Эрнест Хемингуэй

Старик и море. Зеленые холмы Африки

Сборник

Ernest Hemingway

The Old Man and The Sea

Green Hills of Africa

© Hemingway Foreign Rights Trust, 1935, 1952

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

Впервые опубликовано издательством Scribner, a division of Simon & Schuster Inc.

* * *

Старик и море

Старик рыбачил один на своей лодке в Гольфстриме. Вот уже восемьдесят четыре дня он ходил в море и не поймал ни одной рыбы. Первые сорок дней с ним был мальчик. Но день за днем не приносил улова, и родители сказали мальчику, что старик теперь уже явно salao, то есть «самый что ни на есть невезучий», и велели ходить в море на другой лодке, которая действительно привезла три хорошие рыбы в первую же неделю. Мальчику тяжело было смотреть, как старик каждый день возвращается ни с чем, и он выходил на берег, чтобы помочь ему отнести домой снасти или багор, гарпун и обернутый вокруг мачты парус. Парус был весь в заплатах из мешковины и, свернутый, напоминал знамя наголову разбитого полка.

Старик был худ и изможден, затылок его прорезали глубокие морщины, а щеки были покрыты коричневыми пятнами неопасного кожного рака, который вызывают солнечные лучи, отраженные гладью тропического моря.

Пятна спускались по щекам до самой шеи, на руках виднелись глубокие шрамы, прорезанные бечевой, когда он вытаскивал крупную рыбу. Однако свежих шрамов не было. Они были стары, как трещины в давно уже безводной пустыне.

Все у него было старое, кроме глаз, а глаза были цветом похожи на море, веселые глаза человека, который не сдается.

– Сантьяго, – сказал ему мальчик, когда они вдвоем поднимались по дороге от берега, где стояла на причале лодка, – теперь я опять могу пойти с тобой в море. Мы уже заработали немного денег.

Старик научил мальчика рыбачить, и мальчик его любил.

– Нет, – сказал старик, – ты попал на счастливую лодку. Оставайся на ней.

– А помнишь, один раз ты ходил в море целых восемьдесят семь дней и ничего не поймал, а потом мы три недели кряду каждый день привозили по большой рыбе.

– Помню, – сказал старик. – Я знаю, ты ушел от меня не потому, что не верил.

– Меня заставил отец, а я еще мальчик и должен слушаться.

– Знаю, – сказал старик. – Как же иначе.

– Он-то не очень верит.

– Да, – сказал старик. – А вот мы верим. Правда?

– Конечно. Хочешь, я угощу тебя пивом на Террасе? А потом мы отнесем домой снасти.

– Ну что ж, – сказал старик. – Ежели рыбак подносит рыбаку…

Они уселись на Террасе, и многие рыбаки подсмеивались над стариком, но он не был на них в обиде. Рыбакам постарше было грустно на него глядеть, однако они не показывали виду и вели вежливый разговор о течении, и о том, на какую глубину они забрасывали леску, и как держится погода, и что они видели в море. Те, кому в этот день повезло, уже вернулись с лова, выпотрошили своих марлинов и, взвалив их поперек двух досок, взявшись по двое за каждый конец доски, перетащили рыбу на рыбный склад, откуда ее должны были отвезти в рефрижераторе на рынок в Гавану.

Рыбаки, которым попались акулы, сдали их на завод по разделке акул на другой стороне бухты; там туши подвесили на блоках, вынули из них печенку, вырезали плавники, содрали кожу и нарезали мясо тонкими пластинками для засола.

Когда ветер дул с востока, он приносил вонь с акульей фабрики; но сегодня запаха почти не было слышно, потому что ветер переменился на северный, а потом стих, и на Террасе было солнечно и приятно.

– Сантьяго, – сказал мальчик.

– Да? – откликнулся старик. Он смотрел на свой стакан с пивом и вспоминал давно минувшие дни.

– Можно, я наловлю тебе на завтра сардин?

– Не стоит. Поиграй лучше в бейсбол. Я еще сам могу грести, а Роджелио забросит сети.

– Нет, дай лучше мне. Если мне нельзя с тобой рыбачить, я хочу помочь тебе хоть чем-нибудь.

– Да ведь ты угостил меня пивом, – сказал старик. – Ты уже взрослый мужчина.

– Сколько мне было лет, когда ты первый раз взял меня в море?

– Пять, и ты чуть было не погиб, когда я втащил в лодку совсем еще живую рыбу и она чуть не разбила все в щепки, помнишь?

– Помню, как она била хвостом и сломала банку и как ты громко колотил ее дубинкой. Помню, ты швырнул меня на нос, где лежали мокрые снасти, а лодка вся дрожала, и твоя дубинка стучала, словно рубили дерево, и кругом стоял приторный запах крови.

– Ты правда все это помнишь или я тебе потом рассказывал?

– Я помню все с самого первого дня, когда ты взял меня в море.

Старик поглядел на него воспаленными от солнца, доверчивыми и любящими глазами:

– Если бы ты был моим сыном, я бы и сейчас рискнул взять тебя с собой. Но у тебя есть отец и мать и ты попал на счастливую лодку.

– Давай я все-таки схожу за сардинами. И я знаю, где можно достать четырех живцов.

– У меня еще целы сегодняшние. Я положил их в ящик с солью.

– Я достану тебе четырех свежих.

– Одного, – возразил старик.

Он и так никогда не терял ни надежды, ни веры в будущее, но теперь они крепли в его сердце, словно с моря подул свежий ветер.

– Двух, – сказал мальчик.

– Ладно, двух, – сдался старик. – А ты их, часом, не стащил?

– Стащил бы, если бы понадобилось. Но я их купил.

– Спасибо, – сказал старик.

Он был слишком простодушен, чтобы задуматься о том, когда пришло к нему смирение. Но он знал, что смирение пришло, не принеся с собой ни позора, ни утраты человеческого достоинства.

– Если течение не переменится, завтра будет хороший день, – сказал старик.

– Ты где будешь ловить?

– Подальше от берега, а вернусь, когда переменится ветер. Выйду до рассвета.

– Надо будет уговорить моего тоже отойти подальше. Если тебе попадется очень большая рыба, мы тебе поможем.

– Твой не любит уходить слишком далеко от берега.

– Да, – сказал мальчик. – Но я уж высмотрю что-нибудь такое, чего он не сможет разглядеть, – ну хотя бы чаек. Тогда его можно будет уговорить отойти подальше за золотой макрелью.

– Неужели у него так плохо с глазами?

– Почти совсем ослеп.

– Странно. Он ведь никогда не ходил за черепахами. От них-то всего больше и слепнешь.

– Но ты столько лет ходил за черепахами к Москитному берегу, а глаза у тебя в порядке.

– Я – необыкновенный старик.

– А сил у тебя хватит, если попадется очень большая рыба?

– Думаю, что хватит. Тут главное – сноровка.

– Давай отнесем домой снасти. А потом я возьму сеть и схожу за сардинами.

Они вытащили из лодки снасти. Старик нес на плече мачту, а мальчик – деревянный ящик с мотками туго сплетенной коричневой лесы, багор и гарпун с рукояткой. Ящик с наживкой остался на корме вместе с дубинкой, которой глушат крупную рыбу, когда ее вытаскивают на поверхность. Вряд ли кто вздумал бы обокрасть старика, но лучше было отнести парус и тяжелые снасти домой, чтобы они не отсырели от росы. И хотя старик был уверен, что никто из местных жителей не позарится на его добро, он все-таки предпочитал убирать от греха багор, да и гарпун тоже.

Они поднялись по дороге к хижине старика и вошли в дверь, растворенную настежь. Старик прислонил мачту с обернутым вокруг нее парусом к стене, а мальчик положил рядом снасти. Мачта была почти такой же длины, как хижина, выстроенная из листьев королевской пальмы, которую здесь зовут guano. В хижине были кровать, стол и стул и в глинобитном полу – выемка, чтобы стряпать пищу на древесном угле. Коричневые стены, сложенные из спрессованных волокнистых листьев, были украшены цветными олеографиями Сердца Господня и Santa Maria del Cobre[1]. Они достались ему от покойной жены. Когда-то на стене висела и раскрашенная фотография самой жены, но потом старик ее спрятал, потому что смотреть на нее было уж очень тоскливо. Теперь фотография лежала на полке в углу, под чистой рубахой.

– Что у тебя на ужин? – спросил мальчик.

– Миска желтого риса с рыбой. Хочешь?

– Нет, я поем дома. Развести тебе огонь?

– Не надо. Я сам разведу попозже. А может, буду есть рис так, холодный.

– Можно взять сеть?

– Конечно.

Никакой сети давно не было – мальчик помнил, когда они ее продали. Однако оба каждый день делали вид, будто сеть у старика есть. Не было и миски с желтым рисом и рыбой, и это мальчик знал тоже.

– Восемьдесят пять – счастливое число, – сказал старик. – А ну как я завтра поймаю рыбу в тысячу фунтов?

– Я достану сеть и схожу за сардинами. Посиди покуда на пороге, тут солнышко.

– Ладно. У меня есть вчерашняя газета. Почитаю про бейсбол.

Мальчик не знал, есть ли у старика на самом деле газета или это тоже выдумка. Но старик и вправду вытащил газету из-под кровати.

– Мне ее дал Перико в винной лавке, – объяснил старик.

– Я только наловлю сардин и вернусь. Положу и мои и твои вместе на лед, утром поделимся. Когда я вернусь, ты расскажешь мне про бейсбол.

– «Янки» не могут проиграть.

– Как бы их не побили кливлендские «Индейцы»!

– Не бойся, сынок. Вспомни о великом Ди Маджио.

– Я боюсь не только «Индейцев», но и «Тигров» из Детройта.

– Ты, чего доброго, скоро будешь бояться и «Краснокожих» из Цинциннати, и чикагских «Белых чулок».

– Почитай газету и расскажи мне, когда я вернусь.

– А что, если нам купить лотерейный билет с цифрой восемьдесят пять? Завтра ведь восемьдесят пятый день.

– Почему не купить? – сказал мальчик. – А может, лучше с цифрой восемьдесят семь? Ведь в прошлый раз было восемьдесят семь дней.

– Два раза ничего не повторяется. А ты сможешь достать билет с цифрой восемьдесят пять?

– Закажу.

– Одинарный. За два доллара пятьдесят. Где бы нам их занять?

– Пустяки! Я всегда могу занять два доллара пятьдесят.

– Я, наверно, тоже мог бы. Только я стараюсь не брать в долг. Сначала просишь в долг, потом просишь милостыню…

– Смотри не простудись, старик. Не забудь, что на дворе сентябрь.

– В сентябре идет крупная рыба. Каждый умеет рыбачить в мае.

– Ну, я пошел за сардинами, – сказал мальчик.

Когда мальчик вернулся, солнце уже зашло, а старик спал, сидя на стуле. Мальчик снял с кровати старое солдатское одеяло и прикрыл им спинку стула и плечи старика. Это были удивительные плечи – могучие, несмотря на старость, да и шея была сильная, и теперь, когда старик спал, уронив голову на грудь, морщины были не так заметны. Рубаха его была такая же латаная-перелатаная, как и парус, а заплаты были разных оттенков, потому что неровно выгорели на солнце. Однако лицо у старика было все же очень старое, и теперь, во сне, с закрытыми глазами, оно казалось совсем неживым. Газета лежала у него на коленях, прижатая локтем, чтобы ее не сдуло. Ноги были босы.

Мальчик не стал его будить и ушел, а когда он вернулся снова, старик все еще спал.

– Проснись! – позвал его мальчик и положил ему руку на колено.

Старик открыл глаза и несколько мгновений возвращался откуда-то издалека. Потом он улыбнулся.

– Что ты принес?

– Ужин. Сейчас мы будем есть.

– Да я не так уж голоден.

– Давай есть. Нельзя ловить рыбу не евши.

– Мне случалось, – сказал старик, поднимаясь и складывая газету; потом он стал складывать одеяло.

– Не снимай одеяла, – сказал мальчик. – Покуда я жив, я не дам тебе ловить рыбу не евши.

– Тогда береги себя и живи как можно дольше, – сказал старик. – А что мы будем есть?

– Черные бобы с рисом, жареные бананы и тушеную говядину.

Мальчик принес еду в металлических судках из ресторанчика на Террасе. Вилки, ножи и ложки он положил в карман; каждый прибор был завернут отдельно в бумажную салфетку.

– Кто тебе все это дал?

– Мартин, хозяин ресторана.

– Надо его поблагодарить.

– Я его поблагодарил, – сказал мальчик, – уж ты не беспокойся.

– Дам ему самую мясистую часть большой рыбы, – сказал старик. – Ведь он помогает нам не первый раз?

– Нет, не первый.

– Тогда одной мясистой части будет мало. Он нам сделал много добра.

– А вот сегодня дал еще и пива.

– Я-то больше всего люблю консервированное пиво.

– Знаю. Но сегодня он дал пиво в бутылках. Бутылки я сдам обратно.

– Ну, спасибо тебе, – сказал старик. – Давай есть?

– Я тебе давно предлагаю поесть, – ласково упрекнул его мальчик. – Все жду, когда ты сядешь за стол, и не открываю судков, чтобы еда не остыла.

– Давай. Мне ведь надо было помыться.

«Где ты мог помыться?» – подумал мальчик. До колонки было два квартала. «Надо припасти ему воды, мыла и хорошее полотенце. Как я раньше об этом не подумал? Ему нужны новая рубашка, зимняя куртка, какая-нибудь обувь и еще одно одеяло».

