Пол Фассел

Класс. Путеводитель по статусной системе Америки

Посвящается Таки и Сэму

Выражения благодарности

Я благодарен многим людям, которые проявили интерес к моему проекту или – порой непреднамеренно – подбрасывали мне данные. Особенно полезные комментарии предложили Джеймс Андерсон, Джек Битти, Джейк Блументаль, Генри Брэдшоу, Альфред Буш, Эдвард Коун, Теодор и Мэри Кросс, Кит Дейвис, Айра и Джуди Хатчинсон, Дэвид Джонсон, Патрик и Мариан Келлехер, Майкл Кинсли, Флетчер и Лора Берквист Кнебель, Дон Ковет, А. Уолтон Литц, Дональд и Флери Макки, Энтони Манусос, Эдгар Мэйхью, Джойс Кэрол Оутс, Джордж Питчер, Майлз Ринд, Джеймс Силберман, Клод Спилман-мл., Брайан Страттон, Род Таунли и Алан Уилльямс. Во время работы над книгой я наслаждался дружбой с Генриеттой Берингер и Джоном Сканланом. Хочу поблагодарить их обоих за щедрость и великодушие.

Глава 1

Щекотливая тема

Хотя большинство американцев ощущают, что живут в чрезвычайно запутанной системе социальных классов, и подозревают, что изрядная часть их мыслей и поступков подсказана им соображениями статуса, предмет этот все время оставался окутан густым туманом. И отпугивал своей щекотливостью. Вы и сегодня запросто ввергнете людей в возмущенное негодование, лишь заикнувшись о социальном классе, – примерно так же, как лет сто назад привели бы в остолбенелое замешательство чинное собрание, попивающее маленькими глоточками чай под сенью гераней и фикусов, не к месту пылким упоминанием секса. Да что там говорить. Вот недавно, когда на вопрос, о чем пишешь, я отвечал «это книга о социальном классе в Америке», собеседники обычно принимались потуже затягивать галстук и украдкой коситься на свои манжеты, инспектируя степень обтрепанности. А через несколько минут молча поднимались и без каких-либо объяснений шагали вон. И дело не в том, что меня подозревали в классовом шпионаже. Реакция была такая, будто я заявил ни больше ни меньше, а: «Да, работаю над книгой, призывающей до смерти забивать новорожденных китенышей трупиками тюленят». Буквально с той минуты, как я начал писать эту книгу, я в полной мере ощутил кошмарную истину, открывшуюся Р.Г. Тоуни в его книге «Равенство»[1]: «Слово “класс” насквозь пропитано неприятными ассоциациями, и любой, кто будет за него упорно цепляться, рискует, что эту его нездоровую тягу воспримут как признак извращенного ума и завистливости».

Особенно в Америке – где идея класса вызывает особое смущение. В книге «Неравенство в период упадка»[2] социолог Пол Блумберг доходит до того, что называет его «запретной мыслью Америки». Да и то правда – люди частенько приходят в сущее неистовство, стоит лишь едва коснуться этой темы. Одна дама, которую парочка интервьюеров осмелилась спросить, есть ли, по ее мнению, социальные классы в этой стране, негодующе вскинулась: «Ничего более гнусного я не слышала!». А господин, которому задали тот же вопрос, так разозлился, что поперхнулся и просипел: «Социальный класс надо изничтожить!».

Вообще-то вы немало узнаете о своем социальном классе по степени раздражения или ярости, каковые всколыхнутся в вашей душе, стоит кому-нибудь в вашем присутствии поднять эту тему. Тенденция приходить в бурное возмущение скорее всего означает, что вы принадлежите к среднему классу и боитесь, как бы не соскользнуть на пару ступенек вниз. А вот представители высшего класса обожают эту тему – более того, чем больше внимания она получает, тем более они светятся удовольствием. Пролетариям же обычно безразличны все эти разговоры, ибо они хорошо знают, что мало чего могут сделать для изменения своей классовой сущности. И потому вся эта суматоха с классами представляется им чем-то вроде потехи – высшие классы кажутся глупыми в своем пустом аристократическом чванстве, а средние отвратительны натужной изысканностью. Фибры среднего класса наиболее тонко улавливают тему классов, и он восприимчивее и чувствительнее всех к этой теме, а порой и смертельно страшится ее. Один из его представителей оставил ремарку на библиотечном экземпляре «Законодателей вкусов» Рассела Лайнза[3]. Насупротив абзаца, отечески наставляющего средний класс в его сомнительных упражнениях на ниве украшательства и сатирически противопоставляющего его художественные повадки повадкам классов более возвышенных, оскорбленный читатель большими буквами начертал: «ЧУШЬ НЕСУСВЕТНАЯ!». Безнадежный образчик мужественного представителя среднего класса (уж никак не дама, верно?), если такие встречаются в природе.

Выдавая свою классовую принадлежность вспышкой гнева из-за малейшего намека на сам предмет, вы не менее выразительно выдадите себя и тем, а как, собственно, вы определяете этот предмет, вызывающий у вас такой гнев. Люди, утвердившиеся ближе к основанию классовой пирамиды, обычно полагают, что ваш класс определяется количеством денег, которым вы владеете. Люди из серединки тоже согласятся, что деньги играют здесь не последнюю роль, однако добавят, что не менее важно и образование, а также то, какой работой вы занимаетесь. Приближенные же к верхушке уверены, что неотъемлемыми критериями, определяющими принадлежность к классу – независимо от количества денег, рода занятий или образования, – являются вкус, ценности, идеи, стиль и поведение. Одна леди в интервью Стадсу Теркелю для книги «Улица различий: Америка»[4] недвусмысленно продемонстрировала свою принадлежность к среднему классу: явной неловкостью по поводу самого предмета и инстинктивным упоминанием рода занятий как ключевого критерия для определения классовой позиции. «На этой улице у нас почти все классы живут, – поспешила заверить она. И продолжила: – Впрочем, я не должна говорить “классы”, ведь в нашем обществе классов нет». А следом довод о роде занятий: «Но у нас тут живут и дворники, и врачи, и бизнесмены, и бухгалтеры».

Социологи уже привыкли слышать от респондентов, что там, где те живут, нет никаких социальных классов. «“В нашем городе нет классов” – почти всегда это самое первое замечание, которое записывает исследователь», – пишет Леонард Райсман, автор книги «Класс в американском обществе»[5]. «И когда фраза произнесена и больше не торчит костью в горле, можно спокойно фиксировать классовые различия в городке, по поводу которых, что характерно, добропорядочные жители выразят удивительное согласие». Романист Джон О’Хара целую карьеру себе построил, пытаясь разобраться в этой щекотливой теме, к которой он обнаружил незаурядную чувствительность. Еще мальчишкой он обратил внимание: в его родном городке Пенсильвании «старшие люди не обращаются с другими, как с равными».

Классовые различия в Америке столь запутаны и с таким трудом уловимы, что заезжие наблюдатели частенько упускают из виду нюансы, а порой и самое существование классовой структуры. «Басня о равенстве», как назвала ее Фрэнсис Троллоп в своем турне по Америке в 1832 году, столь убедительна, а правительство столь конфузливо избегает данной темы (все многие тысячи расчетов, извергаемых разнообразными государственными конторами, официально не признают существование социального класса) – что путешественникам легче легкого пройти мимо классовой системы и не заметить ее. Подтверждает это и пример Уолтера Аллена, британского романиста и литературного критика. Пока он не перебрался сюда в 1950-х годах преподавать в колледже, он воображал, будто «класс в Америке вряд ли вообще существует, кроме, разве что, различий между этническими группами или волнами иммигрантов». Однако прожив какое-то время в Гранд-Рэпидз, он прозрел: ощутил снобистский напор Новой Англии и уступчивость местных жителей перед уверенно насаждаемым моральным и культурным авторитетом старых семей.

Некоторые американцы с удовлетворением наблюдали, как в 1970-х годах провалился телесериал «Бикон-хилл», драма о жизни высшего света, снятая по модели британской ленты «Вверх и вниз по лестнице», – теша себя мыслью, что фильм постигла такая участь по той причине, что никакой классовой системы в стране нет, а потому и нет интереса к вопросу. Но они ошибались. «Бикон-хилл» не смог увлечь американских телезрителей в силу того, что сфокусировался на, пожалуй, наименее интересной части подлинной классовой структуры – квазиаристократическом высшем классе. Постановка имела бы больший успех, если бы высветила ситуации, в которых все смогли бы разглядеть знакомые классовые коллизии, – например, когда высше-средний класс встречается со средним и пытается противостоять его поползновениям пробраться повыше, или когда средний класс поступает аналогичным образом с классами ступенькой ниже.

Если иностранцы покупаются на официальную пропаганду и верят в миф о социальном равенстве, то местные жители обычно знают, что есть что, даже если и ощущают неловкость в разговоре об этом. Когда темнокожий южанин говорит об амбициозном товарище: «Джо не может быть в одном классе с большими ребятами», мы чувствуем, что перед нами человек, понимающий реальное положение дел. Как и в случае, когда слышим от плотника: «Не люблю я говорить, будто у нас есть классы, но просто людям приятнее, когда рядом люди с таким же жизненным опытом». Его группировка людей по «схожему жизненному опыту» (бэкграунду), пусть и научно неточная, в сущности, ничуть не хуже, чем любая другая попытка описать, чем же один класс отличается от другого. Если вы чувствуете, что вам нет необходимости объяснять свои ассоциации, аллюзии и вообще все, что вы имеете в виду, скорее всего, вы говорите с человеком вашего класса. Это касается любой темы разговора – будь то бейсбольный матч между «Сан-Франциско Форти Найнерс» и «Лос-Анджелес Рэмз», жилой автофургон для путешествий, факультет или колледж (скажем, Крайст-Черч в Оксфордском университете), пиццерия «Мама Леоне», нью-йоркская фондовая биржа, пятизвездный «ВайнЯрд», мотоциклетные гонки «бахи» или закрытый мужской клуб Гарвардского университета «Порселлиан».

В этой книге я буду рассказывать о некоторых видимых и слышимых признаках социального класса, но в основном буду фокусироваться на тех, что отражают выбор. Это означает, что я не буду касаться вопросов расовых отношений или, за редкими исключениями, религии или политики. Раса видна, но ее не выбирают. Религию и политические взгляды, да, обычно выбирают, однако они не проявляются явно – кроме разве что случаев, когда на лужайке перед домом возведена часовня или на бампере автомобиля красуется наклейка. При одном лишь взгляде на человека вы не можете определить, «римский католик» он или «либерал», а вместо этого ваш глаз отмечает: «вручную расписанный шейный платок», «паршивая рубашка из полиэстера» ; ваше ухо улавливает слова «параметры» или «касаемо». Пытаясь разобраться с подобными индикаторами, я руководствовался скорее чутьем и ощущениями, а не каким-то методом, который можно было бы отнести к «научным» – полагая, вслед за Артуром Марвиком, автором книги «Класс: образ и реальность»[6], что «класс… – слишком серьезная штука, чтобы можно было доверить его социальным ученым».

И особенно серьезна эта штука в Америке – потому что у нас здесь нет удобной системы унаследованных титулов, рангов и почестей, каждому поколению приходится заново определять иерархии. Наше общество меняется быстрее, чем любое другое на планете, и американец может оказаться в почти уникальной ситуации, зайдя в тупик в поисках ответа на вопрос, а какое, собственно, место он в нем занимает. Вещи, указывавшие на принадлежность к определенному классу в 1930-х годах – белые льняные высокие носки для гольфа, хромовые шейкеры для коктейлей, жилеты с белым кантом, – сегодня уже вряд ли (если выразиться аккуратно) помогут в чем-либо разобраться. Вращаясь в обществе стремительно меняющемся, а не традиционном, американцы обнаруживают, что определить свое место в этом обществе им гораздо сложнее, нежели большинству европейцев. А с другой стороны, настойчивым лейтмотивом стучит призыв «Сделай это!». «Как у меня, получается?» – любил прореветь с трибуны мэр Нью-Йорка Эд Коч, и аудитория, как правило, мгновенно улавливала главный американский вопрос.

И потому, пишет британский философ Энтони Квинтон, нет ничего удивительного, что «книга об этикете в ее нынешнем формате – продукт преимущественно американский; Эмили Пост …и Эми Вандербильт – главные авторитеты». Причина этого в том, что Соединенные Штаты – в изрядной степени страна «пришлых новичков», и все они стремятся расположиться с наибольшей выгодой поближе к возможностям преуспеяния. «Есть среди них новички в географическом смысле, то есть иммигранты, – говорит Квинтон, – а есть и в экономическом – недавно разбогатевшие; наконец, есть и новички в смысле хронологическом – молодежь». И все они решают задачу, неизбежную в массовом обществе: добиться уважения. Актер-комик Родни Денджерфилд, сетующий на отсутствие уважения, относится к тому же национальному типу, что и персонаж, описанный Джоном Адамсом, который поделился своими наблюдениями еще в 1805 году: «Наградой… в этой жизни служат почет и восхищение окружающих, наказанием же – пренебрежение и презрение… У иных потребность в уважении так же настойчиво ощутима, как и естественные потребности, такие как голод, а презрение и небрежение приносят страданий не меньше, чем подагра или удар камнем…». Примерно тогда же ирландский поэт Томас Мур, уловивший особые трудности, которые навлекли на себя американцы своей эгалитарной конституцией, описал граждан округа Вашингтон как созданий,

Рожденных рабами,

Но рвущихся в лорды.

Тридцать лет спустя в книге «Демократия в Америке» Алексис де Токвиль подметил ровно ту же – совершенно особую – проблему классовых устремлений. «Нигде, – пишет он,– граждане не кажутся такими маленькими, как в демократическом обществе»[7]. И, соответственно, нигде нельзя наблюдать более усердных попыток достичь – слово «заработать» тут, пожалуй, все же неуместно – величия. В девятнадцатом же веке, но еще несколько позже, Уолт Уитман в «Демократических далях» (1871) утверждает: в США, где форма правления заточена на поддержание унификации или по крайней мере на иллюзию таковой), граждан неотступно будет преследовать тревога совершенно особого свойства: постоянная борьба за индивидуальное самоуважение, основанное на социальном одобрении. Иными словами, там, где каждый – кто-то, никому не стать любым [where everybody is somebody, nobody is anybody]. В недавнем опросе общественного мнения, проведенном Институтом Харриса (Louis Harris poll), 76 процентов респондентов ответили, что больше всего они хотят «уважения со стороны окружающих». Один рекламодатель, обращаясь к потенциальным покупателям кофейного столика, давеча рисовал перед ними образ, столь милый американскому сердцу: «Положитесь на свой хороший вкус – вот надежный, душевный, чуткий советчик, который обеспечит вам почтительное внимание в любой обстановке, какую вы только пожелаете себе представить».

Особой опасностью, подстерегающей классовую ситуацию в Америке – где все меняется так быстро, а призы достаются любому везунчику, – оказывается разочарование, за которым по пятам следует зависть. Поскольку миф создает впечатление, будто ты запросто можешь проложить себе путь к вершинам, горечь разочарования оказывается особенно сильной, когда ты понимаешь, что заперт в ловушках классовой системы – которая, как тебя уже почти убедили, совершенно не важна. Когда, миновав молодость и вступив в зрелые годы, некоторые обнаруживают, что их возможности социального восхождения сдерживаются ограничениями, порожденными такими, казалось бы, не относящимися к делу факторами, как наследственность, окружение в раннем возрасте и социальный класс ближайших предков, они впадают в нечто вроде отчаяния – которое, пусть и протекает обычно в секрете, от этого не становится менее разрушительным.

Де Токвиль предвидел подобного рода душевные муки. Он пишет: «Во времена демократии люди испытывают значительно более сильные удовольствия, чем люди, живущие в века аристократического правления, и – что еще более важно – эти удовольствия становятся доступными неизмеримо большему числу людей». Однако далее добавляет: в эгалитарной атмосфере «надежды и желания людей исполняются значительно реже, их души испытывают значительно более сильные волнения и беспокойство и их заботы становятся более изматывающими»[8].

А за несбывшимися надеждами приходит зависть. В этой стране никогда не следует недооценивать силу примитивной классовой зависти, стоящую за подлыми и даже преступными деяниями, – закипающую в результате разочарования в официальном мифе об отсутствии классов. Человек, парковавший свой роскошный автомобиль в большом городе, а по возвращении обнаруживший, что все окна разбиты, радиоантенна вырвана с корнем, сразу поймет, что я имею в виду. Сенатор Джозеф Р. Макарти, выступавший в 1950 году в Западной Вирджинии, прибегнул к языку, практически не оставляющему сомнений в том, что он в действительности хотел сказать: не столько «коммунизм», сколько зависть к высше-среднему и высшему классам. «Нацию предают не самые обделенные и не представители меньшинств, – заявил он, – а те, кто наслаждается всеми преимуществами… – те, кому достались лучшие дома, образование в лучших университетах…» Доведенная до определенного градуса, классовая зависть порождает мстительный эгалитаризм – юморист Роджер Прайс в книге «Великая революция выскочек»[9] так описывает его отличие от «демократии»: «Демократия от всех своих граждан требует начинать гонку в одной точке. Эгалитаризм же настойчиво требует, чтобы все они финишировали в одной точке». И тут мы получаем картину, которую Лесли Хартли высмеивает в романе «Лицевая справедливость» (1960)[10] – о «предубеждении против привлекательной внешности» в некоем обществе будущего, чем-то напоминающем наше: неравенство, порожденное внешностью, искореняют государственные пластические хирурги – но их скальпель не добавляет каждому красоты, а, напротив, делает всех одинаково невзрачными.

Несмотря на то что политически и юридически мы проповедуем равенство, на уровне индивидуального восприятия и понимания – редко высказывая их публично – мы склонны выстраивать вертикальные конструкции и требовать принципиальных различий по их ценности. Независимо от того, что мы говорим о равенстве, полагаю, каждый в какой-то момент приближается к состоянию, когда остается лишь повторить за Оскаром Уайльдом: «братство людское – не пустая выдумка поэтов, а самая гнетущая и гнусная реальность». Как будто в глубочайших тайниках души мы мечтаем не о спекшейся в комок массе, а о различимости. Анализ и разделение представляются нам интересными, тогда как синтез – скучным.

Хотя федеральное правительство отрицает явную иерархию социальных классов, оно тем не менее признает: да, по закону мы все равны, но практически во всех прочих отношениях – нет. Отсюда возникают и 18 категорий государственных служащих – от категории 1 (посыльный и ему подобные), категории 2 (почтовый клерк), 5 (секретарь), 9 (фармацевт) до категории 14 (юрист) и, наконец, 16, 17 и 18 (управленцы высшего звена). Социальная иерархия занятий хорошо заметна в строительном бизнесе: на дне здесь «грязная работа», или попросту экскавация; посередине – строительство канализационных стоков, дорог и туннелей; а на вершине – строительство зданий (чем выше здание, тем выше и позиция строителя). Продавцы «эксклюзивных письменных столов» и дополняющей их офисной мебели знают: и они, и их клиенты взаимно придерживаются жесткой «классовой» иерархии. Сначала следуют столы из дуба, затем – орехового дерева. Ступенькой выше пойдет красное дерево – это «высше-средний класс», если угодно. И наконец, мы приближаемся к верхушке – тиковому дереву. Если же взять социальные функции дам в армии, то разливать кофе – прерогатива супруги старшего офицера, ибо, как знает каждая леди, кофе имеет более высокий ранг по сравнению с чаем.

Рис. 1. Сцена из жизни американской армии: жена старшего офицера (обратите внимание на наряд, характерный для псевдовысше-среднего класса) разливает кофе женам младших офицеров

Похоже, что и нет такого места, куда не проникли бы иерархические лестницы статусов. Взять музыкальные инструменты. Принятое в симфоническом оркестре ранжирование музыкантов отражает сложность и степень утонченности различных музыкальных инструментов: на вершине – струнные смычковые, сразу следом – деревянные, затем медные духовые и, наконец, в самом низу иерархии – ударные. По шкале сложности аккордеон оказывается ближе к дну, а скрипка – к вершине. Иной вариант приписать музыкальным инструментам нечто вроде «социального класса» – посмотреть на них с точки зрения престижности группы, в которой этот инструмент обычно играет. Как заметил композитор Эдвард Коун, «если вы играете на скрипке, вы можете играть и в струнном квартете, и в симфоническом оркестре, но едва ли в джазовом коллективе и уж точно не в военном оркестре или в составе марширующей сборной на спортивных соревнованиях. Среди деревянных духовых инструментов флейта и гобой, играющие, как правило, в симфоническом оркестре, считаются “лучше” кларнета, который может играть и симфонию, и джаз, и выдувать бодрые спортивные марши. Среди медных духовых инструментов самый высокий статус – у валторны, ибо она не замечена в джазовом исполнении. Среди ударных главенствуют литавры – по той же причине». Кроме того, чем ниже ноты, которые выдает инструмент, тем ниже он классом, поскольку играть на басовых инструментах обычно легче (исключение составляет фагот). Таким образом, сузафон оказывается в иерархии ниже фанфар, контрабас – ниже скрипки, и т.д. Если вам скажут: «Мой мальчик берет уроки игры на тромбоне», вам будет несколько труднее сдержать улыбку, нежели вы бы услышали: «Мой мальчик берет уроки игры на флейте». И напротив, услышать «Мой мальчик берет уроки игры на виоле да гамба» означает, что на вас направлен мощный сигнал, указывающий на классовую принадлежность – вроде того, какой подает увлеченность антиквариатом, музеями, галереями и всевозможным «образованием». Гитары (кроме случаев «классической» – то есть архаической – игры) расположены у подножия иерархии, и именно поэтому в 1960-х и 1970-х годах молодые люди так часто намеренно использовали их как орудие классовой деградации. Гитара – ассоциирующаяся с цыганами, пастухами и прочими персонажами, не имеющими определенного места жительства и не обремененными ни наследством, ни, что тоже не редкость, собственноручно заработанными деньгами, – была прекрасным инструментом, чтобы ясно выразить стремление этой молодежи вырваться из клетки высше-среднего и среднего классов.

Уильям Баррет, в прошлом социалист и редактор американского ежеквартальника «Partisan Review», окидывая взглядом минувшие тридцать лет, заключает: «Бесклассовое общество все больше напоминает утопическую иллюзию. Социалистические страны точно так же выстраивают собственную классовую структуру» ; хотя в этом случае, подчеркивает Баррет, классы в значительной степени основаны на успешности бюрократического выслуживания. «Поскольку мы вынуждены… так или иначе иметь дело с классами, почему бы не дать им расти более естественным образом, сохранять разнообразие и пестроту», характерные для Запада? И раз уж они есть, почему бы не разузнать о них все, что только нам под силу? Пусть тема и щекотлива, но не оставаться же ей навеки покрытой мраком.

Глава 2

Анатомия классов

Никто не знает наверняка, что означает слово «класс». Некоторые, как, например, американский журналист Вэнс Паккард, пытались предложить более объективные термины и говорили о «статусных системах». Последователи социолога Макса Вебера обычно используют слово «класс», когда говорят о количестве денег, которым вы владеете, и о том, какие возможности и какого рода они перед вами открывают; они говорят «статус», когда подразумевают ваш социальный престиж относительно той аудитории, с которой вы имеете дело; наконец, они говорят «партия», когда пытаются измерить, каков объем доступной вам политической власти – иными словами, каков ваш запас прочности перед хамством. Говоря «класс», я имею в виду все три трактовки, но, пожалуй, несколько в большей степени подчеркнул бы «статусный» вариант. Страстно желаю, чтобы слово «каста» прижилось в Соединенных Штатах, – очень уж точно оно передает несгибаемый характер закрепившихся здесь классовых разграничений и трудности, с какими столкнется осмелившийся переместиться – неважно, вверх или вниз – и покинуть место, что вскормило его.

Сколько у нас классов? Простейший ответ – всего два: богатые и бедные, работодатели и работники, землевладельцы и арендаторы, буржуазия и пролетариат. Либо – если судить по манерам, а не по политике с экономикой – есть джентльмены и неотесанные невежи. Когда одного респондента команда социологов спросила, что означает «социальный класс», он ответил: «Это значит, умеете вы себя держать или не умеете». Есть также и «социальное» различие между теми, кто «забавляется» в своих домашних угодьях, и теми, кто и помыслить о подобном не может. Пол Блумберг обращает внимание на «фундаментальный классовый раскол», наблюдаемый сегодня между теми, кто может себе позволить покупку дома – любого, и теми, кто не может себе этого позволить; несколькими ступенями ниже пролегает аналогичный раскол между автовладельцами и теми, кто вынужден зависеть от общественного транспорта и проводить изрядную часть жизни, дожидаясь автобуса. В книге «Класс» британский писатель и юморист Джилли Купер описывает двухпартийную социальную арену, на которой противоборствуют две партии – Партия виновных и Партия недовольных:

По одну сторону – средний и высший классы, испытывающие чувство вины и одолеваемые социальным беспокойством, хотя зачастую они зарабатывают куда меньше, чем рабочие. По другую сторону – рабочий класс, которому телевидение и глянцевые журналы промыли мозги картинками о красивой жизни и который ощущает недовольство, ибо получает слишком маленький кусок пирога[11].

В сознании пехотинца Восьмой британской армии, воевавшего в Северной Африке во время Второй мировой войны, было только два класса, которые он весьма красноречиво описал:

Сэр, какой прекрасный способ для мужчины прожить свою жалкую жизнь, не правда ли? Вы слыхали о классовых различиях, сэр? Так вот я вам скажу, что это значит. Это значит, что Виккерс-Армстронг[12] рассчитывает на прибыль, хоть и выдаст ее за потери, Черчилль раскуривает новую сигару, «Таймс» рассуждает о свободе и демократии, а я тут в Ливии сижу на заднице, набираю в свой стальной шлем водичку и поливаю товарища, который хлопнулся в обморок. О да, это прекрасная штука, если только тебе повезло очутиться в правильном классе – это чертовски важно, сэр, потому что одному классу достаются все сливки, а другому – все дерьмо.

Перефразируя слова солдата, можно сказать, что вся работа повсюду делится на два вида: опасная и безопасная. Ежегодно 100 тыс. рабочих умирают от болезней или погибают от несчастных случаев, связанных с их работой; 400 тыс. человек становятся инвалидами; 6 млн человек получают травмы. В книге «Рабочее большинство» Эндрю Левисон пишет: «Все подслащенные штампы и благодушные рассуждения о том, что былые классовые различия… уже в прошлом, разлетаются в прах, стоит лишь вспомнить о простом факте: американские рабочие вынуждены мириться с вероятностью серьезной травмы и даже гибели, и это часть их повседневной реальности, а среднему классу такая участь не грозит». Он продолжает:

Представьте… какие бы начались протесты, если бы каждый год в штаб-квартирах корпораций случались аварии вроде тех, что так часто случаются в шахтах, и уносили жизни шестидесяти или семидесяти управленцев. Или представьте, что все банки полны невидимой ядовитой пыли, которая постоянно и неумолимо вызывает рак у менеджеров, клерков, кассиров. Наконец, вообразите себе всеобщий ужас, если бы тысячи университетских профессоров ежегодно непосредственно на рабочем месте теряли слух, пальцы, руки, иногда зрение[13].

И продолжая тему гибели и травм, нельзя не вспомнить самое страшное, наверное, классовое различие в Америке – то, что перерезало общество надвое и отравило жизни нескольких поколений: различие, отправившее одних молодых людей в мясорубку вьетнамской войны и уберегшее, во многом благодаря печально известной отсрочке 2-S, студентов университетов и колледжей. Если же кто-то сомневается в наличии классового сознания в этой стране, ему стоит послушать отца-рабочего, чей сын был убит:

Мне горько. Да вы не представляете, как мне горько и больно. Это же такие, как мы, мы отдаем своих сыновей, отдаем за эту страну. Бизнесмены – что с них, они правят страной, делают деньги. Профессора сидят в колледжах, ездят в Вашингтон и говорят правительству, что делать… Но их-то сыновья, они не гибнут в этих проклятых вьетнамских болотах. Нет, сэр, не гибнут.

Его мать добавляет:

Мы не можем понять, как так получается… все эти богатенькие детки из пригородов могут увильнуть, а нашему сыну пришлось отправиться туда.

Такое деление на два класса удобно своей простотой и ясностью, когда надо подчеркнуть несправедливость или горечь. Однако популярно и деление на три класса – возможно, потому, что число «три» ассоциируется с чем-то особенным, старинным и даже волшебным: три медведя, три желания, трое волхвов. В Великобритании чаще говорят о трех классах, по крайней мере начиная с прошлого века, когда Мэтью Арнольд поделил своих соседей и друзей на высший, средний и низший классы – а точнее, как он примечательно обозначил их: варвары (что характерно, на верхушке пирамиды), обыватели (посередке) и простонародье. Подобная трехуровневая трактовка – привычный способ размышлять о классовой системе, характерный для людей из середины: он дает им чувство моральной и социальной защищенности, помещая их на равном удалении от пороков гордыни, снобизма, транжирства и праздности, приписываемых тем, кто расположился на более верхних ступеньках, – но также на удалении и от грязи, ограниченности, непотребства обитателей ступеней пониже. Высший, средний и низший – вполне устоявшиеся термины для обозначения этих трех групп, хотя британский эвфемизм «рабочий класс» довольно уверенно вытесняет «низший класс».

Если в народе обычно выделяют три класса, то социологи чаще отдают предпочтение пяти классам:

• высший,

• высше-средний,

• средний,

• низше-средний,

• низший.

Пытаясь сосчитать классы, кое-кто почти сразу сдается, обнаружив – подобно Джону Бруксу, который описал это явление в книге «Позерство в Америке»[14], – что «в новой американской структуре, видимо, почти бесконечное число классов» ; или же, как тот человек в Бостоне, на вопрос о классах ответивший: «Вот черт! Классов слишком много, чтобы назвать их или посчитать… Ну, может, пятнадцать или тридцать». (Следом он, как истинный американец, добавил: «А, какая разница, для меня все это ничегошеньки не значит».)

Мои же наблюдения заставляют выделить девять классов в этой стране, и они таковы:

• высший, за пределами видимости [top-out-of-sight],

• высший,

• высше-средний,

• средний,

• высше-пролетарский,

• средне-пролетарский,

• низше-пролетарский,

• нищий,

• незримый низший.

Проясним сразу: класс определяется не только богатством. Как совершенно справедливо отметил один рабочий: «Это не могут быть деньги, потому что никто не может знать о тебе этого наверняка». Стиль, вкус и мировоззрение важны не меньше денег. «Несомненно, экономически есть только два класса – богатые и бедные, – пишет Джордж Оруэлл, – но в социальном смысле существует целая иерархия классов; манеры и традиции, усвоенные представителями каждого класса в детстве, не только существенно отличаются друг от друга, но и – это очень важное уточнение – как правило, остаются неизменны с рождения до самой смерти. …В культурном отношении очень трудно покинуть класс, в котором ты родился». Когда Джон Фицджеральд Кеннеди, наблюдая за Ричардом Никсоном по телевидению, обернулся к друзьям и, пораженный ужасом, вымолвил: «Парень начисто лишен класса», он подразумевал не деньги.

Всякий, кто воображает, будто крупная собственность или высокие доходы автоматически помещают человека в высший класс, может для успокоения полистать небольшую книжицу «Проживи год с миллионером», написанную Корнелиусом Вандербильтом Уитни и розданную им (совершенно бесплатно) друзьям на рождество 1981 года. Не хотелось бы показаться грубым, но банальности, глупости, самодовольство и тупоумие, которые автор не постеснялся излить на страницы этого опуса, заставляют вспомнить разве что персонажей фельетонов Ринга Ларднера или сатирических произведений Синклера Льюиса вроде его книги «Человек, который знал Кулиджа». «Это группа космополитов, – пишет Уитни о людях, встреченных им однажды на какой-то вечеринке. – Они приехали из самых разных уголков Штатов». И чем дальше он развивает свои мысли, тем яснее читатель понимает: если не принимать во внимание его богатство, Уитни – в чистом виде типичный представитель среднего класса, всей душой и совершенно бездумно преданный всем без исключения стереотипам, характерным для данной социальной ступени.

Спустимся чуть ниже – принцип остается неизменным: деньги значат не так уж много. Желая проиллюстрировать этот тезис, Джон Брукс сравнивает две семьи, проживающие в пригороде в соседних домах. Один человек – «синий воротничок», работает механиком в гараже. Другой – «белый воротничок», работает служащим в издательском доме. Зарабатывают они примерно одинаково, но сколь же велики различия! Мистер Синий воротничок купил маленький, аккуратный домик типа ранчо. Мистер Белый воротничок купил видавший виды дом и сам подновил его. Миссис Синий воротничок ходит в близлежащие магазины, особенно – в те, что в ближайшем торговом центре, и считает, что они чудесны – «такие удобные!». Миссис Белый воротничок за одеждой ездит в город. Чета Синих воротничков не прочь выпить, но, как правило, потихоньку, в субботу вечером, задернув предварительно шторы. Чета же Белых воротничков сидит с бокалами не таясь, нередко – прямо у себя на заднем дворе. «Синие общаются криком – бездумно кричат что-то друг другу, если находятся в разных комнатах или по разным концам лужайки за домом; Белые же понижают голос – настолько, что порой даже не слышат друг друга». Если судить по предметам обихода, то важнейший критерий – книги. В доме у Синих нет ни одной книги, тогда как у Белых гостиная заставлена книжными полками, набитыми под завязку. Брукс заключает: «И, в общем-то, между этими двумя семьями едва ли есть что-то общее… хотя их доходы практически одинаковы». На это же обратил внимание и Рассел Лайнз: принадлежность к классу определяется не столько деньгами, сколько вкусом, знанием и восприимчивостью. Исходя из чего он и предложил трехчастное деление: тонкие интеллектуалы, люди со вкусами отсталыми либо посредственными и люди со вкусами низменными, примитивными (highbrow, middlebrow, lowbrow).

Рис. 2. Пролетарий «высшего пошиба», с презрением взирающий на нищего, который презрением обязан не столько своей бедности, сколько отсутствию стиля

Нельзя сказать, что все три класса на вершине иерархии совсем уж не имеют денег. Суть в том, что не одни лишь деньги их определяют – значение имеет скорее то, как они владеют своими деньгами. Иными словами, в качестве классового индикатора количество денег не так важно, как их источник. Главной особенностью, отделяющей верхние три класса один от другого, является объем унаследованных денег по сравнению с объемом заработанных денег. Те, кто на самом-самом верху – верхний класс «вне поля зрения» (семьи, идущие от таких магнатов, как Рокфеллер, Пьюз, Дюпон, Меллон, Форд, Вандербильд, и избегающие публичности), – живут исключительно на унаследованный капитал. Ни один человек, зарабатывающий деньги собственным трудом – сколь много бы их ни было, пусть это даже кинозвезда, – не может стать членом верхушки «вне поля зрения», даже если величина доходов и причудливость трат позволяют удачно имитировать это. Наследство – «старые деньги, выражаясь вульгарно, – вот единственный принцип, определяющий принадлежность к трем верхним классам, и лучше, чтобы деньги были в семье на протяжении вот уже трех или четырех поколений. Есть тонкие приметы, позволяющие определить, сколь давно в семье деньги. Разъезжая по центральным штатам Америки, британский путешественник Джонатан Рабан повстречал девочку Салли, и она поведала ему: «Новые деньги говорят “Миссури”, а вот старые деньги – “Миссура”».

«Когда я пытаюсь представить себе по-настоящему богатого человека, – рассуждает «синий воротничок» из Бостона, – я представляю себе эти поместья, в которых дома не видно с дороги». Отсюда мы и взяли название высшего класса – с таким же успехом его можно было назвать «класс, предпочитающий скрываться» (the class in hiding), быть не на виду. Их домов никогда не видно с улицы или с дороги. Они любят укрыться от глаз среди бесконечных холмов или еще подальше – на греческих или карибских островах (частенько им же принадлежащих), и счастливо отгородиться на это время от зависти и сопряженных с ней неприятных проявлений, грабительских налогов и в конце концов перспектив экспроприации. Вэнс Паккард предполагает, что самых богатых до такой степени напугала Великая депрессия, что научила их быть «незаметными в демонстрации своего богатства, практически умалчивающими о нем». Начиная с 1930-х годов происходило настоящее бегство денег: от эксгибиционистски роскошных особняков в верхней части Пятой авеню – к укромным уголкам в Вирджинии, в «верхнем Нью-Йорке» к северу от мегаполиса, в Коннектикут, Лонг-Айленд и Нью-Джерси. Сегодня ситуация совсем не та, что была высмеяна в 1890-х Торстейном Вебленом в «Теории праздного класса». Богачи в те времена обожали выставлять напоказ собственное богатство, в качестве его подтверждения охотно демонстрируя дорогостоящий штат разнообразной обслуги. А сегодня они прячутся – не только из опасения стать объектом чьей-то зависти или мести, но и дабы избегнуть назойливых журналистов, со времен Веблена изрядно поднаторевших в пронырливости и обостривших свирепость нападок; укрываются они и еще от одной угрозы, по сути неизвестной Веблену, – от «корпоративного попрошайничества» с его зудящим роем прилипчивых побирушек, облаченных в костюмы-«тройки» и непрерывно докучающих состоятельным людям своим нытьем. Показное потребление некогда было для самых богатых американцев главным источником удовлетворения. А теперь им приходится маскироваться и прятаться. Жаль.

Причем из поля зрения и пристального анализа исчезли не только чьи-то дома или какие-то отдельные персоны. Сам этот класс демонстрирует склонность ускользать от приземленных калькуляций социологов, маркетологов и анкетеров. Его не изучают, ибо он буквально вне поля зрения – незрим, и анкета, которую кто-либо осмелится предложить представителю этого класса, с большой вероятностью будет презрительно скомкана и брошена на пол. Кстати, примерно с таким же презрением ее отбросят и представители самого низшего класса – который также ускользает из поля зрения исследователей. И тут мы сталкиваемся с одной из самых удивительных особенностей американской классовой системы – любопытнейшим сходством, если не сказать родством, низов и верхушки, живущих одинаково не на глазах, вне поля зрения предполагаемых наблюдателей. Так же как верхи укрыты на своих островах или за крепкими стенами далеких поместий, низы в такой же степени неуловимы – если только не угодили в какие-нибудь формальные институции или же нашли пристанище в монастырях, у тибетских отшельников или в коммунах хиппи, где прячутся от кредиторов, обманывают поручителей и дурачат одержимых перекупщиков автомобилей и мебели. (Лишь в одном месте и лишь в определенное время этот незримый низший класс дает себя обнаружить: почти наверняка вы можете наблюдать, как весной они бормочут свои разнузданные фантазии на улицах Нью-Йорка, однако по окончании сего ежегодного ритуального шоу вновь исчезают из поля зрения.) Дабы оставаться невидимыми, представители обоих классов в равной степени ощущают необходимость оберегать свои имена от попадания на газетные полосы. Есть и еще кое-что общее, объединяющее «низы» – Веблен называет их «низший или мнимый праздный класс» – с «верхушкой»: они тоже не зарабатывают своих денег. Им их дают, и на плаву их поддерживают не собственные усилия или заслуги, а машина социальной помощи или исправительная система – так же «верхи» обязаны деньгами своим предкам. И еще одно сходство: представители обоих классов носят с собой очень мало наличности. Словом, мы можем сказать, что виртуальная идентичность незримого высшего и незримого низшего класса в конститутивных, основополагающих отношениях служит наглядным доказательством проверенного временем принципа «противоположности сходятся».

Класс, расположенный ступенькой ниже, – высший класс, отличается от незримого высшего двумя принципиальными особенностями. Во-первых, хотя он и наследует существенную часть своих денег, немало он и зарабатывает, обычно какой-то приятной, не слишком обременительной работой, без каковой он ощутил бы скуку или даже неловкость. Частенько они зарабатывают деньги, контролируя банки или корпорации с долгой историей, серьезные исследовательские структуры (think tanks) и фонды и занимаясь вопросами, связанными с деятельностью старейших университетов, Совета по международным отношениям, Ассоциации внешней политики, Комитета экономического развития и т.п., а также деятельностью исполнительной ветви федеральной власти, а подчас – и Конгресса США. В те времена, когда послы были еще любителями, они нередко назначались из числа представителей именно этого класса и очень редко – из числа представителей незримого высшего класса. Во-вторых, в отличие от заоблачной незримой верхушки, высший класс вполне видим, причем вполне демонстративно. Иными словами, исчезнувшая из поля зрения верхушка выскользнула из вебленовской схемы показного потребления, оставив простой высший класс выполнять роль, которую прежде выполнял он сам. Когда вы проходите мимо дома, фасад которого явно рассчитан на то, чтобы производить впечатление, и при этом вы хорошо видите этот фасад с тротуара или проезжей части, можете быть уверены: тут живет представитель высшего класса. Пожалуй, лучший пример – Белый дом. Его обитатели, даже если это Франклин Рузвельт или даже Джон Кеннеди, никак не могли бы быть отнесены к незримой верхушке – только к высшему классу. Этот дом просто слишком претенциозный – цвет чисто белый, тщательно выверенное расположение на возвышении, и для большинства обитателей эта временная резиденция обычно оказывается шагом вниз. Это место безнадежно принадлежит высшему классу – или даже тем, кто чуть под ним, как в случае, когда здесь жил Гарри Трумэн.

Конечно, никто не принадлежит во всех своих проявлениях исключительно к какому-то одному классу. Взять, к примеру, Уильяма Рэндольфа Хирста и его особняк в Сан-Симеоне. Расположение его можно в определенной степени считать характерным для незримого высшего класса, ибо «дом» не видно с дороги, по крайней мере с ближайшей открытой для публики точки. Однако фасад главного здания – который откроется вам, когда вы преодолеете мили окружающего дом парка и «зоопарка», задуман вызвать вздох уважения, а точнее благоговения в груди визитера, и это показывает, сколь чуждым остался Хирст стилю незримой верхушки, несмотря на все свои псевдоаристократические потуги. Его слишком заботит, какое впечатление производит он на людей. Бумажные салфетки во время его пышных обеденных церемоний – заявка на подлинную аристократическую эксцентричность, однако обеспокоенность тем, какое впечатление произведет фасад его дома – а выглядит он точно как Авильский собор на фоне других строений, – выдает его с потрохами. Оступился, будто обычный представитель высше-среднего класса. Повелся на мальчишечьи представления о хвастовстве.

Как и все прочие классы, высший класс имеет свои отличительные приметы. Так, его представители точно будут значиться в «The Social Register» («Социальном справочнике»), тогда как представители обычного «высше-среднего класса» туда не попадут, как бы ни старались и ни заискивали. Если вашим именем называют улицы, это сигнал: возможно, вы принадлежите к высшему классу. Во всяком случае, правило выполняется, если улица носит вашу фамилию – если же она названа вашим домашним именем (скажем, улица Кэти), то вы принадлежите к среднему классу, если не того хуже. Если вы живо болтаете по-французски, хотя французский не имеет никакого отношения к вашему непосредственному окружению, бизнесу, интересам, – это тоже признак принадлежности к высшему классу, хотя при этом важно не говорить с хоть сколь-нибудь правильным, то есть «французским» акцентом.

Воздержание от курения очень характерно для высшего класса, однако попытка как-либо обратить внимание на это воздержание тут же опустит вас в средний класс. Постоянные гости – одни уехали, другие приехали – еще один безошибочный признак высшего класса – означающий, что в доме хватает свободных спален, чтобы всех разместить, и нет тревоги по поводу, как осчастливить гостей – еда, напитки, игры, вечеринки и проч. – все это в избытке. Среди членов высшего класса вам придется воздерживаться от комплиментов – они будут восприняты как грубость, ведь и так ясно: все вещи, все имущество (все, что вы здесь видите) прекрасно на вид, превосходно по качеству, стоит дорого и дышит импозантностью. Комплименты – удел среднего класса, это ему требуются поддержка и поощрение, какие дают комплименты. В высшем классе никто не сомневается в собственной ценности, она очевидна, само собой разумеется. К потомку очень древнего британского рода однажды зашел молодой художник и, оглядев столовую, воскликнул, что никогда не видел более прекрасного комплекта стульев «Хэпплуайт». Хозяин немедленно выставил его вон, объяснив: «Этот приятель похвалил мои стулья! Чертов нахал!». За ужином представители высшего класса, как правило, не будут нахваливать еду, ибо а какую еще может предложить им хозяйка, если не самую лучшую? К тому же она и не сама ее приготовила. Аналогично, если вы случайно опрокинете на скатерть бокал вина – не беспокойтесь: прислуга все уберет.

Еще один признак высшего класса – хотя и не такой безошибочный, поскольку «высше-средний» класс научился подражать этой привычке – это пристрастие к лошадям; держать лошадей, разводить лошадей, кататься верхом, верхом же охотиться на мелких животных, участвовать в скачках – все это было вполне верным признаком высшего класса, пока не стало популярным и не утратило кастовость. И наконец, у американского высшего класса есть черта, которая роднит его со всеми аристократами, и по черте этой узна́ете их: невосприимчивость к идеям, глухота и полное отсутствие интереса к ним. (Эта особенность присуща также и верхушке-вне-поля-зрения, как показывают литературные свершения Корнелиуса Вандербильта Уитни.) Именно за невнимание к идеям Мэтью Арнольд и называет их «варварами», предполагая, что характерная безмятежность проистекает от того, что «их никогда не волновали никакие идеи». И все же это славный класс, и жить среди них удобно, сытно и даже забавно – если, конечно, вас не смущает, что вокруг вы не услышите ничего особенно умного или оригинального.

Теперь мы перейдем к высше-среднему классу. По объему богатства он может быть практически не отличим от двух классов, расположенных над ним. Отличие его в том, что большую часть этого богатства он заработал – занимаясь юриспруденцией, медициной, нефтью, морскими перевозками, недвижимостью или даже более благородными видами торговли вроде купли-продажи предметов искусства. Хотя представители этого класса могут унаследовать кое-какие сбережения, равно как и «предметы» (серебро, восточные ковры), высше-средний класс страдает от буржуазного чувства стыда, проистекающего из убеждения, что жить на чужие сбережения, пусть они и достались тебе от предков, не очень-то красиво.

Кастовые признаки высше-среднего класса будут включать проживание в доме, где комнат больше, чем вам необходимо, за исключением разве что дней, когда толпа гостей остается «переночевать», помогая вам имитировать образ жизни высшего класса. Еще один признак высше-среднего класса – целомудренность сексуальных проявлений: купальные костюмы женщин этого класса – самые бесполые в мире, включая Великобританию и Канаду. Они облачаются в штанишки вроде мужских – подобные трусикам-боксерам, какие предпочитают мужчины высше-среднего класса. И мужская, и женская одежда тут скроена так, чтобы спрятать, а не подчеркнуть анатомические различия между полами. Отсюда, к примеру, и возникает пиджак с естественной линией плеч – ибо широкие мужские плечи являются вторичным половым признаком, а эполеты или подкладки под плечи их подчеркивают. И потому акцентированная линия плеч ассоциируется с низшими классами, чьи плечи требуются для физической работы. Военные придают эполетам, погонам большое значение, тем самым моментально выдавая свои босяцко-пролетарские пристрастия. Если вы знаете кого-то, кто на последних президентских выборах голосовал за Джона Андерсона, даю десять к одному: он (она) принадлежит к высше-среднему классу. Этот класс, помимо прочего, еще и самый «перевернутый» в смысле гендерных ролей: мужчины только и мечтают, что о кулинарном искусстве и ведении домашнего хозяйства, а женщины работают вовсе не дома, а подвизаясь в журналистике, театральной деятельности или недвижимости. (Если же супруга постоянно сидит дома, то эта семья, несомненно, принадлежит к обычному среднему классу, но не к высше-среднему.) Представители высше-среднего класса любят ненавязчиво блеснуть полученным дорогим образованием, давая своим котам такие имена, как Спиноза, Клитемнестра или Кандид – и сие означает, как вы уже наверняка догадались, что в значительной степени это тот самый класс, который описан в «Официальном справочнике по стилю преппи» Лизы Бирнбах, этом важном народном артефакте[15].

И это тот самый класс, который показан в фильме «История любви» 1970 года, рисующем идиллические картины из жизни Лиги Плюща. Огромная популярность этих двух продуктов наводит на мысль о привлекательности образа жизни высше-среднего класса для всех американцев, которые не могут жить так же. В самом деле, большинство тех, кто принадлежит к средним и низшим классам, предпочли бы родиться в высше-среднем или даже высшем, а то и высшем-вне-поля-зрения классе. Недавний опрос Харриса (Louis Harris poll) показал: на вопрос, к какому классу они хотели бы принадлежать, большинство отвечают – «к среднему», а на уточняющий вопрос, в какой именно части среднего класса они хотели бы оказаться, большинство выбирали высше-средний. Мечта о высше-среднем классе кажется понятной и реализуемой: его практики, пусть и несколько более значительные, чем наши собственные, все равно узнаваемы и постижимы – тогда как в классах ступеньками выше вы можете угодить в неловкое положение, когда не будете знать, как есть икру, как пользоваться вазой для омовения пальцев или щебетать по-французски. Редкий американец втайне не мечтает принадлежать к высше-среднему классу.

Немало мы можем почерпнуть (пусть советы будут и не самого тонкого свойства) из двух книжек Джона Моллоя «Одевайся для успеха» и «Живи для успеха»[16]. Моллой, чьи таланты ни в коей мере не постыдны, характеризует себя как «первого инженера американского гардероба» – и в этом качестве представители бизнеса обратились к нему за рекомендациями по поводу принципов корпоративного дресс-кода. В идеале все, кто вращается в бизнесе, должны выглядеть так же, как представители высше-среднего класса, потому что высше-средний класс – это синоним Успеха. Моллой проводит важную параллель: «Подобающе одеться – по сути, то же, что овладеть хорошим вкусом и умением хорошо выглядеть, присущими высше-среднему классу». Даже кабинеты руководителей можно подретушировать и отполировать, заставив излучать дух успешности – как пишет Моллой, «офис успешного бизнесмена насквозь пропитан качествами высше-среднего класса». Иными словами, «он просторен и не переполнен людьми или производит впечатление такового). Он выглядит богато. Поддерживается в хорошем состоянии, за ним виден хороший уход. Исполнен вкуса. Производит впечатление. Удобен. Отражает предпочтения хозяина и предполагает определенную приватность». То же касается и приемной: «как и сам кабинет, приемная должна мгновенно и недвусмысленно шепнуть каждому посетителю “здесь высше-средний класс”».

По оценке Моллоя, дух высше-среднего класса можно придать не только одежде, кабинету и приемной, но и выражению лица, движениям, жестам, осанке. В книге «Живи для успеха» он приводит два мужских профиля – работяги и человека высше-среднего класса. У работяги челюсти крепко сжаты, выражая горечь либо демонстративный протест, губы приоткрыты в глуповатом изумлении. Представитель же высше-среднего класса держит рот закрытым – но челюсти не слишком сжаты, а плечи не производят впечатления неопределенной виноватости, которое Моллой связывает с неуспешностью. Он пишет: «Люди из высше-среднего и низше-среднего классов не только стоят и сидят по-разному – они и двигаются по-разному. Выходцы из высше-среднего класса, как правило, более точны в движениях, хорошо владеют телом. То, как они жестикулируют и как ставят ноги, разительно отличается от того, как это делают выходцы из низше-среднего класса, – часто они излишне размахивают руками вместо того, чтобы держать их поближе к телу».

Рис. 3. Профили представителей высше-среднего класса (слева) и простого работяги-прола (справа) (по Моллою)

Едва ли есть основания сомневаться, что такие учителя, как Моллой – или Майкл Корда, автор книги «Успех! Как его достичь каждому мужчине и каждой женщине»[17], – могут научить всех желающих имитировать облик и поведение высше-среднего класса. Однако гораздо меньше уверенности в том, что они когда-либо смогут научить всему тому, что сопутствует такой манере держаться и, видимо, порождает ее – характерное для высше-среднего класса чувство расслабленности, ощущение игры и, в определенной степени, иронического отношения к миру. В любом другом классе мы без труда представим себе людей, подбирающих эвфемизмы в желании сказать «давай перепихнемся». И без труда представим себе представителя любого другого класса, витиевато приглашающего сыграть в «спрячь колбаску» [let’s hide the salami]. Но вряд ли можно представить, что кто-то, не принадлежащий к высше-среднему классу, вдруг скажет – как это зафиксировано в «Справочнике по стилю преппи»[18] – «давай поиграем в прятки салями» [let’s play hide the salami], да еще и вдохновенно сократит «салями» до «салям» – подобно тому, как он сокращает «Кровавую Мэри» до простой «Кровавой», а джин с тоником до «джейти» (G & T’s). Для высше-среднего класса все это игра (фактически «игра в жизнь») – отсюда естественным образом вытекают такие легкомысленные увлечения, как гольф, теннис и яхты. Ну кто откажется быть частью этого класса – такого свободного, защищенного и веселого?

Прежде чем мы спустимся ступенькой ниже и отдалимся от трех высших классов, мы должны еще немного задержаться и задуматься о важности географического места, когда мы даем им (классам) определение. Представители среднего класса и пролетарии[19] (prole classe) скорее всего окажутся в заблуждении, воображая, будто место не слишком связано с классом и что к высшим классам можно принадлежать где угодно. Трудно представить себе заблуждение более грубое.

(– Если я правильно понимаю, молодой человек, вы хотите вступить в Клуб Космополитен.

– Да, сэр.

– Скажите, пожалуйста, откуда вы родом?

– Местечко Истина или Последствия, штат Нью-Мехико, сэр.

– Понятно. < Отводит взгляд>)

В США наберутся десятки тысяч мест, достаточно величественных, чтобы заслужить собственный почтовый индекс. Обладая определенным знанием и тонким вкусом, можно расположить их все в порядке классовой иерархии – от Гросс-Пойнт и Уотч-хилл до низов вроде Нидлз и Пайксвилль[20]. Наилучшие в социальном отношении места, пожалуй, будут сосредоточены там, где долгое время заправляли финансово благоразумные англосаксы – например, Ньюпорт (Род-Айленд), Хаддам (Коннектикут) или Бар-Хар бор (Мэн). Лос-Анджелес получит низкий статус – и не столько за свою уродливость и банальность, сколько за то, что он так долго принадлежал испанцам. По этой же причине Сент-Луис опережает техасский Сан-Антонио.

Невозможно сказать с точностью, что же относит место к определенному классу, придает ему черты этого класса. Полвека назад Г. Менкен в издании «Американская ртуть»[21] попытался разработать надежный ориентир, предложив сотню «социальных индикаторов» – таких как численность жителей, упомянутых в справочнике «Кто есть кто», или выписывающих журнал «The Atlantic», или расходующих много бензина. Наверное, сегодня высокий ранг получило бы место, население которого не особенно выросло со времен исследования Менкена. По крайней мере мы можем ввести такой критерий, исходя из того факта, что после 1940 года население Майами, этого кошмарного места, выросло со 172 тыс. до 343 тыс. человек, население Феникса – с 65 тыс. до 683 тыс., а население Сан-Диего – с 200 тыс. до 840 тыс. человек. Другим признаком классовой благонадежности и желанности может быть отсутствие площадок для боулинга. Упоминаю это потому, что Ричард Бойер и Дэвид Саваго в своем справочнике «Альманах рейтинга городов»[22] обнаружили, что перечисленные ниже городишки предлагают наилучший доступ к боулинговым дорожкам – и мы просто не можем не отметить, какие же удручающе жалкие это места:

• Биллингс, штат Монтана;

• Оуэнсборо, штат Кентукки;

• Мидлэнд, штат Техас;

• Пеория, штат Иллинойс;

• Дюбюк, штат Айова;

• Одесса, штат Техас;

• Александрия, штат Луизиана.

