотел побывать во всех изгибах и уголках твоего мозга. Может, что-то понял бы о тебе.

Венка нырнула в волосы. Палец Мыша остановился.

– Хотя, наверное, никто и никогда не сможет сказать, что понял другого человека. Думаю, это вообще невозможно.

Он провёл по синеватой линии в обратном направлении, миновал висок, скользнул по щеке, тронул шею и остановился.

– У тебя очень красивые вены. По крайней мере, снаружи. Мне жаль, что я не золотая рыбка и не знаю, какие они изнутри. Но здесь они широкие, и это наверняка понравилось бы мне, будь я рыбой… Нырял бы в струях, боролся с течением. Мне нравится бороться с течением. Рыба сильна настолько, насколько сильному течению она может противостоять.

– Ты решил сегодня сыпать афоризмами, – с неловким смешком сказала Ветка.

– Да, пытаюсь блеснуть умом, – улыбнулся Мыш, продолжая водить пальцем по вене на шее девочки.

– Продолжай. У тебя получается.

Мыш постучал подушечкой пальца по выступающей ключице.

– Ты её ломала? Она искривлена.

– Да, было. Неудачно упала.

– Здесь венка теряется, и я могу только предполагать, куда она идёт дальше.

Он тронул точку под ключицей.

– Наверное, сюда.

Он сместил палец вправо, влево.

– Или, может, сюда. Или сюда. Дальше я отправился бы к твоему сердцу. У тебя должно быть очень красивое сердце. И я, золотая рыбка, настолько маленькая, что десяток таких уместится на кончике иглы шприца, поплыл бы туда. В твои сокровенные кровавые водопады. «Сокровенные», «кровавые», однокоренные слова…

Мыш замолчал, глядя на кончик пальца, трогающего Веткину кожу.

– Кстати, я могу остановить работу своего сердца. Хорошо, не остановить, но сделать так, чтобы оно пропустило удар, могу.

Веткины веки дрогнули.

– Верю.

Снова послышалось уханье молотка, заколачивающего двери. Альберт опять что-то запел, но никто не обратил на это внимания.

Голос Мыша упал до шёпота.

– Если б я мог, я бы остался жить там, в твоём сердце… В твоих горячих солёных водопадах.

Он провёл линию дальше, к солнечному сплетению.

Сплетение вздрагивало часто, в такт пульсу.

Мышь прошёл вдоль одного ребра, потом другого.

– А больше всего я хотел бы, чтобы мы плавали вместе с тобой. Как рыбы. Ты рыба, я рыба… Представляешь, мы могли бы вместе нырять в водопадах, плескаться на отмелях, прыгать на перекатах…

Он тронул сгиб локтя девочки. Прошёл вверх, вниз по руке…

Из глубин театрального лабиринта, очень глухо, почти на самом пороге слышимости, донёсся звериный рёв.

Мыш вздрогнул.

– Слышала?

Ветка кивнула.

– Это уже не Альберт.

– Леопарды?

– А кто ещё?

– Надеюсь, Альберт не выпустит их.

Режиссёр как ни в чём не бывало продолжал бухать молотком и орать песню. Он ничего не слышал.

Дети долго и чутко прислушивались, но хищники больше не напоминали о себе. Часы пробили два часа ночи, потом три.

Альберт угомонился, видимо, утомился и уснул где-то.

– Давай и мы спать, Мышик, – сказала Ветка, устало закрывая глаза. – Завтра спектакль.

Золотая рыбка

Я попал в сеть,

И мне не отвертеться.

Я золотая рыбка

На отмелях твоего сердца.

Жизнь – это просто

Неподчинение боли.

Хотел бы я знать,

Каково это, идти против течения

Твоей крови.

Хорошее, плохое,

Всё будет спасено любовью.

Хотел бы я знать,

Каково это, идти по течению

Твоей крови.

Когда всё уйдёт,

И не согреться,

Я хочу умереть

На отмелях твоего сердца.

За сценой. «На севере диком»

…Снега казались бескрайними. Мыш и Ветка брели через равнину, залитую холодным светом большой, как кремлёвский циферблат, луны, и равнине, казалось, не будет конца.

Мягкие перины снегов охватывали ноги, засасывали не хуже любого болота. Снега и луна играли в какую-то очень яркую игру. Светилось всё – земля, небо, луна. Казалось, и сам воздух выделял свет, как некую материю.

– Как же красиво! И как неимоверно трудно идти через эту красоту, – отдуваясь, сказала Ветка.

Она зачерпнула горсть снежной пыли и подбросила её в воздух. Снежинки взорвались салютом, заиграли, прыснули светом в лучах луны.

Мыш остановился.

– Послушай, какая тишина…

Они замерли, прислушались. Тишина была огромной, вещественной, как собственная рука или снег. Нависала и одновременно то ли давила, то ли возносила. Она была живой, некое большое животное, вроде кита, если бы только мог существовать кит размером с небо. Тишина звучала, пела. Её было много, очень много, столько, что едва-едва можно было выдержать…

– Того, кто нарушит такую тишину, надо расстреливать, – прошептал Мыш.

– Пиф-паф, – еле слышно ответила девочка, направив на него указательный палец.

Искры света, зажигаясь одна от другой, метались по равнине. Свет луны отражался в кристаллах льда, слепил глаза. Временами равнина походила на огненное поле.

Дети шли, разгребая снег. Первым Мыш, следом Ветка. Было холодно, но, как это обычно и случалось в Засценье, вскоре они привыкли и к стуже, и к снегу.

– Стой… – сказал Мыш, обращаясь к тяжело дышащей Ветке. – Посмотри вперёд. Сосна. Видишь?

Ветка остановилась рядом с Мышом, повисла на его плече.

– Ну, пока не ослепла. И что?

– Не узнаёшь? Это же Шишкин! «На севере диком».

– Да ладно…

Она выпрямилась, пригляделась.

– Точно.

– Не, ну правда же. Та самая сосна. И огонёк, видишь? По слухам, его пририсовал Куинджи одним касанием кисти…

– Знаю-знаю, – перебила Ветка. – И заявил, что только теперь картину можно считать законченной.

– Слушай… Это что же получается? Похоже, Шишкин когда-то был в нашем театре и в него бросили… Не знаю. Снегом с этой равнины или сосновыми иголками?

– Шишкой! В Шишкина кинули шишкой.

Они подошли к стоящей на самом краю обрыва сосне.

Вид отсюда вводил в состояние летучего восторга. Простор сиял и пел.

Помогая один другому, дети вскарабкались на сосну. Сверху на них сыпались снежные шапки и чешуйки коры. Словно две птицы, они уселись на соседних ветках недалеко от вершины.

А потом слушали тишину и смотрели на далёкий огонь.

Когда дети покинули равнину, на заснеженном поле появились большие красивые звери. Редкие снежинки лежали на их пятнистых шкурах, отражая лунный свет. И каким бы странным ни выглядело их присутствие на заснеженных северных просторах, то были самые настоящие леопарды. Три хищника, неторопливо ступая и проваливаясь в снег по самое брюхо, добрались до следа, оставленного мальчиком и девочкой, принюхались и двинулись за детьми.

Случай в зоопарке

В Московском зоопарке пустынно. Будни. Большинство потенциальных посетителей работают или учатся, а у пенсионеров есть дела поважнее, чем смотреть на медведей и павианов.

Мыш и Ветка на правах бездельников наслаждались тишиной и безлюдьем. Точнее, наслаждалась одна Ветка, Мыш бродил с хмурым лицом.

– Больше зоопарков я ненавижу только цирк, – заявил он, когда они вышли из вагона метро на станции «Краснопресненская». – Там мало того что животных держат в неволе, так ещё и издеваются над ними.

– Ворчишь, как пенсионер в бессонницу.

– Нет, я правда терпеть не могу все эти цирки, зверинцы.

– Ну, а где бы ты, городской ребёнок, смог увидеть ещё рысь или куницу, как не в зоопарке? Я уже не говорю о слонах и жирафах.

– Поехал бы в Африку и посмотрел на них в дикой природе. Там целая индустрия туризма в национальных парках существует. И никаких тебе клеток, решёток.

– И сколько же раз ты был в Африке, позволь спросить?

– Ни разу. Но если надо будет, накоплю денег и поеду.

– У тебя два спектакля в неделю, без выходных, отпусков и праздников, – напомнила Ветка. – «Смирись, гордый человек». Наслаждайся лицезрением чудес природы.

– Была б моя воля, пооткрывал бы клетки, и пусть разбегаются все эти медведи, вараны, тигры, овцебыки.

– Ты прямо аболиционист[6].

– Ещё какой! – согласился Мыш.

По случаю оттепели крупных кошачьих выпустили погулять в летние вольеры. Звери прохаживались, недоверчиво щурясь на яркое зимнее солнце, и выглядели немного потерянными.

Тигры шевелили толстыми усами, нюхали сырой воздух. Лев лёг на брюхо и, замерев, глядел на свои лапы. Привычная к холодам рысь устроилась на спине и нежилась под солнечными лучами, будто домашняя кошка.

Два леопарда лежали, соприкасаясь боками. Глаза их были закрыты, на шерстинках играли солнечные искры.

Дети подошли к их вольеру и притихли.

Московские хищники проигрывали Дионисовым и в размерах, и в красоте, но всё равно смотреть на них было сплошным удовольствием.

Всё в них, как в чеховском идеальном человеке, было прекрасно – и сложение, и движения, и, возможно, хотя никто бы не поручился, даже мысли.

Мальчик и девочка стояли возле решётки шагах в десяти от леопардов.

Есть расхожая фраза о том, что, если на сцену во время спектакля выйдет кошка, все будут смотреть только на неё, позабыв про актёров, как бы талантливы те ни были. Кошку переиграть невозможно, она, даже спящая, эффектней и грациозней любых актёров.

Дети думали о чём-то подобном и пропустили момент, когда один из леопардов приоткрыл глаза и с внезапностью взорвавшейся гранаты рванулся прямо к ним. Ударился грудью и тяжёлыми лапами о прутья ограды, оскалил пасть, зарычал, исходя яростью. Мгновение спустя к ограде с рёвом подлетел и второй зверь. Шум, исходящий из двух глоток, заставил вздрогнуть округу. Словно отвечая им, завопили верблюды, завыли волки, замычали яки, слоны в тёплых зимних укрытиях отозвались трубными голосами, перекрывая общий чудовищный шум, рявкнули львы…

Вороны и галки взлетели с окрестных деревьев чёрными хлопьями. Шрапнелью шарахнулись по сторонам воробьи.

Два пятнистых хищника, встав на задние лапы, тянули передние к детям и щерили клыки. Глаза их пылали такой злобой, что могли бы расплавить свинец.

Мыш и Ветка стояли, оцепенев, и, не отрываясь, смотрели в ставшие вдруг огромными, как Мальстрём[7], розовые пасти. Со всех сторон к ним неслись вопли сотен животных, птиц и гадов Московского зоопарка.

Не сговариваясь, дети рванули бегом по дорожке, подальше от клетки хищников.

Летящие вслед крики терзали слух.

Они убежали из зоопарка и, задыхаясь от бега и адреналина, упали на лавку где-то во дворах Красной Пресни. Руки дрожали, ноги вдруг ослабли, стали мягкими, как у плюшевых игрушек.

– Ты всё ещё хочешь выпустить их на волю? – попыталась пошутить Ветка.

Мыш глядел перед собой, мыслями всё ещё пребывая в зоопарке.

Ветка провела по его спине, смахнула раскисший снег.

– Ты так бежал, что заляпал себе всё пальто, – сказала она.

– Что это было? – отозвался, словно просыпаясь, Мыш. – Почему они кинулись на нас?

– Мы им не понравились, – дёрнула плечом Ветка. – Как бы сказали криминалисты, «внезапно возникшая неприязнь».

– Нет. Я уверен, дело не в этом.

– А в чём?

– У Кортасара есть рассказ «Все огни – огонь».

– Не читала. А при чём тут он?

– Не знаю… Но что, если, «все леопарды – леопард»?

– И все они – леопарды Диониса?

– Да, в какой-то степени.

– Звучит круто. И похоже на паранойю, – заметила Ветка.

– Хорошо, что у нас не водятся леопарды.

– Если ты, конечно, не выпустишь на волю тех, – девочка кивнула в сторону зоопарка.

– Впрочем, – мрачно улыбаясь, сказал Мыш, – за сценой они в любом случае водятся.

Продавец оружия

На Старом Арбате людно. Ночью выпал лёгкий снежок, но подошвы прохожих быстро затоптали его, превратив в плотную корку поверх плитки, и в первозданном виде, пушистый, мягкий, напоминающий первый пушок на щеках у юнцов, он сиротливо ютился вдоль стен, обнимал кольцами подножия фонарей, прятался под мольбертами уличных художников и столиками торговцев.

Мыш и Ветка любили Арбат. Гуляли там подолгу, останавливаясь чуть не у каждой витрины, мольберта каждого художника и кофра каждого уличного музыканта.

Задержались возле лотка, торгующего матрёшками, шапками-ушанками, будёновками, офицерскими фуражками и прочей советской атрибутикой. Ветка схватила лётный шлем, напялила на голову, опустила прозрачное забрало.

– Мыш, похожа я на рыбу в аквариуме?

Она выпучила глаза и несколько раз беззвучно открыла рот.

– Не. Ты космонавт. Последний человек на Луне.

Ветка вскинула руки.

– Точно. «Лунный вальс»!

Она схватила Мыша и принялась вальсировать с ним.

– Так, артисты, шлем на базу вернули! – подал голос продавец – розовощёкий детина, похожий на приплясывающий шар.

Дети, увлечённые своей вознёй, не услышали его. Сделали ещё несколько па, отдалившись от лотка.

– Глухие, что ли? – рявкнул торговец. – Или тупые?

Дети остановились. Ветка сняла шлем.

– С первого раза не понимаем?

– Да не, поняли мы всё… – попытался смягчить ситуацию мальчик. – Чего ты бычишь-то?

– Я ещё даже не начинал бычить, – выпячивая нижнюю челюсть, сообщил продавец. – Шлем вернул. Или тебе «леща» для слуха выписать?

Мыш словно заледенел. Взял шлем и, как шар в боулинге, запустил его по снегу. Шлем ударил в ножку стола, та сложилась, и матрёшки, значки, ремни, звёздочки, фляжки, стаканы, фуражки покатились по снегу.

Дети что было сил рванули в ближайший переулок и долго потом петляли, опасаясь погони.

Проголодавшись, купили по шаурме, сели на лавку в тихом дворе, принялись сосредоточенно жевать.

– Нехорошо вышло, – нарушила молчание Ветка.

– Выбесил. Как про слух сказал, так меня и «накрыло». Для меня это больная тема после того, как я на месяц оглох.

– Всё равно, зря ты нарвался.

– Зря, – неохотно согласился Мыш.

– Теперь на Арбат несколько месяцев соваться нельзя. Поймают – отлупят.

– Я тёмные очки куплю, – сказал мальчик и, подумав, добавил: – И бороду наклею, как у Гнома.

Ветка представила его с бородой и, несмотря на то что рот её был забит шаурмой, засмеялась.

– Колпак ещё у него попроси, чтоб уж наверняка не узнали.

К ним приблизился длинноносый парень в немного нелепой, похожей на усечённый конус бейсболке.

– Леди и джентльмены! – развязно начал он, жонглируя тремя похожими на бомбы с фитилями брелоками. – Точнее, леди и джентльмен.

«Это что ещё за уличный клоун?» – подумал Мыш.

Нависая над ними, сидящими на лавке, парень обаятельно улыбнулся и изобразил лёгкий поклон.

Ветка дожевала кусок, прокашлялась и, актёрствуя, поклонилась в ответ.

Мыш не особо приветливо кивнул, «здравствуй и ты, раз пришёл». Пригляделся, внешность парня показалась смутно знакомой.

– Я вижу, вы мирно отдыхаете, – человек приподнял руки, показывая, насколько он это одобряет.

– Точно! – согласилась Ветка, пережёвывая обед.

– Я почти не отвлеку. Считайте, что я кто-то вроде шута на королевской трапезе. Можно смотреть на меня, а можно и в сторону.

Ветка благосклонно качнула головой.

– Наш мир, как вам известно, не самое дружелюбное место, – начал длинноносый. – И главная его проблема состоит в том, что все мы уязвимы. И короли, и шуты!

Произнеся эту сентенцию, парень снова развёл руки и чуть поклонился. На его полуцилиндре-полубейсболке красовалась вышитая эмблема револьвера и подпись «Colt=Equality».

– Вы сюда прямо с курсов по раскрепощению явились? – спросил, хмурясь, Мыш.

– Не совсем, – ответил парень, игнорируя недружелюбные ноты в голосе мальчика. – Скорее, я хочу предложить вам нечто раскрепощающее. Полностью раскрепощённым себя чувствует только человек, находящийся в безопасности. Вы не находите?

– Мы ничего не находим. Мы всё больше теряем, – сострила Ветка.

– …А что обеспечивает безопасность? – продолжал длинноносый. – О-ру-жи-е.

Он проворно кинул по сторонам цепкие взгляды, высматривая полицию.

– И поэтому я готов предложить вам это…

Неуловимым движением выкинул из рукава нож, который тут же, словно бы сам собой, раскрылся, сверкнув холодным полированным лезвием.

– Как вам?

Пригнулся, приближая сталь к лицам сидящих детей.

– Или вот…

Оружие исчезло, и на смену ему так же ловко, словно карта из рукава шулера, явилось другое, длинное, похожее на щучку.

– А вот так?… Или так?… А ну-ка!..

Лезвия мелькали с невероятной быстротой, словно парень открывал и закрывал веер.

Мыш против воли почувствовал, как притягателен для него этот металл, его лязг, блеск, опасность. У него даже запершило в горле, так захотелось ему почувствовать его уверенную тяжесть в своей руке.

– Ну! – подбодрил его парень. – Смелее, возьми! И никогда не сомневайся, если придётся бить. Всегда бей первым, так надёжней.

Железо отбрасывало яркие блики, сладко и холодно слепило глаза. Мыш не шевельнулся.

– Дети, мир – это шоу насилия. И горе тому, кто явится на это шоу неподготовленным.

Он улыбнулся, давая понять, что последний совет был адресован им как абсолютным неудачникам от человека, понявшего жизнь и оттого пребывающего на её вершине.

– Ваше счастье, что есть я, – сообщил он, и Мышу показалось, что нос парня, и без того немаленький, удлинился ещё больше. – Пользуйтесь моментом.

– Нет, – твёрдо мотнул головой Мыш, не поднимая головы и сосредоточенно пережёвывая шаурму.

– Но, может, хоть это? – с оттенком презрительной безнадёжности в голосе спросил человек.

Он достал отрезок пластика размером с банковскую карту, который вдруг ощетинился острым скошенным лезвием.

– Не надо, – ответили вместе Мыш и Ветка.

– Но это же пустяк, игрушка. Возьмите. Вдруг пригодится?

– Нет.

– Да бросьте…

– Слушай, дружище, шёл бы ты ножками туда, откуда явился, – теряя терпение, посоветовала Ветка. – Топ-топ, топ-топ. Реально на нервы действуешь.

Молодой человек с хорошо спрятанной ненавистью встряхнул руками, рукава отозвались глухим металлическим грохотком, словно там был спрятан целый арсенал. Присел перед Веткой на корточки и вкрадчиво произнёс:

– Конечно, я пойду. Ко-не-чно…

Он протянул руку к её ноге и, едва касаясь, провёл кончиком ногтя от колена до лодыжки. Ткань джинсов, следуя за движением его пальца, послушно разошлась, открывая голое тело.

– До свидания, цыплятки, – выпрямившись, бросил на ходу парень.

Мыш и Ветка в недоумении смотрели на располосованные джинсы.

– Тонкая работа, – с оттенком восхищения произнесла наконец Ветка. – Ткань распорота, а кожу даже не задел. Мастер.

– Убью!

Мыш вскочил и, прежде чем Ветка успела удержать его, кинулся за угол, за которым исчез торговец.

– Стоять, Мышатина! – крикнула девочка, устремляясь следом.

Мыш стоял сразу за углом и недоумённо озирался, парня нигде видно не было, и спрятаться ему тут тоже было негде.

– Где он? – обернулся мальчик.

– Ты с дуба рухнул? Куда понёсся? – накинулась на него Ветка. – Он же набит оружием! Порезал бы тебя на лоскуты!

– Но не мог же я просто так дать ему уйти!

Ветка крепко обняла его, давая понять, что больше никуда не пустит.

Мыш несколько раз глубоко вздохнул, успокоился. Шевельнул руками, признавая её победу:

– Ну, всё-всё. Можешь отпустить. Никуда я не побегу.

Ветка одёрнула его куртку, поправила «носок» на голове у мальчика.

– Вот так. А то растрёпанный, как воробей. Что-то ты сегодня очень порывистый.

– Станешь тут порывистым…

Мыш хмурился всю дорогу обратно, а когда они входили в театр, произнёс:

– Ветка, может, я с ума схожу?

– Как говорил Чеширский кот, «все мы здесь немного не в своём уме».

– Нет, я серьёзно. Мне теперь кажется, что тот гадёныш был похож на «Пропаганду насилия».

– Кого? – не поняла та.

– Ну, на демона из Репинского сквера, – неохотно пояснил мальчик.

– А, помню. Остроносый такой, у него ещё что-то типа щита было, а на нём пистолеты, автоматы.

– Ладно, забудь. У меня мозги закипают, похоже.

– Нет, ну, он действительно похож, – задумчиво произнесла Ветка. – И потом, знаешь, когда он резал джинсы, на меня таким холодом повеяло. От человека такой холод исходить не может.

– Значит, будем вместе с ума сходить. Это в чём-то даже весело, – обратил всё в шутку Мыш, и Ветка заметила, что в голосе его и вправду послышалось облегчение.

Оле-Лукойе

Пой! Чтобы не было больно.

Пой, моё Оле-Лукойе.

Плещется за окном свет.

Тает, плывёт в покое.

Пой, моя радость,

Оле моё Лукойе.

Никто нас не защитит,

Никто нам не даст покоя.

Только лишь ты, лишь ты,

Оле-Лукойе.

За сценой. Ныряльщики

Они шли по ледяному полю, и ему, казалось, не будет конца. Всюду, куда ни кинь взгляд, лежал гладкий полированный, синий, словно небо, лёд. Кое-где его пересекали ветвистые, похожие на замершие белые молнии, трещины. Дети, сколько ни вглядывались в прозрачную глубину, не могли понять, какова толщина льда под ними.

Солнце заливало пустоту слепящим светом.

Мыш захотел пить, лёг ничком, протопил дыханием лунку во льду, лизнул.

– Вода вкусная, – сообщил он ей. – Что бы ни случилось, от жажды мы не умрём.

Идти всегда далеко, если не знаешь, где конец твоего путешествия.

По трещинам пробегали блики, и тогда сходство с молниями становилось особенно сильным.

Временами они видели вмёрзшие в лёд предметы, но рассмотреть их чаще всего было невозможно, так глубоко они залегали. Лишь однажды дети смогли разглядеть лежащую раструбом вверх раковину – её глянцевая, младенчески-розовая внутренняя поверхность отражала солнце.

На горизонте появились разбросанные на расстоянии километра-двух друг от друга груды камней, похожие на муравейники или усечённые конусы. Дети направились к ближайшей. На плоской вершине её лежал сухощавый парень с длинными нечёсаными волосами. Лет на семь-восемь старше Мыша и Ветки, он спал, свернувшись калачиком. Похоже, ему снился интересный сон, поскольку лицо его непрерывно двигалось.

Ветка подняла небольшую, размером с фасолину, льдинку и кинула в парня. Льдинка подлетела к плечу спящего и, не коснувшись, исчезла, оставив после себя облачко пара. Заинтригованная, Ветка предприняла ещё одну попытку. Тот же результат: исчезновение и пар.

Мыш нашёл камешек с горошину. Тот ударился о плечо парня, отпружинил. Проскакал блохой по валунам «муравейника» и упал к ногам детей. Мальчик машинально поднял его, повертел в пальцах и передал Ветке:

– Не поверишь, он тёплый…

Тем временем парень потянулся, зевнул во весь свой немаленький рот и сел, мутно глядя на детей.

– Привет, – протянул он.

– Здравствуй, – отозвались дети.

Конус был метров пять высотой, но повышать голос было совершенно не обязательно – такая тишина стояла вокруг.

– Мы вольные путешественники. Можно спросить тебя, куда это нас занесло? – поинтересовался Мыш.

– Вы в селении ныряльщиков, – парень снова зевнул.

– Как интересно…

Ветка оглянулась в поисках проруби, но ничего не обнаружила.

– И куда же вы, ныряльщики, позвольте спросить, ныряете?

– Туда, туда, всюду, – указал парень небритым подбородком в разные стороны.

– Что, прямо в лёд? Не жёстко?

– Кому как, – равнодушно повёл плечами хозяин «муравейника».

– Он сумасшедший, – еле слышно прошептала девочка. – Надо быть настороже и поскорее валить отсюда.

– Я всё слышал, – парень зевнул уже в третий раз. – Никак не проснусь…

– Извини, – сказала Ветка, хотя по виду её было не особо заметно, что она смущена.

– А, плевать. Мы привыкли. Нас как только не называют.

– Кто?

– Известно кто. Люди, живущие на берегу.

– А здесь есть берег?

– Конечно. У каждого океана есть берег. Хотя, может, правильнее будет сказать, что у каждой земли есть побережье?

– Он довольно странно выглядит, ваш океан, – сказал мальчик.

– Наш океан – один кусок чистого льда, – с гордостью заявил ныряльщик.

– А те люди, на берегу, почему вы не живёте с ними? – спросила Ветка.

– Мы изгои. И мы, в общем-то, не совсем люди.

– Серьёзно? На мой взгляд, ты самый обычный человек.

Парень захохотал, стуча ладонью по камням.

– Что? Самый обычный? Правда? Спасибо.

Он прервался и снова разразился смехом. С ловкостью ящерицы пополз вниз. Лицо его странно преобразилось, раскраснелось, приобрело нечеловеческие угловатые черты. Он был наг, но дети после рощи Диониса, да и вообще всех приключений в Засценье, наготы уже не стеснялись.

Мыша и Ветку окатила волна жара, словно от внезапно вышедшего из-за облаков южного солнца. Жар был плотным, осязаемым и исходил от парня.

Мыш испугался, что на них сейчас загорится одежда, схватил Ветку за локоть, чтобы вместе броситься наутёк, как вдруг всё прекратилось. Парень остановился прямо перед ними, склонив голову набок и глядя сверху вниз.

– Вот так, детки, вот так, – произнёс он шёпотом, от которого кожа пошла крупными мурашками, словно изнутри их тел стала прорастать трава.

– Я могу управлять своим огнём. Сдерживать его, когда надо. А могу дать ему волю и сжечь всё вокруг. Правда, не все из нас желают себя стеснять, – он махнул рукой на разбросанные по льду каменные сооружения. – Поэтому к некоторым лучше не приближаться. Температура, при которой лёд мгновенно превращается в пар, довольно опасная штука.

Парень взял Ветку за кисть и рывком головы откинул упавшие на глаза спутанные волосы. Мыш почувствовал, как тело его немеет от страха, а кости словно покрываются инеем.

– Хорошо, что я умею управлять этим даром, да?

Мыш подумал, что те же чувства, наверное, должны испытывать люди, живущие на склоне спящего вулкана.

– Я могу превратить вас в пепел за минуту.