– Вкусное мясо, – похвалил старик.

– Расскажи мне про бейсбол, – попросил его мальчик.

– В Американской лиге выигрывают «Янки», как я и говорил, – с довольным видом начал старик.

– Да, но сегодня их побили.

– Это ничего. Зато великий Ди Маджио опять в форме.

– Он не один в команде.

– Верно. Но он решает исход игры. Во второй лиге – «бруклинцев» и «филадельфийцев» – шансы есть только у «бруклинцев». Впрочем, ты помнишь, как бил Дик Сайзлер? Какие у него были удары, когда он играл там, в старом парке!

– Высокий класс! Он бьет дальше всех.

– Помнишь, он приходил на Террасу? Мне хотелось пригласить его с собой порыбачить, но я постеснялся. Я просил тебя его пригласить, но и ты тоже постеснялся.

– Помню. Глупо, что я струсил. А вдруг бы он согласился? Было бы о чем вспоминать до самой смерти!

– Вот бы взять с собой в море великого Ди Маджио, – сказал старик. – Говорят, отец у него был рыбаком. Кто его знает, может, он и сам когда-то был беден, как мы, и не погнушался бы.

– Отец великого Сайзлера никогда не был бедняком. Он играл в настоящих командах, когда ему было столько лет, сколько мне.

– Когда мне было столько лет, сколько тебе, я плавал юнгой на паруснике к берегам Африки. По вечерам я видел, как на отмели выходят львы.

– Ты мне рассказывал.

– О чем мы будем разговаривать: об Африке или о бейсболе?

– Лучше о бейсболе. Расскажи мне про великого Джона Мак-Гроу.

– Он тоже в прежние времена захаживал к нам на Террасу. Но когда напивался, с ним не было сладу. А в голове у него был не только бейсбол, но и лошади. Вечно таскал в карманах программы бегов и называл имена лошадей по телефону.

– Он был великий тренер, – сказал мальчик. – Отец говорит, что он был самый великий тренер на свете.

– Потому что он видел его чаще других. Если бы и Дюроше приезжал к нам каждый год, твой отец считал бы его самым великим тренером на свете.

– А кто, по-твоему, самый великий тренер? Люк или Майк Гонсалес?

– По-моему, они стоят друг друга.

– А самый лучший рыбак на свете – это ты.

– Нет. Я знал рыбаков и получше.

– Qué va![2] – сказал мальчик. – На свете немало хороших рыбаков, есть и просто замечательные. Но таких, как ты, нету нигде.

– Спасибо. Я рад, что ты так думаешь. Надеюсь, мне не попадется чересчур большая рыба, а то ты еще во мне разочаруешься.

– Нет на свете такой рыбы, если у тебя и вправду осталась прежняя сила.

– Может, ее у меня и меньше, чем я думаю. Но сноровка у меня есть и выдержки хватит.

– Ты теперь ложись спать, чтобы к утру набраться сил. А я отнесу посуду.

– Ладно. Спокойной ночи. Утром я тебя разбужу.

– Ты для меня все равно что будильник, – сказал мальчик.

– А мой будильник – старость. Отчего старики так рано просыпаются? Неужели для того, чтобы продлить себе хотя бы этот день?

– Не знаю. Знаю только, что молодые спят долго и крепко.

– Это я помню, – сказал старик. – Я разбужу тебя вовремя.

– Я почему-то не люблю, когда меня будит тот, другой. Как будто я хуже его.

– Понимаю.

– Спокойной ночи, старик.

Мальчик ушел. Они ели не зажигая света, и теперь старик, сняв штаны, лег спать в темноте. Он скатал их, чтобы положить себе под голову вместо подушки, а в сверток сунул еще и газету. Завернувшись в одеяло, он улегся на старые газеты, которыми были прикрыты голые пружины кровати.

Уснул он быстро, и ему снилась Африка его юности, длинные золотистые ее берега и белые отмели – такие белые, что глазам больно, – высокие утесы и громадные бурые горы. Каждую ночь он теперь вновь приставал к этим берегам, слышал во сне, как ревет прибой, и видел, как несет на сушу лодки туземцев. Во сне он снова вдыхал запах смолы и пакли, который шел от палубы, вдыхал запах Африки, принесенный с берега утренним ветром.

Обычно, когда его настигал этот запах, он просыпался и, одевшись, отправлялся будить мальчика. Но сегодня запах берега настиг его очень рано, он понял, что слышит его во сне, и продолжал спать, чтобы увидеть белые верхушки утесов, встающие из моря, гавани и бухты Канарских островов.

Ему теперь уже больше не снились ни бури, ни женщины, ни великие события, ни огромные рыбы, ни драки, ни состязания в силе, ни жена. Ему снились только далекие страны и львята, выходящие на берег. Словно котята, они резвились в сумеречной мгле, и он любил их так же, как любил мальчика. Но мальчик ему никогда не снился.

Старик вдруг проснулся, взглянул через отворенную дверь на луну, развернул свои штаны и надел их. Выйдя из хижины, он помочился и пошел вверх по дороге будить мальчика. Его познабливало от утренней свежести. Но он знал, что озноб пройдет, а скоро он сядет на весла и совсем согреется.

Дверь дома, где жил мальчик, была открыта, и старик вошел, неслышно ступая босыми ногами. Мальчик спал на койке в первой комнате, и старик мог разглядеть его при ущербном свете луны. Он легонько ухватил его за ногу и держал до тех пор, пока мальчик не проснулся и, перевернувшись на спину, не поглядел на него. Старик кивнул ему; мальчик взял штаны со стула подле кровати и сидя натянул их.

Старик вышел из дома, и мальчик последовал за ним. Он все еще никак не мог проснуться, и старик, обняв его за плечи, сказал:

– Прости меня.

– Qué va! – ответил мальчик. – Такова уж наша мужская доля. Что поделаешь.

Они пошли вниз по дороге к хижине старика, и по всей дороге в темноте шли босые люди, таща мачты со своих лодок.

Придя в хижину, мальчик взял корзину с мотками лески, гарпун и багор, а старик взвалил на плечо мачту с обернутым вокруг нее парусом.

– Хочешь кофе? – спросил мальчик.

– Сначала положим снасти в лодку, а потом выпьем кофе.

Они пили кофе из консервных банок в закусочной, которая обслуживала рыбаков и открывалась очень рано.

– Ты хорошо спал, старик? – спросил мальчик; он уже почти совсем проснулся, хотя ему все еще трудно было расстаться со сном.

– Очень хорошо, Манолин. Сегодня я верю в удачу.

– И я, – сказал мальчик. – Теперь я схожу за нашими сардинами и за твоими живцами. Мой таскает свои снасти сам. Он не любит, когда его вещи носят другие.

– А у нас с тобой не так. Я давал тебе таскать снасти чуть не с пяти лет.

– Знаю, – сказал мальчик. – Подожди, я сейчас вернусь. Выпей еще кофе. Нам здесь дают в долг.

Он зашлепал босыми ногами по коралловому рифу к холодильнику, где хранились живцы.

Старик медленно потягивал кофе. Он знал, что надо напиться кофе как следует, потому что больше он сегодня есть не будет. Ему давно уже прискучил процесс еды, и он никогда не брал с собой в море завтрак. На носу лодки хранилась бутылка с водой – вот и все, что ему понадобится до вечера.

Мальчик вернулся, неся сардины и завернутых в газету живцов.

Рыбаки спустились по тропинке к воде, чувствуя, как осыпается под ногами мелкий гравий. Приподняв лодку, они сдвинули ее в воду.

– Желаю тебе удачи, старик.

– И тебе тоже.

Старик надел веревочные петли весел на колышки уключин и, наклонившись вперед, стал в темноте выводить лодку из гавани. С других отмелей в море выходили другие лодки, и старик хоть и не видел их теперь, когда луна зашла за холмы, но слышал, как опускаются и загребают воду весла.

Время от времени то в одной, то в другой лодке слышался говор. Но на большей части лодок царило молчание, и оттуда доносился лишь плеск весел. Выйдя из бухты, лодки рассеялись в разные стороны, и каждый рыбак направился туда, где он надеялся найти рыбу.

Старик заранее решил, что уйдет далеко от берега; он оставил позади себя запахи земли и греб прямо в свежее утреннее дыхание океана. Проплывая над той его частью, которую рыбаки прозвали «великим колодцем», он видел, как светятся в глубине водоросли. Дно в этом месте круто опускается на целых семьсот морских саженей, и здесь собираются всевозможные рыбы, потому что течение, натолкнувшись на крутые откосы океанского дна, образует водоворот. Тут скапливаются огромные стаи креветок и мелкой рыбешки, а на самых больших глубинах порою толпится множество каракатиц; ночью они поднимаются на поверхность и служат пищей для всех бродячих рыб.

В темноте старик чувствовал приближение утра; загребая веслами, он слышал дрожащий звук – это летучая рыба выходила из воды и уносилась прочь, со свистом рассекая воздух жесткими крыльями. Он питал нежную привязанность к летучим рыбам – они были его лучшими друзьями здесь, в океане. Птиц он жалел, особенно маленьких и хрупких морских ласточек, которые вечно летают в поисках пищи и почти никогда ее не находят, и он думал: «Птичья жизнь много тяжелее нашей, если не считать стервятников и больших, сильных птиц. Зачем птиц создали такими хрупкими и беспомощными, как вот эти морские ласточки, если океан порой бывает так жесток? Он добр и прекрасен, но иногда он вдруг становится таким жестоким, а птицы, которые летают над ним, ныряя за пищей и перекликаясь слабыми, печальными голосами, – они слишком хрупки для него».

Мысленно он всегда звал море la mar, как зовут его по-испански люди, которые его любят. Порою те, кто его любит, говорят о нем дурно, но всегда как о женщине, в женском роде. Рыбаки помоложе, из тех, кто пользуется буями вместо поплавков для своих снастей и ходит на моторных лодках, купленных в те дни, когда акулья печенка была в большой цене, называют море el mar, то есть в мужском роде. Они говорят о нем как о пространстве, как о сопернике, а порою даже как о враге. Старик же постоянно думал о море как о женщине, которая дарит великие милости или отказывает в них, а если и позволяет себе необдуманные или недобрые поступки, – что поделаешь, такова уж ее природа. «Луна волнует море, как женщину», – думал старик.

Он мерно греб, не напрягая сил, потому что поверхность океана была гладкой, за исключением тех мест, где течение образовывало водоворот. Старик давал течению выполнять за себя треть работы, и когда стало светать, он увидел, что находится куда дальше, чем надеялся быть в этот час.

«Я рыбачил в глубинных местах целую неделю и ничего не поймал, – подумал старик. – Сегодня я попытаю счастья там, где ходят стаи бонито и альбакоре. Вдруг там плавает и большая рыба?»

Еще не рассвело, а он уже закинул свои крючки с приманкой и медленно поплыл по течению. Один из живцов находился на глубине сорока морских саженей, другой ушел вниз на семьдесят пять, а третий и четвертый погрузились в голубую воду на сто и сто двадцать пять саженей. Живцы висели головою вниз, причем стержень крючка проходил внутри рыбы и был накрепко завязан и зашит, сам же крючок – его изгиб и острие – были унизаны свежими сардинами. Сардины были нанизаны на крючок через оба глаза, образуя гирлянду на стальном полукружии крючка. Приблизившись к крючку, большая рыба почувствовала бы, как сладко и аппетитно пахнет каждый его кусочек.

Мальчик дал старику с собой двух свежих тунцов, которых тот наживил на самые длинные лесы, а к двум остальным прицепил большую голубую макрель и желтую умбрицу. Он ими уже пользовался в прошлый раз, однако они все еще были в хорошем состоянии, а отличные сардины придавали им аромат и заманчивость. Каждая леса толщиной с большой карандаш была закинута на гибкий прут так, чтобы любое прикосновение рыбы к наживке заставило прут пригнуться к воде, и была подвязана к двум запасным моткам лесы по сорок саженей в каждом, которые, в свою очередь, могли быть соединены с другими запасными мотками, так что при надобности рыбу можно было отпустить больше чем на триста саженей.

Теперь старик наблюдал, не пригибаются ли к борту зеленые прутья, и тихонечко греб, следя за тем, чтобы леса уходила в воду прямо и на должную глубину. Стало уже совсем светло, вот-вот должно было взойти солнце.

Солнце едва приметно поднялось из моря, и старику стали видны другие лодки; они низко сидели в воде по всей ширине течения, но гораздо ближе к берегу. Потом солнечный свет стал ярче и вода отразила его сияние, а когда солнце совсем поднялось над горизонтом, гладкая поверхность моря стала отбрасывать его лучи прямо в глаза, причиняя резкую боль, и старик греб, стараясь не глядеть на воду. Он смотрел в темную глубь моря, куда уходили его лески. У него они всегда уходили в воду прямее, чем у других рыбаков, и рыбу на разных глубинах ожидала в темноте приманка на том самом месте, которое он для нее определил. Другие рыбаки позволяли своим снастям плыть по течению, и порою они оказывались на глубине в шестьдесят саженей, когда рыбаки считали, что опустили их на сто.

«Я же, – подумал старик, – всегда закидываю свои снасти точно. Мне просто не везет. Однако кто знает? Может, сегодня счастье мне улыбнется. День на день не приходится. Конечно, хорошо, когда человеку везет. Но я предпочитаю быть точным в моем деле. А когда счастье придет, я буду к нему готов».