Как я только что показал, пожалуй, легче сказать, что делает место социально непривлекательным, нежели объяснить, что делает его желанным. Еще один способ оценить степень непривлекательности места – это измерить, насколько тесно оно ассоциируется с религиозным фундаментализмом. Акрон, штат Огайо (по всем прочим критериям – сущая свалка, иначе не скажешь) навеки прославился как родина евангелиста Рекса Эммануила Гумбарда, так же как Гринвилль в Южной Каролине известен тем, что здесь расположен Евангелический университет Боба Джонса, а Уитон, штат Иллинойс, ассоциируется с протестантским Уитонским колледжем, взрастившим великого Билли Грэма. Как калифорнийский Гарден-гроув – обиталище преподобного Роберта Шуллера, знаменитого своей механической улыбкой и Хрустальным собором. Может ли представитель высшего класса жить в Линчбурге, штат Вирджиния? Едва ли, поскольку отсюда транслируются радиопроповеди Джерри Фалуэлла, здесь стоит его церковь и именно здешний адрес указывается на добровольных пожертвованиях. Да, пожалуй, общий принцип таков: человек из высшего класса не может жить в месте, которое ассоциируется с религиозным пророчеством или чудом – как Мекка, Вифлеем, Фатима, Лурд или Солт-Лейк-Сити. Примечательно, что самые окультуренные места – Лондон, Париж, Антиб и даже Нью-Йорк – успешно проходят этот тест, хотя, если подходить с самой жесткой меркой, на Рим брошена тень. И все же он выше классом, чем, например, Иерусалим.

Одним из признаков желанности города является качество его лучшей газеты. Классовая уязвимость Вашингтона – несмотря на его претензии на высокий статус, со всеми его посольствами и проч. – бросается в глаза, стоит лишь открыть «The Washington Post», которая по воскресеньям одаривает читателей (высший слой пролов) не только гороскопом, но и подробным пересказом перипетий сюжета в актуальных мыльных операх, а также неизменной колонкой в духе «Спрашивали? Отвечаем!» с проникновенными советами от Энн Лэндерс. Аналогичным образом вы догадаетесь, что Индианополис не может похвастаться высокими классовыми связями, как только заметите: «Индианополис Стар» радует читателей не только всем перечисленным, но и подсказывает на первой полосе «Сегодняшнюю молитву». И Флорида (кроме разве что Палм-Бич), и Южная Калифорния (кроме разве что Пасадены) десятилетиями считаются социально безнадежными. И словно это всем известный факт, самые гнусные ночные клубы за границей, особенно в разудалых новых местечках вроде Западной Германии, радостно называют Флоридой. Причина, почему ни один цивилизованный человек не станет и помышлять поселиться в окрестностях Тампы, – в том, что в 1970-х годах тут красовалась вывеска, рекламирующая близлежащий Аполло-Бич: «Гай Ломбардо приглашает тебя в соседи». Похожим образом и пенсионеров соблазняют прикоснуться к волшебному ореолу их музыкального кумира, предлагая им покупать жилье в Лоуренс-Велк, Кантри-Клаб, Мобайл-Эстейтс в Эсконидо, Калифорния. В рубрике частных объявлений в недавнем выпуске пролетарской «National Enquirer» мелькнули четыре объявления, предлагавшие получить дутый университетский диплом, – и во всех четырех указан калифорнийский адрес. А иные события представляются просто совершенными образчиками классового поведения – достаточно вспомнить лишь несколько безупречно точных ходов: заброшенная «Королева Мэри» почила на свалке такого безмозглого места, как Лонг-Бич, штат Калифорния; в Санкт-Петербурге, штат Флорида, разместился музей Дали; штаб-квартира нефтяной корпорации STP расположена во флоридском же курортном Форт-Лодердейле.

На этом фоне встает вопрос: «И где же в этой стране могут обитать представители высших классов?». Прежде всего, конечно, в Нью-Йорке. Потом Чикаго. Сан-Франциско. Филадельфия. Балтимор. Бостон. Возможно, Кливленд. И в сельской глубинке Коннектикута, штата Нью-Йорк, Вирджинии, Северной Каролины, Пенсильвании и Массачусетса. Вот, пожалуй, и все. Нельзя сказать, что особенно хорошим тоном считается жить в Нью-Джерси (кроме разве что Бернардсвилля и, быть может, Принстона), но любое место в Нью-Джерси уж точно лучше калифорнийских Саннивейла, Сайпруса или Комптона; Кантона в Огайо; Рено в Неваде; Шайенна в Вайоминге; Альбукерке в Нью-Мехико; Коламбуса в Джорджии и ему подобных военных городков; или Пармы в Огайо – городишка в 100 тыс. жителей, где нет ни ежедневной газеты, ни автобусов, ни отеля – даже и карты города-то нет. Невозможно представить в этой роли и Эвергрин в Колорадо, ибо здесь родился Джон Хинкли, равно как и Даллас, ибо – наряду с кучей не менее веских причин – здесь жил Ли Харви Освальд. Говорят, знатоки в данной области считают Лас-Вегас «мировой столицей дешевки», и, полагаю, некоторое представление о вашей позиции в классовой иерархии – выше она или ниже – вы можете получить по той степени, в какой можете похвастаться слабостью осведомленности о его жизни. А как насчет Акапулько?

Впрочем, вернемся к классам. Средний класс легче распознать по его нешуточной серьезности и психической уязвимости, нежели по его средним доходам. Я знавал несколько очень богатых людей, которые упрямо цепляются за повадки среднего класса – то есть ужасаются при мысли, а что о них подумают, и одержимы желанием сделать все правильно, только бы избежать критики. Средний класс – та середина, где обеденные манеры становятся чертовски важны и где неизменные тюлевые занавески вуалируют занятия вроде игры «спрячь колбаску» (уж точно никто из среднего класса такого не произнесет – они скажут свое дурацкое «заниматься любовью»). Средний класс, всегда трепетно воспринимающий обиду, – главный рынок для всевозможных «ополаскивателей для рта», и если бы он вдруг сгинул, то вместе с ним рухнул бы и весь «дезодорантный» бизнес. Если врач-терапевт чаще принадлежит к высше-среднему классу, то дантисты с мрачной решимостью признают: да, они в середине; говорят, дантистов терзают ужасные статусные переживания, когда им доводится быть представленными «медикам», как они промеж собой любят называть терапевтов. (Сами терапевты называют себя «докторами» и обожают это делать прямо перед дантистами, а также перед профессорами университетов, мануальными терапевтами и прорицателями.)

«Статусная паника» – вот беда среднего класса, по определению Чарльза Райта Миллса, автора «Белых воротничков» (1951) и «Властвующей элиты» (1956)[23]. Отсюда и их тяга насобирать целый веер кредитных карт и подписаться на «The New Yorker», который, как им кажется, свидетельствует об их высше-среднем вкусе. Их приверженность этому журналу – или его колонке объявлений – хороший пример, иллюстрирующий тезис Миллса: средний класс склонен «заимствовать статус у вышестоящих». Рекламодатели в «The New Yorker» прекрасно это знают, и некоторые их якобы высше-средние жесты, адресованные среднему классу, уморительно забавны – вроде мелькнувшей недавно рекламы дорогих писчебумажных наборов с печатным приглашением. Обратите внимание на претенциозное британское написание второго слова в третьей строке[24]:

Высокочтимых Доктора и миссис Леонард Адам Вестман

Доктор и миссис Джеффри Логан Брэндон

почтут за честь пригласить

наилюбезнейше разделить с ними наслаждение

(здесь высшие классы могли бы написать «коктейлями» или, чтобы наверняка попасть в точку, – «напитками». Однако в данном случае «Доктор» и миссис Брэндон зазывают вас конкретно)

икрой и шампанским,

в пятницу, и т.д., и т.д.

Охотничий клуб «Долина»,

Стэмфорд, Коннектикут, и т.д

Остается подставить только точные названия напитков.

Если аудитория подобных наставлений некогда казалась крепчайшим образом привязанной к своему времени и месту, то сегодня она кажется классом, который в наибольшей степени оторвался от своих корней. Представители среднего класса не только сами покупают себе семейные реликвии, фамильное серебро и т.д. Они также чаще прочих перемещаются на дальние расстояния (как правило, в мало заманчивые местечки), а потом по команде закинувшей их туда корпорации сматывают удочки и отправляются куда-то еще. Это, например, геолог в нефтяной компании; программист; инженер в аэрокосмической отрасли; продавец, закрепленный за новым офисом продаж, его сопровождает «менеджер по маркетингу» (бывший продавец), приставленный приглядывать за ним. Эти люди и их семьи селятся в пригородах и новостройках. <Командующей> «армией и флотом», если использовать сравнение Уильяма Уайта-мл.[25], для них выступает корпорация, на которую они работают. Корпорации IBM и DuPont нанимают таких сотрудников после окончания теми второсортных колледжей и втолковывают им: либо они «члены команды», либо никто. Не допускается практически никаких поблажек, которые позволили бы показать носик индивидуальности или проявиться более мягким формам эксцентричности, и такие работники вскоре приучаются избегать любых идеологически окрашенных заявлений – особенно, как мы увидим, в меблировке своих гостиных. Страшась потерять работу, эти люди становятся пассивными, их человеческое достоинство подавлено, они воспринимают себя лишь как винтик в составе неизмеримо большей структуры. К тому же винтик, который легко заменить на другой. «Подготовка делает наших сотрудников взаимозаменяемыми», – сказал однажды один из руководителей IBM.

Неудивительно, что средний класс, которого почти всегда заставляют вот так чувствовать себя рабом, рвется к весомости и значительности, пусть иллюзорным. Один из признаков – их тяга к геральдическому самоутверждению («Этот изысканнейший сертификат с водяными знаками отобразит ваше фамильное древо»). Другой – их обычай ежегодно рассылать семейные информационные бюллетени с перечислением последних свершений на пути превращения в «профессионалов»:

Джону исполнилось 22, он учится на первом курсе стоматологического факультета в Университете Уэйна.

Кэролайн устроилась на хорошую должность – секретарь-референт в престижной фирме в Бойсе, штат Айдахо.

Иногда такие письма в самом деле пишут от всего сердца, с гордостью перечисляя все новые «аффилиации», собранные за минувший год: «В этом году Боб стал членом Младшей торговой палаты, присоединился к Североамериканской лиге коллекционеров крышек от пивных банок, а также к Совету выпускников Университета Эвансвилля и Юным республиканцам округа Вандебург». (Сравните с вебленовским: «Поскольку консервативность является характерным признаком более богатой, а следовательно, почтенной части общества, она приобрела известную украшающую и наделяющую почетом значимость»[26].) Переживая, как бы ее не сочли пустым ничтожеством, супруга господина из среднего класса тщательно наряжается, собираясь выйти в магазин. Инстинкт подсказывает ей то, что одна дама из среднего класса однажды сформулировала любопытному социологу: «Вы знаете, в универмаге ведь чувствуют класс, хорошо одетую леди обслуживают гораздо лучше».

«Человек, для которого единственным критерием при оценке других является полученный ими при рождении статус или же размер их богатства» – так типичный словарь определяет сноба, и искать снобов следует как раз в среднем классе. Чрезвычайно переживая по поводу собственного вкуса и пребывая в нерешительности, работает ли он на них или против них, представители среднего класса стремятся подавить свою природную склонность соскальзывать вниз и стараются держаться как обладатели денег, власти и вкуса. Стремление «поступать правильно», «сделать верно» превращается в одержимость, заставляя средний класс писать благодарственные записки после самых обычных ужинов, дарить излишне дорогие или правильные подарки и никогда не упоминать мест, которым не хватает классовой известности, – вроде Форта Смит, штат Арканзас. Читатели, коим довелось много путешествовать, не удивятся наблюдению Нила Маквуда, британского авторитета по вопросам снобизма: больше всего снобов родом из Бельгии – которую можно считать всемирной штаб-квартирой среднего класса.

Стремление принадлежать – и подтверждать эту принадлежность механическим актом покупки чего-либо – еще один признак среднего класса. Слова вроде «клуб» или «гильдия» (скажем, Клуб «Книга месяца» или Литературная гильдия) звучат мощным приглашением. Так что средний класс – самая что ни на есть притягательная мишень для рекламных объявлений от застройщиков вроде этого:

Рис. 4. Родовой герб работяги-прола Ваше место по праву в Парк-Форесте! Зайдите в наш город, и вы сразу почувствуете: Вам здесь рады. Вы – часть большой группы…

Чудаковатость, замкнутость, тяга к уединению – все это чуждо среднему классу, в противовес привычкам высших слоев, ценящих свой бархатный кокон, покойно укрывающий их от посторонних глаз. Среди представителей среднего класса бытует убежденность, что воздвигнуть забор или даже вырастить высокую изгородь – все равно что публично оскорбить окружающих. Принято и заскочить запросто к соседям или друзьям без предупреждающего звонка. Безмятежно невинным, совершенно открытым и прямодушным представителям среднего класса трудно вообразить, что кто-то может быть другим. Робким, скованным благоразумными условностями членам среднего класса не придет в голову предположить, что кто-то может совокупляться днем – это вместо вечера-то, как и положено занятым дисциплинированным работникам корпораций. Когда Уильям Уайт-мл. как-то раз прогуливался по одному пригороду, изучая его обитателей, наитипичнейшая представительница среднего класса обронила ему: «Позади нас улица далеко не такая дружелюбная. Они там стучатся в двери!».

Если женщины высоко ценят «дружелюбность», то мужчины дорожат наличием какого-нибудь пристойного занятия (обычно оно важнее денег), с ударением на слове пусть и редко имеющем осязаемые материальные проявления) «управляющий» (executive). (Вообще-то, важный классовый водораздел пролегает между теми, кто, услышав термин «управляющий», испытывает благоговение, и теми, кто в подобной же ситуации ощущает, как к горлу подкатывает тошнота.) Иметь дома автоответчик – простой способ поддерживать образ высоковостребованного профессионала, но вы и помыслить не сможете, чтобы, предлагая звонящему оставить сообщение после сигнала, автоответчик вдруг выдавал остроумный или неожиданный текст (например, чирикал бы по-французски, или крякал голосом Дональда Дака, или вдруг заговорил бы голосом Ричарда Никсона). Потому что средний класс боится. Как отмечает Чарльз Райт Миллс, «он всегда кому-то принадлежит – корпорации, правительству, армии…». Осторожности не может быть слишком много. Один «управляющий советник» доверительно поучал Стадcа Теркела: «И ваша супруга, и ваши дети должны вести себя подобающе. Вы должны соответствовать определенному типу работника. Всегда надо быть начеку». Джордж Оруэлл в романе «Глотнуть воздуха» (1939), говоря от лица своего героя из среднего класса, верно подмечает:

Все это хрень насчет страданий пролетариев. Я лично не особо их жалею. …Страдает работяга физически, зато оттрубил смену – и свободен. Но в каждом из здешних отсеков горемыка, который не бывает свободным никогда …лишь в коротких снах[27].

Поскольку по сути своей он продавец, представитель среднего класса и перенимает стиль продавца – лучится оптимизмом и верит в возможность самосовершенствования, стоит лишь загореться этой идеей. Мюзиклы вроде «Энни» и «Человек из Ламанчи» собирают полные залы именно потому, что дарят «продавцу» и его жене такие песни, как «Завтра» и «Невероятная мечта» – сулящие им на пути всяческие блага и чудеса. Наконец, последняя примета среднего класса, выдающая его социальную незащищенность, – это привычка смеяться своим же шуткам. Не будучи вполне уверенным в том, какой именно социальный эффект он производит и каким этот эффект должен быть для роли «продавца» – но явно что-то связанное с благожелательностью и оптимизмом, наш представитель среднего класса готов и сам для себя стать благодарной аудиторией. Порой, обронив, как ему кажется, глубокомысленное замечание на публике, такой «продавец» примется озираться, пытаясь понять, как отреагировали окружающие. И отчаянно надеется: только бы благосклонно.

Молодые представители среднего класса пытаются отделиться от старого ствола. Если вас интересует, кто же читает книжки Джона Моллоя, надеясь прорваться в высше-средний класс, заучив заветные формулы и правила, то вот вам ответ. Особенно часто их можно встретить в самолете: очередной корпоративный тренинг плюсуют к своему резюме, и скорей на следующий. Их сорочки безупречно белы, костюмы – вусмерть темны, галстуки вроде тех, что носят в похоронных бюро, а волосы подстрижены на манер 1950-х. Они рассуждают о «конечных итогах», а вместо «нет» любят говорить «ни в коем разе». Их шеи часто кажутся коротковатыми, а глаза слишком уж бегают, причем не столько сверху вниз, сколько слева направо. Они вступают во взрослую жизнь в статусе корпоративных стажеров, а после сорока пяти лет преданной службы покидают корпорацию, гадая, неужели это конец.

На этом мы оставим великий средний класс, к которому – если безмятежно довериться представлениям людей о собственном статусе – принадлежит почти 80% нашего населения. Спускаясь ниже, мы должны были бы перейти к низше-среднему классу. Но его больше нет – инфляция 1960-х и 1970-х разорила его и трансформировала в высше-пролетарский класс. В чем различие? Еще меньше свободы и самоуважения. Наш бывший низше-средний класс, новая верхушка работяг-пролетариев, сегодня возглавляет «народные массы» – и все равно в нем без труда узнаешь людей, которыми можно манипулировать. Они рабы всего, что может порабощать, – денежной политики, надувательской рекламы, повальных увлечений и массовых иллюзий, массовой же культуры и потребительского барахла. В 1940-х годах в этой стране еще был настоящий низше-средний класс. Хорошее среднее образование и тяга «копить», «планировать» помогали ему удерживать свои позиции – пусть и не слишком прочные, – не сползая в рабочий класс. В то время, пишет Миллс,

маленьких людей становилось все меньше, и на короткое время – пока они оставались теми немногими, у кого за плечами было полное школьное образование – они были защищены от острых углов прогрессирующего капитализма. Они могли тешить себя иллюзиями о своих особых талантах и об общей благонадежности системы. Однако по мере того, как их численность возрастала, все более они превращались в обычных наемных работников.

Результатом стало их социальное разложение. Эти бывшие «белые воротнички» низшего звена сегодня выполняют роль просто рабочих машин, и жены, как правило, работают наравне с мужьями.

По тому, какого рода работу они выполняют и какие беспокойства одолевают их в результате этой работы, пролов можно разделить на три слоя. К верхнему слою относятся квалифицированные рабочие, мастера – например, типографщики. В среднем слое операторы – как, скажем, водитель автобуса Ральф Крамден[28]. В нижнем слое неквалифицированные рабочие – например, портовые грузчики. Пролетарии, принадлежащие к верхнему слою, страшатся потерять свой статус – полностью или хотя бы частично: ведь вы так горды, что стали старшим плотником, и хотите, чтобы весь мир четко понимал разницу между вами и простым рабочим. Пролетарии из среднего слоя больше всего боятся потерять работу. Нижний же слой терзаем страхом так и не научиться зарабатывать достаточно или же не суметь обрести свободу, которая позволяет делать то, что хочется.

Тип труда, каким заняты «пролетарии высшего разряда» – например, ассенизатор в большом городе, – недвусмысленно нашептывает им: «вы настоящие профессионалы». Один почтальон так описывал Стадсу Теркелу, почему он любит свою работу: «Они всегда говорят: Вон идет почтальон… Я чувствую, это одна из самых уважаемых профессий во всей стране». Женщины этого слоя, работающие сиделками, никогда не устают рассказывать о своем профессионализме; так же держатся и их дочери, становясь стюардессами (одна из самых популярных профессий среди представителей высшего слоя пролетариата). Или взять армию: хотя офицеры – поскольку они трепещут перед старшим по званию – наверное, в большей степени относятся к среднему классу, чем к высшему слою пролетариата, незаметно спускаются по иерархической лесенке вниз – тем ниже, чем более активно они настаивают на своем «профессионализме» (а после поражения во Вьетнаме и возникшего вслед за тем беспокойства относительно их социального положения эта настойчивость стала скорее механической). Супруга военного говорит: «Рассуждая о профессионалах, некоторые любят приводить в пример врачей, юристов и т.д. Да все офицеры – профессионалы». И следом примечательный сбой логики: «Ну кто ж может быть более профессионален, чем мужчина, который всю жизнь посвятил защите своей страны?».

Одним из способов определить, принадлежит ли человек к среднему классу или же к высшему слою пролетариата, – это испытать принцип: чем больше отличается рабочая одежда человека от его повседневной одежды, тем ниже он стоит на социальной лестнице. Подумайте при этом не только о чернорабочих или «синих воротничках» вообще, а о швейцарах и посыльных, фермерах, кондукторах, машинистах, пожарных. Один из них однажды посетовал: «Хотел бы я быть юристом. Черт, нет, лучше доктором. Но я бы не смог, тут мозги надо иметь».

Однако представители высшего слоя пролетариев очень даже мозговиты или, по крайней мере, прозорливы. Поскольку частенько за их работой никто пристально не наблюдает, они испытывают гордость и убеждены в своей автономности – поглядывая свысока на тех, кто не сумел так успешно продвинуться. Их в самом деле можно назвать «аристократией синих воротничков», как это предложил социолог Э. ЛеМастерс в одноименной книге[29]; их презрение к среднему классу сродни презрению аристократов, взирающих на него с другого конца. Один пролетарий так говорил: «Если мой мальчик хочет носить этот проклятый галстук всю свою жизнь и кланяться какой-нибудь шишке-начальнику, это его право. Но, клянусь богом, у него должно быть и право честно зарабатывать на жизнь своими руками, если он того пожелает». Как и прочие аристократы, пишет ЛеМастерс, аристократы от пролетариев «достигли вершины своего социального мира, им нет нужды тратить время и силы на “социальные восхождения”». Они аристократичны и в других своих проявлениях – таких как страсть к азартным играм или охоте на оленя. Оленьи рога, украшающие их обиталище, делают его похожим на охотничьи сторожки шотландских пэров. По наблюдению Ортеги-и-Гассета, принадлежащий к высшему слою пролетарий похож на аристократа еще и «своей склонностью превращать спорт и охоту в главное занятие всей жизни», а также не слишком романтическим отношением к дамам.

Поскольку их не мучают тревоги относительно выбора правильных статусных символов, эти люди могут держаться на удивление расслабленно и уверенно. Они могут говорить, делать, надевать и носить практически все, что захотят, не испытывая при этом уколов совести; подобный стыд – удел среднего класса, счастливцев, стоящих в иерархии ступенькой выше, стыд – большей частью чувство буржуазное. Как отмечает Джилли Купер, пророком среднего класса надо считать Джона Кальвина, а пророком пролетариата – Карла Маркса (хотя большинство представителей среднего класса и пролетариата об этом и не догадываются).

Есть определенные более или менее безошибочные признаки, по которым можно узнать высший слой пролетариата. Именно они в банках становятся членами клубов Рождества или Хануки и именно они покупают крупные предметы в рассрочку. С большой вероятностью они потратят деньги на суперсложный цветной телевизор, стереосистему или мудреный холодильник – тогда как средний класс предпочтет инвестировать в мебель «хорошего качества», которую можно демонстрировать в гостиной и столовой. В поездках на автомобиле аристократические пролы будут ехать впереди, а жен посадят сзади. (В среднем классе одна супружеская чета поедет впереди, другая – сзади. А в высше-среднем пары скорее всего разобьются, и спереди и сзади окажутся мужчина из одной пары, а женщина из другой.) Аристократического духа пролы приезжают на светские мероприятия точно вовремя, задержка минут на двадцать будет выдавать более высокий социальный статус. Если вы сидите в баре и хотите примерно оценить, к какому классу принадлежит тот или иной человек, сделайте так, чтобы ему, под любым предлогом, пришлось показать свой бумажник. У «аристопрола» бумажник всегда пухлый, и не только от фотокарточек жены, детей и внуков, которые владелец бумажника извлекает в минуту сентиментальности и демонстрирует миру, но и от разнообразных дорогих сердцу памятных бумажек вроде корешков билетов с важных спортивных матчей, писем или каких-нибудь документов, которые могут потребоваться, чтобы что-то «доказать». Настоящий бумажник пролетария-аристократа будет перехвачен широкой резинкой.

Все пролетарии питают большое уважение к рекламе и названиям торговых марок. Небрежно обронив в разговоре какое-нибудь из этих названий, вы без труда прослывете модным интеллектуальным щеголем, успех рекламируемых товаров отбросит тень успеха и на вас. Потягивать в жаркий день кока-колу из банки с ярко напечатанным названием напитка – это вовсе не просто пить кока-колу; это статусный спектакль, участие в котором видится как нечто желанное не только сидящими ступенькой выше – собственно в компании «Кока-кола», но и вашими соседями, которые сразу видят, что вы заняты чем-то истинно американским и невероятно прекрасным. Джон Брукс подметил, что авторы граффити, расписывающие вагоны в нью-йоркском метро, как правило, оставляют свои надписи буквально повсюду – но избегают рекламных объявлений, «словно реклама – тот единственный срез общества, который всем писателям должно уважать». <Еврейская мамочка> Софи Портной, героиня романа Филиппа Рота, балансирует где-то между средним классом и высшим слоем пролетариата. Ее привычка яростно нахваливать себя сближает ее со средним классом, а благоговение перед рекламируемыми именами и детальное знание цен – явно пролетарского происхождения. «Только я отношусь к ней хорошо, больше никто, – говорит она сыну, когда они обсуждают темнокожую уборщицу. – Только я даю ей целую банку тунца на обед, и не какую-то там дешевую не пойми чего, а настоящую “Морскую курицу”, Алекс… Две банки по сорок девять!» Марка продуктов питания «True Story» («Правдивая история»), рассчитанная на «жен синих воротничков», заверяет своих рекламодателей (и, нет сомнений, заверяет совершенно справедливо), что «это самая лояльная бренду группа». Если вы принадлежите высшему слою пролетариата, вы, точно марионетка, будете двигаться так, как решит за вас какое-нибудь рекламное товарищество. На юго-западе (наверное, все мы заимствуем повадки этого региона, когда хотим избежать «элитизма») популярным развлечением для семьи пролетария-аристократа будет отправиться на автомойку и по дороге домой заскочить в сетевой фаст-фуд. Или же выбраться на ледовое шоу с названием вроде «Багз Банни[30] в космосе».

Представители высшего слоя пролетариев милы и вежливы. Это ниже, в среднем и низшем слое пролетариата можно встретить черты, которые кому-то покажутся оскорбительно беспардонными. Здесь, ступенькой ниже, люди испытывают горечь разочарования по поводу своей работы – где их жестко контролируют, обращаются с ними, как с детьми неразумными. «Тут как в армии, – говорит рабочий конвейера на заводе по сборке автомобилей. – Нет, даже хуже… Скоро пропуск в туалет будут требовать». Эндрю Левисон, автор книги «Рабочее большинство»[31], предлагает читателю вообразить, каково это – быть под постоянным взглядом бригадира-надзирателя: «у этого персонажа нет аналогов в среднем классе. Конечно, профессионалы, получающие на работе жалованье, часто формально подчинены кому-то более старшему по должности, однако невозможно представить, чтобы у профессора или руководящего администратора кто-то требовал принести справку от врача, если они пропустят день на работе, или же чтобы им приходилось кому-то рассказывать, сколько раз во время рабочего дня они ходят в туалет». Представители среднего и низшего слоя пролетариата ведут себя так, потому что в «принудительном использовании человеком человека», которое с таким осуждением описал Веблен, они играют роль жертвы. (Навязывать подобное принуждение, вместо того чтобы ощущать его на своей шкуре, – прерогатива более удачливых: менеджеров, учителей, писателей, журналистов, священников, режиссеров.)

Степень поднадзорности, наверное, подчас куда больше говорит о статусной позиции человека, чем его отдельно взятый доход, – и это заставляет предположить, что вся классовая система есть скорее признание ценности свободы, нежели утверждение ценности примитивной наличности. Степень, в какой ваш труд контролирует кто-то вышестоящий, более точно поможет определить вашу классовую принадлежность, чем количество денег, которое вы приносите домой с работы. Вот почему, скажем, школьный учитель в иерархии оказывается «ниже» университетского «полного» профессора. Учитель должен еженедельно обсуждать планы уроков с директором школы, передавать их далее руководству школьного округа или еще какому-нибудь «координатору учебной программы», подтверждая тем самым свое подчиненное положение. Профессор же, напротив, ни перед кем не отчитывается и потому стоит на более высокой ступени в социальной иерархии, хотя учитель может быть и умнее, и богаче, и лучше воспитан. (Именно в государственных школах, на почте и в полиции приняты такие понятия, как методист, контролер, инспектор – исследователю пролетариата достаточно одного этого.) Человек принадлежит к среднему или низшему слою пролетариата, если его подчиненное положение постоянно подчеркивается. Профессиональный статус в значительной степени зависит от того, насколько отдалены возможные последствия допущенных ошибок или неудачных решений: в лучшем случае они не видны вовсе, в худшем – тут же выносятся на суд старшего по званию и, следовательно, мгновенно влекут за собой порицание для исполнителя.

Подвергаясь на работе постоянному унижению, низшие слои пролетариата морально страдают от состояния подавленности. «Большинство из нас выполняют работу, которая слишком мала для нашей души», – говорит одна работница. В Сен-Луисе таксист высказывался в поддержку вьетнамской войны: «Мы же не можем быть таким жалостливым, беспомощным великаном. Мы должны всем показать, что мы тут номер один, мы самые главные». «И вы тоже – номер один?» – спросил его Стадс Теркел. Последовала пауза. И затем ответ: «А я – номер никто». Мы видим тут склонность работяг выражать свое разочарование классовым устройством в упрощенной самоподаче; впрочем, изучающим пролетариат полезно прислушаться к наблюдению британского критика Ричарда Хоггарта: «Не бывает простых людей. “Обычный” – тоже сложный». С ним наверняка согласился бы и Роберт Блай, написавший стихотворение «Пойдем со мной»:

Пойдем со мной туда, где так долго звучало отчаянье —

К колесам, содранным с «шевроле» и воющим

от бесконечного одиночества,

Брошенным на спину в грязь и золу, будто голая пьянь,

Они покатятся ночью с холма и наконец затихнут на дне пруда.

Изрезанные камеры на обочине автострады

Подобны черным корявым телам, что тужились, лопнули

И были оставлены.

Курчавые стальные обрезки, разметанные по гаражной скамейке,

Иные еще теплы и тверды, если сжать их ладонью,

Но они сдались и во всем винят правительство.

Или дороги Южной Дакоты, по которым мы бредем в темноте…

«Щелчок» – вся их жизнь происходит по «щелчку», говорят пролетарии из среднего и низшего слоев, отступая и замыкаясь в домашних делах: что-то смастерить или отремонтировать дома, помыть и отполировать автомобиль; поиграть в покер; отправиться на рыбалку, охоту, в поход; посмотреть по телевизору спортивный канал или какой-нибудь вестерн, воображая себя нападающим или героем; навестить родственников (кстати, высше-средний и высший классы, наоборот, избегают родственников и предпочитают гостить у друзей); а в субботу или воскресенье устроить семейный шопинг в ближайшем супермаркете.

В самом низу рабочего класса – слой, который легко узнать по его величайшей неуверенности в своих трудовых перспективах. В этот слой попадут нелегальные иммигранты вроде мексиканских сборщиков фруктов. Социальная изоляция здесь является нормой, и слова Хоггарта о низшем слое рабочего класса в Великобритании справедливы и для других стран: «В социальном смысле… каждый день и каждая неделя протекает почти без всякого плана. Нет ни записной книжки с планами, ни календаря с напоминаниями, писем почти не пишут и не получают». Царят отдаленность и изоляция, как в Аппалачских равнинах, и тут, в самом низу социальной лестницы, мы встречаем людей, которые, не имея никакой специальной подготовки и не умея ничего делать, просто от тупого отчаяния спешат вступить в армию.

И все же они в положении лучшем, чем нищие, – эти никогда не имели даже сезонной работы и живут целиком на социальное пособие. Они отличаются от низшего «незримого» класса не столько таким уж ощутимо более высоким уровнем жизни, сколько тем, что они более заметны – «бродяги-алкаши с Бауэри»[32], побирушки, тронувшиеся умом ораторы, вещающие в скверах и на перекрестках о своих хворях и несчастьях и потягивающие спиртное из бумажных пакетиков, – потребность в признании заставляет всех этих людей «выступать» перед уличной аудиторией. В крайней точке, когда способность подчиняться закону и моральный упадок достигают предела, мы наконец увидим низший «незримый» класс: дни напролет он мается у дверей социальной службы или изобретает способ законным образом угодить в какую угодно инстанцию – благотворительную или исправительную, не особенно важно.

Такие вот у нас классы. Часто их представляют в виде этакого амфитеатра, спускающегося стройными рядами и так бегущего вдоль бесконечной улицы. На каждом – маркировка вроде афиши, и во весь фронт он оклеен пояснительными плакатиками. В каждом – от самых зажиточных до самых бесприютных – непрерывно разыгрывается спектакль о самоуважении. Но самое странное – что тут нет переходов с одной сцены на другую, нельзя шагнуть ступенью выше. И вот что важнее всего: ни на одной из сцен нет такого человека, сколь бы он ни был сановит, который большую часть времени не трясся бы от страха всеми своими поджилками, до смерти боясь запнуться, перепутать слова, выйти не в том костюме или еще как-нибудь оконфузиться. Если вам попадется американец, который искренне ощущает полнейшую классовую безмятежность, сделайте из него чучело и выставьте на всеобщее обозрение. Это редчайший экземпляр.

Глава 3

Внешность имеет значение

Каким образом, при известной наблюдательности, вы, как правило, способны моментально определить, к какому классу принадлежит человек? На какие кастовые признаки вы обращаете внимание?

Привлекательная внешность, конечно, встречается во всех классах относительно равномерно, но зачастую все-таки становится отличительной чертой высшего класса. Причина – в благоразумном естественном отборе, как отмечает Джилли Купер: если представитель высшего класса и вступает в брак с кем-то из более низших слоев, как правило, это будет писаный красавец или красавица. Она делает вывод: «В целом, привлекательные люди, вступая в брак, часто повышают свой статус, а неуверенные в себе и внешне отталкивающие – понижают». Важный классовый индикатор – улыбка, а точнее, ее умеренность. На улице вы без труда заметите, что дамы пролетарских слоев улыбаются и чаще, и шире, чем их товарки из средних и высших слоев. Во-первых, им нравится хвастаться своими прелестными зубными протезами, а во-вторых, они живут в культуре, где принято желать «хорошего дня!», и стараются большую часть дня профилактически излучать оптимизм. Кстати, о протезах: недавно мне довелось стать свидетелем удивительного представления – один работяга ухитрился приспустить протез с верхних зубов и почти на дюйм вытолкнуть языком желто-розовую конструкцию изо рта прямо на глазах у публики. Захотелось ему внезапно ее «проветрить». Невозможно представить, чтобы что-то подобное проделал представитель среднего или высше-среднего класса; а вот кто-то из высшего класса – запросто, ведь общественное мнение высшему классу до лампочки.

Еще более верный признак класса – рост человека, особенно в Англии; здесь редко встретишь низкорослых и коренастых благородных дам и джентльменов. Независимо от роста, заметно выступающая задница выдаст низкое происхождение, так же как и очень короткая шея. Отсутствие шеи особенно примечательно у Лоренса Велка или музыкантов в жанре «кантри-энд-вестерн», таких как Джонни Кэш и др. Если вы скептически относитесь к идее увязать внешность с признаками, говорящими о классовой принадлежности человека, попробуйте мысленно поставить в пары известных личностей: пусть это будут Рой Экафф и Аверелл Гарриман[33], мэр Чикаго Ричард Дейли и президент Джордж Буш. Или, раз уж на то пошло, Минни Перл и Джеки Онассис.

Поскольку 62 процента американцев страдают лишним весом, самый простой и дешевый способ выделиться – быть стройным. Этой цели, как правило, придерживаются все четыре высших слоя, хотя среднему классу труднее других: из-за преимущественно сидячей работы приходится скрепя сердце оторвать себя от картошки. Нищие и представители незримого низшего класса обычно тоже не могут похвастаться пышными формами, однако редко это результат их осознанного выбора. А вот три слоя пролетариата полнеют без зазрения совести: во-первых, благодаря фастфуду и пиву, а во-вторых – страх соскользнуть со своей ступеньки ведет к нервному перееданию, особенно среди высшего слоя пролетариев. В целом пролетарии могут обосновать потребление жиров – дескать, это свидетельство стабильной зарплаты и возможности часто питаться вне дома; если мы верим, что они подчиняются гипнозу телевизионной рекламы Макдональдса, то они вполне охотно выбираются «позавтракать где-нибудь».

Рис. 5. «Ваш вес – вот настоящая реклама вашего социального положения»

В недавнем выпуске одного журнала опубликована реклама книги с рецептами различных диет – задуманной как попытка разбить ошибочные убеждения пролетариев о весе; с довольно неуклюжей прямолинейностью книга заявляет: «все это чушь». Среди вульгарных заблуждений упоминается и такое: «Лишний вес одинаково распределен по всем социальным классам». В рекламе далее разъясняется:

Ваш вес – вот настоящая реклама вашего социального положения. Сто лет назад корпулентность считалась свидетельством успеха. Сегодня это не так. Сегодня это ярлык низшей прослойки среднего класса – ожирение встречается здесь в четыре раза чаще, чем в высше-среднем и среднем классах.

И не только в четыре раза чаще. Но еще и в четыре раза заметнее, поскольку хвастаться лишним весом – безусловно, признак принадлежности к пролетариату, словно похваляющийся намерен нанести максимальную эстетическую травму высшим классам и тем самым в каком-то смысле расквитаться с ними. Джонатан Рабан, наблюдая за гостями ярмарки в Миннесоте, имел удовольствие созерцать спектакль, заставляющий предположить, что лишний вес – это выверенная, алчно преследуемая, осознанная цель:

Эти фермерские семьи… они же потомки голодных иммигрантов из Германии и Скандинавии. …Поколение за поколением их семьи ели и ели, постепенно превращаясь в американцев. И теперь у них у всех одинаковая фигура: широкий низ, животик Будды, некоторая бесшейная смычка между индюшачьим двойным подбородком и кашалотоподобным торсом. Женщины насилу втиснулись в розовые эластичные брючные костюмы; мужчины выпирают из всех швов, пуговицы на их клетчатых рубашках и синтетических брюках вот-вот отлетят с треском.

А чтобы их наверняка заметили, продолжает Рабан, многие мужчины носят кепки, намереваясь убедить нас – вопреки вековой мудрости, – что «счастье – это внуки». Рабана настолько поразило распространение ожирения по территории США, что он предложил даже нарисовать карту ожирения – на ней будет ясно видно: самые полные граждане концентрируются в областях, где иммиграция самая молодая и «воспоминания предков о голоде – самые свежие». И наоборот, «штаты… чье население сложилось большей частью до 1776 года, покажут меньше жителей, страдающих ожирением. Обхват талии в среднем будет увеличиваться с востока на запад и с юга на север. Жировая столица США разместится где-то в треугольнике Миннесота – Айова – Дакота».

Нет нужды заново проходить весь путь вслед за Рабаном, чтобы понять: элиту этой страны отличает определенный внешний вид. К примеру, женщина должна быть стройна, а ее прическа – напоминать о моде 18–20-летней давности. (Самые стильные женщины всю жизнь причесывают волосы на тот же манер, что привыкли в студенческие времена.) Они носят превосходно сидящие платья и дорогие, но всегда внешне сдержанные туфли и сумочки, очень мало драгоценностей. Они носят шейные платки – и это вернейший признак класса, ибо вещь это совершенно бесполезная, служащая исключительно для обозначения классовой принадлежности. Мужчины тоже должны быть стройны. Никаких драгоценностей. Никаких портсигаров. Волосы средней длины, ни в коем случае не обесцвечивать и не окрашивать – это допустимо только в среднем классе и высшем слое пролетариев, что подтверждает пример президента Рейгана. И уж точно никаких париков и шиньонов – это удел пролетариев. (Пролетарии высшего и среднего слоя называют их париком или покрывальцем; а вот сказать про них «нашлепка» могут только пролетарии низшего слоя.) Элитная внешность – и женщин, и мужчин – достигается путем отрицания: отрицания сиюминутной массовой моды, отрицания вычурного, отрицания избыточного. Отсюда – и отрицание элитой лишнего жира. Майкл Корда в книге «Успех!» объясняет это кратко: «Стройность вознаграждается».

Впрочем, отрицание элитой чрезмерности ни в коем случае не означает «минималистского» выбора в одежде. Скорее, речь идет об обязательном «наслоении» (layering). Как отмечает Элисон Лури в книге «Язык одежды»[34], «обычно принцип таков: чем больше на человеке одежды, тем выше его статус». И далее уточняет: «Недавняя мода на манеру одеваться “слоями”, возможно, связана, как иногда утверждают, с сохранением дефицитной энергии; однако это также изящный способ продемонстрировать обширный гардероб».

Женщина из высше-среднего класса почти наверняка будет появляться на публике в юбке из серой шерсти, «шотландки» или ткани цвета хаки; темно-синем кардигане, возможно, с узором «косы» ; белой блузке с круглым воротничком а ля Питер Пэн; узких брючках с туфлями на плоской подошве; и волосами, перехваченными крупной заколкой. Ближе к зиме она наденет голубой блейзер или, для деловых выходов, серый шерстяной костюм. Но общая цветовая гамма будет тяготеть к настоящему морскому синему. Конечно, будет много слоев и тенденция выглядеть сдержанно. Обязательным аксессуаром станет футляр для очков, украшенный домашней вышивкой (и это важное классовое отличие: ручная вышивка означает часы безмятежного досуга – пролетарии не могут себе такого позволить). Если женщина много вяжет для семьи и друзей, с большой вероятностью она принадлежит к высше-среднему классу. Если, довязав свитер, она вышивает крошечный ярлычок со словами

«Ручная работа. Гертруда Уиллис»,

то она принадлежит к среднему классу. Если же на ярлычке будет сказано

«Создано Гертрудой Уиллис»,

то она представляет высший слой пролетариата.

Главный цвет высше-среднего класса – морской темно-синий; аналогичным цветом пролетариев можно считать сочно-бордовый, и его регулярно поносит Барбара Блайес, советник по гардеробу Департамента труда и торговли, а также ЦРУ и Управления по контролю за пищевыми продуктами и лекарствами. Ей платят 400 долларов в день за то, чтобы она выкорчевывала пролетарские гардеробные привычки в правительственных департаментах. Она изо всех сил старается, чтобы женщины, насколько это возможно, выглядели как мужчины, в темно-синих или серых строгих классических, но дамских костюмах. Никаких брючных костюмов, тем более бордовых, тем более из бордового полиэстера, – это просто вопиющее падение, классический пролетарский наряд. И еще один любимый «прикид» пролетарских дам: если полные обожают накладывать себя ложками в тугие костюмы, то стройные обожают сочетание «дизайнерские джинсы плюс “шпильки”». Те, кто только недавно перебрался в пригороды и еще не усвоил преппистиль высше-среднего класса, частенько выдают себя таким образом.

Бордовый костюм из полиэстера нарушает сразу два принципа, определяющих построение гардероба высших классов: принцип цвета и принцип использования натуральных материалов. Бог с ним, с морским темно-синим, цвета высших классов должны быть приглушенными, пастельными (и чем выше класс, тем бледнее цвет), а материалы должны в прошлом хоть в какой-то степени быть продуктом жизнедеятельности живой природы (и чем выше класс, тем больше эта степень). Данное означает шерсть, кожу, шелк, хлопок и мех. Точка. Все синтетическое волокно – признак пролетариата: отчасти потому, что оно дешевле натуральных тканей, отчасти – потому что его нельзя выдать за старомодное, и отчасти – потому что они все одинаковые, а значит скучные – в акриловом свитере у вас нет шансов нащупать в пряже кусочек соломинки или овечьих экскрементов. Веблен пришел к этой же мысли в 1899 году, когда писал о массовых товарах в целом: «Повседневные товары, рожденные конвейером, часто вызывают восхищение; простой, не слишком изысканного воспитания народ радуется именно их избыточному совершенству и не слишком задумывается о тонкостях элегантного потребления». (Принцип использования материалов органического происхождения справедлив и для кухонной обстановки и утвари: дерево означает более высокий класс, чем кухни «Формика», а льняная скатерть – классом «выше» клеенки.) Для поддержания статуса истинного высше-среднего класса полный отказ от искусственных волокон настолько важен, что глаз элиты, как обещает «The Official Preppy Handbook» («Официальный справочник по стилю преппи»), приучается выявлять даже малую толику полиэстера – этой прискорбной отметины среднего класса – в рубашке «оксфорд». Эта же бесценная книга безудержно восхваляет юную Кэролайн Кеннеди – «в технических моментах соблюдающую стиль преппи строже самой мамушки» – ибо «за четыре года, проведенных ею в Гарварде, ни единая искусственная прядка не осмелилась коснуться ее тела». Странным образом очень американским, очень характерным для конца двадцатого века – иными словами, очень пролетарским – кажется то, что в магазинах нам предлагают банные полотенца (а единственная их задача – впитывать влагу, впитывать ее хлопковыми волокнами, то есть единственными волокнами в их составе, специально для того предназначенными!), в ткань которых изощренно, вопреки здравому смыслу, подмешано 12 процентов синтетического лавсана, затрудняющего впитывание влаги.

Но никто не решается высказать эти крамольные мысли вслух, рискуя получить нагоняй от мистера Фишера А. Раймса, директора по общественным связям Ассоциации производителей искусственных волокон, штаб-квартира которой расположена в Вашингтоне и которая настолько влиятельна, что может убедить армию и флот добавить максимум искусственных волокон не только в полотенца, но заодно и в мочалки и тряпки для пола. Мистер Раймс всякий раз решительно пресекает клеветнические измышления – вот, например, давеча направил в «The New York Times» письмо в защиту полиэстера, опровергая суровую критику эксперта в области моды, выступившего на страницах газеты ранее. «Полиэстер, – пишет он, – выпускается во множестве вариантов, включая и самые роскошные. Это самый распространенный сегодня материал в индустрии моды». (И именно это-то с ним и не так, если, конечно, смотреть на проблему с точки зрения классового анализа.)

Итак, один признак, позволяющий предположить близость человека к пролетарским слоям, – это цвет одежды и наличие полиэстера в ее составе. Еще один признак – надписи на одежде, ее «прочитываемость» (legibility). Элисон Лури предложила полезный термин «говорящая одежда» (legible clothing) для обозначения футболок и бейсболок с различными надписями – которые, по замыслу тех, кто их носит, должны прочитываться и вызывать восхищение. Надпись может быть простой – как Budweiser или Heineken’s, а может быть сложной или, нередко, двусмысленной – как на молодежной женской футболке: «Лучшее – внутри». Когда пролетарии собираются вместе, желая отдохнуть и повеселиться, редко они выбирают для того одежду без начертанных на ней слов. По мере перехода к более высоким социальным слоям и активации принципа сдержанности слова постепенно исчезают и к среднему и высше-среднему классам заменяются неброскими логотипами – как, например, крокодильчик фирмы Lacoste. Шагая вверх по социальной лестнице, вы постепенно будете оставлять позади явные обозначения торговых марок, и когда вокруг их не останется вовсе, не сомневайтесь: вы ступили на территорию высшего класса. Причина та же: как футболка с надписью «Кока-кола – это вещь!» выдает пролетарскую натуру ее обладателя, так и галстук с ярлыком Countess Mara – вульгарен и допустим только в среднем классе.

Пролетарии ощущают психологическую потребность носить одежду с говорящими надписями, и причины этой потребности скорее трогательны, а вовсе не смешны. Надевая что-нибудь с надписью «Sports illustrated», или «Gatorade», или «Lester Lanin»[35], работяга ассоциирует себя с компанией, предприятием, проектом, который признан успешным, и через надпись на одежде частичка этого успеха приподнимает и того, кто в нее облачен. Именно поэтому каждый год, в мае, на автодроме «Индианаполис Мотор Спидвей» вы видите взрослых мужиков, горделиво разгуливающих в дурацких кепках с надписями «Goodyear» или «Valvoline»[36].

Рис. 6. Говорящая одежда: средний класс (слева) и пролетарий (справа)

Четко выписанное название фирмы обладает сегодня поистине тотемической властью прочерчивать различительные линии между теми, кто выбирает говорящую одежду. Натягивая говорящие шмотки, человек растворяет свою частную идентичность в чужом коммерческом успехе, утверждая свою значимость словно с чистого листа и, пусть на какое-то время, становясь кем-то. За 27 долларов вы можете оформить доставку в почтовое отделение города Холидей, штат Флорида, и получить сине-бело-рыжую нейлоновую куртку с большой надписью спереди: «Union 76»[37]. Есть женские и детские размеры. Самое оно для пикника. И такая потребность есть отнюдь не только у пролетариев. Посмотрите на футболки или холщовые хозяйственно-универсальные сумки с отпечатанной на них эмблемкой «Нью-Йоркского книжного обозрения» – оно ведь недвусмысленно говорит: «Я читаю сложные книги» ; или же с портретами Моцарта, Гайдна или Бетховена – которые сигнализируют: «Я – человек культурный». Позолоченные пуговицы с логотипом университета на блейзере, столь дорогие среднему классу, точно так же помечают своего владельца громкими брендами – скажем, Университет Индианы или Университет штата Луизиана.

Если человек носит одежду совсем уж новую или совсем уж безупречно вычищенную и выглаженную, это тоже позволяет предположить, что его социальные обстоятельства не вполне устойчивы. Представители высшего и высше-среднего классов любят щеголять в одежде поношенной, словно хвастаясь тем, сколько традиционных условностей, обычно ассоциируемых с достоинством, они спокойно могут отбросить, – то же объясняет и их тягу надевать мокасины на босу ногу, безмятежно пренебрегая носками. Дуглас Сатерленд в книге «Английские джентльмены»[38] точно описывает принцип выбора поношенной одежды. «Джентльмены, – пишет он, – могут носить свои костюмы, пока нити не начнут просвечивать, однако делают они это с изрядным пижонством, и самому невзыскательному наблюдателю при этом ясно, что костюм в свое время был пошит весьма и весьма хорошим портным». И напротив, средний класс и пролетарии придают большое значение новой одежде – с максимальным содержанием полиэстера, конечно же. А вот вопрос чистоты одежды с точки зрения классового анализа, пожалуй, не так прост, как это представляется Элисон Лури. Она полагает, что чистота есть «признак статуса, ибо поддержание чистоты и аккуратности требует времени и денег». Однако усилия, какие человек прилагает к тому, чтобы предстать перед публикой безупречно чистым и аккуратным, заставляют предположить, что он опасается поскользнуться на статусной лестнице и чрезвычайно озабочен тем, что о нем будут думать – и то и другое, как мы помним, свидетельствует о невысоком социальном положении. Безупречный воротничок сорочки, идеально завязанный галстук, одержимость услугами химчистки – все это удел никчемного обывателя. Или же – двуличного ханжи, желающего казаться лучше, чем он есть. Хороший пример – злоупотребление галстуком-бабочкой. Аккуратно завязанная, расположенная точно по центру, ни на градус не отклоняющаяся от горизонтальной оси бабочка говорит: она красуется на сорочке среднего класса. Если же бабочка надета слегка набекрень, словно рукой небрежной или неопытной, – то это сорочка высше-среднего класса или даже, если видна рука совсем уж бесхитростно неумелая, – высшего. А самое страшное – выглядеть аккуратно подтянутым, когда ожидается мешковатая небрежность, или быть чистым, когда требуется предстать по уши в грязи. Аналогию тут можно провести с автомобилем: если он натерт и отполирован до блеска, почти наверняка можно сказать, что он принадлежит пролетарию. Представители более высоких классов могут себе позволить разъезжать на замызганных автомобилях. Точно так же, шагая по улице, высшие классы затолкают свои деловые бумаги в хлипкие, обтрепанные, покрытые застарелыми пятнами папки красновато-коричневого картона, но никак не в нарядные кейсы, обильно украшенные кожаными и медными вставками, выдающими унылую стигму среднего класса.

Описанный принцип «избегать чрезмерной аккуратности» критически важен в мужской одежде. Излишняя тщательность означает принадлежность к низшим слоям – к среднему классу или пролетариям. «Мой дорогой мальчик, ты почти слишком хорошо одет, чтобы выглядеть джентльменом», – пишет Нил Маквуд, автор книги «Пэры и баронеты дома и на людях», обращаясь от лица воображаемого члена высшего класса к среднему классу и рисуя представителя последнего не джентльменом, а модной моделью, манекеном или актером»[39]. «А ныне знаменитый голливудский актер, – докладывает Вэнс Паккард, – садясь, все еще выказывает свое простецкое …происхождение, всякий раз поддергивая кверху брючины, дабы избежать морщин». Говорят, король Георг IV так отозвался о Роберте Пиле[40]: «Нет, он не джентльмен – он расправляет фалды, когда садится!».

Различие между высшими и низшими слоями отчасти является следствием привычки высших слоев носить костюмы или, как минимум, жакеты. Как отмечает Лури, «костюм не только льстив по отношению к праздным, но и искажает пропорции тружеников». (А также мускулистых атлетов: Арнольд Шварценеггер выглядит в костюме особенно комично.) По этой причине костюм, и особенно «темный костюм», в девятнадцатом веке выступал главнейшим оружием в войне буржуазии против пролетариата. «Триумф… костюма, – пишет Лури, – означает, что “синие воротнички” в своей лучшей одежде в любой формальной ситуации конфронтации выглядят самым глупым образом на фоне тех, кто социально выше их». Вспоминается кузнец Джо Гарджери в диккенсовских «Больших надеждах»: для торжественного выхода в город он облачился в воскресный костюм, но выглядит жалко, тогда как сопровождающий его Пип ощущает себя в своей одежде комфортно и уверенно.

«Это странно невыгодное соотношение, – продолжает Лури, – можно увидеть и сегодня в случаях конфронтации профсоюза и администрации, в офисах банков и кредитных бюро и вообще в любых случаях, когда представителю рабочего класса приходится посетить государственное учреждение». Это иллюстрация к общему принципу об использовании одежды как инструмента передачи классовых сигналов, сформулированному Джоном Моллоем: при встрече двух мужчин, пишет он, «одежда одного сообщает другому: я важнее тебя, будь любезен выказать мне уважение» ; или же «мы с тобой равны, и я рассчитываю на подобающее отношение» ; или «ты мне не ровня, не рассчитывай, что я буду обращаться с тобой как с равным». Поэтому, отмечает Моллой, пролетарии, желающие подняться по социальной лестнице, должны быть чрезвычайно внимательны к «северо-восточному дресс-коду», и буклеты Brooks Brothers и J. Press[41] им в помощь: «Деловой костюм должен быть прост; никаких необычных или лишних пуговиц; никаких строчек необычных расцветок; никаких отворотов на нагрудном кармане; никаких декоративных заплаток на рукавах; никаких кулисок и хлястиков сзади на пиджаках; никаких кожаных декоративных вставок; никаких ковбойских кокеток. Никогда».

Главным образом это вопрос привычки и практики, утверждает Миллс во «Властвующей элите» (1956): не важно, где ты живешь, настаивает он, «любой человек, если у него есть деньги и желание, способен приучиться чувствовать себя неуютно во всем, кроме костюмов от Brooks Brothers». И я бы добавил, способен научиться воздерживаться от одежды с блестящими (характерными для среднего класса) элементами – в отличие от матовых (признак высше-среднего класса). Средний класс допускает ошибку, выбирая одежду слишком гладкую, чуть поблескивающую даже до начала носки. Высше-средний класс, напротив, тяготеет к тканям мягким, шерстяным, с выраженной текстурой, с узелками букле. В конце концов это различие подразумевает завуалированное различие между городом и деревней, между трудом и праздностью, и в этом противопоставлении деревня означает вовсе не молочные фермы и плохие школы, а поместья и верховую езду. Отсюда – популярность в высше-среднем классе (реальном и потенциальном – например, среди профессуры университетов Лиги Плюща) твидовых пиджаков. Они отсылают к досугу на лоне природы – а вовсе не к рабству наемного труда в городе.