– Отпусти её, – сказал Мыш, кладя руку на запястье парня.

Тот расхохотался.

– Да ладно вам! Что вы такие серьёзные?

Мыш потянул Веткину ладонь.

– Хватит, – строго сказал.

– Гордый, – снисходительно заметил ныряльщик, отпуская Ветку.

Странные чувства владели детьми. Парень был неряшлив, грязноват, больше того, он был очевидно опасен и не факт, что вменяем, но вместе с тем его голос, манера говорить, мимика, жесты, всё источало необъяснимое очарование. За ним хотелось наблюдать, будто за красивым свободным животным, слушать его речи, наконец, просто быть рядом с ним. Казалось, одно это само по себе уже редкая удача.

– Может, вы хотите есть? – неожиданно спросил ныряльщик. – Я вот, к примеру, очень хочу.

И, не дожидаясь ответа, схватил детей и всё с той же ящеричьей ловкостью поволок на вершину «муравейника».

Откуда-то из расщелин камней достал мешочек с кофе, дрова, большую турку, наколотил льда. Разжёг огонь и принялся ждать.

– Мне кажется, с твоим-то даром разжигать огонь совершенно не обязательно, – заметила Ветка.

– Ты имеешь в виду, что я могу вскипятить кофе в руках? – переспросил парень, колдуя над медной туркой.

– Да.

Мышу показалось, что ныряльщик подавил в себе желание сказать что-то резкое и неприятное.

– Это слишком скучно, и мне лень, – наконец произнёс он.

Взметнулись искры, пламя облизало закопчённый бок турки.

Парень с аппетитом съел кусок хлеба, закинул в рот несколько сушёных фиников. Оглядел синие поля с чернеющими каменными насыпями, от которых тоже поднимались дымки.

– Ладно. Дальше сами справляйтесь, – сказал он детям, словно разом потеряв к ним всякий интерес.

Ныряльщик сделал несколько шагов вниз, детей снова окатила волна жара. Парень сильно оттолкнулся и взлетел. На какое-то мгновение он, раскинув руки, завис в воздухе, а затем ударился плашмя о лёд. Дети вскочили на ноги, но он, к удивлению, не разбился о сияющую под солнцем гладь, а вошёл в неё, как входят путники в густой туман.

Дети ошарашенно смотрели на дыру, повторяющую контуры человеческого тела.

– Невероятно, – только и смогла произнести Ветка.

Ныряльщик долго не возвращался. Полынья затянулась прозрачной коркой. Солнце, ворочая тенями от конусов, проделало существенную часть своего дневного пути по небосводу. На соседних «муравейниках» появились и исчезли дымки.

На небе засветилась первая звезда. Ветер напитался холодом, стал жёстче, пронзительней. Потянуло настоящей стужей.

Дети принялись искать спички, собираясь снова разжечь огонь, но тут из-подо льда появился ныряльщик и вскарабкался на вершину.

В одно мгновение, простым движением пальцев он разжёг приготовленные дрова и при свете разгоревшегося пламени разложил перед детьми принесённые из ледяных глубин находки.

Некоторые находки выглядели довольно обыденно: перламутровые раковины, морские звёзды, голова древней статуи… Вот только из раковины, если поднести её к уху, доносилась музыка, странная, варварская, будоражащая, морская звезда пульсировала и переливалась светом, а в глаза статуи было страшно смотреть. Другие трофеи с трудом поддавались описанию. Как, например, назвать нечто, соединяющее в себе свойства музыкального инструмента и заката над океаном? Или предмет, одно прикосновение к которому причиняло самые острые душевные страдания, вытерпев которые некоторое время, начинаешь видеть мир яснее и чище? Или что-то бесформенное и безразмерное, но более всего похожее на инструмент для копания в самом себе?

Была тут деревянная птица, которая влетала в грудь человеку и парила там, будто в небесах, а человек чувствовал от этого небывалый восторг и самое искреннее детское счастье. Рыбка, ныряющая в зрачки и обгладывающая с сердца омертвелые ткани. Сгусток тьмы, ощутимый для рук, страшно притягательный для взгляда и вместе с тем, тревожащий всех вокруг, даже когда носишь его в кармане. Будильник, который звонит в переломные моменты жизни хозяина, страны или планеты. Фонарик со светом звезды, угасшей задолго до рождения Земли. Череп животного, которое появится только через много миллионов лет. Кабаса, в которой вместо бисера секунды…

– Вот ты добытчик! – изумлялась Ветка, и глаза её, когда она глядела на парня, горели так восторженно, что Мыш почувствовал самую настоящую ревность. – Это невероятно! Невероятно!..

Темнота сгущалась. Звёзды горели ярче московских фонарей, откуда-то временами доносился треск льда.

Ныряльщик, улыбаясь сквозь спутанные волосы, выкладывал перед гостями всё новые и новые находки.

Нечто, обладающее свойствами бумажного самолётика и солнечного луча. Пляшущее безумие. Нечто, непрерывно уходящее и вызывающее тоску по ушедшему. Бегущая тень от облака. Понимание, что всё навсегда. Возможность вернуться в любое из мгновений своей жизни и остаться там на любое время, хоть бы даже и насовсем. Нечто, похожее на расплавленное олово, горячее и текучее, но вместе с тем неразделимое и неразрушимое. Предмет, не имеющий ни одного из свойств предмета…

– Что ты будешь делать со всем этим богатством? – спросила Ветка.

– Обменяю на дрова, еду и кофе у береговых людей, – ответил парень, рассматривая предмет без свойств.

– Много дадут?

– Их не поймёшь, этих береговых. За что-то готовы отвалить чуть не целое состояние, а на что-то даже и не посмотрят.

– Тут всё бесценно, – сказала Ветка, глядя, как убегает, не убегая, тень от облака. – Это же чудо, а любая цена, предложенная за чудо, это унижение.

– Иногда платят очень прилично, – не согласился парень.

– Да я о другом! Ты приносишь им нечто совершенно небывалое, невозможное в обычном мире, а они платят тебе вязанкой дров, мешком гречки и чашкой кофе.

– Нет! – возразил парень. – Мешок кофе! Не меньше. Я знаю цены.

Он держал в ладони камень величиной с яблоко и, раскалив его докрасна, перекидывал с руки на руку.

– Ты многого не понимаешь.

– Конечно, не понимаю, – фыркнула Ветка. – До этого ты не хотел вскипятить на ладони турку с кофе, а теперь просто так раскаляешь камень.

– «Просто так»! Именно! Главное, что «просто так»!

– Но когда ты прожигал лёд, там, внизу, ты же делал это для того, чтобы заработать на дрова, гречку и кофе.

Парень, вдруг взбесившись, ударил кулаком в самую середину костра, так что искры и головёшки взорвались огненным фонтаном.

Он вскочил.

– Неправда! Я делал это без цели! Просто потому что мне нравится бегать во льду и собирать странные вещи. Только поэтому. Именно поэтому я живу здесь. И именно поэтому завтра береговые сами придут ко мне и захотят купить мои находки. Они не умеют прожигать лёд! Они пугливы, немощны и никчёмны. Не умеют ничего, кроме как выращивать гречку и собирать палые ветки в лесу. А я живу как хочу! Хочу, раскаляю камни, хочу, бегаю во льду. И никто не прикажет мне, что делать. Именно поэтому я здесь, а они там!..

Он долго ещё бушевал, выкрикивал, плевался. По венам его пробегали огненные змейки, раскалённые ногти светились.

Жар от него шёл, как от печи. Камни под ногами наливались алым.

Было страшновато от того, что он может схватить кого-то за руку или встряхнуть за плечи.

– …Свобода для меня всё. Ради неё я ушёл от них. И именно потому, что я свободен, береговые теперь приходят ко мне. Они приходят за тем, что может дать свобода, потому что без моих находок их жизнь превращается в пустыню…

Мало-помалу он успокоился, голос его звучал тише, камни под ногами остыли, перестали светиться и покрылись бурой коркой.

– Знали бы вы, как красиво выглядит океан, когда смотришь со дна на солнце!.. Лёд переливается голубым и зелёным. Трещины похожи на тончайшие белые стены. Вот где красота! Вот где жизнь!

Парень говорил негромко. Даже дрова, трескающиеся в костре, звучали громче его.

– Если глядеть оттуда, мир совсем другой. Когда ты остыл и слышишь, как за тобой зарастает тоннель во льду, понимаешь, что играешь со смертью. А что, если я не смогу снова стать достаточно горячим и растопить лёд? Это щекочет нервы. В нашем краю много огненных парней, но я самый раскалённый из всех. Я был чуть постарше вас, когда лёд стал для меня не плотнее тумана. И с тех пор… – он обвёл руками темноту вокруг себя, – всё это моё. Никто не может принести из глубин то, что приношу я.

– Почему?

– Чем глубже погружаешься, тем тяжелее плавить лёд. И ни один, даже самый юный из нас, не может добраться до тех глубин, куда могу попасть я. С возрастом огонь внутри нас угасает. Хотя я встречал людей за сорок, которые могли опуститься на вполне приличные глубины. Но, по большому счёту, достать дна под силу только молодым – тем, кому лет восемнадцать-двадцать. Двадцать пять максимум.

– Почему?

– Не знаю, так распорядилась природа.

– А что происходит с теми, в ком нет больше жара?

– Они возвращаются на берег и предпочитают не вспоминать, что жили когда-то здесь.

– И береговые их принимают?

– Почему нет? Они теперь безопасны. Никого не обожгут, не обварят. Правда, им, как и обычным береговым, приходится копать картошку, ставить плетни и ухаживать за свиньями, но у них нет выбора.

– Печальная судьба. После того как рассекал лёд и достигал дна океана, отправиться выращивать картошку.

– Судьба не самая страшная. Этих я даже в какой-то степени уважаю.

– Бывают варианты похуже? – спросила Ветка.

– Да. У нас есть целая колония тех, кто когда-то прошивал океан, будто птица воздух, а потом погас. Однако уйти на берег им не позволила гордость, и они до сих пор притворяются, что приносят нечто из океанских глубин.

– Это как?

– Сидят дома и из барахла – веток, костей, войлока – делают всякую ерунду. Люди с берега, в основной своей массе, глупые. По инерции, помня прежние дела этих ныряльщиков, они покупают их поделки. Мы молчим. Ни к чему добивать остывших. Иногда к нам подходят береговые из тех, что повнимательней, спрашивают: «Но вот эта вещь от N, она же не из океана? Она сделана тут, на поверхности?» Я обычно молчу. Незачем лишать угасших их жалкого заработка. Хотя находятся и такие, кто открыто заявляет, что N уже лет двадцать не был подо льдом. Что он предатель дела, обманщик, и даже смотреть в его сторону уже преступление перед живыми и сгинувшими ныряльщиками.

Правда, есть ещё и те, кто, потеряв жар, не захотели уходить на берег по другой причине.

Обычное человеческое тепло тоже позволяет плавить лёд. Пусть медленно, но всё же. И они плавят. Миллиметр за миллиметром, непонятно на что надеясь. За год они проходят столько, сколько я за секунду. А сколько их заболело и простудилось насмерть, пока лежало на льду! Но у них тоже случаются очень интересные находки. Тут, наверное, важно, чтобы упорство было абсолютным.

Он улыбнулся.

– Они страшно упёртые. Маньяки. Люблю их.

Парень замолчал, глядя в темноту.

– Я уже придумал, как я уйду! Когда почувствую, что огонь покидает меня, выйду на лёд и стану уходить всё глубже, глубже, глубже, до самого дна… Буду смотреть на солнце, как его лучи пронзают воду, играют в кристаллах нарождающегося льда. Буду слушать песни китов и дельфинов. Лёд хорошо проводит звуки. Мы слышим, что говорят и поют эти прекрасные звери за тысячи километров отсюда, в других океанах, наполненных водой, а не льдом. Они замечательно поют, и я рад, что их песни станут сопровождать меня в последнем путешествии.

А когда станет совсем темно, я закрою глаза и буду слушать, как рождающиеся кристаллы льда запечатывают мою могилу.

Но это будет ещё не скоро. Я обещаю вам! – весело сказал он. – У меня нет никакой охоты остывать. Я горячий. Я раскалённый. Я сам огонь!

Он вскочил на ноги и, вскинув руки над головой, закричал в темноту:

– Я – огонь!

Темнота откликнулась далёким рокотом трескающегося льда, словно столкнулись плиты, на которых лежат материки.

Костёр угасал, разгоралось небо над океаном, полыхало холодным светом звёзд. Млечный Путь, будто чей-то выдох, застыл на морозе. Падали кометы и метеоры.

На прощание ныряльщик подарил детям деревянную птицу, что влетает в грудь и парит там, делая человека счастливым.

Во время спектакля дети отпустили её, и она невидимо порхала по залу, пролетая сквозь людей. Когда последний зритель покинул зал, птица уселась на плечо Ветке и уснула.

Явления леопардов

«Дон Кихот» не самая лёгкая книга. Мыш сидел в кресле у конторки, читал первый том, временами останавливаясь и давая себе передышку. Нет, в целом ему нравилось, но язык, как ни крути, архаичный, событий немного, характеры, пусть и выписанные с любовью и на все времена, тем не менее известные и не обещающие никаких неожиданностей.

Мыш то и дело отвлекался и смотрел на часы, в которых маятник словно всё шагал и шагал куда-то и никак не мог дойти. Тускло-блестящий, сделанный из полированной бронзы кругляш был похож на полную луну, участвующую в некоем безумном действе.

Часовой механизм издавал сверчковые звуки, свет вздрагивал, в стекле часов отражался занавес и книжные полки, своей правильностью напоминающие соты, если бы только в мире существовали пчёлы, делающие прямоугольные соты.

Мыш добрался до приключений на постоялом дворе. Ему стало по-настоящему интересно, он листал страницу за страницей, но в какой-то момент мимоходом снова кинул взгляд на часы и стекло, отражающее обстановку часовой.

В стекле он увидел леопарда. Тот сидел возле книжных полок за спиной Мыша, и золочёные корешки томов эффектно гармонировали с рисунком на его шкуре.

Мыш испытал мгновенный приступ паники, обернулся, но не увидел ничего опасного – всё тот же занавес, полки, книги. Он посмотрел на стекло – оно отражало леопарда. Через фигуру хищника ходил маятник, спокойный, безучастный, готовый качаться целую вечность. Зверь неподвижно смотрел на Мыша, словно и сам был из той самой вечности, куда шёл маятник.

– Ветка, – осторожно позвал Мыш, – подойди сюда.

– Это обязательно?

Девочка пригрелась на подоконнике, смотрела на Москву-реку и поток машин, который в каком-то смысле тоже можно было назвать рекой. Созерцание этих потоков ввело её в ленивый транс, выходить из которого очень не хотелось.

– Пожалуйста, – с нажимом попросил Мыш.

Ветка вздохнула.

– Ох, Мыш, умеешь ты кайф обломать. Ну, что там ещё?

Поднырнула под занавес, встала рядом с мальчиком. Тот указал глазами в сторону часов.

Ветка вгляделась, вскрикнула «мама!», обернулась, снова посмотрела на часы и опять на книжные полки.

– Вот так сюрприз… – выдохнула, прижимая руки ко рту.

Леопард перевёл взгляд с Мыша на Ветку, словно рыбак, следящий за двумя поплавками разом.

Ветка с опаской подошла к месту, где, судя по отражению, должен был находиться зверь, прошлась взад-вперёд, даже ощупала воздух руками. Вернулась к Мышу, тронула его за плечо.

– У него шрам, – сказала, указав на хищника.

Некоторое время они молча разглядывали спутника Диониса.

– Но до чего же красив!.. – произнесла Ветка. – Если это он нас убьёт, то чёрт с ним, даже не очень жалко.

Вздрогнули, угаснув почти до полной темноты, лампочки под потолком, стекло на мгновение подёрнулось чернотой. Когда лампочки снова разгорелись в полную силу, в отражении не обнаружилось ничего необычного.

…

Через неделю, когда они бегали по Красной площади, резвились, декламировали Шекспира, Мыш неожиданно остановился и указал Ветке на витрину ГУМа. Там отражался Мавзолей, башни, зубчатые стены, многочисленные туристы. Среди людей время от времени мелькали крупные чёрно-жёлтые кошачьи фигуры.

Ветка обернулась и, как, в общем-то, и ожидала, ничего подозрительного не обнаружила. В отражении же леопарды продолжали своё неторопливое шествие по брусчатке – ленивые, грациозные, текучие, как струи воды.

Прогулка разом потеряла всякую привлекательность, и дети поспешили вернуться в ТЮЗ.

– Мы что, теперь всегда будем их видеть? – спросила Ветка.

– Возможно, – поглубже засовывая руки в карманы шкиперского пальто, ответил мальчик.

– Мышик, мы так с ума сойдём.

– Ничего. То, что нас не убивает, то нас делает сильней.

…

Примерно через месяц произошёл ещё один случай.

Ветка стояла в ванной, заканчивая мыть голову. Выключила воду, последний раз отжала тугой сноп волос, открыла глаза.

В тысячах капель, осевших на кафеле, вспыхнули искры.

Ветка вспомнила ночь, когда Мыш впервые впустил её, вымокшую под ледяным осенним дождём, в двери театра. Ноги в мокрых ботинках ломило от холода, джинсы будто лягушачья кожа обтягивали ноги. Хотелось плакать от слабости, бессилия и химического похмелья, но она сумела улыбнуться стоящему перед ней в одних трусах мальчику и произнести почти не дрожавшим голосом: «Я по объявлению». Потом, обняв колени, долго сидела под горячими и жёсткими, как прутья веника, струями и пела в забытьи:

Летели качели без пассажира,

Без постороннего усилия,

Сами по себе…

Словно заговор против смерти, которая ходила за ней последние месяцы.

…Ветка тряхнула головой, отгоняя воспоминания.

Кафель перед ней был густо усеян разнокалиберными, то крупными, как жуки, то мелкими, как песчинки, каплями.

Взгляд скользнул по ним, и она увидела, что из каждой на неё смотрят глаза леопардов. Внимательные, жёлтые, с круглым, как у человека, зрачком.

Ветка, не вытершись, выскочила в коридор.

Оперлась спиной о дверь, постояла несколько минут, пока остывающая кожа не покрылась мурашками. Приоткрыла дверь ванной, заглянула внутрь. Никого. Капли искрятся, но больше не таят в себе ничего опасного. Ветка схватила висящую на полотенцесушителе одежду и захлопнула за собой дверь. Одевалась в коридоре, в полной темноте.

Вернулась в часовую, рассказала о случившемся Мышу. Тот оторвался от «Дон Кихота», кивнул, пожал плечами.

Говорить, по сути, было не о чем.

Наркомания

– Я кое-что вспомнил, – сказал Мыш.

Встал со стула, прошёлся взад-вперёд по часовой.

Ветка, сидя на шпагате, листала ленту в «Фейсбуке».

– Что?

– Сейчас одну историю расскажу.

Ветка, не вставая со шпагата, положила голову на кулаки и уставилась на мальчика.

– Помнишь, я тебе про борсеточников рассказывал?

Ветка кивнула.

– Мы, наша «бригада», жили все вместе в одной квартире на Цветном бульваре. Квартира шестикомнатная, огромная, как супермаркет. И при этом – буквально проходной двор. Каждый день застолье, толпы народа. Песни! Кавказцы же, какое застолье без песен? Они, вообще, были неплохими парнями, эти грузины. Мне нравилось бывать на их вечеринках. Бесконечные тосты, вино рекой, красноречие, цветы, шашлыки, мамалыга, купаты, хинкали… Столы ломились. Всегда много красивых женщин.

Гуляли сутками напролёт. Деньги на борсетках поднимали неплохие. Да и кроме борсеток наша бригада ещё много чем занималась. Всё насквозь криминальное, конечно. Рэкет, как я понял, «крышевание», наркота…

Весело жили. Однажды, например, мои бандюки не смогли получить долг с какого-то коммерсанта и забрали весь товар с его склада. Цветы, килограмм… Не знаю, несколько сотен, наверное. Не получилось пристроить на продажу, и ими просто завалили всю квартиру. И при этом ещё без счёта букетов раздали девушкам на улицах. Розы, гвоздики, тюльпаны, герберы, гиацинты, масса других, названия которых я даже не знаю. Притащили в квартиру на Цветном и завалили ими весь пол. Запах стоял такой, что голова кружилась. Открыли окна. На улице зима, дубак, в квартире, соответственно, тоже холод. Всюду люди – мужчины, женщины, дети, все в шубах, пальто. В зале стол огромный. Гости пьют, поют, тосты произносят, стихи читают, то на своём языке, то на русском. Карнавал!

Однажды притащили какого-то мужика, тоже должника, как я понял. Пристроили блок на балконе и несколько раз сбросили этого несчастного вниз на верёвке. Сбрасывали, «ловили» у самой земли, снова поднимали…

Ветка слушала с интересом.

– Я смотрю, вы там со вкусом проводили время.

– Знаешь, до меня только сейчас начало доходить, какие отвратительные дела там иногда творились. А тогда нет, не понимал. Я после смерти отца в каком-то отупении жил. Ничего не чувствовал, ни о чём не думал. Ну, сбрасывают и сбрасывают. Значит, есть за что.

Потом после «полётов» должника приводили в зал, усаживали за стол, угощали, поили, песни ему пели. Красиво, раскладывали мелодию на голоса, всё слаженно, гармонично. А должник, тоже кавказец, сидел потерянный, руки трясутся, челюсть дрожит, глаза затравленные. Ему наливают, он пьёт, руки пляшут, половину расплёскивает. Одежда хорошая, дорогая, вся в пятнах от вина. Сейчас вспоминаю, страшно. А тогда будто так и надо. Словно во сне. Менты пришли. Наверное, соседи вызвали. К ним один из «бригады» вышел, сказал, что это его с балкона сбрасывали. Так, чисто для адреналина. Долго извинялся, дал им наверняка что-то за беспокойство. Те откозыряли и слились.

Весело жили, весело.

Тот парнишка, что встретил меня на Курском вокзале, приходился родственником старшему из «бригады». Он как-то прикипел ко мне. Вступался, если считал, что со мной несправедливо обходятся. Орал! Ты бы видела, как он орал на взрослых, когда защищал меня. Ваха его звали, Вахтанг. Неплохой парень. В больницу ко мне всегда приходил, разговаривал. Правда, говорить нам было особо не о чем. Я всё время читал, а он вообще книг в руки не брал. Ещё он за какую-то футбольную команду болел, «Торпедо» (Кутаиси) вроде. Часами мог о ней говорить. У них же там целый мир в их национальном футболе. Интриги, страсти, подковёрные игры… Тоже, по-своему, интересно.

Мы с ним в одной комнате жили. Одна стена моя – пустая, только книги на полу лежат. Другая – его, в плакатах футболистов. Некоторые с автографами были. Гордился ими ужасно. Даже лбом иногда прикладывался, как к святыне.

У меня из «святынь» были книги с автографами Крапивина и Норштейна. Вот и всё. Они там так и остались, эти книги. Остального вообще не жаль.

Мыш остановился, вспоминая. Прошёлся по комнате, открыл-закрыл крышку чайника.

– Да… Однажды я сидел один в своей комнате, читал книгу с телефона. У меня, кстати, был очень хороший телефон. Я его выкинул, когда решил уйти от борсеточников. Сосед мой торчал в зале со взрослыми. Там опять гремело застолье.

Дверь открылась, и в комнату вошёл человек. Лысый, сухощавый, лицо умное. Худой как вешалка, но одежда сидела на нём очень хорошо. Идеально подогнана под эту «вешалку». Не знаю, что ещё сказать о нём. Очень располагающий к себе. По крайней мере, я ему отчего-то сразу поверил.

Вместе с ним ворвался шум застолья: смех, музыка, пение. Он закрыл дверь, и всё стихло. Глухая ватная тишина настала.

У него был очень цепкий взгляд. Он внимательно пробежал глазами по корешкам книг у моей стены, на футбольные плакаты даже смотреть не стал. Сел на кровать соседа и спросил:

– Что читаешь?

– «Хроники Нарнии», – ответил я.

– А «Гарри Поттера» читал?

– Да.

– Хорошая книжка, правда?

Человек не спускал с меня глаз.

– Я давно слежу за тобой.

– Зачем? – удивился я.

– Люблю наблюдать за хорошими людьми.

– Ты тоже из «бригады»?

– Можно и так сказать. Что ты знаешь о радости, мальчик? – спросил он.

Я не люблю такие вопросы. И за время общения с бандитами я понял, что если тебе не нравится вопрос, на него просто не стоит отвечать. Отвернулся и занимаешься своими делами, будто никакого вопроса и не было.

Я уткнулся в телефон.

– Хочешь увидеть Нарнию? – сказал он и дотронулся до моей руки. – Я серьёзно.

Я не хотел поворачиваться к нему, но от него шла какая-то сила и власть.

– Одно движение, и ты увидишь Аслана, Белую Колдунью, Серебряное кресло, край света… – пообещал он.

Кончик его длинного сухого, как лапка богомола, пальца снова коснулся моего плеча, и я понял, что не могу отказаться.

Он вытащил из кармана пиджака футляр, вроде тех, в которых носят очки, только немного больше размером. Раскрыл, вынул ложку, пакетик с белым порошком, зажигалку, шприц…

Мыш потёр виски.

– Было хорошо…

Он замолчал.

– Да. Но я отчего-то сразу понял, что за это «хорошо» придётся очень дорого заплатить.

– «Всё, всё, что гибелью грозит, для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья», – проговорила Ветка.

– Вот-вот. Именно. Было невыносимо приятно, нереально, но я видел, за этим кайфом стоит тьма.

Потом я упал на подушку и не мог даже пошевелиться, а человек смотрел на меня. Глаза его были похожи на угли, а узкое горло ходило вверх-вниз, как будто он что-то непрерывно глотал.

Когда очнулся, никого рядом не было.

– Нарнию-то хоть видел?

– Нет. Что-то другое видел, не помню что.

Мыш замолчал.

– Так вот, я вспомнил. Это был один из демонов. «Наркомания».

Ветка удивлённо подняла брови.

– Я чувствую, что, если постараться, мы вспомним о встречах с каждым из демонов, – заметила она. – Кого мы уже видели?

– «Садизм», «Пропаганду насилия»…

– «Нищету».

– Ага. А теперь вот и «Наркомания» объявилась. Точнее, объявился.

Новый визит к памятнику

Так или иначе, но повстречав на улицах Москвы четыре оживших изваяния из тринадцати, воплощённых Шемякиным, дети решили снова сходить на Болотную площадь и рассмотреть памятник повнимательней.

Приближались с опаской. Словно к привязанным, но бешеным и смертельно опасным псам.

В Москве с самого утра шёл снег, на лицах демонов лежали белые маски.

– Спрятались, – сказал Мыш, нервно теребя цепь, обозначавшую границу приближения к памятнику.

– От этого маскарада они ещё страшнее, – призналась Ветка.

Она отобрала у мальчика цепочку.

– Не нервничай.

– Я не нервничаю.

– Правильно. Смотри, какая смешная шапочка у «Наркомана» на лысине.

– Очень миленькая, – нервно хихикнул Мыш. – Кипу напоминает.

– Да и вообще, он редкий милашка, – дурачась, начали обсуждать его дети.

Раздался хрюкающий смешок, и со свиной морды «Воровства» упал снег.