Солнце поднималось уже два часа, и глядеть на восток было не так больно. Теперь видны были только три лодки; отсюда казалось, что они совсем низко сидят в воде и почти не отошли от берега.

«Всю жизнь у меня резало глаза от утреннего света, – думал старик. – Но видят они еще хорошо. Вечером я могу смотреть прямо на солнце, и черные пятна не мелькают у меня перед глазами. А вечером солнце светит куда сильнее. Но по утрам оно причиняет мне боль».

В это самое время он заметил птицу-фрегата, которая кружила впереди него в небе, распластав длинные черные крылья. Птица круто сорвалась к воде, закинув назад крылья, а потом снова пошла кругами.

– Почуяла добычу, – сказал старик вслух. – Не просто кружит.

Старик медленно и мерно греб в ту сторону, где кружила птица. Не торопясь он следил за тем, чтобы его лесы под прямым углом уходили в воду. Однако лодка все же слегка обгоняла течение, и хотя старик удил все так же правильно, движения его были чуточку быстрее, чем прежде, до появления птицы.

Фрегат поднялся выше и снова стал делать круги, неподвижно раскинув крылья. Внезапно он нырнул, и старик увидел, как из воды взметнулась летучая рыба и отчаянно понеслась над водной гладью.

– Макрель, – громко произнес старик. – Крупная золотая макрель.

Он вынул из воды весла и достал из-под носового настила леску. На конце ее был прикручен проволокой небольшой крючок, на который он насадил одну из сардинок. Старик опустил леску в воду и привязал ее к кольцу, ввинченному в корму. Потом он насадил наживку на другую леску и оставил ее смотанной в тени под настилом. Взяв в руки весла, он снова стал наблюдать за длиннокрылой черной птицей, которая охотилась теперь низко над водой. Птица опять нырнула в воду, закинув за спину крылья, а потом замахала ими суматошно и беспомощно, погнавшись за летучей рыбой. Старик видел, как вода слегка вздымалась, – это золотая макрель преследовала убегавшую от нее рыбу. Макрель плыла ей наперерез с большой скоростью, чтобы оказаться как раз под рыбой в тот миг, когда она опустится в воду.

«Там, видно, большая стая макрели, – подумал старик. – Они плывут поодаль друг от друга, и у рыбы мало шансов спастись. У птицы же нет никакой надежды ее поймать. Летучая рыба слишком крупна для фрегата и движется слишком быстро».

Старик следил за тем, как летучая рыба снова и снова вырывалась из воды и как неловко пыталась поймать ее птица. «Макрель ушла от меня, – подумал старик. – Она уплывает слишком быстро и слишком далеко. Но может быть, мне попадется макрель, отбившаяся от стаи, а может, поблизости от нее плывет и моя большая рыба? Ведь должна же она где-нибудь плыть».

Облака над землей возвышались теперь, как горная гряда, а берег казался длинной зеленой полоской, позади которой вырисовывались серо-голубые холмы. Вода стала темно-синей, почти фиолетовой. Когда старик глядел в воду, он видел красноватые переливы планктона в темной глубине и причудливый отсвет солнечных лучей. Он следил за тем, прямо ли уходят в воду его лески, и радовался, что кругом столько планктона, потому что это сулило рыбу. Причудливое отражение лучей в воде теперь, когда солнце поднялось выше, означало хорошую погоду, так же как и форма облаков, висевших над землей. Однако птица была уже далеко, а на поверхности воды не виднелось ничего, кроме пучков желтых, выгоревших на солнце саргассовых водорослей и лиловатого, переливчатого студенистого пузыря – португальской физалии, плывшей неподалеку от лодки. Физалия перевернулась на бок, потом приняла прежнее положение. Она плыла весело, сверкая на солнце, как мыльный пузырь, и волочила за собой по воде на целый ярд свои длинные смертоносные лиловые щупальца.

– Ах ты сука! – сказал старик.

Легко загребая веслами, он заглянул в глубину и увидел там крошечных рыбешек, окрашенных в тот же цвет, что и влачащиеся в воде щупальца; они плавали между ними и в тени уносимого водой пузыря. Яд его не мог причинить им вреда. Другое дело людям: когда такие вот щупальца цеплялись за леску и приставали к ней, склизкие и лиловатые, пока старик вытаскивал рыбу, руки до локтей покрывались язвами, словно от ожога ядовитым плющом. Отравление наступало быстро и пронзало острой болью, как удар бича.

Переливающиеся радугой пузыри необычайно красивы. Но это самые коварные жители моря, и старик любил смотреть, как их пожирают громадные морские черепахи. Завидев физалий, черепахи приближались к ним спереди, закрыв глаза, что делало их совершенно неуязвимыми, а затем поедали физалий целиком, вместе со щупальцами. Старику нравилось смотреть, как черепахи поедают физалий; он любил и сам ступать по ним на берегу после шторма, прислушиваясь, как лопаются пузыри, когда их давит мозолистая подошва.

Он любил зеленых черепах за их изящество и проворство, а также за то, что они так дорого ценились, и питал снисходительное презрение к одетым в желтую броню неуклюжим и глупым биссам, прихотливым в любовных делах и поедающим с закрытыми глазами португальских физалий.

Он не испытывал к черепахам суеверного страха, хотя и плавал с охотниками за черепахами много лет кряду. Старик жалел их, даже огромных кожистых черепах, называемых «луты», длиною в целую лодку и весом в тонну.

Большинство людей бессердечно относятся к черепахам, ведь черепашье сердце бьется еще долго после того, как животное убьют и разрежут на куски. «Но ведь и у меня, – думал старик, – такое же сердце, а мои ноги и руки так похожи на их лапы». Он ел белые черепашьи яйца, чтобы придать себе силы. Он ел их весь май, чтобы быть сильным в сентябре и октябре, когда пойдет по-настоящему большая рыба.

Каждый день старик выпивал также по чашке жира из акульей печенки, который хранился в большой бочке в том сарае, где многие рыбаки берегли свои снасти. Жиром мог пользоваться любой рыбак, кто бы ни захотел. Большинству рыбаков вкус этого жира казался отвратительным, но пить его было отнюдь не противнее, чем затемно подниматься с постели, а он очень помогал от простуды и был полезен для глаз.

Старик поглядел на небо и увидел, что фрегат снова закружил над морем.

– Нашел рыбу, – сказал он вслух.

Ни одна летучая рыба не тревожила водную гладь, не было заметно кругом и мелкой рыбешки. Но старик вдруг увидел, как в воздух поднялся небольшой тунец, перевернулся на лету и головой вниз снова ушел в море.

Тунец блеснул серебром на солнце, а за ним поднялись другие тунцы и запрыгали во все стороны, вспенивая воду и длинными бросками кидаясь на мелкую рыбешку. Они кружили подле нее и гнали ее перед собой.

«Если они не поплывут слишком быстро, я нагоню всю стаю», – подумал старик, наблюдая за тем, как тунцы взбивают воду добела, а фрегат ныряет, хватая рыбешку, которую страх перед тунцами выгнал на поверхность.

– Птица – верный помощник рыбаку, – сказал старик.

В этот миг короткая леска, опущенная с кормы, натянулась под ногой, которой он придерживал один ее виток; старик бросил весла и, крепко ухватив конец бечевы, стал выбирать ее, чувствуя вес небольшого тунца, который судорожно дергал крючок. Леска дергалась у него в руках все сильнее, и он увидел голубую спинку и отливающие золотом бока рыбы еще до того, как подтянул ее к самой лодке и перекинул через борт.

Тунец лежал у кормы на солнце, плотный, словно литая пуля, и, вытаращив большие бессмысленные глаза, прощался с жизнью под судорожные удары аккуратного, подвижного хвоста. Старик из жалости убил его ударом по голове и, еще трепещущего, отшвырнул ногой в тень под кормовой настил.

– Альбакоре, – сказал он вслух. – Из него выйдет прекрасная наживка. Веса в нем фунтов десять, не меньше.

Старик уже не мог припомнить, когда он впервые стал разговаривать сам с собой вслух. Прежде, оставшись один, он пел; он пел иногда и ночью, стоя на вахте, когда ходил на больших парусниках или охотился за черепахами. Наверное, он стал разговаривать вслух, когда от него ушел мальчик и он остался совсем один. Теперь он уже не помнил. Но ведь и рыбача с мальчиком, они разговаривали только тогда, когда это было необходимо. Разговаривали ночью или во время вынужденного безделья в непогоду. В море не принято разговаривать без особой нужды. Старик сам считал, что это дурно, и уважал обычай. А вот теперь он по многу раз повторял свои мысли вслух – ведь они никому не могли быть в тягость.

– Если бы кто-нибудь послушал, как я разговариваю сам с собой, он решил бы, что я спятил, – сказал старик. – Но раз я не спятил, кому какое дело? Хорошо богатым: у них есть радио, которое может разговаривать с ними в лодке и рассказывать им новости про бейсбол.

«Теперь не время думать про бейсбол, – сказал себе старик. – Теперь время думать только об одном. О том, для чего я родился. Где-нибудь рядом с этим косяком тунцов, может быть, плывет моя большая рыба. Я ведь поймал только одного альбакоре, да и то отбившегося от стаи. А они охотятся далеко от берега и плывут очень быстро. Все, что встречается сегодня в море, движется очень быстро и на северо-восток. Может быть, так всегда бывает в это время дня? А может, это к перемене погоды и я просто не знаю такой приметы?»

Старик уже больше не видел зеленой береговой полосы; вдали вырисовывались лишь верхушки голубых холмов, которые отсюда казались белыми, словно были одеты снегом. Облака над ними тоже были похожи на высокие снежные горы. Море стало очень темным, и солнечные лучи преломлялись в воде. Бесчисленные искры планктона теперь были погашены солнцем, стоящим в зените, и в темно-синей воде старик видел лишь большие радужные пятна от преломлявшихся в ней солнечных лучей да бечевки, прямо уходящие в глубину, которая достигала здесь целой мили.

Тунцы – рыбаки звали всех рыб этой породы тунцами и различали их настоящие имена лишь тогда, когда шли их продавать на рынок или сбывали как наживку, – снова ушли в глубину. Солнце припекало, и старик чувствовал, как оно жжет ему затылок. Пот струйками стекал по спине, когда он греб.

«Я мог бы пойти по течению, – подумал старик, – и поспать, привязав леску к большому пальцу ноги, чтобы вовремя проснуться. Но сегодня восемьдесят пятый день, и надо быть начеку».

И как раз в этот миг он заметил, как одно из зеленых удилищ дрогнуло и пригнулось к воде.

– Ну вот, – сказал он. – Вот! – И вытащил из воды весла, стараясь не потревожить лодку.

Старик потянулся к леске и тихонько захватил ее большим и указательным пальцами правой руки. Он не чувствовал ни напряжения, ни тяги и держал леску легко, не сжимая. Но вот она дрогнула снова. На этот раз рывок был осторожный и несильный, и старик в точности знал, что это означает. На глубине в сто морских саженей марлин пожирал сардины, которыми были унизаны острие и полукружие крючка, там, где этот выкованный вручную крючок вылезал из головы небольшого тунца.

Старик, легонько придерживая бечеву, левой рукой осторожно отвязал ее от удилища. Теперь она могла незаметно для рыбы скользить у него между пальцами.

«Так далеко от берега, да еще в это время года, рыба, наверное, огромная. Ешь, рыба. Ешь. Ну, ешь же, пожалуйста. Сардины такие свеженькие, а тебе так холодно в воде, на глубине в шестьсот футов, холодно и темно. Поворотись еще разок в темноте, ступай назад и поешь!»

Он почувствовал легкий, осторожный рывок, а затем и более сильный – видно, одну из сардин оказалось труднее сорвать с крючка. Потом все стихло.

– Ну же, – сказал старик вслух, – поворотись еще разок. Понюхай. Разве они не прелесть? Покушай хорошенько. А за ними, глядишь, настанет черед попробовать тунца! Он ведь твердый, прохладный, прямо объедение. Не стесняйся, рыба. Ешь, прошу тебя.

Он ждал, держа бечеву между большим и указательным пальцами, следя одновременно за ней и за другими лесками, потому что рыба могла переплыть с места на место. И вдруг он снова почувствовал легкое, чуть приметное подергивание лески.

– Клюнет, – сказал старик вслух. – Клюнет, дай ей Бог здоровья!

Но она не клюнула. Она ушла, и леска была неподвижна.

– Она не могла уйти, – сказал старик. – Видит Бог, она не могла уйти. Она просто поворачивается и делает новый заплыв. Может быть, она уже попадалась на крючок и помнит об этом.

Тут он снова почувствовал легкое подергивание лески, и у него отлегло от сердца.

– Я же говорил, что она только поворачивается, – сказал старик. – Теперь-то уж она клюнет!

Он был счастлив, ощущая, как рыба потихоньку дергает леску, и вдруг почувствовал какую-то невероятную тяжесть. Он почувствовал вес огромной рыбы и, выпустив бечеву, дал ей скользить вниз, вниз, вниз, разматывая за собой один из запасных мотков. Леска уходила вниз, легко скользя между пальцами, но, хотя он едва придерживал ее, все же чувствовал огромную тяжесть, которая влекла ее за собой.

– Что за рыба! – сказал он вслух. – Зацепила крючок губой и хочет теперь удрать вместе с ним подальше.