Твидовый пиджак – непременный атрибут в любимой высше-средним классом игре слоями. Мужчина сигнализирует о своей принадлежности к высшим слоям, если на улицу он выходит в твидовом пиджаке, жилетке или свитере (а то и двух), рубашке, галстуке, длинном шерстяном шарфе и пальто или плаще. Можно провести аналогию с домом высшего класса, в котором много комнат для разных целей. Надевать одну рубашку поверх другой – скажем, рубашку «оксфорд» на пуговицах поверх водолазки – привычка высше-среднего класса, причем рубашка снизу тоже может быть классической (лучше однотонной) с собственным полноценным воротником (мне встречались такие наряды в теплую погоду на Мэдисон-авеню в районе восьмидесятых улиц). Поскольку свитер практически незаменим при игре слоями, важно знать, что самый-самый классический вариант – это шетландский пуловер с круглым вырезом под горлышко, в классических «шотландских» цветах – вереска и т.п., особенно когда поверх чуть выглядывает «оксфордская» сорочка (разумеется, без добавления искусственных волокон), – без галстука. Добавьте к этому дорогой твидовый пиджак без подкладных плечиков – и никто не подумает, что вы можете быть ниже высше-среднего класса. Значит, нетрудно предположить, что свитер с V-образной горловиной, придуманной специально, чтобы вы наверняка могли продемонстрировать свой галстук, – атрибут среднего класса или даже высших слоев пролетариата. Ну и наконец: трудно поверить, что порой люди заправляют пуловеры в брюки, но, говорят, такое бывает. Если вы и впрямь наблюдаете такую привычку, это признак очень низкого социального происхождения.

Ну а если знаток в области мужской одежды хочет на самом деле научиться учитывать классовые тонкости, то лучший способ – приглядеться к костюмам сменяющих друг друга президентов. Общий принцип таков: пиджак с двумя пуговицами более «пролетарист», нежели модель на трех пуговицах, какую носит элита восточного побережья. Большинство президентов до вступления в должность носили вариант с двумя пуговицами, а после того как они взяли на себя ответственность за «страны свободного мира», они чувствуют, что должны измениться и сами – и переодеваются в костюмы на трех пуговицах, стараясь походить на председателя правления Чейз Манхэттен банка. Именно по этой причине Ричард Никсон почти всегда казался таким нескладным. Он ощущал настоящую уверенность в пиджаке на двух пуговицах бренда вроде Klassy Kut, уместного, если вы, скажем, руководите Ассоциацией сбережений и кредитования города Уиттиер, штат Калифорния. Его преемник, Джеральд Форд, хотя и вырос также в провинциальной модели с двумя пуговицами, сумел вжиться в роль владельца пиджака о трех пуговицах вполне убедительно, оказавшись более податливым и, пожалуй, более спорым учеником, нежели Никсон. Впрочем, и ему не удалось вполне убедить критиков, и обликом своим он напоминал скорее Джо Палуку[42], чем какой-либо известный тип американского аристократа. Джеймс Картер знал себя достаточно хорошо, чтобы понимать: лучше отказаться от пиджаков что с двумя пуговицами, что с тремя, и вместо них держаться синих джинсов, – что и спасло его от критических нападок в духе «мечтает породниться с истеблишментом, но силенок не хватает».

Рональду Рейгану, конечно же, не было нужды подражать стилю истеблишмента – он совершенно верно ощущал, что его избиратели – люди простые, набожные, интеллекту не доверяющие – сочтут это вызывающим (по отношению к ним, разумеется). Стиль Рейгана можно охарактеризовать как «осиную наглость округа Лос-Анджелес (или даже Ориндж)». Это емкая трансляция убежденности: если вы твердо верите в то, что вы ничуть не хуже образованных и культурных людей – иными словами, пижонов с восточного побережья, – так оно и есть. Рейган – идеальный образец разума и души американских штатов «солнечного пояса». Он отдает предпочтение, конечно же, пиджаку на двух пуговицах, с подкладными плечиками максимально возможной величины и белым квадратиком носового платка, выглядывающем из нагрудного кармана в духе Трумэна, – что делает его похожим на пролетария, принарядившегося прогуляться в церковь в воскресный день. Иногда, для досуговых мероприятий (как он мог бы их обозначить), он подражал ковбойскому стилю – столь привлекательному для пожилого электората «солнечного пояса». Можно поразмыслить даже о доле полиэстера в слоях его выходных облачений.

В сущности, Рейган нарушает буквально все каноны образа, попирая допустимые в высшем и даже высше-среднем классе нормы презентации. Возмутительны крашеные волосы, румяна на щеках. (Надо полагать, список могли бы продолжить тени для век и подводка для глаз?) То же касается и его белой поплиновой рубашки с неизменно правильным воротником. (Пунктик по поводу аккуратности.) Ткань, из которой пошиты костюмы, вопиюще отсылает к буколическим привычкам среднего класса: да, «шотландка» – но никогда не плетением Глен[43]. Галстук завязан полным виндзорским узлом – тем самым, который в фаворе у правильных «ботаников»-старшеклассников по всему свету. Когда после пресс-конференции Дэн Разер[44] (не сказать, что икона преппи-стиля) выходит «подвести итоги» и попытаться упорядочить то, что наговорил президент, его голубая сорочка «оксфорд» с пуговицами на воротнике и галстук с контрастными диагональными полосками (так называемый «полковой» галстук) в большей степени отсылают к высше-среднему классу, нежели облик президента. Проницательный наблюдатель, желающий разобраться в мужских классовых сигналах, мысленно может вывести мелочность политики Рейгана (несущей родовой отпечаток: уроженец небольшого городка на Среднем Западе) из его манеры одеваться – так же как корни аристократически великодушной политики Рузвельта можно усмотреть в таких характерных классовых аксессуарах, как его знаменитый морской плащ[45], пенсне и мундштук.

Рональд Рейган – не единственный, кто нарушает все каноны джентльменского дресс-кода. Его примеру следуют и заметные члены его «команды» – такие как Александр (Эл) Хейг. (Хотя он уже не госсекретарь, но он так страстно желал стать президентом, что его упоминание здесь справедливо.) Конечно, жестоко требовать от солдата демонстрировать вкус на всех этих церемониях, когда ему приходится одеваться в гражданское. (Впрочем, всегда есть противоположный пример – генерал Джордж Маршалл: проходив всю жизнь в униформе, он сумел переодеться в штатское и носить костюм-тройку на трех пуговицах так, словно родился аристократом.) В случае Эла Хейга классовую стигму выдает «зазор воротника» – по этой промашке можно наверняка узнать пролетария. Мы ясно видим, как воротник его пиджака отстоит от воротника его рубашки и топорщится назад и кверху на добрый дюйм – впечатление, будто человек раскололся на части. Этот кастовый отпечаток не имеет какого-то специфического реакционного политического подтекста, что подтверждает и фотография Ричарда Хоггарда, британского радикального критика и сторонника партии лейбористов, на которой он рекламирует свою новую книгу: воротник пиджака сзади отстает минимум на дюйм, и, значит, зазор воротника проявляется как у левого, так и у правого плеча. И выдает он натуру не столько подвижника, сколько марионетки. То же – и с тем беднягой на телевидении, которого на днях интервьюировал Уильям Ф. Бакли. Он родом из Техаса и хотел высказаться по поводу учебников – насколько те помогают бороться, наряду с прочими грехами, с «промиб скотетом». (Бакли старался как можно деликатнее поправлять произношение на «промискуитет», чтобы публика смогла понять, о чем же говорит бедолага.) Но даже если бы техасец, крепко уверенный в силе своих аргументов, не повторял это слово раз за разом пролетарски неправильно, степень его восприимчивости и чуткости выдал бы его пиджак, отстававший от воротника рубашки на целых два дюйма. Воротник же самого Бакли – чего он только не делал: крутился, кивал, мотал головой, – конечно, плотно прилегал и к шее, и к плечам. А вот теперь я отмету все обвинения, будто я превозношу богатых и не люблю бедных. Различие, о котором я тут толкую, – вовсе не об индивидуальном пошиве для избранных счастливцев против одежды из универмага для всех прочих – можно найти прекрасно сидящий костюм и готовым на вешалке, на худой конец, можно попросить портного подогнать его по фигуре. Различие – в том, чтобы считывать это как классовый сигнал или вовсе о нем не догадываться. Вы должны знать (и здесь мы повторяем слова Дугласа Сазерленда из «Английских джентльменов»): пожалуй, самым важным критерием, определяющим, стоит ли вообще надевать костюм, является как раз вот это – «чтобы он хорошо сидел на плечах».

Рис. 7. «Пролетарский» воротник

Помимо отстающего воротника «как у Хейга» или «марионетки», есть еще две приметы, выдающие принадлежность к не самому высокому социальному слою. Обычно они бросаются в глаза, стоит мужчине снять пиджак – по этим признакам сразу можно сказать: это средний класс или высший слой пролетариата. Во-первых, это накладка для авторучек, а во-вторых – любые предметы, висящие на поясном ремне. Накладка для авторучек – это такой маленький накладной кармашек, часто с какой-нибудь рекламой на внешнем клапане, который крепят к нагрудному карману рубашки, чтобы ручки и карандаши на пачкали акриловую ткань. Эта накладка называется «защита для кармана». В одном каталоге, рассылаемом по почте и адресованном высшим слоям пролетариата, говорится, что накладку можно сделать уникальной, поместив на ней монограмму из трех инициалов. Такие накладки пользуются успехом у людей, которым требуется изображать эффективность (менеджер торгового зала в супермаркете) или создавать впечатление, будто их потребность в авторучке почти постоянна (как у мобильных страховых агентов).

Предметы, прикрепленные к поясному ремню (как правило, из настоящей или искусственной кожи) – еще один знак, безошибочно выдающий принадлежность к среднему классу или пролетариату. Предметы могут варьироваться от счетной линейки (у слоев повыше) до футляров для солнечных очков или держателей для пачки сигарет «с тиснением ручной работы в стиле “вестерн”» (последние в каком-нибудь каталоге могут быть описаны так: «Кобура для солнечных очков и авторучки: элитная воловья кожа, персональный тюнинг с вашими инициалами!»). Само название «кобура» подразумевает мачо-окраску всех этих болтающихся на ремне удобных приспособлений. Их пролетарское звучание выдает социальное происхождение и тайных гомосексуалистов, которые сообщают о своих «сексуальных предпочтениях», подвешивая на ремне ключи и покачивая ими слева-направо, вперед-назад. Одна из причин, почему инженеру может быть трудно войти в высше-средний класс, связана с тем, что еще в колледже он привык постоянно цеплять что-то к ремню – если не счетные линейки и калькуляторы, то самые ходовые инструменты, образцы геологических пород и т.д.

Представьте себе мужчину в летнем костюме, соответствующем выполняемой им работе. На нем белая рубашка с коротким рукавом (в составе главным образом полиэстер) и накладным защитным кармашком, галстук, темные брюки. Это клерк в магазине скобяных товаров, он принадлежит к среднему классу или высшему слою пролетариата. Теперь внимание: чтобы превратить его в «инженера», достаточно добавить на пояс пару полезных «висюлек» и нахлобучить на макушку белую каску. В этом и корень социально-классовых терзаний инженеров, которые никак не могут определиться со своим местом – «с кем я? с шефом или с рабочими? с руководством или исполнителями? в мире ручного труда или в мире труда умственного?». По большому счету, все, что болтается на поясе, даже если оно и не висит вниз откровенно позорным образом, выдает принадлежность к высшему слою пролетариата. Например, солнечные очки в футляре из искусственной кожи. Чем вешать их на ремень, уж лучше зацепить их дужкой за верхнюю петлю на рубашке – так делают люди среднего класса, но уж во всяком случае, не пролетарии.

Итак, накладные защитные кармашки и болтающийся на ремне арсенал полезных вещей мгновенно выдают связь с пролетариатом. Но есть и другие почти столь же ясные сигналы. Когда вы надеваете рубашку без галстука со свитером или пиджаком, что вы делаете с воротником рубашки? Не вытаскивать его вовсе, оставить целиком закрытым свитером или пиджаком – сигнал, говорящий о принадлежности к высшему или, быть может, отчасти высше-среднему классу, поскольку получившийся эффект наводит на мысль о «небрежности», а не «аккуратности». Если же воротник рубашки лежит поверх воротника пиджака, а вы при этом не член кнессета Израиля и не преподаете в Еврейском университете Иерусалима, – то это верный признак, что вы принадлежите к среднему классу или пролетариату. Ну а все, что вам на самом деле следует знать об этой практике – это что президент выбирает именно такой вариант (воротник рубашки поверх пиджака), надевая костюм для верховой езды или другое спортивное облачение.

Несомненно, рубашки относятся к одним из самых чутких к классовым сигналам предметам гардероба и открывают просто бессчетные возможности оступиться. Наденьте «белое на белом» – и вы запросто соскользнете в средний класс или высший слой пролетариата; а если наденете жилетку на рубашку с коротким рукавом или – как Эд Нортон в «Медовом месячнике» – поверх футболки, то уж прямиком в средний или низший пролетариат. Порой можно увидеть подтяжки поверх футболки или сандалии с носками. В Англии это особенно выражено, однако заметно и в англофильских частях США: подобная манера одеваться позволяет угадать в вас принадлежащего к среднему классу школьного учителя математики или химии, но праздничный наряд выдает ваши тайные мечты о понижении до высшего слоя пролетариата.

Украшения тоже способны в один миг спустить вас по социальной лестнице. Например, эмалированный флажок США, который прикалывают на лацкан пиджака безумные и циничные политики, работающие с отсталыми районами. А когда их жены надевают в качестве украшения такие же флажки, только выложенные «стразиками», эффект получается еще более сногсшибательный – назовем его глубоко пролетарским. В отношении наручных часов общее правило таково: чем более «научны», технологичны и «космичны» ваши часы, тем ниже ваш социальный слой. То же касается и объема информации, какую способны сообщить часы – например, местное время в Куала-Лумпуре, количество дней, уже прошедших в текущем году, или знак зодиака, в котором мы пребываем. В высшем классе некоторые приверженцы легендарных часов Tank от Картье на черном ремешке из кожи ящерицы уверяют, что, в общем-то, и большую стрелку следует считать компромиссом, потенциально занижающим класс часов, ибо она подразумевает, что ее владельцу может потребоваться изрядная точность, будто его профессия связана с фиксированием времени отправления и прибытия автобусов. Другая модель часов, какую любит высший класс, – самый дешевый и простой Timex, на разноцветных ремешках из плотной тесьмы-саржи, которые часто меняются: на официальных церемониях черные смотрятся забавно. Одно из пролетарских заблуждений – считать признаком высокого класса запонки, особенно вроде тех, что были в коллекции Билли Пилигрима, оптометриста в «Бойне номер пять» Курта Воннегута, – «из старинных римских монет; …в виде колесиков рулетки, которые и в самом деле крутились; а в другой паре на одной запонке был настоящий термометр, а на другой – настоящий компас». То же впечатление производят и запонки, которыми Мейер Вулфшим в «Великом Гэтсби» с такой готовностью хвастался: «настоящие человеческие зубы… отборные экземпляры».

Еще один важный признак социального расслоения – цвет непромокаемого плаща. В результате глубокого и в самом деле впечатляющего исследования Джон Моллой обнаружил, что в расцветке плащей бежевый далеко опережает черный, оливковый или темно-синий. Черный плащ почти наверняка оказывается приметой пролетариата. Так что Моллой подбивает своих читателей из пролетарских слоев, желающих придать себе лоск высше-среднего класса, как можно скорее приобрести себе бежевый плащ. Скрытая логика тут, по всей видимости, та же: бежевый подразумевает более выраженную беззаботность по поводу возможных пятен – выражение «какие еще к черту пятна?», которое трудно представить на лице благоразумного обладателя черного плаща. А теперь вас нисколечко не удивит, что в «Я люблю Люси» Рики Рикардо носит черный плащ.

То же настроение «да идите вы к черту», выдающее высше-средний класс, особенно проживающий в пригородах, заметно в спортивных брюках или брюках для отдыха. Распространенный вариант – белые парусиновые штаны, расшитые малюсенькими зелененькими лягушечками. Вариация на тему: светло-зеленые штаны с вышитыми темно-синими китами. Или сигнальными флажками. Или буйками. Или лобстерами. Или еще чем-нибудь ненавязчиво-морским, намекающим, что носитель штанов вот только на пару шагов отошел от своей внушительных размеров яхты. Этим же объясняется и классовая полезность топсайдеров – тех самых башмаков вроде мокасин на белой подошве, которые «не скользят на мокрой палубе». То же касается и штормовок с кучей завязочек и шнурочков. Ну и впридачу вам потребуется длинная тонкая шея. Каталог яхтенных товаров «Chris-Craft» можно заказать по почте, он подскажет, на какой образ ориентироваться; однако представителям слоев, расположенных существенно ниже высше-среднего, следует быть осторожными: едва ли им удастся правдоподобно скопировать образ вальяжного яхтсмена. Многое тут зависит от особой привычной небрежности в манере держаться, от легкой, естественной на ветру разлохмаченности, достигаемой тончайшим расчетом. Словом, сыграть все это практически невозможно, да и к тому же вам в любом случае потребуется длинная тонкая шея.

Тема классовых импликаций, сокрытых в мужских галстуках, заслуживает отдельной книги. Я смогу здесь набросать лишь несколько общих принципов. Хотя в абсолютном выражении его вклад в общий ансамбль не столь велик, галстук в полной мере выполняет задачу добавления слоев и как минимум по этой причине ассоциируется с высоким статусом. Однако следует добавить: полный отказ от галстука в подходящей ситуации сообщает тот же сигнал – мол, это человек высокого статуса, допустим, высшего класса, он может себе позволить быть выше любой критики, к нему неприменимы привычные каноны респектабельности. Как справедливо подтвердил прекрасный эксперимент Моллоя, галстук ассоциируется с ответственностью, хорошей работой и прочими добродетелями послушного представителя среднего класса. Он провел серию интервью с мужчинами, которые пришли на собеседование, рассчитывая получить хорошую работу. Одни были в галстуке, другие нет. Он обнаружил устойчивую закономерность:

Мужчины, которые пришли на собеседование в галстуке, получили работу; те, что пришли без галстука, получили отказ. А в одном, почти невероятном случае интервьюеру… стало настолько неуютно от вида соискателя без галстука, что он дал мужчине шесть с половиной долларов и попросил его выйти и купить галстук, надеть его, вернуться и продолжить собеседование. Впрочем, работы он все-таки не получил.

Предположение, что галстук – важный маркер, отделяющий средний класс от высшего слоя пролетариата, подтвердилось в другом эксперименте Моллоя. Он провел его на кошмарном автовокзале Порт-Ауторити в Нью-Йорке, известном притоне порока и зла всех мыслимых пород и оттенков. Сам он держался как представитель среднего класса, который позабыл дома бумажник и которому надо непременно добраться до какого-то пригородного местечка. В пиковые часы он попытался занять 75 центов на билет, при этом в первый час был в костюме, но без галстука, а во второй час – при галстуке и прочем полном параде. «За первый час, – докладывает он, – я насобирал 7 долларов 23 цента, а во второй, “галстучный” час – 26 долларов, причем один господин дал мне даже дополнительные деньги на свежую газету».

Галстуки мстительно искажают принцип «чем более читабельна одежда, тем ниже социальный статус ее носителя». Галстуки, повязываемые высшими классами, избегают наиболее очевидных форм вербальных или даже чрезмерно грубых символических заявлений, полагаясь вместо этого на полоски, амебоподобные кляксы мягких очертаний и даже мелкие крапинки, дабы сообщить: носитель сего занимает слишком высокую ступень на социальной лестнице, чтобы утруждать себя откровенными уточнениями относительно истоков такого положения. (Что иллюстрирует принцип приватности, или же принцип «занимайтесь-кавашим-малюсеньким-поганеньким-среднеслойным-бизнесом» – типичный смысл косого взгляда аристократии в сторону среднего класса.) Маленькие белые крапинки на темном фоне – пожалуй, самый консервативный галстук, какой можно представить, он в почете и у высшего класса, и у высше-среднего, а также, в качестве защитного средства, у тех, кто волнуется, что его сочтут низким, грубым, пьяным или циничным – как, например, журналисты, или телеведущие-«новостники», или спортивные комментаторы, – а также тех, чья доверительная репутация должна быть вне подозрений – это может быть служащий трастового департамента, старающийся на благо столичных банков.

Спускаясь несколько вниз от полосок, клякс и крапинок, мы переходим к галстукам с более откровенной и точной семиотической функцией. Так, если джентльмен из высше-среднего класса увлекается охотой и спортом, он может повязать галстук с диагональными полосками в виде мелких летящих фазанов, или яхт, или сигнальных флажков, или секстантов. («Я охочусь и хожу на яхте! Я богат и спортивен!» – сообщает галстук.) Ступенькой ниже – узоры «социального окружения» (mileu), воспевающие профессию носителя галстука и поздравляющие его с тем, как повезло ему иметь такую прекрасную профессию. Подобные галстуки выбирают неуверенные в себе члены высше-среднего класса (предположим, хирурги) или представители среднего класса, мечтающие перебраться в высше-средний (допустим, бухгалтеры). Так что галстук, испещренный крошечными кадуцеями, во всеуслышание заявляет: «Ни хрена себе! Я терапевт!». (Примечательно, что для галстуков дантистов нет какого-то особого профессионального узора.) Изящное изображение весов скажет вам: «Я – юрист». Музыкальные ноты: «Я имею отношение к музыке». Значки доллара или мешки денег на галстуке выдадут биржевого брокера, банкира, или, быть может, невероятно успешного пластического хирурга, или победителя лотереи. Мне однажды попался галстук, расшитый малюсенькими джипами, смысл его меня озадачил: ведь если вы и в самом деле водитель, вряд ли вам будет интересно так громко об этом заявлять. Среди прочих мотивов, тешащих самолюбие носителя галстука, – маленькие киты, дельфины, тюлени; они недвусмысленно подводят к мысли: вы любите природу, тратите немало времени на ее защиту, а следовательно, вы хороший человек. «Профессиональные» галстуки можно разбавить шелковыми моделями с мелкими яркими полосками (так называемые silk rep[46]) предположительно британских (и никогда – никогда! – немецких, французских, итальянских, испанских, португальских или дореволюционных российских) полков, клубов или университетов.

Спускаясь ниже по социальной лестнице, мы начинаем замечать на галстуках членораздельные слова – ожидается, что зрители, а точнее читатели, будут их комментировать. Пример подобного эксгибиционистского артефакта – темно-синий «галстук Деда», на котором вручную, по диагонали белым цветом напечатаны имена внуков. Вы только представьте, сколько тем для бесед породит один такой галстук! Или представим другой галстук, допустим, с надписью: «Хочу на яхту» или «…на лыжи» и т.д., – она запросто растворит границы приватности и поможет завязать разговор, так что галстук становится полезным дополнением, помогающим поддерживать уютную жизнь в среднем классе, в традициях которого заглянуть к соседям без предупреждения. Иногда галстуки представителей этого социального слоя сообщают глубокие мысли – вроде «Слава богу, сегодня пятница!» или «Вот черт, опять понедельник» ; а если вы хотите вызвать у аудитории дополнительный смешок и заодно приподняться в социальной иерархии на полступеньки, выразите эти чувства азбукой Морзе из яхтенных сигнальных флажков. У нижней кромки среднего класса, на самой границе с высшим слоем пролетариата, мы встречаем галстуки, на которых сочными красками распускается пышная растительность или же «в художественном беспорядке» размазаны яркие пятна. Сообщают они обычно примерно следующее: «Я – веселая собака»[47]. Носят их обычно те, кого Моллой, обсуждая галстуки, предостерегает: «Всеми силами избегайте бордового».

Еще ниже, где вопрос о владении яхтой или веселом собачьем творчестве прозвучит совсем уж нелепо даже на галстуке, мы встречаем галстук «боло» в виде шерстяного или кожаного шнурка с ярким зажимом (часто бирюзового и серебряного цвета). Такой галстук популярен особенно у пожилых мужчин, проживающих в Нью-Мексико и других местах «солнечного пояса». Как и любой другой вид галстука, этот тоже несет послание: «Несмотря на внешность, я ничуть не хуже вас, и мой, так сказать, галстук, хоть и не классический, но куда лучше вашего традиционного, потому что он означает простоту и, следовательно, скромность, чистоту, добродетель». Галстук «боло» говорит: «Человек, что надел меня, – дитя природы, пусть ему и стукнуло восемьдесят». Как и многие вещи, которые покупают пролетарии, галстуки «боло» могут быть очень дорогими, особенно если зажим выполнен из драгоценного металла или представляет собой «произведение искусства». Это опять-таки означает, что деньги, хоть и важны, отнюдь не всегда оказываются самым важным критерием для определения класса. Ступеньками ниже тех, кто носит «боло», – самые низы: низший слой пролетариата, нищие и низший «незримый» слой. Они не носят галстуков вовсе, либо носят, но всего один, и в этом единственном – все их имущество, при этом надевают его так редко, что по одной лишь этой причине день становится памятным. Галстук на этих ступеньках – признак сентиментальности или даже изнеженности, и, разгуливая в галстуке, вы рискуете прослыть жеманным выскочкой, возомнившим себя лучше прочих. Супруга одного пролетария так отозвалась о своем муже: «Если гробовщик позволит, я похороню его в любимой футболке».

Шляпы сегодня носят редко, и потому с точки зрения классового анализа они представляют собой более простой объект. С тех пор как мягкие фетровые шляпы вышли из моды, представители высше-среднего класса могут носить только аналог пародийных «русских» меховых шапок, «ирландские» твидовые шляпы (их ценит, например, сенатор Патрик Мойнихэн) или же белые панамки с мягкими полями вроде тех, что носят рыбаки и теннисисты, – они в почете у высших классов, несмотря на то что любил их и Франклин Рузвельт. Высшие классы сегодня приобретают шляпы лишь потому, что они подаются как легкомысленный аксессуар. Воспринимать шляпу всерьез – значит соскользнуть с классовой лестницы. Особенно такие новинки, как шляпы из крашеного черного или коричневого кролика, популярные в начале 1980-х годов у среднего класса на северо-востоке и среднем западе страны, – в них видели одновременно и респектабельность, и некоторую лихость. Еще один вариант шляпы, который одно время пользовался успехом у этого класса, – темно-синяя «фуражка греческого моряка», как ее рекламировал журнал «The New Yorker». Предполагалось, что, надевая такую фуражку, ее обладатель сообщал: «Я бывал в Греции и, значит, вполне состоятелен, чтобы летать на дальние расстояния <греческой> авиакомпанией “Олимпик эйрлайнз”, а еще я способен на авантюру и ценю такую экзотику, как рецина, тарамасалата и т.д.». Но проблема с этим головным убором – пролетарские ассоциации, ставшие еще более явными, когда появились варианты из черной кожи. Только шесть предметов из черной кожи можно носить безбоязненно, не рискуя причинить ущерб своей классовой репутации: ремень, ботинки, сумочку, перчатки, чехол для фотоаппарата и поводок для собаки.

Было время, когда царь Николай II и король Георг V носили морские фуражки – козырек тогда еще не стал верной приметой пролетариата, как сейчас, когда он ассоциируется не только с греческими рыбаками, но и с рабочими, солдатами, шоферами, полицейскими, железнодорожниками и бейсболистами. Пролетарии инстинктивно тянутся к кепкам с козырьком, что и объясняет невероятную популярность среди них разновидности шляпы, которую сегодня мы можем именовать попросту пролетарской кепкой. Я имею в виду «бейсболку» с сетчатыми пластмассовыми вставками и пошитую в базовых цветах (красном, синем, желтом), на затылке оставлено открытое пространство со штрипкой для подгонки по своей голове: «Один размер для всех (пролетариев)». Неважно, в каком именно стиле выполнена пролетарская кепка – главное, пожалуй, в том, чтобы она была уродливой. Можно считать ее мужским аналогом бордовых акриловых брюк до щиколотки, обожаемых пролетарскими женами, и, как и все предметы гардероба, она несет некий посыл. Тем, кто получил дорогое образование и в результате укрепился в мысли, будто идеал величия – это Площадь Святого Марка или Парфенон, а идеал мужской головы воплотился в статуе Давида Микеланджело или Адама в Сикстинской капелле, она говорит: «Я не хуже вас». Маленькая штрипка на затылке является важной приметой пролетариата потому, что она принижает покупателя и потребителя кепки, заставляя его делать работу, каковая обычно считалась обязанностью продавца – а он, в свою очередь, в прежние времена вынужден был держать под рукой на складе экземпляры разных размеров. Все это напоминает и некоторые другие пролетарские приметы современности – такие как реактивный самолет и супермаркет: удобство продавца в них замаскировано рекламой и уловками, переносящими центр тяжести на удобство для покупателя. Дабы уродство усугубить, пролетарий порой оборачивает бейсболку задом наперед. В результате затылочная штрипка оказывается точно поперек лба – словно бы гордость за то, что предмет фасона «один размер для всех» вдохновил обладателя кепки продемонстрировать «технологию» ее устройства и ловкое ею владение. Президент Рейган однажды щеголял в бейсболке, когда как-то раз управлял трактором в Пеории, штат Иллинойс. Выглядел вполне естественно. А любую затянувшуюся неуверенность относительного классового посыла бейсболки можно в момент прояснить, заглянув в каталог для высше-среднего класса «L.L. Bean», который предлагает буквально все возможные головные уборы, но перед пластмассовой пролетарской бейсболкой твердо проводит черту (хотя и решается предложить аналогичного фасона вариант из замши). Наряду с футболкой бейсболка является, наверное, любимым местом для вербального самовыражения, от грубого «Фиг тебе!» до деликатных «Инструменты и инженеры штата Каролина», «Фильтры Болдуина» или «Парковые сосиски». Продавцы мороженого под маркой Тома Карвела носят бейсболки с надписью «Карвел».

Рис. 8. Популярная среди пролетариев кепка-бейсболка, надетая задом наперед и демонстрирующая преимущества штрипки для индивидуальной подгонки по голове

Кто-то может подумать, что пролетарская бейсболка и ставит точку в социальной иерархии мужских головных уборов. Но это не так: ниже есть еще пара ступенек. Во-первых, разновидность бейсболки, в козырек которой вклеены солнцезащитные очки из пластика, их можно опускать и поднимать. И, во-вторых, еще ниже этого комического сооружения – шляпа-зонт (тоже от солнца). Эта помесь крепится на коротеньких штырьках, вздымающихся из обхватывающей голову пластиковой ленты, и открывается и закрывается, как зонтик. Она примерно двадцати дюймов в ширину, а лепестки раскрашены в красный и белый. Это весьма «современное» изобретение, подобная идея могла прийти в голову только кому-то в конце двадцатого века.

Что в целом выводит нас на проблему архаичности и вообще вкусов высшего класса. Как мы уже говорили, материалы органического происхождения (шерсть, натуральное дерево и проч.) выше статусом, чем искусственные (нейлон, ДСП и проч.), и в основе их превосходства также заключен принцип архаичности, тогда как нейлон и ДСП – лишь пустышки, если только они не попали в ультрамодную волну. Похоже, все сходятся в убеждении, пусть зачастую и неосознанном, что архаичность ассоциируется с высокой классовой позицией. Потому-то средний класс выбирает дома в колониальном или кейп-код[48] стиле. Потому-то Великобритания и Европа у американцев ассоциируются с высшими слоями. Потому-то наследство и «старые деньги» являются столь важными критериями в классовом анализе. Потому-то высший «незримый» класс и просто высшие слои наряжают прислугу в старомодные ливреи, горничным предлагают белый передник, а дворецкому – полосатый жилет. Таким образом они показывают: деньги у нас появились очень давно, мы верны нашим давним укладам и привычкам.

То, что Веблен назвал «архаической благочестивостью» праздного класса, проявляется буквально во всем: в пристрастии высше-среднего класса к опере и классическому балету; в выборе для своих отпрысков школ для мальчиков или школ для девочек, ибо раздельное обучение полагается более консервативно выдержанным и по-старомодному благородным, нежели совместное; в путешествиях к древностям Европы и Ближнего Востока; в изучении гуманитарных наук вместо, скажем, электроэнергетики или инженерного дела, ибо гуманитарные науки касаются прошлого и их изучение обычно навевает элегический настрой. Даже изучение права окружено притягательной аурой архаики: тут и вульгарная латынь, и то, что все «дела» так или иначе имеют примеры в прошлом. Люди высокого класса никогда не опускаются до увлеченности будущим. Будущее – для простолюдинов вроде инженеров-транспортников, проектировщиков и изобретателей. Относительно тяги изысканных телезрителей к старым черно-белым лентам британский критик Питер Конрад дает такой комментарий: «Стиль для нас – в исчезнувшем, устаревшем, утраченном, что бы то ни было». И поскольку высшие слои в качестве фундаментального классового принципа держатся старины (даже их преданность старой одежде выдает особую ретроградную сентиментальность!), то что же остается низшим слоям, кроме как ринуться на все новое – и не только сверкающие новые наряды, но и фотоаппараты, видеокамеры, электронную аппаратуру, стереоустановки, мудреные часы, видеоигры и напичканные электроникой кухни?

Журналист Рассел Лайнз в «Законодателях вкуса» тонко подметил: несмотря на современность фасада, который корпорация воздвигает, желая произвести впечатление на трудяг-пролов, за сценой, позади декораций высшие слои бизнеса откалываются, дрейфуя к благоуханно архаическим видам. Он пишет:

Если вам когда-нибудь доведется оказаться в нью-йоркском Левер-хаусе[49], вы обнаружите простую стеклянную коробку, нарядно поглядывающую сверху вниз на Парк-авеню. Тут расположены офисы группы компаний «Левер-Брозерз». Вы обнаружите, что чем выше уровень администрации, тем более старомодной будет обстановка. Входная группа выполнена в дерзко современном стиле. Кабинеты клерков и руководителей отделов – в функциональной традиции. Но стоит подняться до кабинетов топ-менеджеров, и вы увидите открытые камины, канделябры – все в старо-американском духе. …Если же представится возможность заглянуть в столовую высшего менеджмента компании «Дж. Уолтер Томпсон».., вам откроется дом в стиле кейп-код, обставленный виндзорскими стульями и украшенный лоскутными ковриками. На окнах – деревянные рамы.

Как признают все торговцы, если ты что-то продаешь, в интересах твоего социального статуса лучше продавать что-то с налетом старины – хорошее вино, сыры из непастеризованного молока, хлеб без консервантов, предметы искусства эпохи Возрождения или редкие книги. Продавая что-то старинное, будто и в самом деле возвышаешься над торговым промыслом в принципе. Взять хоть те же мочалки: с точки зрения социального статуса лучше продавать мочалки из натуральных волокон, а не искусственных, – и в этой точке мы наблюдаем важное сплетение натурального и старинного, образующее цельный образ высокого класса.

То, что Британия переживала и лучшие времена, отчасти объясняет пристрастие ко всему английскому, неотъемлемое во вкусах высшего класса – простирающееся на одежду, литературу, намеки и метафоры, манеры и этикет. От нас не должна ускользнуть ирония, таящаяся в этой англофильской классовой тяге. В девятнадцатом веке, когда Англия правила миром, казалось естественным, что снобы копировали английский уклад. Снобы продолжают копировать его и сегодня, но уже не потому, что Британия могуча, а потому, что Британия могущество утратила. Приобретать британские товары и выставлять их напоказ – значит демонстрировать свою архаичность и тем самым укреплять свое положение в высшем или высше-среднем классе. Потому-то – и женские юбки из шотландки, и свитера из шетландской пряжи, и марки Harris Tweed и Burberry, и «полковые» галстуки. Среди мужчин-американцев всех слоев выше пролетарских укоренено убеждение, что «хорошо одеться» означает как можно более походить на английского джентльмена, каким он представлен в фильмах примерно полувековой давности. Одна из причин, почему уроки верховой езды так привлекают молодежь высших классов, заключается в том, что самые социально престижные предметы гардероба и амуниции импортируются из Англии. Еда высшего класса также напоминает английскую – такая же пресная кашица, почти не имеющая вкуса и не претендующая на то, чтобы понравиться. Воскресный обед в семье высше-среднего класса мало отличим от такого же в Англии: жаркое, картофель, какие-нибудь овощи. И должность посла США в Великобритании по-прежнему накрывает вас ореолом высшего класса, даже если вы – Уолтер Анненберг. Это совсем не то, что быть послом в Шри-Ланке или Венесуэле.

В американское сознание крепко впечатано суеверие, особенно наглядно заметное в готических росчерках нашей университетской архитектуры, что институты высшего образования тем лучше, чем более тесными узами они остаются связаны с двумя своими знаменитыми английскими братьями. Так, фабрика дипломов в местечке Глендейл, штат Калифорния, штампующая низкого качества ученые степени чуть не через заказы по почте, задалась поиском имени, на которое как мухи на мед устремились бы бесхитростные трудяги-пролы и понесли бы свои денежки, в конце концов выдала: Кенсингтонский университет. Однако если сместиться ближе к высше-среднему классу, вы начинаете ощущать мощное дуновение матери Англии – пропитанное ароматами старых кожаных переплетов, моющего средства «Jeyes»[50] и дегтярного мыла. Вы сразу осознаете, что в высше-среднем классе люди и вправду верят, что Оксфорд и Кембридж более хороши, а не просто более странные, чем Гарвард и Йель – или Университет Мичигана, если уж на то пошло. Приглядываясь к высше-среднему классу, вы обнаружите людей, которые, несмотря на свое горделивое презрение к силе рекламного воздействия, убеждены, что содовая вода Schwepps лучше содовой воды White Rock. Обнаружите людей, которые за обеденным столом не просто вскользь упоминают королевскую семью, но подробнейшим образом обсуждают Чарльза и леди Ди, Маргарет, Анну, Эндрю и маленького принца Уильяма.

Не следует недооценивать притягательность всего английского и для среднего класса. Говорю это, опираясь на переписку, которую я однажды вел со своим другом, «девелопером» по профессии, занимавшимся массовой застройкой, некогда строившим даже целые городишки. Исчерпав варианты названий для улиц, он обратился ко мне за помощью. (Я в то время жил в Найтсбридже[51].) Он попросил снабдить его алфавитным списком престижных – в английском понимании – названий улиц, которые будут привлекать покупателей его домов, принадлежащих в основном к среднему классу. Зная, сколь важно это для самоуважения и даже для психического здоровья его клиентов, я немедленно отослал ему список, который начинался так:

• Албемарль,

• Беркли,

• Кавендиш,

• Девоншир,

• Эксетер,

• Фэншоуи,

и т.д.

Ему оставалось лишь прилепить окончания:

• улица,

• двор,

• переулок,

• аллея (как в Парк-лейн),

• сквер,

• холмы,

• ротонда,

• роща,

и т.д.

Так что покупателям его домов не пришлось бы стыдиться, называя в качестве адреса какую-нибудь улицу Макгилликатти, или бульвар Бернштейна, или Террасу Гуаппе. Когда я добрался до конца алфавита – не забыв упомянуть Лэндсдаун, Монпелье, Осборн и Приори, – то не устоял перед соблазном упомянуть и Уиндзор (на букву W), и теперь какой-нибудь бедолага озадаченно ломает голову, отчего же успех к нему все не спешит, ведь он уже столько лет живет в Уиндзорском тупике, 221, а вовсе не на Широкой Западной улице. Новые кошмарные выскочки вроде Хьюстона быстро окружили себя обширными пригородами, носящими самые что ни на есть английские названия, вроде этих (точнее, перечисленное – части самого Хьюстона):

• Ноттингэмские дубы,

• Афтонские дубы,

• Инвернесский лес,

• Шервудский лес (!)[52],

• поместье Браес,

• поместье Меридит.

Есть даже поместье Трилистник – вряд ли английского происхождения[53] и очень вряд ли высокого стиля, однако Хьюстон так далек от Бостона, что, наверное, никто не догадается. Все это немного напоминает бедного доктора Германа Тарновера, застреленного своей бывшей любовницей из высше-среднего класса[54], которая надеялась скрыть его вульгарность, усеивая больничную приемную английскими газетами.

Те же мотивы – «если что-то родом из Англии, то это что-то высшего класса» – движут и теми, кто решается сменить свое имя на более благозвучное с англофильской точки зрения. Никто же не станет менять Пошениц на Гамберини, однако любой будет рад превратиться из Горовица в Гоуи. А если вы рекламируете безвкусные и бесформенные шматочки теста, то запросто сбудете с рук целые миллиарды, если назовете их «английскими» маффинами.

Глава 4

О доме

Когда в одной из своих поэм Уистен Х. Оден упомянул, что целителя можно встретить не только в городской клинике, но и «в загородной глубине парка на дальнем конце гравиевой дорожки», едва ли он подразумевал, что такие целители могут принадлежать к пролетариату или даже среднему классу. Тонкий интерпретатор классовых сигналов, Оден знал, что подъездная дорожка к дому (если у вас вообще есть подъездная дорожка) способна рассказать о вас не меньше, чем сам дом.

Если вам не удается обнаружить подъездную дорожку к домам иных людей, можете смело считать: эти люди принадлежат к «незримому» высшему классу. Только в обычном высшем классе подъездная дорожка становится видимой и поддается изучению. Общий принцип, пожалуй, таков: чем длиннее дорожка, тем выше класс обитателей дома. Важная оговорка: длинная дорожка с изгибами сообщает большую величавость, нежели длинная и прямая. Причину точно подметил Торстейн Веблен: извилистая дорожка более выразительно дышит беспечной праздностью, без всяких резонов съедая земли больше, чем требуется. «…Безраздельно господствующий канон почтительной бесполезности, – пишет он, – …находит свое выражение ..в окружных подъездных путях, проложенных по ровному участку». (Если бы участок не был ровным, то в поворотах был бы смысл, а иначе изгибы остаются в чистом виде игрой и представлением.)

У высше-среднего класса подъездная дорожка попроще, но и здесь более шикарно смотрится, если она не спешит напрямую в гараж, а совершает хотя бы один небольшой поворот. Важно также ее покрытие. Самый впечатляющий вариант чаще всего можно увидеть на дорожках высше-среднего класса – гравий нейтральных или темно-серых тонов. А лучше – бежевый. Белый гравий смотрится слишком просто, нарушая базовую аксиому о запрете броских эффектов и резких контрастов. Асфальт будет означать еще один шаг вниз – он чересчур утилитарен и экономичен. Гравий побеждает асфальт не только потому, что он более архаичен, но и потому, что его приходится частенько обновлять – что сопряжено с немалыми расходами и неудобством.

Поскольку для высшего класса характерно стремление оберегать свою частную жизнь, высокие стены – как минимум выше шести или семи футов – подразумевают, что за ними обитает высший класс, тогда как низкая ограда, или прозрачный забор, или отсутствие забора вовсе позволяют угадать обитателей среднего класса. И если не известно наверняка, что дом – великолепен, хоть со стороны дороги его не узреть, то ворота скорее всего будут вычурно затейливыми.

Впрочем, продемонстрировать вычурную затейливость можно и просто при помощи номера дома. Отлично потешит тщеславие номер, каллиграфически выведенный прописью, можно с завитушками – скажем, «Двести пять» (или, если хочется поразить зрителя еще более нестерпимой изысканностью: «Нумер двухсот пятый»). А можно прикрепить имя вашей семьи на фасаде или почтовом ящике – допустим, «Джонсоны» – читается, как важное учреждение. А можно дать дому имя, будто это как минимум Виндзорский замок, и выложить имя на манер герба где-нибудь над парадным крыльцом: скажем, «Ивы». Тут уж можно почти не сдерживать себя в оригинальничаньи, особенно если вы принадлежите к высше-среднему классу и обожаете все английское. Впрочем, имейте в виду – в самой Англии привычка давать домам имена популярна также и среди трудяг, кому важно заявить: это наш собственный дом, а не государственное жилье, мы сами за него заплатили.

Гаражи. Высше-средний класс и средний класс прежде стыдились своих гаражей и старались их спрятать среди других непарадных построек. Но сегодня гараж тоже стал частью классовой самопрезентации владельца, и его перемещают вперед, так, чтобы он был на виду и все прохожие могли оценить и то, что он вмещает два автомобиля, и то, что к его боковой стене прикреплена баскетбольная корзина (свидетельствующая, что как минимум один член семьи входит в младшую группу праздного класса). Чем лучше гараж виден с улицы, тем более впечатляющие на нем установлены ворота, тем больше они привлекают внимания и тем больше вызывают зависти. Гараж на три машины и больше увидишь редко, но не потому, что таких нет, а потому, что они расположены в невидимых резиденциях незримого высшего класса.

Приближаясь к любому дому, вы подвергаетесь настоящей бомбардировке классовыми сигналами. Серьезный исследователь не станет впадать в панику от столь интенсивной атаки, а спокойно разберет сигнал за сигналом. Прежде всего лужайка, газон. Само его существование уже заявляет об англомании – именно в Англии газон стал газоном. Безупречная прилизанность газона обычно выдает социальное беспокойство и подсказывает, что мы приближаемся к обиталищу среднего класса. Если нигде не торчит ни единого сорнячка, мы можем предположить: тут живет человек, который большую часть жизни занят тем, что трясется, как бы ему не съехать на одну-две ступеньки вниз по социальной лестнице, и газон в этом случае, как отмечает Брукс, оказывается «критически важной ареной, где насмерть бьются классическая хищная зависть и ее неизменный спутник – тревожность». Небрежное отношение к газону в квартале среднего класса может привести к ужасным послед ствиям. «Санкции не очевидны, – комментирует Уильям Уайт-мл., – но прямой взгляд, отсутствие улыбки, странная интонация приветствия могут превратиться в утонченное орудие пытки, которое не одного человека привело к нервному срыву». Если вы доверяете стрижку газона какому-нибудь животному (практика встречается только в высшем классе), важно, чтобы это не был кто-то полезный с других точек зрения – как овцы, или коровы, или даже козы; эти создания, пишет Веблен, возбуждают подозрения в вульгарной бережливости – нет, требуется животное более дорогостоящее и экзотическое, вроде оленя – «не являясь заурядно прибыльными на деле, они не дают и основания для подобных предположений», поэтому такие животные успешно смогут иллюстрировать девиз праздности и «бесполезности».

Рис. 9. Домовладелец из среднего класса обнаружил на своем газоне вопиющую непристойность

В районах с холодным климатом средний класс сталкивается с проблемой снега: газон оказывается спрятанным и не может пробуждать зависть. Тогда у среднего класса в порядке компенсации появляются световые рождественские шоу: на асбестовой черепице начинают прыгать олени, игривый Санта карабкается в дымоход, а газон благочестиво украшается рождественским вертепом из фанеры. Никто пока не пытался толком разобраться в вопросе, почему средний класс так упорно избегает критики по поводу возведения всех описанных декораций (соревнование на «самое большое рождественское светопреставление в квартале», как отозвался о нем Джон Брукс), или как, собственно, световое шоу связано с «уходом за газоном». Применительно к пригороду, который он изучал, Уайт подсчитал, что световые эффекты в праздничный период столь масштабны, что каждый год не меньше ста тысяч человек конечно, это могут быть только трудяги-пролы) приезжают на них поглазеть[55].

Когда лужайка перед домом превращается в место постоянной экспозиции объектов, которые, по замыслу хозяев, должны вызывать восхищение прохожих, мы понимаем, что приближаемся к жилищам трудяг-пролетариев. Высший слой пролетариата украшает газон вазонами ослепительно белого цвета и искусственными деревьями – конструкция из кованого железа веток на пятнадцать, выкрашенных зеленой краской, на каждой ветке – цветочный горшок. На иных лужайках выставлены объекты, достойные не просто восхищения, но поклонения: статуя Пресвятой Девы Марии в нише из старомодной поставленной на попа ванны с львиными лапами. Чуть пониже на социальной лестнице будут пластмассовые гномы, фламинго и диснеевские зверюшки, голубые или лавандовые сверкающие шары размером с баскетбольный мяч на бетонных пьедесталах. Продолжая спуск (мы добрались примерно до нижнего слоя пролетариата), мы увидим почившие в бозе шины от грузовиков, выкрашенные белой краской и преображенные в клумбу с цветочками посредине. (Шины от легковых автомобилей перенесут владельца клумбы на полсоциальной ступеньки повыше.) Ну а на глубоком классовом дне нас встретят клумбы, выложенные из старых лампочек или донышек от пивных бутылок. Украшением газона тут служит ржавая тележка из супермаркета, терпеливо ожидающая воскрешения к новой жизни.

Если кто-то воображает, будто перед домом можно посадить любые цветы, он рискует нанести хозяевам жестокое классовое оскорбление. На газоне высше-среднего класса уместны рододендроны, тигровые лилии, амариллисы, водосбор, ломонос и розы, только не ярко-красные. Разобраться, какие цветы вульгарны, а какие нет, можно, понаблюдав за ассортиментом, представленным в религиозных телепрограммах Рекса Хамбарда или Роберта Шуллера воскресным утром. Вы увидите прежде всего герань (красная имеет более низкий статус, чем розовая), пуансеттию, хризантемы – и мгновенно, даже не вслушиваясь в разговор, вы узнаете жилище трудяги из высшего слоя пролетариата. Среди прочих «пролетарских» цветов – любые ярко-красные, вроде красных тюльпанов. Низкий классовый статус также у флоксов, цинний, шалфея, гладиолусов, бегонии, георгинов, фуксии и петунии. Средний класс иногда надеется смягчить вульгарность ярко-красных цветов, высаживая их на газоне перед домом в элегантно ржавеющую садовую тачку или старую весельную лодку, но обычно без особенного успеха.

Реклама здорово помогает уточнить то, что можно обозначить как социальный язык цветов. Исследователь американского похоронного бизнеса Джессика Митфорд в книге «Американский способ умирать»[56] обращает внимание на одно объявление в журнале для владельцев похоронных бюро, обещающее скорую наживу на традиционном противостоянии бальзамировщика и флориста. В рекламном объявлении изображена молодая вдова, получившая цветы, подпись к картинке гласит: «Мягкость черт возвращается к ней, понемногу вытесняя скорбь». Проницательному читателю не требуется уточнять, что речь идет о хризантемах.

Но постойте, а как же насчет самого дома, к которому мы постепенно подходим? Если он относительно новый, то он будет столь безликим и безобразным, что определить наверняка, к какому классу принадлежит его владелец, будет затруднительно. Рассел Лайнз по этому поводу заметил саркастически (но нельзя сказать, что так уж несправедливо):

Современный дом, каким бы он ни был дорогим, превратился в коробку… или груду коробок. Если у коробки острая крыша с крутым скатом, а сама коробка обшита белыми досками, – тогда этот стиль называют «кейп-код». Если коробка в длину больше, чем в ширину, а крыша ее довольно полога, то это ранчо. Если коробка квадратная, это …бунгало. Если коробка двухэтажная, это дом в колониальном стиле. Если коробок две, и они поставлены рядом, но одна чуть повыше другой, то это двухуровневый дом. (Это может быть двухуровневый кейп-код или двухуровневое ранчо.)

Таким может быть дом высше-среднего или среднего класса. Версия высшего класса будет расположена подальше от улицы, но, если она построена в последние лет двадцать пять, в прочих отношениях не будет особенно отличаться. Модель же пролетарского дома, напротив, легко будет узнать не потому, что она меньше, а потому, что у дома на подъездной дорожке (конечно же, прямой и асфальтированной) будет припаркована моторная лодка, или трейлер, или еще какое-нибудь «развлекательное средство передвижения». Это впридачу к почтенных лет автомобилю, а то и двум, также выставленным на участке. Эффект будет особенно убедительным, если автомобили вознести на бетонный постамент. Если же убрать со сцены автомобильную рухлядь и вместо нее воздвигнуть на лужайке перед домом аккуратный белый колодец «под дерево», вы, не меняя прочих декораций, мигом превратите пролетарский дом в дом среднего класса. Колодец – элемент образа Новой Англии, одна из форм снобистского пристрастия к архаичности, которому следует и средний класс. Другие отголоски образа Новой Англии найдут отражение в медных или покрашенных в черный старинных фонарях по обеим сторонам от парадного крыльца, в рифму к ним аналогичная лампа прикреплена на белом высоком шесте для освещения подъездной дорожки; флюгер на белой подставке на крыше гаража; и золоченый либо черный «колониальный» орел над парадной дверью (последняя будет сделана из литого алюминия, но покрашена так, чтобы имитировать ручную резьбу по дереву. Наверное, нет дома, который бы пожадничал и не прикрепил орла, хотя постепенно он и теряет свои позиции, сообщая уже не только снобистское «Америка колониальных времен»: один мой приятель из высше-среднего класса, подметивший немало таких орлов на маленьких домиках довольно прижимистых обитателей, решил, что они обозначают резиденции морских авиаторов. Другой архаичный стиль, тоже популярный у среднего класса, – это модель, имитирующая американскую ферму девятнадцатого века (целомудренность и уют), а также «тюдоровский» дом – твердых линий кирпичный фасад с контрастными деревянными вставками (солидность, безукоризненная благонадежность).

Учитывая структурное однообразие коробок, представляющих современный дом, владельцу остается не так много средств заявить о своем социальном статусе – пожалуй, только парадное крыльцо, отделка фасада и украшения (вроде орла). В 1950-х годах такую социальную функцию выполняли телевизионные антенны на крыше и выступающие из окон кондиционеры, но сегодня, конечно, и те и другие, выставленные в столь явном виде, ничего выдающегося о статусе хозяев не скажут. Парадное крыльцо и участок вокруг него играют для дома ту же роль, что и рот для человеческого лица, подобно рту передавая согласованные классовые сигналы. Высокий ли, низкий ли, фасад дома старается внушать уважение и потому является одним из самых эмоционально окрашенных сооружений, выдающим универсальную человеческую потребность в чувстве собственного достоинства и значительности.

Один из способов, к каким для этого прибегает средний класс, – «неоклассические» приемы абсолютной симметрии – когда по обеим сторонам от входной двери стоят небольшие деревца в горшках, или когда в доме в стиле «ранчо» шторы на панорамном окне отдернуты совершенно одинаково, и за ними, точно по центру комнаты виден стол, на котором, тоже точно по центру, стоит настольная лампа, и на ее абажуре поблескивает нетронутый целлофан. Аналогичного эффекта симметрии (который сообщает: «Аккуратность у нас в крови») стремятся достичь, вынося на парадное крыльцо два кресла c подлокотниками или ножками в форме металлических труб и ставя их друг относительно друга в «позу беседы» – упрямо игнорируя грохот автомобилей, проносящихся по улице. Средний класс страстно нуждается в признании своего достоинства и потому в качестве аргумента возводит колонны, пилястры, подчеркивая внушительность своего обиталища. В одной из вариаций на тему дома средний класс для расстановки акцентов использует простые белые столбы (обычно четыре) высотой в два этажа, которые поддерживают навес, выступающий над фасадом, как в Таре[57], этом олицетворении «особняка южан». Такие ложные опоры чрезвычайно распространены в домах среднего класса; на полступеньки ниже по социальной лестнице они принимают форму двух массивных кирпичных колонн квадратной формы, поддерживающих легкую крышу над крыльцом, или же корпулентных колонн из крупных камней, скрепленных цементным раствором, или же тяжелых кованых держателей для жалюзи, якобы необходимых, чтобы 30-футовая штора не грохнулась наземь.