Словно по команде, статуи стали совершать мелкие, почти незаметные движения: вздрагивали веками, приоткрывали губы, высовывали языки. Снежные маски опадали, открывая тёмные лица. Скоро все тринадцать масок упали, и демоны уставились на Мыша и Ветку, будто запоминая или вспоминая их.

Дети попятились. Очень хотелось бежать, но их останавливало неизвестно откуда взявшееся знание того, что от собак и врагов убегать нельзя – воспримут как слабость и разорвут.

Взявшись за руки, медленно шли прочь от памятника, стараясь не показать, как им страшно.

– Жаба, – сказала Ветка задыхающимся шёпотом. – В смысле «Проституция». Очень похожа на даму, что увела нас с подругой из притона и от которой я потом сама сбежала. Помнишь, я рассказывала про свадьбу сверчков?

Мыш уже даже не удивился.

Навстречу им, опираясь на палку, шёл пенсионер с пышными, как у Ницше, седыми усами, под которыми совсем утонул рот.

– Подожди, – шепнула Ветка Мышу. – Давай понаблюдаем.

Дедушка уверенно доковылял до памятника, постоял неподвижно, взмахнул рукой.

– Он Садизму записку кинул? Я правильно поняла? – с удивлением спросила у Мыша Ветка.

– Ему.

– А ведь такой благообразный на вид.

– В тихом омуте…

Они сели на скамейку невдалеке от памятника и некоторое время наблюдали, как люди идут и идут к демонам. Персонажи проходили самые разные: дорого одетые девушки с южным загаром на щеках; старухи-азиатки в обносках; городские сумасшедшие – философы, мистики с горячечным блеском в глазах; офисные клерки, будто бы сделанные по единому и оттого скучному шаблону; бородатые толстяки с «конскими хвостами», похожие на священников; вовсе непонятные из-за низко надвинутых капюшонов личности – без пола, возраста и примет… Один из пришедших встал перед скульптурами и некоторое время стоял, раскинув руки, будто впитывая что-то всем телом. Окончив ритуал, внезапно съёжился и быстро пошёл прочь, словно унося краденое. Строго одетая старушка привела к памятнику девочку и, поспешно обернувшись, заставила её поклониться.

Некоторые из «паломников» были знакомы друг с другом, обменивались кивками и лёгкими поклонами.

– Слушай, ведь и вправду секта, – сказала Ветка.

Дунул ветер, понёс снежную пыль, подхватил комочки-записки, и они, весело подпрыгивая, разбежались по скверу. Один остановился возле ботинка Ветки. Она с опасливым любопытством подняла бумажку, развернула. Коряво написанные буквы, цепляясь друг за друга, сложились в слова: «Хочу девочку Юлечку маленькую сладенькую как пастила».

– Фффф, паскудство какое…

Ветка брезгливо, словно таракана, отбросила измаранный клочок.

– Пойдём отсюда. Отвратительное место.

– А ты никогда не думала, что связь может работать в обоих направлениях? – спросил Мыш, когда они выходили из сквера. – Если эти люди что-то просят у демонов, рано или поздно демоны тоже могут обратиться к ним с просьбой. Логично?

– Ох, не хотела бы я, чтобы демоны просили меня о чём-то. – Ветка поёжилась. – Даже самым вежливым образом.

– Если просишь, надо быть готовым отработать.

– Спорить не о чем.

Звёзды

В Москве звёзды плохо видны даже в самую ясную погоду. В этом огромном, как государство, мегаполисе столько фонарей, что по ночам над ним стоит зарево, видное за десятки километров, и пробиться сквозь его свет могут лишь самые яркие из звёзд.

Мыш постелил «пенку» на крыше, прямо на снегу, и смотрел в небо. Ветка устроила свой коврик рядом с ним, но так и не легла, предпочитая хлопотать у самовара (да-да! они купили самовар). Подбрасывала сосновые шишки, ветки можжевельника, временами пристраивала сверху к трубе найденный среди реквизита мужской сапог и накачивала в топку воздух.

Над крышами плыл запах костра и можжевельника, и всякому, кто ловил его, Мышу, Ветке, прохожим на тротуаре внизу, становилось уютно и очень по-домашнему.

– Сегодня хоть звёзды видны, – сказал Мыш, делая глубокий вдох. – Хотя сколько их видно-то? Одна, две, три, – начал он считать. – Четыре… А, нет, это самолёт. Четыре, пять… Двенадцать. Дюжина! – подвёл он итог. – В Москве нетрудно быть звездочётом.

Ветка мельком бросила взгляд вверх.

– Не люблю звёзды.

– Ты что? Как можно не любить звёздное небо?

– Ага. И нравственный закон внутри нас.

– Ха-ха.

– Нет, я реально не люблю смотреть на звёзды.

– Почему?

– Да был один нелепый случай…

– Когда ты ключицу сломала?

– Как ты догадался? – изумилась Ветка.

Мыш приподнялся на локтях, посмотрел на неё. Она, обхватив колени, сидела на пороге, смотрела на стоящие за рекой храмы Василия Блаженного, Варвары Великомученицы, парк Зарядье…

– Ну, не томи, – попросил, выждав немного, Мыш. – Что за случай?

Ветка выбила на коленках дробь.

– Зря я это сказала. Выгляжу теперь, наверное, как свинья, которая не может голову вверх поднять.

– Хватит ерунду говорить!

– Но случай-то правда нелепый.

– Ты кокетничаешь?

Ветка кинула в него шишкой.

– Мышатина противная.

Ветка сделала две кружки чаю. Мыш уселся рядом с ней на пороге, взял кружку, покопался в сухарях с изюмом, выбрал, какой поджаристей.

– Это случилось после того, как я сбежала из дома. Мы со Снежкой зарабатывали как умели. А поскольку не умели почти ничего, то ничего и не стеснялись. Учитывая мою безбашенность, способы выходили один безумней другого. Но, в отличие от прочих-разных, этот вариант был абсолютно честный.

В «Фейсбуке», «ВКонтакте», «Инстаграме», «Одноклассниках» мы создали группы с громкими названиями типа «Девочка над бездной», «Двести метров через смерть» и тому подобное. Для начала записывали видео с панорамой, открывающейся с крыши одной высотки на окраине Москвы, и интригующе вещали за кадром: «Скоро мы протянем отсюда и во-о-о-он до того здания трос, по которому без страховки полезет одиннадцатилетняя девочка. Трос тонкий, девочка маленькая, как вы считаете, есть у неё шанс добраться до конца пути? Оставайтесь с нами, и вы узнаете это первыми. С вас лайки и репосты, с нас самое увлекательное и опасное реалити-шоу российского интернета».

Потом выкладывали видео и рассылали приглашения в эти группы. Поначалу вступали медленно. Мы снимали новые ролики, показывали, где будет крепиться один конец троса, где другой. Рассуждали за кадром, как лучше доставить трос с крыши на крышу. Обсуждали ещё какие-то технические детали. По большому счёту, мы делали документальный сериал. Видео выкладывали почти каждый день: как мы шаримся по инету, выбирая трос и крепления, как разговариваем с продавцами, обсуждая, какой трос прочнее, какой крепёж надёжнее. Показывали, как пробиваем покупки на кассе. Шутили с продавцами, смеялись, камера тряслась. Иногда продавцы, не стесняясь нашего возраста, предлагали встретиться вечером, сходить в кафе или ресторан.

Всё отснятое сразу выкладывали в интернет.

Количество людей в группах росло. Не так чтобы быстро, но всё-таки. Та же схема, что и с сериалами, эффект воронки. Надо зацепить человека и держать в напряжении, не давая соскочить.

Снежка раздобыла блочный лук и потом долго и обстоятельно объясняла перед камерой, что скоро мы при помощи этого ультрасовременного девайса перекинем на крышу стоящего за двести метров здания сначала тонкую шёлковую нитку, а потом за неё перетянем трос. О том, как это будет, обещала рассказать в следующей серии.

Дальше шло очень красивое видео, как я стреляю с крыши и моя стрела с привязанной к ней толстой шёлковой нитью летит над двором, играющими детьми и их мамашами, припаркованными машинами и голыми деревьями. Я стреляла несколько раз, чтобы подруга могла снять меня и полёт стрелы со всех возможных ракурсов. Честно скажу, мне нравился наш «сериал». Снежка была девочкой талантливой. Киноманка, фанатка фон Триера и Гая Ричи, мечтала поступить во ВГИК на режиссёрский факультет.

– Почему ты о ней в прошедшем времени? Она умерла?

– С чего ты взял? Нет! Во всяком случае, я надеюсь, что нет.

Ветка пила остывающий чай. Мыш не торопил.

– И вот после всех этих эффектных роликов мы объявили зрителям, что бесплатная часть контента закончилась и те, кто хочет увидеть продолжение, должны заплатить небольшую сумму. Дальше, обещали мы, будет намного интересней, ведь это не какое-нибудь фейковое реалити-шоу, а самая что ни на есть трушная реальность. Девочка (то есть я) полезет по-честному и рисковать жизнью будет совершенно честно.

Деньги приходили. Немного, но с учётом доходов от желающих посмотреть на «повешенную» и прочих на жизнь нам хватало.

И вот наступил день, когда мы перетащили с крыши на крышу тросик и натянули его над двором, в сорока метрах над землёй.

Трос натянули жёстко, звенел как струна. Слишком жёстко, как я потом поняла.

– Как же вы смогли? – удивился Мыш. – Это же двести метров! Его, наверное, просто с дома на дом перетащить было целой проблемой, а уж чтобы жёстко натянуть, даже не знаю…

– Смогли. Мы придумали хитрую систему и при помощи блоков, домкрата и зажимов сделали всё в лучшем виде. Перед тем как лезть, я недели две тренировалась. Подолгу висела на турнике, ползала туда-сюда по вешалам. Это такие, знаешь, перекладины во дворах, на которых ковры выбивают. Я была уверена, что проблем не возникнет. Я вообще всегда была очень уверенной в себе.

– Это заметно. И что дальше?

– А дальше, как это часто бывает, кое-что пошло не так.

Первые метров тридцать я проползла довольно быстро и даже думала, не притормозить ли слегка, а то видео получится слишком коротким. (Мы ведь хотели его на несколько частей разделить, чтобы денег побольше выдоить). Но дальше начались проблемы. Оттого, что мы слишком жёстко натянули трос, волокна на нём начали лопаться. Возможно, проволоку на заводе перекалили или что-то в этом роде.

– Трос оборвался?

– Хуже. Он превратился в подобие колючей проволоки. Проволочки короткие, жёсткие, острые, и они покрыли его, будто иголки еловую ветку.

Мыш представил себе это орудие инквизиции.

– Кошмар. И какого, извиняюсь, пса ты не повернула назад?

Ветка поморщилась, вспоминая ощущения.

– Потому что иногда я становлюсь упёртой идиоткой. Я упрямо лезла вперёд и убеждала себя, что сейчас этот пыточный участок кончится и я спокойно доползу до финиша. Но участок всё не кончался. Проволочки разодрали мне перчатки, джинсы, потом кожу. Впивались в ладони и икры, полосовали как бритвы.

А я ползла вперёд и смотрела вверх, на небо. Ночь была ясная, звёзды сияли ярко – холодные, далёкие. Очень острые, совсем как те проволочки, по которым я ползла.

Я плакала в голос, будто трёхлетняя. Пыталась останавливаться, чтобы передохнуть, но это было почти так же больно, как и ползти, а в движении виделась хоть какая-то надежда.

Это было ужасно. Ладони в кровь, ноги в кровь, перед глазами колючее небо, каждая звезда, как нож. И ледяное спокойствие вокруг. Слёзы падают, замерзают на лету…

В какой-то момент я совершенно точно поняла, что мне уже не доползти ни до одной из крыш. Неважно, буду я двигаться вперёд или назад. У меня просто не хватит ни сил, ни терпения. И я выбрала единственный вариант, который давал хоть какую-то надежду.

– Что за вариант? – спросил Мыш.

– Да простой… – проговорила Ветка, продолжая блуждать в воспоминаниях. – Там во дворе росли деревья – берёзы. Трос проходил прямо над одной из них. Довольно высокая, этажа до пятого, наверное. Еле доползла до неё. До крыши оставалось немного, метров пятьдесят, только вот я вряд ли смогла бы их одолеть. Какое-то время висела, собираясь с духом и глядя на небо. Каким-то образом разглядела ковш Большой Медведицы, пересчитала его звёзды. Вспомнила, что одна из них называется Дубхе. «Похоже на „дуб“, – подумала я. – А падать придётся на берёзу». Вот почему в подобные моменты в голову лезет всякая чушь?

Руки я отпустила почти с облегчением.

Летела и смотрела на Медведицу. Вспомнила, что ещё одну звезду зовут Мерак.

Ветка потёрла переносицу.

– Потом удары, удары, удары. Множество и со всех сторон. Меня крутило и било, как лягушку в стиральной машине. Я, наверное, ударилась о каждую ветку того дерева. Потом упала в кусты, которые росли внизу. Они смягчили последний удар, но, похоже, именно они и подарили мне это.

Девочка указала себе на щёку, где виднелся похожий на звезду шрам.

– Снежка «Скорую» вызвала. Я не назвала своего имени, притворилась немой, подруга соврала, что не знает меня, случайно обнаружила. В больнице выяснилось, что я сломала ключицу, несколько, кажется пять, рёбер, что у меня трещина в бедре, про ушибы, синяки и царапины я и не говорю. Всё время, пока была в больнице, притворялась немой. Смотрела непонимающими глазами на врачей и полицейских и молчала. Очень боялась, что мать меня найдёт, поэтому сбежала оттуда через неделю, как только смогла ходить. А где-то через месяц уже и не вспоминала о переломах и трещинах.

Подруга разделила видео моего воздушного «путешествия» на три части, наложила сверху комментарий, где подробно описала, что я перенесла, и продавала любителям острых ощущений.

– Покупали?

– Да, мы кое-что заработали. Снежка оборвала вторую часть на моменте, когда я уже отпустила трос и только-только начала падать. На последнюю часть, соответственно, назначила самую высокую цену. Но… – она тронула шрам на щеке. – С тех пор мне очень неуютно, когда смотрю на звёзды.

Ветка забросила в самовар сухие колючие веточки. Принюхалась.

– Вот. Самовар, можжевельник! Всё, как я хотела.

Можжевеловый дым плыл над Москвой. Щекотал ноздри прохожих, втекал в приоткрытые окна автомобилей, путешествовал по крышам, попадал в вентиляцию, тревожил неясным отголоском жильцов, навевал спящим новые, прежде невиданные сны.

За сценой. Дом забытых игрушек

Странно увидеть дом посреди пустыни.

Ничем не примечательный, двухэтажный, из красного кирпича, похожий на советский детский сад.

А вокруг голая пустыня.

Мыш и Ветка вдвоём взялись за длинную вертикальную ручку двери и потянули её на себя.

За дверью обнаружилась обширная прихожая, на полу которой стояли тысячи крохотных туфелек, башмачков, сандаликов.

Дети в недоумении посмотрели на собрание микроскопической обуви.

– Наверное, нам тоже надо разуться.

На общем фоне их башмаки выглядели линкорами в окружении яликов.

Слева от них уходила на второй этаж деревянная лестница с тёмными резными перилами. Впереди лежал просторный квадратный холл с ковром на полу и задёрнутыми шторами на окнах. Вдоль стен стояли высокие шкафы с полками, на которых стояли, сидели и лежали пластмассовые куклы, плюшевые медведи, деревянные клоуны, тряпичные коты и прочие детские любимцы. Все они, куклы, медведи, буратины были босы.

– Так вот откуда крошечная обувь в прихожей, – прошептала Ветка, когда их глаза привыкли к полумраку.

Здесь же, на полках, попадались ёлочные игрушки, солдатики, исписанные и сломанные карандаши, пистолеты, мечи, погремушки…

Направо и налево вели два коридора со множеством дверей.

Приглушённый свет сочился сквозь шторы.

Не слышалось ни звука. Только дыхание детей колебало ткань тишины.

Ветка прошлась вдоль полок, скользя взглядом по рядам игрушек. Мыш остался стоять посреди холла.

На пороге открытой двери, через которую вошли в дом дети, сидел белый ворон и раскалённый пустынный свет сияющей призмой падал на пол.

Ворон нетерпеливо крукнул, словно призывая детей к действию, переступил лапами по вытертому порогу.

Ветка ушла по коридору направо. Мыш отчего-то понял, что будет лучше, если она останется одна, и повернул налево.

Девочка вошла в первую комнату: всё те же полки с игрушками, задёрнутые шторы, приглушенный свет, мягкий ковёр под ногами. Перешла в другую, третью, в четвёртой остановилась, прошлась вдоль полок. Что-то не давало ей уйти. Подняла лицо и увидела глаза, смотрящие прямо на неё.

– Максим, ты? – спросила она, беря в руки плюшевого кота.

«Я помню этот розовый нос, подушечки на лапах и нежную, как мамины волосы, шерсть».

Глаза кота дрогнули, правая лапа поднялась…

– Здравствуй, Света, – раздался его глухой, далёкий, словно доносящийся из-под песка голос.

Ветка схватила его, обняла.

– Максим…

– Да-да.

– Я помню тебя. Очень хорошо помню. Я всегда брала тебя с собой в кровать, когда была маленькой. Не могла без тебя уснуть.

Кот шевельнулся:

– Ты говорила: «Максим не уснёт без меня, а я без Максима». Я помню.

– Точно. И мне всегда приносили тебя. Находили за диваном, под ванной, в прихожей на тумбочке…

– Да, меня всегда находили.

Ветке показалось, что в уголках пластмассовых кошачьих глаз блеснула гордость.

Она прижала кота к сердцу, закружилась по комнате.

– И куда же ты исчез, Максим? Почему ты пропал?

– А ты разве не замечала, что игрушки, когда их перестают любить, исчезают? – спросил кот.

– Исчезают? Нет! – воскликнула Ветка.

– Но ты же помнишь, однажды я исчез. Был – был, а потом вдруг раз! – и нет меня.

Девочка задумалась, нахмурила лоб.

– Нет. Не помню.

– Это потому, что твои воспоминания обо мне обрываются на том моменте, когда ты меня разлюбила.

Ветка молчала.

– Знаешь, что это за дом? – кот повёл розовым носом вокруг.

– Нет.

– Это Дом забытых игрушек. Видишь ли, – кот поднял лапу, тронул себя за ухо, – детские игрушки, они очень… – он задумался. – Вежливые. Мы остаёмся рядом с вами, только пока вы любите нас. А как только надоедаем, исчезаем и приходим сюда – в Дом забытых игрушек. Снимаем обувь у входа и остаёмся тут навсегда. До конца времён.

Ветка обвела глазами тысячи кукол, когда-то оживляемых детской любовью и фантазией, а теперь добровольно ушедших в пустыню.

– Моя девочка говорила, что у меня самое красивое лицо на свете, – сказала вдруг одна кукла.

– А моему хозяину нравилось, как свистит моя дырочка, – ответил из угла изрисованный ручкой резиновый ёжик.

– Хозяйка наряжала меня в одежду, вырезанную из подворотов собственных платьев. Хотела, чтобы я была похожей на неё!

– Я висел на самой верхушке ёлки, возле звезды! – кричал разбитый по пояс Мальчиш-Кибальчиш – ёлочная игрушка тонкого стекла, силясь подползти к краю полки, поближе к Ветке.

Исписанные-изломанные карандаши, цветастые полинялые зонтики, калейдоскопы, машинки без колёс, браслетики, бусы, кубики Рубика, сумочки, сломанные пластмассовые пистолеты… Со всех сторон к Ветке неслись упрёки, обвинения, жалобы.

Она стиснула кота и выбежала из комнаты.

Навстречу ей торопился Мыш. Он прижимал к себе огромную, размером с трёхлетнего ребёнка, крысу с дурацким зелёным пузом и по-слоновьи удлинённой добродушной физиономией.

Вслед им неслись многоголосые крики:

– Он всегда брал меня с собой в ванну. Я был грозным пиратом южных морей…

– Я была самой красивой звездой на ёлке…

– Я был лучшим из пистолетов, а он – лучшим из стрелков…

– Он сделал из меня непобедимого воина галактики…

– Я выиграл под его руководством шестьдесят четыре войны…

– Я была уверена, что мы с ней станем королевами…

– Я лучше всех в его войске дрался на мечах…

– Я была любимой куклой…

– Мой топор наводил страх на римские легионы…

Мальчик и девочка вышли в пустыню.

Ветер мёл безжизненную равнину. Торопясь и подскакивая пролетел, увлекаемый вечной жаждой пространства, шар перекати-поля. Пронеслось облако жёсткой, как наждак, пыли. Пустыня вздыхала, незаметно для человеческого глаза передвигала барханы, жила…

Дверь за детьми захлопнулась.

Ветка обняла кота с розовым носом:

– И куда ты пропал, дурак?…

Кислотно-зелёная Мыш на груди у мальчика уронила голову ему на плечо.

Проституция

– Вот они, – указала Ветка на прогуливающуюся по Скатертному переулку парочку.

Высокая фигуристая дама с некрасивым, но чувственным, похожим то ли на жабье, то ли на рыбье, лицом, шла и вела за руку девочку, по виду – ровесницу Ветки и Мыша.

– Моя подруга Снежана, Снежка, и эта… «Проституция». Узнаёшь?

– Кого, Снежану? – попытался пошутить Мыш.

После того как дети повстречались на улицах Москвы с «Нищетой» и «Пропагандой насилия» – демонами из Репинского сквера, Ветка захотела снова взглянуть на даму, от которой сбежала три месяца назад.

Мыша предстоящая встреча совсем не радовала. В последнее время его вообще часто тревожили дурные предчувствия.

Он с минуту рассматривал неспешно идущую пару.

Женщина непрерывно улыбалась. Её полные, ярко накрашенные губы шевелились, словно жили сами по себе. Между ними проворным существом мелькал розовый язык. Временами она высовывала его и трогала губы, точно пробуя, достаточно ли они сладки.

Дама что-то объясняла своей едва доходящей до пояса спутнице.

На обеих были длинные, до земли, шубы из светло-серебристого меха. Полы припорошены снегом, щёки женщины и девочки разрумянились от морозца.

Снежана внимала с интересом, ловя движения лица старшей подруги и тут же бессознательно их копируя.

– Не знаю, – неуверенно произнёс наконец Мыш.

– Чего ты не знаешь?

– «Проституция» это или нет.

– Ну, как же! – взволнованно прошептала Ветка. – Она! Смотри внимательно.

Мыш провожал их взглядом.

– Не знаю, – упрямо повторил он. – Я не уверен.

– Да ну тебя… – с досадой бросила девочка.

– Ладно, – Мыш нахмурился, соображая. – Не уходи никуда. Я хочу послушать, о чём они говорят.

Мальчик нагнал красивую пару и некоторое время шёл следом, подслушивая разговор.

– …Все хотят тебе добра, – держа девочку за руку, ласково вещала дама. – Добра и только добра. Мир добр, люди добры. Но только и ты будь добра с миром и людьми. Если человек чего-то хочет, разве можно ему отказывать? Откройся миру, и он откроется тебе.

Её голос ласкал слух и, казалось, даже тело. Девочка смотрела на взрослую спутницу с обожанием.

– Прими человека, и он примет тебя. Поцелуй его, и он поцелует тебя в ответ. Всё очень просто и красиво. Посмотри, как это красиво! Ты отдаёшь любовь и получаешь любовь. Если мы любим всех, все любят нас. Это так замечательно, правда?

– Правда, – согласилась девочка, и глаза её заволокли мечтательность и успокоение.

– Видишь! Ты юна и прекрасна. Возлюби всё вокруг! Мир – это любовь. Каждый достоин её, помни.

Голос был сладким и тягучим, как мёд.

– И даже если кто-то тебе не нравится, знай, это в тебе говорит твоё несовершенство, твоя слабость. Победи их. Мы должны дарить любовь.

– Да, любовь, – ответила девочка, с восторгом подаваясь к наставнице.

Мыш не выдержал и обогнал их.

– Здравствуйте! – сказал он, останавливаясь перед женщиной.

Та удивлённо вскинула брови, давая понять, что не знает его, но готова выслушать.

– Здравствуй, – произнесла она певучим и каким-то сырым голосом. – Поздоровайся, – предложила девочке в шубке.

– Здравствуй, – с готовностью отозвалась та.

– Я от ваших друзей, – оставаясь очень серьёзным, сообщил Мыш.

– Вот как? От каких же? – наклонилась женщина, разглядывая его лицо.

– От Четырёхрукой и других… – он замешкался. – У них ещё такие странные клички…

– Каких других?

– Каких? – эхом отозвалась маленькая спутница.

– От Носорога, Доктора, Пятачка, Бахуса, Погремушки… – начал перечислять Мыш.

Лицо дамы отразило непонимание, потом начало бледнеть.

– Слепого, Буратино, Дыбы…

– Действительно странные клички, – с удивлением произнесла девочка. – О ком это он?

Женщина резко выпрямилась.

– Не знаю. Он бредит.

В голосе её послышались квакающие интонации.

– Ну, как же! Ваши друзья из Репинского сквера. Бедняжка, Кондор, Дама с Микки-Маусом…

– Я не знаю, о ком ты! – с расстановкой, отчётливо и резко произнесла женщина и дёрнула стоящего рядом ребёнка. – Пойдём. Это какой-то сумасшедший. Или он просто обкурился.

Девочка, уходя, бросила на Мыша неприязненный взгляд.

Мыш вернулся к Ветке.

– Ты оказалась права. Это она – Проституция, – уверенно сказал Мыш.

– Что предпримем?

Мыш пожал плечами.

– Снежку надо вытаскивать, – решила Ветка. – Эта жаба убьёт её. Или превратит в такую же, как она.

На следующий день, когда парочка в серебристых шубах снова вышла на прогулку, Мыш потихоньку увязался за ними. Некоторое время шёл, не приближаясь, потом ускорился. Не доходя шагов тридцать, присел за малолитражкой, припаркованной на обочине, и закричал что было сил:

– Снежка, она убьёт тебя! Беги!

Жаба и её жертва резко обернулись, но никого не увидели.

Переглянувшись, парочка отправилась дальше.

Через некоторое время Мыш повторил свой вопль, который услышала вся округа:

– Спасайся, Снежка! Она убьёт тебя! Спасайся!

На сей раз Проституция остановилась и, сжимая ладонь девочки так, что та сморщилась от боли, долго смотрела вокруг. Лицо демона заледенело, ноздри раздувались, словно вынюхивая нарушителя спокойствия.

Снежана, обожжённая внезапным холодом, выдернула руку и, пискнув, спрятала её под мышкой. Жаба поспешно вернула лицу ласково-обожающее выражение, склонилась над ребёнком, подула, прошептала извечное «у кошечки боли, у собачки боли, у нашей девочки не боли», и боль послушно оставила кисть ребёнка.

Женщина выпрямилась, обвела улицу взглядом, в котором сквозила неприкрытая угроза.

И тогда Ветка, находившаяся на другом конце переулка, вторя Мышу, крикнула:

– Снежана! Беги! Беги! Беги! Она убьёт тебя! Беги! Беги! Беги! Она убьёт тебя!..

Девочка робко и растерянно взглянула на спутницу и потянула руку, словно намереваясь покинуть её, но та крепко держала свою жертву. Вскоре обе они скрылись в подъезде. Девочка шла медленно, неохотно и поминутно оглядывалась.

Два следующих дня Мыш и Ветка патрулировали Скатертный, но женщина и девочка не появлялись.

– Запаниковала Жаба, боится выходить, – понял Мыш. – Ладно. У вас в квартире был балкон?