«Она все равно повернется и проглотит крючок», – подумал старик. Однако он не произнес свою мысль вслух, чтобы не сглазить. Он знал, как велика эта рыба, и мысленно представлял себе, как она уходит в темноте все дальше с тунцом, застрявшим у нее поперек пасти. На какой-то миг движение прекратилось, но он по-прежнему ощущал вес рыбы. Потом тяга усилилась, и он снова отпустил бечеву. На секунду он придержал ее пальцами; напряжение увеличилось, и бечеву потянуло прямо вниз.

– Клюнула, – сказал старик. – Пусть теперь поест как следует.

Он позволил лесе скользить между пальцами, а левой рукой привязал свободный конец двух запасных мотков к петле двух запасных мотков второй удочки. Теперь все было готово. У него в запасе было три мотка лесы по сорок саженей в каждом, не считая той, на которой он держал рыбу.

– Поешь еще немножко, – сказал он. – Ешь, не стесняйся.

«Ешь так, чтобы острие крючка попало тебе в сердце и убило тебя насмерть, – подумал он. – Всплыви сама и дай мне всадить в тебя гарпун. Ну вот и ладно. Ты готова? Насытилась вволю?»

– Пора! – сказал он вслух и, сильно дернув обеими руками лесу, выбрал около ярда, а потом стал дергать ее снова и снова, подтягивая бечеву поочередно то одной, то другой рукой и напрягая при каждом рывке всю силу рук и тела.

Усилия его были тщетны. Рыба медленно уходила прочь, и старик не мог приблизить ее к себе ни на дюйм. Леска у него была крепкая, рассчитанная на крупную рыбу, и он перекинул ее за спину и натянул так туго, что по ней запрыгали водяные капли. Затем леса негромко зашипела в воде, а он все держал ее, упершись в сиденье и откинув назад туловище. Лодка начала чуть заметно отходить на северо-запад.

Рыба плыла и плыла, и они медленно двигались по зеркальной воде. Другие наживки всё еще были закинуты в море, но старик ничего не мог с этим поделать.

– Эх, если бы со мной был мальчик! – сказал он. – Меня тащит на буксире рыба, а я сам изображаю буксирный битенг. Можно бы привязать бечевку к лодке. Но тогда рыба, чего доброго, сорвется. Я должен крепко держать ее и отпускать по мере надобности. Слава богу, что она плывет, а не опускается на дно… А что я стану делать, если она решит пойти в глубину? Что я стану делать, если она пойдет камнем на дно и умрет? Не знаю. Там будет видно. Мало ли что я могу сделать!

Он упирался в бечеву спиной и следил за тем, как косо она уходит в воду и как медленно движется лодка на северо-запад.

«Скоро она умрет, – думал старик. – Не может она плыть вечно».

Однако прошло четыре часа, рыба все так же неутомимо уходила в море, таща за собой лодку, а старик все так же сидел, упершись в банку, с натянутой за спиной лесой.

– Когда я поймал ее, был полдень, – сказал старик. – А я до сих пор ее не видел.

Перед тем как поймать рыбу, он плотно натянул соломенную шляпу на лоб, и теперь она больно резала ему кожу. Старику хотелось пить, и, осторожно став на колени, так чтобы не дернуть бечеву, он подполз как можно ближе к носу и одной рукой достал бутылку. Откупорив ее, он отпил несколько глотков. Потом отдохнул, привалившись к носу. Он отдыхал, сидя на мачте со скатанным парусом, стараясь не думать, а только беречь силы.

Потом он поглядел назад и обнаружил, что земли уже не видно. «Невелика беда, – подумал он. – Я всегда смогу вернуться, правя на огни Гаваны. До захода солнца осталось два часа, может быть, она еще выплывет за это время. Если нет, то она, может быть, выплывет при свете луны. А то, может быть, на рассвете. Руки у меня не сводит, и я полон сил. Проглотила ведь крючок она, а не я. Но что же это за рыба, если она так тянет! Видно, она крепко прикусила проволоку. Хотелось бы мне на нее поглядеть хоть одним глазком, тогда бы я знал, с кем имею дело».

Насколько старик мог судить по звездам, рыба плыла всю ночь, не меняя направления. После захода солнца похолодало, пот высох у него на спине, на плечах и на старых ногах, и ему стало холодно. Днем он вытащил мешок, покрывавший ящик с наживкой, и расстелил его на солнце сушить. Когда солнце зашло, он обвязал мешок вокруг шеи и спустил его себе на спину, осторожно просунув под бечеву. Бечева резала теперь куда меньше, и, прислонившись к носу, он согнулся так, что ему было почти удобно. По правде говоря, в этом положении ему было только чуточку легче, но он уверял себя, что теперь ему почти совсем удобно.

«Я ничего не могу с ней поделать, но и она ничего не может поделать со мной, – сказал себе старик. – Во всяком случае, до тех пор, пока не придумает какой-нибудь новый фокус».

Разок он встал, чтобы помочиться через борт лодки, поглядеть на звезды и определить, куда идет лодка. Бечева казалась тоненьким лучиком, уходящим от его плеча прямо в воду. Теперь они двигались медленнее, и огни Гаваны потускнели – по-видимому, течение уносило их на восток. «Раз огни Гаваны исчезают – значит, мы идем все больше на восток, – подумал старик. – Если бы рыба не изменила своего курса, я их видел бы еще много часов. Интересно, чем окончились сегодня матчи? Хорошо бы иметь на лодке радио!» Но он прервал свои мысли: «Не отвлекайся! Думай о том, что ты делаешь. Думай, чтобы не совершить какую-нибудь глупость».

Вслух он сказал:

– Жаль, что со мной нет мальчика. Он бы мне помог и увидел бы все это сам.

«Нельзя, чтобы в старости человек оставался один, – думал он. – Однако это неизбежно. Не забыть бы мне съесть тунца, покуда он не протух, ведь мне нельзя терять силы. Не забыть бы мне съесть его утром, даже если я совсем не буду голоден. Только бы не забыть», – повторял он себе.

Ночью к лодке подплыли две морские свиньи, и старик слышал, как громко пыхтит самец и чуть слышно, словно вздыхая, пыхтит самка.

– Они хорошие, – сказал старик. – Играют, дурачатся и любят друг друга. Они нам родня, совсем как летучая рыба.

Потом ему стало жалко большую рыбу, которую он поймал на крючок. «Ну не чудо ли эта рыба, и один Бог знает, сколько лет она прожила на свете. Никогда еще мне не попадалась такая сильная рыба. И подумать только, как странно она себя ведет! Может быть, она потому не прыгает, что уж очень умна. Ведь она погубила бы меня, если бы прыгнула или рванулась изо всех сил вперед. Но может быть, она не раз уже попадалась на крючок и понимает, что так ей лучше бороться за жизнь. Почем ей знать, что против нее всего один человек, да и тот старик. Но какая большая эта рыба и сколько она принесет денег, если у нее вкусное мясо! Она схватила наживку, как самец, тянет, как самец, и борется со мной без всякого страха. Интересно, знает она, что ей делать, или плывет очертя голову, как и я?»

Он вспомнил, как однажды поймал на крючок самку марлина. Самец всегда подпускает самку к пище первую, и, попавшись на крючок, самка со страху вступила в яростную, отчаянную борьбу, которая быстро ее изнурила, а самец, ни на шаг не отставая от нее, плавал и кружил вместе с ней по поверхности моря. Он плыл так близко, что старик боялся, как бы он не перерезал лесу хвостом, острым, как серп, и почти такой же формы. Когда старик зацепил самку багром и стукнул ее дубинкой, придерживая острую, как рапира, пасть с шершавыми краями, когда он бил ее дубинкой по черепу до тех пор, пока цвет ее не стал похож на цвет амальгамы, которой покрывают оборотную сторону зеркала, и когда потом он с помощью мальчика втаскивал ее в лодку, самец оставался рядом. Потом, когда старик стал сматывать лесу и готовить гарпун, самец высоко подпрыгнул в воздух возле лодки, чтобы поглядеть, что стало с его подругой, а затем ушел глубоко в воду, раскинув светло-сиреневые крылья грудных плавников, и широкие сиреневые полосы у него на спине были ясно видны. Старик не мог забыть, какой он был красивый. И он не покинул свою подругу до конца.

«Ни разу в море я не видал ничего печальнее, – подумал старик. – Мальчику тоже стало грустно, и мы попросили у самки прощения и быстро разделали ее тушу».

– Жаль, что со мной нет мальчика, – сказал он вслух и поудобнее примостился к округлым доскам носа, все время ощущая через бечеву, которая давила ему на плечи, могучую силу большой рыбы, неуклонно уходившей к какой-то своей цели. – Подумать только, что благодаря моему коварству ей пришлось изменить свое решение!

«Ее судьба была оставаться в темной глубине океана, вдали от всяческих ловушек, приманок и людского коварства. Моя судьба была отправиться за ней в одиночку и найти ее там, куда не проникал ни один человек. Ни один человек на свете. Теперь мы связаны друг с другом с самого полудня. И некому помочь ни ей, ни мне.

Может быть, мне не нужно было становиться рыбаком, – думал он. – Но ведь для этого я родился. Только бы не забыть съесть тунца, когда рассветет».

Незадолго до восхода солнца клюнуло на одну из наживок за спиной. Он услышал, как сломалось удилище и бечевка заскользила через планшир лодки. В темноте он выпростал из футляра свой нож и, перенеся всю тяжесть рыбы на левое плечо, откинулся назад и перерезал лесу на планшире. Потом он перерезал лесу, находившуюся рядом с ним, и в темноте крепко связал друг с другом концы запасных мотков. Он ловко работал одной рукой, придерживая ногой мотки, чтобы покрепче затянуть узел. Теперь у него было целых шесть запасных мотков лесы: по два от каждой перерезанной им бечевы и два от лесы, на которую попалась рыба; все мотки были связаны друг с другом.

«Когда рассветет, – думал он, – я постараюсь достать ту лесу, которую я опустил на сорок саженей, и тоже ее перережу, соединив запасные мотки. Правда, я потеряю двести саженей крепкой каталонской веревки, не говоря уже о крючках и грузилах. Ничего, это добро можно достать снова. Но кто достанет мне новую рыбу, если на крючок попадется какая-нибудь другая рыба и сорвет мне эту? Не знаю, что там сейчас клюнуло. Может быть, марлин, а может быть, и меч-рыба или акула. Я даже не успел ее почувствовать. Надо было побыстрее от нее отвязаться».

Вслух он сказал:

– Эх, был бы со мной мальчик!

«Но мальчика с тобой нет, – думал он. – Ты можешь рассчитывать только на себя, и, хоть сейчас и темно, лучше бы ты попытался достать ту, последнюю, лесу, перерезать ее и связать два запасных мотка».

Он так и сделал. В темноте ему было трудно работать, и один раз рыба дернула так, что он свалился лицом вниз и рассек щеку под глазом. Кровь потекла по скуле, но свернулась и подсохла, еще не дойдя до подбородка, а он подполз обратно к носу и привалился к нему, чтобы передохнуть. Старик поправил мешок, осторожно передвинул бечеву на новое, еще не натруженное место и, передав весь упор на плечи, попытался определить, сильно ли тянет рыба, а потом опустил руку в воду, чтобы выяснить, с какой скоростью движется лодка.

«Интересно, почему она рванулась, – подумал он. – Проволока, верно, соскользнула с большого холма ее спины. Конечно, ее спине не так больно, как моей. Но не может же она тащить лодку без конца, как бы велика ни была! Теперь я избавился от всего, что могло причинить мне вред, и у меня большой запас бечевы, – чего же еще человеку нужно?»

– Рыба, – позвал он тихонько, – я с тобой не расстанусь, пока не умру.

«Да и она со мной, верно, не расстанется», – подумал старик и стал дожидаться утра. В этот предрассветный час было холодно, и он прижался к доскам, чтобы хоть немножко согреться. «Если она терпит, значит, и я стерплю».

И заря осветила натянутую лесу, уходящую в глубину моря. Лодка двигалась вперед неустанно, и когда над горизонтом появился краешек солнца, свет его упал на правое плечо старика.

– Она плывет к северу, – сказал старик. – А течение, наверно, отнесло нас далеко на восток. Хотел бы я, чтобы она повернула по течению. Это означало бы, что она устала.

Но когда солнце поднялось выше, старик понял, что рыба и не думала уставать. Одно лишь было отрадно: уклон, под которым леса уходила в воду, показывал, что рыба плыла теперь на меньшей глубине. Это отнюдь не означало, что она непременно вынырнет на поверхность. Однако вынырнуть она все же могла.

– Господи, заставь ее вынырнуть! – сказал старик. – У меня хватит бечевы, чтобы с ней справиться.

«Может быть, если мне удастся немножко усилить тягу, ей будет больно и она выпрыгнет, – подумал старик. – Теперь, когда стало светло, пусть она выпрыгнет. Тогда пузыри, которые у нее идут вдоль хребта, наполнятся воздухом и она не сможет больше уйти в глубину, чтобы там умереть».

Он попытался натянуть бечеву потуже, но, с тех пор как он поймал рыбу, леса и так была натянута до отказа, и, когда он откинулся назад, чтобы натянуть ее еще крепче, она больно врезалась в спину, и он понял, что у него ничего не выйдет. «А дергать нельзя, – подумал он. – Каждый рывок расширяет рану, которую нанес ей крючок, и, если рыба вынырнет, крючок может вырваться совсем. Во всяком случае, я чувствую себя лучше теперь, когда светит солнце, и на этот раз мне не надо на него смотреть».