Неподалеку от места, где я живу, есть дом, явно принадлежащий людям среднего класса, который наглядно демонстрирует опасное сближение достоинства и помпезности. Дом построен как вполне скромное бунгало: одноэтажная серая коробка под простой островерхой крышей, покрытой асбестовой кровельной щепой. Честно говоря, очень похоже на одноэтажную армейскую казарму, совершенно никаких излишеств. Однако хозяин, одержимый folie de grandeur[58], добавил портик из искусственного кирпича с белыми каннелированными, возносящимися в мнимые выси ионическими колоннами по обе стороны от входной двери. (Принцип «в изгибах больше классики, чем в прямых линиях», применим не только к подъездным дорожкам, но и к колоннам – и его точно уловил обитатель этого дома. Самый низкий статус у колонн квадратных; более высокий – у колонн круглых; круглые же и при этом каннелированные – вершина творения.) Фальш-кирпичный красный фасад играет роль задника для обилия «колониальных» белых декораций: подоконников, ставень, козырьков и т.д. Дом просто умоляет прохожего не глядеть на его истинную сущность – ни на бока, ни на тыл, а любоваться только фасадом. И прекрасно иллюстрирует меткое наблюдение Веблена о многоквартирных домах его эпохи: «Лучшие из сдаваемых в аренду жилищ и многоквартирных домов, представленные бесконечным разнообразием фасадов, – это сплошное архитектурное бедствие наших городов… С точки зрения красоты лучшее, что есть в здании, являют собою стены торцов и задних дворов этих строений, оставленные архитектором нетронутыми».

Яркий красный цвет и контрастирующий с ним ослепительно белый почему-то воспринимаются как олицетворение элегантности в социальном пространстве, где средний класс соприкасается с высшим слоем пролетариата. Мне вспоминается один небольшой домик такого трудяги в маленьком городе. Он стоит очень близко к дороге, к входу ведет короткая бетонная лестница. По обе стороны лестницы – маленькие скульптуры: лев couchant[59] из литого бетона. Оба льва выкрашены в мертвенно-белый цвет, а их пасти – в ослепительно красный. Зритель нутром отчетливо чует псевдо-геральдические помыслы и посылы, но чтобы разобраться в них поточнее и разгадать точный замысел хозяина дома, потребуется отряд лингвистов-семиотиков, не разгибающих спины несколько недель. Достичь красно-белого контраста можно и другим способом: кирпичи окрасить в ярко-красный, а известку – в ярко-белый. Вам наверняка встречались такие дома, и там же поблизости наверняка были и другие приметы пролетарского жилья – например, «эффект Шератона»: ступени, ведущие к парадному крыльцу (как минимум три из них), покрыты ярко-зеленым ковровым настилом, очень аккуратно закрепленным: край острый, как бритва, а уголки подогнуты и заправлены, как на больничной койке. В высших слоях пролетариата на крыльце обычно будет диван-качалка, а в низших его роль нередко исполняет заднее сиденье, вытащенное из старого автомобиля. Назначение этого предмета – обеспечить уголок куртизанства. А в южных штатах на парадное крыльцо вынесут холодильник; столь любопытное его расположение, возможно, объясняется принятой в девятнадцатом веке традиции, согласно которой правильным местом для ящика со льдом является заднее крыльцо, чтобы развозчик льда (стоящий еще ниже в социальной иерархии) не ступал непосредственно в дом. Холодильник на парадном крыльце пролетария выполняет две задачи: сообщает прохожим, что у вас есть дорогостоящий бытовой прибор; хранит ингредиенты, которые могут потребоваться в процессе куртизанства на вышеупомянутом диване-качалке: газированные напитки («допинг»), фрукты и прочие подобные закуски.

Теперь пора обойти дом кругом и посмотреть, каким образом окна сообщают о социальном статусе хозяев. Главный принцип, как и в предыдущих случаях, – архаичность. В социальном смысле венчают иерархию английские подъемные окна с деревянными рамами «под восемнадцатый век», со шпросами и переплетами – чем больше переплетов, тем лучше: шесть – стандартный вариант, двенадцать – особая изысканность. Тут – следуя принципу архаичности – можно было бы предположить, что самый высокий класс получат витражные окна в псевдотюдоровском стиле, с секциями в форме ромбов. Но это не так: такие окна слишком уж нарочиты, отдают театральной бутафорией, да и попросту абсурдна подобная готическая архитектура, принятая в церквях и учебных заведениях, в стране, возникшей лишь в восемнадцатом веке. Некоторые пролетарии борются за статус, прорезая в своих двухуровневых «ранчо» отверстия наподобие иллюминаторов – круглой формы, футов полутора в диаметре, с белой окантовкой, которая, по замыслу, отображает что-то вроде старинного спасательного круга. Так сказать, аллюзия к богатому опыту хождения на яхте. Хотя вряд ли кого-то удается провести. Английские переплетные окна могут быть с двойной рамой, особенно на случай непогоды и холода, – и тогда с точки зрения статуса предпочтительнее вариант из дерева, а не металла: во-первых, потому что действует принцип приоритета натуральных материалов, а во-вторых, потому что в большом доме такие рамы предполагают наличие прислуги («уличный работник»), чтобы поднимать и опускать их.

Если бы такие работники действительно были, они бы ухаживали также и за садовой мебелью. Тут тоже работает принцип выбора натуральных материалов: самый простецкий вариант (ниже пасть невозможно) – это складные алюминиевые стулья с ярко-зеленой пластмассовой сеточкой вместо сидений, со временем эта сеточка редеет. Классический вариант – мебель из натурального дерева, утопающая в подушках, ибо один из принципов высшего класса гласит: никогда (разве что на яхте) ни в коей мере не поступаться своим комфортом. Если вам не придет в голову сидеть на растянутых пластмассовых полосках дома, то с какой стати вам делать это на улице? Если у вас есть веранда, она – по статусным соображениям – должна быть гораздо больше необходимого размера, и на ней должен стоять стол со стеклянной столешницей. Стекло должно быть прозрачным, без каких-либо волн или разводов, ибо чистоту простого прозрачного стекла труднее поддерживать, а значит, у вас есть прислуга, которая этим занимается; из этого же принципа, кстати, вытекает и желательность большого количества зеркал в доме. Как мы знаем из фильмов 1940-х и 1950-х годов, завтракать на таком стеклянном столе на чрезмерно огромной веранде любит высший и высше-средний класс. За таким столом вы сидите на белых кованых стульях, накрытых пышными подушками, пьете апельсиновый сок (свежевыжатый, разумеется, – но, конечно, не вами). (Выкрашенное в белый цвет кованое железо – одно из немногих допустимых исключений из принципа приоритета натуральных материалов.)

Автомобиль – еще один инструмент, не менее важный, чем фасад дома, с помощью которого передают классовые сигналы. Или не передают – как нам придется признать, если мы приглядимся к практикам высшего класса, который, следуя принципу архаичности, склонен считать автомобиль слишком уж nouveau[60] и потому систематически его недооценивает. Проявляется такое классовое недооценивание следующим образом: если ваши деньги, ваша свобода и ваше безразличие к сторонней критике позволяют вам купить любой автомобиль, вы покупаете модель самую простую и ходовую, чтобы показать: вы просто не воспринимаете всерьез столь легко приобретаемый и потому вульгарный предмет, он уж точно не признак класса. Так что вы ездите на «шевроле», «форде», «плимуте» или «додже» самой скучной окраски и комплектации. Машина может быть чистой, но лучше – слегка запыленной. Как бы то ни было, она должна быть унылой и скучной. Вариант чуть попроще – это «хорошая» машина, вроде «ягуара» или «BMW», но она непременно должна быть старой и хорошенько побитой. Никаких «роллс-ройсов», «кадиллаков» или «мерседесов». Особенно «мерседесов», ибо в этой машине, поясняет Джозеф Эпштейн[61], интеллектуальная молодежь Западной Германии видит (и видит совершенно справедливо) «признак изрядной вульгарности, на такой машине разъезжают разве что дантисты в Беверли-Хиллс или члены африканских правительств». Худшие представители высше-среднего класса приобретают «мерседес», а лучшие – старенькие «олдсмобили», «бьюики», «крайслеры» и, быть может, «лэнд роверы» (последние со скрытым намеком в преппи-стиле: дескать, одна из ваших резиденций расположена в такой глуши, что к ней и мощеной дороги-то нет, на обычном вульгарном автомобиле до нее не добраться). Канон недооценивания предполагает также, что чем выше ваш класс, тем медленнее вы катите. Гоняют на дороге либо юные пролы-старшеклассники не англосаксонского происхождения, которые надеются таким образом произвести впечатление на таких же девиц, – либо неуверенные в себе представители среднего класса, пересмотревшие уйму фильмов с автогонками и в результате полагающие, что автомобиль – это романтично, сексуально, захватывающе и т.д. Если вы принадлежите к высшим слоям, вы должны ездить не спеша, ровно и молча, держась максимально по центру дороги (полосы).

Классовая выразительность автомобиля не ограничивается его маркой и состоянием, а также вашей манерой вождения. Экспрессией обладают и все предметы, которые на нем или в нем наклеены, прикреплены или выставлены: скажем, на заднем стекле пикапа на рейке могут красоваться три винтовки, ружья или карабина, в компании с наклейкой логотипа Южного методистского университета; а высше-средний класс на том же заднем стекле может заявить: «Я бы предпочел яхту». Трудяги обожают украшать свои машины – тут не только обивка сидений «под леопарда», игральные кости или детские башмачки, мотающиеся на переднем или заднем стекле, но и наклейки на бампер («Каньон Осейбл Чазм», «Южная граница»[62], «Бибикни, если любишь Иисуса»), а также, конечно, маленькие пластиковые образки Святого Христофора и проч. на приборной панели. Средний класс тоже любит наклейки на бампер, но содержание их большей частью подразумевает нотки самовосхваления: «Осторожно: торможу перед маленькими животными».

Рис. 10. Автомобиль пролетария, вид сзади

Мне кажется, американцы – единственная нация в мире, склонная маскировать свою статусную тревожность наклейками на заднем стекле, указывающими на их аффилиацию с каким-либо колледжем или университетом. Можно проехать всю Европу и ни разу не увидеть автомобиля с наклейкой «Церковь Христа» или «Université de Paris». В США высшее образование традиционно воспринимается настолько серьезно, что шутить или насмешничать тут считается совершенно неуместным. Трудно вообразить себе артефакт более священный для американца любого социального слоя, чем наклейка с названием колледжа на заднем стекле автомобиля. Американец скорее согласится осквернить флаг, нежели осмелится подшучивать над наклейкой или тем, что она обозначает, – немыслимо прикрепить ее вверх ногами или легкомысленно наискосок или нацарапать иронические вопросики вокруг слова «колледж» или «университет». Я слышал только об одном молодом человеке, который разрезал свою наклейку «Стэнфорд» (Stanford) на буквы и переставил их местами так, что на заднем стекле появился «Аккуратный вонючка» (Snodfart[63]). Однако исключительная редкость столь возмутительного поступка весьма примечательна. Ни один американец, которому (лично или через члена семьи) довелось, сколь угодно отдаленно, причаститься к Гарварду или Принстону, не станет для смеха наклеивать стикер «Куцтаунский муниципальный колледж». Такие наклейки ставят американцев в этический тупик, и это проблема исключительно национальная: сколько лет после того, как кто-то в семье окончил престижное учебное заведение, уместно похваляться соответствующим стикером? Год? Десять лет? Вечность? Американские семьи были бы благодарны каким-то авторитетным советам по этому вопросу – возможно, сами учебные заведения могли бы сформулировать свою позицию.

Точно так же как вы не станете шутить с университетской наклейкой, не станете вы шутить и с обстановкой комнат, куда допускаются посторонние люди. Особенно в гостиной, пишет Рассел Лайнз, «семья старается произвести наилучшее впечатление, приподнимаясь на цыпочки, а то и подпрыгивая на добрую милю выше головы». Вы моментально, стоит вам только войти, узнаете дом, где живет высше-средний и, как правило, средний класс: спальни и «личное пространство хозяев» отделены от гостиной, которая получает возможность в наиболее выгодном свете представить все лучшее. Явленные в гостиной культурные сигналы стали предметом глубокого исследования, предпринятого социологом Стюартом Чэпином почти полвека назад[64]. Он пишет: «На отношение друзей и других визитеров, а значит, и на социальный статус можно благотворно повлиять, тщательно подбирая и правильно располагая культурные предметы в гостиной». Чэпин предложил «Шкалу оценки гостиной» для измерения сообщаемых ею классовых сигналов. Шкала строится по принципу добавления или вычитания баллов за тот или иной выставленный на обозрение предмет. Так, если в гостиной у вас стоит будильник, вы теряете 2 балла, а если у вас в гостиной есть «камин с тремя и более предметами сопутствующей утвари», вы получаете 8 баллов. Паркет на полу принесет вам 10 баллов, каждое окно со шторами – по 2 балла, каждая книжная полка с книгами – по 8 баллов. Каждая брошенная на виду газета или журнал добавит по 8 баллов, а швейная машинка, если вы, не подумав, поставили ее в гостиной, лишит вас 2 баллов. Идея шкалы, конечно, достойна восхищения, но у нее есть пара слабых мест. Во-первых, предложенные Чэпином уточнения не всегда достаточны. Скажем, выставленные напоказ журналы: огромную роль играет то, что это за журналы. «Reader’s Digest» или «Family Circle» («Семейный очаг») должны бы мигом спустить вас по социальной шкале, а «Smithsonian» («Вестник Смитсоновского института») или «Art News» («Новости искусства») помогут выровнять положение. А во-вторых, Чэпин не учел весьма распространившуюся позднее в высше-среднем классе практику: выставлять экспонаты в качестве пародии. Все перечисленные им «невыгодные» предметы, включая и швейную машинку, сегодня с большим успехом можно подать в интерьере, оформленном в эстетике кэмпа или пародирующем хай-тек. Я попытался обновить предложенную Чэпином «Шкалу оценки гостиной» с учетом современных практик и сделать ее более надежной для оценки социального класса ваших друзей и соседей. Мою версию вы сможете найти в приложении к этой книге.

В гостиной высшего класса потолок обычно 11 – 13 футов высотой, что позволяет вмещать разнообразные избыточные изгибы – молдинги поверх плинтусов, дверные панели и т.д.; если дерево на виду, то предпочтительны темные тона, нежели светлые (ибо темный смотрится более архаично). Пол – обязательно из твердых пород древесины, лучше всего паркет, покрытый (но не полностью) восточными коврами, вытертыми почти до нитей, что должно внушать мысль о передаче их по наследству с незапамятных времен. (И напротив, новый восточный ковер, как бы ни бросалась в глаза его дороговизна, безошибочно выдаст средний класс.) В гостиной высшего класса вы можете встретить изысканнейшие гобелены ручной работы на стульях или кирпичный ограничитель двери, прикрытый вязаным вручную кружевом – все это выдает льющиеся привольной рекой ярды и ярды досуга у хозяйки дома. Общий принцип: чем больше аллюзий к европейскому архитектурному декору, тем выше класс обитателей дома – черно-белый мрамор у входа, балюстрады и разнообразные декоративные решетки, парчовая обивка стен, медная обшивка дверей (подразумевается, что кто-то ежедневно ее полирует, и этот кто-то, конечно же, не сам хозяин дома). Все эти детали создают атмосферу дома старинного и не-американского – атмосферу, столь необходимую для поддержания статуса высшего класса. И есть еще один предмет, который не является обязательным для высшего класса, но который невозможно встретить где-либо еще. Речь о столовом декоративном обелиске из мрамора или хрусталя, этакая хитрая аллюзия вовсе не к Египту (ибо в этом не было бы высокого класса) – а к Парижу. И к Тиффани: знатокам известно, что в бутике именно этой фирмы в стране продаются лучшие фигурки такого рода. Ну и, наконец, цветы – в гостиных высшего класса обычно есть цветы. (Свежие цветы, подчеркнет домохозяйка из среднего класса, чтобы отличить их от искусственных, принятых в ее мире.)

Начинаем спускаться чуть ниже высше-среднего класса, и в картине появляются новые штрихи. Популярный среди «среднелобых» (middlebrow) портрет главы семейства или его супруги – «масло, холст», – написанный, допустим, Зитой Дэвиссон, «всемирно известным портретистом с узнаваемой реалистичной и экспрессивной манерой изображения». Можно договориться о сеансе с ней через универмаг «Бергдорф-Гудман»[65]. Если это слишком дорого, вы можете заказать свой фотографический портрет Юсуфу Каршу (и вообразить себя Черчиллем[66]). Если будете помещать его в рамку, выбирайте серебро (это как кедровый портсигар на кофейном столике). Если же книжных полок в вашей гостиной оказалось больше, чем вы готовы заполнить, всегда можно откликнуться на рекламное объявление некой компании, именующей себя «Книги – ярдами» (Нью-Йорк, Мэдисон-авеню, 601): «Кожаные переплеты, художественная литература XVIII и XIX веков, биографии, духовная литература, эссе, Шекспир, Филдинг, Карлайл, Свифт, Поуп, Джонсон, Мильтон и т.д. …Прекрасный источник для декораторов интерьера». В настоящей гостиной высше-среднего класса где-нибудь непременно проскользнут морские мотивы – вроде заключенной в рамку карты острова Нантакет[67], намекающей на близкое знакомство с омывающими его водами. В этом социальном слое восточные ковры будут не новыми, но и не вытертыми почти до дыр.

Если в высших классах гостиная во многом походит на картинную галерею или музей, то в среднем классе и ниже она скорее напоминает комнату в мотеле. Критический водораздел в социальном отношении пролегает между интерьерами, выставляющими подлинные предметы искусства, и теми, где последние заменяются репродукциями. Хороший пример – лампа «от Тиффани». Она фатально лишилась высокого класса в то мгновение, когда в домах среднего класса и в ресторанах начали появляться копии с пластиковым «витражным стеклом», а теперь такую – «под Тиффани» – можно встретить даже у пролетариев. В гостиной среднего класса, скорее всего, так или иначе будут какие-либо декоративные решетки, а мебель (скорее всего, в «колониальном» стиле) будет из клена или из сосны. Тут вы можете встретить миленькие фарфоровые выключатели – с цветочками, персонажами мультфильмов, старинными образцами вышивки и т.д., а на стене может быть специальная полка, настойчиво зазывающая полюбоваться обширной коллекцией экстравагантных вещиц вроде спичечных коробков или соломинок для коктейля. Пол будет застелен ковром от стены до стены, на окнах – венецианские жалюзи, но не деревянные, а металлические, с изогнутыми планками. Если в гостиной выставлены горшечные растения, то почти наверняка среди них будут и кактусы.

Однако самой примечательной особенностью интерьеров среднего класса оказывается бегство от любых заявлений, которые можно интерпретировать как «неоднозначные» или идеологически окрашенные. И осторожность тут не может быть излишней. Взять, к примеру, картины и фотографии: безопасно показать плывущий корабль, маленьких детишек и зверюшек, пасторальные сцены – но уж никак не изображения, намекающие на любого рода идеологические заимствования, вроде «Франция», «Гражданская война», «Нью-Йорк» или «Иммиграция из Восточной Европы». Любой ценой следует избегать открытых споров или даже просто несогласия. Этой высокой цели служат безобидные девизы – один из любимых в этом слое звучит так:

Святой дух, даруй мне силу не критиковать моего соседа, пока я не пройду милю в его башмаках.

Изысканные настенные репродукции изображений птиц, выпускаемые Одюбоновским обществом, очень милы и лишены идеологии; пользуются популярностью «стенки» – они удобнее книжных полок для размещения стереосистемы и телевизора, к тому же с полками всегда есть риск, что корешки книг будут плохо сочетаться между собой или выдадут неоднозначные темы. По этой же причине средний класс отказывается выкладывать на кофейном столике книжки и журналы кроме самых нейтральных – иначе могут возникнуть неловкие вопросы, столкнутся разные точки зрения, а то и вовсе возникнут идеи. Поэтому вместо беседы средний класс предлагает просмотр фотографий – приятное, идеологически нейтральное занятие, почти такое же действенное противоядие от всяких идей, как и журнал «National Geographic». Характерное беспокойство среднего класса по поводу идеологии очень выразительно передает распространенное среди них выражение «хороший вкус», означающее, как уточняет Рассел Лайнз, нечто «совершенно безобидное и фактически безликое». (Чтобы обставить гостиную «с хорошим вкусом», отправляйтесь в мебельный магазин W. & J. Sloane в Нью-Йорке или в Marshall Field в Чикаго.) Одна из причин, почему в манере декорирования, которой придерживается средний класс, не угадывается личность, заключается в том, что женщины черпают свои идеи из журналов и убеждены (одна из них поделилась таким суждением с Лайнзом): «Если вы берете что-то из того, что видели в журнале, скорее всего это понравится окружающим». Так на кирпичной стене появляется латунная сковорода с длинной ручкой, в гостиной «колониальная» газета и проч. Кроме того, такая безликость может объясняться еще и тем, с какой частотой людям среднего класса приходится по зову нанимающих их корпораций перебираться из одного пригорода в другой. То, что работает в одном доме, должно работать и в другом. Вэнсу Паккарду одна домохозяйка из среднего класса пояснила это так: «Я довольствуюсь тем, что легко перевозить».

Чтобы превратить гостиную среднего класса в гостиную пролетария, надо добавить к ней кресло из искусственной кожи и вернуть картинкам некоторую идеологию – в духе той, какую несет популярное изображение «Иисус в ООН»[68]. Обивка и мебель, возможно, будут прикрыты толстым прозрачным пластиком, по нижнему краю дивана протянется бахрома, абажуры украсятся по периметру свисающими шерстяными помпончиками, нити свисающих помпончиков могут быть перехвачены лентами и пышными бантами. Все перечисленное служит одной задаче: утолить пролетарскую жажду в «обилии всего красивого», как называют эту черту декораторы. Обеденный стол, скорее всего, будет из металла и пластмассы, а где-то в комнате мелькнет сумка с мячом для боулинга.

Наблюдатель, который не имеет возможности долго бродить по дому, вполне достоверно сможет определить, к какому классу принадлежат хозяева, по расположению телевизора. Общий принцип таков: чем выше класс, тем с меньшей вероятностью телевизор окажется в гостиной. То есть он не будет выставлен откровенно и горделиво. Если же вы хотите поместить его здесь для удобства или потому что его больше негде поставить, то вы постараетесь каким-нибудь ироническим жестом приглушить его безобразность – полочку над ним уставите смешными предметами вроде пошленьких статуэток, нелепых сувениров, комически кошмарных свадебных подарков и т.д.

(Все это, разумеется, если у вас вообще есть телевизор. Высший класс склонен и вовсе его не иметь. Не так давно вышла книга-фотоальбом о людях высшего класса в городе Лейк-Форест, штат Иллинойс; фотографии сделаны дома, и только на одной из них виден телевизор. Безусловно, телевидение не относится, по выражению одного промышленника, к «обстановке патриция», и неведение высшего класса о телепередачах может быть поистине поразительным: некоторые никогда не слышали ни о Люси[69], ни о Маппет-шоу.)

Стараясь придать телевизору менее вульгарный вид, высше-средний класс маскирует его во что-нибудь другое – какую-нибудь «изысканную мебель» или готический шкафчик для напитков «из ценных пород древесины». Или же можно спрятать его за двусторонним зеркалом, или за картиной, которую можно сдвигать вдоль специальных полозьев, когда надо обнажить маленький экран. Или вариант, подмеченный британским критиком Питером Конрадом: «В доме высоколобых телевизор может быть уютно упрятан промеж книжных полок, которые своей близостью превращают его в якобы литературный объект».

Спускаемся к среднему классу и высшему слою пролетариата: телевизора здесь никто уже не стыдится, напротив – он становится предметом семейной гордости. Тут вы встретите модели, щеголяющие мудреной технологией, пульт управления от них легко спутать с пультом управления реактивного самолета или космического корабля. Нередко в этой среде можно встретить и более одного телевизора (цветных, конечно же), и чем глубже вниз по социальной лестнице, тем чаще они будут постоянно включенными. Вообще, если рядом с вами телевизор, экран которого почти никогда не гаснет (или даже несколько таких телевизоров), то варианты возможны такие: вы в доме пролетария; вы в доме человека, который работает в телеиндустрии или службе новостей, либо связан с пиар-службой президента Соединенных Штатов Америки; вы в доме работника магазина бытовой техники. В среднем и низшем слоях пролетариата телевизор чаще всего можно обнаружить в столовой или кухне – там, где семья собирается за трапезой. Таким образом телевизор успешно заменяет живой разговор, и поэтому он так необходим в этих слоях.

Рис. 11. В среднем и низшем слоях пролетариата телевизор чаще всего находится в столовой или на кухне

Ну и, разумеется, вашу классовую принадлежность моментально выдаст то, что именно вы смотрите по телевизору. Или не смотрите. Высше-средний класс, тот самый, который маскирует телевизоры во что-то менее вульгарное, едва ли смотрит что-то помимо – изредка – передачи на Национальном образовательном канале или специального выпуска новостей (если, допустим, произошло политическое убийство). Среднему классу нравятся «МЭШ», «Все в семье», иногда их можно разбавить «Бумажной погоней»[70]; но больше всего тут любят смотреть спортивные передачи, хотя «смотреть» в данном случае не вполне точно описывает поведение зрителей. Скорее, у экрана они ведут себя так же, как если бы присутствовали на матче лично. Спортивные передачи по телевизору подразумевают эффект «опосредованного болельщика» Indirect Spectatorism), как назвал его Роджер Прайс, высказавшись довольно сурово: «Кто-то даже смотрит игру для нас». И конечно, чем более неистовый телесный контакт предполагает спортивная игра, которую вы смотрите, тем ниже ваш класс. Теннис, гольф и даже боулинг в телевизионной иерархии будут выше, чем бокс, хоккей и профессиональный футбол. Новости по телевизору регулярно смотрит также и средний класс – который боготворил Уолтера Кронкайта[71] и лояльность которого семичасовым новостям (даже если их теперь читает этот противный Дэн Разер[72]) послужила главной причиной гибели дневных газет по всей стране.

Нижний слой среднего класса и высший слой пролетариев составляют аудиторию разнообразных телевикторин и шоу – от тешащих несколько более изысканные вкусы (таких как «Семейная вражда») с относительно сложной сексуальностью и дерзкими шутками, до более примитивных (вроде «Tic-Tac-Dough»), с их характерно пресными вопросами и беззубыми ведущими. Чем безобразней ведущий, тем привлекательней оказывается шоу для пролетариев. Наглядный пример – «Блокбастеры»[73]. Нет никаких шансов, что такой невзрачный скромняга, как Билл Каллен, осмелится смотреть на вас свысока или настойчиво перебивать, да и одежда его из полиэстера так и говорит: «Я такой же трудяга, как вы».

Пролетарии, занимающие более низкие социальные ступени, при случае не откажутся посмотреть что угодно из упомянутого, поскольку в целом им вполне хватает самого факта, что телевизор постоянно включен и что-то показывает – им греют душу слова, которые нашептывает телевизор: «Я принадлежу семье, которая может себе позволить купить цветной телевизор». Средний и низший слой пролетариев любят включить на своих технологически навороченных телевизионных установках какую-нибудь дешевую комедию положений, ситком, в основе которой либо буквальное волшебство («Летающая монахиня»), либо какая-нибудь технологическая диковина («Халк», «Бионическая женщина», «Человек на шесть миллионов долларов»). Халк, возникающий от передозировки гамма-излучения (что бы то ни было), так же притягателен для пролетариев, как и факт, что Супермен – родом с планеты Криптон. Наука и технологии пока не сделали выдающейся социальной карьеры (что бы там Себастьян Флайт ни изучал в Оксфорде в «Возвращении в Брайдсхед», уж точно это была не химия) – отчасти, думаю, потому, что восторги по их поводу (и иллюзия «прогресса», какую они рисуют) – пролетарского свойства. Средний и низший слой пролетариев любят также и такие ситкомы, как «Любовная лодка» и «Остров Гиллигана», в которых диалоги столь примитивны, что никто среди домочадцев не почувствует смущения, что чего-то не понял. Почти у самого классового дна – мультсериал «Флинтстоуны», адресованный аудитории, которая берет в руки бумагу исключительно в надежде обнаружить в ней что-то смешное. Когда вы смотрите новости или спортивные передачи по телевизору, вы наверняка замечаете людей, причем не только подростков, которые старательно подбирают для себя место на заднем плане, подпрыгивают и бешено машут руками, не забывая растягивать рот в улыбке до ушей. Они надеются хоть на мгновение привлечь внимание «средств массовой информации» и быть узнанными – о, слава! – домочадцами и друзьями; можно не сомневаться, что они представляют низший слой пролетариата.

Поскольку большинство пролетариев среднего и низшего слоев работают под чьим-то руководством и терпеть это не могут, они охотно отождествляют себя с персонажами, испытывающими сходные затруднения по вине бригадиров, инспекторов и прочих начальников. Одна из причин бешеной популярности полицейских шоу – в том, что они демонстрируют вожделенные моменты брутальности и принуждения, а другая – в том, что зритель из числа пролетариев легко ставит себя на место героев, которые постоянно не подчиняются боссу, «обводят его вокруг пальца» или высмеивают. Та же логика работает с такими сериалами, как «Лу Грант» и «офисными» драмами вроде «Элис» или «С девяти до пяти».

Пролетариям нравится телевизионная реклама. Порой их разговоры почти целиком состоят из рекламных фраз и ассоциаций: «Не могу поверить, что я съел все»[74]; «Не выходи без них из дома»[75]; «А как вы пишете облегчение?»[76]. Низший «незримый» класс тоже любит телевидение, но выбор того, что смотреть, чаще – за персоналом института, в котором пребывает индивид: охранниками тюрьмы, медсестрами, уборщицами в домах престарелых. В тюрьме успехом пользуется любое телешоу, лишь бы в нем мелькали аппетитные телки, о которых можно пофантазировать. Один бывший заключенный рассказывал Стадсу Теркелю: «Сидишь целый день в комнате… и смотришь телевизор. Лучше всего было “Шоу свиданий”, потому что там были женщины».

Впрочем, довольно о гостиной и главном предмете ее меблировки – телевизоре. Хотя гостиная действительно лучше всего передает классовые сигналы, есть еще два помещения, мимо которых нельзя пройти: кухня и ванная. Кухню высшего класса, куда заходит только прислуга, можно узнать сразу: изрядно обшарпанная, неудобная, устаревшая, много мебели, никакой пластмассы, минимум приспособлений и вспомогательных устройств вроде посудомоечной машины или измельчителя отходов. К чему терпеть эти шумные штуковины, если молчаливая прислуга выполняет точно ту же работу? На кухне высшего класса, конечно, есть холодильник – но совершенно древний, с округлыми углами и большим белым цилиндром на макушке[77]. Аккуратность и современность возникают, когда мы спускаемся к средним слоям, и чем более ваша кухня напоминает лабораторию, тем хуже ваше социальное положение. Электрическая плита социально слабее газовой – как и в других случаях, современность и эффективность безжалостно покушаются на статусную репрезентацию. Напичканная технологиями кухня – изобилующая микроволновками, тостерами, кофемашинами – столь же губительна в социальном отношении, как и телевизор, пульт управления от которого заставляет предположить, что молодость хозяина дома бесславно пролетела в каком-нибудь техническом институте.

Ванная комната: в доме высшего класса своей отсталостью она будет напоминать кухню высшего же класса. Сиденье унитаза – темного полированного дерева – красноречиво выдает классовое положение хозяев дома, равно как и отсутствие душа (и это лишение особенно ценно, ибо напоминает об Англии). В ванной высшего класса вы непременно обнаружите две вещи: расческу-щетку фирмы Mason Pearson и расческу-гребешок фирмы Kent – обе служат надежным индикатором статуса, не менее выразительным, чем ароматизированная туалетная бумага и розовый акриловый коврик в среднем классе.

Ванная высшего слоя пролетариата разрывается между двумя противоречивыми импульсами: с одной стороны, продемонстрировать больничную стерильность – что подразумевает обильное опрыскивание всех поверхностей лизолом или хвойным маслом; с другой – поразить роскошью (что влечет за собой рывок в противоположном направлении – к меховым сиденьям на унитаз и полотенцам, которые не впитывают влагу, потому что две три нитей в их составе – полиэстер, а оставшаяся треть – «золотые». Пролетарская ванная комната оказывается сценой, где можно воплотить фантазию на тему «что б я делал, если б стал чертовски богат». Обычно именно сюда стекаются все семейные устремления к изысканным вещам – и появляются хромированные смесители, оборочки и безделушки, держатели для журналов, всяческие подставки и полочки, бутылочки и кувшинчики, кремы, мази, бальзамы, ну и заодно можно добавить ирригаторы и электрические зубные щетки. В супермаркетах «Вулворт» продаются комплекты виниловых ковриков: коврик для крышки унитаза, коврик для сиденья унитаза, коврик на пол около унитаза и коврик на сливной бачок (на случай, если вам захочется на него присесть). Для высшего слоя пролетариев ванная – не место для шуток, тут вы не увидите жизнелюбивых розыгрышей вроде туалетной бумаги с непристойными стишками или изображением долларовых банкнот. Вода, извергаемая сливным бачком, скорее всего будет ярко синей или зеленой – указывая на смышленость хозяйки и ее восприимчивость к рекламным сигналам.

И высшие классы, и пролетарии держат домашних животных, которые, как и все прочее, передают классовые сигналы. Начнем с собак. Более высоким классом считаются те, что связаны с охотой ради забавы и, таким образом, ассоциируются с Англией. Следовательно, иерархию пород возглавляют лабрадоры, золотистые ретриверы, корги, кавалер-кинг-чарльз-спаниели и афганские борзые. Если вы принадлежите к высшему классу, собак у вас должно быть много, а их имена должны источать послевкусие дорогого спиртного – Бренди, Виски и проч. Средний класс выбирает шотландских терьеров и ирландских сеттеров, частенько давая им шотландские или ирландские имена; разве что ирландского «Шона» (правда, порой в улучшенном написании – Shawn вместо исходного непонятного Sean, – чтобы все наверняка прочли верно) приберегают обычно для представителей рода человеческого. Пролетарии, в свою очередь, предпочитают «охранные» породы: это доберман-пинчер, немецкая овчарка, питбуль-терьер. Или же породы, полезные в различных уличных делах, – например, бигль. Стройность собаки нередко тоже говорит о ее социальном классе. «Собаки из высшего класса, – пишет Джилли Купер, – едят только один раз в день и потому так же подтянуты, как и их владельцы». Она предполагает, что представители высших классов иногда прикипают к определенным породам собак, потому что более низшие классы не могут выговорить их название. В этом, быть может, кроется причина их особенного тяготения к ротвейлеру и веймаранеру.

Собаки популярны среди высших классов не только потому, что сообщают (особенно если они крупные и шумные): их владелец – из поместных дворян (или их американского аналога). Нет, они популярны еще и по другой причине – Жан-Жак Руссо подметил ее более двухсот лет назад в споре с Джеймсом Босуэллом о собаках и кошках в качестве домашних питомцев:

Руссо: Вы любите собак?

Босуэлл: Нет.

Руссо: Я был в этом уверен. Это мое испытание характера. В ответе проявляются деспотические инстинкты мужчин. Они не любят котов, ибо кот свободен и никогда не согласится стать рабом. Он не станет подчиняться вашим приказам, как другие животные.

Потому-то высший класс и обожает вид, которым может повелевать, – так же, как повелевает горничными, садовниками и адвокатами, и который ластится тем больше, чем больше команд ему дают. «Сидеть! Молодец, хороший мальчик».

Кроме того, собаку лучше видно и лучше слышно, чем кошку, и значит, она более подходит для инвестиций в классовые показательные выступления. К тому же кошка, пишет Веблен, «является наименее почтенным <из названных животных>, ибо составляет наименее расточительную статью потребления, она может даже приносить пользу» – ловить мышей. Кошки из высшего класса (эквивалент пуделей в собачьем мире) часто родом из экзотических мест (то есть в которые дорого добираться) вроде Бирмы и Гималаев. Если вы из высше-среднего класса, вам трудно будет устоять перед соблазном назвать кошку просто «Кошкой». Средний класс тянется к сиамским кошкам, а пролетарии – к беспородным, которых они называют «Кисками». Птички в клетках – примета среднего класса, рыбки в аквариумах – высшего слоя пролетариата. Чем более изощренный ландшафт вы сооружаете для вашей золотой рыбки – затонувшие парусники, русалки, гигантские ракушки – тем глубже ваша пролетарская жилка.

Глава 5

Потребление, досуг и безделушки

Едва ли можно найти более удобный случай сорвать все покровы и выяснить чье-то социальное положение, чем в час перед обедом – и выбор напитка, и выпитое количество недвусмысленно расскажут о статусе человека. Допустим, вы человек средних лет и просите белого вина (кстати, чем оно слаще, тем ниже статус тех, кто вас пригласил) – чем тут же выдаете свою принадлежность к высшему или высше-среднему классу. Ваша просьба говорит о вас следующее: вы, конечно же, привыкли к дорогому и крепкому алкоголю, умением обходиться с ним вы в свое время в совершенстве овладели еще в престижном колледже, но теперь, когда излишества, коим вы с наслаждением предавались, едва не столкнули вас в пучину алкоголизма, вы нашли в себе силы трезво оценить ситуацию и вот так, в середине жизни заново выстроить свои отношения со спиртным и перейти на что-то более «легкое». (Белое сухое вино славится также наименьшей калорийностью среди напитков и потому рекомендуется тем, кто одержим идеей стройности.) Высший и высше-средний классы так массово отказались от крепких напитков, что среди них образовалась целая крупная группа допьяна напивающихся белым вином – входящие в нее поклонники белого надеются, что раз все видят, как они пригубляют исключительно нечто легкое и благопристойное, никто не заметит их шаткой походки и заплетающегося языка. Одно из их любимых вин – итальянское Soave: недорогое, найти его не трудно, произносить легко – но при этом оно остается достаточно иностранным, чтобы сойти за показной импортный товар и, значит, товар, который не стыдно взять в руки высшему классу. Другой фаворит – Frascati. Попросить воды Perrier (высший класс) или содовой (средний класс), в то время как окружающие надуваются алкоголем, означает примерно то же, что и попросить белого вина. Этот сигнал говорит: «Я великолепен, я желанен, и причин тому минимум две: во-первых, когда-то я много пил, а значит, был веселым, беззаботным, бесстрашным и проч. и проч.; а во-вторых, мне хватило разума вовремя остановиться, значит, я умный и дисциплинированный. Наконец, в эту минуту в социальном смысле я выше вас, ибо, оставаясь трезвым, наблюдаю, как вы напиваетесь, и, уверяю вас, это весьма забавное зрелище».

Помимо белого вина и минеральной воды высшие слои пьют водку – добавляя в нее немного воды (водку с тоником смешивают скорее люди среднего класса); «Кровавую Мэри» (но никогда после трех часов дня); и виски, особенно со льдом или с капелькой воды. Добавлять в виски минеральную воду считается довольно вульгарным. Англомания определяет и иерархию напитков: виски ступенью выше, чем бурбон, который ассоциируется скорее со средним классом. Главным потребителем мартини является также средний класс (тут любят щегольнуть произношением «мартуни»). Если вы пьете мартини после ужина, ваши корни тяготеют к пролетариату. Пиво пьют мальчишки в колледже или университете, и зоркий наблюдатель сможет довольно аккуратно определить, сколь престижно ваше учебное заведение, по тому сорту, который вы пьете: Molson, Beck, Heineken («зелененькое», как его называют по цвету бутылки и этикетки) или Grolsch, с одной стороны, или же Bud, Michelob, Stroh, Piel или Schlitz, с другой; на это различие обратил внимание Дуайт Макдональд, когда, комментируя картину мира, описанную Джоном О’Хара, заметил: «В Йеле человек напивается совсем не так, как в университете Пенсильвании». (Это различие означает также, что при прочих равных условиях бутылки выше классом, чем банки, – то есть и тут действует принцип приоритета архаичности.) Средний класс можно узнать по склонности прятать спиртное на кухне, извлекая его скупо и медленно. Если бутылки стоят на виду, то с большой вероятностью это будут известные бренды вроде Old Grand-Dad или Tanqueray (последний удачно поддержит и англоманию). Высший класс не нуждается в моральной поддержке, исходящей от названия бренда, и потому без тени смущения предлагает безвестные местные марки. Тут также запросто подадут напитки в одноразовых пластиковых стаканчиках, ибо важно алкогольное содержимое, а не оболочка. В высше-среднем классе напиток вам подадут, напротив, в пузатом старомодном бокале, украшенном цветными оттисками уток, сеттеров или кораблей. В среднем классе напитки будут разливать, скорее всего, в вытянутые прозрачные бокалы розового стекла с густо вырезанным (а точнее, выдавленным) орнаментом. Высший слой пролетариата выберет посуду, которую некогда называли бокалами для сока. Их продают в лавке скобяных товаров или магазине дешевой мелочевки, они украшены картинками апельсинов, клубники, поросят и хорошеньких девчушек в панамках. Банки с полусмытыми этикетками от джема и арахисового масла в качестве стеклянной посуды используют средние и низшие слои пролетариата.

Рис. 12. Напитки, как их пьют разные классы, слева направо: виски с водой (высше-средний класс) ; бурбон с имбирем, с кокетливыми украшениями (средний класс) ; пиво в посудине с «говорящей» картинкой, при случае выполняет разные другие функции (высший слой пролетариата)

Но самая главная линия водораздела между классами в области напитков гораздо проще, она решительно рассекает общество надвое, безошибочно отделяя высшие классы от низов: это различие между сухим и сладким. Если выражение «7 & 7» вам не знакомо, если ваш нос непроизвольно морщится при виде банки Seven-Up – будьте покойны: вы близки к вершине или, во всяком случае, не успели глубоко погрязнуть в низменной одержимости сахаром. Бурбон «с имбирем» – еще один напиток, который любят ближе к средним слоям, но который практически неизвестен в верхах. И то и другое (как и коктейли «Дайкири», «Стингер», бренди «Александр», сладкий «Манхэттен») часто употребляют до ужина, и это наводит на мысль: принцип аперитива по-настоящему понимают лишь слои выше пролетарских, которые к тому же много путешествовали, причем по Европе.

Америка пролетариев питает невероятную страсть к сладкому. По данным опроса Роупера, 40% американцев (большинство из которых, конечно, пролетарии) выпивают минимум по одной кока-коле (или аналогичному напитку) в день и едва ли прикасаются к хлебу, если в нем нет сахара или меда. На Среднем Западе дела обстоят еще хуже: в барах бренди легко обгоняет виски, а сухое вино встретишь лишь изредка. Вообще, пожалуй, для вполне надежного обозначения водораздела между классами достаточно информации, сколько сахара потребляет семья (с поправкой на количество детей в домохозяйстве). Сладкий алкоголь – для неоперившихся юнцов любого социального класса, этот вкус знаменует переходную фазу от газировки к зрелости. Очень важными представляются в связи с этим слова подруги Трента Лемана (известный ребенок-кино актер, повесившийся в 20-летнем возрасте). «Он начал сильно выпивать, Seagram’s и Seven-Up, – сообщила она. – Однажды я обнаружила его сидящем в джакузи, полностью одетым и пьяным». Как это по-мальчишечьи. Зрелый мужчина напился бы сухим белым вином.

Так что, когда по телевизору нам показывают рекламу крекера и говорят, что тот «пропитан ароматом меда», мы понимаем, что целевая аудитория этого ролика – взрослые пролетарии или малышня всех классов. Нам следует знать: связь между манерой питаться и классом изучена довольно слабо. Среди немногих авторов, выполнивших убедительное исследование, Диана Джонсон, которая недавно выпустила обзор двадцати четырех кулинарных книг и книг о еде в «Нью-Йоркском книжном обозрении». Эти книги адресованы высше-среднему классу, и лейтмотивом в них проходит, как подчеркивает Джонсон, «элегантность». Если вы устраиваете званый ужин для друзей, в тот миг, когда они садятся за стол, они перестают быть друзьями и даже равными друг другу. Они становятся аудиторией, зрителями, и теперь ваша обязанность – поразить их величием или изысканностью обстановки, блюд – и тем самым утвердить свое классовое превосходство. Размышляя над этой погоней за элегантностью, Джонсон приходит к выводу: «Судя по всему, социальные расколы в американской жизни …становятся шире». А кроме того, растет и классовое беспокойство (class anxiety). «Тут важна не еда как таковая, – комментирует Джонсон кулинарные книги. – Все эти дорогие глянцевые томики выдают беспокойство», – страх, что статус хозяина не так уж тверд, и ошибки, допущенные в сервировке и кулинарных тонкостях, пошатнут его. Так появляется обилие свечей, цветов, дорогой лен, серебряные подсвечники, солонки и перечницы, а еще лучше соль на маленьких серебряных тарелочках, а рядом миниатюрная ложечка. И таким же образом множатся и бесчисленные аксессуары для вина: сервировочная корзина на бутылки (даже если она куплена в ближайшем ликеро-водочном магазине, и в ней продавалась пастеризованная жидкость, в которой и за сотню лет не появится осадок); серебряные каплеуловители для горлышка, чтобы ни капли драгоценной влаги не пролилось мимо; мудреные, отделанные серебром пробки; серебряные, с кружевными мотивами подставки под бутылки; серебряные подносы для наполненных вином бокалов.

Подобные предметы появляются на столе приблизительно в 20: 00 – именно в это время происходит вечерний прием пищи, и этот час тоже служит удивительно надежным индикатором, позволяющим определить, к какому классу человек принадлежит или надеется принадлежать. Честно говоря, даже в большей степени, чем наличие или отсутствие на столе бутылки с кетчупом или пепельницы в форме небольшого унитаза, любезно приглашающего гостей «сгружать сюда отходы». Нищие и «незримый» низший класс ужинают в 17: 30, поскольку приглядывающие за ними пролетарии хотят покончить с уборкой и еще успеть покататься на роликах или погонять мяч в боулинге. Сами пролетарии, таким образом, ужинают в 18:00 или 18: 30. Семья Джек и Софи Портной[78] ужинала в 18:00 – что выдает их пролетарскую сущность, хоть он и работал в страховании, продавал полисы, то есть занимался работой, характерной для среднего класса. Пролетарский обед можно узнать не только по тому, в котором часу садятся за стол, но и по тому, сколько времени за столом проводят. Скажем, минут восемь на все, от консервированного грейпфрута до растворимой газировки с сахаром. Поскольку обед пролетария – это не повод собраться и праздно что-либо обсудить, пофантазировать, то и протекает он обычно стремительно. Это просто прием пищи, хотя по особым случаям, как то: Рождество, Пасха или Песах, когда вы достаете «хорошие бумажные салфетки», он может затянуться чуть дольше. И чем ниже ваш класс, тем более вероятно, что ваша обеденная жизнь круглый год будет протекать исключительно с родственниками. Пожалуй, это следствие не столько бедности, сколько страха – страха совершить какой-нибудь социальный промах. Если вы не чувствуете уверенности в своем классовом статусе, вы придерживаетесь круга, который социологи называют «родственной сетью».

Ужинать «при свечах» и использовать прочие архаические приспособления, продлевающие время пребывания за столом, – это занятия для среднего класса и выше. В конце концов, какой смысл зажигать свечи, если в час вашего ужина солнце еще сияет. Средний класс ужинает в 19:00 или в 19:30, а высший класс – в 20:00 или 20:30. Некоторые представители высше-среднего, высшего и «незримого» высшего класса садятся за стол к 9:00 вечера или позже, после долгого вечернего коктейля продолжительностью не менее двух часов. Порой они и вовсе забывают поесть. Впрочем, наиболее благонадежные и достойные представители высшего класса ужинают так или иначе ближе к 8:00 вечера, проявляя при этом заботу о прислуге и не заставляя ее задерживаться допоздна. А вот нуворишей легко узнать: выпивают они до 22:00, затем ужинают до 1: 30, а прислугу отпускают только к 3:00 утра.

Еда на самой верхушке обычно не слишком хороша и, как и разговор, тяготеет к нотам пресным, скучным, без всплесков или остроты. В своем жалостливом томе «Год с миллионером» Корнелиус Вандербильт приводит описания памятных обедов или ужинов и звучат они примерно так:

«Крабовый суп, потом курица с крекерами из ветчины, салат Биб-латук и наконец огромный торт-мороженое». Человек, который мог получить любое блюдо, какое только можно вообразить, – от слоновьих котлет до сорбета, сбрызнутого розовой водой и украшенного листочками сусального золота, добросовестно описывает такую еду: «Вкусный ужин – жареная курица, зеленый горошек, салат и свежевыпеченный торт». Или завтрак: «Апельсиновый сок, половинка грейпфрута, овсянка, яичница, бекон и кофе».

Экзотические жесты, то есть заимствование чего-то иностранного, появляются, когда мы потихоньку спускаемся к высше-среднему классу. К этому стилю стремится, например, девушка из среднего класса, приехавшая в Нью-Йорк и мечтающая попасть в журнал «The New Yorker». Ее кулинарные амбиции описывает Роджер Прайс:

Проведя в городе несколько месяцев, от скуки и желания сэкономить она научилась готовить разнообразные Фирменные Блюда – это всегда причудливый набор ингредиентов, совершенно неожиданных на ее крохотной кухне: паэлья, настоящий соус карри, киш «лорен», ростбиф с йоркширским пудингом. Развлекая …кавалеров, она подает Фирменное Блюдо при свечах, с вином, которое принес кавалер.

Однако после нескольких провалов (которые, впрочем, провалами она так и не признала) она отказывается от суеты вокруг Фирменного Блюда и останавливается на спагетти с «фирменным» соусом – который она делает сама: мясо гамбургера, маринованные томаты и явный перебор орегано…

В высше-среднем классе господствует убеждение, что нарезанный хлеб – явление поистине ужасное, хотя некоторые исключения и можно сделать для отдельных видов, силящихся сохранить претензии на архаичность – вроде «Каменной печи Арнольда» или «Фермы Пепперидж». Волшебной палочкой, открывающей все двери, тут оказывается «заграничное». Почему-то кажется: главное, чтобы еда была не здешней. Вот и тянутся вереницей паштеты, непастеризованные сыры и вина, сморчки, улитки, паста и мусака. Впрочем, некоторые ограничения все же есть: пиццу и мексиканские тако к столу не допускают, равно как и низменную «китайскую» кухню. Сегодня японские блюда в почете, китайские – скорее держат на расстоянии (кроме сычуаньской кухни), а мексиканские считаются безнадежно вульгарными. Перечисленное дополняют легким белым вином или пивом.

Что касается среднего класса и пролетариев, то за ужином они пьют или какую-нибудь разновидность газировки, вроде кока-колы или имбирного эля, ежевичного или кремового ликера, пролетарии при этом особенно тяготеют к пиву, почти неизменно – в банках. Страх выдать приверженность какой-нибудь идеологии, который мы подметили в нейтральности домашнего интерьера, проявляется и в еде – средний класс чурается резких вкусов. В этом обществе хорошие блюда – те, что отличаются вкусом мягким, ровным, спокойным; при упоминании чеснока в ужасе округляют глаза. Лук добавляют скупо, свежим фруктам предпочитают консервированные (или фруктовый коктейль), поскольку они, во-первых, более сладкие, а во-вторых – более безвкусные. Поставщики продуктов питания для среднего класса на горьком опыте (который, впрочем, обернулся выгодой) научились: пометка товара ярлычком «мягкий вкус» увеличит продажи, а молчание или пометка «ОСТРЫЙ» или «ПРЯНЫЙ» влечет за собой определенный риск. Любовь к острому возвращается ближе к нижним слоям социальной лестницы – здесь появляются «этнические» продукты: польские колбаски, острые соленые огурчики и т.д. Потому-то средний класс и избегает подобных вкусов, считая их атрибутом низших слоев, иностранцев не англосаксонского происхождения, недавних иммигрантов и прочего неблагонадежного сброда, который почти всегда можно узнать по тому, как он обожает грубые прямолинейные приправы. Скоро средний класс вырастит целое поколение, которое питается преимущественно продуктами из морозилки и считает, что «рыба» – это такая белая кашеобразная масса, почти как «хлеб», и скоро перейдет на конину, газировку, крошево из мяса с овощами или канадский солодовый «Сигрем» как что-то более интересное.

Мороженое – вкус которого одновременно сладок и мягок – чрезвычайно любимо в среднем классе. Наверху иерархии – ванильное, существенно ниже – шоколадное. Клубничные и прочие фруктовые вкусы – ближе к подножию. Если вас интересует, к какому классу принадлежит Эдвард Кох, нью-йорский политик, вам достаточно узнать, что его любимые сорта мороженого – шоколадное и с миндальным маслом. Когда Артур Пенн, поставивший фильм «Бонни и Клайд», хотел показать, что вся банда – сборище грубых пролетариев, он «отправил» их за персиковым мороженым. И вообразите, сколь неловки классовые ассоциации, на которые наводят торты из мороженого компании Carvel.

Ну, а коль скоро мороженое – столь яркий классовый маркер, то важно, конечно, и где вы покупаете его и прочие продукты. Честно говоря, в моем пригороде едва ли можно найти более ясный классовый индикатор. Высший и высше-средний класс делают заказы по телефону, все доставляет на дом незаметный человек с приятными манерами, он говорит «доброе утро» и аккуратно складывает скоропортящиеся продукты в холодильник. Десять лет назад было шесть таких маленьких рыночков, которые подобным образом доставляли еду. Сегодня остался один. (См. заметки о «пролетарском дрейфе» в главе 8.) Все меньше представителей высше-среднего и среднего классов тащат на своем горбу продукты из семейного магазина A&P. Пролетарии закупаются обычно в Acme или Food Fair – цены тут пониже, чем в A&P, меньше сортов мяса и, самое главное, на полках нет ничего экзотического, или пугающего, или даже просто «иностранного». Одно из объяснений, почему люди из высших слоев любят заказывать еду по телефону, звучит довольно просто: они любят командовать, и к тому же это забавно – немного повыпендриваться, чисто и без запинки выговаривая названия иностранных продуктов – например, каких-нибудь редких сыров.

Давайте перейдем к еде в кафе и ресторанах (eating out). И для пролетариев, и для среднего класса это навязчивая идея, поскольку дает возможность поиграть денек в короля и королеву, пораздавать приказы, заставить себя ждать – словом, побыть не собой, а кем-то другим. А часто, посещая ресторан, который славится своей гурманской едой, средний класс может играть в свою излюбленную игру – притворяться, что они принадлежат к классу выше, что они на следующей ступеньке, и подражать искушенным, много путешествовавшим представителям высше-среднего класса, обладающим тонким и изысканным вкусом. В гурманском ресторане вы можете использовать собственную маленькую серебряную мельничку для перца («для гурманов-путешественников»), которую вам подарили на Рождество и которую вы носите в маленьком бархатном футлярчике. Заведения, раскидывающие сети для клиентов из среднего класса, включают в меню побольше блюд flambé и подают их под фоновый музыкальный аккомпанемент – что-то не резкое, преимущественно струнное. Недавняя школьница, работающая секретарем у начальственной дамы, поведала Стадсу Теркелу: «Я ужинаю с бизнесменами, и мне это страшно нравится. Мне очень нравится ненавязчивая музыка в некоторых таких ресторанах. Она успокаивает, согревает и не мешает разговору. Мне нравится эта атмосфера и масштаб людей, с которыми ты при этом имеешь дело. Это люди, которые смогли чего-то добиться».

Если ужимать до предела, то основная идея высказана. Почему по комментарию этой девушки можно заключить, что она принадлежит к среднему классу? Потому что еда в нем даже не упоминается – средний класс тянется в рестораны не за едой, но за красотой интерьера, а исполняющий музыку солист привлекает его сильнее мастерства шеф-повара. Неподалеку от моего дома есть ресторан, который совершенно открыто демонстрирует, что гордится он не столько своей кухней, сколько своим интерьером. Множество залов в этом ресторане выполнены в разных исторических стилях – всех, какие только можно вообразить: колониальном, викторианском, тюдоровском; и особый знак в каждом зале обращает внимание гостей на «подлинные» детали – такие как ковры, обои и мебель. В одном зале устроены «джунгли»: деревья, экзотические растения, водопад, бьющий в бассейн с покрытыми мхом берегами, – словом, как заметил один ресторанный критик, атмосфера «кино про Тарзана, дописанная до совершенства свисающими повсюду лианами». А вот поесть в подобном месте подают, как правило, замороженную дрянь – расползающуюся, безвкусную, впечатляюще дорогую: заранее приготовленные блюда разогревают в выстроенных рядами микроволновках даже не повара, а команда инженеров-теплотехников. Поскольку средний класс убежден, что ему подобает стремиться к «элегантности», рекламодатели ловко перебирают их отзывчивые на все показное струны души в своих манящих призывах:

Еlégance Par Excellence

Новый элегантный ресторан «Mon Rêve»[79] в Индианаполисе возносит изысканную кулинарию на новый уровень. Классическая французская кухня в сочетании с международными стандартами совершенства.