– Да, небольшой, но очень уютный.

– Покажешь?

На следующий день, когда Снежана вместе с хозяйкой квартиры вышли на балкон, чтобы подышать свежим воздухом, сверху на них с шумом взлетающей птичьей стаи просыпался ворох листков, на каждом из которых светилась пурпуром надпись: «Снежка, беги! Она убьёт тебя!»

Девочка оторопело уставилась на осыпающиеся предупреждения. Демонесса впала в истерику. Она завизжала от злости, посмотрела вверх, давя крик, вцепилась зубами в свою узкую холёную ладонь. Схватив девочку за ворот шубки, забросила её внутрь квартиры.

Мыш и Ветка, прогромыхав по железной крыше, вскоре выбежали из соседнего подъезда.

Через три дня Жаба и Снежка быстро вышли из дома и направились к большому чёрному Chevrolet Suburban, припаркованному метрах в ста от подъезда. Дама на ходу жала кнопку на брелоке сигнализации, промахивалась, нервничала.

Не дойдя нескольких метров до машины, она остановилась, принюхалась.

– Что за запах? – спросила она и тут же, ни к кому не обращаясь, громко и требовательно повторила: – Что за запах?

Что-то мерцающее привлекло её взгляд. Из переулка выскочил язычок пламени, пробежал по асфальту, обошёл огненной дорожкой вокруг остановившейся пары, точно создав магический круг.

– Снежка, беги! – раздался крик.

Демонесса внезапно выпустила руку девочки, зажала нос руками и завопила, громко и пронзительно, будто пожарная машина.

Снежана несколько раз оглянулась по сторонам и, будто сбросив чары, вырвалась из огненного круга. Путаясь в полах шубы и не разбирая дороги, побежала во дворы.

Мыш и Ветка догнали её в глухом переулке, прижали к исписанной граффити стене, зажали рот:

– Тихо, тихо! – сделала большие глаза Ветка. – Это я, Света. Помнишь меня? Это Мыш. Он хороший. Не будешь кричать?

Глаза девочки испуганно металась.

Ветка медленно опустила руку.

– Как ты? – спросила Ветка. – Лучше?

Та нервно кивнула.

Лицо девочки, ещё минуту назад глянцево-красивое, с подведёнными бровями и глазами, выглядело растерянным и даже жалким.

– Я… Я не знаю, – произнесла она срывающимся голосом.

– Чего не знаешь?

– Света… Свет, – она вцепилась в рукав Веткиной куртки. – Я не понимаю, что происходило… Ты сбежала, я осталась. Надо было тоже бежать. Там такое было… Нет, я всё помню… – по её телу прошла судорога, точно её затошнило. – Я… Просто не понимаю, почему я была там… С этими людьми… Почему не сбежала…

Взгляд её застыл на грязной каше, покрывающей тротуар.

– Мыш, давай отведём её в театр. Напоим чаем, переночует у нас, а там решим, что делать, – сказала Ветка и повела подругу в сторону метро.

Мыш поплёлся следом. Выглядел он растерянным.

Уже у входа на Арбатскую станцию он встал перед девочками и сказал:

– Нельзя с ней в театр.

– А куда? Она же не в себе, ты видишь!

– Вижу, но только…

– Что «только»? Может, тогда сразу в Репинский сквер её отведём?

– Нет, – слабо возразил Мыш. – Но и в театр нельзя.

– Почему?

– Выследят.

– Мыш, ты сам себя слышишь? Как выследят? Ты что несёшь?

– По запаху, – сказал Мыш и сам не поверил себе, так нелепо выглядела эта фраза.

Ветка несколько раз глубоко вдохнула, успокаивая себя, и ровным голосом произнесла:

– Мышик, мы всё делаем правильно. Завтра решим, как с ней быть.

– Я домой пойду, – сказала Снежка. – Но только не сегодня. Завтра, если можно. Мне надо в себя прийти.

– Вот видишь. Человеку надо в себя прийти.

– Нельзя ей к нам, – с непонятным упрямством повторил Мыш. – Нас выследят.

– Короче, так, – пошла упрямством на упрямство Ветка, – или Снежка идёт с нами, или мы с ней сейчас отправимся в какой-нибудь сквот или притон. Благо знаем их достаточно.

Мыш страдальчески вздохнул и отступил.

– А что это там горело? – спросила Снежана, успокаиваясь. – И зачем?

– Это Веткина идея, – буркнул Мыш.

– Мне так захотелось. Я почему-то подумала, что немного огня отрезвит тебя.

– Ты серьёзно? – недоверчиво спросила Снежка.

– Нет, конечно.

– А пахло чем?

– Апельсиновое эфирное масло. Отличное средство против суккубов, – легкомысленно ответила Ветка.

– Суккубов?

– Ага, – Ветка улыбнулась и показала подруге язык. – Да шучу я, шучу. Успокойся.

…

Голосившая в Скатертном переулке большегубая барышня, окружённая язычками пламени, через которые переступил бы и младенец, замолчала, как только огонь погас. Затем она во всей своей многомиллионной шубе опустилась на четвереньки и вгляделась в плитку перед собой. Поводила головой вправо-влево и медленно, прижимаясь к земле, став внезапно похожей то ли на ящерицу, то ли на собаку-ищейку, двинулась вперёд. Прохожие в страхе шарахались от сумасшедшей миллионерши, обнюхивающей тротуар и шаг за шагом продвигающейся в переулки.

Турникеты в метро перед ней, метущей мехами бурую слякоть, открылись сами собой и не закрывались потом целый час.

Дальше она, повергая в ужас пассажиров и оставляя клочья серебристого меха в пазах ступеней, по-паучьи спустилась по эскалатору на платформу. Не поднимаясь на ноги, обнюхала воздух. Уверенно выбрала одно из направлений и двинулась ко входу в тоннель, где висит, мигая воспалёнными оранжевыми точками, табло.

Шипя и поминутно смачивая длинным языком губы, Жаба добралась до края платформы и пошла по вертикальной стене. Потом, облизываясь и нюхая воздух, поднялась выше и, нарушая закон всемирного тяготения, поползла по потолку тоннеля.

Вскоре она исчезла в темноте, и оттуда раздался торжествующий то ли лай, то ли кваканье.

За сценой. Под завалом

Когда на вершине горы что-то треснуло и вниз пошла каменная лавина, Мыш даже не успел испугаться.

Волна крупных и мелких камней завалила его с головой. Первой мыслью было, что он сейчас задохнётся, но вскоре мальчик понял, что, несмотря на то что каменная масса не позволяет сделать и четверти вдоха, он жив и даже не задыхается.

Ему было очень больно. Хотелось кричать, но воздуха в лёгких не было. Каменные обручи надёжно сковали его.

Ему стало очень страшно…

Ветка выбралась из-под каменного крошева, отряхнулась, откашлялась, протёрла глаза. Увидела пустынный склон горы, заваленный валунами, булыжниками и гравием, что оставил после себя камнепад.

– Мыш? – крикнула тревожно. – Мыш!

Девочка звала, и в голосе её с каждым новым воплем прибывало отчаяния.

– Мыш! Мыш! Мыш! – металась она по пустому склону. – Отзовись, пожалуйста!

Но вокруг была тишина.

Белый ворон покружил над ней, сел на валун. Широко открывая клюв, каркнул, словно накладывая заклятье или обрекая на что-то. Разбил крыльями горячий воздух и затерялся в небе.

Ветка подождала, надеясь, что ворон вернётся и приведёт с собой Диониса или мощных, как шагающие экскаваторы, сатиров. Но солнце трижды село и снова вышло из-за вершины обрушившей камнепад горы, а помощь так и не явилась.

И тогда Ветка приняла единственно возможное решение. Она подняла камень у себя из-под ног и понесла его на другую сторону горы, туда, куда лавина ни при каких обстоятельствах не могла утащить её друга.

Ей предстояло очистить от камней склон площадью в несколько футбольных полей. Это была единственная возможность найти Мыша в каменном хаосе.

Она могла унести не каждый камень и с сожалением оставляла на месте крупные валуны.

Особенно трудными были первые дни. Всё тело болело, будто через него пропускали электрический ток; сбитые ладони горели, губы покрылись чёрной коркой и потрескались.

Изредка отлучаясь с ненавистного склона, она нашла родник в зелёной лощинке у подножия горы. Вода его дрожала под светом солнца, пробивающегося сквозь ветви растущих вокруг ив.

Три раза в сутки – утром, в полдень и вечером – она приходила сюда и держала лицо и руки в ледяных струях, от которых уже через минуту ломило лоб и скулы, а потом снова шла на склон разгребать последствия лавины.

Время шло. В родник падали жёлтые листья и корабликами кружились на зеркале воды, потом края его схватил первый, ещё робкий, но уже злой ледок. Начались снегопады. Снежинки, крупные, пушистые, ложились и истаивали, похожие на рушащиеся дворцы.

Ветка мёрзла в нелепой одежде Гретель. Ботинки её от хождения по камням давно развалились, кожа на пятках обрела грубость и жёсткость велосипедной покрышки, ладони покрылись мозолями, похожими на наждачную бумагу. Мышцы стали крепкими, ей казалось, ещё немного, и она сможет разрывать камни голыми руками, словно перезрелые арбузы.

Склон горы покрыл слой снега толщиной с могильный холм, и работать стало ещё тяжелее.

К счастью, через четыре месяца пришла весна, солнце стало пригревать крепче, снег сошёл тысячью говорливых, будто первоклашки, ручьёв. По утрам ей больше не приходилось ломать лёд на роднике.

Прилетели птицы, ивы укутались фатой молодой листвы, пузатые жуки упали в траву.

Ветке стало почти легко. Нет, камни не стали легче, и носить их приходилось всё так же далеко, но на душе просветлело, словно на сердце присела большая бабочка с пёстрыми крыльями. Девочка носила камни и пела. Иногда даже танцевала, если позволяла тяжесть ноши.

Горячим маревом, миражом промелькнуло лето.

Снова полетели листья с ив, хрустнул первый лёд, и первая птица-снежинка опустилась на каменную пустошь.

Незаметно Ветка перестала считать годы и, словно слепая лошадь в упряжи, просто таскала камни, бездумно следуя хороводу природы.

Она почти забыла, зачем и почему это делает, и помнила лишь о том, что нельзя останавливаться, что любая остановка – предательство.

За долгие годы образ Мыша почти стёрся из её памяти, остался лишь горячий комочек в груди, который, наверное, и можно было назвать памятью или любовью.

Одежда истлела и опала, словно листья с деревьев над родником, а она всё работала и работала. Целыми днями от восхода до заката колючего горного солнца.

Однажды она подняла очередной камень и открыла ладонь, похожую на кленовый лист, чёрную от грязи и пыли и почти неотличимую от камня. Долго смотрела, пытаясь осознать увиденное и не веря собственным глазам. Потом уткнулась в ладонь и зарыдала. Колотясь грудью о камни, громко всхлипывая и задыхаясь. Рука, забывшая тепло человеческого прикосновения, дрогнула под её слезами.

Ветка опомнилась, принялась разбрасывать булыжники, разгребать пыль, гравий, крошево и очищать мальчика. Она открыла его лицо, долго сдувала пыль с век, боясь, чтобы он не запорошил глаза. Веки дрогнули и чуть приоткрылись. Взгляд из-под них был расплывающийся и безумный. Ребёнку, пусть он даже почти подросток, нельзя оставаться на годы наедине с собой.

Ветка очистила его, обмыла водой из родника. Выкинула прах истлевшей одежды, прикрыла листьями ив.

– Мыш, Мышик, ты слышишь меня? – разговаривала она с ним, но он лишь смотрел бессмысленными матовыми глазами в небо и молчал.

– Мышик, родной мой, это я, Ветка. Ты помнишь меня? Мы с тобой вместе играли в театре, помнишь? «Ганц и Гретель». Ты – Ганц, я – Гретель. Ну! Вспоминай!

Округлый, похожий на упитанного борова, валун придавил ноги мальчика. Ветка, как ни пыталась, не смогла не то что сдвинуть «борова» с места, но даже и пошевелить его. Тот лежал, словно отдыхая, и во всём его виде сквозила самодовольная уверенность, что его отдых приносит кому-то невыносимые страдания.

Ветка почти не отходила от Мыша. Разговаривала с ним, пела ему песни или просто лежала рядом, обняв, как это бывало раньше на безнадёжно далёком подоконнике с видом на Москву-реку.

Понемногу в лице и взгляде мальчика стало проступать что-то живое, глаза начали двигаться, по лицу пробегали тонкие волны от оживающих мускулов.

Но первое слово, которое он произнёс, было «больно».

Ветка знала, насколько больно ему должно быть. Она видела, с какой беспощадной силой валун придавил его ноги, и не понимала, почему они до сих пор не сломались с ужасающим хрустом.

Ветка принялась стучать по валуну, надеясь откалывать от него кусочек за кусочком и освободить Мыша, но мальчик так жалобно застонал, что она тут же оставила это занятие.

Она сломала палку, длинную, словно шест для прыжков в высоту, и попыталась, действуя ею как рычагом, сдвинуть камень, но безрезультатно. Валун лежал непоколебимо, будто стал единым целым с телом горы.

И однажды утром Мыш сказал Ветке:

– Не надо ничего делать. Время сделает всё за нас. Оно расколет этот камень. А если этого будет недостаточно, расколет его ещё и ещё раз. Надо только подождать.

И они стали ждать.

Каждый полдень, когда камень раскалялся, Ветка охлаждала его водой из родника, которую носила в руках, надеясь, что перепад температур приблизит крах «борова». Мыш недоумевал:

– Зачем? Подумай, сколько ты можешь принести в своей горсти? Камень даже не заметит этого. Не надо. Я не хочу, чтобы ты мучила себя понапрасну. Лучше посиди со мной, – улыбаясь сквозь ставшую уже совсем привычной боль, сказал Мыш.

Он хорошо научился улыбаться сквозь боль, этот мальчик. Никто бы не поверил, глядя на его безмятежное, спокойное лицо, что на его ногах лежит многотонная глыба.

Они много разговаривали.

– …Ты веришь людям? – спрашивал Мыш.

– Не всем. Только тебе, Альберту и зрителям, – отвечала Ветка.

– Но зрителем может стать всякий.

– Согласна. Однако пока человек в театре и принимает то, что мы принесли из Засценья, я ему верю. Не могу не верить. Он будто бы прошёл со мной весь путь, увидел то же, что и я, пережил те же радости или страдания. Как я могу ему не верить?

– Скажи, а ты не хотел бы однажды остаться в Засценье навсегда? – интересовалась Ветка.

– Каждый день об этом думаю.

– И что надумал?

– Мне кажется, всё, что мы делаем, имеет смысл, только пока мы путешествуем туда и обратно. Пока приносим что-то отсюда туда.

Они о многом беседовали. Времени было в достатке…

Разговоры не утомляли и не надоедали. Наверное, потому, что они всегда говорили о вещах действительно важных для обоих.

Но всё рано или поздно кончается, однажды на рассвете, когда солнце начало пригревать склон горы, раздался страшный треск, словно возле детей кто-то выстрелил из пистолета.

Они проснулись и застыли в изумлении. Казавшийся нерушимым валун развалился на две неравные половины.

Ветка выломала новый шест и скинула меньшую из половин вниз по склону. Та устремилась к подножию, грохоча, словно изрыгая проклятия.

Вторая, бóльшая половина, осталась держать левую ногу мальчика в жёстком капкане.

– Ерунда. Ещё лет пятьдесят, развалится и эта глыба, – сказал Мыш, морщась от усилившейся боли.

Камень лёг на ногу всем весом, ещё беспощадней, чем было до этого.

Пятьдесят так пятьдесят, решили дети. Они не вели календаря, лишь отмечали смену времён года. Где-то через пару десятилетий треснул пополам и этот обломок «борова», и Ветка, орудуя рычагом, отправила обломки вниз по склону.

Мыш встал, долго не решался опереться на освобождённую ногу. Тронул землю, дёрнулся от боли. Нервы вспоминали себя, мозг бил их болезненными оживляющими разрядами.

Но, как бы ни было ему больно, Мыш засмеялся.

– Я стою! Ветка, я снова стою!

Девочка обняла его, сжала со всей своей невероятной, обретённой от перетаскивания камней силой.

…Угли в угасшем Гномовом костре едва светились.

– Мы еле нашли тебя, такая темнота вокруг, – неловко присел Мыш.

Он ещё очень плохо владел «пленной» ногой, и некоторые движения давались ему с трудом.

Гном, нахмурившись, глядел на детей.

– Где вы были столько времени?

Мыш и Ветка переглянулись.

– Мы были очень заняты…

– Прямо вот вообще не могли отлучиться.

Гном подозрительно оглядел их:

– Я понял.

– Нам нужна одежда.

– Ну, конечно, нужна, – всплеснув руками, сказал Гном. – Я же не дурак и не слепой.

Он вытащил из ящика новые костюмы Ганца и Гретель, в которых они и вышли к публике, поразив её бледностью лиц и усталым видом.

Видение

Мыш проснулся, словно что-то толкнуло его. Он спал у самого стекла, лицом к улице. Посмотрел сонным взглядом на взъерошенную ветром Москву-реку, залитые приглушенным светом окрестности.

Мягко и убаюкивающе летел мимо фонаря наискось снег. Мальчик уже закрыл глаза, как что-то, наверное врождённый инстинкт опасности, заставило его взглянуть вниз, на тротуар перед входом в ТЮЗ.

Под сердце ему словно сунули мешок со льдом.

Возле входа в театр, полукругом, в том же порядке, как и в Репинском сквере, стояли шемякинские демоны. Стояли неподвижно и вместе с тем будто изготовившись к чему-то, как шахматные фигуры перед началом партии.

Мыш оцепенел.

Уже не только его сердце, но и всего его целиком изнутри и снаружи словно обложили льдом. Жгучим, ядовитым, разъедающим тело холодом и химией.

Он не знал, сколько смотрел на стоящие перед входом в театр фигуры.

Отсветы фонарей играли на мокром металле. Снег ложился на металл статуй и таял. Капли повисали на отвратительных носах, ушах, локтях, пальцах, медленно стекали по плечам и крыльям демонов, словно те были свечами и обтекали воском. Они то ли готовились войти в двери театра, то ли ждали, когда кто-нибудь выйдет из них.

Мыш закрыл глаза, а когда открыл снова, перед ТЮЗом уже никого не было, лишь мерцали, пролетая сквозь свет фонаря, снежинки.

Буднично шурша шинами, проехала машина, за ней другая…

Утром Мыш вспомнил о ночном видении, но так и не смог понять, приснились ему эти тринадцать неподвижных фигур под окном или же он видел их на самом деле.

Поэтому он ничего не стал говорить Ветке.

(стихотворение, обнаруженное Мышом утром в своём блокноте)

* * *

Свет падает под углом.

Всё летит наискось, всё.

За окном то,

Чего здесь не может быть.

Но признать это труднее,

Чем колени себе перебить.

Где-то стоят храмы,

Мир и много людей.

А здесь только мы.

Мы и тринадцать зверей.

Воск на их коже

От погребальных свечей.

Спасите нас кто-нибудь,

Скорей.

За сценой. Погоня

Белый ворон сел на снег, закрыл глаза и стал невидим.

– Это что ещё за фокусы? – сказала Ветка, вглядываясь в белый покров. – Где он?

– Хотел бы я знать, – пробормотал Мыш, щурясь от отражённого снегом солнца. – Обычно он исчезает, когда полагает свою миссию выполненной.

Вокруг, насколько хватало глаз, лежала заснеженная степь.

– Потрясающе интересное место, – вздохнула Ветка.

Степь превращалась в небо без выраженной линии перехода, и это придавало пейзажу особую мягкость.

– Вот так, наверное, и должна выглядеть иллюстрация к фразе о том, что «во все стороны от нас лежит бесконечность», – сказал Мыш.

– Это кто сказал?

– Кастанеда. Да и ещё много кто говорил.

– Очень похоже, – согласилась Ветка. – Но куда-то же надо идти по этой бесконечности. Вот завёл чёртов альбинос! – выкрикнула она в сердцах, и тут же почти из-под самых её ног с шумом и, как показалось детям, совершенно отчётливым хохотом взлетел белый ворон.

– По-моему, у него есть чувство юмора, – сказал Мыш.

– Ага, своеобразный такой юморок, – покачала головой Ветка. – На любителя.

Ворон настроился на одному ему ведомый курс и повёл за собой детей.

Мыш пошёл первым, торя дорогу. Ветка двигалась за ним, ступая след в след.

В какой-то момент она произнесла:

– Какая же тоска.

И оглянулась.

– Мыш, – позвала она.

Мальчик обернулся, всмотрелся. Вдали виднелись три небольших подвижных пятна.

– Я правильно понимаю, что они идут за нами? – произнесла девочка после паузы.

– Ага, и они чёрно-жёлтого цвета, – выдохнул Мыш. – Вот попали! Бежим!

Сложно судить, насколько тяжело бежать леопардам по российским снегам, но дети двигались с трудом. Скоро они стали задыхаться. В голове у Мыша, как это часто бывает в критические моменты, вертелась нехорошая фраза «загнанных лошадей пристреливают».

– Я смотрела этот фильм! – крикнула ему Ветка.

Мыш оглянулся на бегу. Сомнений не осталось, за ними неслись леопарды. Прыжками, взмывая над снегом в белой пыли, как в светящемся ореоле, они сокращали дистанцию с каждой минутой.

– Вот, собственно, и конец, – подумал Мыш. – Как это, интересно, будет выглядеть со стороны в реальной жизни? Самоубийство? Несчастный случай? Сердечный приступ?

– Ветка! – крикнул он.

– Да.

– Когда они приблизятся, я постараюсь задержать их, а ты в это время продолжай бежать, поняла?

Ветка некоторое время молчала.

– Не говори глупостей и не трать силы. Никого ты не задержишь.

Вольно или невольно, Мыш продолжал следовать за вороном.

Когда впереди показалась тёмная линия, Мыш поначалу даже не понял, что перед ним. И лишь приблизившись, увидел, что ворон привёл их к реке.

Они рухнули с крутого обрыва, замельтешили, закувыркались в падении, распахивая нетронутую поверхность склона. Это было бы даже весело, не преследуй их сейчас три хищника.

Дети съехали на лёд, побежали поперёк русла.

Похоже, то была местная копия то ли Волги, то ли Оби. Обширные белые просторы там и тут пересекали тёмные полосы чистого льда, откуда ветер смёл снег.

В небе над ними крукнул ворон.

– Идём за ним, – задыхаясь, сказал Мыш.

Ворон повёл их по руслу.

Бежать стало легче, снега на льду было сантиметров пять-семь, не больше. Но ноги детей при этом постоянно проскальзывали, заставляя двигаться осторожнее и медленнее.

Леопарды неслись намного быстрее, но лёд есть лёд и они то и дело, слишком разогнавшись, вдруг начинали вертеться волчком или падали, несмотря на мощные когти и природную ловкость. Бег по льду был для них явно в новинку. Детям, впрочем, это обстоятельство больших преимуществ не давало, расстояние меж ними и хищниками быстро сокращалось.

Мыш посмотрел на ворона, увидел, что тот кружит над чёрным бесснежным участком возле берега реки.

– Полынья! – разглядел Мыш. – Возможно, там есть источник и вода чуть теплее? Туда! Скорее! – крикнул он приотставшей Ветке.

Девочка не ответила. Она полностью выдохлась и едва переставляла ноги.

– Беги, Мышик! – выдохнула она, глядя в снег перед собой. – Я что-то устала.

Мыш схватил её под локоть и поволок.

– Напоминает времена, когда за мной гонялись обворованные граждане, – сказал он, пытаясь приободрить Ветку.

– Тогда за тобой хотя бы люди гонялись…

К полынье подбежали почти одновременно с леопардами.

Мыш толкнул Ветку в чёрную воду и при этом чудом увернулся от летящего на него зверя. Тот упал в реку и тут же принялся выбираться из неё с растерянным и немного глупым выражением на морде.

– Никто не любит холодную воду, – мелькнула у мальчика мысль.

Мыш увидел новых приближающихся хищников и нырнул в полынью, где в него тут же вцепилась Ветка.

Холод обжёг детей.

Не все знают, но между льдом и водой всегда есть небольшой воздушный зазор, несколько миллиметров, не более, и там вполне можно дышать.

Течение подхватило детей и понесло.

Леопарды не рискнули преследовать своих жертв под водой и пошли поверху.

Вокруг полыньи на десятки метров раскинулось пространство чистого льда, и дети видели идущих прямо над ними зверей.

Время от времени леопарды склоняли головы, вглядываясь в детские лица, и рычали так, что вибрация чувствовалась даже через лёд. Хищники били по льду когтистыми лапами, оставляя мучнисто-белые следы на поверхности, как когда-то на паркете под «служебной» дверью. Дети вздрагивали, такова была сила ярости хищников, а течение тем временем медленно и неуклонно уносило их под снег, скрывая от глаз преследователей. Какое-то время хищники расшвыривали снег, искали беглецов, находя, снова рычали, обнажая клыки, прошивали лёд бьющей из глаз яростью. Бросались грудью на разделяющую их с добычей преграду, пытались кусать её. Всё тщетно.

Река уносила держащихся за руки детей всё дальше и дальше под снежные заносы.

– Либо встретим снова полынью, либо доплывём до мест, где тепло и нет льда, либо просто дождёмся весны, – думали они.

Если бы дети увидели парящего над ними белого ворона, они бы решили, что тот выглядит очень довольным, хотя трудно сказать, как должен выглядеть довольный ворон.

Ночной визит

Ночью Мыш проснулся от звука открывающейся двери. В часовую кто-то вошёл. И не один, много. Десяток, а то и больше.

Его затошнило от страха, руки противно задрожали, ноги налились немощью.

Первой его мыслью было разбудить Ветку, но потом сообразил, что, проснувшись, она не только ничем не поможет, но ещё и может вскрикнуть, привлечь внимание гостей.

В том, кто это был, у него не имелось ни малейших сомнений. Хоть он и не мог видеть сквозь мхатовский занавес, но точно знал – это тринадцать статуй с Болотной площади.

Половицы стонали под тяжеленными металлическими ногами. Вибрация от шагов передавалась стенам и чувствовалась даже сквозь матрас. Занавес колыхался от движений, и Мыш каждую секунду ожидал, что чья-нибудь жёсткая металлическая рука сорвёт ткань и они окажутся лицом к лицу с демонами.

Кто-то, Мыш отчего-то был уверен, что это был Наркоман – он выглядел самым утончённым в этой компании, открыл крышку пианино и принялся играть очень неприятную, сплошь построенную на диссонансах композицию. Наигравшись, захлопнул крышку, так что струны несчастного инструмента жалобно загудели.

Тонко и кровожадно попискивал бомба – Микки-Маус на руках у Войны, шамкала челюстью Нищета, булькал вином и рыгал пузатый Пьяница, двухголовое животное Лженауки издавало странные звуки, нечто среднее между карканьем и блеянием. Воровство хрюкало громко и не стесняясь. Позорный столб Беспамятства прислонился к занавесу, и перед Мышом отчётливо проступил на ткани его контур. Проституция шипела и квакала, сыто и самодовольно. Демон Пропаганды насилия прохаживался, издавая языком щелчки, похожие на звук взводимого пистолетного ударника. Эксплуатация детского труда выплёвывала стервятнический клёкот. И только Равнодушие никак, ни звуком, ни шорохом не проявляло себя, но Мыш точно знал, оно здесь. Двенадцать демонов-апостолов, не явились бы сюда без своего «мессии».