Лесу опутали желтые водоросли, но старик был рад им, потому что они задерживали ход лодки. Это были те самые желтые водоросли, которые так светились ночью.

– Рыба, – сказал он, – я тебя очень люблю и уважаю. Но я убью тебя прежде, чем настанет вечер.

«Будем надеяться, что это мне удастся», – подумал он.

С севера к лодке приблизилась маленькая птичка. Она летела низко над водой. Старик видел, что она очень устала.

Птица села на корму отдохнуть. Потом она покружилась у старика над головой и уселась на бечеву, где ей было удобнее.

– Сколько тебе лет? – спросил ее старик. – Наверно, это твое первое путешествие?

Птица посмотрела на него в ответ. Она слишком устала, чтобы проверить, достаточно ли прочна бечева, и лишь покачивалась, обхватив ее своими нежными лапками.

– Не бойся, веревка натянута крепко, – заверил ее старик. – Даже слишком крепко. Тебе не полагалось бы так уставать в безветренную ночь. Ах, не те нынче пошли птицы!

«А вот ястребы, – подумал он, – выходят в море вам навстречу». Но он не сказал этого птице, да она все равно его бы не поняла. Ничего, сама скоро все узнает про ястребов.

– Отдохни хорошенько, маленькая птичка, – сказал он. – А потом лети к берегу и борись, как борется каждый человек, птица или рыба.

Разговор с птицей его подбодрил, а то спина у него совсем одеревенела за ночь и теперь ему было по-настоящему больно.

– Побудь со мной, если хочешь, птица, – сказал он. – Жаль, что я не могу поставить парус и привезти тебя на сушу, хотя сейчас и поднимается легкий ветер. Но у меня тут друг, которого я не могу покинуть.

В это мгновение рыба внезапно рванулась и повалила старика на нос; она стащила бы его за борт, если бы он не уперся в него руками и не отпустил бы лесу.

Когда бечева дернулась, птица взлетела, и старик даже не заметил, как она исчезла. Он пощупал лесу правой рукой и увидел, что из руки течет кровь.

– Верно, рыбе тоже стало больно, – сказал он вслух и потянул бечеву, проверяя, не сможет ли он повернуть рыбу в другую сторону. Натянув лесу до отказа, он снова замер в прежнем положении.

– Худо тебе, рыба? – спросил он. – Видит Бог, мне и самому не легче.

Он поискал глазами птицу, потому что ему хотелось с кем-нибудь поговорить. Но птицы нигде не было.

«Недолго же ты побыла со мной, – подумал старик. – Но там, куда ты полетела, ветер много крепче, и он будет дуть до самой суши. Как же это я позволил рыбе поранить меня одним быстрым рывком? Верно, я совсем поглупел. А может быть, просто загляделся на птичку и думал только о ней? Теперь я буду думать о деле и съем тунца, чтобы набраться сил».

– Жаль, что мальчик не со мной и что у меня нет соли, – сказал он вслух.

Переместив тяжесть рыбы на левое плечо и осторожно став на колени, он вымыл руку, подержав ее с минуту в воде и наблюдая за тем, как расплывается кровавый след, как мерно обтекает руку встречная струя.

– Теперь рыба плывет куда медленнее, – сказал он вслух.

Старику хотелось подольше подержать руку в соленой воде, но он боялся, что рыба снова дернет; поэтому он поднялся на ноги, натянул спиною лесу и подержал руку на солнце. На ней была всего одна ссадина от бечевы, рассекшей мякоть, но как раз на той части руки, которая нужна была ему для работы. Старик понимал, что сегодня ему еще не раз понадобятся его руки, и огорчался, что поранил их в самом начале.

– Теперь, – сказал он, когда рука обсохла, – я должен съесть тунца. Я могу достать его багром и поесть как следует.

Старик снова опустился на колени и, пошарив багром под кормой, отыскал там тунца. Он подтащил его к себе, стараясь не потревожить мотки лесы. Снова переместив всю тяжесть рыбы на левое плечо и упираясь о борт левой рукой, он снял тунца с крючка и положил багор на место. Он прижал тунца коленом и стал вырезать со спины от затылка до хвоста продольные куски темно-красного мяса. Нарезав шесть клинообразных кусков, он разложил их на досках носа, вытер нож о штаны, поднял скелет тунца за хвост и выкинул его в море.

– Пожалуй, целый кусок мне не съесть, – сказал он и перерезал один из кусков пополам.

Старик чувствовал, как сильно, не ослабевая, тянет большая рыба, а левую руку у него совсем свело. Она судорожно сжимала тяжелую веревку, и старик поглядел на нее с отвращением.

– Ну что это за рука, ей-богу! – сказал он. – Ладно, затекай, если уж так хочешь. Превращайся в птичью лапу, тебе это все равно не поможет.

«Поешь, – подумал он, поглядев в темную воду и на косую линию уходящей в нее бечевы, – и твоя рука станет сильнее. Чем она виновата? Ведь ты уж сколько часов подряд держишь рыбу. Но ты не расстанешься с ней до конца. А пока что поешь».

Он взял кусок рыбы, положил его в рот и стал медленно жевать. Вкус был не такой уж противный.

«Жуй хорошенько, – думал он, – чтобы не потерять ни капли соков. Неплохо было бы приправить ее лимоном или хотя бы солью».

– Ну, как ты себя чувствуешь, рука? – спросил он затекшую руку, которая одеревенела почти как у покойника. – Ради тебя я съем еще кусочек.

Старик съел вторую половину куска, разрезанного надвое. Он старательно разжевал его, а потом выплюнул кожу.

– Ну как, рука, полегчало? Или ты еще ничего не почувствовала?

Он взял еще один кусок и тоже съел его. «Это здоровая, полнокровная рыба, – подумал он. – Хорошо, что мне попался тунец, а не макрель. Макрель слишком сладкая. А в этой рыбе почти нет сладости, и она сохранила всю свою питательность. Однако нечего отвлекаться посторонними мыслями, – подумал он. – Жаль, что у меня нет хоть щепотки соли. И я не знаю, провялится остаток рыбы на солнце или протухнет, поэтому давай-ка лучше я ее съем, хоть я и не голоден. Большая рыба ведет себя тихо и спокойно. Я доем тунца и тогда буду готов».

– Потерпи, рука, – сказал он. – Видишь, как я ради тебя стараюсь.

«Следовало бы мне покормить и большую рыбу, – подумал он. – Ведь она моя родня. Но я должен убить ее, а для этого мне нужны силы».

Медленно и добросовестно старик съел все клинообразные куски тунца. Обтирая руку о штаны, он выпрямился.

– Ну вот, – сказал он. – Теперь, рука, ты можешь отпустить лесу; я совладаю с ней одной правой рукой, покуда ты не перестанешь валять дурака.

Левой ногой он прижал толстую бечеву, которую раньше держала его левая рука, и откинулся назад, перенеся тяжесть рыбы на спину.

– Дай Бог, чтобы у меня прошла судорога! – сказал он. – Кто знает, что еще придет в голову этой рыбе.

«По виду она спокойна, – подумал он, – и действует обдуманно. Но что она задумала? И что собираюсь делать я? Мой план я должен тут же приспособить к ее плану, ведь она такая громадина. Если она выплывет, я смогу ее убить. А если она так и останется в глубине? Тогда и я останусь с нею».

Он потер сведенную судорогой руку о штаны и попытался разжать пальцы. Но рука не разгибалась. «Может быть, она разожмется от солнца, – подумал он. – Может быть, она разожмется, когда желудок переварит сырого тунца. Если она мне уж очень понадобится, я ее разожму, чего бы мне это ни стоило. Но сейчас я не хочу применять силу. Пускай она разожмется сама и оживет по своей воле. Как-никак ночью ей от меня досталось, когда нужно было перерезать и связать друг с другом все мои лесы».

Старик поглядел вдаль и понял, как он теперь одинок. Но он видел разноцветные солнечные лучи, преломляющиеся в темной глубине, натянутую, уходящую вниз бечеву и странное колыхание морской глади. Облака кучились, предвещая пассат, и, глядя вперед, он заметил над водой стаю диких уток, резко очерченных в небе; вот стая расплылась, потом опять обрисовалась еще четче, и старик понял, что человек в море никогда не бывает одинок.

Он подумал о том, как некоторым людям бывает страшно оставаться в открытом море в маленькой лодке, и решил, что страх их обоснован в те месяцы, когда непогода налетает внезапно. Но теперь ведь стоит пора ураганов, а пока урагана нет, это время самое лучшее в году.

Если ураган близится, в море всегда можно увидеть его признаки на небе за много дней вперед. На суше их не видят, думал старик, потому что не знают, на что смотреть. Да на суше и форма облаков совсем другая. Однако сейчас урагана ждать нечего.

Он поглядел на небо и увидел белые кучевые облака, похожие на его любимое мороженое, а над ними, в высоком сентябрьском небе, прозрачные клочья перистых облаков.

– Скоро поднимется легкий бриз, – сказал старик. – А он куда выгоднее мне, чем тебе, рыба.

Левая рука его все еще была сведена судорогой, но он уже мог потихоньку ею шевелить.

«Ненавижу, когда у меня сводит руку, – подумал он. – Собственное тело – и такой подвох! Унизительно, когда тебя на людях мучает понос или рвота от отравления рыбой. Но судорога (он мысленно называл ее calambre) особенно унижает тебя, когда ты один».

«Если бы со мной был мальчик, – подумал он, – он растер бы мне руку от локтя донизу. Но ничего, она оживет и так».

И вдруг, еще прежде, чем он заметил, как изменился уклон, под которым леса уходит в воду, его правая рука почувствовала, что тяга ослабела. Он откинулся назад, изо всех сил заколотил левой рукой по бедру и тут увидел, что леса медленно пошла кверху.

– Поднимается, – сказал он. – Ну-ка, рука, оживай! Пожалуйста!

Леса вытягивалась в длину все больше и больше, и наконец поверхность океана перед лодкой вздулась, и рыба вышла из воды. Она все выходила и выходила, и казалось, ей не будет конца, а вода потоками скатывалась с ее боков. Вся она горела на солнце, голова и спина у нее были темно-фиолетовые, а полосы на боках казались при ярком свете очень широкими и нежно-сиреневыми. Вместо носа у нее был меч, длинный, как бейсбольная клюшка, и острый на конце, как рапира. Она поднялась из воды во весь рост, а потом снова опустилась, бесшумно, как пловец, и едва ушел в глубину ее огромный хвост, похожий на лезвие серпа, как леса начала стремительно разматываться.

– Она на два фута длиннее моей лодки, – сказал старик.

Леса уходила в море быстро, но равномерно, и рыба явно не была напугана. Старик обеими руками натягивал лесу до отказа. Он знал, что, если ему не удастся замедлить ход рыбы таким же равномерным сопротивлением, она заберет все запасы его бечевы и сорвется.

«Она громадина, эта рыба, и я не дам ей почувствовать свою силу, – думал он. – Нельзя, чтобы она поняла, что может сделать со мной, если пустится наутек. На ее месте я бы сейчас поставил все на карту и шел бы вперед до тех пор, покуда что-нибудь не лопнет. Но рыбы, слава богу, не так умны, как люди, которые их убивают; хотя в них гораздо больше и ловкости, и благородства».

Старик встречал на своем веку много больших рыб. Он видел много рыб, весивших более тысячи фунтов, и сам поймал в свое время две такие рыбы, но никогда еще ему не приходилось делать это в одиночку. А теперь один, в открытом море, он был накрепко привязан к такой большой рыбе, какой он никогда не видел, о какой даже никогда не слышал, и его левая рука по-прежнему была сведена судорогой, как сжатые когти орла.

«Ну, рука у меня разойдется, – подумал он. – Конечно, разойдется, хотя бы для того, чтобы помочь правой руке. Жили-были три брата: рыба и мои две руки… Непременно разойдется. Просто стыд, что ее свело».

Рыба замедлила ход и теперь шла с прежней скоростью.

«Интересно, почему она вдруг вынырнула, – размышлял старик. – Можно подумать, что она вынырнула только для того, чтобы показать мне, какая она громадная. Ну что ж, теперь я знаю. Жаль, что я не могу показать ей, что я за человек. Положим, она бы тогда увидела мою сведенную руку. Пусть она думает обо мне лучше, чем я на самом деле, и я тогда буду и в самом деле лучше. Хотел бы я быть рыбой и чтобы у меня было все, что есть у нее, а не только воля и сообразительность».

Он покойно уселся, прислонившись к дощатой обшивке, безропотно перенося мучившую его боль, а рыба все так же упорно плыла вперед, и лодка медленно двигалась по темной воде. Восточный ветер поднял небольшую волну.

К полудню левая рука у старика совсем ожила.

– Туго тебе теперь придется, рыба, – сказал он и передвинул бечеву на спине.

Ему было хорошо, хотя боль и донимала его по-прежнему; только он не признавался себе в том, как ему больно.

– В Бога я не верую, – сказал он. – Но я прочту десять раз «Отче наш» и столько же раз «Богородицу», чтобы поймать эту рыбу. Я дам обет отправиться на богомолье, если я ее и впрямь поймаю. Даю слово.

Старик стал читать молитву. По временам он чувствовал себя таким усталым, что забывал слова, и тогда он старался читать как можно быстрее, чтобы слова выговаривались сами собой. «Богородицу» повторять легче, чем «Отче наш», – думал он.