Безупречное обслуживание

Мерцающий шелк, серебро, благородный хрусталь Strauss

Опытный персонал из лучших ресторанов Европы, Нью-Йорка, Чикаго и Цинциннати

Весь разыгранный в тексте спектакль, несмотря на приземленную прозу последнего предложения, напоминает афишу, зазывающую в театр «Друри-Лейн» в истории про Гекльберри Финна. Герцог тогда, намалевав в конце строчку «Женщины и дети не допускаются», пояснил: «Если уж этой строчкой их не заманишь, тогда я не знаю Арканзаса!». Ресторан «Mon Rêve» – явно подобного мнимо-элегантного толка: гостям не дозволяется наливать вино самостоятельно – вместо них мучается официант, который время от времени, но всегда некстати, зависает у столика с торжественной миной и наполняет бокалы по самую кромку. В юго-западных краях, ближе к мексиканской границе, в таком ресторане будут предлагать Filet (или иногда Fillet) Mińon[80]. Иногда, желая внести какое-то разнообразие и противясь привлекательности таких ресторанов, средний класс зачастит на «театрализованные ужины» – вариант, железно гарантирующий любительское и посредственное качество как еды, так и искусства, что означает отсутствие острых углов и потому – желанность.

Пролетарский ресторан, напротив, будет как минимум без лишних претензий. Никаких тебе блюд flambé, никаких проходимцев с французским акцентом и скандальными опечатками в меню во французских названиях. Персонал в таких местах – обычные люди, такие же, как вы, и вы ведете с ним долгие дружеские беседы. «Как ишиас вашей матушки, дорогуша?» Обе стороны одинаково хотят нравиться, жаждут принятия, а не восхищения, и боятся показаться высокомерными. Как и с домашней едой, выход пролетария в ресторан происходит не поздно и стремительно. В маленьких городках на Среднем Западе бизнесмен из высшего слоя пролетариата обедает обычно задолго до 1: 30. После этого в ресторанах никого, персонал начинает накрывать столы к ужину, который редко начинается позже 6:00. Придя в ресторан, пролетарии никогда не рискуют и не заказывают ничего незнакомого – и потому обычно выбирают блюда, похожие на то, что они ели в армейской кают-компании или в столовой в колледже, – мясной пирог, печень и лук (иногда «с копченой грудинкой»), «швейцарский» стейк, рыбу по пятницам, а также пирожное макарони и сыр. Вся еда вид имеет довольно вялый, поскольку какое-то время дожидалась клиентов на подручном столе с паровым подогревом. В пролетарском ресторане высокого класса приборы из нержавеющей стали будут литыми, а не штампованными; будет салат-бар, предлагающий кочанный салат и несколько разновидностей порезанных овощей, жестких и на вкус одинаковых. Кофе в таких заведениях жиденький, даже в полной чашке вы увидите дно; подают его вместе с основным блюдом.

Телевизионная реклама весьма выразительно отражает пищевые пристрастия пролетариев. Причем реклама не столько самой еды, сколько реклама того, что за едой следует – всякие «нейтрализующие кислотность» средства вроде шипучих таблеток «Алка-Зельтцер», «Ролайд», «Дигель» и прочие аналоги активированного угля. Выдающаяся популярность таких средств видится мне сугубо американской – во всяком случае, я никогда не замечал ничего подобного в Великобритании, Франции, Италии или Германии. Похоже, только у нас выросла целая многомиллионная промышленность, поддерживающая пролетарскую привычку питаться мусором (вспомните хотя бы хот-дог с перцем чили) и заедать мусором же (как правило, мелом) неприятные последствия. Так что теперь, увидев рекламу пончиков (к вопросу о средствах для улучшения пищеварения), в которой мать семейства покупает коробку с надписью «Ваш домашний завтрак», вы без труда поймете, почему пролетарии так любят завтракать не дома. Причина, видимо, в том, что безвкусная сосиска в тесте, съеденная где-то на улице, лучше довольно сносной сосиски, которую вы сами можете поджарить дома. Объяснение, думаю, можно поискать у Веблена, который анализирует показные расходы на публике. Различие в том, что тут, скорее, не высшие, а низшие слои, ведомые мечтами, отправляются демонстрировать свою покупательную способность, пусть в утренние часы аудитория и невелика да и состоит в основном из других пролетариев, откликнувшихся на то же рекламное объявление.

Прежде чем отойти от темы еды и питья в рекламных образах, стоит сделать паузу и задуматься о классовом значении одного традиционного социального события, происходящего в январе. Речь о вечеринке «Супербоул» по случаю финальной игры за звание чемпиона Национальной футбольной лиги. Средний класс весьма благоволит к этой вечеринке, но все же по-настоящему она раскрывается в пролетарских слоях – но не в самых низах (ибо те никогда не «развлекаются» и не приглашают домой гостей, помимо родственников). Вечеринка «Супербоул» частенько оказывается мероприятием в стиле «принеси выпивку сам», а иногда это обильное дорогое возлияние, полностью за счет хозяина дома, решившего продемонстрировать, сколь он щедр и востребован. Супруга его обеспечит разнообразные закуски, а сам он выставит вдоволь пива, а порой и бурбон или имбирный эль; часто – вдобавок возьмет напрокат кинопроектор с огромным экраном, чтобы все могли следить за матчем. В некоторых пролетарских сообществах это «супер-воскресенье»[81] считается крупнейшим событием года, тот, кто вздумает насмехаться над ним, рискует получить тумаков. Говорят, в Нью-Йорке и подобных ему исполненных скептицизма, неамериканских местечках иные осмеливаются на сатирические вечеринки «анти-Супербоул». Скепсис свой они выражают так: телевизор безжизненно мерцает темным экраном весь матч, гости хлещут водку и беседуют о чем угодно, только не о спорте.

Так что ваши пристрастия в сфере еды и питья вполне определенно сообщают, какова ваша классовая позиция. То же касается и практик, связанных с тем, как вы проводите выходные, лето, как путешествуете; и предпочтений в спорте – и в качестве непосредственного участника, и в качестве зрителя. Понятие «уикенд» за последнее столетие пережило печальное классовое падение и подверглось пролетаризации. Само понятие появилось в 1878 году – в период, который можно считать зарождением высокой буржуазной культуры. Тогда «уикендом» обозначали отдых с ночевкой в роскошных домах в сельской местности. И отправлявшемуся погостить таким образом очень пригождался совет, который и сегодня можно найти в британском «Debrett’s. Справочник в области этикета и современных манер» (1981): «Если вы планируете остановиться в величественном особняке, с полным штатом прислуги, то при упаковке чемодана помните: распаковывать его, быть может, будет кто-то другой». (Иными словами, воздержитесь от компрометирующих сексуальных аксессуаров.) От такого рода великолепия, которое некогда переняли лишь высший и высше-средний классы, понятие «уикенд» подхватил средний класс и высший слой пролетариата, и теперь оно означает мимолетный глоток свободы, который, повинуясь обычаю и закону, работодатель дарует своим наемным рабам. То, что уикенд сегодня воспринимается главным образом как пролетарское развлечение, ясно из вульгарных колонок в газетах типа «The New York Times» и «San Francisco Chronicle», пестрящих рекламными объявлениями для, видимо, безмозглых потребителей, с указаниями, чем им себя занять. В прежние времена отправлявшиеся на уикенд, судя по всему, сами знали, как провести время, и не нуждались в назойливых советах торговцев и журналистов. Ну, а когда в 1950-х годах во Франции появилась дешевая марка сигарет под названием «Weekend», стало ясно, что с точки зрения стиля идея уикенда себя изжила. И едва ли есть нужда пояснять, что для высшего класса, не имеющего работодателей и не занимающегося регулярным трудом, уикенд – не слишком осмысленное понятие, если не считать, что оно означает дни, когда банки закрыты.

Если понятие «уикенд» ближе пролетариям как наемным работникам, то понятие «летний отдых» ближе тем, кто принадлежит к высше-среднему классу и выше. Как отмечают Лиза Бирнбах и ее наблюдательные коллеги: «Лето – кульминация всего преппи-года.., относительно нее выстраивают всю свою жизнь. Вы выбираете одежду, автомобиль, друзей, домашних питомцев исходя из того, где и как вы проводите лето. Вы выбираете джип, потому что летом вы путешествуете по бездорожью. Выбираете морские мотивы, потому что летом вы ходите на яхте». Нет, дело не в том, что пролетарии летом не отдыхают, – отнюдь, у них тоже есть лето, просто они редко проводят лето каждый год в одном месте, а если и проводят, то это место не только не будет им принадлежать, но и вообще вряд ли будет в собственности одной семьи на протяжении нескольких поколений. Пролетарское «лето» никогда не длится три месяца – обычно это две недели, максимум четыре. И летом они отправляются на аттракционы, построенные специально для них, – в парки развлечений вроде диснеевского: можно сказать, пролетарии «берут их напрокат» и, попользовавшись, возвращают. Принцип пролетарского отдыха – отправляться туда, куда отправились остальные, а добравшись, желательно от души постоять в очередях.

Как я уже говорил, в наши дни «путешествия» настолько редуцировались до «туризма», что прежнее архаичное и благородное слово употребляют разве что иронически. Поэтому я буду называть это занятие туризмом. Жертвой его пали все классы, но пролетарии – в наименьшей степени, и не только потому, что не могут себе этого позволить, но и потому, что страшатся нового опыта, который может им открыться. Они хотят полной предсказуемости и никаких неожиданностей, и, как ни смешно, то, что предлагает сегодня туристическая индустрия, – как раз полностью предсказуемо. Но пролетарии все равно по-прежнему слегка опасаются даже туризма. Артур Б. Шостак, описывая пролетариев в книге «Жизнь синего воротничка»[82], говорит: для своего досуга они склонны выбирать занятия, которые «скорее способны подтвердить уже накопленную мудрость, нежели вбросить что-либо ее опровергающее, новое и, вполне возможно, утомительное». Все незнакомое часто кажется пролетариям весьма угрожающим, и туризм, полагают они, таит в себе просто бесчисленные опасности: «Надо как-то общаться с посторонними, проворно примерять на себя новые роли и ловко их тасовать, умело расправляться с совершенно неожиданными обстоятельствами… Страх “влипнуть” …переплетается …с провинциальным невежеством относительно того, куда стоит сходить, и при этом самодовольной убежденностью в том, что вряд ли есть такое место, куда так уж стоит стремиться, всему они предпочитают привычный домашний вариант мироздания». Эти страхи ограничивают поездки пролетариев визитами к родственникам или посещением родственных же похорон. Когда же им в самом деле случается куда-то отправиться, после они говорят о поездке годами, любовно перебирают все подробности – чем кормили, сколько миль проехали, сколько денег потратили, какие удобства были в мотеле («Они даже кладут полоску бумаги на сиденье для унитаза!»).

Туристы – это в основном средний класс, тот самый, который, как сердито выразился Роджер Прайс, превратил Гавайи в «загаженную Вальхаллу». Средний класс – это тот самый класс, который делает круизы по морю прибыльным делом, ибо надеется, что тут-то высше-средний и смешается с их рядами, но не подозревает, что высше-средний класс в это время разглядывает минареты в Стамбуле, или скрывается в долине в Непале, или сидит дома в Оулд-Лайме, штат Коннектикут, играя в триктрак и листая еженедельник «Город и деревня». Туризм столь популярен в среднем классе, поскольку позволяет ему, как пишет Чарльз Райт Миллс, «купить, пусть и ненадолго, иллюзию принадлежности к более высокому слою». И как он уточняет, во время круиза (или на курорте) обслуживающий персонал и клиенты слаженно разыгрывают шарады, делая вид, что в спектакле участвует высше-средний (а то и высший) класс: блюда без устали «подают», скатерти белоснежны, «вино мерцает», тема красной и черной икры не обойдена. Если вы обратите внимание, как часто в туристических рекламных объявлениях встречается слово «роскошный» (равно как и слово «гурман»), вы поймете, о чем я. Ибо чему средний класс больше всего завидует, наблюдая за жизнью высших слоев, – это их заграничные поездки, а вовсе не дома, автомобили и прочие предметы показного потребления местного масштаба. Как отмечают в своей книге Ричард Коулман и Ли Рейнуотер[83], эта зависть коренится не только в экономическом – она «культурна». «Культурное превосходство» высших классов символически предстает в их опыте знакомства с дальними странами, а их привычка к путешествиям «сообщает, что путешественнику комфортно в подобном окружении – уже сейчас или скоро станет».

Высший класс обычно путешествует самостоятельно, не присоединяясь ни к каким группам – и это вполне естественно, ведь в любой группе наверняка будут люди, которым неинтересно что-то узнавать. Единственное допустимое исключение – «искусствоведческий тур» с сертифицированной ровней, такие туры организуют обычно университеты (где учился наш представитель высшего класса), в них нет экскурсоводов, но есть «лекторы» и «историки искусств». Конечно, участие в подобном туре подчеркнет ваше невежество, интеллектуальную леность и нехватку любопытства так же верно, как и попытка присоединиться к обычному вульгарному «экскурсионному туру», однако классовая поправка все же имеет место: предметом внимания в данном случае является искусство, и одновременно вы заимствуете некую долю престижности учебного заведения, организовавшего тур.

Рис. 13. Спальня молодого представителя высше-среднего класса зимой

Классовые «баллы» начисляются, конечно, и за занятие спортом или хотя бы просто интерес к нему. Но не любым спортом, а только тщательно отобранными его видами. Пролетарий, мечтающий перебраться социальной ступенькой повыше, без труда выяснит, какие именно виды спорта считаются правильными, если заглянет в ближайший хороший магазин мужского платья – то есть магазин для высше-среднего класса – и пристально изучит галстуки, в которые Джон Моллой рекомендует инвестировать. Галстуки расскажут ему о «правильности» того или иного вида спорта ничуть не меньше, чем собственно занятия. Он обратит внимание, пишет Моллой, на «маленькую рыбку с мухой во рту, теннисную ракетку, яхту, мяч или клюшку для гольфа, лошадь или клюшку для конного поло, и т.д.». Но и тут таятся классовые подвохи. Следует усвоить, что рыбалка в пресной воде имеет статус более высокий, чем морская рыбалка, и что лосось и форель – улов достойный, а вот сома надо избегать под любым предлогом. Ловить лосося считается более статусным, конечно, потому, что он ассоциируется с Шотландией. По этой же причине статусным считается и керлинг. (А вот итальянская бочче, родом из Средиземноморья и посылающая легкие мафиозные намеки, считается пролетарской.) Теннис – с распространением бесплатных муниципальных кортов – несколько сдал свои классовые позиции, но в лучших своих вариациях все же по-прежнему требует нарядного и дорогого костюма, оборудования и «уроков» и потому считается занятием как минимум для высше-среднего класса. Умение управлять яхтой является настолько неотъемлемой составляющей статуса высше-среднего класса, что почти может считаться самостоятельным классовым индикатором. Ну и, разумеется, гонки на яхте имеют статус более высокий, нежели просто возня с оснасткой. Гольф сегодня немного теряет свой высокий статус: вы даже можете услышать, как игру обсуждают в высшем слое пролетариев. Но все же в целом он отвечает требованиям, сформулированным Элисон Лури:

Вид спорта имеет высокий статус, если он требует дорогого инвентаря, дорогой обстановки или того и другого; в идеале эти предметы и услуги должны быстро приходить в негодность. Гольф, например, требует, чтобы многие акры ценной земли оказались выведены из сельскохозяйственного и коммерческого пользования, а также жилой застройки; получившееся таким образом поле необходимо постоянно пропалывать, удобрять, орошать, подстригать дорогостоящими машинами.

Трудно не согласиться. Прекрасный пример «высокого» спорта, удовлетворяющий требованиям Лури и стремительно поглощающий инвентарь и услуги, – стрельба по тарелочкам: успешность раунда измеряется как раз количеством глиняных тарелочек, отправленных в мир иной. Горные лыжи сегодня, хотя и провалились до ступени среднего класса и ниже, начинались тоже как спорт высокого класса, поскольку заниматься ими было дорого, неудобно и возможно только в очень отдаленных местах. Еще и опасно – и, следовательно, занятие им могло привести (как сегодня приводят снегоходы и снего-скутеры) к появлению у вас белого почетного знака – в зимние месяцы гипсовая повязка на лодыжке или щиколотке украшала многих представителей трех высших классов. Белый почетный знак можно заполучить и при неудачном падении с лошади. Верховая езда имеет высокий статус не только потому, что – как и парусный спорт – стоит дорого, но и потому, что она архаична. А еще она позволяет глядеть на людей сверху вниз. Лиза Бирнбах вывела довольно разумную формулу для оценки классового статуса игр в школе и колледже: в «высокий» спорт играют обычно более маленькими мячиками, чем в простецких играх. Этим-то и объясняется высокий статус гольфа, тенниса и сквоша – в отличие от футбола, баскетбола, волейбола и бейсбола. И разумеется, боулинга.

Яхта, требующая наибольших финансовых вложений, является наилучшей театральной площадкой для демонстрации высокого статуса и по этому параметру превосходит все прочие варианты досуга. Однако необходимо соблюдать определенные непоколебимые принципы. Парус по-прежнему с большим отрывом опережает двигатель, отчасти потому, что с парусом вы не можете вот так шутя повернуть ключ зажигания и руль – нет, вам нужно обладать некими, предположительно, врожденными качествами. (Пожалуй, самый вульгарный вариант плавучей посудины, какую вы можете приобрести, – прогулочный катер «Крис-Крафт», так сказать, аналог «мерседеса» среди яхт.) Яхта должна быть довольно длинной, по меньшей мере тридцати пяти футов, и, покупая новую, вы непременно должны торговаться и поднимать цену, но ни в коем случае не сбивать ее. По словам одного торговца яхтами, статус судна поднимается за каждые пять дополнительных футов. Клиенты, говорит он, «несколько раз подпрыгивают футов на пять, пока яхта не достигает шестидесяти или семидесяти футов». Ход яхты должен быть, насколько возможно, стремительным и порывистым – неудобным, а не безвольным и расслабленным, как домашние тапочки, иначе люди могут подумать, что вы постоянно живете на яхте, а это уже наводит на мысли о лишениях. По этой причине плавучие дома, как и трейлеры, болтаются у нижней кромки классовой иерархии, проигрывая прочим вариантам как минимум по трем параметрам: если они движутся, то благодаря двигателю, а не парусу; на них удобно, места предостаточно; на них живут. На более миниатюрных гоночных яхтах классом выше важнее всего два принципа: держись архаичного и международного. Классические гоночные модели «The Star» («Звезда») и «6-Metre» («6 метров») – и старые[84], и не привязаны к какой-то конкретной локации, и потому статус их столь высок.

Рис. 14. Мячи высокого класса и мячи низкого класса

Что касается материала корпуса яхты, можно выделить два главных принципа, выдающих класс объекта: органика и архаичность, и, как правило, они переплетаются. Яхты из дерева выше классом, чем яхты из более дешевого и практичного стеклопластика: материал, из которого они сделаны, когда-то был живым, и эти лодки в виртуальной плоскости обретают статус античного сокровища, как восточные ковры. И когда требуется замена детали или починка, она обходится дороже. Для яхтсменов, снобистски ценящих деревянный корпус, даже выходит специальный журнал «Деревянная лодка» ; он выпускается в Бруклине, штат Мэн, и не дает читателям забыть, в чем же таится причина их превосходства.

Среди домашних игр высокий статус имеют бридж и, конечно, триктрак (нарды). Средний класс играет в скрэббл и канасту. Шахматы редко поднимаются выше высше-среднего класса – слишком они трудны. Бильярд не теряет статуса, если только под него отведена отдельная комната, довольно большая. Бильярдный стол, покрытый скатертью и превращенный в обеденный, – признак высшего слоя пролетариата. То же касается и бильярдных столов размером меньше, чем максимально возможный.

Если у верхушки – яхты, то что остается пролетариям? Боулинг. Если вы хотите слыть человеком из высших слоев, никогда – слышите, никогда! – не ходите в боулинг. Лишь покажитесь там – и вы мигом потеряете статус человека из высше-среднего класса. Боулинг так популярен в пролетарской среде в силу целого ряда причин. Во-первых, одновременно с собственно боулингом вы можете пить и курить. Во-вторых, вы сразу попадаете в свою команду, получаете модную форменную футболку, у которой над кармашком машинной строчкой вышито ваше имя. В-третьих, этот вид спорта не требует изнурительных тренировок, оставляющих от человека одни мышцы да жилы: вы можете играть вполне прилично и при этом не растерять свой уютный пролетарский жирок. В последние годы предпринимаются попытки приподнять социальный статус боулинга разнообразными эвфемизмами и прочими изяществами: то, что называлось проходом, теперь стало дорожкой, а канавки превратились в желобки. Не помогло. Боулинг остается классическим пролетарским спортом, и много его для пролетария не бывает: сначала в местной лавке религиозных товаров он покупает дощечку с молитвой игрока, а в субботу днем, заполнив холодильник до отказа банками пива Miller, устраивается поудобней перед телевизором и неотрывно следит за каждым движением команды «Боулинг за доллары».

Сказанное подводит нас к вопросу о классовой подоплеке таких явлений, как спортивный болельщик и зритель. Ввиду скудости в этой стране возможностей наблюдать за такими англофильскими экзерсисами, как крикет и поло, высшие слои прикипают более всего, пожалуй, к теннису, даже если турниры проходят на свеже-опролетаренных – иными словами, обновленных – кортах в нью-йоркском Форрест-Хиллз. Смотреть гольф – тоже вполне прилично, равно как и парусную регату на кубок Америки в Ньюпорте, штат Род-Айленд. Лучше, конечно, смотреть их вживую, а не по телевизору, – ведь поездка позволит продемонстрировать затраты на то, чтобы добраться до места событий. Если же говорить о телевидении, то после гольфа идет бейсбол, а потом футбол. Потом хоккей на льду. Потом бокс, гонки на легковых автомобилях, боулинг. Наконец, на самом дне – дерби на роликах. Это представление было некогда очень популярно среди рекламодателей – пока они не обнаружили: увлеченные им зрители принадлежат к настолько низким, если не сказать нищим, слоям, что являют собой аудиторию, совершенно бесперспективную для рекламы, которая попросту не сможет купить ничего – ни моющих средств, ни средств от изжоги, ни пива. Так что в рекламной отрасли зрительская аудитория дерби на роликах получила прозвище «негодные отбросы», и само действо, привлекавшее эту аудиторию, вскоре исчезло с телевидения.

Можно выделить два мотива, которые толкают средний класс и пролетариат к одержимости спортом. Первый – они проигравшие и потому рвутся идентифицировать себя с победителями, их одолевает потребность плясать и орать «Мы первые, мы впереди!», гордо вскидывая при этом палец в непристойном жесте. Один хоккеист описал это так: «Весь смысл игры профи – в том, чтобы выигрывать. Это то, что мы продаем. Мы продаем это уйме людей, которые в своей обычной жизни вообще ничего не выигрывают. И тут они ощущают связь со своей командой, с командой победителей». Помимо этой тяги к восполнению недостатка в успешности, средний класс и пролетариат ценят спорт за то, что он позволяет предаваться педантизму, догматизму, ведению учета, овладевать тайным знанием и псевдопремудростью, которая обычно ассоциируется с классами, чье положение позволяет им «принимать решения», «влиять на мнения» и «распоряжаться». Ежегодный чемпионат США по бейсболу и «Супербоул» дают каждому мужчине возможность вести себя, как ученый зануда, изображать заглянувшего в бар представительного педанта, на короткое время подражать высшим классам – которые славятся своей привычкой небрежно обронить веское словцо или убедительно высказать точку зрения. Иными словами, чемпионат по бейсболу и «Супербоул» даруют две безвредные возможности – приходящиеся, по странной случайности, словно об этом позаботилась сама Природа, на дни зимнего и летнего солнцестояния,– простому человеку немного пополнить запасы самоуважения. И потому они совершенно необходимы – так же как священные демократические праздники и ритуальные поводы. Даже если пролетарий не знает, почему команда «Юнион Карбайд» идет в выигрыш или проигрыш, все равно, будучи специалистом по «трудным вопросам игры», он может притвориться, будто здорово разбирается в том, почему «Чарджеры» или «Доджеры» выиграют на этот раз, – и это срабатывает, удовлетворяя мощную потребность. И дебаты в баре или гостиной по поводу этих событий служат симметричным отражением в пролетарской среде тех дебатов, которые высшие классы ведут в законодательных собраниях и судах, а проницательная оценка, тщательное взвешивание доказательств и глубокомысленный анализ умозаключений замечательно копируют материалы ученых конференций и семинаров. Вдобавок сатира и нападки на тех, кто придерживается противоположной точки зрения, особенно если дело происходит в баре, – есть пролетарский аналог дерзко разливаемой театральной и книжной критики, тоже подчас весьма оскорбительной.

Демонстрация весомости своих суждений в некоторой изученной области экспертизы (вот как в спорте) – это один из способов заявить о своем достоинстве. Другой способ – совершать покупки, особенно заказывая вещи через почтовый каталог. Такие каталоги гулко шлепаются в почтовый ящик круглый год и особенно активно, сущим градом, в три месяца перед национальными праздниками, предполагающими «поднесение подарков». Несмотря на периодические жалобы по поводу рекламного мусора в почтовом ящике, их адресат в глубине души любит получать эти каталоги, ибо они позволяют уверовать: кто-то там, вдалеке, предполагает, что у вас есть деньги, и уважает ваше право на выбор.

Рис. 15. Фантазии, порожденные каталогом

Средний класс и пролетарии любят эти каталоги еще и потому, что, заказывая что-либо по почте, а не в магазине, вы не рискуете быть униженным каким-нибудь чванливым продавцом, и никто, даже почтальон, не знает, что именно вы покупаете. Совершение покупок через каталог – идеальный вариант для неуверенных в себе, гиперчувствительных и социально неустойчивых индивидов, желающих подпитать свое «я» путем накопления товаров. Покупают вовсе не обязательно что-то важное – точнее, почти все, что предлагают почтовые каталоги, относится к категории нарочито избыточного и выполняющего функцию поддержания чьего-то эго. Король Лир, разразившийся тирадой «Нельзя судить, что нужно…»[85], видимо, понял бы, что тут к чему, – как, видимо, понял бы это и Де Токвиль, после долгих и мрачных наблюдений за американской действительностью написавший в 1845 году следующие строки: «В демократических обществах …больше думают об удовлетворении малейших своих потребностей, чем о поиске необычайных удовольствий; …удовлетворяются исполнением множества своих скромных желаний, не отдаваясь никакой сильной, необузданной страсти». Он имеет в виду, конечно же, цели, однако его слова так же подходят и для мелочей вроде покрытых хромом щипцов для льда, фарфоровых статуэток Hummel или «серебряных» закладок для книг с гравировкой «Книга принадлежит Дэну Беррису».

Главный адресат почтовых каталогов – средний класс; заказывая все эти вещицы, он утверждает свое достоинство и подпитывает устремления. Крышечка музыкальной шкатулки поднимается, и звуки «Невозможной мечты» услаждают ваш слух, внушая: стоит лишь пожелать, и, если будешь хорошим мальчиком, получишь приглашение провести лето на острове Макино с высше-средним классом или будешь зачислен на факультет права в Йель. Реклама иных товаров заставляет поверить, что их покупатель вот-вот достигнет статуса высше-среднего класса, объединяющего «персон разборчивых» и «натур утонченных». Так и возникают приглашения вложить деньги в «шесть уникальных, ручной работы хрустальных бокалов для ваших изысканных напитков». Хорошим спросом пользуется «золото» – столовые приборы, посуда, предметы сервировки, – оно никого не обманет, конечно, но впечатление производит. Король Лир вряд ли оценил бы привлекательность позолоченных игральных костей «в мешочке из искусственной замши». Вы можете блеснуть своей принадлежностью к структурам высшего класса, заказав канву для вышивки с «гербом вашей alma mater». Очень трогательно, что на рисунке при этом будет герб Гарварда, а вовсе не Делавэрского университета.

Для тянущегося ввысь среднего класса первейшим классовым тотемом является «старая добрая Англия», как описывает ее один каталог («Представляем вам несколько галстуков в классическую полоску, и вы почувствуете наши корни – нашу старую добрую Англию»). Многие каталоги переходят к англофильской теме без обиняков, прямо с порога, помещая на обложку британский «Юнион Джек». Один из них так и пишет: «Мы гордые англофилы», а далее развивает ассоциации между Британией и сугубо органическими материалами – чистая шерсть, натуральная кожа. Посредством этого каталога вы можете купить кавалерийскую саблю и «в пару к ней» книгу Черчилля «Мои ранние годы» (17,50 доллара). Другой каталог продает англофильские серебряные закладки для книг, украшенные портретами трех великих британцев – Шекспира, Черчилля и Шерлока Холмса. Наверное, нет предмета чересчур уродливого или нелепого, который, облагороженный псевдобританским именем, не сошел бы за вещь достойную, – как отлитый в меди прибор, совмещающий подсвечник и гасильник для свечи. Будь он назван «Хакенсак, штат Нью-Джерси, прибор для свечей», никто бы не клюнул. А он называется «Кенсингтонский гасильник для свечей» и описывается как «каминный (sic!) аксессуар, который добавит вашему дому изысканный оттенок английского очарования». Аналогичным образом реклама хлебницы «под серебро» заявляет, что она прямиком «со двора короля Георга». Прекрасно, но которого именно? I, II, III, IV, V или VI? Неважно: тут главное слово – король. (И возможно, никого не удивит, что один из самых снобистских магазинов почтовой торговли, поставляющих британские товары, расположен в Темпле, штат Аризона.)

Каталоги, целящие свои стрелы в средний класс, похоже, исходят из того, что на «геральдическую» продукцию клюнут только клиенты, воображающие себя «британцами» («Ваше [англосаксонское] имя уже здесь? Ваш фамильный герб – восхитительное тиснение на пергаментной бумаге»). И никакое жульничество на эту тему не покажется среднему классу чересчур грубым – очень уж сильна его потребность в достойном (то есть британском) семейном происхождении. Вот один каталог предлагает набор из двадцати четырех стаканов «с геральдическими росписями» (я цитирую): «ваше фамильное имя и герб». И ниже меленько уточняет:

Сансоновский институт геральдики подберет в своих архивах и справочных изданиях герб, когда-либо использовавшийся персоной с такой же или близкой по звучанию фамилией. Выбор герба не предполагает никаких указаний на генеалогические связи между вашей семьей и лицами, использовавшими его первоначально.

Целевая аудитория этой надувательской авантюры, к сожалению, со всей очевидностью просматривается из информации о порядке оплаты данной услуги: вы можете получить описанные стаканы и сопроводительную документацию, оплатив покупку «в рассрочку на 10 месяцев, внося в месяц всего лишь по 5,99 доллара, не считая сопряженных финансовых расходов». Подобным образом взывают и к шотландцам, которые при переезде в Новый Свет страдают из-за падения статуса: каталоги предлагают им товары, чутко поглаживая архаичные струнки самооценки – дощечки с именем «клана» и всевозможную продукцию из клетчатой «шотландки», включая и не существующие на родине «галстуки из шотландки». А еще эти маленькие шотландские мужские беретики, в которых любой человек южнее реки Твид выглядит сущим болваном. Все эти «геральдические» и «клановые» причиндалы отражают глубину и трагизм ощущения собственной незначительности, которое так изводит средний класс. «Они чувствуют, что живут в эпоху крупных решений, – пишет Чарльз Райт Миллс, – но знают, что сами они их не принимают». И на этой-то почве возникает в США организация «Американцы королевского происхождения»: описанные Марком Твеном герцог с королем, как мы понимаем, имеют происхождение сугубо американское.

Каталоги прибегают еще к одной уловке, апеллирующей к той же потребности среднего класса простереть свои корни если не в древность, то вглубь – и предлагают способы накопления ценных «коллекций», которые можно передавать в качества наследства из поколения в поколение. Сама идея подразумевает, что каждый сам себе Хантингтон, Фрик или Морган[86], и начать, может быть, несколько поздновато, это не так важно, главное все-таки начать собирать коллекцию, которая станет одновременно инвестицией и фамильной драгоценностью. Призыв к жадности здесь на поверхности: «Викторианская подставка для гренков встречается сегодня все реже, это хорошая инвестиция для коллекционеров». Вообще, навязчивое втирание «коллекционных предметов» средним и низшим слоям проникло сегодня и в сферу искусств. Посмотрите на тарелочку Нормана Роквелла – продается за 20 долларов, с предупреждением, что будет расти в цене (!), что выпустили ее «ограниченным тиражом», который разойдется всего лишь за «сто дней специальных продаж» ; да уж, за это-то время можно миллиарды этих жутких тарелочек намалевать. Все представленные в каталоге «коллекционные предметы» отличает одна особенность: они одновременно уродливы, имеют сомнительную ценность и при этом дорогие – фигурку, изображающую персонажа историй Беатрис Поттер, предлагают за 15,5 доллара; фарфоровые статуэтки Hummel – по 42 доллара; англофильские коврики по 52,5 доллара; и венец и квинтэссенция англомании – фигурки английского фарфора Royal Doulton («наша цена – 122,5 доллара»). Нет такой вещи, которая оказалась бы слишком уродливой или нестоящей, чтобы каталоги не осмелились предложить ее «в коллекцию», – главное достаточно взвинтить цену. В одном каталоге для среднего класса предлагается набор из шести «коллекционных винных бокалов», поистине выдающейся непримечательности: ножками им служат крошечные фарфоровые фигурки мужчины, женщины, священника и еще каких-то персонажей, поставленные одна на другую, кромка же собственно бокала покрыта позолотой. Они абсолютно безобразны, при этом шесть штук обходятся доверчивым «инвесторам» в 125 долларов.

А теперь представьте, что вы – гость из высше-среднего класса, вас пригласили в дом среднего класса и показывают обстановку. Все выглядит очень мило, очень чисто, аккуратно, и т.д. Озадачивает лишь одно: у стены высится узкий шкаф-витрина, облицованный грецким орехом, ряды полок защищены от мира прозрачным акриловым «стеклом». Вы никогда не видели ничего подобного, а когда подходите поближе разглядеть экспозицию, озадаченность возрастает: от края до края полки заполнены сотнями «необычных наперстков».

– Что это? – спрашиваете вы.

– Это моя коллекция наперстков.

– Ваша… что?

– Моя коллекция наперстков.

– Хм. Где же вы их – эээ – берете?

– Из каталогов.

– Где?

– Заказываю по почте через специальные каталоги.

Вам хватает великодушия не ляпнуть «но зачем?», ибо тут есть что изучить: вот этот «некогда принадлежал судье», при помощи этого шили наряды к королевской свадьбе, а это «наперсток-митра – крошечная копия митры, которую папа Иоанн Павел Второй надевал во время праздничной службы в США в 1979 году» ; есть наперстки фарфоровые с пасторальными сценками и поучительными сентенциями, есть наперсток с позолоченной аппликацией в форме настоящего листочка «из Венского леса». И вы ошарашенно понимаете, что эта страна наверняка просто кишит коллекционерами «необычных наперстков». А милая дама, демонстрирующая вам свою коллекцию, полагает, что та не просто интересна – нет, она убеждена, что коллекция представляет ценность, и в этом-то весь ужас.

Мне от души жаль эту женщину. Ее присутствием дышит каждая страница каталогов для среднего класса, особенно когда они предлагают вещицы, имеющие отношение к делам кухонным. Например, дощечку, которая, по замыслу авторов, может повесить у себя на кухне хозяйка, серьезно сомневающаяся в своих кулинарных талантах. Предлагая миру такие строчки, она сможет поднять себе настроение и заодно привлечь сочувственное – если не восхищенное – внимание окружающих:

О, мой укромный уголок, где я творю еду,

Даруй мне помощь и покой, едва сюда войду.

Твой аромат среди кастрюль ласкает ноздри мне,

Здесь смех звенит, метла шуршит, суп преет на огне.

Благослови семью, родных, пошли всем долгих лет,

Да снизойдет любовь на нас,

Богатства больше – нет![87]

(Лично я, кстати, усматриваю сентиментальную грусть в третьей и четвертой строчках, в которых, пусть и любовно, перечисляются орудия, порабощающие несчастную хозяйку.) Такой дощечке, которая по замыслу превращает недостаток в достоинство, вторит холщовая «ирландская хозяйственная сумка» из другого каталога. На холсте ее зелеными буквами, обрамленными, конечно же, клевером, провозглашается: «Быть ирландцем – милость Божия». Риторический прием тут – назовем его неубедительным призывом unlikely insistence) – по сути своей близок к тому, что мы видим в рекламном слогане «Я люблю Нью-Йорк».

Некоторые предметы в каталогах для среднего класса довольно неуклюже играют на сентиментальных струнах покупателей – как, скажем, четырехдюймовые цимбалы на деревянной подставке с дюймовыми буквами ЦИМБАЛ СТАТУСА. Или подушка (за 25 долларов) с надписью

ЛУЧШЕ НУВОРИШ ЧЕМ СОВСЕМ НЕ РИШ

В сущности, все, что вам следует знать о психологических настройках среднего класса, молчаливо выражает пробка для шампанского из магазина Hammacher Schlemmer. Каталог магазина сообщает: «Этот необычный ограничитель сохраняет игристость пузырьков после церемонии откупоривания. Гальванизирован золотом». Вот, видите: одновременно и тяга к великолепию, и потребность в благоразумии – эти два противоречащих друг другу мотива постоянно раздирают сердца тех, кого прибило к социальной серединке.

Сердца же высших классов, судя по всему, избавлены от подобной внутренней борьбы – по крайней мере на это указывают адресованные им каталоги. Высше-средний класс, составляющий аудиторию каталогов «Talbotsand L.L. Bean» и «The Horchow Collection» (Даллас), хорошо понимает, чего именно ему хочется в качестве безделушек; это дорогие пустячки, которые преподносят людям, у которых есть все. Через такой каталог вы можете заказать серебряный стаканчик для мороженого, серебряные гасильники для свечей, мудреные штопоры, золотые или серебряные пластинки в воротник (исключительно в знак почтения, ибо для получателя дара они совершенно бесполезны, поскольку тот носит только рубашку «оксфорд» с пуговицами на воротнике), наборы отлитых в меди миниатюрных ковбойских сапог для придавливания окурков в пепельнице, приспособления из медных трубочек и маленьких спиртовок нагревать бокалы для бренди. У покупателей тут не встает вопрос о том, чтобы поддержать чье-то эго или подыграть амбициям – эго уже в надежном месте, а амбиции неизвестны.

Как же определить, что каталог адресован людям высше-среднего или высшего класса? Во-первых, корзины и подогреватели для хлеба на всех без исключения фотографиях будут наполнены не какими-то кругленькими булочками, маффинами и прочими плебейскими хлебобулочными изделиями, а круассанами. Во-вторых, в этих каталогах непропорционально изобилуют китайские артефакты (вроде «вазы для имбиря» – в таких сосудах в древние времена перевозили специи), указывая на тесные связи с восточной «стариной» – той самой, архаичной, куда американцы отправляли миссионеров и которую колонизировали, опекали, образовывали и обдирали. Вы также можете не сомневаться, что каталог адресован высшему классу, если встретите в нем предложение прибрести рыцарские доспехи в человеческий рост, полностью укомплектованные, в том числе мечом, за 2450 долларов: «Все сочленения, включая забрало, подвижны». Вы сможете либо выставить доспехи как украшение, либо же – хотя ансамбль и весит добрых семьдесят пять фунтов – отправиться в нем на вечеринку и потягивать напитки сквозь забрало в шлеме.

Однако главным индикатором ориентации каталога на клиентов высшего класса является то, что он продает одежду. Что-то не подойдет или не понравится – для богатых это не имеет значения, просто отдайте кому-то – Армии спасения или прислуге. Пролетарии не могут себе позволить таких потребительских рисков. Даже если они все-таки покупают одежду через свои пролетарские каталоги, риск минимален, поскольку чаще всего можно выбрать вариант «one ize» («без размера») – например, «Ее или Его комплект для отдыха»: хлопчатобумажная футболка с камуфляжным с чего вдруг? откуда вообще такая идея?) рисунком или аналогичная ночная сорочка (красная или в красно-белую полоску) с надписью на кармашке «Бррр, мне холодно».

Если средний класс совершает покупки для укрепления морального духа, а высший класс – для смеха, то пролетарии падают жертвой благоговения перед технологиями и искусством. Они, безусловно, оценят электронные часы, напичканные космическими достижениями науки (с музыкальным будильником), а также фото- и видеокамеры (чем сложнее, тем лучше), стереосистемы, цветные телевизоры и т.д. Нет такого карманного компьютера, который пролетарии сочли бы слишком претенциозным, чтобы отправлять его почтой. В этом же ряду и предметы искусства: фарфоровое яйцо, понизу украшенное изображением рождественского вертепа; «музыкальная гондола.., великолепно отделанная искуснейшей медной чеканкой. Гондола поворачивается вокруг своей оси под нежную мелодию “О, соле мио”. Прикрепленная к борту коробочка для сокровищ отделана изнутри элегантным красным бархатом». Или солнечные очки с линзами в форме сердечек; акриловое панно размером с доброе одеяло, изображающее несущегося на вас жеребца; фотообои, изображающие дверь (ее можно прикрепить и на стену), открытую в благородную конюшню, из стойла к вам свешивает голову лошадь; «изображение вашего питомца на канве для вышивания – пришлите нам хорошую цветную фотографию» ; рамки для фотографий с надписями «Счастье – это быть бабушкой/дедушкой». Или обеденная тарелка с цветной фотографией вашей собаки («вы будете беречь ее многие годы… За дополнительные 4,50 доллара можно добавить любую надпись до 25 символов»). Иные предметы, выбираемые пролетариями, к искусству отношения не имеют, зато полезны и экономят силы – например, классические щипчики для удаления волосков из носа. А иные – сентиментальны и «традиционны» – как, например, рулончик туалетной бумаги, старинным готическим шрифтом желающий вам «Счастливого Рождества» на каждом листочке («Сделайте маленький милый подарок»). Примечательно, что в современных версиях каталогов для пролетариев практически исчезли копилки – те самые, в чью узкую щелочку вы любили (до того как инфляция превратила привычку «копить» в жестокую шутку) бросать монетки, откладывая на образование или удивительное путешествие.

Один из выдающихся признаков каталога, адресованного пролетариям, – христианская тематика. Один каталог так и называется «Христианский семейный каталог». Он предлагает читателю бесчисленные таблички с самодовольными девизами или маленькие иронические таблички вроде таких: «Господи, помоги мне всегда помнить, что со мной не случится сегодня ничего такого, с чем мы с тобой на пару не справимся», «Когда помогаешь ближнему карабкаться по крутому склону, то и сам приближаешься к вершине» или «Ты коснулся меня. Я вырос». Если задача таблички для домохозяйки из среднего класса – напомнить, что нудная работа по дому тоже имеет ценность, то пролетарские таблички напоминают о том, что Господь любит трудяг, безусловно любит, хотя и нет нужды об этом постоянно говорить.

Важной особенностью пролетарских каталогов является частота фигурирования в них единорогов. Мы встретим тут единорогов плюшевых, оловянных и медных, «фарфоровых вращающихся музыкальных единорогов» – словом, всех мыслимых представителей единорожьего племени. Как сообщает один каталог, «единороги сегодня – самое модное повальное увлечение». Я полгода пытался разобраться, почему именно, но в конце концов сдался. Быть может, причина – в чрезвычайно избирательном и низкопробном англофильском снобизме, выделившем единорога из британского королевского герба, по какой-то причине не захватив заодно и льва, который, в общем, производит впечатление куда более стильного зверя. Возможно, популярность Толкина (но ведь не в пролетарской среде, верно?) подогрела интерес к «мифическим животным», всем вместе и каждому в отдельности. А может, дело в экзотичности (и, следовательно, редкости, а значит, и ценности) единорога, перед которой пролетарская фантазия не в силах устоять. И еще одно, возможно, важное наблюдение: в отличие от мифического же дракона, единорог – существо чрезвычайно кроткое и этим схоже с реально существующими созданиями, почитаемыми в пролетарской среде за святых, – китами, дельфинами, пандами и коалами. А для образованных пролетариев единорог может смутно ассоциироваться с эротическими мотивами – туманные намеки на девственниц, фаллизм рога и т.д. Чем бы ни объяснялась популярность единорога среди пролетариев, эта тема служит примером того, что литературные критики обычно называют «псевдореференцией»: некий предмет удивительным образом отсылает к чему-то более специфичному, чем кажется поначалу. Передо мной лежит претенциозный пролетарский рисунок, нагруженный глубоким смыслом. Мы видим полностью сформированного единорога, появляющегося из яйца (!) на фоне радуги и звездного неба с неявными «зодиакальными» мотивами. Животное и само (сам? сама?) испещрено звездочками. Каков скрытый смысл? Да, в общем, никакого, но кажется, будто он тут есть, и в этом и заключается пролетарская достаточность образа, насыщающая сразу две потребности – поразить и напустить туману.

Рис. 16. Уголок пролетарской гостиной, претерпевшей серьезные инвестиции в популярную тематику своего времени

Пролетарии, как средний класс, тоже испытывают удовольствие от созерцания своего имени – иными словами, от возможности убедиться, что они не анонимные, запросто заменяемые винтики, как это им пытается внушить общество всеми доступными ему форматами. Так появляются в каталогах обоих классов популярные предложения «персонализировать» покупки. Эта потребность сродни потребности маленьких детишек, обретающих уверенность в себе от созерцания материального воплощения своей идентичности: «Это мой собственный мешок для обуви», «Это моя собственная чашка и тарелка», и т.д. И потому в каталоге для среднего класса вы можете заказать парные наручные часы для Него и для Нее с именами на циферблате: Джон – на одном и Мэри – на другом. Эта милая деталь будет радовать бессчетное число раз, стоит лишь бросить взгляд на часы и обнаружить там свое драгоценное имя: какой бальзам на душу – к конце концов, вы не пустое место. А базовый мотив – тот же, что движет нищими хулиганами, расписывающими вагоны метро граффити, непременно оставляя автограф и указывая обратный адрес отправителя. Та же психическая закавыка смущает и потребителей грубо состряпанных товаров массового производства – и пролетарии, и средний класс заказывают через свои каталоги маленькие насмешливые наклейки на панель автомобиля. На наклейке написано:

«Изготовлено вручную специально для (подставить имя)»

Полный смысл этой крошечной наклеечки ясно увидел бы Уолт Уитмен, отчетливо сознававший, какую угрозу таит в себе американский акцент на обращении en masse.

Едва ли в каталоге есть что-то такое, что нельзя было бы персонализировать. Вы можете заказать оргалитовое кольцо для салфеток, помеченное вашими инициалами; холщовую сумку-переноску дров для камина с вашей «монограммой» («Только у нас, ваши яркие инициалы, темно-синего морского оттенка»); металлическую коробочку «под золото» для упаковки жвачки с выгравированными инициалами и словами: «Жевать веселей, если жвачка живет в золотистой коробочке с гравировкой». Один каталог продает накидки для передних сидений автомобиля – так на них не только вышито ваше имя трехдюймовыми буквами, но имя еще и заключено в кавычки, как любят пролетарии. Или как насчет синего (морского оттенка) огнеупорного коврика с вашим именем (готическими буквами), под ним семь золотых звезд, сверху золотой орел – словом, стиль «федерал»? Определенно, всякому вошедшему в эту гостиную придется изрядно поломать голову, куда же он попал.

Мне не хотелось бы преувеличивать драматизм, связанный с постоянным утверждением эго, но, несомненно, есть что-то трогательное в этой потребности ставить свою визитную карточку, выдутую или отлитую в меди, бронзе или стекле, у часов в гостиной или ставить на письменный стол причудливую табличку со своим именем. Именные таблички для стола по определению убоги, к ним тянутся те, кто сомневается в своем праве на собственный стол, – продавцы, офицеры и прочие не уверенные в своем статусе. Или взять потребность использовать «именную печать для книг», которая «отпечатывает ваше имя и инициалы на всех ваших книгах». Чтобы не было вопросов, чья это книга. Будет четко сказано «Из библиотеки такого-то». Что и говорить, сам факт владения «библиотекой» уже восполняет собой огромную пустоту – это все равно что иметь «винный погреб» или намекать на то, что имеешь его. Так на вашем столе появляется графин из почтового каталога с «французской» этикеткой «Vin Maison», на которой предусмотрено место, чтобы вписать имя вашей семьи; или же винный набор «на двоих», в котором к именному графину добавляются два бокала с именами пары. А поскольку время от времени вам тихонько напоминают, что не слишком-то это стильно – выкрикивать свое имя на каждом шагу, вы можете избрать чуть более тонкий путь: подобно тому, как высше-средний класс помечает своими инициалами дверь принадлежащего ему фургончика, выкладывая имя яхтенными сигнальными флажками, так же вы можете заказать старинный свиток в серебряной оправе эпохи Тутанхамона с вашим именем в «иероглифическом» начертании. Носить его следует на цепочке на шее: «Пусть украшает он тебя, как украшал бы правителя Египта». Домохозяйка, прикрепившая у себя на кухне дощечку с ободряющим стишком, заодно может вложиться и в противень для пирогов с надписью «Пирожки от Карен» (имя можно подставить любое). Впору разрыдаться.

А кстати: если вас интересует, какие имена средний класс считает стильными, то многое можно почерпнуть из надписей на детских карандашах. Как правило, они под завязку нагружены британскими «романтическими» полутонами: Стейси и Кимберли – для девочек; Брайан, Джейсон и Мэтью – для мальчиков. Вообще «Официальный справочник по стилю преппи» очень редко советует совсем уж ерунду, но в одном случае все же явно промахнулся – рекомендуя инициалы и монограммы как стильный жест (может, конечно, тут подразумевалась сатира, но я в этом сомневаюсь). Какой бы класс ни хвастался монограммой, так или иначе она выдает некоторую неуверенность ее обладателя, какую-то потребность произвести впечатление на аудиторию. В сущности, если вы принадлежите к высше-среднему классу и твердо уверены в этом, ваше имя должно появляться только на чеках и печататься на документах под вашей (неразборчивой) подписью – и больше нигде.

Если американцы еще могут как-то удержаться от персонализации предметов, то покупкам через почтовые каталоги они противостоять не в силах – и не потому, что им так уж нужны все эти вещи, а потому, что им необходимо тешить себя иллюзией совершения свободного выбора, и почтовые покупки дают им такую возможность. Покупки через каталог создают иллюзию власти, но без сопутствующего социального риска встретить кого-то, кто может в вашей власти усомниться. Акт заказывания ненужных предметов по почте стал новым секретным способом совершить то, что Веблен описывал как «демонстративно расточительные расходы престижа ради, приносящие духовное благополучие». В определенном настроении, когда мы задаемся вопросом, а кто мы такие и чего мы стоим, все мы походим на мать Билли Пилигрима. «Как многие американцы, – говорит Курт Воннегут, – она пыталась украсить свою жизнь вещами, которые продавались в лавочках сувениров».

Глава 6

Жизнь рассудка

В отсутствие системы наследуемых рангов и титулов, без традиции даруемых монархом почестей и даже без статусной лестницы с ясными признаками для тонкого ранжирования слоев высшего класса, американцам в их поддержании снобистских механизмов приходится в гораздо большей степени, нежели прочим народам, полагаться на иерархию, порождаемую колледжами и университетами. В этой стране почти все, что в конечном счете становится кладезем почестей, связано с институциями высшего образования. По крайней мере, с лучшими из них. Я как-то слыхал о некоем джентльмене, чье образование (бакалавриат, магистратура и докторская степень) считывалось как безупречно изысканное и при этом обозначалось одной короткой фразой: «Йель до кончиков пальцев». Согласен, это не очень-то устойчивый фундамент, чтобы строить на нем схему завистнического сопоставления (invidious distinction), но в обозримом будущем у нас фактически ничего больше и нет.

Как мы уже видели в примере с наклейками на заднее стекло автомобиля, даже, казалось бы, ничем не примечательные колледжи ценятся весьма высоко, их аура обретает чуть ли не какую-то сакральность. Серьезно, в качестве институтов, которые чтут все, колледжи, похоже, вытесняют церковь – никто же не лепит на стекло автомобиля стикер со словами «Братство святого имени, Порт Гурон, Мичиган» или «Первая баптистская церковь Эльмайры». Вы можете оценить престижность высшего учебного заведения, приглядевшись к тому, насколько окружающие торопятся подчеркнуть свою к нему причастность. Когда некая институция, заинтересованная в увеличении прибыли и не гнушающаяся обмана и мелкого жульничества, желает повысить свой статус, она начинает имитировать повадки университета. Так в «The New York Times» в придачу к ее ежедневной педагогической назидательности появляется колонка «Еженедельный тест по главным новостям» – будто газета как-то связана со сферой образования. (Какой другой газете придет в голову торжественно напечатать строки, которые напечатала «The New York Times» 2 ноября 1982 г.: «В статье от.., в субботу, было некорректно указано количество вариантов расположения граней кубика Рубика. Правильный ответ 43 252 003 274 489 856 000».) Следуя аналогичному позыву, брокеры и жулики-риелторы проводят «семинары». Самые откровенные лобби в Вашингтоне, те, что погрязли во взяточничестве и вымогательстве, любят называть себя институтами – словно какой-нибудь Институт передовых исследований в Принстоне или Институт современного искусства в Университете Пенсильвании. И таким образом в нашей столице появляются Институт табака, Институт алкогольных напитков, Институт пищевых добавок и масел, и т.п. В некоторых таких «институтах» есть даже «кафедры» и «профессура». Как гласит подпись к журнальной колонке, один такой бумагомарака «занимает должность заведующего кафедрой имени ДеВитта Уоллеса в области коммуникаций в Институте американских предприятий».

Страстное стремление, обуревающее поголовно все классы, обрести статус благодаря ассоциации с университетами, научными сообществами, «наукой» вообще и т.д. – словом, с чем угодно, только не с коммерцией, производством и «маркетингом» – можно усмотреть и в тональности, избранной Моргановской библиотекой для привлечения спонсоров: их именуют не донорами и не благотворителями, а «членами научной коллегии» (Fellows). Далее, в зависимости от суммы пожертвований, предлагаются градации членства: на вершине – «постоянные члены» (напрашивается ассоциация с «полным профессором на бессрочном контракте» – ну или же с услугой «вечной заботы» на вашем местном кладбище). Ступеньками пониже идут «почетные члены», затем «действующие члены» и, наконец, просто «члены коллегии».

Престиж американских колледжей и университетов столь велик, что от них удивительным образом отскакивает всякая критика, оскорбления не достигают цели, – во всяком случае, так оно сложилось начиная с 1940-х годов, когда университетское образование, благодаря закону о реабилитации ветеранов войны (так называемый G.I. Bill, «солдатский билль о правах», принят в 1944 году), начали продавать обывателю как самую высокоморальную часть послевоенной системы социальной поддержки. На протяжении многих лет никто, кроме сенатора Маккарти в 1950-х и радикально настроенных студентов в 1960-х и 1970-х, не высказывал никаких особенно критических суждений по поводу их недостатков или притязаний. В результате самые нелепые игры и фокусы этих институций проскакивали без каких бы то ни было возражений – так страшились возможные критики обвинений в антиинтеллектуализме. (Как будто интеллект – это товар, значимый где угодно, только не в этой крошечной группе учебных заведений.) Попытки как-то ранжировать колледжи наталкиваются на особый ужас и сопротивление. Намекать, будто учебные институции образуют свою собственную классовую систему, многим кажется столь же оскорбительным, как намекать на существование классов и в «реальной жизни».