Зашумел электрический чайник, нагревая воду, звякнули чашки. Кто-то шелестел страницами книг. Двигались, скребя ножками по паркету, стулья. Намечалось чаепитие…

Как ни удивительно, под всю эту жуть и какофонию Мыш умудрился уснуть.

…Когда он проснулся, в окна било яркое зимнее солнце. Блики, отразившись от волн на Москве-реке, плескались на занавесе.

Ветка напевала тему из фильма «Ромео и Джульетта» Франко Дзефирелли. Её голос, негромкий, но глубокий и богатый, наполнял часовую, будто речная вода, и Мыш, выбираясь из пут сна, плавал в нём, качался, тонул, всплывал и снова тонул.

Он протянул руку, коснулся нагретого солнцем занавеса, словно прикоснулся к Веткиному голосу.

Девочка, почувствовав движение, запела громче и выразительнее.

Мышу показалось, что сеть бликов задрожала ярче. Волны почти летнего, долгожданного тепла прошлись по часовой. Закружились хороводы огненных, как искры от костра, пылинок. Мыш потянулся, чувствуя себя юным, сильным и счастливым, каким только можно чувствовать себя на излёте детства. Мир вокруг был несказанно богат на звуки, цвета, чувства и предчувствия.

Он еле слышно, чтобы не услышала Ветка, рассмеялся.

Вокруг было столько признаков счастья: Ветка, театр, солнце, Москва-река… Счастье мягко, будто котёнок, топталось на груди у Мыша, мурлыкало, выгибало хрупкую спинку, царапало коготками кожу, но не больно, скорее бодряще.

«Мы будем всегда…» – подумал Мыш.

Все казалось вечным и нерушимым, как стены Кремля, русло реки, синее небо над городом.

Ветка, будто догадываясь, что происходит в душе мальчика, пела всё громче и свободней.

Стукнула крышка пианино, Ветка взяла один аккорд, потом другой, третий.

Часовую наполнили отвратительные звуки.

Девочка удивлённо свистнула, поднырнула под занавес.

– Мыш, а что у нас с пианино? Я только вчера играла на нём, всё было в порядке.

Мыш упал на подушку. Ночные видения навалились на него душной тяжестью: пианино, дребезжащее под металлической рукой, удар крышки, перебудивший, как он думал, весь квартал, но не разбудивший Ветку… Мыш встал, выбрался из-под занавеса, подошёл к инструменту. Взял ля-минор. Звук, раздавшийся в тишине, можно было назвать музыкальной пощёчиной.

Он медленно опустил крышку. За те мгновения, пока она не легла на основание, вспомнил в подробностях весь ночной сон: скрип половиц, звяканье ложек, кашель, шелест страниц, сопение, смех…

– Что-то случилось? – сразу поняла та. – Я же чувствую. Что-то плохое, да?

– Почему? Просто пианино расстроилось.

– Может, ты просто врёшь?

– А если я просто не хочу тебя тревожить?

– Это сделает нашу жизнь легче?

– Нет, – покачал головой Мыш.

– Тогда не решай за меня и рассказывай.

– Ну, хорошо…

(стихотворение, написанное Мышом после того, как он всё рассказал Ветке)

* * *

Хорошо б в часовой стоял часовой

С примкнутым к винтовке

Трёхгранным штыком,

В будёновке со звездой.

Хорошо бы наш часовой

Умел не спать круглый год.

Следил бы в окно за рекой

И берёг покой.

Хорошо бы наш часовой

Бил штыком на убой.

Снова незваные гости

– …Слушайте, я вам русским литературным языком объясняю: отстаньте от меня! – рявкнул Альберт в трубку мобильника. – Откуда у вас вообще мой телефон? Откуда, я вас спрашиваю? Нет, нам не нужна помощь. Да, мы справляемся. И впредь планируем справляться.

Он отстранил телефон от уха, включил громкую связь.

– Полюбуйтесь… – шёпотом обратился он к детям, неприязненно кивнув на трубку. – Третий день осаждают.

– …Альберт Аркадьевич, уважаемый, вы только не волнуйтесь. У нас самые добрые намерения, – послышался из трубки мягкий уговаривающий голос. По всему было видно, что уговаривать обладатель голоса умеет и любит.

Альберт не отвечал, предоставляя собеседнику возможность выговориться, а детям уяснить смысл проблемы.

– Мы просто хотим поддержать ваш театр, – говорил голос. – Готовы делать это совершенно бескорыстно и в максимально удобной для вас форме. Нами движет исключительно любовь к искусству. У вас старое, заслуженное и глубоко уважаемое в театральной среде заведение. Помогать вам было бы огромной честью для нас.

– Как вы себе это представляете? Вашу помощь, – подал голос Альберт, перекатываясь с пятки на носок.

– Как вам будет угодно. Лично я с удовольствием сыграл бы в спектакле. Любую роль. Пусть даже в массовке.

– У нас нет массовых сцен и, соответственно, массовки тоже нет, – взмахнул рукавами Альберт. – Если вы бывали на нашем спектакле, то должны это знать.

– Тогда, может, стоит поставить новый спектакль, где найдётся место всем желающим?

– Нет, не стоит.

Альберт начал основательно закипать.

– Ну, хорошо, хорошо. Мы могли бы помогать вам в монтаже или изготовлении декораций. Это ведь тоже стоит денег.

– Спасибо, но и здесь нам не требуется помощь.

– А работы по зданию? Помещение у вас большое, старое. Наверняка ветшает…

– Спасибо, нет.

– Тогда, может…

– Не может! – взревел Альберт. – Не может! Хотите помочь, помогите тем, кто реально в этом нуждается. Детскому дому, дому престарелых… Кому хотите. Хоть собачьему приюту.

– Ну… – без энтузиазма протянул мужчина.

– Или просто окажите нам финансовую помощь. Без расписок и обязательств. Как жест доброй воли.

– Нет. Нас это не устраивает, мы хотели бы непосредственно участвовать в жизни театра. Так сказать, лично приложить руку. И в первую очередь хотелось бы поучаствовать в спектакле, попасть на сцену…

– Нет. Я против того, чтобы посторонние люди прикладывали руки к моему театру. Спасибо и прощайте.

– До свидания, Альберт Аркадьевич, – разочарованно произнёс мужчина.

Он собирался, судя по интонации, добавить что-то ещё, однако Альберт нажал «отбой».

– Кто это? – спросила Ветка.

– Сам не пойму. Доброжелатели какие-то свалились на нашу голову. Навязчивы донельзя.

Через пару часов в дверь театра постучали. Спектакля в этот день не было, поэтому двери целый день оставались закрытыми. На памяти Мыша то был первый после появления Ветки случай, когда кто-то объявил таким способом о своём появлении.

– Вы кого-нибудь ждёте? – спросил режиссёр у детей.

– Мы? Нет, конечно.

– Ладно. Пойду посмотрю.

Альберт отправился к входу, а Мыш метнулся к подоконнику. Прижался к стеклу и заглянул вниз. Мгновение спустя рядом с ним образовалась Ветка. Поначалу ничего видно не было, визитёр стоял слишком близко к двери, но вот он сделал шаг, и дети увидели шляпу с серебряным пояском, чёрное пальто и остроносые концы сапог.

– Мыш, убей меня, но это тот мужик из сквера, которому ты под колено зарядил, – сказала Ветка.

– Да откуда ему здесь взяться?

– Знаешь, после того как ты рассказал, кто к нам ночью приходил, я уже ничему не удивлюсь.

Посетитель, приветствуя появившегося Альберта, снял шляпу.

– Точно, он. Мужик с эспаньолкой.

Снизу донеслись приглушённые стеклопакетом окна возгласы Альберта.

– Нет… Я уже сказал… Всё… Разговор окончен.

Что говорил мужчина, они не слышали, но и без этого было ясно, что он повторяет свои предложения об участии в спектакле и жизни театра.

– Один миллион за право участвовать в вашем спектакле! – возвысил вдруг голос незнакомец.

– Смотри-ка, он Альберта покупает, – с тревожным удивлением сказала Ветка.

Режиссёр вдруг успокоился и заговорил тише. Указал на окно кассы, поднял руки, словно бы отталкивая открытыми ладонями незнакомца, и закрыл за собой дверь.

Незнакомец поднял голову и оглядел фасад театра. Дети едва успели спрятаться.

Вечером на спектакле был аншлаг. В другое время Альберта и детей этот факт мог бы только обрадовать, но на сей раз среди публики было многовато людей, выделявшихся на фоне остальных зрителей. Одеты были они кое-как, совсем не для театра, вели себя шумно, по мобильникам разговаривали громко и не стесняясь, на замечания окружающих реагировали молчанием или смешками.

С началом спектакля их поведение не изменилось, разве что в наступившей тишине теперь каждая их реплика или трель телефонного звонка смотрелись особенно резко и оскорбительно.

На Альберта каждый шум в зале действовал, как укол иглой, но он до поры не подавал вида.

– Господа! – наконец не выдержав, обратился к залу режиссёр, сдерживая закипающий гнев. – Я бы попросил вас вести себя тише. Давайте уважать друг друга. Хорошо?

Ответом ему было молчание.

– Я очень надеюсь, что мы договорились.

Действо пошло своим чередом, однако атмосфера в зале не особенно изменилась. Всё те же посторонние звуки, кашель, шарканье ног и шумные вздохи.

– Может, вообще остановить спектакль? – тихо спросил у режиссёра Мыш.

– Не обращай внимания, сейчас Гном появится и всё решит. Он мастер на такие штуки.

– Какие?

– Увидишь.

И действительно, едва заслышав шум в зале, Гном удивлённо поднял брови и повёл пространный монолог, которого не было в пьесе.

– …Ведь что такое загадки, дорогие дети и не менее дорогие взрослые? – он пристально вгляделся в зал.

Прямо рядом со сценой послышалась мощная отрыжка.

Гном, защищаясь от света софитов, приставил козырьком ладонь ко лбу.

Сидящий в третьем ряду возле прохода человек, широколицый и пузатый, откинулся на спинку кресла и с довольным видом улыбнулся актёру.

– Загадки… – улыбнулся в ответ Гном. – О, я расскажу вам, что такое загадки.

Поигрывая палкой, он спустился в зал и пошёл меж рядами, продолжая декламировать:

– Загадка – это тайна, запретное место, и проникнуть туда может только тот, у кого достаточно масла в котелке! Никто не пустит неподготовленного человека на территорию тайны…

Вертя палкой, он словно бы невзначай слегка уронил её на голову мужика третьем ряду.

– Ах, простите, – извинился Гном.

– Осторожнее, клоун, – буркнул тот и снова во всеуслышание рыгнул.

– Ещё раз простите, – повторил актёр.

– Прощаю.

Не успел он договорить это слово, как Гном от души приложил ему палкой по лбу. Человек со сдавленным рычанием попытался встать с кресла, но получил удар в солнечное сплетение и, задохнувшись, остался сидеть.

В разных концах зала, угрожающе гомоня, стали подниматься люди и двинулись в сторону сцены. Гном легкомысленно взмахнул палкой.

– Э, да вас тут как поганок после дождя, – сказал он и с силой ткнул ближайшего в плечо, отчего рука у того плетью повисла вдоль тела.

Оказалось, что нападавшие пришли сюда тоже вполне подготовленными. У некоторых в руках появились телескопические резиновые дубинки.

Зрители зашумели, послышался детский плач, истерические женские крики. Толпа с грохотом ринулась к выходу. Вскоре в зале остались только десяток нападавших, Гном и двое детей.

Альберт, стоя за занавесом, знаками показывал Мышу и Ветке, чтобы они уходили за сцену.

– Туда! Туда! – громко шептал он.

– А ты?

– Уходите, не переживайте за меня.

Однако дети медлили, наблюдая за схваткой.

К их удивлению, Гном орудовал палкой ловко и уверенно, что хоть снимай его в азиатских боевиках. Отбивал и наносил удары, так что треск стоял. Из толпы нападавших то и дело вываливались пострадавшие – кто со ссадиной, кто с ушибом, а кто, возможно, и с переломом. И всё-таки нападавших было слишком много. Мало-помалу они оттеснили Гнома к лестнице, потом выдавили на сцену. Когда он понял, что скоро его окружат и задавят массой, то схватил детей и подтолкнул их вглубь сцены, под ветви плакучих ив. Альберт, увидев, что те, наконец, отправились в нужном направлении, спрятался в складках занавеса и удивительным образом стал почти незаметен.

Нападавшие преследовали Гнома и детей, пока не упёрлись в стену.

– Тихо! – сказал Гном детям, прислушиваясь к тому, что происходит по ту сторону стены.

Голоса нападавших доносились глухо, будто из-под воды.

– Где они?… Что за дела?… Только что же здесь были… Я ж видел… Может, тут ход какой-то есть?… Ищите…

Пришлые обыскали всё вокруг, простучали стену в поисках потайной двери.

– Как там Альберт? – прошептала Ветка Мышу. – Он-то сюда уйти не может…

Мальчик лишь пожал плечами, продолжая прислушиваться к голосам.

– Гном, а где ты научился так ловко палкой орудовать? Я смотрела и восхищалась.

– Я был мастером спорта по фехтованию в прошлой жизни.

– В какой прошлой?… А, ну да… – она оборвала вопрос, вспомнив о выхваченном из костра письме.

– Кажется, ушли, – произнёс Гном, выждав, пока затихнут голоса чужих. – Я пойду разведаю и, если всё спокойно, вернусь за вами.

Гном двинулся вперёд. Дети, проигнорировав его приказ, отправились следом.

На сцене их встретил Альберт. Лоб его украшала приличная ссадина, скула заметно припухла, так что говорил он с трудом.

– Всё нормально, – заверил их режиссёр. – Они ушли. Я проверил, в здании никого не осталось.

– Что, досталось тебе? – со скрытой заботой в голосе спросил Гном.

– Чепуха. Так, приложили пару раз. Считай, легко отделался.

– Как-то подозрительно быстро они ретировались, – заметил Гном. – Я, честно говоря, вообще не понимаю, зачем они явились.

– Я, кажется, понимаю, – сказал Альберт. – Им не нужен был весь театр, они хотели попасть на сцену. Помните, – повернулся он к детям, – того назойливого человека, который хотел участвовать в наших спектаклях? По телефону мне названивал. Я вам тогда ещё дал его послушать по громкой связи…

– Да, в чёрном пальто и шляпе с серебряным ободком, – подтвердила Ветка.

– С эспаньолкой, – добавил Мыш.

– Откуда вы знаете, как он выглядит?

– Мы в окно смотрели, когда ты с ним возле входа в театр разговаривал.

– Понятно, – кивнул Альберт. – Так вот, он был там, среди нападавших. Только держался в тени и в свару не лез. Я за ними подглядывал, завернувшись в занавес. Они возле стены походили, убедились, что в ней ни ходов, ни дверей нет, а потом этот, с эспаньолкой, скомандовал им отбой, и они ушли. Как будто выяснили всё, что хотели.

– А если не всё? Если вернутся? – спросила Ветка.

– Попробуем не допустить такого развития событий.

Альберт отошёл к небольшому столику за кулисами, выдвинул ящичек, достал свой мобильник. Включил, пролистал список последних звонков, благо, тот не был длинным. Поставил на громкую связь и нажал кнопку вызова.

– Алло, это Альберт Аркадьевич Тыжных.

– Здравствуйте, – произнёс знакомый голос.

– Виделись уже. Я собираюсь писать на вас и ваших отморозков заявление в полицию.

– В чём обвиняете?

– В нападении на театр. Я видел вас сегодня и узнал.

– Не думаю, что в этом есть смысл.

– В чём? В том, чтобы упечь вас в тюрьму? Отчего же? Мне очень нравится такая перспектива.

– Не стоит даже пытаться. Во-первых, даже если вы и сможете что-то доказать, а это будет непросто, уверяю вас, нам грозит максимум штраф. А во-вторых, я обещаю, что ни я, ни кто-либо из тех, что были со мной, у вас больше не появятся.

– Клянётесь? – несколько удивлённо спросил Альберт.

– Клянусь, клянусь, – в голосе говорящего послышалась усмешка.

– Иначе смотрите! Я этого так не оставлю… – прорычал в трубку режиссёр.

– Теперь вами займутся совсем другие… – оборвал его человек с эспаньолкой.

Из трубки послышались короткие гудки.

– Ну что, победа? А? – мрачно спросил Альберт, убирая трубку.

– Победа, как же… – проворчал Гном. – Ладно, поживём – увидим. Я к себе. Не скучайте тут.

Он открыл дверцу в дубе, подтянулся на руках и перебросил ноги внутрь.

Незваные гости – 3

В каждом театре есть занавес. Это знают все. Не все знают, что в каждом занавесе есть дырочки, сквозь которые актёры, да и режиссёры тоже, до начала спектакля смотрят на собравшуюся публику. Кого-то интересует, много ли пришло зрителей, а кто-то ещё до начала действа начинает таким образом устанавливать контакт с публикой.

Ветка любила стоять возле дырочки в занавесе и смотреть на входящих в зал. Время от времени она отрывалась от подглядывания и принималась изображать кого-нибудь из них. То показывала вальяжно идущую меж рядов гранд-даму, то пенсионерку, робко и суетливо оглядывающуюся в поисках своего ряда и каждую секунду сверяющуюся с билетом. Изображала девочек, смущённо и косолапо протискивающихся к своему месту, задевая локтями и коленками других зрителей. Представляла угловатых подростков, стесняющихся своих прыщей и при этом старающихся выглядеть взрослыми и уверенными в себе. Или старушек-театралок, ей вообще очень удавались старушки, приходящие в театр как в храм и постоянно готовые отчитать всех и всякого за отсутствие должного пиетета.

Ветка была очень пластичной, легко входила в образ, легко покидала. Мыш сидел на полу посреди сцены и наблюдал за её этюдами, то смеясь и зажимая рот ладонями, чтобы не расхохотаться, то морща нос и сообщая тем самым, что импровизация не вполне удалась. В случае последней реакции Ветка удваивала старания, и следующий образ получался не в пример лучше.

Ветка старалась, ах как она старалась для этого единственного зрителя. Едва ли не больше, чем потом для полного зала.

И вот однажды, когда Мыш сидел, опершись спиной о дуб, из которого через некоторое время должен был появиться Гном, а Ветка устраивала для мальчика своё шоу, произошло нечто странное.

Публика заполнила зал. Вслед за первым и вторым звонками с минуты на минуту должен был прозвучать третий. Ветка внезапно отшатнулась от занавеса и бледная, как сорочка покойника, замерла, глядя на Мыша.

Мальчик встал и медленно, с предчувствием чего-то очень нехорошего, подошёл к занавесу. Заглянул в дырочку, и его словно прошил разряд электрического тока.

Зал наводнили демоны из Репинского сквера. Кто-то уже уселся на свободные места, кто-то бесцельно блуждал по проходам.

Тут была и Нищета с обвисшими грудями, и Пропаганда насилия с длинным обрубком вместо носа, и Война с Наркоманией, оба с косами-крыльями, торчащими из лопаток…

– Как они будут сидеть в креслах? – сквозь накатывающий ужас подумал Мыш. – Косы же мешать будут…

Он разглядел Невежество с ослиной головой, Лженауку с двухголовой безобразной тварью на поводке. Воровство весело водило пятачком и потряхивало мешочком, наполненным монетами. Садизм устроился в первом ряду, широко расставив ноги под сутаной и весело поигрывая притороченной к поясу петлёй. Рог его сиял, глаза блестели красным.

Обычные зрители ничего не замечали, искали свои места, обмахивались программками, негромко переговаривались.

Мыш отошёл от занавеса.

– Они все пришли. Все до единого, – прошептала девочка, вцепившись в его плечо.

– И ближе всех Садизм, которому… Которому мы тогда попали по голове снежком.

– Я, – поправила его Ветка. – Это я попала. И это моя вина, что они пришли. С меня всё началось.

– Не говори ерунды, – оборвал её Мыш.

Из-за занавеса доносился привычный шум рассаживающейся по своим местам публики, в котором диссонансами выделялись звуки, издаваемые демонами, – громкий каркающий смех, бульканье, клёкот, тучное сопение, повизгивания…

– И что теперь? – Ветка посмотрела на мальчика.

– Станем играть. Как обычно. «Что бы ни случилось, спектакль будет продолжен». «Show must go on», короче.

Ветка сжала ладонь в кулак, поднесла к губам и сказала:

– Сейчас будет третий звонок…

…Играя, дети, как ни старались, не могли не обращать внимания на происходящее в зале. Ожившие статуи оказались весьма беспокойными зрителями. Когда кому-то из них надоедало пребывать в неподвижности, они поднимались с мест, прохаживались меж рядов, заинтересовавшись, останавливались возле людей, принимались беззастенчиво и брезгливо осматривать их, трогать лица, оттопыривать уши, растягивать в самых отвратительных гримасах рты, оттягивать веки. После их лап со щёк и лбов долго не сходили красные пятна.

Проституция вела себя особенно беззастенчиво. Она ощупывала мускулы на руках мужчин, трогала пресс, хватала за бёдра, будто выбирала мясо на рыночном прилавке. Обнимала без разбору мужчин и женщин, что-то шептала им в уши своими огромными жаркими губами, садилась на колени, заглядывала в глаза неподвижными зрачками, целовала, облизывала длинным, похожим на щупальце, языком, била по щекам, отталкивала и, хохоча, шла к следующей жертве.

Воровство, похрюкивая от усердия, ковырялось в карманах зрителей, доставало кошельки и бумажники, шелестело купюрами, противно чавкая, слюнявило пальцы, перетряхивало содержимое дамских сумочек, кривило недовольно лицо: «нищебродские зрители, нищебродский театр».

За Воровством неотступно следовала Нищета, древняя старуха с измождённым лицом, и словно бы изъеденным кислотой посохом. Она протягивала к Воровству открытую ладонь, причитала скрипуче «дай копеечку, дай копеечку!», и демон изредка бросал ей что-нибудь через плечо. Подачки Нищета хватала с проворством, совершенно неожиданным для её немощи и измождённости. Казалось, эти двое разыгрывают здесь свой спектакль, не требуя ни внимания, ни аплодисментов.

Невежество почти не вставало с места, но, наверное, в порядке компенсации неподвижности, производило невозможное количество шума. Издавало оглушительные ослиные вопли, гремело колотушкой в левой руке, часы в правой её руке тикали громко, будто идущий по рельсам поезд.

А вот Лженаука, напротив, совсем не садилась. Мелкая двухголовая тварь-марионетка у её ног пребывала в непрерывном движении и не давала старухе с закрытым тряпкой лицом присесть. Тваринка кусала людей за ноги, щипала сильно и зло, то и дело начинала смеяться, и этот хохоток, исходящий из собачьих пастей, слушался особенно жутко.

Пропаганда насилия откровенно скучал, пихал соседей локтями, иногда бил их от скуки по лицу, по ногам, по горлу, тыкал носом-обрубком в глаза. Люди дёргались от боли, не понимая, что происходит, оглядывались и пытались продолжать смотреть спектакль.

Мыша и Ветку, против воли всматривавшихся в темноту зрительного зала, переполнял страх, и они играли, отчаянно пытаясь не сбиться.

Толстяк Пьянство утвердился в центре зала на перекрёстке проходов и, отвратительно рыгая и воняя на весь зал едким похмельным потом, опрокидывал в себя чашу за чашей. В животе его громко урчало и чавкало, словно там стирали грязное бельё и никак не могли отстирать. Иногда он вставал со своей бочки, подходил к первому попавшемуся зрителю и, ударив его умелым отработанным движением ударом куда-то под челюсть, заставлял открыть рот. Вливал своё пойло и, продолжая рыгать, возвращался обратно к бочке, из крана который бесконечно лилось и лилось…

Безумный рыцарь Война редко вставал, по большей части баюкал бомбу-Микки-Мауса и водил по сторонам головой в противогазе. Ребёнок Микки-Маус кусал соседей, истерил и плевался кровью.

Эксплуатация детского труда тоже не утруждал себя передвижениями. Изредка поглядывая на сцену, он по большей части сидел и считал что-то на калькуляторе. Время от времени доставал из кармана детский палец, с громким хрустом разгрызал его и снова углублялся в подсчёты.

Наркомания был подвижным. Нервно вздрагивая растущими из лопаток лезвиями-косами, он ходил по залу, блики играли на его сухом лице, вспыхивали на лысине, будто на полированной кости. Иногда он, как и Проституция, усаживался на колени зрителей, нехорошо улыбаясь, вспарывал им рукава, втыкал в вену громадный архаический шприц. По лицам людей растекалась смесь страдания и удовольствия, черты их оплывали, словно тесто.

Позорный столб, несмотря на свою неодушевлённую сущность, вёл себя вполне одушевлённо. Он то стоял в углу, то лежал в проходе, а то вдруг набрасывался на кого-то из зрителей, распинал его на себе, душил, сдавливал, потом сбрасывал полуживого, задыхающегося и двигался дальше.

Садизм оккупировал проход перед сценой, прохаживался взад и вперёд, иногда останавливался, опускал руки на помост и внимательно следил за актёрами. В мелких глазках его светилась угольями радостная ненависть.

Дети то и дело проходили в каких-то сантиметрах от его рога, и им казалось, что сцена вымощена сухим льдом, от которого деревенеют ноги и выступает на обуви иней. «Носорог» часто комментировал их реплики. То свирепо взрыкивая, то почти одобрительно урча, то просто повторяя за ними фразы, как даун, заворожённый ритмом разговора.

Дети едва смогли дождаться момента, когда можно будет сбежать в Засценье.

Дрожа от пережитого, они сели у костра, протянули к огню руки. Тепло разбежалось по жилам, однако страх не ушёл.

Гном снял с головы колпак, отложил его в сторону, потянулся к огню, и дети только сейчас впервые разглядели, что он совсем седой, как ствол берёзы, туман или снег.

– Вы можете объяснить, что происходит? – спросил он. – Такого на моей памяти ещё не было.

– Это памятники…

– Скульптуры…

– Демоны…

– «Дети – жертвы…

– Пороков взрослых»… – перебивая и дополняя друг друга, принялись рассказывать дети.

– Я попала Садизму… – выдохнула Ветка.

– «Носорогу»… – добавил Мыш.

– Снежком в голову…

– Он проснулся…

– И вот теперь они…

– Пришли сюда.

Гном переводил взгляд с одного актёра на другого, пытаясь уследить за порхающей мыслью.

Взмахнул руками, заставляя детей замолчать.

– Что им надо? – спросил он.

– Если б мы знали! – сказала Ветка.

Мыш не ответил, но промолчал так красноречиво, что Гном и Ветка повернулись к нему.

– Говори, Мыш. Мне кажется, тебе есть что сказать, – попросил Гном.

– Я думаю, – сказал Мыш нахмурившись, – что им нужны мы.

– Зачем? – спросила Ветка.

– Мне кажется, мы, так или иначе, уже соприкасались с ними в обычной жизни, теперь они пришли, чтобы забрать нас насовсем.

Гном растёр ладонями лицо.

– Ладно. Будем готовиться к худшему.

…Когда Мыш и Ветка вернулись из-за сцены, демонов, к их огромному облегчению, нигде видно не было.

– Альберт, ты видел, что происходило сегодня в зале? – спросил Мыш режиссёра.

Они сидели в часовой и по традиции пили вечерний чай.

– Нет, – ответил тот, бесшумно размешивая сахар в чашке.