– Богородица Дева, радуйся, благодатная Мария, Господь с тобою. Благословенна ты в женах, и благословен плод чрева твоего, яко Спаса родила еси души наших. Аминь. – Потом он добавил: – Пресвятая Богородица, помолись, чтобы рыба умерла. Хотя она и очень замечательная.

Прочтя молитву и почувствовав себя куда лучше, хотя боль нисколько не уменьшилась, а может быть, даже стала сильнее, он прислонился к обшивке носа и начал машинально упражнять пальцы левой руки. Солнце жгло, ветерок потихоньку усиливался.

– Пожалуй, стоит опять наживить маленькую удочку, – сказал старик. – Если рыба не всплывет и в эту ночь, мне нужно будет снова поесть, да и воды в бутылке осталось совсем немного. Не думаю, что здесь можно поймать что-нибудь, кроме макрели. Но если ее съесть сразу, она не так уж противна. Хорошо бы ночью ко мне в лодку попалась летучая рыба. Но у меня нет света, которым я мог бы ее заманить. Сырая летучая рыба – отличная еда, и потрошить ее не надо. А мне теперь надо беречь силы. Ведь не знал же я, Господи, что она такая большая!.. Но я ее все равно одолею, – сказал он. – При всей ее величине и при всем ее великолепии.

«Хоть это и несправедливо, – прибавил он мысленно, – но я докажу ей, на что способен человек и что он может вынести».

– Я ведь говорил мальчику, что я необыкновенный старик, – сказал он. – Теперь пришла пора это доказать.

Он доказывал это уже тысячу раз. Ну так что ж? Теперь приходится доказывать это снова. Каждый раз счет начинается сызнова; поэтому когда он что-нибудь делал, никогда не вспоминал о прошлом.

«Хотел бы я, чтобы она заснула, тогда и я смогу заснуть и увидеть во сне львов, – подумал он. – Почему львы – это самое лучшее, что у меня осталось?

Не надо думать, старик, – сказал он себе. – Отдохни тихонько, прислонясь к доскам, и ни о чем не думай. Она сейчас трудится. Ты же пока трудись как можно меньше».

Солнце клонилось к закату, а лодка все плыла и плыла, медленно и неуклонно. Восточный ветерок подгонял ее, и старик тихонько покачивался на невысоких волнах, легко и незаметно перенося боль от веревки, врезавшейся ему в спину.

Как-то раз после полудня леса снова стала подниматься. Однако рыба просто продолжала свой ход на несколько меньшей глубине. Солнце припекало старику спину, левое плечо и руку. Из этого он понял, что рыба свернула на северо-восток.

Теперь, когда он уже однажды взглянул на рыбу, он мог себе представить, как она плывет под водой, широко, словно крылья, раскинув фиолетовые грудные плавники и прорезая тьму могучим хвостом. «Интересно, много ли она видит на такой глубине? – подумал старик. – У нее огромные глаза, а лошадь, у которой глаз куда меньше, видит в темноте. Когда-то и я хорошо видел в темноте. Конечно, не в полной тьме, но зрение у меня было почти как у кошки».

Солнце и беспрестанное упражнение пальцев совершенно расправили сведенную судорогой левую руку, и старик стал постепенно перемещать на нее тяжесть рыбы, двигая мускулами спины, чтобы хоть немного ослабить боль от бечевы.

– Если ты еще не устала, – сказал он вслух, – ты и в самом деле – необыкновенная рыба.

Сам он теперь чувствовал огромную усталость, знал, что скоро наступит ночь, и поэтому старался думать о чем-нибудь постороннем. Он думал о знаменитых бейсбольных лигах, которые для него были Gran Ligas, и о том, что сегодня нью-йоркские «Янки» должны были играть с «Тиграми» из Детройта.

«Вот уже второй день, как я ничего не знаю о результатах juegos[3], – подумал он. – Но я должен верить в свои силы и быть достойным великого Ди Маджио, который все делает великолепно, что бы он ни делал, даже тогда, когда страдает от костной мозоли в пятке. Что такое костная мозоль? Un espuelo de hueso. У нас, рыбаков, их не бывает. Неужели это так же больно, как удар в пятку шпорой бойцового петуха? Я, кажется, не вытерпел бы ни такого удара, ни потери глаза или обоих глаз и не смог бы продолжать драться, как это делают бойцовые петухи. Человек – это не бог весть что рядом с замечательными зверями и птицами. Мне бы хотелось быть тем зверем, что плывет сейчас там, в морской глубине».

– Да, если только не нападут акулы, – сказал он вслух. – Если нападут акулы – помилуй, Господи, и ее, и меня!

«Неужели ты думаешь, что великий Ди Маджио держался бы за рыбу так же упорно, как ты? – спросил он себя. – Да, я уверен, что он поступил бы так же, а может быть, и лучше, потому что он моложе и сильнее меня. К тому же отец его был рыбаком… А ему очень больно от костной мозоли?»

– Не знаю, – сказал он вслух. – У меня никогда не было костной мозоли.

Когда солнце зашло, старик, чтобы подбодриться, стал вспоминать, как однажды в таверне Касабланки он состязался в силе с могучим негром из Сьенфуэгос, самым сильным человеком в порту. Они просидели целые сутки друг против друга, уперев локти в черту, прочерченную мелом на столе, не сгибая рук и крепко сцепив ладони. Каждый из них пытался пригнуть руку другого к столу. Кругом держали пари, люди входили и выходили из комнаты, тускло освещенной керосиновыми лампами, а он не сводил глаз с руки и локтя негра и с его лица. После того как прошли первые восемь часов, судьи стали меняться через каждые четыре часа, чтобы поспать. Из-под ногтей обоих противников сочилась кровь, а они все глядели друг другу в глаза и на руку и на локоть. Люди, державшие пари, входили и выходили из комнаты; они рассаживались на высокие стулья у стен и ждали, чем это кончится. Деревянные стены были выкрашены в ярко-голубой цвет, и лампы отбрасывали на них тени. Тень негра была огромной и шевелилась на стене, когда ветер раскачивал лампы.

Преимущество переходило от одного к другому всю ночь напролет; негра поили ромом и зажигали ему сигареты. Выпив рому, негр делал отчаянное усилие, и один раз ему удалось пригнуть руку старика – который тогда не был стариком, а звался Сантьяго El Campeon[4]– почти на три дюйма. Но старик снова выпрямил руку. После этого он уже больше не сомневался, что победит негра, который был хорошим парнем и большим силачом. И на рассвете, когда люди стали требовать, чтобы судья объявил ничью, а тот только пожал плечами, старик внезапно напряг свои силы и стал пригибать руку негра все ниже и ниже, покуда она не легла на стол.

Поединок начался в воскресенье утром и окончился утром в понедельник. Многие из державших пари требовали признать ничью, потому что им пора было выходить на работу в порт, где они грузили уголь для Гаванской угольной компании или мешки с сахаром. Если бы не это, все бы хотели довести состязание до конца. Но старик победил, и победил до того, как грузчикам надо было выйти на работу.

Долго еще потом его звали Чемпионом, а весной он дал негру отыграться. Однако ставки уже были не такими высокими, и он легко победил во второй раз, потому что вера в свою силу у негра из Сьенфуэгос была сломлена еще в первом матче. Потом Сантьяго участвовал еще в нескольких состязаниях, но скоро бросил это дело. Он понял, что если очень захочет, то победит любого противника, и решил, что такие поединки вредны для его правой руки, которая нужна ему для рыбной ловли. Несколько раз он пробовал посостязаться левой рукой. Но его левая рука всегда подводила его, не желала ему подчиняться, и он ей не доверял.

«Солнце ее теперь пропечет хорошенько, – подумал он. – Она не посмеет больше затекать мне назло, разве что ночью будет очень холодно. Хотел бы я знать, что мне сулит эта ночь».

Над головой у него прошел самолет, летевший в Майами, и старик видел, как тень самолета спугнула и подняла в воздух стаю летучих рыб.

– Раз здесь так много летучей рыбы, где-то поблизости должна быть и макрель, – сказал он и посильнее уперся спиной в лесу, проверяя, нельзя ли подтащить рыбу хоть чуточку ближе. Но он скоро понял, что это невозможно, потому что бечева снова задрожала, как струна, угрожая лопнуть, и по ней запрыгали водяные капли. Лодка медленно плыла вперед, и он провожал глазами самолет, пока тот не скрылся.

«Наверно, с самолета все выглядит очень странно, – подумал он. – Интересно, какой вид с такой вышины имеет море? Они оттуда могли бы прекрасно разглядеть мою рыбу, если бы не летели так высоко. Хотел бы я медленно-медленно лететь на высоте в двести саженей, чтобы сверху посмотреть на мою рыбу. Когда я плавал за черепахами, я, бывало, взбирался на верхушку мачты и даже оттуда мог разглядеть довольно много. Макрель оттуда выглядит более зеленой, и можно различить на ней фиолетовые полосы и пятна и увидеть, как плывет вся стая. Почему у всех быстроходных рыб, которые плавают в темной глубине, фиолетовые спины, а зачастую и фиолетовые полосы или пятна? Макрель только выглядит зеленой, на самом деле она золотистая. Но когда она по-настоящему голодна и охотится за пищей, на боках у нее проступают фиолетовые полосы, как у марлина. Неужели это от злости? А может быть, потому, что она движется быстрее, чем обычно?»

Незадолго до темноты, когда они проплывали мимо большого островка саргассовых водорослей, которые вздымались и раскачивались на легкой волне, словно океан обнимался с кем-то под желтым одеялом, на маленькую удочку попалась макрель. Старик увидел ее, когда она подпрыгнула в воздух, переливаясь чистым золотом в последних лучах солнца, сгибаясь от ужаса пополам и бешено хлопая по воздуху плавниками. Она подпрыгивала снова и снова, как заправский акробат, а старик перебрался на корму, присел и, придерживая большую бечеву правой рукой и локтем, вытащил макрель левой, наступая босой левой ногой на выбранную лесу. Когда макрель была у самой лодки и отчаянно билась и бросалась из стороны в сторону, старик перегнулся через корму и втащил в лодку жаркую, как золото, рыбу с фиолетовыми разводами. Пасть макрели судорожно сжималась, прикусывая крючок, а длинное плоское тело, голова и хвост колотились о дно лодки, пока старик не стукнул ее по горящей золотом голове, и она, задрожав, затихла.

Старик снял рыбу с крючка, снова наживил его сардиной и закинул леску за борт. Потом он медленно перебрался на нос. Обмыв левую руку, он вытер ее о штаны, переместил тяжелую бечеву с правого плеча на левое и вымыл правую руку, наблюдая за тем, как солнце опускается в океан и под каким уклоном тянется в воду его большая леса.

– Все идет по-прежнему, – сказал он.

Но, опустив руку в воду, он почувствовал, что движение лодки сильно замедлилось.

– Я свяжу друг с другом оба весла и прикреплю их поперек кормы, чтобы они ночью тормозили лодку, – сказал он. – У этой рыбы хватит сил на всю ночь. Ну и у меня тоже.

«Пожалуй, лучше будет, если я выпотрошу макрель попозже, – подумал он, – чтобы из нее не вытекла вся кровь. Я сделаю это немного погодя и тогда же свяжу весла, чтобы притормозить лодку. Лучше мне покуда не беспокоить рыбу, особенно во время захода солнца. Заход солнца дурно влияет на всякую рыбу».

Он обсушил руку на ветру, а затем, схватив ею бечеву, позволил рыбе подтянуть себя вплотную к дощатой обшивке, переместив таким образом упор со своего тела на лодку.

«Кое-чему я научился, – подумал он. – Пока что я с нею справляюсь. К тому же нельзя забывать, что она не ела с тех пор, как проглотила наживку, а она ведь большая и ей нужно много пищи. Я-то съел целого тунца. Завтра я поем макрели. – Старик называл макрель dorado. – Пожалуй, я съем кусочек, когда буду ее чистить. Макрель есть труднее, чем тунца. Но ничто на свете не дается легко».

– Как ты себя чувствуешь, рыба? – спросил он громко. – Я себя чувствую прекрасно. Левая рука болит меньше, и пищи хватит на целую ночь и еще на день. Ладно, тащи лодку, рыба.

Старик совсем не так уж хорошо себя чувствовал, потому что боль, которую причиняла его спине веревка, почти перестала быть болью и превратилась в глухую ломоту, а это его беспокоило. «Со мной случались вещи и похуже, – утешал он себя. – Рука у меня поранена совсем легко, а другую больше не сводит судорога. Ноги у меня в порядке. Да и в смысле пищи мне куда лучше, чем рыбе».

Было темно; в сентябре темнота всегда наступает внезапно, сразу же после захода солнца. Он лежал, прислонившись к изъеденным солью доскам, и изо всех сил старался отдохнуть. На небе показались первые звезды. Он не знал названия звезды Ригель, но, увидев ее, понял, что скоро покажутся и все остальные, и тогда эти далекие друзья будут снова с ним.

– Рыба – она тоже мне друг, – сказал он. – Я никогда не видел такой рыбы и не слышал, что такие бывают. Но я должен ее убить. Как хорошо, что нам не приходится убивать звезды!

«Представь себе: человек что ни день пытается убить луну! А луна от него убегает. Ну а если человеку пришлось бы каждый день охотиться за солнцем? Нет, что ни говори, нам еще повезло», – подумал он.