Очень поучительна реакция на вышедший в 1982 году «Путеводитель “The New York Times” по избранным американским колледжам на 1982– 1983 учебный год» Эдварда Фиска[88]. Отметив, что в США более двух тысяч учреждений именуют себя четырехгодичными колледжами, которые дают квалификацию бакалавра, Фиск, как любой разумный человек, далее предположил, что лишь немногие в этом непомерно раздутом списке в самом деле предлагают достойное качество. В мире, в котором «институт» утратил свое значение, логично заподозрить, что его утратил и «колледж». Поэтому Фиск поставил себе задачу выявить «самые лучшие и интересные» американские учебные заведения – и по итогам своих изысканий обнаружил лишь 265 таковых. Для ранжирования он оценил академическое качество, социальную деятельность и «качество жизни» в звездах – от 1 до 5. Пять звезд за академическое качество получили Амхерстский колледж, колледж Уильямс, Гарвардский университет, Стэнфордский университет, колледж Смит и еще несколько; эти пять звезд можно считать эквивалентом мишленовских кулинарных трех: «Une des meilleures tables de France: vaut le voyage» («Один из лучших ресторанов Франции – ради него стоит отправиться в путешествие»). Четыре звезды получили Белойтский колледж, Боудин-колледж, Университет Айовы, Университет Вандербильт и некоторые другие – и это можно считать эквивалентом мишленовских двух звезд: «Table excellente, mérite un détour» («Прекрасная кухня, стоит включить в маршрут»). Тремя звездами он наградил колледж Миллc, колледж Колби, Университет Нью-Хэмпшира и Университет Коннектикута – они и все прочие в этой категории примерно соответствуют одной мишленовской звезде: «Une bonne table dans sa cateбgorie» («Отменная кухня в своей категории»). Описывая таким образом университетский ландшафт – и не страшась перспективы сравнительной – Фиск не мог не отметить некоторые учебные заведения, которые по академическому качеству не набрали трех звезд. Как честный критик (а критиковать ему доводилось и книги, и спектакли, и даже рестораны), он назвал их имена. Среди получивших две звезды – Университет Ксавье в Новом Орлеане, Университет Таскиги, Университет Темпл, Университет Сетон-Холл, Университет Сент-Луис, Университет Род-Айленда и Уэслианский университет Огайо. Некоторым Фиске не смог дать более одной звезды за академическое качество – например, Университету Талсы, Университету Оклахомы и Университету Небраски. Хотя и эти университеты он все-таки как-то выделил – тогда как в иных штатах не назвал ни одного учебного заведения, чье интеллектуальное качество было бы достойно упоминания, – таких не нашлось в штатах Невада, Северная и Южная Дакота (при том что на троих в них двадцать «колледжей»), Вайоминге и Западной Вирджинии (где насчитывается семнадцать вариантов). Альма матер Ричарда Никсона (колледж Уиттьер в Калифорнии) и Рональда Рейгана (колледж Эврика в Иллинойсе) не заняли сколько-нибудь заметных позиций.

Учитывая, какую ярость вызывают честные попытки сравнить университеты, можно ожидать, что губернаторы штатов Невада, обеих Дакот, Вайоминг и Западная Вирджиния набросятся на Фиска c всевозможными эмоциональными инсинуациями, взывая к его совести и обвиняя в необъективности, слепоте, снобизме, предвзятости в пользу восточного побережья (Фиск – редактор раздела «Образование» в «The New York Times») и презрении к Западу, а также прочих пороках и дефектах характера, указывающих на его несоответствие занимаемой важной должности. Реклама и продвижение своих феодальных угодий уже давно входят в круг обязанностей губернаторов, и нас не должен удивлять жар, с каким они бросились отстаивать образовательный престиж своих штатов (битва не на жизнь, а на смерть!). Однако мы вряд ли будем ожидать такой же ярости от рядового профессора в каком-нибудь из слабых учебных заведений, ибо профессора должны понимать природу критики – и знать: критика состоит из мнений, а чем больше мнений и чем они живее, тем лучше. Азартно горячиться из-за того, что какой-то газетный выскочка невысоко оценил ваш университет, означает, что вы сами занимаетесь не столько интеллектуальной деятельностью, сколько пиаром, и, что еще хуже, сами не очень-то верите в крепкий статус вашего учебного заведения.

Я сейчас имею в виду Дэвида Беннета, профессора истории из Сиракузского университета. Будучи, несомненно, уверенным, что учебное заведение, в котором он преподает, получит пять или хотя бы четыре звезды за академическое качество, он был поражен, обнаружив, что Фиск дал Сиракузам только две звезды. Ранжирование проводилось на основе анкетирования студентов и интервью с ними. Полученная от студентов информация заставила Фиска написать, что «Колледж искусств и естественных наук… ничем не примечателен», «учебные группы очень велики», «с записью в колледж – сущий бардак», «в библиотеке …не хватает книг», «зачисляют почти всех подряд», «много внимания уделяют университетским спортивным командам», а также что слишком много занятий проводят ассистенты-магистранты. Студенты, с которыми Фиск общался, были настроены настолько мрачно, что заявили ему: «Сюда берут любого, кто может заплатить за обучение». Получив такие отклики от непосредственных клиентов, Фиск, вполне ожидаемо, выдал вузу лишь две звезды. Реакция же профессора Беннета заключалась отнюдь не в том, чтобы разобраться в причинах критики – например, в путанице при подаче документов или разрешении скандала с учебными ассистентами последнее позорное явление довольно распространено в этой стране). Нет, его реакцией было обвинить журналиста и процедуру оценки – заявляя, что он намеренно высвечивает слабые стороны, и придираясь к человеку, который просто сообщил дурные новости. Профессор написал письмо руководителю Фиска, Артуру Оксу Зальцбергеру, издателю «The New York Times», с жалобой: дескать, имело место злоупотребление, «социальный и культурный авторитет самой уважаемой в мире газеты» Фиск попытался использовать, чтобы придать вес своей «сомнительной авантюре». Далее Зальцбергер прочел такие слова: «“Путеводитель ‘The New York Times’ по американским колледжам” следовало бы пропустить мимо внимания как неудачную шутку… если бы только в нем не звучало имя вашей газеты».

Зальцбергер, включившись в обсуждение этого важного вопроса о престиже Сиракузского университета и возможном ущербе, нанесенном ему наблюдениями Эдварда Фиска, поспешил заверить профессора Беннета, что в работу Фиска уже вносятся поправки, и в ближайших выпусках газеты эти поправки будут опубликованы. Впрочем, далее в своем ответе Зальцбергер похвалил Фиска и его команду, подчеркнув их профессиональную добросовестность и вдумчивость. И тем не менее заключение его было таким: «все последующие версии и издания» рейтинга Фиска будут выходить без упоминания «The New York Times» в заголовке. Заявляя, что в дальнейшем названии путеводителя не будет упоминаться его газета, Зальцбергер, несомненно, руководствовался убеждением, что одному высшему учебному заведению критиковать другое – с профессиональной точки зрения некорректно.

Вся эта история наглядно показывает, какой престиж ассоциируется с академическими заведениями и как чувствительны они к малейшим косым взглядам, как ревнивы в своей погоне за почестями. Подобная восприимчивость к сигналам неуважения заставляет предположить, что они стали для нас аналогом рыцарства или даже джентльменства. На самом деле оскорбительным в проекте Фиска показалось слово «избирающие, селективные» (selective) – как посмел кто-то сорвать покровы и разоблачить вежливый самообман, ведь если нечто именует себя «колледжем» или «университетом», то оно таковым и является. Вызванный им скандал показал, как мало люди вдумываются в слова, когда произносят «Он (или она) выпускник колледжа» – хотя давным-давно эти слова действительно могли что-нибудь значить. Но к 1950-м годам картина изменилась. Всеобщее стремление окончить колледж ради соображений статуса вскоре привело к тому же исходу, что постигло понятие «доллар». Слово не изменилось, а вот реальность вокруг него перевернулась радикально.

Убежденность, будто слова «диплом университета» a college degree) что-то означают независимо от того, о каком университете речь, крепко-накрепко вплетена в американскую мифологию и вот так легко не отомрет – несмотря на попытки продемонстрировать различные свидетельства того, что в высшем образовании сложилась своя классовая система со своей сложной иерархией. Так, Вэнс Паккард в «Ловцах статуса»[89] еще в 1959 году был вынужден принять на веру, что идея «университетского диплома» по умолчанию означает то же, что и «элитный диплом». Что в корне неверно. Если быть точным, то называть его надо «диплом элитной элиты», ибо окончить Амхерст, Уильямс, Гарвард или Йель ни в коем случае не то же самое, что окончить Университет Восточного Кентукки, или Гавайский тихоокеанский колледж, или Университет штата Арканзас, или же Университет Боба Джонса. Паккард ведет читателя по ложному следу, заявляя: «У выпускницы колледжа в шесть раз больше шансов выйти замуж за выпускника колледжа, чем у девушки, не учившейся в колледже» – в этой фразе он упускает из виду первейшей важности обстоятельство: совершенно невероятно, чтобы мужчина из Дартмута вдруг женится на девушке из колледжа Нова, Форт Лодердейл. Даже в 1972 году Паккард не снимает розовых очков эгалитаризма и совершает ту же фундаментальную ошибку. В книге «Нация незнакомцев»[90] он жизнерадостно заявляет: «В 1940 году только 13 процентов возрастной когорты тех, кто по возрасту мог бы учиться в колледже, в действительности попадал в колледж; к 1970 году таких стало 43 процента». Но это отнюдь не так. Процентов осталось по-прежнему 13, остальные же 30 процентов посещают некие заведения, которые только называются колледжами. Эти несчастные дети и их родители попали в ловушку вечной американской гонки за респектабельностью и статусом – вместо интеллекта. И главная мысль, которую, видимо, и открывают «избранные» результаты Фиска, заключается в том, что доля молодежи, на самом деле идущей в колледж, так всегда и останется на уровне примерно 13 процентов.

Вэнс Паккард не единственный, кто стал доверчивой жертвой семантического мошенничества, ловко опутывающего своими сетями каждого, кто попадает в атмосферу высшего образования. В книге «Позерство в Америке» Джон Брукс тоже выбирает удобную версию, поясняя, что в Америке «два основных класса: получившие образование в колледже и те, кто в колледже не учился»[91]. Однако единственное значимое различие по образовательному признаку сегодня – между теми, кто окончил колледж, и теми, кто окончил «колледж, так сказать». В своей очень толковой работе «Ранжированный справочник мест»[92] Ричард Бойер и Дэвид Саважо, оценивая среднюю школу, совершенно верно замечают: «Важно уже не то, что большинство выпускников школы поступают в колледж. Спрашивать следует о другом: какие учебные заведения готовы их принять – лучшие из лучших колледжей и университетов? или учебные заведения с низким входным порогом?».

Наверное, более всего сегодня можно посочувствовать социальной группе, куда вошли те самые 30 процентов населения, которые в 1950-х и 1960-х годах так отчаянно «пробивались в колледж», и хотя, как им казалось, достигли цели, они так и не сбросили своих пролетарских оков – причем не только в интеллектуальном, художественном или социальном плане, но и в экономическом. В работе «Социальное положение в Америке»[93] Коулман и Рейнуотер отмечают: окончившие хороший колледж (или, в моем понимании, просто настоящий колледж) зарабатывают на 52 процента больше, а окончившие очень хороший колледж (один из тех, которым Фиск присудил пять звезд) добавляют к этому еще 32 процента. И напротив, они обнаружили, что «никаких преимуществ в сфере доходов» не получают те, кто окончил «неселективный» колледж – то есть одно из тех 1728 учебных заведений, которые Фиск в своем путеводителе деликатно обошел молчанием. Никаких. Вообще.

Порой среднему классу и пролетариям все же удается раскусить, что колледжи их попросту надули (простите мне это выражение), но прозрение приходит слишком поздно. Одна моя знакомая весьма неплохо окончила некий интеллектуально неразборчивый университет – но стоило ей начать работать в жесткой конкурентной среде Нью-Йорка, как на нее посыпался град упреков – коллеги дивились ее «невежеству». Ей хватило решимости – и я аплодирую такому поступку – написать президенту университета и горько и весьма убедительно пожаловаться на то, что ей пришлось пережить. Однако чаще разочарования по поводу великого обмана, окутывающего миф «колледж-дает-статус», не выражают вслух. Оно точит изнутри, словно нагнивающая заноза, медленно отравляя, внушая чувство смутной несправедливости – «опять меня одурачили». Поступая в какой-нибудь сомнительный колледж, абитуриент свято верит: «если хочешь, чтобы тебя уважали, надо окончить колледж» (так один респондент говорил Коулману и Рейнуотеру), а четыре года спустя выпускник обнаруживает, что никто его ничуть не уважает, потому что у колледжа нет престижа. Хотя на вид все и выглядит, будто доступ к образованию открыт для всех, в действительности прав Пол Блумберг, заключая: «Система образования была успешно захвачена высшими слоями и превращена в инструмент, который, как правило, воспроизводит классовую структуру и неравенство». Одна из причин такого положения дел – в том, что доля молодежи из высших слоев, которая отправляется в колледж, как никогда высока, и отправляются эти ребята, как правило, в достойные заведения. Богатые дети идут в Суотмортский колледж, а пролетарии – в Карлов-колледж, Питсбург. Результат оказывается совершенно ожидаемым для представителей высше-среднего класса, хотя и может показаться удивительным среднему классу и пролетариям. Как пишет Леонард Райсман: «Запыхавшийся целеустремленный торопыга, страстно карабкавшийся по ступенькам социальной иерархии, вытирает наконец пот со лба – и обнаруживает, что двери, ведущие к полному признанию, как и прежде, закрыты перед ним». Циник, конечно, вправе заметить: задача системы в целом – закрепить классовую стабильность и сделать это под видом открытия доступа к высшему образованию для всех.

Как же удалось провернуть столь вопиющий классовый обман? Был ли он преднамеренным – или случайным? Все это происходило в период администрации Кеннеди и Джонсона, под похвальным (хоть невольно и обернувшимся л ожью) лозунгом «расширения образовательных возможностей». Если бы этого товара оказалось вдоволь и если бы всякий желающий мог запросто его купить, то план мог бы удасться. Однако интеллектуальная закваска, тяга к учению и любознательность, к сожалению, встречаются реже, чем некоторые себе это воображают, и они не возникают у человека только лишь благодаря тому, что мы объявили ему: «ты к ним движешься». «Образовательные возможности» были расширены за счет словесной инфляции, за счет переименования многочисленных педагогических училищ и колледжей, провинциальных «теологических семинарий», ремесленных колледжей, бизнес-школ и курсов подготовки секретарей – в «университеты», тем самым наделив их именем, статусом и идентичностью, которые они не были готовы ни носить, ни даже осмыслить. Процесс был подобен тому, как старшеклассников в конце концов выдавливают в «колледж», и к обоим случаям применимо одно название: незаслуженное продвижение (unearned promotion). Происходившее в 1960-е годы оказалось просто ускоренной версией нормальных для этой страны процессов – инфляции, гиперболизации, похвальбы. Как в 1870-х восторженно воскликнул один господин: «Два университета есть в Англии, четыре во Франции, десять в Пруссии и тридцать семь в Огайо!». Для всякого колледжа так же естественно желать именоваться университетом, как для каждого работника естественно мечтать о месте «начальника», а каждому начальнику – о позиции вице-президента.

Каков результат? По всей стране колледжи штата (state colleges) и педагогические училища, внезапно превратившиеся в университеты, засучили рукава и с самыми лучшими намерениями принялись заманивать к себе пролетариев. Хороший пример выступления в этом жанре – Университет Южного Иллинойса. Некогда простой педагогический колледж, сегодня он набирает 26 тыс. студентов и издает собственную «университетскую газету» – хотя и расположен он в Карбондейле, штат Иллинойс, захолустном городишке без каких бы то ни было интеллектуальных или культурных традиций. Выдает его одна деталь: больше всего бакалаврских дипломов, присуждаемых его выпускникам, приходится на область «педагогические науки, образование» (education) – что моментально выдает в нем не университет, а то, что прежде более честно называли педагогическим училищем (a normal school). Схожие наблюдения справедливы и в отношении сотен других заведений – таких, как Университет Болл, Университет Кент, Университет Райт (Дайтон, штат Огайо) и Университет Северной Айовы.

Многие телезрители, смотревшие недавно чемпионат страны по баскетболу, наверняка были озадачены, как и я, обнаружив «Университет Джеймса Мэдисона», игравший с Университетом Северной Каролины. Это учебное заведение, расположенное в Хэррисонбурге, штат Вирджиния, до последнего времени именовалось колледжем Мэдисон и считалось скромным педагогическим училищем. Но недавно его повысили в звании, приравняв к Оксфорду и Сорбонне, однако оно по-прежнему специализируется на начальном образовании, а средний балл абитуриентов по словесно-логическому блоку теста SAT находится на уровне, недостаточном для продолжения академической карьеры, – 455 баллов для юношей и 463 балла для девушек. Несколько вольным, но не таким уж ненадежным свидетельством качества колледжа может быть его отсутствие в национальных чемпионатах по баскетболу. Во всяком случае, такой вывод можно сделать вследствие неизменного участия в них таких учебных заведений, как Университет Дайтон, Университет ДеПол, Вирджинский технологический университет, Университет штата Вайоминг (помните, что Фиск обнаружил о Вайоминге?), Университет Сетон-Холл и Университет Брэдли. Спортивные комментаторы, называющие подобные заведения «школами» («Х является блестящей баскетбольной школой»), обычно оказываются ближе к истине, нежели правительства штатов, награждающие их уставом университета. В частном образовании у нас есть Университет Фарли Дикинсон в штате Нью-Джерси, который до 1940-х оставался неполным двухгодичным колледжем – пока «солдатский билль» и деньги ветеранов войны не побудили его подобрать себе имя погромче. Всего лишь девять лет потребовалось бизнес-школе Сиэтла, чтобы достичь статуса университета. Этот «городской колледж», основанный в 1973 году, уже в 1982 году заявил, что «дорос до университета», полагая, видимо, что решающим фактором такого роста является размер. Печально, что страдают от этого невинные люди, искренне верящие таким словам.

Логика, объясняющая, каким образом возникают те или иные учебные заведения, приблизительно такова. Если где-то в мире есть университеты, названные в честь места, – скажем, Оксфорд и Кембридж, если есть Парижский университет и Лондонский университет, то почему бы не показать на карте и наши места и не наделить их таким же достоинством – иными словами, что мешает нам придумать университет Эвансвилля, или университет Далласа, или университет Хьюстона, или университет Луисвилля? И что с того, что никакого образовательного духа в этом месте не ощущается? И что с того, что никто здесь слыхом не слыхивал о любознательности и прилежании и не догадывается, что интеллектуальная строгость и превосходство заставляют человека ощущать тревогу и незащищенность?

Рис. 17. Распространенная картинка после 1950-х годов

Выдвижение колледжей в университеты вполне в русле почтенной американской привычки (подробнее об этом ниже) «выращивать» нечто, добавляя к его описанию побольше слогов. Так, «дождь» повышается в статусе до «преципитации». В «колледже» всего два слога, в «семинарии» и то четыре. Ну так а в «университете» – и вовсе целых пять слогов, как тут не радоваться. Так и возникают:

Университет Монтевалло, штат Алабама;

Университет Сэмфорд, штат Алабама;

Университет Западного побережья, штат Калифорния;

Университет Вудбери, штат Калифорния;

Университет Верхней Айовы;

Университет Трансильвании, штат Кентукки;

Университет Шоу, штат Северная Каролина;

Университет Кэмерон, штат Оклахома;

Университет Филлипс, штат Оклахома;

Северо-западный университет, штат Техас;

Панамериканский университет, штат Техас.

И это только то, что удалось зацепить по верхам. Почему столь многие из них расположены в уголках, которые сама снисходительность вынуждена будет признать самыми нерасполагающими частями страны? Ответ прост: многие из них возникли как небольшие церковные школы, получившие свое название по именам проповедников «библейского пояса»[94], которые в своей деятельности в конце концов обросли крошечными, безграмотными, малоосмысленными теологическими школами, что не позволяло величать их «университетами». А много ниже этого уровня есть еще и безусловное дно: университеты, о которых никто и не слыхивал, незаметно скатываются к откровенному мошенничеству – и выдают липовые «ученые степени» в обмен на наличность и письменные показания о полученном «жизненном опыте». Поскольку в этой стране вряд ли есть что-то проще, чем обозвать некое заведение университетом, покупатель должен всегда оставаться настороже и не терять бдительности. Даже в Вашингтоне действует Международный университетский колледж естественного права Махариши. И богачи так же доверчивы, как и бедняки. Вдумайтесь: некий университет на северо-востоке страны, никому в интеллектуальном плане не известный, в 1980 году устанавливает стоимость обучения на уровне 7100 долларов в год – что помещает его в один ряд с Йелем, МТИ, Стэнфордом, Принстоном и Гарвардом.

Нетрудно понять, каким именно образом эти жалкие учреждения укореняются и напускают на себя облик благонадежности. Неподалеку от места, где я живу, есть обширная территория, которая по каким-то причинам избежала участи быть застроенной «милыми домиками с садом». Если не считать нескольких строений посредине, земля фактически остается свободной. Когда-то у дороги стоял знак, сообщавший, что здания принадлежат Consolata Fathers («Отцам церкви Консолата – Богоматери Утешительницы»). Через несколько лет здесь начали возводить красное кирпичное здание с полукруглой крышей, к нему прилегало строение, по виду напоминавшее «опочивальню». Знак у дороги сменился на Consolata Missionaries («Миссионеры церкви Консолата – Богоматери Утешительницы»), и читатели стали опасаться, что грядет нечто масштабное. Бьюсь об заклад, я знаю, что тут произойдет, и очень скоро произойдет. Появятся еще несколько строений, потом внушительные ворота и подъездная дорожка, а следом – знак у дороги: Consolata College («Колледж Консолата – Богоматери Утешительницы»). А еще через несколько лет появятся еще несколько зданий, и в одночасье вывеска сменится на Consolata University («Университет Консолата – Богоматери Утешительницы») – а пока что учебное заведение доказывает свои притязания на этот титул, тренируя выдающуюся баскетбольную команду, оркестр марширующих музыкантов и сборную по командным упражнениям, а также оборудуя территорию колледжа пандусами для инвалидных колясок и открывая специальные программы для людей с ограниченными возможностями. Студентам будут также предложены разнообразные стажировки за границей: Консолата в Палермо, Консолата в Кушадасы, Консолата в Хайдарабаде. А затем, прежде чем вы успеете что-то понять, «Нью-Йоркское книжное обозрение» опубликует рекламу: книги Издательского дома университета Консолата (примерные названия примерно в таком духе: «Структурализм и дилемма Джордж Элиот», «Пропавшее марксистское измерение в трудах Сэмюэла Джонсона»). И университет Консолата покажется вам таким же серьезным, как и любой другой, и никто не усмотрит в его внезапном пышном цветении комичных ноток.

Изобилие сомнительных колледжей у основания образовательной пирамиды делает немногие селективные у вершины еще более ценными проводниками статуса, поскольку доля их гораздо меньше, программы – относительно либеральны, а стандарты – надежны. Они, бесспорно, выделяются, оставаясь старомодными и бескомпромиссными, и обеспечивают вполне удобную почву для завистнических сопоставлений – как, например, в замечании, которое можно услышать в Новой Англии или среднеатлантических штатах: «Он окончил колледж, но не Лиги Плюща». Однако самые высшие слои, не нуждаясь в подобной отличительной метке, пребывают в большей степени hors de université (вне университетов). Относительно их ожиданий от своих детей мы можем сказать примерно то же, что Дуглас Сатерленд говорит об отпрысках английского джентльмена: «должны во всем показывать сообразие заведенному порядку, а блестящие академические достижения ни в коем случае нельзя считать допустимым отклонением от нормы». Такое отношение полностью соответствует мировоззрению любителя, которое культивируют в себе эти классы, не нуждающиеся в зарабатывании денег. Для них позором будет стать в чем-то профессионалом, и потому, пишет Сатерленд, «джентльмен никогда не заглянет под капот своего автомобиля, ибо вполне осознанно и горделиво не знает ничегошеньки о двигателях». И потому, в силу множества причин, высшие слои (включая и те, что вне поля зрения) чаще всего отправляют своих детей в сомнительного качества учебные заведения – отчасти по причине простого невежества; отчасти в целях самозащиты, зная, что в хорошие заведения их детишки не пройдут; а отчасти в силу эксцентричности и упрямства. И снова Корнелиус Вандербильт Уитни послужит хорошим примером. Его дочь и ее друзья обучаются вовсе не в одном из колледжей «Семи сестер» вроде колледжа Вассар или Уеллсли, или хотя бы Северо-Западном христианском, или Уитон-колледже, а в колледже Бока-Ратон, штат Флорида. Ему в голову не приходит, что в этом есть что-то странное; он уточняет, как они с супругой насладились однажды поездкой в расположенный по соседству «Университет аэронавтики Эмбри-Риддла, в котором» он «в прошлом декабре получил докторскую степень». За обедом, пишет он, «нас представили всем как доктора Уитни и доктора Уитни, так как моя жена Мэри тоже получила степень доктора в области гуманитарной письменности в Американском университете в Лезене, Швейцария».

Напротив, выдающиеся американцы из высше-среднего и среднего классов – такие как Ф. Скотт Фицджеральд и Джон О’Хара – для обозначения и поддержания своего статуса берут в подспорье старомодные хорошие университеты вроде Йеля и Принстона. Хотя ни тому ни другому не удалось окончить топовый университет, о которых они мечтали, а О’Хара даже и не поступил в свой университет мечты. Всю свою жизнь лелея образ студента Йеля, он любил полистать выпускной альбом 1924 года – того выпуска, к каковому принадлежал бы и он, учись он там. Тем не менее оба вознесли эти университеты к сакральным вершинам; одна лишь причастность к этим вожделенным сообществам озаряла их отсветом святости. И каждый из них с самым благоговейным почтением украсил бы заднее стекло автомобиля соответствующей наклейкой. Оба они, как и столь многие в среднем классе, были командными игроками и с трудом могли осознать свою идентичность без привязки к какому-то институту.

Социальная тональность лучших колледжей точно подмечена в работе Филипа Рота «Прощай, Колумбус»[95]: в отличие от улиц простецкого Ньюарка, улицы городка Шортхиллз, населенного обитателями высше-среднего класса, названы именами престижных колледжей – Амхерст, Боудин, Корнелл, Дартмут, Гарвард и т.д. «The Social Register» («Социальный справочник») полагает, что обязан упоминать эти имена так часто, что даже приводит таблицу с аббревиатурами для упрощения работы. Тут, конечно, Лига Плюща, а помимо нее добавлены колледж Хобарта, Лехайский университет, Городской колледж Нью-Йорка, Ренсселерский политехнический институт и Ратгерский университет. Вообще-то колледжи Лиги Плюща слегка подрастеряли популярность – но только не среди представителей высше-среднего класса. Если бы сегодня искали имя кораблю, курсирующему между Лос-Анджелесом и Сан-Франциско, едва ли управляющая компания, желая произвести хорошее впечатление, назвала бы его «Гарвард» и «Йель», как полвека назад. Но Лига Плюща сохраняет свою неотразимую привлекательность для высше-среднего класса, и пусть вы не попадете в одно из этих престижных учебных заведений, важно, чтобы вы «уехали» в колледж – желательно на какое-то расстояние (если, конечно, вы не живете непосредственно в Кембридже, Нью-Хейвене, Принстоне, Провиденсе, Гановере и т.п.) Впрочем, те, кто откладывает амбициозные планы поступления в университеты Лиги Плюща до момента приема документов, автоматически попадают в классовый арьергард – как пишет Чарльз Райт Миллс: «Гарвард, Йель или Принстон – этого еще недостаточно. Главное – окончить действительно аристократическую подготовительную школу…», и если отпрыску не повезло попасть в Хотчкис, Гротон, Хилл, школу Св. Марка, Андовер, Эксетер или Милтон, то вся затея с обучением в одном из университетов Лиги Плюща может оказаться социально бесполезной. Составители «Официального справочника по стилю преппи» знают, как важно учиться в хорошей подготовительной школе, особенно такой, про которую известно, что ее выпускники впоследствии успешно «засасываются» в университеты Лиги Плюща. Выбрать правильную школу совершенно необходимо, «если ты хочешь попасть в самый лучший университет и потом всю оставшуюся жизнь помахивать носовым платочком и не раскаиваться в былых решениях, заслышав припев каких-нибудь песенок». Гор Видал дополняет идею: «Недостаточно преуспеть самому – надо, чтобы соперники провалились». Поэтому недостаточно существования Уилльямс-колледжа – чтобы его оценить, в противовес ему нужен Университет Южной Миссисипи, и каждый из них играет свою роль в великой классовой системе американского высшего образования.

Вообще-то это смешно, до какой степени американцы зависят от системы высшего образования в своей классовой завистнической гонке (invidious competitiveness). Забавно: чтобы сохранить престиж высших слоев системы, уберечь их от обесценивания и чрезмерно пристальных взглядов, приходится пускаться на эскапады вроде той, что предпринял профессор Беннет. Эти эпизоды могут казаться смешными, однако в системе есть и другие черты, никак не совместимые с юмором. Психологический ущерб от такой беспрерывной борьбы за статус невероятно велик – просто как следствие той мощной силы, с какой эти институты наделяют своих выпускников престижем. Наверное, по всему миру университеты и колледжи уверенно лидируют по числу рухнувших и разбитых – под тяжестью классовых гирь – надежд и сердец. И это касается не только студентов и аспирантов, ребят, которые целились в Колумбийский университет, а смогли поступить только в Уэслианский университет Огайо. Это касается и профессоров. Среди моих знакомых не было таких, кто покончил бы самоубийством или убил кого-то из-за того, что статус его упал и ему пришлось согласиться на позицию не в «самом селективном» учебном заведении, а в «довольно селективном» и просто «вполне селективном». Однако я знал немало преподавателей, раздавленных стыдом и убежденностью в несправедливости, которые всю свою жизнь потратили на социальную зависть и изливали желчь вместо того, чтобы блистать умом на академическом поприще. Любому, кому это еще не очевидно, следует приглядеться повнимательнее. Никакой другой институт в нашей стране не наделяет аристократическим титулом, ибо они запрещены Конституцией, а вот колледжи – умудряются это делать. Или что-то очень похожее.

Вы могли научиться читать в хорошем или в плохом колледже, в хорошей или плохой подготовительной школе – неважно; а вот что именно вы читаете – почти безошибочно выдает вашу классовую принадлежность. (И читаете ли вы вообще. «Различия между теми, кто читает и пишет, и теми, кто не умеет этого делать, приобретают все большую социальную значимость», – подчеркивает Тим Вулф.) Вкус к чтению в высших классах очень быстро рассеивается. Чарльз Райт Миллс верно подметил: они могут выставлять книги напоказ, но обычно не читают их, кроме разве что книг по «менеджменту» да бесчисленных мистических и детективных историй, вылетающих из сознания, стоит закрыть книжку. Большей частью они читают журналы, те самые, которые Джон Т. Моллой рекомендует выкладывать в приемной перед своим кабинетом, чтобы создать атмосферу высше-среднего класса: «Time», «Newsweek» и «U.S. News & World Report» ; а также «Fortune», «Forbes», «Business Week», «Barron’s» и «Dun’s Review». Если вы писатель и если вам вздумается подарить свою книгу человеку из высшего класса, никогда не ждите, что он ее прочтет.

Сходным образом и читательские вкусы пролетариев не держатся долго. Самыми популярными в среде высшего пролетариата остаются «Reader’s Digest» (подписка на него составляет 17,87 млн экз.) и «TV Guide» (17,67 млн), а также ежедневные издания вроде «New York Daily News» и еженедельные издания для средних и низших слоев пролетариата вроде «National Enquirer», «Weekly World News», «Star» и «Globe», которые обычно захватывают по пути с полки в супермаркете. На первый взгляд, популярность перечисленных изданий должна бы указывать на тотальный провал государственного среднего образования – столь бесхитростно они полны средневековых чудес, магии и диковинной псевдонаучной чепухи – всяких существ из космоса, «выходов» за пределы тела и прочих триумфов психики. Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что редактор не так прост и выводит весьма хитроумную тропку, балансируя по грани, которая обычно считается водоразделом между фантазиями и реальностью. «Вторжение Аргентины на Фолклендские острова на самом деле подстроил 93-летний Гитлер» или «Ведущие ученые разговаривают с мертвыми». Каждую неделю одно безобидное откровение сменяет другое, и все эти сенсации приносят не больше реального вреда, чем «предсказания» или советы по поводу свадьбы и семьи. Помимо этого, пролетарские еженедельники предлагают своим читателям устроиться поуютней и насладиться сплетнями о тайной жизни знаменитостей. Смысл тут, как и в случае педантичных спортивных дискуссий в баре, в том, чтобы создать у пролетария иллюзию приближенности к власти, внушить ему чувство, будто бы это именно он контролирует знаменитостей или, по крайней мере, именно он решает, кому повезет, а кто споткнется. Однако, как бы ни пестрели эти пролетарские еженедельные издания чудесами и скандалами, подлинная их функция – успокаивать и поглаживать. Мы хорошо понимаем, что ни у кого и мыслей нет призывать пролетариев к мятежу:

Кофе и спиртное помогут сбросить лишний вес.

Ура США! (Жизнь в США неуклонно становится лучше – и этот курс продолжится далее!)

Милый пролетарскому сердцу метод заключается в том, чтобы подхватить чье-то мнение и выдать его за объективный факт. Порою задача в том, чтобы приободрить пожилых, застенчивых и утративших уверенность в себе, показав им примеры мужества и добродетели или же предположительно хорошие новости о «бессмертии»:

Желая доказать, что в 72 года мне еще рано отправляться на свалку, я переплыл Атлантику – в одиночку.

Супруги Шеркропперы всем своим 12 детям дали университетское образование.

Большинство американских конгрессменов верят в жизнь после смерти.

Чтобы все эти размышления не ввели нас в искушение возомнить о себе лишнее, преисполнившись спесивым чувством превосходства, полезно помнить, что пролетарские еженедельные издания ничуть не отдают полоумным лунатизмом. Вот для сравнения объявление, опубликованное в «The New Republic», адресованное, вероятно, как и остальная часть этого уважаемого издания, рационалистам, либералам, «выпускникам университетов» и прочим премудрым головастым очкарикам:

Иисус – выдумка! Неопровержимые доказательства – Флавий Иосиф сочинил Иисуса, написал псалмы. Брошюра, 3 доллара…

и далее в том же выпуске:

Конец близится! Узнайте сами. Отправьте 1 доллар…

Пролетарии в качестве читателей совершенно честны, никогда не пытаются что-то изобразить или симулировать интерес к сложным тонким материям. По-настоящему интересными читательские вкусы становятся в среднем классе, поскольку только здесь появляются притворство, лукавство и ложные репрезентации. Высшим слоям безразлично, что вы думаете об их чтении, безразлично это и пролетариям. И только бедный, пребывающий в вечной социальной тревоге средний класс хочет вас убедить, что он читает «лучшую литературу», и обвинительные оценки типа «мусор» или «белиберда», «чушь» частенько срываются у него с языка. Средний класс становится естественной аудиторией для нечитабельных второсортных надуманных произведений таких авторов, как Джеймс Гулд Коззенс, Джон Стейнбек, Перл Бак, Лоуренс Даррелл («Александрийский квартет»), Герман Воук, Джон Херси, Ирвин Шоу и Уилл Дюрант («История философии»). Идеальное чтение среднего класса – «Старик и море», Хемингуэй был просто вынужден написать эту вещь, когда Торнтон Уайлдер отошел от дел и оставил пустоту, нуждавшуюся в заполнении. Средний класс без ума от Дилана Томаса (Джимми Картер признавался, что это его любимый поэт) – во многом потому, что в аудиозаписи, где он читает свои стихотворения, последние де-идеологизируются, возникает своего рода музыкальный стереоэффект. Именно в жилище среднего класса вы с большой вероятностью встретите 54-томное издание «Великих книг» по соседству с недалеким двухтомником «Синтопикон: указатель к великим идеям», потому что средний класс, эта благодарная аудитория книг про всевозможные «как» и «ноу хау», верит авторитетам. И потому становится классическим рынком для энциклопедий. И на полке кленового дерева подле сувениров появятся свежие номера изданий Клуба «Книга месяца» (или «Литературной гильдии», если вы учились в колледже поплоше; или же выпуски «Сокращенных книг по версии “Reader’s Digest”», если вы не учились в колледже вовсе).

Конечно же, средний класс тяготеет к идеологически нейтральной прессе – изданиям вроде «National Geographic», «Smithsonian» или «House & Garden» («Дом и сад»). «National Geographic» также предлагает среднему классу помечтать в духе высше-среднего класса и публикует на последних страницах рекламу дорогих военных школ и сезонных лагерей со строгой дисциплиной, куда рекомендует отослать неподдающегося воспитанию, одурманенного алкоголем и наркотиками сына. Журнал «Psychology Today» («Психология сегодня») дарит среднему классу иллюзию, что интересы его в высшей степени научны, а журнал «The New Yorker» внушает ему, что он тянется к культуре и изысканным вещицам вроде стубеновского хрусталя. В случаях, когда пролетарий протянет руку к «Popular Mechanics» («Популярной механике»), член среднего класса, окончивший колледж, предпочтет «Science Digest» («Научный дайджест»). Чем более либеральным считает себя представитель среднего класса, тем более вероятно увидеть где-то поблизости от него выпуск «Consumer Reports» («Потребительского вестника»). Дизайнеры почтовых каталогов выучили, что все их клиенты любят в своих читательских вкусах шагнуть ступенькой выше. В одной ежедневной рассылке «New Brunswick Home News» (штат Нью-Джерси) для жителей городка рекламируют причудливый дверной коврик. На коврике лежит сложенная «The New York Times». Тот же каталог призывает читателя «Складывать газеты аккуратно и перевязывать их в стопки для сдачи в макулатуру на переработку», слова иллюстрирует рисунок: железная этажерка, наполненная ровно уложенными газетами. Какую газету мы видим сверху? Может быть, это «Omaha World-Herald» («Всемирный вестник Омахи»)? Нет, это «Wall Street Journal». Следуя той же логике, адресованный высшему слою пролетариев каталог, навязывающий фальшивые «западные» репродукции античной мебели, демонстрирует подвесную полочку для журналов, которая крепится к ручке кресла – и мы видим «Atlantic Monthly», «The New Yorker» и «Smithsonian», а вовсе не ожидаемые здесь издания «Family Circle» («Семейный очаг») или «Field & Stream» («Охота и рыбалка»).

Рис. 18. Что предпочитают (а) высше-средний класс, (б) средний класс и (в) пролетарии

Прежде чем мы оставим тему чтения в среднем классе, необходимо сказать несколько слов о том, как повлияла эта аудитория на стиль американской прозы. Ее панический страх перед идеологией, точкой зрения и резкими суждениями, которые мы уже наблюдали в визуальных пристрастиях этого слоя, становятся причиной распространения эвфемизмов, жаргона, барства и аристократических замашек, а также словесного мусора, обильно выливаемого на нас. Тревожность среднего класса по поводу всего «противоречивого» ведет к тому, что «The New Yorker» редко публикует отрицательные рецензии на книги: острая, рвущая по больному проза может оказаться слишком огорчительной для читательской аудитории. При выборе слов лучше сначала взять тон заискивающий, а потом напустить тумана, уклончивых выражений и окольных оборотов, всячески 204 избегая резких углов и таким образом вовсе не коснуться проблемы. Проза, какой ждет средний класс, по большей части напоминает институциональную рекламу и производится самыми лукавыми корпорациями, имитирующими псевдонаивный тон «Городских разговоров», публикуемых «The New Yorker». Корпорация Mobil Oil овладела этим навыком в совершенстве, штампуя признания «простых людей» в собственном невежестве («мы не знали ни… ни…») и провозглашая банальности, как будто, если умолчать о них, вас обвинят в снобизме. «Конец света не наступил в среду 10 марта [1982], как некоторые опасались», пишет она и спустя неделю продолжает:

Планеты в самом деле образовали в тот день сизигию – иными словами, все они оказались по одну сторону от солнца.

(Мы тоже не знали значения слова «сизигия», пришлось посмотреть в словаре…) Если в ближайшее время конца света не ожидается, почему бы не сделать наш мир лучше?

Выраженная в последнем предложении мысль напоминает нам: среднему классу для понимания необходимы клише. То, что те, кому более повезло с образованием, прочитают удивленно, средний класс прочтет удовлетворенно, узнавая подтверждение своим представлениям, и любые отклонения от привычных словесных формул нервируют и раздражают его.

Именно средний класс составляет основную аудиторию многочисленных «новых переводов (толкований)» (лучше бы сказать «переписываний») Библии, столь характерных для нашего времени. Примечательно, что в этих новых версиях не виделось такой уж необходимости до появления массового образования. И средний класс, каковому не выпало получить хорошего образования и его озадачивают любые формы английского языка, помимо современных, глух к истории – не только истории идей, но и истории стилей и идиоматических выражений, этот средний класс требует, чтобы даже его божественная природа была облечена в «язык, который легко понимать». Если, как пишет У. Оден,

Время…

Боготворит язык и прощает

Всех, кем он жив[96],

то средний класс ненавидит язык и боится его, а потому настаивает на том, чтобы те, чьему слуху слаще «Идеже идеши ты, и аз пойду» (Книга Руфи, глава 1, стих 16), не попали в один класс с теми, кому милее «Куда ты, туда и я».

Получается, что разные классы – получившие разное образование, живущие разными ожиданиями и в разной интеллектуальной среде – не просто читают разные книги. Как раз вследствие своего читательского выбора они верят в разные вещи, и это одна из причин, почему Соединенные Штаты – на самом деле «Нация делимая», согласно одноименной книге Ричарда Поленберга[97]. У двух высших классов, как мы обсудили, идей весьма немного. Среди немногих имеющихся можно выделить две. Первая: никогда нельзя «посягать» на капитал (как любит выражаться высший класс). Вторая: никогда не следует пренебрегать пиджаком и галстуком. Помимо же названного у них нет сколь-нибудь внушительного объема убеждений. Они, в отличие от высше-среднего класса, не слишком-то верят в культуру; а если и верят, то культура обычно подается в гарнире сопутствующих товаров. Корнелиус Вандербильт Уитни любит курорт Саратога-Спрингз, потому что, как он обнаружил, «тут лучшее искусство и лучшие лошадиные скачки во всех США». Город Аспен, штат Колорадо, стал культурной Меккой для высшего класса не только потому, что сюда дорого добираться, но и потому, что тут вы можете получить сразу и культуру, и «виды», и почитаемый праздным классом спорт.

Средний класс, напротив, полон разнообразных убеждений. Он до сих пор верит в запоры: если вы ежедневно не совершаете «кишечный моцион», вас ждут большие неприятности и вам следует немедленно проглотить «слабительного», желательно того, что показали в рекламе по телевизору. Начищая свои кухни до безупречного блеска, средний класс готов во всеоружии встретить любую критику – и точно так же он заботится о кишечнике, стыдливо отметая возможные намеки на грязь. «Я изучаю колонотерапию, – пишет одна молодая женщина Стадсу Теркелю, – поскольку наша природная система не чиста». Среди других убеждений среднего класса такие: во что бы то ни стало надо быть профессионалом, потому что быть дантистом или ветеринаром – занятие более благородное, чем быть наемным работником; нет ничего лучше одежды из натуральной кожи; о вас судят по вашему багажу; для путешествий вам необходима специальная одежда. Средний класс убежден, что Питер Шеффер – мощный драматург, быть может, даже не уступает Шекспиру (так же как Даррелл считается ровней «Праусту»), и скорее всего будет стоя аплодировать в конце монолога психиатра в «Эквусе». Ценит архитектуру и считает здание Метрополитен-опера в Линкольн-центре прекрасным – со всем этим золотым, багряным и маленькими огоньками. (Вот, кстати, блиц-опрос: кукование кукушки в «Пасторальной» симфонии Бетховена вызывает у вас особый душевный трепет? Если да, значит вы принадлежите к среднему классу.) Средний класс убежден, что «аэровокзал» звучит лучше, чем «автобусная остановка», а его преданность достижениям эффективности и прогресса заставляют его верить, что домоводство или персональный компьютер помогут ему решить все проблемы. (Это, кстати, принятая в среднем классе версия пролетарской веры в «консолидацию долгов».) Эта вера среднего класса в электронные решения человеческих проблем замечательно ухвачена в очень реалистичном рекламном ролике: на свадьбе дочери отец объявляет, что в качестве подарка преподносит ей видеомагнитофон (a Betamax); аудитория – которую мы безошибочно относим к среднему классу – ахает, изумляясь разумности подарка.

Пролетарии почти во всем куда интересней среднего класса, и можно ожидать, что и убеждения их тоже будут интересней. Ну кто в среднем классе сможет сохранить прекрасную веру в то, что приснившиеся предметы имеют толкование в специальной книге-соннике? или что медный браслет защитит от артрита? или что можно здорово разбогатеть, играя на лошадиных скачках? или же что власть имущие подмешивают бром в еду прислуги, чтобы подавлять у той похотливые мыслишки? или что цианид в составе лаэтрила остановит рак? или что понятие «наука создания» (Creation Science) – вовсе не оксюморон? или что любой тут имеет право на убийство, «изобретая» что-нибудь интересненькое – вроде «антигравитационного пояса или чего-то в таком духе», который однажды рекламировал какой-то манхэттенский посыльный? или что калеки и люди с какими-нибудь физическими изъянами – на самом деле «реинкарнированы» и в этой жизни отбывают наказание за грехи, совершенные в прошлой жизни? или что эсперанто поможет миру разрешить все свои недопонимания? или что в названии «Ladies’ Auxiliary» («Вспомогательная женская группа»)[98] нет ничего смешного, даже когда это помощь мужьям, состоящим в Добровольном ордене защиты лосей, Американском легионе или Древнем ордене ирландцев. И что смешного и тем более странного в том, чтобы назвать теннисный турнир «Конголеум-классика»?[99] Там, где сердце среднего класса радостно екнет, откликаясь на сладостные призывы рекламы гнусных украшений от Тиффани, пролетарий столь же чутко, с надеждой и радостью отзовется на объявления, обещающие избавить от ректального зуда или рекламирующие книгу об игре в покер, которая позволит вам «на всю жизнь обеспечить себе гарантированный доход».

Но главное отличие рассудка пролетарского от рассудка среднего класса – в его склонности к суевериям. Именно из уважения к чувствам пролетариев в зданиях нет тринадцатого этажа, а в гоночных автомобилях пропускают номер тринадцать. Числа и номера действительно чрезвычайно важны для пролетариев (так же как числа покрупней – особенно дополненные знаком доллара – важны для высшего и высше-среднего классов): спортивный счет с особым значением, счастливые числа, лотерейные номера. Недавно в аэропорту я стоял в очереди у газетного киоска за пролетарием, чья жена ждала на небольшом отдалении от нас. Мужчина купил журнал и жвачку на 2,65 доллара и прокричал ей сумму – явно рассчитывая, что все вокруг навострят уши и мигом признают в нем заядлого спортсмена: «Запомни шестьдесят пять для номера <в лотерее>!». Пролетарии жадно читают гороскопы и регулярно прислушиваются к советам астрологов. Они верят, что «полосы» везения и невезения – непременно правдивы и обязательно сбываются, и потому они верят в «системы» выигрыша в азартные игры. Вера в сверхъестественные силы помогает им находить потерянные предметы, а разгадывая кроссворды на последней странице газеты, они благодарят Св. Антония за помощь. Они верят в рай. Они откликаются призывной рекламе из почтовых каталогов:

Вам нужна помощь??? Вам нужна молитва? Вы встревожены? Вас мучает одиночество? Вам требуется неиссякающая струйка денежного благословления? Отправляю вам этот “Золотой крест благополучия”. Как я уже говорил, не посылайте мне никаких денег.

Наверное, было бы забавно проследить и проявления подмеченного де Токвилем наблюдения – «религиозное рвение очень распространено в Соединенных Штатах», но для данной книги, пожалуй, это будет чересчур; к тому же едва ли здесь будет уместно увязывать религиозные убеждения с классовой принадлежностью. Однако не можем не обратить внимания на некоторые похоронные практики, принятые в разных классах. Возможно, здесь-то и пролегает самый важный водораздел между классами, решительно делящий всех на высших и низших: одни семьи зимой набрасывают на могилу пышное цветочное покрывало, чтобы согревать усопшего в его могиле, – а другим такой обычай не приходит в голову. Эта же линия отделяет тех, кто устраивает пышные похороны, рассыпая вдобавок помпезные некрологи по газетам, – от тех, кто от этого воздерживается. Джилли Купер цитирует (или завещает) классическое четверостишие:

Господь тебя домой забрал —

Мы примем Его волю

Смиренно… Только

Не поймем

Такой жестокой доли.

Ты всегда в наших мыслях. Горячо тебя любим. Дорис, Шэрон, тетя Эдна и маленький Терри.

Впрочем, давайте не будем ковыряться в таких личных вопросах слишком глубоко. Лучше последовать совету одного старшеклассника на Среднем Западе, отбрившего докучливого социолога: «Ага, мы курим наркоту. Да кругом – и в машине, и перед школой, когда угодно. Но это не значит, что мы не верим в Бога или что позволим кому-то оскорблять нашего Господа».

Глава 7

«Говори, дабы я мог узреть тебя»

Сколько денег вы унаследовали, сколь опасна ваша профессия, где вы живете, как выглядите, какой формы ваша подъездная дорожка и какое на ней покрытие, что красуется у вас на крыльце и в гостиной, сколь сладкие напитки вы пьете, в котором часу садитесь ужинать, что заказываете через почтовые каталоги, где ходили в школу и насколько ее почитаете, каков круг вашего чтения – как бы вы ни ответили на все перечисленное, все же лучше всего о вашем социальном классе скажет ваша речь. «Наша речь есть непрерывное публичное объявление о нашем происхождении и социальном положении», – пишет Джон Брукс, переводя на современный американский наблюдение Бена Джонсона: «Язык более всего говорит о человеке. Говори, дабы я мог узреть тебя»[100]. И что было истинно в семнадцатом веке, оказывается еще более истинным в нашем веке двадцатом – ибо сегодня у нас есть кое-что, практически неведомое Джонсону, а именно: внушительный средний класс, отчаянно страшащийся нанести языком обиду и потому опирающийся на разнообразные показные классовые уловки – эвфемизмы, изящные клише и завуалированное сквернословие («Божечки!»).

Однако прежде всего стоит зафиксировать объективную трудность, подстерегающую любую попытку корректно рассуждать о классовом значении языка. Очень легко ошибиться, когда говоришь о классах или традициях, к которым сам не принадлежишь, – как, например, англичанин Г. Брукс-Бейкер в сборнике Ричарда Бакла «Снова о высшем и среднем»[101] недавно предложил совсем неверную трактовку «американской секции» терминов для описания практик высшего и низшего классов. Чтобы достичь в этой области уровня мастерства, нужны годы, а разобраться в этом, будучи на другой стороне Атлантики, безусловно, еще труднее. Тем не менее предложенный Брукс-Бейкером список из двадцати шести выражений, которых представители высшего класса в Америке стараются избегать, изобилует неточностями. Вот, к примеру, он утверждает, что «праздничное мероприятие» (affair) – это принятое в среднем классе (в отличие от высшего) обозначение «вечеринки» party). Между тем любой американец из любого класса знает: это просто совершенно разные вещи, а вовсе не разные названия одного и того же. «Мероприятие» – это заранее подготовленное коммерческое событие с угощением, вроде плохого банкета или приема. В отличие от вечеринки, отправляясь на мероприятие (если, конечно, это не любовное мероприятие, то есть свидание), никто не рассчитывает увлекательно провести время. Далее Брукс-Бейкер сообщает читателю, что «бумажки» (folding-staff) – пролетарское выражение, обозначающее «деньги вообще» (money). Нет, это просто архаичный сленг – как сегодня «бабки», «капуста». Или взять вечерний мужской костюм: Брукс-Бейкер утверждает, что пролетарии называют его «tux», средний класс – «tuxedo»[102], однако оба слова высшие классы считают вульгаризмами, предпочитая им «вечерний пиджак» или (еще ступенькой выше) обозначение «черный галстук-бабочка». Но и достойно препроводить нашего героя домой с его «мероприятия в смокингах» (tuxedo affair) (то есть с «вечеринки в вечерних туалетах» (black-tie party)) Брукс-Бейкеру не удается. Пролетарии, как он утверждает, говорят «лимик» (limo), а высшие слои – «лимузин». Мимо в обоих случаях. Пролетарии говорят «большой черный блестящий Кад» (иногда – «Каддик»). Средние классы – «лимузин», а «лимиком» его назовут разве что где-то между собой те, кто сдает их в аренду на похороны, бар-мицву и подобные мероприятия. А что же тогда говорят высшие классы, желая вызвать этот автомобиль? Они называют его просто «машиной»: «Паркер, пожалуйста, подайте машину к одиннадцати».

Оплошности, допущенные Брукс-Бейкером, служат полезным напоминанием, сколь опасно интерпретировать классовые языковые сигналы в лоб. Заблуждения Алексиса де Токвиля в части прогнозов также должны предостеречь нас здесь от чрезмерной самоуверенности. Де Токвиль переоценил выравнивающее воздействие «демократии» на язык и полагал, что этот новый тип политической организации сгладит большую часть социальных различий в языке и в целом вербальной коммуникации. Наблюдая за Америкой середины девятнадцатого века, он был уверен, что слышит, как все пользуются одними и теми же словами и что нет уже разделяющей черты «между …выражениями, которые по самой природе своей кажутся вульгарными, и теми, которые кажутся изысканными». Он приходит к выводу: «В языке не больше путаницы, чем в обществе». Однако истинный поворот событий на этом континенте показал, что он ошибался и насчет языка, и насчет демократического общества. Собственно, именно потому, что в стране – демократия, классовые различия сформировались еще более отчетливо, чем где бы то ни было, а язык – вместо того чтобы слиться в одну общую усредненную массу без социальных различий – вопреки ожиданиям выработал еще более явные классовые сигналы. Ни в языке, ни в обществе по этому поводу нет никаких сомнений, и простые люди безошибочно это улавливают. На вопросы социологов они указывают, что речь является для них основным способом при первой же встрече определить, к какому социальному классу принадлежит незнакомец. «Да в самом деле, – отвечал один респондент, – стоит человеку рот раскрыть, как вам все ясно».

Рис. 19. Пролетарии называют его «tux», средний класс – «tuxedo», но оба слова высшие классы считают вульгаризмами, предпочитая им «вечерний пиджак» или (еще ступенькой выше) обозначение «черный галстук-бабочка»

Поскольку классовая система здесь более запутана, чем в Англии, и менее податлива простым бинарным классификациям, языковые индикаторы оказываются более многочисленными и тонкими, нежели просто принятый как «В» («высший») или обозначенный ярлыком «не-В», как предлагает Нэнси Митфорд в своем восхитительном эссе «Английская аристократия» (опубликовано в журнале «Encounter» в 1955 г.). Тем не менее, чтобы уловить основы языковых классовых различий в США, следует отметить насколько абсолютных разграничителей. Наиболее заметным, наверное, будет различие, четко отделяющее речь пролетариев от речи среднего и высшего классов: первые регулярно используют двойное отрицание (вспомним заглавную фразу в песне «Роллинг Стоунз» «I can’t get no satisfaction»[103]). Вряд ли вы услышите нечто подобное на каком-нибудь заседании совета директоров, или в наполненном гостями загородном поместье, или на 65-футовой яхте неподалеку от Нантакета, – в отличие от бараков, автомастерской или популярного в рабочей среде бара. На втором месте – особое обозначение грамматического числа и лица: «He don’t» или «I wants it»[104]. И это не «оговорки» или «случайные ошибки», отнюдь. В сущности, они отмечают особый диалект, выделяя носителей языка, социально отличных от тех, кто говорит на ином английском. Те и другие могут уважать друг друга, но они никогда не станут задушевными приятелями. Они принадлежат к разным классам, и при попытке смешения неизбежно покажутся друг другу странными и не вполне настоящими людьми.