Последние несколько дней он был трезв и, возможно поэтому, хмур.

– Единственное, что я заметил, – до ухода за сцену вы были очень напряжены и зажаты. Почему? Волнуетесь после визита бандитов? Не бойтесь, они больше не проблема.

– В зале были посторонние.

– Вот как? Опять? – Альберт поставил чашку. – Но я никого не заметил.

Они рассказали ему то же, что два часа назад услышал от них Гном.

Альберта словно ударили обухом по лбу. Он, хлопая глазами, смотрел на своих актёров и не мог вымолвить ни слова. Лицо его то багровело, то бледнело.

Посчитав, что сообщённая новость слишком серьёзна, чтобы воспринять её без допинга, достал фляжку и сделал большой глоток. Шумно выдохнул, глядя в пол и обдумывая услышанное. По часовой распространился запах коньяка.

– Так ты ничего не видел?

– Ничего, – ответил Альберт. – Вы же знаете… – он запнулся, переборол себя и продолжил, – к некоторым вещам я совершенно слеп и глух. Вы можете бывать за сценой, поэтому видите и слышите больше меня. Я не видел ни одну из тех… статуй, о которых вы говорите.

Режиссёр отвернулся в сторону и покачал головой.

– Если бы я мог хоть как-то помочь вам! – тихо произнёс он. – Если бы мог… Вас надо защитить, а я… Нет. Увы. Я ничего не могу сделать. Простите.

– Ну, не переживай, Альберт, – Ветка подошла к нему, тронула за плечо. – Ничего ведь не случилось.

– А завтра? – всё так же не глядя на детей, произнёс режиссёр. – Откуда мы знаем, что будет завтра? Вдруг вам понадобится помощь?…

– Но есть же ещё Гном, твой отец. Он их видит, поможет при случае.

– А вы уже знаете… Про отца, – усмехнулся Альберт.

– Так вышло, – виновато ответил Мыш, чувствуя, как краснеет.

– Да ладно тебе. Понадеемся на русский авось, может, всё и образуется, – с деланой беззаботностью прощебетала Ветка. – Они, может, и не придут больше никогда.

– Как страшно быть слепым, да? – Альберт повернулся к детям. – Стать вдруг беспомощным и не уметь защитить дорогих тебе людей. – Он морщился, как от зубной боли. – Какая иезуитски утончённая пытка. Никому такого не пожелаю.

За сценой. Смерть перед глазами

…И снова удивительная страна. Небывалая, ни на что не похожая, донельзя странная. И дело не в ландшафте, не в природе и даже не в людях.

Впрочем, обо всём по порядку.

Мыш и Ветка очутились на улице восточного средневекового города. Жители тут носили длиннополые, достающие до пяток халаты, просторные рубахи и широкие штаны. Лица людей смуглы, открыты, спокойны, ни злобы, ни агрессии.

Голову каждого, от мала до велика, опоясывали узкие металлические обручи. Железные, золотые, серебряные, с резьбой или без, изукрашенные драгоценными камнями или совсем без украшений… От каждого обруча отходил тонкий пруток, упругий, жёсткий, чуть толще гитарной струны. На конце прутка небольшой, похожий на каплю, сосудик размером с мелкую сосновую шишку. У кого-то хрустальный, у кого-то отлитый из стекла – розового, фиолетового, зелёного, чёрного, но неизменно прозрачного. Внутри каждого фиала клубился и переливался дымок, похожий на заключённое в стекло облачко, табачный выдох, а более всего на галактику, как их рисуют в учебниках астрономии.

Хрустальные и стеклянные капли раскачивались перед лицами жителей, подобно фонарикам на головах глубоководных рыб, и, казалось, должны бы мешать им, но люди, очевидно, так привыкли, что просто не замечали их. Или замечали, но настолько прочно встроили в картину мира, что относились к ним с вниманием не бóльшим, чем к воздуху или свету.

– Странные украшения, правда? – сказала Ветка Мышу. – Большой респект человеческой фантазии.

Она постоянно оглядывалась вокруг и провожала глазами чуть ли не каждую подвеску, тем более что одинаковых среди них, казалось, вообще не было.

– Что, нравятся? – спросил Мыш.

– Очень. Причём даже сама не пойму почему. Что-то с ними не так, но что, не пойму.

– А что с ними может быть не так?

– Да я же говорю, сама не понимаю.

Они остановились, привалившись спинами к стене из мощных чёрно-серых камней.

Поток горожан тёк перед ними – люди самых разных возрастов, рас, большие, маленькие, богатые, бедные, взрослые и дети…

Большинство безостановочно двигалось по своим делам, но были и те, кто задерживались, чтобы переброситься друг с другом парой слов, а то и вовсе завязать беседу. Вот тут и начиналось самое интересное – капли, свободно висящие в воздухе, вдруг начинали реагировать друг на друга. Нет, многие висели абсолютно спокойно, но были и те, которые, нарушая закон всемирного тяготения, начинали отклоняться друг от друга, или же, наоборот, тянулись один к другому, подобно магнитам.

– Ты видишь? Видишь?! – то и дело толкала Ветка в бок Мыша. – Они реагируют друг на друга. Вот это как? А? Что это?

Облачка в фиалах то обволакивали стенки ровным молочным маревом, то сплетались змеистыми искрящимися клубками, то становились похожими на клочья сена, то на ударивший в небо фонтан… Иногда подвески собеседников соприкасались, и тогда облачка в них затевали какую-то сложную игру, напоминавшую танец или встречу двух птичьих стай в воздухе.

Капли встречались с мелодичным прозрачным звуком, от которого едва заметно вздрагивало пространство вокруг людей.

– Что это, Мыш? Есть какие-то мысли? Что там, внутри этих стёклышек? – тараторила Ветка. – Почему одни тянутся друг к другу, другие отталкиваются? Они живые?

– Не знаю, – лишь пожимал плечами тот.

– Может, это магниты?

– Если бы они все были магнитами, то никак не могли бы оставаться спокойными при приближении друг к другу.

– Так, Мышон, я девочка, и я люблю украшения, – сказала Ветка, хватая его за руку. – Я тоже хочу такую же штучку. Кстати, и тебе такую хочу.

– Зачем?

– Чтоб была. Интересно же посмотреть, как они будут вести себя при встрече.

– А если никак?

– Будут, будут. Должны.

Засценье хорошо тем, что куда бы ты ни попал, неизменно понимаешь язык местных жителей.

Они зашли в лавку, где продавались украшения, и спросили продавца с огромным семитским носом, раскидывающего слова легко и ловко, как фокусник карты.

– «Каплю»? – он указал на свою подвеску с синеватым туманом внутри.

– Именно, – сказал Мыш.

– Я вижу, вы чужестранцы, раз их нет у вас.

– Да, и мы издалека.

– Очень-очень издалека, – подтвердила Ветка. – Даже не представляете…

– И вы, уважаемые, не знаете, что там, в этих сосудиках?

– Нет, откуда? Мы здесь первый день.

– И думаете, что это можно купить?

– Ну, мы надеемся.

Продавец согнулся пополам от хохота, хлопнул ладонями по коленкам. Его огромный нос покраснел, лицо налилось кровью.

– Некоторые вещи нельзя купить, – сказал он сквозь смех.

– Мы это знаем не хуже вашего, – чуть скривив губы, заявил Мыш.

– Нет! Вы не так поняли. Я вовсе не хотел вас обидеть, – лавочник примирительно поднял открытые ладони. – В это время мало покупателей. Пойдёмте внутрь, – он указал на занавеску в глубине лавки, – выпьем холодного чая, и я расскажу вам кое-что о «каплях».

Когда они расселись на ковре вокруг приземистого столика, уставленного чашками, чайниками, вазочками с изюмом, халвой, мармеладом и ещё чем-то, совсем непонятным и экзотическим, торговец начал свой рассказ.

– В «каплях» находится смерть человека, который её носит.

– Яд? – переспросила Ветка.

– Нет, не яд. Смерть. В прямом смысле. У нас, когда человек рождается на свет, рядом стоит священник, который принимает смерть младенца.

Мыш закрыл глаза.

– Как это? Можно чуть яснее.

– Посторонним это и вправду непросто понять. Но рожающая человека женщина одновременно рожает и его смерть.

Он приподнял густые кустистые брови, посмотрел на детей поверх чашки и продолжил:

– Священник собирает смерть в особый сосуд, и он становится первой и главной собственностью новорождённого. Смерть можно переливать из сосуда в сосуд, ей всё равно. Если, допустим, человек разбогател и хочет переместить свою смерть из сосуда обычного стекла в фиал горного хрусталя, она не станет возражать.

– Но что означают эти движения между «каплями»?… – начал Мыш.

– Да-да, все эти притяжения, отталкивания, – закончила за него Ветка.

«Семит» развёл руками.

– Этого не знает никто. Бывает, что смерти отъявленных врагов притягиваются друг к другу, а смерти ближайших друзей не выносят одна другую. У смерти всегда и на всё своё мнение, часто совершенно непонятное нам.

– Но зачем вам держать её постоянно перед собой? – удивился Мыш.

– Это позволяет избегать многих глупостей. Она… – Торговец задумался. – Она настраивает на серьёзный лад, что ли. Не даёт врать. Отсекает пустяки и лишнее. Нет, не она, конечно. Отсекаем мы, видя её перед собой. По большому счёту только для этого она и нужна. Напоминать нам о том, что рано или поздно всё кончится.

Мыш и Ветка долго молчали, переваривая услышанное.

«Семит» не торопил. Туман смерти в его стеклянном сосуде клубился, то сбиваясь в кучевые облака, то растекаясь перистыми. Временами в облаках вспыхивали молнии. Следить за этой игрой можно было бесконечно.

Торговец заметил их интерес.

– Вообще-то, у нас не принято так внимательно рассматривать смерть собеседника. Хотя я, признаться, не вижу в этом ничего предосудительного. Смотрите, иначе зачем она висит у всех на виду.

Мыш и Ветка отвели глаза.

– Но если это смерть, как она… – медленно начал фразу Мыш.

– …Реализует себя? – закончила Ветка.

– Вот это как раз самая простая часть вопроса, – ответил, откидываясь назад торговец. – Бывает так, что сосуд вдруг сам по себе, безо всякой причины трескается и распадается. Бывает, человек, поскользнувшись, ударит его о камень… А может, кто-то, взмахнув ножом или дубиной, разобьёт «каплю», бывает и так. Тогда смерть выходит из сосуда, и человек просто вдыхает её. Говорят, в этом вдохе есть даже что-то приятное.

– Действительно просто. Но всё-таки, что означает притяжение или отталкивание смертей? – снова поинтересовалась Ветка.

– Не знаю, – ответил торговец. – Я слышал о супружеских парах, в которых супруг и супруга люто ненавидели друг друга, и удерживало их вместе только взаимное притяжение смертей. Я знаю множество людей, которые не стали дружить только потому, что их смерти отталкивались друг от друга. Впрочем, есть масса людей, дружащих или враждующих вопреки желаниям смерти. Смерть – это большая тайна, дети.

Он помолчал и, отведя глаза и словно признавая поражение в борьбе с чем-то огромным и непобедимым, добавил:

– Смерть – это вселенная. Её не разгадать.

Похожий на галактику туман в его фиале играл искрами.

– Приятно было поговорить, юные создания, – произнёс, вставая, торговец. – Но время идёт, скоро появятся покупатели.

– Бизнес есть бизнес, понимаем, – откликнулась Ветка.

– Однако было бы невежливо отпустить таких замечательных чужеземцев без подарка. Позвольте мне…

«Семит» покопался на полках и протянул детям два фиала – один зелёного стекла – Ветке, второй – красноватого, для Мыша.

– Пустые, конечно.

– Ну, естественно. Большое спасибо, – сказала Ветка, принимая подарок и делая лёгкий книксен, приведший продавца в понятное недоумение.

…Всё оставшееся время спектакля дети держали «капли» в руках и иногда незаметно для зрителей аккуратно ударяли их друг о друга, отчего те издавали долгий мелодичный звон.

Покушение

– Мы должны что-то предпринять! – жёстко заявила Ветка, когда дети остались в часовой одни.

– И что же? – ответил Мыш, без слов догадавшись, что она имеет в виду.

– Мы должны нанести удар.

– Какой ещё удар? – спросил Мыш.

– Придумай что-нибудь, ты же мужчина.

Мыш мрачно взглянул на неё.

– Хорошо.

– Только думай быстрее. Мне кажется, у нас не так много времени, – заметила Ветка.

Мыш не спал всю ночь, а утром разбудил девочку.

– Нам потребуется стремянка, верёвочная лестница и ножовка по металлу.

Та спросонья смотрела на него непонимающими телячьими глазами.

– Ты о чём вообще?

– О нашем «ударе».

– А, ну да. «Империя наносит ответный удар».

Ветка села на подоконнике, помассировала веки и вдруг принялась яростно тереть уши. Вскоре те стали пунцово-красными, и девочка оставила их в покое.

– Это ты сейчас что делала? – поинтересовался Мыш.

– Лучший способ привести в сознание пьяных и сонных. Кровь приливает к мозгу, в голове проясняется, – ответила девочка. – Так зачем тебе всё это барахло?

– Мы сами нападём на демонов.

– Пока непонятно, но продолжай.

– Первой моей мыслью было распилить их на части. Так чтобы руки отдельно, ноги отдельно, а туловище пополам.

– Во время спектакля?

– Нет, прямо на месте, в сквере.

– Ну… Это настолько оригинально, что я даже не знаю, что и сказать.

– Но потом я понял, что это займёт слишком много времени и начать надо с чего-то более реального. Поскольку главное у них Равнодушие, по крайней мере, оно стоит в центре и подразумевается, что всё зло от него, я думаю, мы должны попробовать обезглавить его. Отпилить голову.

– Неплохо для пацифиста-интроверта, – хищно улыбнулась Ветка.

– В идеале надо бы купить генератор и болгарку, и тогда всё можно обделать довольно быстро, но у нас нет столько денег.

– Денег нет, это верно… – Ветка задумалась. – Но можно попросить у Альберта. Скажу, что моей матери на лечение нужно.

Мыш поморщился.

– Это ложь во спасение, а следовательно, допустима.

Последнее время она регулярно, и Альберт это знал, звонила матери, но встречаться пока не собиралась.

– Сколько нам надо денег?

– Не знаю, давай в нете глянем.

Они прочесали интернет-магазины.

– Смотри-ка, оказывается, болгарки на аккумуляторах бывают, – удивился Мыш. – Тогда генератор вообще не нужен.

– Как мило.

Сумма выходила вполне подъёмная.

С тех пор как дети стали ходить за сцену, зал во время спектаклей заполнялся почти полностью и сборы были приличные. Во фляжке у режиссёра дагестанские коньяки сменились французскими.

Альберт не стал вдаваться в расспросы, хотя и посмотрел на Ветку очень внимательно и испытующе. Та взгляд выдержала.

– Я переведу тебе на карту, – сказал режиссёр.

У Мыша и Ветки уже имелось по банковской карте, каждая из которых была оформлена на Альберта.

– Современному человеку не нужны реальные деньги, – объяснил он детям. – Да и вообще, в купюрах, в их затасканности, есть что-то грязное и неприятное. Расплачивайтесь картой.

Ветка купила две чёрные «балаклавы», верёвочную лестницу, стремянку и две болгарки с алмазными отрезными кругами.

– Почему две болгарки? – удивился Мыш, когда она оформляла заказ.

Та повернула к нему освещённое светом монитора лицо.

– Неужели ты думаешь, что я отпущу тебя одного? И неужели ты думаешь, что я не буду тебе помогать?

– Хорошо, пусть будет две, – согласился Мыш.

Несколько дней до операции дети тренировались работать с инструментом – пилили металлические пруты, листы, трубы.

– В этом деле главное – себе ничего не оттяпать, – сквозь сжатые зубы говорила Ветка.

Ночью они, сменив в целях конспирации несколько машин, добрались до Болотной площади. Опустили «балаклавы», спрятали лица.

– Мне кажется, я эффектно смотрюсь в ней, – сказала Ветка.

– Камеры наблюдения оценят, не сомневайся.

Прошли к ограде сквера, перекинули верёвочную лестницу, просунули сквозь прутья стремянку и инструмент.

– Как тут пустынно ночью, – огляделся Мыш.

Дети подбежали с тыла к статуе Равнодушия, установили стремянку, вскарабкались и, усевшись на поднятых к ушам руках демона, принялись отпиливать ему голову.

Искры салютными снопами летели из-под дисков. Снег внизу покрывался чёрной окалиной и таял. Дети вгрызались в металлическую шею демона, кричали от возбуждения и сами себя не слышали за визгом пил. Металл поддавался медленно, сопротивляясь. Мускулы порока напряглись, борясь с дисками, рассекающими его плоть. На лице, висках, шее статуи вздулись и зашевелились, чуя опасность, крупные, как черви, вены. Демон пробуждался…

– А-а-а! – вопил Мыш, терзая плоть Равнодушия.

Рядом, в унисон ему, верещала Ветка.

– Идёт! Идёт! – завывал Мыш, видя, как металл поддаётся под натиском пилы.

– Вот тебе! Вот! – кричала Ветка.

Мыш пребывал в каком-то убийственном экстазе, но всё же заметил краем зрения движение чёрных фигурок.

– Охрана!

Чоповцы бежали довольно быстро, но были ещё далеко. Мыш с сожалением и отчаянием поглядел на глубокий пропил на шее демона и бросил болгарку. Та, оставшись без управления, некоторое время пометалась по гранитным плитам постамента и затихла. Ветка, сидевшая спиной к бегущим охранникам, тут же всё поняла, кинула инструмент, и, цепляясь за тело демона, соскользнула вниз. По верёвочной лестнице они перемахнули через ограду, обрезали верёвки, чтобы отсечь охрану, и побежали к забору, ограждающему ведущуюся неподалёку стройку. Пролезли в заранее присмотренную дыру, затаились среди груды плит. Прислушались, всё спокойно. Охрана то ли отстала, то ли совсем не побежала за ними.

Осторожно крадучись, Мыш и Ветка выбрались со стройки и скрылись среди тёмных домов.

В ночных дворах Замоскворечья тишина. Пахнет снегом и холодом. Дети шли, крепко-крепко держась за руки и временами вздрагивая от всё ещё блуждающего в крови адреналина.

– Явись они на пять минут позже, мы бы отпилили ему голову, – уверенно сказал Мыш. – Хотя, может, зря мы не взяли ножовки. Это же искры и визг нас выдали.

– Ножовками мы бы до утра пилили. И не факт, что отпилили. А заметить нас за это время раз десять могли, там же камеры.

Дома, храмы, стены, каждый кирпич которых был раз в двадцать старше детей, нависали над детьми, прятали в тень, укрывали.

Потом они пили кофе в круглосуточном кафе и тихо смеялись, избавляясь от напряжения этой ночи. Впрочем, никто не обратил бы на них внимания, смейся они хоть во всё горло. В кафе было пусто, бармен в наушниках смотрел кино по смартфону.

Снаружи пошёл снег. Лёг горностаевым воротником на плечи Москвы. Опушил ресницы её проводов и антенн и таял от дыхания её большого тёплого тела.

Дети вышли из кафе. Идти в ТЮЗ не хотелось, уснуть они сейчас всё равно не смогли бы.

– Ничего не вышло… – ловя снежинку на голую ладонь и наблюдая за её обрушением, сказала Ветка.

– Ну, хоть от охраны смогли сбежать…

– Говорят, на Старом Арбате несколько лет назад кто-то отпилил голову статуе актрисы возле Вахтанговского театра.

– А Русалочке в Копенгагене вообще регулярно что-нибудь отпиливают.

– Может, их просто не охраняют? В отличие от наших демонов.

– В любом случае у нас ничего не получилось.

Газета

С шумом распахнув дверь, Альберт вошёл в часовую и с порога закричал:

– Спите, террористы?

Мыш задвигался, нащупал под рукой блокнот, похоже, ночью он опять пытался что-то писать сквозь сон.

Режиссёр поднырнул под занавес.

– Подъём, «Аль-Каида!»

Дети завозились под одеялом, принялись зевать, протирать глаза.

Альберт потряс над ними газетой.

– Свежий номер «Московского комсомольца»!

– Да и пёс с ним, – буркнул Мыш.

– О нападении вандалов на памятник в Репинском сквере не хотите почитать?

Мыш резко сел, но Ветка, лежавшая с краю, опередила его и выхватила газету из рук режиссёра.

– Акт вандализма… Скульптурная группа… Один из самых одиозных памятников Москвы… – забормотала она, бегая глазами по строкам. – «Равнодушие»… Вандалы, вооружённые болгарками, пытались отпилить голову… Охрана задержала двух лиц без определённого места жительства… Ведётся следствие…

Альберт внимательно следил за их лицами.

– Бомжи тут вообще ни при чём! – порывисто высказалась Ветка.

– Да что ты! – делано изумился Альберт. – Тебе-то откуда знать?

– Зачем бомжам памятники пилить?

– На цветмет.

Ветка смутилась.

– Ну да. Возможно.

– Но ведь это ж вы, да? Ваших рук дело?

– Почему мы-то сразу? – не очень уверенно возразил Мыш, листая блокнот и стараясь не глядеть на режиссёра.

– А кому они ещё нужны, кроме вас? Вы? Признавайтесь?

Мыш шелестел страницами, Ветка отвернулась от режиссёра, посмотрела в окно.

– И что? Всё равно у нас ничего не вышло, – произнесла она нехотя.

– Ах вы дураки, дураки, – только и сказал Альберт, качая головой. – Думаете, распилите их на куски и они исчезнут?

– Конечно.

– Памятник, может, и исчезнет. Но демон-то, порок, никуда не денется. Памятник – только форма. Более или менее удачно пойманная.

– Мы думали, появление памятника – это что-то вроде их легализации в нашем мире.

Альберт поднял руки.

– Простите, я всё время забываю, с какими развитыми детьми имею дело. Конечно, появление памятника пороку означает, что теперь он в нашей жизни так же реален, как я или вы.

– А что, раньше не было, допустим, наркомании? Или торговли оружием?

– Конечно, были. Но размеры их были такими, что никому и в голову не приходило волноваться за своих детей. Они, пороки, были, как помарки на полях тетради, как случайная описка. Памятники поставили именно потому, что с некоторых пор эти демоны перестали быть опиской, случайностью, а стали знаком времени.

Альберт забрал газету из рук Ветки, поднял занавес и исчез. Дети услышали, как закипает чайник, звякает посуда.

– Кому чёрный? Кому зелёный? – раздался голос режиссёра.

– Мне чёрный, – сказал Мыш.

– Мне зе-е-елёный, – зевая, сказала Ветка.

Когда они расселись вокруг стола, Альберт, глядя в сторону, поинтересовался:

– А если бы вы попали в милицию, тьфу! полицию, всё время путаю.

– Нет, мы всё продумали…

– Так, чтобы не попасть…

– Пути отступления приглядели…

Альберт полез во внутренний карман пиджака, достал фляжечку, потряс её над чашкой, вытряхивая последние капли, раздражённо заглянул внутрь.

– Надеюсь, это было хотя бы весело…

За сценой. Синие бабочки боли

У Ветки болела голова. Болела невероятно сильно, так что девочка утром не смогла встать с постели и, прижав ладони к вискам, лежала в позе эмбриона, иногда чуть слышно постанывая.

– Это подростковое, – слабо улыбаясь, говорила она Мышу, когда боль отступала. – Сердце не успевает расти за сосудами. Ну, или сосуды не успевают за сердцем.

Мыш укрыл её одеялом под самое горло.

– Отдыхай.

– Спасибо, – ответила Ветка и закрыла глаза.

Вечер не принёс облегчения.

– Может, отменить спектакль? – спросил Мыш у Альберта, когда они стояли у подоконника и глядели на бледную Ветку.

Альберт молчал, лишь нервно перебирал пальцами скрещённых на груди рук.

Ветка, не открывая глаз, села на подоконнике и стала вслепую нашаривать тапочки.

– Актёр либо играет, либо мёртв, – сказала она.

Мыш тряхнул головой, откидывая волосы:

– Ты красивыми фразами не прикрывайся. Куда тебе играть в таком состоянии?!

– Девочка права.

Альберт кивнул и пошёл открывать двери театра.

Ветка на ощупь нашла кисть Мыша, сжала её.

– Всё будет хорошо… – сказала она. – Я сейчас соберусь, и всё будет хорошо.

Мыш с трепетом и дрожью погладил по голове. Она слепо прижалась к нему.

– Спасибо.

– За что? – спросил Мыш.

– За то, что ты у меня есть.

Устроила голову у него на груди, обняла за пояс.

Мыш подумал, что сейчас упадёт. В голове шумело, в глазах плясали конфетти.

– Ты точно сможешь играть? – не зная, что ещё сказать, спросил он севшим голосом.

– Я буду очень стараться, – шёпотом ответила Ветка и, вздохнув, добавила: – У тебя в животе урчит. Ты голодный?

– Перед спектаклем, как перед боем, нельзя есть.

– Правильно.

Мыш гладил её по волосам, и его уносило куда-то высоко, в космос, за границы Млечного Пути… Они были такие гладкие, Веткины волосы, так лежали под его рукой… Словно ладонь Мыша была создана для того, чтобы гладить по голове эту девочку.

– Когда ты так делаешь, мне становится легче, – сказала она.

– Переодеваться и на сцену, – коротко бросил Альберт, заглянув в часовую.

Перед спектаклем Мыш с ужасом представлял, что будет, если в зале снова появятся незваные гости, но, по счастью, обошлось. Мальчик тешил себя мыслью, что демонов напугала их ночная атака и теперь они не решатся явиться сюда снова.

Ветка едва могла стоять на ногах, но добросовестно отыграла свою роль.

Она добралась до костра Гнома за сценой и опустилась возле него без сил.

– Наконец-то, – со вздохом сказала девочка.

Мыш укрыл её своей курткой, сел рядом, стал гладить по плечу и глядеть в огонь.

Гном, лёжа на спине, курил трубку, выпускал колечки дыма, думал о чём-то своём, хмурился.

Костёр угасал. Угли дышали жаром, переливались, вспыхивали последними лоскутами огня, темнели. Всё двигалось, шуршало и потрескивало, словно некий муравейник жил своей жизнью.

Гном выколотил трубочку, спрятал в карман на груди. Взгляд его скользнул по Ветке и задержался. Мыш непроизвольно проследил его направление и замер.

Голова девочки была облеплена десятками мелких, излучавших тихое голубоватое сияние, бабочек.

– Что это? – шёпотом спросил Мыш у Гнома.

– Это боль, – ответил тот. – Так она выглядит, мальчик.

Мыш принялся собирать бабочек с головы Ветки и откидывать их в сторону. Насекомые упорно возвращались обратно.

– Ну, ладно же! – разозлился Мыш и стал кидать мотыльков в огонь.

Он работал очень проворно, но насекомые оказались ещё шустрее. Они как ни в чём не бывало взлетали со вспыхивающих огненными языками углей, возвращались на голову девочки и замирали там, источая тихое голубоватое сияние.

Лицо Ветки в их свете казалось мертвенно-бледным и походило на мраморное.

Гном заметил лихорадочную активность Мыша и негромко посоветовал:

– Не надо. Не поможет.

– А что поможет?

– Подумай.

Мальчик замер, глядя на лицо подруги, в каждой чёрточке которого проступали боль и терпение.

– О чём «подумай»? – почти с отчаянием прошептал он. – Ей больно, а ты загадки загадываешь.