Потом ему стало жалко большую рыбу, которой нечего есть, но печаль о ней нисколько не мешала его решимости ее убить. Сколько людей он насытит! Но достойны ли люди ею питаться? Конечно, нет. Никто на свете не достоин ею питаться: поглядите только, как она себя ведет и с каким великим благородством.

«Я многого не понимаю, – подумал он. – Но как хорошо, что нам не приходится убивать солнце, луну и звезды. Достаточно того, что мы вымогаем пищу у моря и убиваем своих братьев.

Теперь мне следует подумать о тормозе из весел. У него есть и хорошие, и дурные стороны. Я могу потерять столько бечевы, что потеряю и рыбу, если она захочет вырваться, а тормоз из весел лишит лодку подвижности. Легкость лодки продлевает наши страдания – и мои, и рыбы, но в ней и залог моего спасения. Ведь эта рыба, если захочет, может плыть еще быстрее. Как бы там ни было, надо выпотрошить макрель, пока она не протухла, и поесть немножко, чтобы набраться сил.

Теперь я отдохну еще часок, а потом, если увижу, что рыба ничего не замышляет, переберусь на корму, сделаю там что нужно и приму решение насчет весел. А тем временем я присмотрюсь, как она будет себя вести. Штука с веслами – удачная выдумка, однако сейчас надо действовать наверняка. Рыба еще в полной силе, и я заметил, что крючок застрял у нее в самом углу рта, а рот она держит плотно закрытым. Мучения, которые причиняет ей крючок, не так уж велики, ее гораздо больше мучит голод и ощущение опасности, которой она не понимает. Отдохни же, старик. Пусть трудится рыба, пока не настанет твой черед».

Он отдыхал, как ему казалось, не меньше двух часов. Луна выходила теперь поздно, и он не мог определить время. Правда, отдыхал он только так, относительно. Он по-прежнему ощущал спиной тяжесть рыбы, но, опершись левой рукой о планшир носа, старался переместить все больший и больший вес на самую лодку.

«Как все было бы просто, если бы я мог привязать бечеву к лодке! – подумал он. – Но стоит ей рвануться хотя бы легонько, и бечева лопнет. Я должен беспрерывно ослаблять тягу своим телом и быть готов в любую минуту опустить бечеву обеими руками».

– Но ты ведь еще не спал, старик, – сказал он вслух. – Прошло полдня и ночь, а потом еще день, а ты все не спишь и не спишь. Придумай, как бы тебе поспать хоть немножко, пока она спокойна и не балует. Если ты не будешь спать, в голове у тебя помутится.

«Сейчас голова у меня ясная, – подумал он. – Даже слишком. Такая же ясная, как сестры мои, звезды. Но все равно мне надо поспать. И звезды спят, и луна спит, и солнце спит, и даже океан иногда спит в те дни, когда нет течения и стоит полная тишь.

Не забудь поспать, – напомнил он себе. – Заставь себя поспать; придумай какой-нибудь простой и верный способ, как оставить бечеву. Теперь ступай на корму и выпотроши макрель. А тормоз из весел – вещь опасная, если ты заснешь.

Но я могу обойтись и без сна, – сказал он себе. – Да, можешь, но и это слишком опасно».

Он стал на четвереньках перебираться на корму, стараясь не потревожить рыбу. «Она, может быть, тоже дремлет, – подумал он. – Но я не хочу, чтобы она отдыхала. Она должна тащить лодку, покуда не умрет».

Добравшись до кормы, он повернулся и переместил всю тяжесть рыбы на левую руку, а правой вытащил из футляра нож. Звезды светили ярко, и макрель хорошо было видно. Воткнув нож ей в голову, старик вытащил ее из-под настила кормы. Он придерживал рыбу ногой и быстро вспорол ей живот от хвоста до кончика нижней челюсти. Потом положил нож, правой рукой выпотрошил макрель и вырвал жабры. Желудок был тяжелый и скользкий; разрезав его, он нашел там две летучие рыбы. Они были свежие и твердые, и он положил их рядышком на дно лодки, а внутренности выбросил за борт. Погрузившись в воду, они оставили за собой светящийся след. В бледном сиянии звезд макрель казалась грязно-белой. Старик ободрал с одного бока кожу, придерживая голову рыбы ногой. Потом он перевернул макрель, снял кожу с другого бока и срезал мясо от головы до хвоста.

Выкинув скелет макрели за борт, он поглядел, не видно ли на воде кругов, но там был только светящийся след медленно уходящего вглубь остова рыбы. Тогда он повернулся, положил двух летучих рыб между кусками макрельего филе и, спрятав нож в футляр, снова осторожно перебрался на нос. Спину его пригибала тяжесть лесы, рыбу он нес в правой руке.

Вернувшись на нос, он разложил рыбное филе на досках и рядом с ним положил летучих рыб. После этого он передвинул лесу на еще не наболевшую часть спины и снова переместил тяжесть на левую руку, опиравшуюся о планшир. Перегнувшись через борт, он обмыл летучую рыбу в море, замечая попутно, как быстро движется вода у него под рукой. Рука его светилась оттого, что он сдирал ею с макрели кожу, и он смотрел, как ее обтекает вода. Теперь она текла медленнее, и, потерев ребро руки о край лодки, он увидел, как неторопливо уплывают к корме частицы фосфора.

– Она либо устала, либо отдыхает, – сказал старик. – Надо поскорее покончить с едой и немножко поспать.

Он съел половину одного из филе и одну летучую рыбу, которую предварительно выпотрошил при свете звезд, чувствуя, как ночь становится все холоднее.

– Что может быть вкуснее макрели, если есть ее в вареном виде! – сказал он. – Но до чего же она противна сырая! Никогда больше не выйду в море без соли и без лимона.

«Будь у меня голова на плечах, – думал он, – я бы целый день поливал водой нос лодки и давал ей высохнуть – к вечеру у меня была бы соль. Да, но ведь я поймал макрель перед самым заходом солнца. И все-таки я многого не предусмотрел. Однако я сжевал весь кусок, и меня не тошнит».

Небо на востоке затуманивалось облаками, и знакомые звезды гасли одна за другой. Казалось, что он вступает в огромное ущелье из облаков. Ветер стих.

– Через три или четыре дня наступит непогода, – сказал он. – Но еще не сегодня и не завтра. Поспи, старик, покуда рыба ведет себя смирно.

Он схватил лесу правой рукой и припал к руке бедром, налегая всем телом на борт лодки. Потом сдвинул бечеву на спине чуть пониже и ухватился за нее левой рукой.

«Правая рука будет держать лесу, пока не разожмется. А если во сне она разожмется, меня разбудит левая рука, почувствовав, как леса убегает в море. Конечно, правой руке будет нелегко. Но она привыкла терпеть лишения. Если я посплю хотя бы минут двадцать или полчаса, и то хорошо».

Он привалился к борту, перенес тяжесть рыбы на правую руку и заснул.

Во сне он не видел львов, но зато ему приснилась огромная стая морских свиней, растянувшаяся на восемь или на десять миль, а так как у них была брачная пора, они высоко подпрыгивали в воздух и ныряли обратно в ту же водяную яму, из которой появлялись.

Потом ему снилось, что он лежит на своей кровати в деревне и в хижину задувает северный ветер, отчего ему очень холодно, а правая рука его затекла, потому что он положил ее под голову вместо подушки.

И уже только потом ему приснилась длинная желтая отмель, и он увидел, как в сумерках на нее вышел первый лев, а за ним идут и другие; он оперся подбородком о борт корабля, стоящего на якоре, его обвевает вечерним ветром с суши, он ждет, не покажутся ли новые львы, и совершенно счастлив.

Луна уже давно взошла, но он все спал и спал, а рыба мерно влекла лодку в ущелье из облаков.

Он проснулся от рывка; кулак правой руки ударил его в лицо, а леса, обжигая ладонь, стремительно уходила в воду. Левой руки он не чувствовал, поэтому он попытался затормозить бечеву правой рукой, но бечева продолжала бешено уноситься в море. В конце концов и левая рука нащупала бечеву, он оперся о нее спиной, и теперь леса жгла его спину и левую руку, на которую перешла вся тяжесть рыбы. Он оглянулся на запасные мотки лесы и увидел, что они быстро разматываются. В это мгновение рыба вынырнула, взорвав океанскую гладь, и тяжело упала обратно в море. Потом она прыгнула опять и опять, а лодка неслась вперед, хотя леса и продолжала мчаться за борт, и старик натягивал ее до отказа, на миг отпускал, а потом снова натягивал изо всех сил, рискуя, что она оборвется. Его самого притянуло вплотную к носу, лицо его было прижато к куску макрельего мяса, но он не мог пошевелиться.

«Вот этого-то мы и ждали, – подумал он. – Теперь держись… Я ей отплачу за лесу! Я ей отплачу!»

Он не мог видеть прыжков рыбы, он только слышал, как с шумом разверзается океан, и тяжелый всплеск, когда рыба вновь падала в воду. Убегающая за борт бечева жестоко резала руки, но он заранее знал, что так случится, и старался подставить мозолистую часть руки, чтобы леса не поранила ладонь или пальцы.

«Будь со мной мальчик, – подумал старик, – он смочил бы лесу водой. Да, если бы мальчик был здесь! Если бы он был здесь!»

Леса все неслась, неслась и неслась, но теперь она шла уже труднее, и он заставлял рыбу отвоевывать каждый ее дюйм. Ему удалось поднять голову и отодвинуть лицо от макрельего мяса, которое его скула превратила в лепешку. Сперва он встал на колени, а потом медленно поднялся на ноги. Он все еще отпускал лесу, но все скупее и скупее. Переступив ближе к тому месту, где он в темноте мог нащупать ногой мотки бечевы, он убедился, что запас у него еще большой. А в воде ее столько, что рыбе не так-то легко будет с ней справиться.

«Ну вот, – подумал он. – Теперь она прыгнула уже больше десяти раз и наполнила свои пузыри воздухом; теперь она уже не сможет уйти в глубину, откуда ее не достать, и умереть там. Она скоро начнет делать круги, и тогда мне придется поработать. Интересно, что ее вывело из себя? Голод довел ее до отчаяния или что-нибудь испугало во тьме? Может, она вдруг почувствовала страх. Но ведь это была спокойная и сильная рыба. Она казалась мне такой смелой и такой уверенной в себе. Странно!»

– Лучше, старик, сам забудь о страхе и побольше верь в свои силы, – сказал он. – Хоть ты ее и держишь, ты не можешь вытянуть ни дюйма лесы. Но скоро она начнет делать круги.

Старик теперь удерживал лесу левой рукой и плечами; нагнувшись, он правой рукой зачерпнул воды, чтобы смыть с лица раздавленное мясо макрели. Он боялся, что его стошнит и он ослабеет. Вымыв лицо, старик опустил за борт правую руку и подержал ее в соленой воде, глядя на светлеющее небо. «Сейчас она плывет почти прямо на восток, – подумал он. – Это значит, что она устала и идет по течению. Скоро ей придется пойти кругами. Тогда-то и начнется настоящая работа».

Подержав некоторое время руку в соленой воде, он вынул и оглядел ее.

– Не так страшно, – сказал он. – А боль мужчине нипочем.

Старик осторожно взял бечеву, стараясь, чтобы она не попала ни в один из свежих порезов, и переместил вес тела таким образом, чтобы и левую руку тоже опустить в воду через другой борт лодки.

– Для такого ничтожества, как ты, ты вела себя неплохо, – сказал он левой руке. – Но была минута, когда ты меня чуть не подвела.

«Почему я не родился с двумя хорошими руками? – думал он. – Может, это я виноват, что вовремя не научил свою левую руку работать как следует. Но, видит Бог, она и сама могла научиться! Честно говоря, она не так уж меня подвела нынче ночью; и судорогой ее свело всего один раз. Но если это повторится, тогда уж лучше пусть ее совсем отрежет бечевой!»

Подумав это, старик сразу понял, что в голове у него помутилось. Надо бы пожевать еще кусочек макрели. «Не могу, – сказал он себе. – Пусть лучше у меня будет голова не в порядке, чем слабость от тошноты. А я знаю, что не смогу проглотить мясо после того, как на нем лежало мое лицо. Я сохраню мясо на крайний случай, пока оно не испортится. Все равно сейчас уже поздно подкрепляться. Глупый старик! – выругал он себя. – Ты ведь можешь съесть вторую летучую рыбу».

Вот она лежит, выпотрошенная, чистенькая, – и, взяв ее левой рукой, он съел летучую рыбу, старательно разжевывая кости, съел всю целиком, без остатка.

«Она сытнее любой другой рыбы, – подумал он. – Во всяком случае, в ней есть то, что мне нужно… Ну вот, теперь я сделал все, что мог. Пусть только она начнет кружить – мы с ней сразимся».

Солнце вставало уже в третий раз с тех пор, как он вышел в море, и тут-то рыба начала делать круги.

Он еще не мог определить по уклону, под которым леса уходила в море, начала ли рыба делать круги. Для этого еще было рано. Он только почувствовал, что тяга чуточку ослабела, и стал потихоньку выбирать лесу правой рукой. Леса натянулась до отказа, как и прежде, но в тот самый миг, когда она, казалось, вот-вот лопнет, она вдруг пошла свободно. Тогда старик, нагнувшись, высвободил плечи из давившей на них бечевы и начал выбирать лесу неторопливо и равномерно.

Он работал, взмахивая обеими руками поочередно. Его старые ноги и плечи помогали движению рук.

– Она делает очень большой круг, – сказал он, – но она его все-таки делает.