Итак, грань, отделяющая средний класс от тех, кто ниже, проходит по линии грамматики, а вот от тех, кто выше, – скорее по линии произношения и словарного запаса. Тут каждый будет руководствоваться своей персональной коллекцией классовых индикаторов, но лично мне вполне надежными показались следующие. Слова, использующиеся для фиксации (или рекламы) «культурного опыта», средний класс считает наиболее опасными – даже французские блинчики «крэп» (crêpes) тут произнесут на английский лад «крэйпс» craypes). То же касается большей части слов, указывающих на знакомство говорящего со всем иностранным: французское по происхождению «fiancé» (это название среднему классу милее простецкого «boyfriend») тут произнесут с нарочитым ударением на последнем слоге – «fee-on-say». Так же нарочито прозвучит и «show-fur» (от французского «chauffeur»), которого средний класс предпочитает непритязательному «водителю» (driver), как называет его высший класс. Одни считают, что произносить «х» в названии колледжа Амхерст (Amherst) – признак жеманства, безошибочно выдающий принадлежность говорящего к среднему классу, другие так не считают. В слове «бриллиант» (diamond) высший класс произнесет два слога, а средний – скорее три. Так же и в слове «прекрасный» (beautiful): три слога в высшем классе, и четыре – в среднем (bee-you-‘tee-full). «Возвышенные» слова – такие как exquisite, despicable, hospitable, lamentable – побуждают средний класс ставить ударение на второй слог; те же, кто во что бы то ни стало хочет подчеркнуть свою классовую привилегированность, поставит ударение на первый, тем самым заодно и ненавязчиво намекнет на свое англофильство. По мере того как средний класс все глубже опутывается сетями художественного опыта, число ловушек множится – все чаще он произносит, допустим, патина, не подозревая, что правильное ударение падает на первый слог. Та же опасность подстерегает средний класс и с именами, отягощенными культурной историей, особенно если они британского происхождения, – как, например, Генри Перселл. Эдвин Миз, советник президента Рейгана, подал ясный сигнал, к какому он принадлежит классу, когда по время интервью на телевидении решил продемонстрировать свои светские манеры, выбрав эпитет «целебный» (salutary) вместо привычного «здоровый» (healthy) или «полезный» (wholesome), но ударение поставил неправильно (и слово прозвучало как salutory – «приветственный»). Вышел типичный для среднего класса казус: выбрать вариант более впечатляющий, но допустить с ним ляп. Обойденные судьбой неудачники из среднего класса, желая подчеркнуть величину чего-либо, частенько наступают на грабли, выбирая слово «enormity» (чудовищность, громадность) – и говоря, например: «Кит был столь чудовищен, что едва умещался в аквариум» (пролетарии скажут: «Кит был насколько велик, что едва умещался в аквариум»). Тяга – поистине роковая страсть – среднего класса к элегантности отличает его речь от прямолинейных выражений как высшего класса, так и пролетариев. Никому из последних не придет в голову, предостерегая против двух людей, одновременно затеявших одинаковый проект, говорить о «двойственности усилий». Именно в среднем классе вы часто услышите слово «престижный», а размышления, почему в последние лет двадцать оно вытеснило слова «выдающийся», «примечательный» или «уважаемый», потребуют некоторых изысканий в дебрях национальной души. Чарльз Райт Миллс отмечает, что на самом-то деле слово «престиж» имело уничижительный оттенок: «Первоначально оно означало “ошарашить фокусническими трюками”». Далее он пишет: «Во Франции “престиж” на уровне эмоций ассоциируется с мошенничеством, искусством внушать иллюзии или по крайней мере с намерением извлечь какую-то дополнительную выгоду». Аналогично – в Италии и Германии. И только в США это слово означает нечто престижное, и, оглядываясь назад, я понимаю, что и сам весьма активно использовал его, рассуждая о лучших колледжах.

Одни классовые разграничители грубы и примитивны. Другие – тонки и трудно уловимы. Высший и высше-средний классы пользуются специальными выражениями для обозначения неудобных или неудачных социальных ситуаций. Они скажут «утомительно» или «затянуто» там, где социально более простые люди рубанут «скучно» ; они скажут «огорчен» или «удручен» там, где другие заявят прямо: «сержусь», «злюсь» или «больно». Особым образом высший класс выражает и свое одобрение. Пролетарий сроду не скажет «супер» (так говорят только англофилы) или «выдающийся» (а это – отголосок подготовительной преппи-школы), так же как вопиющим жеманством из уст женщины из пролетарских слоев будет назвать какую-то вещицу в магазине «божественной», «дивной» или «прелестной». «Хорошая» или «милая» – вот подходящий эпитет в среде не принадлежащих к высшим классам.

Однако самый интересный эффект возникает вследствие тяготения среднего класса к величию и изысканности. Как мы видели, заимствованные слова оказываются для него наиболее коварными. Средний класс может вскользь упомянуть одну «граффитю» или полагать, что шовинизм – это нечто связанное с гендерной агрессией. Вечной ловушкой для них оказывается множественное число от псевдоклассических латинских существительных: заученно они будут повторять «a phenomena», «a criteria», «a strata» и «a media»[105] имея в виду, допустим газету). Известного автора они, следуя той же модели, назовут «a literati» – «одним литераторами». Слово «контекст» представляется им более величественной формой простого слова «контент», отчего и возникают высказывания вроде: «Мне не понравился контекст этой книги – сплошная кровища». Или взять офицера береговой охраны, докладывающего о пренеприятнейшем разливе нефти в заливе Сан-Франциско – слово «пересекли» показалось ему чересчур вульгарным для такого повода и потому он сказал: «Несколько кораблей проследовали транзитом по указанной области». Когда после череды подобных ляпов в сознание представителя среднего класса закрадывается подозрение, что он все же спалился, он может постараться укрепить свой статус, добавляя избыточно-классическое окончание множественного числа к совершенно привычным словам вроде «процесс» (process-sees). Все это представление, устраиваемое средним классом, вполне соответствует наблюдению лорда Мельбурна: «В высших и низших классах так или иначе есть что-то хорошее. Тогда как средние классы только и делают, что жеманничают, обманывают, притворяются и что-то утаивают».

Все классы, кроме разве что высше-среднего, замечены в скандальном употреблении слова «гнездо» (как родной дом, кров, очаг) (home), когда они имеют в виду «дом» (как строение) (house). Но средний класс, похоже, с особым сладострастием произносит фразы вроде «У них прелестное гнездышко за пятьсот тысяч долларов» ; или, после землетрясения: «Мужчина почувствовал, что его семейное гнездо отчаянно трясется». Мне кажется, мы можем проследить все стадии, через какие прошло слово «дом» (как строение), прежде чем средний класс стал его избегать. Сначала бизнес в секторе недвижимости усиленно предлагал именно «гнездышко, домашний очаг», желая придать своим продуктам побольше тепла – то есть подсказывая потенциальному покупателю идею, что, вкладывая свои денежки в это сооружение, он покупает не горку кирпичей, пластиковых панелей и облицовочной фанеры, но уютное тепло, комфорт и любовь. И слова «гнездышко», «домашний очаг» и «родной кров» горячо полюбились покупателям по нескольким причинам: 1) средний класс обожает слова, которые в рекламе достигли статуса клише; 2) средний класс, как и агенты по продаже недвижимости, любит тешить себя приятной иллюзией, что на холодные бездушные деньги можно купить любовь, комфорт, тепло и т.д. – во всяком случае, достичь их при помощи той или иной формулы; 3) средний класс – который, как мы знаем, по природе своей пуритански строг и страшится общественного мнения, – с распростертыми объятиями принял слова «домашний очаг» и «уютное гнездышко», потому что в его извращенном сознании слово «дом» имеет дурные ассоциации. Кто-то говорит о доме для престарелых, а кто-то – об игорном доме или же доме свиданий, доме терпимости, публичном доме и проч. При этом никто никогда не слышал об «очаге с дурной репутацией» или, коли уж на то пошло, о «публичном гнездышке». Потому и забросили они подальше слово «дом» ; кстати, по этой же причине обращение «мадам» толком не прижилось в американском среднем классе. Любопытно, что жители «гнездышек» делают одно исключение при описании домашних пристанищ. «Пляжный домик» (beach house) называется именно так, и никогда его не назовут «пляжным гнездышком» (beach home). Из-за частых ныне скандалов в сфере недвижимости «гнездышко» (a home) или что-либо названное подобным образом всегда обозначает нечто вполне конкретное: обычно это маленькое, вычурное, наспех склоченное в каком-нибудь не лучшем углу страны сооружение без истории, глубины, намеков или иносказаний. Вам не придет в голову назвать «гнездышком» «двухсотлетний, обшитый белыми досками фермерский дом» в штате Мэн, Нью-Хэмпшир или Вермонт. В «гнездышках» (homes) обитает средний класс. По мере того как он постепенно беднеет, он продает свои «гнездышки» и перебирается в «передвижное гнездышко» (mobile homes) (прежде их называли трейлерами) или «гнездышко на колесах» (motor homes).

«Гнездышко» – не единственное слово, впитанное средним классом из рекламных призывов. «Проходите в гостиную залу», – пригласит вас супруга коллеги, указывая на гостиную. Или: «Думаю, вы оставили пальто во входной галерее» (то есть в передней). Или: «Вы не желали бы проследовать сразу в вашу опочивальню?». А вследствие потребности подпитывать свою иллюзию власти и успешности, сопровождающую их неуверенный консумеризм, представители среднего класса инстинктивно перенимают у рекламодателей приставку «изделия» (wear), без тени смущения рассуждая о семейных

обувных изделиях (footwear),

пижамных изделиях или изделиях для сна (nightwear, sleepwear),

изделиях для досуга (leisurewear),

изделиях для плохой погоды (stormwear),

изделиях для пляжа (beachwear),

изделиях для плавания (swimwear),

изделиях для города (citywear),

изделиях для выходов на природу (countrywear),

изделиях для походов (campuswear),

изделиях для формальных мероприятий (formal wear),

изделиях для защиты глаз (то есть очках) (eyewear),

изделиях для шеи (neckwear), и т.д.

Они чувствуют себя превосходно, повсюду роняя слова с аналогичной «приставкой»:

изделия для сервировки (tableware),

изделия для ужина (dinnerware),

изделия из стекла на ножках (stemware),

изделия для бара (barware),

столовые приборы (flatware),

кухонная утварь (kitchenware),

стеклянная посуда (glassware),

или порой, поддавшись особенно величественному настрою, – «хрусталь» (crystal). (Высшие слои, которые средний класс, как он полагает, копирует, говорят «стекло» (glasses).) Безоговорочно доверяя рекламе, средний класс любит слово «дизайнерский», что для него является синонимом «прекрасного» или «ценного». Бумажные полотенца с напечатанным на них дорогим узором моментально перестают быть дурацкими или уродливыми, стоит назвать их «дизайнерскими». Банные полотенца из полиэстера – те, что с блестящими вставками из люрекса, обычно тоже проходят как «дизайнерские».

Рекламная манера изъясняться так ловко цепляет душу среднего класса как раз в силу его склонности к ложной риторической элегантности. Так срываются с уст «чудовищность», «целительный», «двойственность». «Театр по-прежнему сохраняет определенную приятность», – говорит актер в интервью на телевидении. Он хочет сказать «утонченность», но при этом желает показать свою принадлежность к среднему классу и одновременно пресмыкается перед высшим. Хорошим примером фальшивой элегантности среднего класса служит язык недавней брошюрки с рекламой нового журнала, адресованного жителям одного пригорода на северо-востоке страны. Городок некогда был местом весьма благородным, но с годами неумолимо перешел (см. подробнее о «пролетарском дрейфе» в следующей главе) в руки людей, с энтузиазмом откликающихся на обращения в таком духе:

Квартал .... это целый образ жизни. Стиль жизни. Это утонченная жизнь. …хрусталь для особого ужина… изысканный ресторан… удовольствие от хорошо написанной книги… Это жизнь в лучших ее проявлениях… спокойная элегантность… творчество… красота и изящество.... Журнал пригласит вас делиться мечтами, талантами, радостями и достижениями с сообществом людей, которые, как и вы, выделяются из толпы и задают для себя самую высокую планку… Это журнал для умных и тонких мужчин, женщин и детей! Это журнал для вас!

Не так-то легко найти столь яркий пример сочетания неуверенности в себе и снобизма – они сплетаются, порождая хрупкое равновесие, на котором и стоит средний класс.

Слезливая сентиментальность – любимая нотка и в рекламе авиалиний и аэропортов, чья клиентура на 90 процентов тоже принадлежит к среднему классу. Если вы еще не опознали их безнадежно недвусмысленное тяготение к среднему классу в их специфическом понимании комфорта и р-р-роскоши (lug-zhury), то наверняка придете к такому выводу, вслушавшись в их претенциозный язык – особенно к тому, как они добавляют себе приставку «международный» или даже, как Хьюстон, – «межконтинентальный». Они делают это по малейшему поводу – допустим, порой их самолет летает в Акапулько или Альберту, причем прочих семян интернационализма – вроде расчетов в иностранной валюте, или общения на иностранных языках, или еще каких-то осязаемых проявлений подлинной международности – авиалиния безмятежно избегает.

Что касается самого авиалайнера, то здесь почти все, что произносится или оказывается написанным, соответствует убежденности среднего класса, что слова должны быть напыщенными: от формулировок вроде «дискомфорт при движении» и «надувное спасательное средство» до «прохладительных напитков» и «безлактозных сливок». Недавно во время рейса из Нью-Йорка в Лондон стюард объявил: «При пользовании туалетными удобствами курение запрещается» – прекрасный пример, можно сказать, определение псевдоэлегантного стиля среднего класса. Маленькие карточки с меню, раздаваемые на трансатлантических рейсах, якобы перечисляют варианты еды, но в действительности рекламируют беспошлинные товары (включая «дизайнерские» галстуки и шейные платки) – что возводит еще одну колонну под купол этого дворца ложной элегантности. Как-то авиакомпания TWA забылась, и вместо «прохладительных напитков» прозвучало попросту «что-нибудь выпить» – совершенно в духе высшего класса, но в целом здесь строго выдерживается общий курс, особенно при описании блюд: «Кусочки филе с дижонским соусом. Говяжья вырезка в нежном сливочном горчичном соусе, представленная с Pommes Château и Petits Pois». О другом блюде говорится, что оно «комплиментируется брокколи, сбрызнутой сливочным маслом». И наконец подлинный шедевр: «Пожалуйста, примите наши извинения, если, в силу предыдущих предпочтений пассажиров, выбранный вами вариант закуски недоступен». Цивилизованный человек сказал бы просто: «Некоторых вариантов нет» – что как раз уравновесит прямое «В туалетах не курить».

Впрочем, сказать просто «туалет» – недостаточно изысканно для среднего класса, здесь предпочтут «клозет» или эвфемистически элегантную «комнату отдыха». Одной из ценностей, которой средний класс очень дорожит, стал целый словарь эвфемизмов и терминов, маскирующих все простецкое и грубое, – так что, если услышите «Силы небесные!» или «Громы небесные!» (Holycow! Holy Moses!), или кто-то скажет, что провернул «колоссальную работу» a whale of a job), знайте: рядом человек из среднего класса. Трудно представить, что после многочисленных ограничений и скандалов в середине двадцатого века еще уцелели останки того класса, который восклицал «Фуй!» (Opshaw!) или «Вот досада!» (Botheration!), имея в виду не просто «О, черт!», а «Дерьмо собачье!» – но нет, вот он, американский генерал-майор Джеймс Дозиер, вернувшись наконец домой, после того как был похищен гнусными итальянскими террористами и провел несколько недель в плену и унижениях, выдыхает: «Чертовски здорово снова оказаться дома». Именно средний класс настаивает: «беременную» следует именовать «будущей мамой» (сказать «брюхатая» и «с пузом» при этом могут только пролетарии), и практически уже узаконено, что все остальные в это время занимаются любовью, а вовсе не тем, чем мы привыкли заниматься. Однако высшие классы стоят крепко, весь этот шквал их не затрагивает. Джилли Купер комментирует: «Я однажды услышала, как мой сын радостно делится со своими приятелями: моя мама говорит, куда страшнее сказать “извиняюсь”, чем “твою мать!”». Ну и, конечно, именно в среднем классе вставные зубы назовут «протезами», богатых будут называть «состоятельными», а умирая, здесь можно только «скончаться» (для сравнения: пролетарии обычно «отправляются на небеса»). Пьяниц называют «лицами, испытывающими проблемы с алкоголем», глупых – «медленно обучающимися», сумасшедшие – «страдают ментальным расстройством», наркотики превращаются в «наркотическое опьянение», калеки – в «людей с особенностями развития» (иногда, прикрывая эвфемизм эвфемизмом, – в «людей, испытывающих особые трудности»), трущобы – во «внутренний город», а кладбище – в «мемориальное кладбище» или (для тех, кто особенно чувствителен к рекламным призывам) в «мемориальный парк». Вы наверняка узнаете социолога, прочно укорененного в среднем классе, по его привычке называть пролетариев «вспомогательным классом» (the supporting classes). Обнаружив несколько лет назад, что слово «кислый» в словосочетании «кисло-сладкая свинина» несет нехорошие ассоциации для среднего класса, стандартный условно «китайский» ресторан адаптировался и предложил более надежный вариант: «сладковато-пикантная». Уверенные в себе высшие слои продолжают – и на том настаивают – говорить «кисло-сладкий», тем самым подчеркивая, что да, они заметили эту пошлую попытку эвфемизации и всячески не одобряют ее. Но средний класс, неизменно готовый при каждом удобном случае прибегнуть к эвфемизмам, особенно когда они исходят от тех, кто что-то продает, все-таки говорит «сладковато-пикантная» и прекрасно при этом себя чувствует.

Средний класс тянется к эвфемизмам не только потому, что хочет сгладить углы и избежать прямого столкновения с фактами. Они притягательны для него еще и постольку, поскольку поддерживают его социальную тягу к напыщенности. Это становится возможным потому, что большинство эвфемизмов позволяют говорящему увеличить количество слогов, и средний класс путает элементарные длинноты с весомостью и ценностью. Джонатан Свифт забавлялся, воображая произносимые вслух слоги в виде физических величин, наделенных «весом», плотностью, силой тяжести и прочими сугубо физическими свойствами. Современный средний класс ведет себя так, словно следует свифтовой идее, попутно, однако, полностью теряя присущую ей иронию. Так вместо «сейчас» они весомо произнесут «в настоящее время», а вместо «потом» – «впоследствии». Это как сборы представителей среднего класса для похода по магазинам. Хью Роусон в своем великолепном «Словаре эвфемизмов и прочих двусмысленностей»[106] формулирует ключевой принцип:

Чем эвфемизм длиннее, тем лучше. Как правило, …эвфемизмы длиннее слов, которые они замещают. В них больше букв, больше слогов и, нередко, два и более слов заменяют одно исходное. Отчасти это происходит потому, что табуированные англосаксонские слова обычно очень короткие, а отчасти – потому, что для того, чтобы завуалировать идею, требуется больше слов, чем чтобы изложить ее прямо и честно.

Роусон идет далее и разрабатывает славный псевдо-социо-научный «Индекс туманности и выспренности»: отношение эвфемизма к заменяемой им фразе квантифицируется – более высокое значение указывает на наибольшее увеличение слогов, то есть на выдающуюся успешность эвфемизма. Арифметика Роусона для нас не так важна. Отметим лишь, что «проститутка» относится к «шлюхе» с коэффициентом 2,4, а к «потаскухе» – 1,4. Один из наивысших коэффициентов получило наименование «персональный ассистент секретаря (по особым направлениям деятельности)», сочиненное одним из членов кабинета министров для обозначения «повара». Этот эвфемизм получил коэффициент 17,8, что вполне можно считать рекордом.

Типичный представитель среднего класса настолько боится, что его сочтут социально незначительным, он настолько стремится заработать репутацию благоразумного мыслителя, можно даже сказать, авторитета, что соблазн постоянно умножать слоги оказывается для него почти необоримым. Вот, хочешь не хочешь, он и эвфемизирует все подряд. Порой трудно различить, что же служит исходным толчком: тяга ли к эвфемизации заставляет слоги множиться – или же стремление придать своим словам побольше весу и пафоса за счет увеличения количества звуков толкает оратора к эвфемизмам. Нас интересует, в какой момент происходит так, что на вопрос, чем человек занимается, он отвечает, что он не мусорщик и даже не занят в мусорном бизнесе, а что он занят в бизнесе по переработке металла, в бизнесе по переработке вторичного сырья, а то и в бизнесе по мелиорации отходов. Эвфемизмы, связанные с профессиональной деятельностью, видимо, всегда влекут за собой увеличение слогов. Во многих университетах завхоз стал именоваться «управляющим по расходам» – подобно тому, как «гробовщик» (undertaker) (и так уже эвфемизм, как можно бы подумать) превратился в «сотрудника бюро ритуальных услуг» (попутно и заметно нарастив число слогов). («Сотрудника бюро ритуальных услуг» могут повысить до «терапевта», который оказывает моральную поддержку людям, потерявшим близких, – слогов в новом названии, конечно, меньше, зато в качестве компенсации добавляется призвук «профессионализма» и якобы медицинской важности.) Просто «торговля» повышается в статусе до «осуществления розничной торговли» или «маркетинга», а то и – еще лучше – «мерчендайзинга»: число слогов увеличивается, а заодно «менеджер по продажам» вырастает до «вице-президента по мерчендайзингу». Человек, который сообщает справочную информацию по телефону (а чаще – не сообщает), теперь «оказывает рекомендательные у слуги» – что, заметим, на пару слогов шикарней. Социологи, изучавшие статус различных профессий, обнаружили, что «аптекарь» занимает шестое место из пятнадцати. Но когда к нему добавили слог и превратили в «фармацевтического специалиста», профессия поднялась на четвертое место.

Умножение слогов обычно происходит в эвфемизмах, при помощи которых средний класс смягчает неприятные факты или придает действительности более радостные краски. Это палочка-выручалочка, помогающая обогнуть все «подавляющее», «депрессивное». И одновременно вы можете рассчитывать на нечто словесно великолепное. Так появляется «коррекционное учреждение» вместо «тюрьмы», «приостановка работы» или «производственный конфликт» вместо «забастовки», «дискомфорт» вместо «боли», «ликвидация» вместо «убийства», «несчастный случай» вместо «гибели». «Расчистка трущоб» (пять слогов) превращается в «урбанистическую модернизацию» одиннадцать слогов). «Ядерное устройство» вытеснило «атомную бомбу» – как своей более туманной эвфемистичностью, так и лишним слогом. Не отличаясь по природе своей великодушием (вспомните, к примеру, Рональда Рейгана), средний класс всегда ненавидел чаевые, считая их формой надувательства; однако стоит назвать чаевые – «вознаграждением», как слово отчасти теряет свое ядовитое жало.

Поводов, которые позволяют среднему классу достичь высокого статуса умножением числа слогов, практически не сосчитать. Приведем лишь несколько примеров. Так, считается более солидным сказать

«коктейли» – а не «напитки»,

«индивиды» – а не «люди»,

«должность» – а не «работа»,

«несмотря на» – а не «хотя»,

«проезжая часть» – а не «дорога»,

«приобрести» – а не «купить»,

«воспламенение» – а не «пожар»,

«состоятельный» – а не «богатый»,

«вступить в действие» – а не «начаться»,

«в настоящее время» – а не «сейчас»,

«массивный» – а не «большой»,

«совершение суицида» – а не «самоубийство»,

«проследовать» – а не «пойти»,

«ходатайствовать» – а не «просить»,

«впоследствии» – а не «потом»,

«на локальном уровне» – а не «здесь»,

«реализовывать» – а не «делать».

Порой эта тяга среднего класса к добавлению слогов толкает говорящего использовать грамматику более пролетарскую, чем он сам в другой ситуации одобрил бы. Ощущая нутром, что слово «прежде» звучит более просто, чем «предыдущий», он ляпает: «Я не бывал здесь в предыдущем». Движет им тот же мотив, что толкнул полицейского, выступавшего свидетелем на слушаниях по Уотергейтскому скандалу: не желая использовать классово-примитивное «пошли», он сказал «мы отреагировали перемещением в холл и затем в кабинет».

Пассивный залог отлично помогает среднему классу множить слоги. Поэтому тележурналист говорит «сообщений о раненых не поступало» (девять слогов) – имея в виду «никто не пострадал» (шесть слогов). Другой ловкий ход – прибегнуть к латинизмам. «Колледж» – это два жалких слога, тогда как «академия» – целых пять; одно дело «за городом» и совсем иное – «в предместье», а еще лучше «в субурбии» – что заодно даст возможность продемонстрировать знание классических языков. (Истинный латинист не забудет и про окончание винительного падежа и скажет «in suburbiam», но это уже детали, не будем придираться.) Еще один способ добавить слоги – это попросту заменить одно слово на другое, похожее по звучанию – как, например, один стюард заменил слово «использовать» (use) на «эксплуатировать» (usage). Так на этикетке к баночке «Цветочного аромата Calgon» (прежде именовавшегося просто «соль для ванны») появляется возвышенное «Руководство по эксплуатации». Мы можем догадаться, что большинство террористических групп происходят из среднего класса а не пролетарских слоев) по их привычке оставлять после себя «коммюнике», а не «записки». Кроткому, мудрому и авторитетному редактору приходится непросто с текстами среднего класса. Коулман и Рейнуотер спросили одного господина, удалось ли ему достичь более высокого положения, чем его отцу, и тот, ответив «да», пояснил: «У меня степень магистра, а отец только школу окончил. Это означает, что я могу претендовать на более высоко оплачиваемые сферы занятости». Редактору здесь надо бы вычеркнуть все эти слоги и написать просто «я могу зарабатывать больше». Телевизионная реклама фильма «Возвращение в Брайдсхед» заманивает: «На этой неделе алкогольные проблемы Себастьяна усугубляются». Милосердный редактор усекает эти проблемы попросту до «алкоголизма» – и происхождение диктора (безусловно, средний класс) становится менее очевидным.

Поскольку в американских декорациях таится особого рода социальное беспокойство – и это понимали де Токвиль и Уитмен – привычка среднего класса добавлять слоги, чтобы произвести впечатление, иногда оказывается заразной и распространяется и на другие классы. Можно услышать, как вполне уверенные в себе в классовом отношении люди в театре говорят не об «одноактных спектаклях» (one-acts), а об «одноактовых представлениях» (one-acters). Мы никогда не узнаем, кто решил, что «вокалист» звучит более внушительно, чем «певец», но сегодня – независимо от класса – американцы спрашивают: «А кто вокалист в этой записи?» На фасаде Верховного суда начертано: «Equal Justice under Law» («Равенство справедливости по закону»). В работе «Сам Вашингтон»[107] Эпплуайт отмечает: люди, уверенные в своей репутации – уверенные в том, что их считают серьезными, мудрыми и социально адекватными, – не стали бы множить слоги и ограничились бы просто словом «справедливость», ибо все прочее в добавочных слогах и так схвачено этим простым единственным словом. Однако, будучи американцами, авторы побоялись, что их сочтут примитивными и скромными, а значит, и социально неприемлемыми, если они не выскажутся более витиевато.

Прежде чем мы перейдем к более пристальному рассмотрению практик пролетариев, следует обратить внимание на еще несколько сигналов, присущих среднему классу. Один из них – чрезмерное восхищение метафорами: выражения вроде «забуксовать», «охватывать широкий спектр», «не укладываться в голове» никогда не считаются клише – впрочем, если б они и оказались признаны в качестве таковых, то обрели бы еще большую ценность. Ораторы из среднего класса необычайно почитают акронимы и вообще аббревиатуры (в духе Комитета лояльного управления школьными интересами – КЛУШИ) – определенно как ограничительный механизм, препятствующий допуску непосвященных и недостойных (то есть пролетариев) и одновременно вовлекающих тех, кому положено принадлежать к этому кругу; иными словами, этот механизм помогает укреплять групповое, корпоративное и командное сознание (вспомним «жен офицеров»), без которого средний класс просто рассыплется. Хотя представители среднего класса практически не используют выражений вроде «миледи» (milady) или «мой господин» (mine host), рекламодатели понимают, как метко они стреляют по нему, и не скупятся на их использование. Аналогично: средний класс убежден в элегантности выражения (проросло в корпоративной культуре?) «на протяжении напитков» (или «во время кофе», «во время ужина») – а не просто «за ужином» (мы снова видим тягу к метафоре, и чем причудливей, тем лучше). Классы, не столь озабоченные своей изысканностью, скорее скажут просто: «Давайте что-нибудь выпьем и поговорим об этом». Схожая тяга к великолепию толкает средний класс писать «Regrets only» («Только извинения»)[108], вместо прямолинейного «No’s only» («Только отказы») – последний вариант будто подразумевает меньшую привлекательность мероприятия для потенциальных гостей. Менее образованные представители среднего класса склонны выбирать более претенциозные, псевдонаучные термины, дабы придать значимость привычному или сообщить благородные намерения обычному или распространенному поведению: например, слово «родительство» (parenting). Сказать «родительство» – все равно, что прицепить на бампер наклейку «я всегда уступаю дорогу мелким зверюшкам».

Когда мы слышим, что говорящий совершенно не обращает внимания на значимое прежде различие между «меньше» и «менее» («В наших исправительных учреждениях содержится сегодня менее белых заключенных») или забывает добавить «касается» после «что же» (и говорит «что же до республиканской партии»), мы приближаемся к идиоматическому миру пролетариата. Пролетарии выдают себя отчасти произношением, отчасти – глотая окончания и суффиксы[109].

Пролетарии всех мастей испытывают огромные трудности с апострофом, и его окончательное исчезновение из английского языка – которое кажется неизбежным, станет убедительным доказательством того, что пролетарии победили. Указатель на Среднем Западе может поместить апостроф там, где он вовсе не требуется: «Modern Cabinet’s» – как будто это та же модель, что и в указателе с Восточного побережья «Rutger’s Electrical Supply Company». Порой апостроф и вовсе исчезает – как в «Ladies Toilet». А потом, словно очнувшись и вспомнив о позабытой маленькой закорючке, ее добавляют куда ни попадя, будто ее функция – что-то вроде подчеркивания:

Your Driver: ‘Tom Bedricki’ («ваш водитель: “Том Бедрики”»)

Today’s Specials’ («блюдо дня»)

‘Tipping Permitted’ («чаевые разрешаются»)

Пролетарии любят употреблять слова, которые обычно встречаются только в газетах. Они не отдают себе отчета, что лишь в журналистском жаргоне Папу римского называют «понтификом», сенатора – «законодателем», Соединенные Штаты – «нацией», а исследователя – «просветителем». Впрочем, учителя старших классов и руководство школ не возражают против последнего, принимая такое наименование за возвышенный профессиональный эвфемизм. Так что университетские профессора не желают, чтобы их считали «просветителями», исключительно по классовым мотивам: ибо этот термин не позволяет отличить их от суперинтендантов, управляющих школами, от безграмотных молодых учителей с наспех полученными «дипломами» и от прочего педагогического сброда. Когда вам в следующий раз доведется повстречать какого-нибудь известного университетского профессора, особенно такого, который считает, что его идеи и труды сделали его национальной знаменитостью, скажите ему, какая это честь для вас – встретить такого знаменитого просветителя – и наблюдайте за реакцией: сначала он ненадолго опустит взгляд, потом поднимет его (но не на вас), потом посмотрит куда-то вдаль. И затем поскорее постарается избавиться от вашего общества. Он будет все время вам улыбаться, но изнутри его будет сжигать мука мученическая.

Пролетарское преклонение перед газетным словом искушает самыми нелепыми ошибками в словоупотреблении. Один автор в лондонской «Sunday Times» недавно сообщил, что слышал о попытках «извратить» забастовку, а один священник якобы пытался «обрезать» привидение:

Читатели рассказали мне об одной леди с болезненным «ольстером» во рту; о раке с мощами «Св. Марии Мандолины», которую можно увидеть в католических странах; о полиции на месте преступления, которая швырялась по улице «аккордом» ; о трогательной сцене: умирающий Георг V лежит в состоянии «катапульты» ; о студенте, который вечно оказывался «впечатанным» в книгу; о пилоте, покинувшем воздушное судно посредством «эякуляционного сиденья» ; …о тонущем пловце, которого удалось вернуть к жизни посредством «искусственной инсеминации» ; о радуге, которая, по словам очевидца, сверкала «всеми цветами ректума».

В высших слоях пролетариата вы можете услышать, что слово «предпоследний» (penultimate) означает «самый последний», «самый обязательный», «самый главный» – как в предложении «Ядерное оружие – предпоследняя угроза». Несколько лет назад в культурной истории произошло важное событие, указывающее на существенное укрепление позиций пролетариев в публичной речи. Я имею в виду изменение предупреждающего слова на бензовозах: вместо «легковоспламеняющиеся вещества» (inflammable) на них стали писать «воспламеняющиеся вещества» (flammable). Массовое образование привело наконец к появлению целого пласта населения, которое уже не воспринимает приставку «in-» как усилительную. Пролетарии, для которых совершена замена на слово «flammable», услышав, что некий предмет (книга, произведение искусства) «бесценен» (invaluable), поспешат скорее бросить его в мусорную корзину. В речевой плоскости ситуация становится особенно забавной, когда пролетарское непонимание слова «inflammable» соединяется с характерной для среднего класса тягой к претенциозности – от такого союза на ковриках для ванной появляются изумительные этикетки: «Flammable… Should not be used near sources of ignition» («Огнеопасно… Не использовать около источников воспламенения»). Автор сего послания, вероятно, полагает, что «медленно обучающиеся» – те, что способны воспринять лишь упрощенное слово «flammable» – моментально сообразят, что «источники воспламенения» означает попросту огонь.

Если высшие классы отмечают внезапное молчание (необходимое, допустим, в случаях, описываемых Нэнси Митфорд: после того как кто-то, уходя, произнес «Рад был с вами повидаться»), шум и громогласные выкрики выдают пролетариев – они вопят «Йуху!!!» в минуту торжества в любой игре, за которой они следят (обычно это хоккей и профессиональный футбол). В разговоре со Стадсом Теркелем чикагский полицейский (видимо, принадлежащий к высшему слою пролетариата) обратил внимание на одно важное различие, отличающее его слой от тех, кто ниже. «Если бы мои отец с матерью поссорились, – говорит он, – мать бросилась бы закрыть поскорей все окна, им не хотелось бы, чтобы их ссору слышали соседи. А они <то есть более низший слой пролетариата> намеренно открывают и двери и окна и принимаются орать и вопить…» Пролетарию необходимо публично заявлять о своем существовании и присутствии. Потому и ведутся разговоры, специально ориентированные на то, чтобы их подслушивали (и ими восхищались), потому и напевают пролетарии различные мелодии весьма отчетливо, словно в надежде, что кто-то восхитится тем, как удачно он сумел передать тон, темп или выразительность. Средний класс, опасаясь насмешек или социальных оплошностей, не делает ничего подобного, предоставляя это пролетариям – которые не одержимы никакими устремлениями. Шум есть форма чрезмерности, и одна из причин, почему высшие классы по-прежнему считают любую торговлю чем-то вульгарным, заключается в том, что цепляющая реклама товара так сильно зависит от риторических приемов, требующих преувеличения и чрезмерности. Высшее искусство – лишь едва обронить слово, тогда как пролетарии повторяют все по два или три раза. «Хм-м-м» – весьма распространенное завершение предложения среди высших слоев.

По каким еще языковым признакам можно распознать пролетариев? По их игнорированию объектного падежа, например. Смутно припоминая, что вежливость требует упоминать себя в последнюю очередь («Он и я были здесь»), пролетарии используют это правило повсеместно, говоря: «Между им и мной». Пролетарии также испытывают трудности с различением «как» и «в качестве» (like). Они помнят какие-то школьные предостережения – дескать, запятая не на том месте говорит о неграмотности и чем-то там грозит, но не помнят, чем именно, и потому надеются избежать неприятностей, от греха всегда используя «в качестве» (as) вместо «как» или всегда (не) добавляя запятую. И потому заявляют: «Он выглядит в качестве своего отца» (He looks as his father). Кроме того, пролетарии не чувствуют уверенности со сложными предложениями и возводят структуры, оснащенные псевдоправильными формами: «День будучи холодным, они топили печь». Поскольку герундий для них – вне пределов досягаемости, они вынуждены множить слова (впрочем, это всегда приносит удовольствие) и говорят: «Люди перед ним на представлении разозлились от того факта, что он говорил так много» – вместо «его болтовня раздражала сидевших впереди». (Впрочем, сказать «люди» тут будет не совсем верно – более вероятно прозвучит «индивиды».)[110] И наконец, последняя примета. Пролетарии обожают, чтобы их называли «мистер Имя Фамилия». Поэтому к пролетариям, которые сумели в жизни чего-то добиться, на публике обычно обращаются именно так, сколь бы странно это ни звучало для образованных слоев. Потому мы слышим «мистер Фрэнк Синатра» и «мистер Говард Коселл». Или по радио – «Дамы и господа, <многозначительная пауза>, мистер Фрэнк Пурдью».

В каждом классе есть словцо или словосочетание, которое вернее всего задевает его душевные струны. Для высшего класса, пожалуй, это слова «надежный» и «ликвидный». Для высше-среднего класса – «как надо» и «правильно»: «Я хочу, чтобы на свадьбе Маффи все прошло как надо». Средний класс тоже любит выражение «как надо», но слова, вызывающие настоящий трепет, – это «роскошный» и «люкс» («Эта роскошная однокомнатная квартира-люкс»). «Безупречный» тоже в фаворе у среднего класса (безупречный пол, белье, кишечник и т.д.). Высший слой пролетариата легко клюнет на что-то «простое» – простые условия, шесть простых уроков. А слои ниже – на «бесплатное»: «Мы никогда не делаем ничего бесплатно», сказала одна домохозяйка из нижних слоев.

Описанные примеры словоупотреблений в различных классах должны убедить наиболее чутких читателей не только в том, что в нашей стране есть жесткая система социальных классов, но и в том, что через лингвистические барьеры удается перешагнуть лишь изредка и с огромным трудом. Практически бездонная социальная пропасть лежит между теми, кто говорит «Have a nice day» («Хорошего дня!»), и теми, кто прощается, напротив, простым «Good bye» («До свидания»); теми, кто при знакомстве говорит «Pleased to meet you» («Рад с вами познакомиться»), и теми, кто говорит «How do you do?» («Как вы поживаете?»). Между теми, кто считает, будто «momentarily» означает «через секунду/ минуту» (как, допустим, капитал воздушного судна, объявляющий по громкой связи: «We’ll be taking off momentarily, folks» («Через минуту взлетаем, друзья») и теми, кто знает, что на самом деле слово означает «на секунду/минуту», может возникнуть мимолетная приязнь, но едва ли она выдержит какие-нибудь превратности судьбы. Это как хрупкая ниточка, связывающая тех, кто считает слово type прилагательным (She is a very classy type person), и теми, кто знает, что в этой форме оно может быть только существительным или глаголом. Печально, что к тому времени, как человек вырастает, эти ярлыки уже почти невозможно изменить или отбросить. Мы крепко увязаем на всю жизнь в том классе, в каком росли и воспитывались. Даже если запомнить все приведенные в этой главе случаи словоупотребления, заучить все характерные для высшего класса выражения и отречься от тех, что звучат в низших классах, – проку будет мало.

Глава 8

Карабкаться в гору и сползать ко дну. Пролетарский дрейф

Трудности, встающие на пути желающих сменить свою классовую принадлежность, страшат миллионы карабкающихся наверх людей не больше, чем тысячи тянущихся вниз, – и было бы очень печально подсчитывать, сколько на то и другое уходит усилий. Как заметил социолог Огаст Холлингсхед, тех, кто безуспешно пытается карабкаться вверх, точнее будет назвать «надрывающимися» (strainers), а не «скалолазами» (climbers). Среди «надрывающихся», вероятно, как раз клиенты Розанны Вайсман, известного вашингтонского психотерапевта, консультирующего амбициозную публику по практическим вопросам социального восхождения. Она советует честолюбцам проталкивать свои имена в местные колонки светской хроники – в расчете, что рано или поздно за ними последуют приглашения на «посольские вечеринки»[111]. Прискорбно, что гости этих вечеринок обычно ближе к социальному дну. А иной раз не лишним будет и откровенно соврать, пусть ложь поможет хотя бы на время. Один привратник рассказывал: «Вот встречаешь кого-нибудь на вечеринке, они спрашивают: Чем вы занимаетесь? Да чем, какое их дело. Не говорю я им ничего. Говорю, что я – CPA, финансовый аналитик, аудитор».

Наиболее усердные классовые «скалолазы» – университетская профессура. Чарльз Райт Миллс описывает их число: «Мужчины могут достичь определенного положения на этом поприще, пусть и родом они из низше-среднего класса, то есть среды, не отличающейся изяществом или гибкостью мысли, широтой культуры или богатством воображения. Так что в эту профессию попадает немало тех, кто определенно шагнул по классовой и статусной лестнице вверх, при этом восходящие таким образом… обретают скорее интеллектуальную утонченность, нежели социальную». Эта группа включает также индивидов, которых «вне их области специализации отличают плебейские интересы и мещанский образ жизни». Так в профессоре возникает внутренняя борьба: глубокие инстинкты ведут его в боулинг, тогда как другая его часть тянется ввысь, влечет его на самые дорогие фешенебельные курорты, уговаривает смешаться с публикой, унаследовавшей свое богатство.

Уже знакомые нам почтовые каталоги весьма творчески пытаются помочь людям из среднего класса, которые стремятся ввысь, но остаются ограниченными своими обстоятельствами и потому взлетают лишь в фантазиях. Покупая футболки с надписью «Preppy Drinking Shirt» («Так пьют преппи»), выходцы из среднего класса заставляют себя верить, что они и впрямь следуют традициям высше-среднего класса – а вовсе не гоняются тщетно за статусом, которого им никогда не достичь. (Истинная аудитория, на которую рассчитана футболка «Так пьют преппи», весьма недвусмысленно обозначена прочими товарами в каталоге: музыкальный совок для мусора, который при использовании играет «Born free»[112]; «самая маленькая в мире губная гармошка», и проч.). Полет фантазии «социальных скалолазов» исправно подпитывается и другим почтовым каталогом – в нем предлагают фотообои размером девять на двенадцать футов: глубокие, насыщенные коричневые тона изображают дверной проем, открывающий вход в библиотеку высшего класса – паркетный пол, мебель дорогого дерева, книги в кожаных переплетах, изысканная лепнина обрамляет собственно проем, внушительный, вдвое шире привычного. И вот вы приклеиваете такую фотографию к себе на стену – стену в доме людей из среднего класса (мысленно произнося «пусть будет тут вместо обоев»), и всякий раз, бросая на нее взгляд, вы представляете себе (особенно хорошо это удается, если чуть скосить глаза или чуть выпить), что уже перескочили несколькими ступенями выше – отрадная мысль, греет душу, что тут скажешь.

Тягу к социальному восхождению, настоящему или воображаемому, понять легко – а вот с социальным спуском разобраться сложнее, хотя вокруг нас его больше, чем мы привыкли замечать. Мужчины-гомосексуалисты и женщины-лесбиянки представляют соответственно две эти противоположные группы. Амбициозные гомосексуалисты, по крайней мере в своих фантазиях, тянутся кверху, и даже те, кто происходит из скромной среды, стараются вступить во владение каким-нибудь антикварным бизнесом, художественной галереей или парикмахерским салоном. Так они пытаются приблизить к себе Великое. Они учатся элегантным полутонам при общении по телефону и инстинктивно прибиваются к «стилю» и великолепию. Лесбиянки же, напротив, предпочитают нырять пониже: выскальзывая из среднего класса, они идут водить такси, служить в полиции или работать на стройке. Предел социальных мечтаний гомосексуалиста – сидеть за изысканно сервированным обеденным столом, увитым цветами, присыпанным кружевными салфеточками и уставленным вазочками для омовения пальцев, в окружении богатых, успешных, в высшей степени хорошо одетых в платья и фраки, остроумных и тончайшим образом аморальных людей. Предел же социальных мечтаний лесбиянки – устроиться в каком-нибудь злачном уголке на ланч с пролетариями помассивней, расхаживать в рабочей одежде, громко хохотать и потешаться друг над другом.

Литераторы иной раз демонстрируют сходные с лесбийскими устремления и желают скользнуть из своего класса вниз. Помните, Томас Лоуренс[113] поступил в Королевские военно-воздушные силы простым рядовым, а Норман Мейлер связался с преступным Джеком Генри Эбботом[114]. Двигало ли ими чувство вины за те преимущества, какими одарило их полученное ими первоклассное образование? Стандартный механизм для тех, кто жаждет скатиться вниз, – не в меру пить, что подтверждает и случай Ли Бауэри[115]; а поскольку писатели, как правило, еще те выпивохи, можно предположить, что многие из них таким образом испрашивают себе возможность шагнуть вниз по социальной лестнице. Писатели и прочая изысканная публика пытаются скатываться, обряжаясь в робы пролетариев, – скажем, студенты университетов Лиги Плюща щеголяют в комбинезоне маляра или вступают в коммуны. Или же одеваются, как молодежь с низким социальным статусом – превращаясь, по выражению Лесли Фидлера, в «подростков-самозванцев» (teenage mpersonators). Впрочем, обычно прыгают вниз не на одну ступеньку, то есть не на один класс. Если вы принадлежите к высше-среднему или среднему классу, то, чтобы действительно успешно спуститься, вам придется пойти дальше вглубь. И успешно скатиться вниз удается столь же немногим, как немногим удается и успешно подняться по социальной лестнице. Неважно, сколько вы приложите усилий, но если вас не выдаст речь (лексика, интонация), то выдаст грамматика – или вкус в одежде, автомобилях, идейные предпочтения. Представитель высшего класса, шныряющий по трущобам, будет облит таким же выразительным презрением пролетариев за то, что не глотает звук «g», как и пролетарий, очутившийся в высшем классе и обнаруживший, что не имеет никакого представления о том, как едят артишоки. Безусловно, социальное падение далеко не всегда происходит у людей по их собственной воле. Инфляция, безработица, застой в экономике, снижение производительности труда – все это ведет к тому, что Пол Блумберг называет «европеизацией американской классовой системы», имея в виду «более жесткую структуру и более выраженное неравенство». После десятилетий скрупулезного карабканья вверх «множество американцев внезапно обнаруживают себя… отброшенными обратно вниз». Когда-то прежде на верхушке оставалось свободное, пустое место. А сегодня, говорит Блумберг, «пустота зловеще зияет только внизу».

Печально, но фактически про все наше общество можно сказать, что оно поглощено процессом скатывания вниз по социальной лестнице. Мы называем этот процесс пролетарским дрейфом – предполагая, что такое обозначение напомнит о тенденции, характерной для развитых индустриальных обществ: неумолимо затягивать все пролетарской стилистикой. Похоже, пролетарский дрейф неизбежно сопровождает массовое производство, массовые продажи, массовые коммуникации, массовое образование; среди некоторых симптомов – списки бестселлеров, кинофильмов, которые, по ожиданиям, понравятся почти всем (за исключением умных, чутких и тонких), торговые центры, а также стадное паломничество к интеллектуальной и культурной пустоте штатов «солнечного пояса». Пролетарский дрейф – это еще одно обозначение того, что Блумберг называет «говард-джонсонизацией Америки». «Особенность нашего времени в том, что заурядные души, не обманываясь насчет собственной заурядности, безбоязненно утверждают свое право на нее и навязывают ее всем и всюду», – пишет Ортега-и-Гассет в «Восстании масс»[116]. В результате этого процесса вино жизни (the wine of life), как отмечает Дональд Бартельм, превращается в «энергетический напиток» – можно считать это усеченной осовремененной версией более раннего наблюдения Эзры Паунда: механическое пианино стремительно вытесняет лиру Сафо. Все они говорят о пролетарском дрейфе.

Свидетельства пролетарского дрейфа повсеместны. Откройте журналы и газеты. Серьезные исследователи истории пролетарского дрейфа зафиксируют важную примету: исчезновение в 1940-х годах таблицы с оглавлением с первой страницы журнала «The Atlantic» и замену ее «картинкой». Почему это произошло? Наш оппонент мог бы возразить – дескать, прежняя аудитория, ожидавшая другого языка, вымирает или теряет зрение по причине старости, а приходящая ей на смену молодежь образована совсем иначе. Разглядывание газет позволяет подметить и другие свидетельства пролетарского дрейфа. Антрополог Марчелло Труцци, изучая американские газеты в 1972 году, обнаружил: если двадцать лет назад только в 100 из 1750 ежедневных газет содержались колонки с астрологическим прогнозом, то теперь их стало 1200. Или почитайте объявления в «The New Republic» (прежде это был журнал, аудиторию которого, даже по оценкам рекламодателей, составляли либералы, скептики, атеисты, интеллектуалы и убежденные отрицатели). И вот что мы читаем в этом журнале в 1982 году:

В другом объявлении, адресованном «новой» аудитории «The New Republic», подразумевается, что, поскольку читатели окончили американскую школу, они не способны справиться с простыми арифметическими действиями. В качестве совершенно необходимого костыля им предлагается

ТАБЛИЦА ЧАЕВЫХ. Карточка под размер вашего бумажника для вычисления 15% чаевых. Цена 1 доллар

Компания Rithemics, город Тилламук, штат Орегон

Дрейф аудитории «The New York Times» в сторону пролетаризации, который, безусловно, учуяли рекламодатели, можно оценить по странице дорогих объявлений в четверть страницы. Взять рекламу пряжки для ремня: «Памятная пряжка для ремня с американским орлом» изображает орла на фоне гор – на такую польстятся разве что разудалые деревенские ковбои или подростки. В объявлении уточняется: «Пряжки будут отчеканены ограниченным тиражом», продаваться будут только в течение года, «после чего нераспроданные будут уничтожены». Такая риторика очень напоминает объявления, обращенные к аудитории «Popular Mechanics», падкой на разного рода «коллекции». И вот теперь они адресованы – и нам остается явственно отдавать себе в этом отчет, ибо бизнес есть бизнес – брокерам, высшему руководству различных фондов, президентам университетов, ученым, докторам и юристам. Трудно найти более убедительную иллюстрацию для пролетарского дрейфа. Разве что другое объявление, вышедшее через четыре дня после скандального объявления о «памятной пряжке» в «The Times», – в некогда неприкосновенном лондонском литературном приложении к «The Times». Этот еженедельник прежде строжайшим образом следовал принципам языковой педантичности и задавал высочайшую словесную планку. И вот что он пишет теперь:

ЧИТАТЕЛИ ЛИТЕРАТУРНОГО ПРИЛОЖЕНИЯ К «ТАЙМС» ВКЛЮЧАЮТ ИЗДАТЕЛЕЙ, ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ АКАДЕМИЧЕСКОГО СООБЩЕСТВА И ВСЕХ, КТО НЕ ЧУЖД МИРА ЛИТЕРАТУРЫ

Пока неплохо, если не считать опущенного артикля перед «The Times». Мы могли бы счесть это корректорской опечаткой, если бы не продолжение:

Поэтому оно является идеальным средством массовой информации, в котором вы можете размещать объявления о вакансиях на высшие руководящие позиции, а также позиции в редакциях печатных изданий

Аналогичные свидетельства пролетарского дрейфа бросятся вам в глаза, и если вы заглянете в ближайший книжный магазин. Дело не столько в том, что теперь тут продают календари, постеры с забавными котятами, поздравительные открытки и бумажные игрушки. А в том, что сама продажа книг теперь служит идеальной иллюстрацией к первому закону Роджера Прайса: «Если этого не хочет каждый, то этого не получит никто». Вы привыкли, что можете запросто заказать любую книгу и примерно через неделю забрать ее в ближайшем книжном. Уже нет – привычку можно оставить в прошлом. Сегодня с этим такая морока, что на подобный поступок пойдут разве что самые напористые. Сетевые книжные магазины (а остались ли сегодня другие?) не только затребуют с вас 2 доллара за каждый заказ, но нередко попросят еще и оплатить половину заказа вперед. Они, конечно, пытаются замаскировать эти неудобства, выдумывая новые наименования тому, что прежде называлось «заказом»: дабы подчеркнуть редкость и сложность процедуры, они называют ее теперь «специальным заказом». Что сразу придает ему звучание преувеличенное, сопряженное с повышенными сложностями, на грани возможного. А результат – очевиден. Покупателей подталкивают послушно примагничиваться к списку бестселлеров и интересоваться только теми вещицами, которые менеджер книжного магазина (то есть торговец книгами, как называли его прежде) сочтет целесообразным заказать в большом количестве. Покупатель быстро усвоит, как глупо будет с его стороны зайти в книжный магазин и спросить что-нибудь вроде: «Есть ли у вас экземпляр “Культуры и анархии” Мэтью Арнольда?» или «У вас есть “Недовольство культурой” Фрейда?». К чему интересоваться такими изысками, если прямо перед вами – заманчиво разложенные штабеля томиков Леона Юриса и Энн Ландерс? Еще одно подтверждение того, что пролетарский дрейф захватил и книжный мир, – в замене «Национальной книжной премии» на «Американскую книжную премию» – слова так коварно близки внешне и столь различны по смыслу. Если «Национальная книжная премия» подразумевала работу неангажированных, интеллектуально авторитетных критиков, отбиравших наиболее достойные произведения, то американским ее близнецом заправляют теперь издатели и рекламщики, маркетологи и сотрудники книжных магазинов – и судят они не по достоинствам книги, а по ее популярности и объему продаж. Два этих фактора – новая практика книжных магазинов оформлять «специальные заказы» и коммерциализация книжных премий – могут показаться незначительными, однако в интеллектуальном отношении их можно сравнить с национальной катастрофой – это простенькая иллюстрация, увидеть подтверждение которой каждый может буквально за углом своего дома, к мрачному наблюдению Ортеги-и-Гассета: «Масса сминает все непохожее, недюжинное, личностное и лучшее». Иными словами, пролетарии, внешне напоминающие неудачников, ухитряются всегда выигрывать. Для Ортеги-и-Гассета, писавшего в 1930 году, нарождавшийся пролетариат представлялся «вертикальным завоевателем», пробивавшимся снизу и осквернявшим священную прежде поляну искусства, культуры и вообще всего сложного и тонкого. Впрочем, время показало, что пролетарий остается там, где он есть, и ничего не покоряет своими завоеваниями. Скорее, верхушка мира проседает вниз, дабы отвечать запросам пролетария, ибо покупательная способность в его руках постепенно все возрастала.

Еще одним свидетельством пролетарского дрейфа (если нужны еще какие-то доказательства) является поведение покупателей в магазинах, на рынках, в банках и на почте. Очередь – этот безошибочный признак пролетаризации, будь то Восточная Европа или страны свободного мира – теперь распространилась повсеместно, вялые клиенты, словно какой-то скот, терпеливо пережидают, пока клерки прерывают обслуживание, чтобы поболтать с друзьями по телефону, или просто исчезают на неопределенное время. А почему, собственно, нет? Покупатель, уже вполне привыкший считать себя рабом, ничтожеством, никогда не жалуется. Никто и не думает жаловаться, когда обычная операция в розничной торговле занимает сегодня времени в три раза больше, чем лет десять назад, потому что сегодня она выполняется на компьютеризированном кассовом аппарате. Чем более нормальной, необходимой и приемлемой вам представляется задержка, тем более вы опролетарились. Нормальным и приемлемым стало также повсеместное исчезновение услужливости и дружелюбного обхождения, практическая повсеместность «самообслуживания» (словно это хорошо) в магазинах и всевозможных пунктах выдачи заказов. Самообслуживание – по определению штука пролетарская. Пролетариям оно нравится, так как минимизирует риск социальных контактов с людьми, которые могут обойтись с ними покровительственно или каким-либо образом их унизить. И пусть бы так оно и было, однако вследствие пролетарского дрейфа всем нам приходится вести себя так, будто мы жалкое дурачье.