Гном посмотрел на Мыша поверх костра.

– Возьми бабочку и посади себе на ладонь.

Гном закрыл глаза и замолчал.

Мыш взял одно насекомое, посадил себе на руку. Букашка некоторое время сидела неподвижно, а потом быстро юркнула под рукав его рубашки. Мальчик почувствовал, как маленькие и острые, как иголочки, лапки пробежали по плечу, шмыгнули по шее и замерли где-то на затылке. И тут же в голове его будто треснул лёгкий электрический разряд. Короткая боль прошила затылок. Мыш втянул в себя воздух.

Гном открыл один глаз, глянул на мальчика.

Следующую бабочку Мыш посадил сразу на лоб, та шмыгнула в волосы и замерла где-то в районе макушки. В голове щёлкнул новый разряд.

И так, одна за другой, все бабочки-светлячки перекочевали к Мышу. Сияние вокруг головы Ветки исчезло. Она вздохнула с облегчением.

– Фух, наконец-то отпустило.

Села, глядя в затухающий костёр.

– Мышик, это был какой-то кошмар, – покачала головой. – Меня никогда так жёстко не накрывало.

Подняла на него глаза с опустившимися от усталости уголками век, увидела бабочек и сияние вокруг головы мальчика. Мыш глядел на неё, будто сквозь колеблющуюся воду.

– Это что ещё такое? – удивилась она.

– Так выглядит боль, девочка, – не открывая глаз, терпеливо повторил Гном.

– Тебе больно? – подалась к Мышу Ветка.

– Не… Так, ерунда, – Мыш попытался улыбнуться.

– Что это за бабочки? – спросила она и, не дождавшись ответа от Мыша, повернулась к Гному.

– Я же сказал, это боль. Так она выглядит – живая и светится.

– Ему очень больно, Гном?

– Да, примерно как тебе перед этим. Это же твоя боль.

И тут она, безо всякой подсказки, прижалась лбом ко лбу мальчика. Обняла за затылок, сжала руками. Мыш пытался оттолкнуть её, но был настолько слаб, что не смог, и просто положил ладони на плечи Ветке.

Осторожно, одна за другой бабочки потекли обратно к Ветке.

– Если пополам, то не так больно, – сказала она. – Сейчас станет легче, держись, старичок.

И Мышу действительно стало легче. Он вздохнул чуть свободнее:

– Спасибо.

Гном, приоткрыв глаза, смотрел на них. Поднялся, подбросил в костёр дров.

– Мои милые-милые дети… – пробормотал, садясь рядом с ними. – Что ж, возьмите и меня в компанию.

Снял колпак, обнял обоих, прижался к их головам. Голубое сияние потекло на его поредевшую седую шевелюру.

– Да, действительно больно, – сообщил он, выждав некоторое время.

Огонь в костре почти погас, лишь ледяное сияние, исходящее от обнявшихся, прижавшихся друг к другу людей, освещало стволы деревьев, траву, листья. Мало-помалу угасло и оно, и темнота наводнила лес.

Только тогда дети и Гном отпустили друг друга.

Ветка пригладила растрепавшиеся волосы.

Мыш потёр глаза, словно спросонья.

– Что дальше? – озвучил он первую пришедшую в голову мысль.

– Дальше всё как обычно, – ответил Гном. – Вы идёте в Засценье, а я буду жечь костёр, чтобы вы знали, куда возвращаться.

Битва

Несколько спектаклей прошли без незваных гостей из Репинского сквера, но через две недели они появились снова. Потом опять пропали и появились вновь. Раз от раза они вели себя всё более развязно и отвратительно.

Садизм не отходил от сцены, устраивал локти на краю и следил маленькими красными глазками за перемещениями актёров. Иногда его руки, будто бы действуя отдельно от туловища, вытягивались вперёд и старались дотянуться до детей, чёрные нестриженые ногти царапали укрывающую сцену мягкую войлочную ткань, оставляя на ней глубокие борозды. Из горла «носорога» при этом вырывался хрип, волосатая грудь под распахнутой сутаной вздымалась часто и объёмно. Сжатые губы шевелились, словно два огромных слизня.

Пороки то и дело ссорились. Нищета без стеснения выворачивала карманы посетителей, и при этом Воровство постоянно отшвыривало её от самых «жирных» клиентов. Старуха визжала резаной свиньёй, лезла в драку, но Воровство ловкими ударами локтей отбивало её атаки. Нищета приходила в неистовство, бросалась с голодными воплями на зрителей попроще, потрошила их карманы и бумажники, трогала сухими пальцами цепочки и серьги женщин, наклонялась, нюхала их крючковатым носом, облизывала особо понравившиеся.

Осёл-глупость, не переставая, бил в колотушку, ржал в уши соседям и, тряся в воздухе языком, неожиданно длинным и гибким, брызгал слюной.

Безумие в зале нарастало от спектакля к спектаклю. Зрители подспудно чувствовали беспокойство, ёрзали, оглядывались, рыскали глазами, но не видели и не слышали демонов.

А те глумились всё больше.

Пьянство теперь тошнило на каждом спектакле. Его звериные нутряные выкрики сбивали не только неопытных Мыша и Ветку, но даже и матёрого Гнома.

Беспамятство – позорный столб засыпало и с ужасным грохотом падало в проход, оставляя на полу глубокие вмятины. Зрители, сами не зная отчего, вздрагивали, актёры на сцене теряли ритм. Беспамятство тяжело поднималось, чтобы через пять минут упасть снова.

Однажды оно упало на проходившую мимо Проституцию, да так ловко, что Мыш был уверен: одна тварь убила другую. Ничуть не бывало. Проституция выбралась из-под рухнувшей на неё махины, выругалась, отряхнулась, облизнулась и двинулась к ближайшему заинтересовавшему её мужчине.

Стервятник – Эксплуатация детского труда брезгливо смотрел на выходки коллег, прохаживался меж рядов, щипал за щёки мальчиков и девочек в зале, ощупывал мускулы, издавал птичий клёкот.

Но первой, кто поднялся на сцену, была тваринка, сорвавшаяся с поводка старухи Лженауки. В силу полной безмозглости и бестолковости она, суматошно мечась по залу, в какой-то момент вдруг взбежала по ступеням на сцену. Так курица с отрубленной головой, вырвавшись из рук убийцы, может, разбрасывая бисер крови, забежать в круг играющих детей.

Тварь, мотая двумя безумными головами, в панике заметалась по помосту, ударяясь о декорации и ноги актёров.

Гном, всегда, что бы ни происходило, остававшийся спокойным и рассудительным, вдруг вспылил и хорошим футбольным ударом отправил уродца, словно мяч, вглубь зрительного зала. Тот, извиваясь и курлыча, беспомощный и несчастный, исчез в темноте.

В зале образовалась нехорошая, каменно-плотная тишина. Замерли зрители, словно их заключили в янтарь, замерли демоны. Актёры на сцене тоже застыли, чувствуя, как по спинам медленными мурашками сыплется нарастающий страх.

Садизм опустил голову, и рог его глухо ударил о край сцены, в самом конце зала кудахтнула двухголовая тварь, и всё пришло в движение. Шевельнулось, поднимаясь в очередной раз с пола, Беспамятство, рыгнуло и вытерло рот Пьянство. Тоненько взвизгнула Нищета. Война поднялась с кресла, чуть встряхнула бомбу – Микки-Мауса. И все они, не сговариваясь, пошли к лестнице, что вела из зрительного зала на сцену.

Актёры знали, рано или поздно это случится.

Зрители, ни о чём не подозревая, продолжали смотреть на сцену.

По проходам тяжёлой поступью, кто ухмыляясь, кто с серьёзной миной, текли пороки. Похлопывали сидящих в зале по плечам, оставляли сальные поцелуи и медленно, торжественно, словно исполняя ритуал, всходили на помост.

Гном махнул детям рукой и шагнул в глубину сцены.

Мыш оглянулся на Ветку. Та в ужасе смотрела на вереницу поднимающихся по ступенькам демонов.

Садизм с довольной физиономией трогал рог и бил себя кулаком в грудь. Проституция разминала мышцы лица и непрерывно облизывала губы…

– Быстрее сюда! – крикнул Гном.

Мыш и Ветка бросились от наступающих чудовищ в Засценье.

Осока, жёсткая, словно сделанная из наждачной бумаги, хлестала по ногам, ветви деревьев секли лица. Никогда ещё уход в Засценье не был таким болезненным.

Остановились у кострища. Отдышались, пришли в себя, развели огонь.

– Гном, как мы вернёмся обратно? – спросила Ветка.

Тот спрятал лицо в ладонях, помассировал глаза.

– Откуда мне знать? В такие передряги я ещё не попадал.

Он сделал лёгкое вращательное движение и, словно из ножен, вытащил из палки, которую держал в руках, длинную тонкую шпагу.

Дети удивлённо переглянулись.

– Ты уверен, что это тебе поможет? – спросила Ветка.

– А что делать? – пожал плечами Гном. – Больше всё равно ничего нет. Да и в чём-то наверняка поможет.

– Скажи, – медленно произнёс Мыш, – они придут сюда?

– Я не знаю. Но вокруг нас лес, подойти бесшумно у них вряд ли получится.

И только он произнёс эти слова, как прямо над ним, так что он едва успел присесть, пронеслись, ловя лезвиями отсветы огня, две острые металлические косы.

Гном выставил шпагу перед собой и, прикрывая детей, молниеносно развернулся к Войне.

В круг света, отбрасываемого костром, вошли остальные двенадцать демонов.

Гном заметался, направляя лезвие то на одного, то на другого монстра, но неизменно стараясь держать детей за спиной.

– Мы пришли просто поговорить, – зевнув, произнесло Равнодушие, концовка фразы утонула в невнятном бормотании, словно демон засыпал на ходу. – Да, мы всего лишь хотим поговорить.

– Ну, давай поговорим, – с презрением произнёс Гном.

– Поговорить, посмотреть, как тут у вас всё… Познакомиться, осмотреть…

– Нечего вам тут делать! – твёрдо заявил Гном. – Убирайтесь!

– Шумный ты какой, – отмахнулся от него всеми четырьмя руками демон. – Мы ж ничего трогать не будем. Просто посмотрим. Что, уж и посмотреть нельзя?

– Вон отсюда!..

Пока они перепирались, пороки принялись понемногу отходить от костра, разбредаться.

Равнодушие зевнуло, зачерпнуло земли у себя под ногами и втёрло её в пропилы на шее.

– Так-то лучше…

И с этими словами тоже исчезло в темноте.

К Гному, покачивая у груди Микки-Мауса, словно дубину, приблизилась Война, последний оставшийся у костра демон.

– Нечего такой погани делать в Засценье! – крикнул Гном и топнул ногой о землю.

– А кто нам помешает? – раздался из противогаза её глухой и будто бы заржавленный голос. – Ведь не ты же?

– Я!

Гном протянул руку назад, желая убедиться, что дети находятся за его спиной.

– Что бы ни случилось, не высовывайтесь, – бросил он им.

– Я! – снова повторил он Войне, покачивая шпагой.

Ответом ему был скрежещущий хохот из недр противогаза, за матовыми стёклами полыхнуло жирное, красное в чёрных прожилках, пламя.

Вторя смеху родительницы, пискляво и противно захихикал Микки-Маус, бессмысленно глядя в тёмное небо.

Война сделала шаг вперёд, и из-за спины её со звоном вылетели две косы, целя Гному в грудь и голову.

Тот с неожиданной ловкостью отбил обе атаки и сам ударил Войну в район горла. Одна из кос успела отразить выпад, а другая немедленно нанесла разящий удар сверху вниз. Гном отпрянул и тут же ударил вновь. Снова зазвенела сталь о сталь.

Дети, замирая, выглядывали из-за спины своего друга и не могли понять, как его шпага, длинная тонкая полоска металла, один за другим отражает удары мощных, как мечи, крыльев демона.

Удар следовал за ударом, выпад за выпадом, от звона тишина словно бы вспыхивала и распадалась зеркальными осколками.

Гном пригнулся, пропуская над головой лезвие, и неотразимо ударил снизу вверх. Шпага скользнула по броне, не причинив Войне вреда, а сам он едва устоял на ногах и чуть не пропустил следующий удар.

В противогазе ухало и скрежетало. Микки-Маус хохотал с безумно-неподвижным лицом.

Один из выпадов Гнома случайно рассёк большое, словно мухомор-переросток, ухо Микки-Мауса, тварь завизжала тонким голоском. Гном опешил от резкого вопля, из глубины доспехов донёсся такой яростный рык, и косы замелькали с такой скоростью, что ему пришлось отступить на пару шагов, чувствуя, как отступают вместе с ним прячущиеся за его спиной дети.

– Я уничтожу твоих крысёнышей! Я брошу их в огонь! Скормлю червям и слизням! – ревело изнутри доспехов, пламя лизало изнутри стёкла противогаза.

Казалось, демон ревел весь целиком.

– Я распилю их самыми тонкими пилами на самые мелкие кусочки! Я выжму из них каждую каплю крови! Разобью молотками каждую кость!..

Гном что-то крикнул в ответ и вогнал шпагу в глазницу противогаза. Оттуда вырвался клубок чёрного ядовитого дыма, и пламя за стёклами погасло. Мельтешение кос прекратилось, они опали, потускнели и бессильно воткнулись в землю. Мыш и Ветка радостно вскрикнули.

Гном вытянул клинок, лезвие которого было изъедено до половины словно от действия чрезвычайно сильной кислоты. Из разбитой глазницы сквозь острозубые осколки потекло что-то непроницаемо-тёмное и вязкое, как нефть.

Внутри доспехов заскрипело, и фигура застыла, будто сломавшийся механизм.

Гном посмотрел на лезвие своей шпаги, рука его подрагивала.

Он огляделся, но остальных демонов видно не было.

– Вот так, – высохшим голосом сказал он, опуская огрызок шпаги.

– Ты… Ты такой молодец, – дёргающимся голосом произнесла Ветка, поднося к груди руку с зажатым в ней маленьким пистолетом.

– Я нашла его в заколоченном революционном театре, – пояснила девочка, заметив удивлённый взгляд Мыша.

– Почему не стреляла?

– Не знаю. Забыла, испугалась.

Мыш вынул из карманов револьвер и лимонку.

И тут застывшая фигура Войны, внезапно скрежетнув, пошевелилась и, как в замедленной съёмке, взмахнув Микки-Маусом, будто дубиной, нанесла удар. В груди у Гнома громко хрустнуло, удар швырнул его на детей.

Тёмный, в мгновение покрывшийся то ли окалиной, то ли ржавчиной, демон начал крошиться, корёжиться и рухнул на лежащего на земле со свёрнутой набок шеей и высунутым языком Микки-Мауса.

Дети поймали Гнома и удержали его лёгкое тело от падения. Бережно опустили на траву.

– Как ты, Гномчик? – заметалась над ним Ветка. – Больно?

Посмотрела на рубаху на его проваленной груди.

– Нет… – только и выдохнул тот.

Он закашлялся, вскрикнул от боли, снова закашлялся, наконец, унял себя, прижав ладонь ко рту.

Отдышался, открыл глаза, посмотрел на ладонь, вытер её, перемазанную кровью, о траву и сказал:

– Всё хорошо, дети. Всё хорошо.

Рубаха на груди его намокала тёмным. Дыхание становилось прерывистым.

Откуда-то появились испускающие бледно-голубое свечение бабочки, облепили раненого.

Дети попытались пересаживать их на себя, но Гном остановил их:

– Не надо. Это не поможет.

– Гном! Гномчик! Не уходи! – плакала над ним Ветка, размазывая по щекам слёзы, рыдая, кривясь и становясь от этого всё более и более некрасивой.

Мыш, сидевший по другую сторону от умирающего, молчал, лишь иногда вздрагивал, словно сдерживал что-то рвущееся изнутри.

Никого из демонов видно не было. Нимало не заботясь участью Войны, они разбрелись осматривать захваченную территорию.

Гном слабеющей рукой вложил изглоданную кислотой шпагу в руку Мышу и прошептал:

– Похоже, теперь это твоё…

После чего как-то совсем легко вздохнул и затих. Впадины на его лице углубились, тени в них налились чернотой. Разбитая грудь замерла.

Ветка зарыдала в голос, уткнувшись Гному в плечо. Мыш замер, подняв лицо вверх, и словно заледенел.

Бабочки боли, неслышно покачивая светящимися крыльями, стали поднимать Гнома. Безмолвные, сочащиеся приглушённым светом, они вознесли его до верхушек трав, и он замер там в расслабленной и очень бессильной позе. Правая рука его свесилась, точно хотела напоследок потрогать землю.

Дети встали, посмотрели на его немного худое, ставшее теперь умиротворённым и мягким лицо.

– До свидания, Гном! – сказал Мыш, трогая холодеющую ладонь.

– До свидания, – выдохнула Ветка.

Крылья бабочек дрогнули, и тело Гнома стало подниматься всё выше и выше. Неслышно скользнуло сквозь листву, померцало синим светящимся коконом в небе и растворилось в мерцании звёзд.

Мыш и Ветка провожали его глазами, а когда непроглядная тьма сомкнулась над ними, обнялись, словно боясь, что один из них может вот так же взлететь и бесследно исчезнуть.

– Мыш, пообещай мне, что никогда не покинешь меня. А то… Не знаю. Я убью себя.

– Никогда не покину. И ты пообещай мне, что всегда будешь со мной.

– Буду. Обязательно.

Тяжёлая роса пропитала одежду детей. Но чем холоднее им становилось, тем плотнее прижимались они друг к другу. И посреди того горя, которое окружило и обрушилось на них, они вдруг ощутили внезапный короткий прилив счастья, оттого что могут просто стоять рядом, видеть друг друга, разговаривать.

Тишина сгустилась, легла на плечи ватной тяжестью. Дыхание у детей прервалось, словно от удара под дых. Мыш и Ветка очнулись.

Вокруг них кольцом стояли пороки, лишь на месте Войны зиял промежуток. Там лежала куча ржавого металла и синело трупными пятнами лицо Микки-Мауса со свёрнутой шеей.

Железная рука схватила Мыша и дёрнула его вверх, отрывая от Ветки.

– Отпусти! – закричал мальчик.

– Конечно, отпущу, – всё тем же ровным «засыпающим» голосом ответило Равнодушие. – Конечно. Зачем мне тебя удерживать?

Мыш дёрнулся, но железные пальцы держали крепко. Мальчик отбросил бесполезный огрызок шпаги, вытащил пистолет и выстрелил демону прямо в лицо. Грохот оглушил Мыша, боль от отдачи прошила плечо.

Пуля, выбив сноп искр, отскочила от металлического лба. Равнодушие одной из своих четырёх рук схватило оружие, быстрым движением смяло его, словно револьвер был сделан из пластилина. Следующим движением вытянуло из кармана мальчика лимонку, превратило в такой же бесформенный ком, уронило рядом.

Тем временем Проституция и Эксплуатация привязали Ветку к дереву, накинули на шею петлю и сунули конец верёвки Нищете.

– Не дёргайся, Веточка, а то сломаем, – посоветовала «жаба» девочке ласковым голосом.

Старуха потянула за верёвку, петля захлестнула Веткино горло. Девочка вздрогнула, вытянулась.

– Видишь, как ей может быть плохо? – будто сквозь сон, спросило Равнодушие, опуская Мыша на землю.

– Отпустите её! – крикнул он.

Петля на горле Ветки чуть ослабла, девочка закашлялась.

– Что вы хотите? – прокричал Мыш. – Зачем мы вам?

– Ты сделаешь всё это нашим, – ответило Равнодушие.

– Что «это»?

– Ну, всё… Засценье.

– Нет.

Зрачки Равнодушия под полузакрытыми веками дрогнули.

– Ты сделаешь нашим всё Засценье.

– Нет.

Равнодушие покачало головой из стороны в сторону.

– Плохи твои дела… – пробормотало оно.

Нищета дёрнула верёвку, Ветка задохнулась, захрипела каким-то животным звуком. «Если б мы могли убежать подальше за сцену, там никто не смог бы убить нас, даже если б и сумели поймать, – подумал Мыш. – А боль… Боль не так уж страшна, можно было б и потерпеть».

– Стойте! – крикнул Мыш.

Равнодушие подняло одну из своих рук.

– Что?

– Я согласен.

– На что согласен?

– На всё.

Рука Равнодушия вздрогнула. Нищета, поняв сигнал, дёрнула верёвку. Ветка пискнула.

– Да! Согласен! – теряя себя, закричал Мыш. – Только отпустите её!

– Нет, – ответило Равнодушие. – Мы её не отпустим. Но будет ли она жива, зависит только от тебя.

Мыш замер.

– Я всё сделаю! – сказал он.

– Ты так легко готов предать театр и Засценье? – усмехнувшись и впервые проявив какую-то эмоцию, произнесло Равнодушие.

– Нет! Я никого не предаю! – прокричал мальчик.

– Впрочем, это неважно, – подтвердил демон.

Он положил руку на плечо измученного Мыша.

– Закатай рукав.

– Зачем?

– Делай, делай…

Мыш выполнил приказание.

Равнодушие кивнуло Наркомании, тот, как наиболее сведущий в медицине, подошёл к мальчику. Незаметно подмигнул ему.

– Ты ведь помнишь меня?

Кончиком шприца рассёк Мышу вену на сгибе локтя. Слегка согнул руку и подставил под локоть сложенную ковшиком ладонь.

Когда она наполнилась кровью, Наркоман отошёл, и его сменил Садизм. За ним подошла Лже-учёность, поставила Мышу под руку большую, грубо сработанную каменную чашу…

– Зачем вам это? – чувствуя, как кружится голова, спросил Мыш.

– Пребывание в Засценье покупается кровью. И поскольку, как ты понимаешь, своей крови у нас нет и быть не может, мы позаимствуем твою. Она подтвердит наше право быть тут. Вечное право.

– Нет! Вас не должно быть тут! – хриплым шёпотом с ненавистью, какую никогда не мог предположить в себе, произнёс Мыш.

– Как тебе будет угодно, – спросонья сказало Равнодушие. – Но ты же хочешь, чтобы девчонка жила, правда? И поэтому сделаешь всё, что я скажу.

Густые капли размеренно и скучно падали в каменную чашу. Пороки подходили, набирали пригоршни и уходили разбрасывать кровь, доказывая тем самым своё право на Засценье.

Мыш, не отрываясь, смотрел в лицо Ветке, горло которой перехватывала уродливая петля.

Нищета сидела рядом, цепко держала в костлявой ладони конец натянутой верёвки, непрерывно оглаживая тощие ноги свободной рукой, и, как полоумная, без умолку бормотала себе под нос.

По щекам Ветки ползли слёзы.

– Только дёрнись… Вот только дёрнись! – глядя в землю, бубнила Нищета. – Враз горло перехвачу. Чик! И нет человечка… Был и перестал…

Ни мальчик, ни девочка не слышали её. Они чувствовали, как рушится всё, что они полюбили за эти несколько месяцев. Мир, который, как они думали, вечен и неколебим, распадался на песчинки, и злая сила уносила его без следа.

Тонким прерывающимся голосом Ветка запела мелодию из «Ромео и Джульетты».

Нищета, не поднимая головы, дёрнула верёвку, оборвала музыку, но Ветка запнулась лишь на секунду и запела вновь.

Старуха, не видя в шуме опасности, больше не трогала верёвки и нашла себе новое развлечение в том, что выдёргивала клочья травы рядом и тут же бросала их.

Подходили пороки, погружали ладони в чашу, уносили в горстях кровь.

Сначала дети вздрагивали от каждого их появления, но потом перестали замечать, помня лишь друг о друге.

Внезапно старуха бросила верёвку и исчезла в кустах. Ветка, почувствовав, что хватка петли ослабла, запела громче и свободнее. Мыш огляделся и увидел, как сквозь лес, неторопливо ступая упругими лапами, к ним идут леопарды.

Вслед за ним и Ветка заметила приближающихся хищников.

Бежать было бесполезно, и детей это даже обрадовало.

– Ну, хоть умрём быстро, – сказал Мыш.

Губы леопардов кривились, открывая клыки. Поперечные складки на лбах выдавали закипающую ярость.

Рычание, резкое, рокочущее, разорвало тишину. Зверь с рассечённой бровью оповестил о своём прибытии округу. Хвост его, толстый, мускулистый, дёргался из стороны в сторону, плетью бился о ребра. Уши прижались к черепу, янтарные когти при каждом шаге впивались во влажную лесную землю.

Мыш подошёл к Ветке, снял петлю, прикрыл собой девочку от хищников. Выдохнул, отбросил с глаз отросшую чёлку.

Звери окружили детей, ближе всех встал вожак с повреждённой бровью. Подошёл вплотную. Голова его была на уровне детских лиц. Мыш зажмурился, готовясь встретить клыки зверя, но тот вдруг опустил голову и принялся большим шершавым языком вылизывать сгиб локтя ребёнка, откуда сочилась кровь.

Это было так неожиданно, что Мыш вздрогнул и в недоумении открыл глаза.

Один из зверей, стелясь по земле, рванулся к кустам, откуда с жадным любопытством выглядывала Нищета, и через мгновение там раздался верещащий, быстро оборвавшийся крик.

Словно восприняв это как сигнал, остальные два зверя тоже кинулись в заросли. Вскоре оттуда, то ближе, то дальше, тоже стали доноситься вопли. Иногда страшные, так что стыла кровь, иногда жалобные, будто топили котят. Слышался треск сучьев под лапами леопардов и ногами пороков. Раздались один за другим два тонких тоскливых крика.

– По-моему, это тварь Лженауки, – шепнул Мыш.

Но вот всё стихло.

Сквозь сеть ветвей пролился свет, тихий, спокойный. Выпорхнул из высокой травы мотылёк, закружился вокруг детей.

Мыш повернулся к Ветке.

– Кажется, мы будем жить.

Ветка уткнулась ему в плечо и зарыдала, выплёскивая то, что сдерживала последние часы. Хотя кто знает, часы ли? Может, дни? А быть может, годы? В Засценье нет времени, дети не знали, сколько длились их мучения.

Ветка обнимала Мыша, боясь, что тот может ускользнуть от неё, развеяться дымом, утечь дождём сквозь пальцы.

– Ну что ты? Я же с тобой, – шептал мальчик.

Обратно вернулось только два леопарда. Оба израненные, в порезах, царапинах, ссадинах, они принялись вылизывать детей, словно своих котят, и от этого почему-то становилось ещё безнадёжней. Ведь если кого-то жалеет даже зверь, значит, дела его совсем плохи.

Вскоре леопарды оставили их и, огласив напоследок чащу громоподобным рыком, скрылись за деревьями.

Ветка отстранилась, отвернулась от Мыша, не желая, чтобы тот видел её зарёванной, с красными глазами и опухшими губами. Вытерла слёзы, пристроила на лице ободряющую улыбку. Даже юная актриса всё равно актриса.

– Пойдём поищем его… – протянула она руку мальчику.

Тот взялся за неё, холодную, как только извлечённая из воды рыбка.

Могли ли дети представить себе ещё вчера, что им доведётся хоронить одного из тех, кого они боялись больше всего на свете? Кто-то, скорее всего Наркомания, поразил зверя в самое сердце, и тот лежал на груде ржавых обломков, словно сбитый в прыжке.

Они выкопали могилу и зарыли красивого хищника со шрамом на брови.

Дети вышли на сцену, и, не зная, как закончить спектакль без Гнома, просто принялись кланяться зрителям, делая вид, будто это финал. Те, даже не заметив, что действо оборвалось на половине, хлопали им как ни в чём не бывало.

– Спасибо! Спасибо! – искренне, как никогда, говорили им дети. – Приходите снова. Приходите ещё. Мы будем ждать.

Ветке подарили букетик бледных нарциссов, чего раньше никогда не случалось, словно девочка достойна букетов меньше, чем взрослая актриса.

А когда упал занавес и Ветка потянула Мыша к выходу из зала, мальчик понял, что не может пойти за ней, как растение не может сойти с назначенного ему места.

– Ты чего? – тянула его Ветка, но Мыш не двигался.

– Я не могу, – наконец понял он, с удивлением и страхом глядя на Ветку.

– Как? Что за ерунда?

Мыш вдруг понял, что уже не сможет уйти со сцены. Никогда-никогда.

– Пойдём, Мышик! – тащила его за собой девочка, думая, что это не более чем причуда переволновавшегося ребёнка.

Мыш аккуратно высвободился.

– Ветка, Вета, стой…

– Да в чём дело? – искренне не понимая, спросила она.

– Вета, я не могу уйти отсюда.

– Что за вздор! – тащила она его к двери.

Мыш почувствовал, как его всего словно бы разрывает на тысячу мельчайших кусочков.

– А-а-а! – закричал он, опускаясь на пол перед «служебной» дверью.

Перепуганная, Ветка пригнулась, всмотрелась в его лицо.

– Да в чём дело?

На крик прибежал Альберт, который, как и зрители, не заметил, что спектакль закончился преждевременно.

– Что случилось? – спросил режиссёр.

Рассказывать пришлось долго. Из-за того, что возле «служебной» двери Мыша колотил озноб, уселись посередине сцены.

Говорила Ветка. Мыш, уткнулся в коленки и смотрел в пол.

– …Страшно было даже не то, что могут убить, – говорила Ветка, – а то, что с приходом этих существ словно бы исчезало, разваливалось и теряло смысл само Засценье… Они были такие огромные, сильные, сплошь перемазанные кровью Мыша… Двигались уверенно, как танки, задевали плечами деревья, и те сотрясались от корней до макушек… Казалось, ничто остановить не сможет их…

Рассказ окончился. Ветка замолчала. Повисло тяжёлое молчание.

Все трое сидели, не глядя друг на друга и не зная, как поступить дальше.

Мыш поднялся первым и шагнул к дубу. С испугом оглянулся, но собрался и, пересиливая дрожь в руке, потянул на себя дверь.

Ветка сидела ни жива ни мертва.

– Ты куда?

Мыш неловко вскарабкался и залез внутрь дерева.

– Я потом наловчусь, – пообещал он. – Из меня получится хороший Гном.

– Мышик! Мышик! Стой! Не уходи! – крикнула Ветка. – Я с тобой!

Вскочила, рванулась следом. Альберт попытался удержать её, но она расцарапала ему руку ногтями и вырвалась. Сунулась следом за Мышом внутрь дуба, но словно ударилась о стеклянную стену. Отпрянула, оправилась от удара, попыталась снова, и опять безрезультатно.

Мыш, будто заранее зная бесплодность её затеи, наблюдал за ней изнутри ствола, и лицо его кривилось в болезненной и безнадёжной гримасе.

Альберт бесшумно подошёл к девочке.

– Не надо, Ветка, – негромко сказал он. – Не кричи и не мучайся. Мыш оставил в Засценье столько крови, что больше уже не принадлежит нашему миру. Он просто не сможет тут жить.

– Тогда я останусь с ним! – крикнула Ветка.

– Но ты не сможешь жить здесь, на сцене.

– Я смогу! Смогу! – ответила Ветка.

Она решила остаться в зале на ночь, но вскоре ей стало настолько плохо, что она едва могла говорить. Ей казалось, будто пространство сжимает её, словно она находится глубоко-глубоко под водой. В ушах шумело, голова готова была взорваться, ребра сдавило, и казалось, что сейчас они не выдержат и сломаются, давя трахеи, лёгкие, сердце. Ветка выла и царапалась дикой кошкой, когда Альберт пытался унести её со сцены…

Альберт нашёл нового мальчика на роль Ганца. Мегаполис не испытывает недостатка в детях на грани самоубийства, и рано или поздно режиссёр должен был найти подходящего актёра.

Жизнь продолжается

Жизнь пошла своим чередом.

Встречаясь на сцене во время спектаклей, Мыш и Ветка так радовались друг другу, что глупели от счастья, забывали текст и не были похожи на самих себя.

Альберт ругался на чём свет стоит, но дети ничего не могли с собой поделать, смотрели друг на друга и не могли наглядеться. А когда уходили в Засценье, подолгу сидели рядом у костра, прижавшись плечами, и говорили, говорили, говорили…

Ветка рассказывала, что происходит сейчас в Москве, как меняются её дома и улицы, выпал ли снег или же, наоборот, наступила жара, какие сосульки наросли на карнизах крыш, как шёл ледоход по Москве-реке, как плыли жёлтые листья или пух тополей, как скользко теперь на тротуарной плитке возле входа в театр…

Девочка рассказала, что подобрала на улице котёнка – пушистый трёхцветный комок, их ещё называют черепаховыми. Тот любит бродить по театральному лабиринту и ночами часто сидит возле запертой двери, ведущей в зал, которую когда-то пытались открыть Мыш и Ветка. Он то тревожно принюхивается к запахам, доносящимся из-под двери, то мурлычет, словно сосёт мать, то выгибается и шипит, а то опрокидывается на спинку и играет с пылью.

Потом котёнок пропал. Ветка боялась, что он смог пролезть в щель, тем более что его размеры позволяли это сделать. Ветка попросила Мыша поискать «скотика» (так звал своих домашних питомцев Маяковский, и детям это обращение очень понравилось) на сцене и в зале после окончания спектакля, но мальчик сказал, что это невозможно.

– Почему?

– Дело в том, что когда бы я ни открыл дверь в своём дереве, я всегда попаду на спектакль.

– Как это? Что за научная фантастика?

– Сколько бы я ни выжидал, сколько бы ни занимался своими делами, ни спал, ни читал, если я открываю дверь, я оказываюсь на спектакле. Я – персонаж, – развёл он руками. – У меня нет выбора, играть или не играть. Если я открыл дверь, я играю. Понимаешь? – Он посмотрел на Ветку.

Девочка долго молчала, пытаясь осмыслить услышанное.

– Я думала, ты ночами ходишь тут. Сидишь в зрительских креслах, поддерживаешь костёр.

– Этот костёр никто не поддерживает. Он горит всегда. Иногда превращается в горку тлеющих углей, но никогда не гаснет совсем. Наверное, само Засценье поддерживает его.

– Расскажи мне про твой дом, – просила Ветка.

Мыш задумался.

– Он уютный. Обшит дубовыми панелями, низковатый, но это даже хорошо. Потолок не давит, а словно бы обнимает. Я будто бы зажат в чьей-то тёплой ладони.

– А что ты ешь? – спросила Ветка, которая, как ни крути, была женщиной, хозяйкой, и такие моменты не могли её не интересовать.

– Там есть небольшая кухня с печкой. На этой печи я готовлю себе еду. Отец научил меня в своё время, у меня неплохо получается.

– А продукты? Дрова? Откуда ты их берёшь?

– Из кладовки. Она под стать кухне, тоже очень небольшая, но доверху забита дровами и всеми мыслимыми съестными припасами: крупами, макаронами, сушёными грибами, колбасами, сыром, мукой, сухарями, солью, специями всех видов и сортов…

– Но… – начала Ветка.

– Они не убывают, – ответил Мыш раньше, чем она задала вопрос. – Сколько бы я ни жёг дров, сколько бы ни брал круп, соли, макарон, их не становится меньше. Какой-то неведомый ручеёк из бесконечности…

– Кстати, помнишь, Гном всякий раз давал нам новую одежду после того, как наша сгорала или рвалась в Засценье? – продолжал он.

Мыш кивнул в сторону ящика, спрятанного в розовом кусте.

– Она там тоже не заканчивается, сколько ни бери.

– А окна в твоём доме имеются?

– Есть. Оно одно, зато большое, почти во всю стену. И выходит на океан. Точнее, на песчаный пляж, не очень широкий, метров двадцать-тридцать, а дальше океан.

– Почему ты уверен, что это именно океан. Может, море.

– Нет. Он огромный, я чувствую. Дышит целыми днями. Бывает тихим, неподвижным, как лёд или зеркало, бывает, его штормит так, что волны бьются в окно. Иногда мечет на берег лёгкие волны, иногда ревёт так, что дрожит крыша. В лунные ночи на него ложится жёлто-голубая дробящаяся дорожка. В штиль она похожа на литое золото, при волнах – на россыпи искр. Часто я провожу без сна целые ночи и гляжу на неё. По утрам нахожу на песке следы. Иногда кошачьи, может быть, Дионисовых леопардов, иногда птичьи – журавлей, пеликанов или аистов…

– А ты не хотел бы выйти туда, к океану?

– Окно не открывается, – Мыш виновато улыбнулся. – Я пробовал. Задвижка будто вросла в пазы.

– А если разбить? Стулом бахнуть хорошенько и…

– Я пробовал, – улыбнулся чуть смущённо Мыш. – Не бьётся.

Однажды он с радостью сообщил ей:

– Знаешь, я проснулся сегодня ночью, смотрел на океан, звёзды, песок… Слушал плеск волн. И тут на берегу появились два леопарда. Да, те самые. Знаешь, на их шкурах было столько шрамов. На головах, спинах, лапах. Но как же гордо они шли! Как цари или императоры! И ещё…

Мыш сделал паузу, вспоминая детали ночного происшествия.

– За ними бежал котёнок. Черепаховый. Но уже похожий на леопарда.

– Это он! – хлопнула в ладоши Ветка. – Наверняка он! Скотик.

– Я тоже так сразу и подумал.

Новый «Ганц» сидел от них по другую сторону костра, шевелил угли прутиком. Темнота делала его почти невидимым для Мыша и Ветки, и лишь отблески огня в глазах говорили, что он ещё здесь.

Новый мальчик был худ, хорошо сложён, и сам походил на прутик, которым трогал раскалённое нутро костра. Он больше молчал, но слушал охотно, жадно. По всему было видно, что он стремительно влюбляется в театр, в Засценье, в эту странную и сумасшедшую жизнь и, наверное, в Ветку…

– Скажи, у тебя есть книги? – спросила девочка.

– Есть! Много. Одна стена моей комнаты сплошь закрыта книжными полками. Как в часовой. Очень много, на всю вечность хватит.

– Ты собрался пробыть там вечность? – удивилась Ветка, не задававшаяся до сих пор вопросом, сколько Мышу придётся провести времени в этой комнате.

– Я думаю, да, – засмеялся Мыш. – Но дело не в этом. Самое интересное, что какую бы книгу я ни захотел найти там, рано или поздно я обязательно её нахожу.

– Да ладно! – недоверчиво сказала Ветка. – Не может быть! Вообще любую?

– Любую.

– Тоже какой-то ручеёк из бесконечности?

– Типа того.

– Хорошо, давай проверим. В следующий раз расскажи мне, как выглядит… – она задумалась, – …обложка пятитомника Сервантеса тысяча девятьсот шестьдесят первого года издания?

– Почему именно его?

– Потому что я хорошо помню эти книги и ты не сможешь меня надуть.

– Ладно, – согласился Мыш. – Только на это может уйти какое-то время.

Через несколько спектаклей Мыш в подробностях описал ей, как выглядит пятитомник.

– Поверь, я действительно могу найти там любую книгу из когда-либо написанных.

– А ненаписанные? Их можешь найти?

– Не знаю, но я иногда натыкаюсь на тексты, которые выглядят так, словно бы написаны людьми из будущего. Хотя, возможно, их просто писали какие-нибудь шизофреники. И вообще, всё это чем-то похоже на ту библиотеку в Засценье, которую мы сожгли.

Новый мальчик слушал их разговор, широко открыв глаза и не пропуская ни слова.

– А если я попрошу тебя отыскать книгу, считающуюся утраченной, скажем, сожжённый том «Мёртвых душ» или пьесу Эсхила «Взвешивание душ»? Найдёшь?

– Думаю, да.

– Ловлю на слове.

Как-то раз Ветка призналась:

– Помнишь «каплю»? Ну, тот фиал, в котором держат смерть? Так вот, твоя «капля», красная, треснула и разбилась.

– А твоя?

– Моя цела.

– Ну и прекрасно. Значит, будешь жить долго и счастливо, – успокоил её Мыш. – А мне уже всё равно. Разбилась и разбилась. Только не порежься об осколки.

– Это ещё не все плохие новости. Я достала деревянную птичку, которую подарил ныряльщик…

– Ту, что влетает в грудь?

– Да, её.

– И что?

– Она больше не летает. Не знаю почему. Может, потому, что я запускала её одна, без тебя. В общем, я отдала её Альберту вместе с осколками «капли», чтобы не мозолили глаза. Он отнёс их в одну из закрытых комнат. Помнишь, в лабиринтах театра есть множество каморок, заваленных бог знает чем?

– Конечно.

– Альберт сказал, что все эти предметы принесены актёрами из Засценья.

– Да ладно!.. – изумился мальчик.

– И ещё он рассказал кое-что про революционный зал.

– Из которого мы стащили пистолеты?

– Да. Так вот этот зал тоже целиком принесён из Засценья.

– Как это вообще возможно? – ошарашенно посмотрел на неё Мыш.

– Да Альберт и сам толком не понимает. Но говорит, что всё то время целиком пришло из Засценья. Революция, Серебряный век, коммунизм, утопии, всё… Это была попытка приживить Засценье в нашем мире. И в какой-то мере она даже удалась. Но только до тех пор, пока кто-то был готов питать его своей кровью.

– Там и чужой крови достаточно пролилось.

– Дело не в этом. Альберт сказал, что пока были те, кто готов именно своей кровью поддерживать существование Засценья в нашем мире, оно существовало. А когда добровольцы исчезли, исчезло и всё остальное. Он сказал, любой новый мир всегда строится на крови добровольцев. А если её нет, он исчезает…

Они расставались неохотно и каждый раз словно бы навсегда. Долго не могли расцепить руки, смотрели не отрываясь друг на друга. Никогда не прощались и не говорили «до свидания», будто надеясь, что если не попрощаются, то обязательно встретятся снова.

И до поры примета сбывалась.

Они встречались, спектакль за спектаклем, неделя за неделей, год за годом.

Мыш немного ревновал Ветку к новому Ганцу. К тому, что она ходит с ним в Засценье, видит самые невероятные вещи и делает невероятные находки. Ревности своей, впрочем, старался не выказывать, хотя Ветка, конечно же, всё чувствовала.

Новый мальчик рос, в голосе его прорезались басовые нотки, и в какой-то момент его заменили.

Ветке в этом смысле было проще. Она не особенно быстро росла, ей удивительно долго удавалось сохранять стройность и грацию ребёнка. Она утягивала наливающуюся грудь, почти раздавливая её для каждого спектакля. Научилась имитировать неуклюжую детскую походку и речь.

Но время шло…

Зрители всё чаще стали шикать при её появлении на сцене рядом с двенадцатилетним Ганцем, которого она переросла почти на голову. Иногда, и это было хуже всего, вовсе начинали смеяться. В двадцать лет невероятно трудно, почти невозможно играть ребёнка. Да, все знают, что Золушку в известном советском фильме играла тридцатисемилетняя Янина Жеймо, но она всё же играла не девочку, а молодую женщину накануне замужества.

Однажды актёры под аккомпанемент смешков снова пошли за сцену. Мыш привычно взял Ветку за руку, повёл сквозь бутафорскую траву, но она внезапно остановилась.

– Ты чего? – повернулся к ней Мыш.

– Мышик, тут стена.

– Какая стена?

– Кирпичная.

– Да ты что? Как такое может быть?

– Стена…

– Забудь про неё, пойдём, – догадываясь, что произошло, и отчаянно не желая в это верить, сказал мальчик. – Нет тут никакой стены.

– Есть.

Ударила по стене и повторила:

– Есть.

Ветка упала и беззвучно, чтобы не услышали зрители в зале, разрыдалась.

– Это как у ныряльщиков, помнишь? – она, притянув к себе Мыша, горячо зашептала ему на ухо. – Они остывают и больше не могут плавить лёд. Перебираются на берег. Живут, выращивают картошку, разводят гусей…

Она снова легла лицом вниз.

– Я выросла, изменилась. Наверное, стала чёрствой и больше не подхожу для театра.

Мыш, маленький, едва достающий ей до плеча, лёг рядом, схватил её ладонь и принялся целовать.

Новый Ганц стоял над ними, и не зная, куда себя девать от смущения, теребил пуговицы на курточке.

Мыш, нелепо смотревшийся рядом с двадцатилетней девушкой, пел ей на ухо мелодию из «Ромео и Джульетты», шептал утешительные слова, убеждал, что это всё ерунда и завтра у неё всё получится, стена снова исчезнет.

Ветка долго не отвечала. Поднялась, медленно и тщательно вытерла слёзы, а потом твёрдым, как сухое дерево, голосом сказала:

– Всё кончено. Прости, Мышик.

Мыш словно превратился в кусок камня. Что-то новое внутри него, чего не было ещё несколько лет назад, не позволило ему произнести ни слова. И он молчал, неотрывно глядя на Ветку, ловя каждое её движение, влюблённый десятилетний ребёнок.

– Прости, – прошептала Ветка. – Но иначе нельзя. Мы попали в жернова, которые нас размололи и развеяли по ветру. В этом нет ни моей вины, ни твоей.

Она гладила его ладони, и глаза её были сухи, как камни в пустыне.

– Я буду приходить. Часто. На каждый спектакль, – пообещала она. – И думать о тебе каждый день и каждую минуту.

Когда спектакль был окончен и занавес упал, Ветка произнесла:

– Альберт, нам нужна новая Гретель.

Режиссёр проглотил комок в горле и, скрывая облегчение в голосе, ответил:

– Хорошо, Света.

Год за годом она появлялась на каждом спектакле. Мыш искал её в зале среди зрителей и неизменно находил.

Альберт уменьшил яркость прожекторов на сцене, чтобы Мышу был лучше виден зал и Ветка в нём, а потом навсегда отдал ей место в первом ряду. Во время спектакля Мыш и Ветка то и дело встречались глазами, и за эти короткие мгновения он успевал ей многое рассказать:

– Знаешь, я разыскал второй том «Мёртвых душ». Нет, он не лучше, чем те отрывки, что были известны. Но он много шире и глубже. И ещё, пьеса «Взвешивание душ» Эсхила – невероятно хороша. Ужасно жаль, что она не дошла до нас. До вас…

– Не может быть! – восторженно сияла Ветка в ответ.

– Стал бы я тебе врать!.. – еле заметно подмигнул Мыш. – Кстати, «скотик» подрос и уже мало чем отличается от леопарда.

– Альберт повесил в коридоре, помнишь, там, где висят портреты актёров и режиссёров театра, наши с тобой портреты.

– Здорово. Вошли в историю.

– Он, кстати, теперь такой же добрый, душевный и открытый со мной, как и был, когда мы только познакомились.

– Почему?

– Мышон, ты иногда бываешь поразительно недогадлив.

– Ах да… Он больше не завидует тебе… – мальчик поспешно оборвал себя. – Кстати, как у него дела с монографией о Чехове?

– Написал. Даже книжка вышла. Но теперь он расстраивается, что её почти не заметили в театральном сообществе. А ведь он пять лет над ней работал.

…

Однажды Ветка весь спектакль сидела опустив голову и не решалась поднять глаза.

– Я выхожу замуж, – сообщила она наконец.

Мыш отвернулся, следуя действию на сцене, а когда обернулся к залу снова, ответил глазами:

– Но это же хорошо, правда? Забери тогда наш самовар. Будешь… Будете чай пить.

И столько было в этих словах детского непонимания и детского же отчаяния, что Ветка не выдержала и выбежала из зала.

Большой живот стеснял её движения, она инстинктивно прикрывала его ладонью.

Через полгода у неё на руках сидело маленькое черноглазое создание, чем-то похожее на Мыша, но знали об этом сходстве только Ветка, Альберт и сам Мыш. Девочка шевелила ножками, тянула в рот крохотные, словно у куклы, пальцы. В середине спектакля она раскапризничилась, и Ветка ушла, чуть поклонившись на прощание Мышу.

Спустя какое-то время на соседних креслах рядом с Веткой сидело уже двое детей. Мальчик был вылитый Мыш.

Женщина даёт своему ребёнку черты того, кого любит. Если не любит никого, оставляет свои.

Годы шли. Взрослели дети в креслах рядом с Веткой, да и сама она менялась, но Мыш видел в ней всё ту же девочку и говорил с ней так же, как год, десять, тридцать, пятьдесят лет назад… Он не видел её морщин, трясущихся рук, плоской застывшей улыбки на губах. Он видел все ту же Ветку, юную, двенадцатилетнюю, которой открыл дверь ТЮЗа однажды осенней ночью.

И дочь, и сын Ветки уже давно водили в театр своих детей, некоторые из которых были похожи на Ветку или Мыша.

Мыш полюбил их как своих детей и смотрел на них с почти отеческой лаской, если только можно ожидать отеческой ласки от ребёнка.

Годы не останавливались, а восьмидесятилетняя Ветка и двенадцатилетний Мыш обменивались по-прежнему детски чистыми и по-детски же влюблёнными взглядами.

Ветку приводили в театр, поддерживая под руки, внуки и правнуки, она с трудом добиралась до своего места, а Мыш видел в ней девочку с искрящимися глазами и движениями, порывистыми, как у белки или горностая.

А потом…

Потом в первый раз за всё время он не нашёл её в зале. Пришедшие вместо неё внуки, знающие текст наизусть, смотрели в пол и ушли сразу после финала, хлопнув несколько раз в ладоши. Ветка не пришла и на следующий спектакль, и на следующий…

Как бы грустно ни звучало… По всему выходило, что Ветки больше нет.

Мыш, осознав это, потерял сон, но обрёл небывалый покой. Он больше не беспокоился за свою девочку, как она, что с ней, хорошо ли она устроена там, вдали от него?…

Целыми ночами, не смыкая глаз, он смотрел на океан, то стеклянно-спокойный, то оглушительно-бушующий.

А потом он протянул руку к задвижке, держащей створки окна закрытыми, и…

Эпилог

…она поддалась. Легко, почти без усилия, словно только этого и ждала.

Створка с негромким приятным звуком вышла из рамы.

Мыш в нерешительности постоял перед открывшимся простором, перелез через подоконник, снял ботинки и ступил босыми ногами на песок.

Впервые за многие годы улыбнулся легко и спокойно.

Пошевелил ступнями, вслушиваясь в прохладный песок под собой, шагнул вперёд.

Океан баловал лёгкой волной, шептал, задумчиво разговаривая сам с собой.

Мыш, не раздеваясь, вошёл в прибой, сел, вытянул ноги. Холод, вначале почти пугающий, а потом бодрящий и свежий, охватил его.

– Как же хорошо… – с огромной накопившейся усталостью сказал он.

Из-за горизонта, прямо напротив вставало горячее солнце.

Мыш лёг на спину. Волны, по-кошачьи обтирая берег, плескали возле его лица.

Краски рассвета напитывали воду.

Всё жило. Всё двигалось.

Что-то коснулось открытой ладони. Мыш оглянулся.

– Морской конёк!

Он чуть дрогнул пальцами, делая вид, что хочет схватить зверька. Тот проворно отплыл и замер, глядя на лежащего перед ним человека.

Мыш следил за ним краем глаза и едва мог удержаться от смеха, таким грациозным и вместе с тем неуклюжим, умным и наивным, беззащитным и чопорным выглядел тот. Конёк снова подплыл к нему, осторожно ткнулся в ладонь.

Мыш сел. Рассветный ветер холодил плечи, стаи мальков играли у поверхности воды. Невдалеке всплыла черепаха морская, подняла над водой голову и снова исчезла.

Рябящий красным и чёрным океан лежал перед мальчиком, и из него выходило, словно рождалось, яркое живое солнце.

– Что же произошло? – думал Мыш. – Почему окно открылось только сегодня? Не тридцать лет назад, не год, и не месяц? Наверное, лишаясь чего-то, мы всегда получаем что-то взамен. Я лишился Ветки и получил…

Мыш вздохнул:

– Я получил океан.

Мыш знал, что может быть здесь сколь угодно. Может отправиться в самое далёкое путешествие и не возвращаться из него хоть сто лет. А когда вернётся, на сцене снова будет спектакль.

Дверца откроется с привычным, уже полюбившимся скрипом, в глаза ударит зелёный свет прожекторов, запахнет сухим деревом, пыльной тканью. Донесётся почти не слышное, но легко ощутимое дыхание сотни зрителей, всё внимание которых будет сосредоточено на нём – Гноме-Мыше. По рядам пронесётся движение, обозначающее любопытство и вместе с тем страх за стоящих тут же, возле дуба, Ганца и Гретель.

Мыш легко, что удивительно после стольких десятков лет путешествий и приключений, вспомнит свой текст и уже в который раз услышит удивлённый и опасливый голос Гретель:

– Ой, Ганц, кто это?

И он, Мыш-Гном, ответит:

– Я ваш друг, дети. Я ваш друг.

Примечания

1

Сувальдный замок – замок, секретная часть которого представляет собой набор пластин (сувальд) с фигурными вырезами, которые при открытии замка подталкиваются выступами на бородке ключа.

2

Зипун (полукафтан) – верхняя одежда у крестьян. Представляет собой кафтан без воротника, изготовленный из грубого самодельного сукна ярких цветов со швами, отделанными контрастными шнурами.

3

Бивак, бивуак (от фр. bivouac) – оборудованное место расположения людей на отдых (днёвку, ночёвку и так далее) в условиях естественной природной среды.

4

Каверна (из лат. caverna «ложбина, яма, пропасть; полость») – полость в биологических или искусственных объектах.

5

Федерико Гарсиа Лорка «Последняя песня».

6

Аболиционизм (англ. abolitionism от лат. abolitio «отмена») – движение за отмену рабства и освобождение рабов.

7

Мальстрём – водоворот в Норвежском море у северо-западного побережья Норвегии.

Content

Игорь Александрович Малышев
Театральная сказка

Пролог 1

Пролог 2

Первая встреча

Знакомство с театром

Ветка

Театральные будни

Сундук с ключами и закрытые двери

Репетиции

Премьера

За сценой

За сценой. Роща Диониса

Крыша и мечты о самоваре

За сценой. Сгоревшее село

«Дети – жертвы пороков взрослых»

Корабли и саночки

За сценой. Стелла

Нищета

Новый год

Конец Деда Мороза

Лодка, звёзды и отец

За сценой. Тень птицы

О сравнительно честных способах отъёма денег

За сценой. Леопард и купидон

Мыш-бОрсеточник

Звонок маме

Свадьба сверчков

Письмо

За сценой. Библиотека

Золотые рыбки

За сценой. «На севере диком»

Случай в зоопарке

Продавец оружия

За сценой. Ныряльщики

Явления леопардов

Наркомания

Новый визит к памятнику

Звёзды

За сценой. Дом забытых игрушек

Проституция

За сценой. Под завалом

Видение

За сценой. Погоня

Ночной визит

Снова незваные гости

Незваные гости – 3

За сценой. Смерть перед глазами

Покушение

Газета

За сценой. Синие бабочки боли

Битва

Жизнь продолжается

Эпилог

Примечания