Прежде для разных вещей были разные аудитории. Люди, отправлявшиеся в кино на «Мою прекрасную леди», – не те же люди, которым нравилось смотреть по телевизору «Различные ходы»[117]. А сегодня бродвейские мюзиклы рекламируются по телевидению, словно обе аудитории слились, совпали, и продюсеры мюзиклов навязывают свои продукты аудитории, которую правильнее назвать заклятым врагом остроумия, нюансов, тонких оттенков и стиля. Мюзикл «42-я улица» настолько лишен чего бы то ни было, помимо вопиющих пролетарских стереотипов, что он естественным образом привлекает тех же зрителей, что и «Трое – это компания», «Любовная лодка», о чем рекламодатели прямо и заявляют в своей обильной телевизионной рекламе.

Сопряженной с этим приметой пролетарского дрейфа (или, если точнее, оседания верхушки) следует считать нынешнюю замену двух хороших традиционно нью-йоркских театров – одним плохим нью-йоркским отелем. Эта операция, проведенная весной 1982 года, совпала с объявлением о прекращении выпуска автомобилей «Checker Cab», единственного пристойного такси в США. Одновременно американские пивовары во всеуслышание заявили о том, что самые чуткие уши и носы учуяли уже много лет назад: пролетарский дрейф серьезнейшим образом проник в американское пиво. Пивовары заявили, что они существенно сократили количество хмеля, поскольку хмель придает пиву излишнюю горечь. Пролетариям хочется пресного и сладенького, а потому представитель пивоваренной отрасли говорит: «За последнее десятилетие уровень горечи в американских сортах пива снизился примерно на 20 процентов, общий аромат стал менее выраженным». И это пиво, которое приходится пить и нам с вами, дорогой друг, и никуда от этого нам не деться – разве что эмигрировать. Или же отыскать достаточно денег, чтобы пить только пиво, привезенное из Германии или Голландии.

Возможно, это еще не совсем так, как об этом пишет Оден, —

Оскопленной мысли вид,

лица встречные кривит[118],

однако эти слова представляются все более правдивыми, если понаблюдать за пролетаризацией архитектуры после Второй мировой войны. Сегодня одна и та же прямоугольная кирпичная коробка сойдет и за церковь, и за школу, и за больницу, и за общежитие, и за мотель, и за заправочную станцию, и за деловое здание.

Рис. 20. Кирпичная коробка, один фасон для всех

Это универсальное кирпичное строение молчаливо подразумевает не только, что никто больше не интересуется тонкими различиями между функциями. Нет, дело в том, что никто больше не интересуется различиями вообще. И конечно, использование культурных аллюзий в государственной архитектуре какое-то время назад исчезло совсем. Сегодня вы тщетно будете искать желуди, венки, балюстрады, флероны, метопы и триглифы – все эти украшения, которые некогда применялись, чтобы показать: мир шире здешних локальных границ, а цели могут быть и более благородными, чем просто утилитарные. Печально, что мы действительно получаем то, чего заслуживаем. Общества, захваченные пролетарским дрейфом, могут ожидать и нашествия пролетарской архитектуры. Об этом весьма точно пишет Кингсли Эмис в стихотворении «Абердарси: главная площадь»:

Он, Эванс, встретил миссис Райс у входа в «Вооts»:

коробка с инструментами, крепленье для флагштока,

дверь в завитушках, пафосе и пыли, какие-то бойницы

вместо окон

украсили их первое свиданье…

Она сказала ему «да» в «Трех лампах» —

а поблизости «Бо Нэш» блистал одеждой

и в якобинском стиле дом стоял, где крепко сбито

все умелою рукой

и, кстати, подлинное дерево в мельчайшей планке…

Но вот их дом: кривой плачевный замок,

готовый угодить в колонки «Ивнинг Пост»,

едва они стряхнут с себя остатки

убогого уикенда в Портколе —

градостроители в своем журнале

охаяли сей городок, небрежно укорив его в безвкусье…

Слепые! в упор не видят

вековечность троп, какими бродят разум и сердца.

Любовь цепляется за знак – особый блик событья, вещи —

для опознания самой себя…

А что до тех двоих…

Святого Марка площадь, Карлтон Хаус Террас,

чей белый ритм рождает вдохновенье, —

величественны и прекрасны, и не здесь ли

могли бы воспарить крупицы их мечты?

А что сказать о вас?[119]

Глава 9

Выход «Икс»

Так как же насчет нас самих? Сами-то мы к какому принадлежим классу? и как ощущаем себя в этой ловушке? Полезным упражнением будет прочесть стихотворение Эмиса и спросить: к какому классу принадлежит говорящий? Видно, что это не пролетарий – потому что у него безупречная грамматика. Это и не средний класс – потому что он замечает серьезное несовершенство городской архитектуры Абердарси и не боится выступить с открытой критикой. Не может он принадлежать и к высшему классу, потому что говорит стихами – что требует таланта, практики и усилий. Его меткий взгляд, сатирический юмор и сложное комичное сочувствие бедным Эвансу и миссис Райс из среднего класса, вдобавок к художественной чуткости, заставляют предположить некоторую другую, особую идентичность. Допустим, говорящий не принадлежит ни к какому классу, а просто является представителем категории «Икс».

Людей «Икс» легче описать, представляя их как особую категорию, а не класс, ибо человек не рождается человеком «Икс» – в отличие от того, как он рождается в семье пролетарской или семье среднего класса. Вы становитесь человеком категории «Икс», или, если выразиться прямее, достигаете личностного состояния «Икс» в результате напряженных усилий по совершению открытий, и для этого вам необходимы любопытство и оригинальность мышления. И вырваться из классовой ловушки возможно, только если вы обнаружите, что способны стать человеком категории «Икс». Попасть в категорию «Икс» нередко означает убежать от родителей и в целом от предков. Когда неоперившаяся молодежь перелетает в большие города, желая посвятить себя «искусству», «литературе и писательству», «творческим занятиям» – словом, чему угодно, что позволяет им освободиться от присутствия босса или другого надсмотрщика – она и становится потенциальными людьми «Икс», и если им удастся реализовать свои таланты, они могут превратиться в полноценных представителей модели «Икс».

Кто такие люди «Икс»? Отчасти на этот вопрос отвечает старомодное понятие «богема», отчасти – «таланты» the talented). Некоторые люди в категории «Икс» занимаются интеллектуальным трудом, но большинство – чем-то другим: это актеры, музыканты, художники, выдающиеся спортсмены, всяческие «знаменитости», состоятельные бывшие хиппи; люди, убежденно проживающие за границей; особенно талантливые журналисты – чье имя рядом с новостной колонкой читатели-интеллектуалы узнают с чувством приятного предвкушения. Людей «Икс» можно описать как «самоучек» (self-cultivated) (выражение Чарльза Райта Миллса). Часто они являются самозанятыми в сфере, которую социальные ученые называют автономным трудом. Если, как пишет Миллс, представитель среднего класса – «всегда чей-нибудь человек» (always somebody’s man), то человек «Икс» – ничей, и свобода от надзора (supervision) является одной из наиболее явных его характеристик. Люди «Икс» обладают независимым складом ума, не переживают по поводу расхожих предрассудков, держатся раскованно и непринужденно. Они обожают свою работу и занимаются ею буквально, пока их носят ноги, – понятие «выйти на пенсию» имеет смысл только для наемных работников, а точнее, рабов, ненавидящих свою работу. Быть человеком «Икс» значит иметь много свободы и некоторую власть, которой располагают люди из высшего класса и «незримого» высшего класса, но без подкрепления их деньгами. Люди категории «Икс» – это такая разновидность безденежной аристократии.

Узнать людей «Икс» нетрудно, если вам известны их приметы. Прежде всего, это то, как они выглядят, и их манера одеваться. Поскольку они не рассчитывают никого поразить исключительно своим внешним видом, то обычно одеваются исключительно для себя – иными словами, одеваются удобно и, как правило, антипарадно – «градусом ниже». Этого одного градуса вполне достаточно, чтобы изменить образ: если в приглашении обозначен черный галстук, человек «Икс» появится в темном костюме (подчеркнуто лишенном стиля, какого-нибудь старомодного кроя) и с довольно броским галстуком. Если ожидают гостей «в костюме», он не утруждает себя галстуком. Если стиль мероприятия обозначен как «неформальный», то джинсы его будут рваными и залатанными, а вельветовые штаны – изрядно, если не до блеска, потертыми. Если прочие являются в купальниках, то люди «Икс» не преминут мелькнуть обнаженной натурой. Башмаки людей «Икс» всегда удобны и независимы от моды – по взгляду на них (чаще всего это сандалии и мокасины) можно предположить, что владелец выбирал их для прогулок по мягким коврам из сосновых игл. Бесспорно, главными костюмерами людей «Икс» смело можно считать магазины L.L. Bean и Land’s End: «иксы» ежегодно скупают запасы стеганых жилетов-пуховиков, фланелевых рубашек и туристических ботинок, продающихся в нашей стране. Особенно они любят щегольнуть своими удобными обновками, когда большинство окружающих деревенеет в пиджаках и нарядных платьях. Если люди «Икс» и опускаются до одежды с говорящими надписями, то – в отличие от прямолинейно считываемых Budweiser или U.S.A. Drinking Team – надписи эти будут оригинальными и интересными, причем никаких комментариев по их поводу владелец ни в коей мере не ожидает. Так оно и есть: обратить внимание на их визуальное отличие будет невежливо. Когда человек «Икс», неважно, мужчина то или женщина, встречает представителя какого-нибудь узнаваемого класса, его костюм, какой бы он ни был, сообщает: «Я свободней тебя, я не напуган, как ты» ; или – в крайних обстоятельствах: «Я умнее тебя и интереснее – пожалуйста, не докучай мне». Вопрос, какой выбрать плащ – черный или бежевый, никогда не беспокоит «иксов», ибо они вообще не носят плащей: они либо мокнут и не обращают на это внимания, либо спокойно пережидают непогоду под навесом – поскольку они не рабы будильника. Люди «Икс» почти никогда не бывают слишком толстыми, потому что они много двигаются – и по природе своей, и потому что движение им нравится. Они двигались и тридцать лет назад – еще до того как высше-средний класс узнал из популярных изданий о пользе бега трусцой. Любимый спорт людей «Икс» – спонтанный футбол руками, особенно в легком подпитии. Люди «Икс» склонны избегать обычных питомцев – предпочитая кого-нибудь вроде ручных койотов, скунсов, павлинов и муравьедов. «Иксы» часто появляются на людях с необъяснимыми сексуальными партнерами, причем иные оказываются беременными в совершенно неуместный социальный момент. Обзаведясь потомством, они могут перемещаться с ним неожиданными – если не сказать шокирующими – для среднего класса способами: например, заматываясь в слинг или сажая ребенка в заплечную индейскую сумку.

Люди «Икс» предпочитают селиться в кварталах, где есть достойные магазины деликатесов и хороший винный бутик. С большой вероятностью поблизости найдется и туристический магазин или что-то в духе «охоты и рыбалки» – для подбора одежды «на градус ниже» ; найдется рядом и хорошая государственная или университетская библиотека, которая не даст заскучать. Привлечет их и новостная лавка для гурманов – британская, французская, немецкая, итальянская пресса. Люди «Икс» уходят тогда, когда им – а не их боссам – кажется, что пора. Им нравится то место, где они живут; а когда оно перестает нравиться – например, когда оно слишком быстро дрейфует к типичной округе среднего класса или пролетариата, – они без промедления его оставляют. Их дома – девелоперы никогда их не рекламируют – частенько расположены странно: притулившись на склоне горы или невозмутимо торча среди небоскребов. Их дома (и уж, конечно, ни в коем случае не «очаги» или «гнездышки») чаще будут старыми, чем новыми: во-первых, старые – дешевле, а во-вторых – отдавая свою любовь изрядно видавшему виды дому, вы заявляете о своей свободе от свойственной американцам детской одержимости всем самым новым. Поскольку люди «Икс» презирают стандартные способы демонстрации статуса, у их домов обычно нет подъездных дорожек, а их автомобили – не стильные и чаще всего и не мытые – припаркованы прямо на улице. Общий принцип «недосказанности» (understatement) определяет и что это за автомобиль, и в каком он состоянии:

никакие наклейки – ни о колледже, ни о чем-то другом – на его стеклах никогда не появятся. Единственный возможный жест – черно-белый архаичный квадратик с литерой «А» на лобовом стекле: так во время Второй мировой войны обозначали величину топливного «пайка» владельца автомобиля, «А» показывала минимальный «паек» (четыре галлона в неделю). Конечно же, люди «Икс» избегают платных дорог и автомагистралей – этих унылых безликих петель асфальта для среднего класса; они предпочитают неспешно катиться по проселочным дорожкам и наслаждаться их обаянием. Исповедуя свой излюбленный дух пародии, люди «Икс» не утомят себя возделыванием возле дома газона и сада – более того, порой они даже утрируют свое безразличие к этому важному обстоятельству. Вместо нежной зеленой травки они могут набросать перед домом гравия, а то и залить все асфальтом или бетоном (который могут потом выкрасить в жизнерадостно зеленый цвет; беспорядочно нагромоздить камней и нарочно развести сорняки (выразительно перемежая их грядками марихуаны). Помимо эффектов, пародирующих дом среднего класса, «иксы» иногда заимствуют кое-что и у пролетариата – к примеру, нелепую садовую мебель и «прелестненькие» каемочки вокруг клумб. Однако как бы дом ни был обставлен, все это касается только внешнего фасада, видного с улицы – это его виду люди «Икс» не придают никакого значения; пространство же позади дома – напротив, важно, ибо это частная территория. Здесь вас никто не увидит, и вы можете творить что пожелаете. Люди «Икс» обожают гостей, хотя и никогда не называют их так, уступая слово среднему классу. Размещают они их не в «комнатах для гостей», а на свободных диванах или в спальных мешках; таких гостей за ночь может нагрянуть великое множество, а утром никто не будет о них вспоминать.

Самый простой способ описать гостиную «икса» – это сказать, что в ней никогда не появится ничего такого, что могут порекомендовать добропорядочные журналы по домоводству и дизайну интерьеров. Главный принцип – демонстрировать свое ироничное отношение ко всему. В гостиной «икса» вы запросто увидите подставку для зонтов в форме слоновьей ноги или сомнительные образцы таксидермического искусства – чучела кошек и собак, пингвинов, игуан. Броские ткани – неожиданные шторы, драпировки из бахромчатых шалей, обитые музейным шелком стены. Картины на стенах энергично указывают на идеологическую интравертность хозяина: тут будет обнаженная натура (всех полов и возрастов), а вместо карты островов Нантакет или Каталина, коим отдает предпочтение высше-средний класс, вы увидите карту атолла Бикини или острова Гуадалка-нал. На кофейном столике – либеральный «Mother Jones» и «Bulletin of the Atomic Scientists» («Бюллетень ядерных физиков»). Чем с более чистым типом «икса» вы имеете дело, тем ближе к полу вам предложат сесть. В «икс» -гостиной, достигшей точки своей духовной кульминации, никаких ножек у мебели не будет вообще – все поверхности, на которых можно сидеть, за которыми можно обедать или на которые можно опираться, будут не выше двенадцати дюймов от пола. Пол же – либо ничем не покрытое дерево, либо дерево, хаотично покрытое толстыми ковриками, обычно из экзотических мест вроде Непала или Гондураса. Здесь будет большой камин, рабочий и не особенно чистый; он тут не столько потому, что это выглядит мило, сколько потому, что на полу перед ним забавно совокупляться. Будет здесь и множество книжных полок, плотно уставленных томиками в твердых обложках, год выхода многих – задолго до 1950-х.

Люди «Икс» много смотрят телевизор, но никогда и бровью не поведут в сторону чего-то, хотя бы отдаленно имеющего целью усовершенствовать зрителя, – «Национальный образовательный канал» они считают угрозой культуре. «Иксы» любят смотреть классику вроде «Новобрачных» или «Я люблю Люси» (испытывая экстаз, в пятидесятый раз наблюдая за «властителем будущего» в исполнении Джеки Глисона или маниакальной игрой Люси в гольф), а на телевизоре у них частенько будет красоваться гипсовый пучеглазый моряк Попай[120], прихваченный по случаю на какой-нибудь ярмарке. Подобными эскападами люди «Икс» выказывают свое подчинение великому статусному принципу архаизма. Нередко они специально вглядываются в прямые трансляции в надежде стать свидетелями чего-то смешного: футбольные промахи; листочки с текстом публичной речи – дерзкий порыв ветра вырывает их из рук и разбрасывает окрест; речевые ляпы, допущенные президентом, губернатором, сенатором, мэром или высоким церковным чином. Люди «Икс» до сих пор с трепетом вспоминают минуту во время инаугурации Джона Кеннеди, когда кафедра, с которой Его Высокопреосвященство кардинал Кушинг читал публичную молитву, вдруг загорелась – никто из отрешенно стоявших на возвышении не заметил зловеще поползших струек дыма.

Спиртное. Люди «Икс» пьют не для того, чтобы кого-то поразить, а для того, чтобы незаметно набраться сил. Самыми подходящими для этой цели они полагают водку и джин, хотя некоторые «иксы» иногда вполне охотно потягивают и белое вино. Независимо от вида напитка, люди «Икс» любят закупать спиртное по дешевке и сразу в большом количестве, специализируясь на поистине великолепных, но никому не известных торговых марках (джин «Бифитер» и виски «Катти Сарк» пали жертвой рекламы и потому привлекли к себе средний класс); потому узреть в обиталище «иксов» галлонные емкости для спиртного – дело обычное.

Люди «Икс» редко питаются по расписанию – чаще руководствуются просто чувством голода и соображениями удобства. Как и высшие классы, «иксы» садятся за стол скорее поздно, чем рано, и прием пищи длится долго, сопровождаемый неспешной беседой, в которой иголочками постреливают смешные и скандальные эпизоды. Кухня «иксов» – в отличие от кухни высше-среднего класса – редко будет псевдофранцузской или как-бы-британской; чаще она окажется североафриканской, или турецкой, или «индокитайской», или «вегетарианской», или «органической», или «здоровой». Не испытывая никаких проблем с самооценкой и не подгоняемые потребностью утверждать свой статус, раздавая приказы направо и налево и требуя почтения к своим капризам, люди «Икс» обычно стараются избегать ресторанов. Будучи смышлеными и наблюдательными, они знают: если у тебя достаточно разума, ты гораздо лучше поешь дома. «Иксы» склонны к кулинарному домоседству еще и потому, что дома под рукой есть то, что не очень-то захватишь с собой: травяной чай, водка с ароматом лимона, выпечка из муки, смолотой каменными жерновами. Время от времени люди «Икс» внезапно, без объяснения причин закладывают вираж и принимаются обезьянничать – отказавшись от экзотической еды, берут курс на типично американскую: не едят ничего, кроме яблочного пирога, ветчины, хотдогов, гамбургеров, чили и индейки. Но какой бы кухни ни держались «иксы», 1) их еда всегда будет хорошей, 2) собравшаяся компания никогда не будет ее обсуждать, ибо ее безупречное качество воспринимается как само собой разумеющееся. Если не считать эпизодических разворотов к сотерну или графинчику портвейна после ужина, вино будет сухим, хорошим – и тоже никогда не будет обсуждаться. При прочих равных, есть один совершенно безошибочный способ опознать «иксовую» вечеринку: абсолютно все принесенное гостями вино, сколько бы его ни было, непременно будет выпито, а запасы хозяина сократятся несколько более существенно, чем он, возможно, рассчитывал.

Интуитивные жители не провинции, но столицы, люди «Икс» спокойно ориентируются на улицах и среди достопримечательностей Лондона, Парижа, Рима – а порой и Стамбула и Карачи. Это соответствует их привычке узнавать новое ради самого удовольствия узнавания, к тому же особенно их интересуют люди – где бы и когда бы они ни жили. Потому «иксы» интересуются историей, литературой, архитектурой и эстетическими стилями. (И критика главной площади Абердарси попадает точно в яблочко этой традиции.) Независимо от того, какой работой они занимаются, люди «Икс» много читают, и чтение представляется им естественной частью существования – столь же необходимой, как получение нового «опыта», а зачастую и более интересной. При этом они никогда не вступают в книжные клубы. Поскольку свои книги они выбирают исключительно самостоятельно, часто можно услышать, как они жалуются на вульгарность и безнадежность своих окрестных книжных лавок. Читатель «Икс» читает все подряд, его любопытство не знает границ. При случае он прочитает даже бестселлеры, но главным образом, чтобы убедиться: степень шаблонности предлагаемого ими содержания остается, как всегда, высока. Обычно «иксы» в свое время «ходили в колледж», но обычно не читая выбрасывают – вместе с другой ненужной корреспонденцией – журнал своего клуба выпускников.

Будучи совершенно самостоятельными, люди «Икс» погружаются в самые отдаленные и неожиданные области знания – они могут быть одержимы сербо-хорватской просодией и стихосложением, жеодами или церковным облачением северной Франции в одиннадцатом веке. Когда в приступе восторга «иксы» проливаются песней, чаще всего это будет что-то из барочной оперы, или же из «Дон-Жуана», или «Мессии». Даже мотивчики, что они порой насвистывают, будут из классического репертуара: истинный «Икс» может насвистеть предложенный квартет Бетховена практически без огрехов. «Иксы» хорошо играют на музыкальных инструментах, но лишь изредка на привычных большинству: вместо скрипки или блок-флейты они возьмут в руки мелофон, аккордовую цистру или носовую флейту.

Хотя люди «Икс» и избегают слова «креативный», считая его слишком стильным, сентиментальным, психологически наивным и потому подходящим больше среднему классу, сами они тем не менее относятся к культурным объектам как творцы и, конечно, критики. «Икс» без труда представит себя в роли автора – в современном искусстве, драматической театральной постановке или в архитектуре. Потому интересуют «иксов» в кинофильме не только актеры, но и продюсер, директор картины. Хотя «иксы» могут обладать глубочайшими познаниями в области европейской церковной архитектуры и даже разбираться в тонкостях пятнадцативековой литургической традиции, люди «Икс» никогда не ходят в церковь – разве что изредка судьба занесет их на чью-то свадьбу или похороны. Более того, среди их знакомых тоже нет людей, которые регулярно ходили бы в церковь, и сама идея поразила бы их своей чрезвычайной неловкостью. Когда им приходится на публике склонить голову в молитве, некоторые «иксы» втихаря разглядывают своих более конформистских соседей, изучая выражение их лиц, манеру держаться и одеваться. Люди «Икс» склонны устанавливать собственные правила, и им это удается – что означает: многие из них становятся писателями. И как сказала Диана Триллинг, «если каждый… хочет стать писателем, то это не только потому, что каждый мечтает о славе, но и потому, что жизнь свободного художника обещает свободу устанавливать свои правила».

Люди «Икс» – «вербалисты» – для них важно слово. Им легко даются языки; для них само собой разумеется, что просто позорно не знать никакого языка помимо родного английского лишь на том основании, что ты – американец, живущий в провинции. Они не только вкрапляют изредка иностранное словцо, как средний и высше-средний классы (gourmet, arrivederci, kaput), но могут выдавать целые абзацы на французском, итальянском, немецком или испанском, а иногда – и на русском или китайском. Наиболее убежденные в своих интернациональных чувствах «иксы» порой доходят до того, что цифре «семь» перечеркивают ножку. Не стараясь выхлопотать себе респектабельный образ в глазах окружающих, люди «Икс» свободно пользуются обсценной лексикой и физиологически прямолинейными выражениями, однако, как правило, речь их при этом сохраняет изрядную риторическую эффективность – и, в отличие от пролетариев, вставляют «твою мать» в функции определения лишь эпизодически, при том всегда четко проговаривая все звуки. С гораздо большим увлечением, чем большинство людей, они будут называть кого-нибудь – особенно государственного чиновника или идола среднего класса – задницей. Это заставляет предположить, что в целом они избегают эвфемизмов – и, например, настаивают, чтобы их дети называли вещи своими именами – пенис и вагина. Впрочем, они не всегда жестко держатся этого принципа. Порой они все же прибегают к эвфемизмам, но, в отличие от трепетных ораторов, «иксы» любят щегольнуть ими иронически или с целью пародии, особенно ценя те, что низкопробные газетенки вставляют с понимающей ухмылочкой. Поэтому когда человек «Икс» в разговоре о ком-либо слегка приподнимает одну бровь и называет упомянутую персону «закоренелым холостяком», мы должны понять, что подразумевается «отъявленный гомосексуалист». Аналогично, пишет Нил Маквуд, «звездочка» служит ироническим эвфемизмом для «шлюхи», «постоянный компаньон» для «любовника», «уставший» (или «слишком уставший») для «принародно напившегося», а «любитель забав» для «распутного». Применительно к молодым женщинам «тростиночка» означает «полумертвая от анорексии». Иногда люди «Икс» заимствуют эвфемизмы, употребляемые средним классом, чтобы произвести сардонический эффект – если одновременно добавляется и достаточная доза иронии. Подобным образом можно описать какого-нибудь бедолагу, страдающего «проблемой клептомании», так, что слова прозвучат в обрамлении коварных кавычек скепсиса.

Изучая более века назад британские социальные классы, Мэтью Арнольд зафиксировал три стандартных класса и далее уточнил, что в каждом классе при этом есть люди, которых он окрестил «чужаками», – люди, которые чувствуют себя здесь не на своем месте и хотят вырваться. Группа «иксов» образуется в основном именно из американской версии таких «чужаков». Одни спускаются сюда из высшего класса – как, скажем, Гор Видал. Другие поднимаются из пролетарских слоев или даже из самых низов – так смог вырваться Джеймс Джонс. У одних людей в этой группе – образования почти никакого (пример Джонса), у других – хоть отбавляй (как у талантливых ребят, окончивших лучшие университеты и приобретших уверенность в своем вкусе и умственных способностях). Люди «Икс» образуют своего рода «бесклассовый класс» (a classless class). Они занимают особое место в социальной структуре США – место, для которого этика купли-продажи не всесильна. Движимые дерзостью, ясным умом, иронией и силой духа, «иксы» выскользнули из своих первоначальных классов через черный ход, оставив там тех, кто не нашел такого выхода или же не искал его. И тем, кто опасается, будто «иксовость» – чужда Америке, следует понять: напротив, это плоть от плоти американский росток. Зная это, Марк Твен и сотворил своего образцового персонажа категории «Икс» – о чем прямо и говорит при первой встрече читателя с ним: «Гекльберри делал, что хотел, никого не спрашиваясь».

Хотя их положение не передается по наследству и хотя они мало значения придают хорошим манерам, внутренняя свобода «иксов» очень близка некой пародии на аристократию. В каком-то смысле они похожи на описанную Э.М. Форстером «аристократию чутких, отзывчивых и отважных», представители которой «чутки к другим и к себе… отзывчивы без суетливости». А еще они «умеют шутить». «Так они и идут – армией непобедимой, но никого и не побеждающей», – заключает Форстер, добавляя теплых ноток своим словам:

Власть, видя их ценность, пыталась заполучить их в свои сети и использовать – как прежде пытались египетские жрецы, христианская церковь, китайская государственная служба, всевозможные общественные движения или еще какая-нибудь достойная команда трюкачей. Но они проскальзывают сквозь сети и исчезают…[121]

Если люди с бледным воображением и ограниченным пониманием стараются попасть в высше-средний класс, то те немногие, кто особенно одарен разумом и чувствительностью, надеются освободиться и попасть в группу «иксов». И только в качестве «икса», свободного от ограничений и треволнений полноценного классового карнавала, американец действительно может наслаждаться той самой «СВОБОДОЙ» (LIBERTY), что начертана на его монетах. И только в мире «иксов» может американец укрыться от зависти и амбиций, искривляющих столь многих. Де Токвиль еще в 1845 году понял, во что может вылиться официальное порицание аристократических принципов в Америке. «Желания остаются слишком грандиозными, несмотря на то, что возможности их удовлетворения уменьшаются с каждым днем», – писал он. И потому «стремление к большому богатству продолжает жить в душах людей, повсюду возбуждая беспочвенные амбиции, тайно дотла сжигающие сердца тех, кто их питает». Общество людей «Икс» сегодня невелико. Оно может быть больше, ибо в него может вступить множество тех, кто пока не понял, что уже получил приглашение.

Приложение

Упражнения и Почтовый ящик

Упражнения

Учимся делать вывод о классовой принадлежности (ответы приводятся в конце упражнения)

1. Маленькая девочка рассказывает о своем первом посещении симфонического концерта: «Вышел официант и старался бить по оркестру маленькой палочкой».

2. 50-летний мужчина на палубе 35-футовой яхты Chris-Craft потягивает Budweiser из жестяной банки, окружен тремя соблазнительными девушками в бюстгальтерах и недорогих белых яхтенных кепи.

3. Чисто выбритый молодой мужчина в самолете. Одет в темный костюм-тройку, белую рубашку с консервативным галстуком. Разговаривает с соседом, в его речи можно уловить слова: интерфейс, финансирование, диалог, жизненный стиль, баланс.

4. Чисто выбритый молодой мужчина в самолете. Одет в темный костюм-тройку, белую рубашку с консервативным галстуком. Разговаривает с соседом, в его речи можно уловить слова: патина (произносится не только правильно, но уверенно и непринужденно), кватроченто, музей Виктории и Альберта.

5. Молодая женщина-юрист в крупной нью-йоркской фирме, любит смотреть пьесы Шекспира по образовательному телеканалу, часто бывает в ресторанах «для истинных гурманов». «Журнал “The New Yorker”– практически моя настольная библия», – говорит она.

6. Женщина-профессор средних лет, преподает классическую эпиграфику в крупном старом университете на Восточном побережье. Лето проводит на водах Анатолии, а зимой совокупляется с бойфрендом, много моложе ее. Ее мать была санитаркой в женской тюрьме, отец – учителем столярного дела в старших классах школы. Оба были истовыми прихожанами.

7. Мужчина, около тридцати лет, носит по три сорочки сразу. В самом низу – ярко-красная, затем желтая, наверху – светло-голубая рубашка «оксфорд» с пуговицами на воротнике.

8. Парикмахер в маленьком городишке, его жена постепенно становится очень толстой.

9. Юноша и девушка лет двадцати с небольшим, летят из Нью-Йорка в Лос-Анджелес. Оба одеты в грязные обтрепанные джинсы. На юноше выгоревшая и местами рваная хлопчатобумажная рубашка. У девушки под рубашкой отчетливо виднеются соски. Оба в мокасинах без носков.

Ответы

1. Класс девочки зависит от того, как был одет дирижер. Если он был в белом галстуке, – видимо, девочка принадлежит к высшему классу. Если он был одет иначе, то к высше-среднему: маленьких девочек из классов ниже высше-среднего не берут слушать симфонии.

2. Он принадлежит к высшему слою пролетариата, копил на эту кошмарную яхту всю свою жизнь. Если он снимет с девушек кепи и нальет пиво в стакан, то может сойти за средний класс; а если ему удастся одеть девушек в старые мужские рубашки навыпуск, то и за высше-средний.

3. Этот приятель из среднего класса или даже из высшего слоя пролетариата, стажер в какой-нибудь непоколебимо стоящей на ногах корпорации, едет на «конференцию». Воображает, что выглядит как представитель высше-среднего класса, но, черт побери, ошибается. Думает, что в один прекрасный день займет высокое положение в этой компании, но и в этом тоже ошибается.

4. Этот приятель либо из высше-среднего, либо из высшего класса. Унаследовал кое-какие деньги, но по-прежнему с удовольствием берется за какую-нибудь небольшую работу, которую считает для себя подходящей – в его случае это либо кураторство в каком-нибудь музее на условиях частичной занятости, либо неутомительная работа в галерее достаточно высокого класса, чтобы не иметь дел с современным искусством. Его друзья вытаращат глаза от изумления, если он когда-нибудь женится.

5. Она крепко застряла в среднем классе и, возможно, горько вздыхает украдкой, что не сумела перебраться в высше-средний.

6. Представитель категории «Икс», конечно, и семейное происхождение тут не играет никакой роли, оно упомянуто просто, чтобы напустить туману.

7. Он не безумен, просто высше-средний класс так демонстрирует свое мастерство в искусстве одеваться слоями. Если при этом он вышел из очень грязного старого «шевроле», возможно, он даже из высшего класса.

8. Его трудно отнести к ремесленниками, но все же он является таковым; следовательно, он принадлежит к высшему слою пролетариата. Но если его супруга растолстеет еще больше, то он провалится в средний слой пролетариата.

9. Они принадлежат к высшему классу или к людям категории «Икс», разыгрывающим спектакль «эпатируем буржуа» низким градусом туристических облачений. Если бы они принадлежали к среднему классу или пролетарским слоям, они скорее нарядились бы «градусом выше». Приглядитесь к ним. Если они снимут мокасины и примутся бесшумно прохаживаться босиком по проходу между креслами, скорее всего, это «иксы». Соски тоже указывают на категорию «Икс».

Шкала оценки гостиной (переработанная)

(Первая, более примитивная форма шкалы была разработана в 1935 году Ф. Стюартом Чейпином в книге «Современные американские институты»[122])

Начинайте со 100 баллов. Если предмет из приведенного ниже списка есть в вашей гостиной (или в гостиной ваших друзей или знакомых, если вы хотите оценить их гостиную), добавляйте или вычитайте баллы, как написано. Затем определите социальный класс согласно таблице в конце.

Подсчет баллов

245 баллов и больше – высший класс.

185–245 баллов – высше-средний класс.

100– 185 баллов – средний класс.

50– 100 баллов – высший слой пролетариата.

Менее 50 баллов – средний или низший слой пролетариата.

Почтовый ящик

Уважаемый сэр!

Мы – молодая пара, планируем приобрести наше первое домашнее гнездышко. Правильно ли мы полагаем, что камин имеет статус выше, чем гараж?

Надеющиеся

Дорогие Надеющиеся!

Правильно. Однако гараж производит впечатление – отдайте предпочтение гаражу. И не говорите «гнездышко» – это вульгарно.

* * *

Уважаемый сэр!

Как с классовой точки зрения воспринимается человек, который стоит на улице в большом городе и жует хотдог или аналогичную закуску, купленную с тележки уличного торговца?

Озадаченные

Дорогие Озадаченные!

Только очень дорого одетые, чрезвычайно привлекательной внешности люди могут позволить себе такой поступок, не боясь повредить своему статусу. Представители среднего класса роняют свое достоинство еще ниже, поступая подобным образом, а вот люди высшего класса лишь еще более укрепляют свой статус – аналогично, они могут днем вдруг включиться в игру в футбол, будучи разодетыми в дорогой костюм: подразумевается при этом, что вам случайно оказали честь. В обоих случаях статус высшего класса укрепляется еще и вашей великодушной готовностью поиграть в демократию.

* * *

Уважаемый сэр!

Я англичанин, планирую эмигрировать в Соединенные Штаты. Вы не могли бы помочь мне разобраться в их классовой системе?

Т. Аткинс

Дорогой мистер Аткинс!

Нет, это бесполезно – она слишком запутана. Чтобы понять ее, надо в ней родиться и вырасти. Но вам не следует беспокоиться, ибо по самому факту вашего рождения в Великобритании вы автоматически поднимаетесь в классовой иерархии на одну ступеньку, независимо от того, каким невзрачным или нестандартным вы можете оказаться на самом деле.

* * *

Уважаемый сэр!

Метрическая система – вульгарна?

Взволнованный

Дорогой Взволнованный!

Это сложный вопрос. Поскольку метрическая система довольно существенно отличается от традиционных британских мер и весов, она довольно вульгарна. Однако поскольку одновременно она опирается на французскую и даже итальянскую практику, у нее есть определенный стиль – как, допустим, в выражении: «Будьте добры полкило вон того прелестного ris de veau». Думаю, ответ зависит от того, что именно вы с ее помощью измеряете. В конце концов, если вы знаете, сколько жидкости в литре, то в вас немедленно можно угадать человека, не раз державшего в руках импортные бутылки вина и вкушавшего их содержимое.

* * *

Уважаемый сэр!

Я живу в Джорджтауне уже тридцать лет, но теперь должен перебраться в Дель-Рио, штат Техас. Я сильно потеряю в статусе?

Нервничающий

Дорогой Нервничающий!

О чем тут спрашивать? Вы никогда больше не сможете показаться в приличном обществе. Но по крайней мере вы переезжаете не в Майами.

* * *

Уважаемый сэр!

Вы не могли бы помочь нам разрешить спор и назвать несколько вульгарных вещей?

Любопытный

Дорогой Любопытный!

Вульгарным я назвал бы следующее (перечисляю без какого-то порядка): многочасовая телепрограмма Джерри Льюиса; любой «Культурный центр» ; мясо по-веллингтонски (бифштекс в тесте); миленькие названия спиртных напитков вроде «Глоточек» или «Стаканчик перед сном» ; обеденные салфетки с большим количеством полиэстера; винные бокалы из цветного стекла; писанные маслом портреты домочадцев; выставка дипломов в рамочках. В то же время не вульгарны следующие вещи: фейерверки по случаю четвертого июля; стейк без костей; бумажные салфетки; поношенная одежда. Думаю, вы уже уловили принцип и легко продолжите данный ряд самостоятельно.

* * *

Уважаемый сэр!

Я играю на карильоне в церковной колокольне. Один мой знакомый уверяет, что карильон ниже классом, чем обычный церковный колокол. Он прав?

Звонарь

Дорогой Звонарь!

Боюсь, что да. Однако некоторую статусную уязвимость можно сгладить, если играть достойные произведения – допустим, «Мелодию фа мажор» Рубинштейна, вместо «Энни Лори», «Старой серой клячи» или «Невозможной мечты». Поскольку ваше письмо отправлено не из Южной Калифорнии, предполагаю, что вы скорее нажимаете на рычаги, а не просто издаете очень громкие звуки, дергая за ленточку. Если вы всерьез обеспокоены своим статусом, возможно, вам стоит подумать о смене профессии. И попробуйте обзавестись более тактичными знакомыми.

* * *

Уважаемый сэр!

Мой сын учится в колледже Экерд в городе Санкт-Петербург, штат Флорида, но очень хочет приклеить гарвардскую наклейку на заднее стекло своего автомобиля. Это неправильно?

Обеспокоенный

Дорогой Обеспокоенный!

Это действительно совершенно неправильно, но, во всяком случае, это показывает, что ваш сын хоть чему-то учится в своем колледже. Он может далеко пойти.

* * *

Уважаемый сэр!

Клерк в банке ужасно смущает меня, желая мне в конце каждой трансакции «Хорошего дня». Не знаю, что ему отвечать. Вы не могли бы помочь?

Искренний

Дорогой Искренний!

Полагаю, вы можете ответить «Вам так же» или «И вам того же», хотя последнее – как и «Чего и вам желаю», – возможно, прозвучит несколько легкомысленно. Ни в коем случае не отвечайте «Не ваше дело» – это было бы очень грубо.

Больше всего мне нравится ответ, пришедший в голову одному моему британскому другу. Он отвечает так: «Благодарю вас, но у меня другие планы». Безупречно вежливо, при этом не остается никаких сомнений, что вы не принадлежите к социальному классу вашего доброжелателя.

1

Tawney R.H. Equality. London: G. Allen & Unwin, 1931.

2

Blumberg P. Inequality in an Age of Decline. New York: Oxford University Press, 1980.

3

Lynes R. Tastemakers: The Shaping of American Popular Taste. New York: Harper, 1954.

4

Terkel S. Division Street: America. London: Penguin, 1968.

5

Reissman L. Class in American Society. Glencoe: Free Press, 1959.

6

Marwick A. Class: Image and Reality in Britain, France, and the USA since 1930. New York: Oxford University Press, 1980.

7

Токвиль А. Демократия в Америке. М.: Прогресс, 1992. Кн. 2. С. 346.

8

Токвиль А. Демократия в Америке. Кн. 2. С. 394.

9

Price R. The Great Roob Revolution. New York: Random House, 1970.

10

Hartley L.P. Facial Justice. London: Hamilton, 1960.

11

Cooper J. Class. New Work: Knopf, 1981.

12

Британский инженерно-промышленный конгломерат. – Примеч. пер.

13

Levison A. The Working Class Majority. New York: Coward, McCann & Geoghegan, 1974.

14

BrooksJ. Showing Off in America: From Conspicuous Consumption to Parody Display. Boston: Little, Brown, 1981.

15

Birnbach L. (ed.). The Official Preppy Handbook. New York: Workman Pub., 1980.

16

Molloy J. T. Dress for Success. New York: P.H. Wyden, 1975; Molloy J.T. Live for Success. New York: Bantam Books, 1981.

17

Korda M. Success! How Every Man and Woman Can Achieve It. New York: Random House, 1977.

18

«Официальный преппи-справочник» – иронический путеводитель по субкультуре (внешний вид, образ жизни, лексикон, манеры) учеников элитных американских школ, в которых готовили к поступлению в университеты Лиги Плюща. – Примеч. пер.

19

Автор называет представителей этого класса «пролами» (proles), как Дж. Оруэлл в романе «1984» и Дж. Лондон в «Железной пяте». – Примеч. пер.

20

Дословно: от Важного места и Холма Наблюдателя до Иголочек и Колючковилля. – Примеч. пер.

21

Mencken H.L. (ed.). The American Mercury. Периодическое издание, выходило в 1924– 1950 гг., в том числе под редакцией Менкена с 1924 по 1933 год. – Примеч. пер.

22

Boyer R., Savageau D. Places Rated Almanac: Your Guide to Finding the Best Places to Live in America. Chicago: Rand McNally & Company, 1981.

23

Mills C.W. White Collar: The American Middle Classes. New York: Oxford University Press, 1951; Mills C.W. Power elite. New York: Oxford University Press, 1956 (рус. изд.: Миллс Р. Властвующая элита. М.: Изд-во иностранной литературы, 1959).

24

Приглашение начинается словами «In honour of…» с британским написанием «honour» вместо американского «honor». – Примеч. пер.

25

Имеется в виду книга: Whyte W.H., Jr. The Organization Man. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2002 [1956]. Например, с. 270. – Примеч. пер.

26

Цит. по: Веблен Т. Теория праздного класса. М.: Прогресс, 1984.

27

Цит. по: Оруэлл Дж. Глотнуть воздуха / пер. В.М. Домитеевой. М.: АСТ, 2012.

28

Герой американского комедийного телесериала «Новобрачные». – Примеч. пер.

29

LeMasters E.E. Blue-Collar Aristocrats: Life-Styles at a Working-Class Tavern. Madison: University of Wisconsin Press, 1975.

30

Находчивый кролик, герой американских мультфильмов и комиксов. – Примеч. пер.

31

Levison A. The Working-Class Majority. – Примеч. пер.

32

Квартал дешевых баров. – Примеч. пер.

33

Рой Клэкстон Экафф – американский автор-исполнитель и скрипач, прозванный «королем» или «дедушкой музыки кантри»; Аверелл Гарриман – американский промышленник, государственный деятель и дипломат. – Примеч. пер.

34

Lurie A. The Language of Clothes. New York: Random House, 1981.

35

«Sports illustrated» – американский еженедельный спортивный журнал; «Gatorade» – название изотонических напитков («энергетиков»), производимых компанией PepsiCo; Lester Lanin – американский музыкант, исполнитель джазовой и поп-музыки. – Примеч. пер.

36

«Goodyear» – марка автомобильных шин высокого качества; «Valvoline» – марка моторного масла высокого качества, старейший в мире производитель моторного масла. – Примеч. пер.

37

Сеть автозаправочных станций в США, на логотипе бело-синие цифры 76 на оранжевом круге. – Примеч. пер.

38

Sutherland D. The English Gentlemen. London: Penguin, 1980 [1978].

39

Macwood N. In & Out: A Lighthearted Guide to Contemporary Society. London; New York: Debrett’s Peerage, 1980.

40

Сэр Роберт Пиль – британский политик, дважды премьер-министр, представитель партии тори; происходил из семьи состоятельного владельца ткацкой фабрики. – Примеч. пер.

41

Знаменитые бренды дорогой американской одежды. – Примеч. пер.

42

Героиня американского комикса о чемпионке по боксу в супертяжелом весе. – Примеч. пер.

43

Способ плетения нитей, в результате которого получается мелкая, чуть ломаная клетка, напоминающая узор «гусиные лапки». Плетение Глен также известно как клетка принца Уэльского. – Примеч. пер.

44

Даниэль Ирвин «Дэн» Разер – американский журналист, который четверть века вел вечерние эфиры на канале телекомпании Си-Би-Эс. – Примеч. пер.

45

См., например, фотографию Черчилля, Рузвельта и Сталина у Ливадийского дворца на Ялтинской конференции (февраль 1945 года). – Примеч. пер.

46

Слово rep(p) происходит от французского «reps», означающего особое переплетение основной и поперечной нитей. Само слово означает не полоски как таковые, а текстуру ткани и ее полосатый «дух». Забавно, что французское слово, в свою очередь, происходит от английского «rib», ребро – ребро на груди или оставленные отливом волны на песке, и в общем случае оно означает некий параллельный мотив. <https://parisiangentleman.co.uk/2015/05/01/british-striped-neckties/>. – Примеч. пер.

47

Отсылка к мультфильму Уолтера Ланца «Веселая собака» (Merry Dog) (1933). – Примеч. пер.

48

Название дано по полуострову Кейп-Код (Мыс трески) в Новой Англии, где селились первые колонисты. – Примеч. пер.

49

Левер-хаус (Lever House) – стеклянный 92-метровый небоскреб на Парк-Авеню, 390. – Примеч. пер.

50

Jeyes – английская марка чистящих средств для ухода за домом и садом с почти 150-летней историей, с 1896 г. – поставщик королевского двора. – Примеч. пер.

51

Фешенебельный район Лондона. – Примеч. пер.

52

Авторский восклицательный знак, судя по всему, должен напомнить читателям о Робине Гуде, обитавшем, как известно, как раз в Шервудском лесу. – Примеч. пер.

53

Подразумевается клевер с тремя листочками (shamrock), эмблема Ирландии. Так же иногда называют американцев ирландского происхождения. – Примеч. пер.

54

Герман Тарновер, известный американский кардиолог, был убит своей бывшей любовницей. – Примеч. пер.

55

Whyte W.H., Jr. The Organization Man. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2002 [1956].

56

Mitford J. The American Way of Death. New York: Simon and Schuster, 1963.

57

Тара – название поместья в романе Маргарет Митчелл «Унесенные ветром». – Примеч. пер.

58

Folie de grandeur – мания величия (фр.). – Примеч. пер.

59

Couchant – отдыхающий (фр.), один из типов геральдических львов. – Примеч. пер.

60

Nouveau – новый (фр.). – Примеч. пер.

61

Epstein J. The American Scholar. Winter 1981–1982. (Ежеквартальный журнал общества Phi Delta Kappa.)

62

«South of the Boarder» – сеть отелей в мексиканском стиле, сравнивается с маленьким Лас-Вегасом. – Примеч. пер.

63

Snod (шотл.) – аккуратный, прибранный человек или вещь; fart (англ.) – пукать. – Примеч. пер.

64

Chapin F.S. Contemporary American Institutions: A Sociological Analysis. New York; London: Harper & Brothers, 1935.

65

Универмаг роскошных брендов на Пятой авеню. – Примеч. пер.

66

Юсуф Карш – канадский фотограф армянского происхождения, мастер портретной фотографии, в 1941 году снимал сэра Уинстона Черчилля во время его визита в Оттаву, именно эта фотография запечатлена на новой пятифунтовой банкноте, циркулирующей с 2016 года. – Примеч. пер.

67

Остров в Атлантическом океане неподалеку от мыса Кейп-Код. – Примеч. пер.

68

Работа Гарри Андерсона 196 1 года «Князь мира» (Prince of Peace): здание штаб-квартиры О ОН с приникшей к нему – ростом вровень – фигурой Иисуса, стучащегося в окно. – Примеч. пер.

69

Героиня комедийного сериала «Я люблю Люси». – Примеч. пер.

70

«MASH» – американский телесериал о трех армейских докторах; «All in the Family» – американский комедийный телесериал; «Paper Chase» – американский драматический телесериал по роману Дж. Осборна-мл. – Примеч. пер.

71

Американский тележурналист, бессменный ведущий вечернего выпуска новостей CBS с 1962 по 1981 год. – Примеч. пер.

72

Сменил в 1981 году Уолтера Кронкайта в качестве ведущего вечерних новостей. – Примеч. пер.

73

«Семейная вражда» – телешоу, в котором две семьи соревнуются, наиболее остроумным образом отвечая на вопросы; «Tic-Tac-Dough» – телешоу, основанное на игре в крестики-нолики; «Блокбастеры» – телешоу, в котором семейная пара соревнуется с «одиночкой», быстрее и точнее находя ответы на вопросы. – Примеч. пер.

74

Фраза из сериала «Симпсоны». – Примеч. пер.

75

Фраза из рекламы банковской карты American Express. – Примеч. пер.

76

Фраза из рекламы лекарства при нарушении пищеварения, построенной на созвучии слова relief (англ.: облегчение) и Rolaids (название препарата). – Примеч. пер.

77

Модель раннего электрического холодильника типа «Пчелиный улей» (Bee Hive) с цилиндрическим теплообменником сверху. – Примеч. пер.

78

Герои книги и фильма «Случай Портного» («Жало ба Портного»). – Примеч. пер.

79

Моя мечта (фр.). – Примеч. пер.

80

Правильное французское написание – filet mignon. – Примеч. пер.

81

Игра проводится в воскресенье. – Примеч. пер.

82

Shostak A. Blue-Collar Life. New York: Random House, 1969.

83

Coleman R.P., Rainwater L. Social Standing in America: New Dimensions of Class. New York: Basic Books, 1978.

84

Обе появились в начале ХХ века. – Примеч. пер.

85

Перевод М.А. Кузмина. В переводе Т.Л. Щепкиной-Куперник фраза звучит так: «Как знать, что нужно?». – Примеч. пер.

86

Генри Хантингтон, Хелен Фрик, Джон Пирпонт Морган – американские бизнесмены, финансисты, основавшие одноименные библиотеки и музеи на базе своих частных коллекций. – Примеч. пер.

87

Перевод И. Остащенко. – Примеч. пер.

88

Fiske E.B. The New York Times Selective Guide to American Colleges, 1982– 1983 / / New York Times. 21 August 1983; The Fiske Guide to Colleges / ed. by E. Fiske et al. New York: Times Books, 1989–2015.

89

Packard V. The Status Seekers: An Exploration of Class Behavior in America and the Hidden Barriers that Affect You, Your Community, Your Future. New York: D. McKay Co., 1959.

90

Packard V. A Nation of Strangers. New York: McKay, 1972.

91

Brooks J. Showing off in America: From Conspicuous Consumption to Parody Display. Boston: Little, Brown, 1981.

92

Boyer R., Savageau D. Places Rated Almanac: Your Guide to Finding the Best Places to Live in America. Chicago: Rand McNally & Co., 1981.

93

Coleman R.P., Rainwater L. Social Standing in America: New Dimensions of Class. New York: Basic Books, 1978.

94

Районы на юге и среднем западе США. – Примеч. пер.

95

Roth Ph. Goodbye, Columbus. London: Deutsch, 1959.

96

Перевод по эссе И. Бродского «Поклониться тени» (1983). – Примеч. пер.

97

Polenberg R. One Nation Divisible: Class, Race, and Ethnicity in the United States since 1938. New York: Penguin Books, 1980.

98

Группа, объединяющая жен мужчин, состоящих в братстве или какой-нибудь общественной организации. – Примеч. пер.

99

Congoleum – американская фирма, специализирующаяся на производстве напольных покрытий, основана в 1886 году. – Примеч. пер.

100

Jonson B. Timber, or Discoveries: Being Observation on Men and Manners. London: J.M. Dent, 1898.

101

Bucle R. (ed.). U- and Non-U Revisited. London: Debrett’s Peerage Ltd.; Seeley, 1979.

102

Tuxedo – американское обозначение мужского вечернего костюма (смокинга, фрака), по имени нью-йоркского пригорода Tuxedo-Park, где он впервые был надет в официальной обстановке. – Примеч. пер.

103

Дословно: «Я не могу получить никакого удовольствия». В правильной письменной речи в английском языке достаточно одного отрицания: «I really can’t get satisfaction». – Примеч. пер.

104

Грамматически правильный вариант отражает соответственно первое и третье лицо: «He doesn’t» или «I want it». – Примеч. пер.

105

В английском языке все перечисленные слова заимствованы из латинского и образуют единственное и множественное число так же, как в латинском: phenomenon (ед. ч.) – phenomena (мн. ч.), criterion (ед. ч.) – criteria (мн. ч.), stratum (ед. ч.) – strata (мн. ч.), medium (ед. ч.) – media (мн. ч.); неопределенный же артикль «a» употребляется только с существительными в единственном числе. Сказать «a phemonena» – буквально то же, что «одно некое явления ». – Примеч. пер.

106

Rawson H. A Dictionary of Euphemisms and Other Doubletalk: Being a Compilation of Linguistic Fig Leaves and Verbal Flourishes for Artful Users of the English Language. London: Macdonald, 1981.

107

Applewhite E.J. Washington Itself: An Informal Guide to the Capital of the United States. New York: Knopf, 1981.

108

Стандартная формула на приглашении, подразумевающая, что ответ ожидается только от тех, кто не сможет прийти на мероприятие; при этом подразумевается, что не ответившие планируют прийти. – Примеч. пер.

109

Далее у автора следует небольшой фрагмент, описывающий особенности американского произношения некоторых слов. – Примеч. пер.

110

Далее у автора следует небольшой фрагмент, описывающий путаницу с различением пролетариями слов lying = лежать и laying = класть. – Примеч. пер.

111

Культурно-развлекательные мероприятия для туристов, проводящиеся на базе посольств (в данном случае – в округе Колумбия). – Примеч. пер.

112

Видимо, имеется в виду песня Энди Уильямса. – Примеч. пер.

113

Известный как Лоуренс Аравийский. – Примеч. пер.

114

Убийца, провел в тюрьме почти всю жизнь; Мейлер покровительствовал ему и, объявив его «большим писателем», помог издать книгу. – Примеч. пер.

115

Известный персонаж нью-йоркского и лондонского андеграунда. – Примеч. пер.

116

Ortega y Gasset H. The Revolt of the Masses. London: G. Allen & Unwin, 1930 (рус. изд.: Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс / пер. А.М. Гелескула. М.: АСТ, 2016).

117

«Diff’rent Strokes», комедийный сериал. – Примеч. пер.

118

«Памяти Йейтса». Перевод И. Бродского. – Примеч. пер.

119

«Aberdarcy: The Main Square». Перевод И. Остащенко. – Примеч. пер.

120

Герой американских комиксов и мультфильмов. – Примеч. пер.

121

Forster E.M. Two Cheers for Democracy. New York: Harcourt; Brace, 1951.

122

Chapin F.S. Contemporary American Institutions: A Sociological Analysis. New York; London: Harper & Brothers, 1935.

Content

Пол Фассел
Класс. Путеводитель по статусной системе Америки

Выражения благодарности

Глава 1 Щекотливая тема

Глава 2 Анатомия классов

Глава 3 Внешность имеет значение

Глава 4 О доме

Глава 5 Потребление, досуг и безделушки

Глава 6 Жизнь рассудка

Глава 7 «Говори, дабы я мог узреть тебя»

Глава 8 Карабкаться в гору и сползать ко дну. Пролетарский дрейф

Глава 9 Выход «Икс»

Приложение Упражнения и Почтовый ящик

Упражнения

Почтовый ящик

1