Внезапно движение лесы затормозилось, но он продолжал тянуть ее, покуда по ней не запрыгали блестящие на солнце водяные капли. Потом лесу потянуло прочь, и, став на колени, старик стал нехотя отпускать ее понемножку назад, в темную воду.

– Теперь рыба делает самую дальнюю часть своего круга, – сказал он.

«Надо держать ее как можно крепче. Натянутая бечева будет всякий раз укорачивать круг. Может быть, через час я ее увижу. Сперва я должен убедить ее в моей силе, а потом я ее одолею».

Однако прошло два часа, а рыба все еще продолжала медленно кружить вокруг лодки. Со старика градом катился пот, и устал он сверх всякой меры. Правда, круги, которые делала рыба, стали гораздо короче, и по тому, как уходила в воду леса, было видно, что рыба постепенно поднимается на поверхность.

Вот уже целый час, как у старика перед глазами прыгали черные пятна, соленый пот заливал и жег глаза, жег рану над глазом и другую рану – на лбу. Черные пятна его не пугали. В них не было ничего удивительного, если подумать, с каким напряжением он тянул лесу. Но два раза он почувствовал слабость, и это встревожило его не на шутку.

«Неужели я оплошаю и умру из-за какой-то рыбы? – спрашивал он себя. – И главное – теперь, когда все идет так хорошо. Господи, помоги мне выдержать! Я прочту сто раз «Отче наш» и сто раз «Богородицу». Только не сейчас. Сейчас не могу».

«Считай, что я их прочел, – подумал он. – Я прочту их после».

В этот миг он почувствовал удары по бечеве, которую держал обеими руками, и рывок. Рывок был резкий и очень сильный.

«Она бьет своим мечом по проволоке, которой привязан крючок, – подумал старик. – Ну конечно. Так ей и полагалось поступить. Однако это может заставить ее выпрыгнуть, а я предпочел бы, чтобы сейчас она продолжала делать круги. Прыжки были ей нужны, чтобы набрать воздуху, но теперь каждый новый прыжок расширит рану, в которой торчит крючок, и рыба может сорваться».

– Не прыгай, рыба, – просил он. – Пожалуйста, не прыгай!

Рыба снова и снова ударяла по проволоке, и всякий раз, покачав головой, старик понемногу отпускал лесу.

«Я не должен причинять ей лишнюю боль, – думал он. – Моя боль – она при мне. С ней я могу совладать. Но рыба может обезуметь от боли».

Через некоторое время рыба перестала биться о проволоку и начала снова медленно делать круги. Старик равномерно выбирал лесу. Но ему опять стало дурно. Он зачерпнул левой рукой морской воды и вылил ее себе на голову. Потом он вылил себе на голову еще немного воды и растер затылок.

– Зато у меня нет больше судороги, – сказал он. – Рыба скоро выплывет, а я еще подержусь. Ты должен держаться, старик. И не смей даже думать, что ты можешь не выдержать.

Он опустился на колени и на время снова закинул лесу себе за спину. «Покуда она кружит, я передохну, а потом встану и, когда она подойдет поближе, снова начну выбирать лесу».

Ему очень хотелось подольше отдохнуть на носу лодки и позволить рыбе сделать лишний круг, не выбирая лесы. Но когда тяга показала, что рыба повернула и возвращается к лодке, старик встал и начал тянуть бечеву, взмахивая поочередно руками и поворачивая из стороны в сторону туловище, для того чтобы выбрать как можно больше лесы.

«Я устал так, как не уставал ни разу в жизни, – подумал старик, – а между тем ветер усиливается. Правда, ветер будет кстати, когда я повезу ее домой. Мне он очень пригодится, этот ветер».

– Я отдохну, когда она пойдет в новый круг, – сказал он. – Тем более что сейчас я себя чувствую гораздо лучше. Еще каких-нибудь два-три круга, и рыба будет моя.

Его соломенная шляпа была сдвинута на самый затылок, и, когда рыба повернула и снова стала тянуть, он в изнеможении повалился на нос.

«Поработай теперь ты, рыба, – подумал он. – Я снова возьмусь за тебя, как только ты повернешь назад».

По морю пошла крупная волна. Но воду гнал добрый ветер, спутник ясной погоды, который был ему нужен, чтобы добраться до дому.

– Буду править на юг и на запад, – сказал он. – И все. Разве можно заблудиться в море? К тому же остров у нас длинный.

Рыбу он увидел во время ее третьего круга.

Сначала он увидел темную тень, которая так долго проходила у него под лодкой, что он просто глазам не поверил.

– Нет, – сказал он. – Не может быть, чтобы она была такая большая.

Но рыба была такая большая, и к концу третьего круга она всплыла на поверхность всего в тридцати ярдах от лодки, и старик увидел, как поднялся над морем ее хвост. Он был больше самого большого серпа и над темно-синей водой казался бледно-сиреневым. Рыба нырнула снова, но уже неглубоко, и старик мог разглядеть ее громадное туловище, опоясанное фиолетовыми полосами. Ее спинной плавник был опущен, а огромные грудные плавники раскинуты в сторону.

Пока она делала свой круг, старик разглядел глаз рыбы и плывших подле нее двух серых рыб-прилипал. Время от времени прилипалы присасывались к рыбе, а потом стремглав бросались прочь. Порою же они весело плыли в тени, которую отбрасывала большая рыба. Каждая из прилипал была длиной более трех футов, и когда они плыли быстро, они извивались всем телом, как угри.

По лицу старика катился пот, но теперь уже не только от солнца. Во время каждого нового круга, который так спокойно и, казалось, безмятежно проплывала рыба, старик выбирал все больше лесы и теперь был уверен, что через два круга ему удастся всадить в рыбу гарпун.

«Но я должен подтянуть ее ближе, гораздо ближе, – подумал он. – И не надо целиться в голову. Надо бить в сердце».

«Будь спокойным и сильным, старик», – сказал он себе.

Во время следующего круга спина рыбы показалась над водой, но плыла она все еще слишком далеко от лодки. Рыба сделала еще один круг, но была по-прежнему слишком далеко от лодки, хотя и возвышалась над водой куда больше. Старик знал, что, выбери он еще немного лесы, он мог бы подтащить рыбу к самому борту.

Он уже давно приготовил гарпун; связка тонкого троса лежала в круглой корзине, а конец он привязал к битенгу на носу.

Рыба приближалась, делая свой круг, такая спокойная и красивая, чуть шевеля огромным хвостом. Старик тянул лесу что было силы, стараясь подтащить рыбу как можно ближе к лодке. На секунду рыба слегка завалилась на бок. Потом она выпрямилась и начала новый круг.

– Я сдвинул ее с места, – сказал старик. – Я все-таки заставил ее перевернуться.

У него снова закружилась голова, но он тянул лесу с большой рыбой изо всех сил. «Ведь мне все-таки удалось перевернуть ее на бок, – думал он. – Может быть, на этот раз я сумею перевернуть ее на спину. Тяните! – приказывал он своим рукам. – Держите меня, ноги! Послужи мне еще, голова! Послужи мне. Ты ведь никогда меня не подводила. На этот раз я переверну ее на спину».

Еще задолго до того, как рыба приблизилась к лодке, он напряг все свои силы и стал тянуть изо всей мочи. Но рыба лишь слегка повернулась на бок, потом снова выпрямилась и уплыла вдаль.

– Послушай, рыба! – сказал ей старик. – Ведь тебе все равно умирать. Зачем же тебе надо, чтобы и я тоже умер?

«Этак мне ничего не добиться», – подумал старик. Во рту у него так пересохло, что он больше не мог говорить, и не было сил дотянуться до бутылки с водой. «На этот раз я должен подтащить ее к лодке, – подумал он. – Надолго меня не хватит». «Нет, хватит, – возразил он себе. – Тебя, старик, хватит навеки».

Во время следующего круга старик чуть было ее не достал, но рыба снова выпрямилась и медленно поплыла прочь.

«Ты губишь меня, рыба, – думал старик. – Это, конечно, твое право. Ни разу в жизни я не видел существа более громадного, прекрасного, спокойного и благородного, чем ты. Ну что же, убей меня. Мне уже все равно, кто кого убьет».

«Опять у тебя путается в голове, старик! А голова у тебя должна быть ясная. Приведи свои мысли в порядок и постарайся переносить страдания, как человек… Или как рыба», – мысленно добавил он.

– А ну-ка, голова, работай, – сказал он так тихо, что едва услышал свой голос. – Работай, говорят тебе.

Еще два круга все оставалось по-прежнему.

«Что делать? – думал старик. Всякий раз, когда рыба уходила, ему казалось, что он теряет сознание. – Что делать? Попробую еще раз».

Он сделал еще одну попытку и почувствовал, что теряет сознание, но он все-таки перевернул рыбу на спину. Потом рыба перевернулась обратно и снова медленно уплыла прочь, помахивая в воздухе своим громадным хвостом.

«Попробую еще раз», – пообещал старик, хотя руки у него совсем ослабли и перед глазами стоял туман.

Он попробовал снова, и рыба снова ушла. «Ах так? – подумал он и сразу же почувствовал, как жизнь в нем замирает. – Я попробую еще раз».

Он собрал всю свою боль, и весь остаток своих сил, и всю свою давно утраченную гордость и кинул их на поединок с муками, которые терпела рыба, и тогда она перевернулась на бок и тихонько поплыла на боку, едва-едва не доставая мечом до обшивки лодки; она чуть было не проплыла мимо, длинная, широкая, серебряная, перевитая фиолетовыми полосами, и казалось, что ей не будет конца.

Старик бросил лесу, наступил на нее ногой, поднял гарпун так высоко, как только мог, и изо всей силы, которая у него была и которую он сумел в эту минуту собрать, вонзил гарпун рыбе в бок, как раз позади ее громадного грудного плавника, высоко вздымавшегося над морем до уровня человеческой груди. Он почувствовал, как входит железо в мякоть, и, упершись в гарпун, всаживал его все глубже и глубже, помогая себе всей тяжестью своего тела.

И тогда рыба ожила, хоть и несла уже в себе смерть, – она высоко поднялась над водой, словно хвастая своей огромной длиной и шириной, всей своей красой и мощью. Казалось, что она висит в воздухе над стариком и лодкой. Потом она грохнулась в море, залив потоками воды и старика, и всю его лодку.

Старика одолели слабость и дурнота; он почти ничего не видел. Но, отпустив бечеву гарпуна, он стал медленно перебирать ее в изрезанных руках, а когда зрение вернулось, он увидел, что рыба лежит на спине, серебряным брюхом кверху. Рукоятка гарпуна торчала наискось из ее спины, а море вокруг было окрашено кровью ее сердца. Сначала пятно было темное, словно голубую воду на целую милю вглубь заполнила стая рыб. Потом пятно расплылось и стало похоже на облако. Серебристая рыба тихо покачивалась на волнах.

Старик не сводил с нее глаз, пока зрение у него опять не затуманилось. Тогда он дважды обмотал веревку гарпуна о битенг и опустил голову на руки.

«Что же это с моей головой? – сказал он, прижавшись лицом к обшивке носа. – Я старый человек, и я очень устал. Но я все-таки убил эту рыбу, которая мне дороже брата, и теперь мне осталось сделать черную работу.

Теперь я должен приготовить веревку и связать ее в петли, чтобы принайтовить рыбу к лодке. Даже если бы нас было двое и мы затопили бы лодку, чтобы погрузить в нее рыбу, а потом вычерпали воду, – все равно лодка не выдержала бы такой тяжести. Я должен подготовить все, что нужно, а потом подтянуть рыбу к борту, привязать ее накрепко к лодке, поставить парус и отправиться восвояси».

Он стал подтягивать рыбу к борту, чтобы, пропустив веревку через жабры и через пасть, привязать ее голову к носу.

«Мне хочется посмотреть на нее, – подумал он, – потрогать ее, почувствовать, что же это за рыба? Ведь она – мое богатство. Но я не поэтому хочу ее потрогать. Мне кажется, что я уже дотронулся до ее сердца, – думал он, – тогда, когда я вонзил в нее гарпун до самого конца. Ладно, подтяни ее поближе, привяжи, надень петлю ей на хвост, а другую перекинь вокруг туловища, чтобы получше приладить ее к лодке».

– Ну, старик, за работу, – сказал он себе и отпил маленький глоток воды. – Теперь, когда битва окончена, осталась еще уйма черной работы.

Старик посмотрел на небо, потом на рыбу. Он глядел на солнце очень внимательно. «Сейчас едва перевалило за полдень. А пассат крепчает. Лесы чинить теперь бесполезно. Мы с мальчиком срастим их дома».

– Подойди-ка сюда, рыба!

Но рыба его не послушалась. Она безмятежно покачивалась на волнах, и старику пришлось самому подвести к ней лодку.

Когда он подошел к ней вплотную и голова рыбы пришлась вровень с носом лодки, старик снова поразился ее величиной. Но он отвязал гарпунную веревку от битенга, пропустил ее через жабры рыбы, вывел конец через пасть, обкрутил его вокруг меча, потом снова пропустил веревку через жабры, опять накрутил на меч и, связав двойным узлом, привязал к битенгу. Перерезав веревку, он перешел на корму, чтобы петлей закрепить хвост. Цвет рыбы из фиолетово-серебристого превратился в чистое серебро, а полосы стали такими же бледно-сиреневыми, как хвост. Полосы эти были шире растопыренной мужской руки, а глаз рыбы был таким же отрешенным, как зеркало перископа или как лики святых во время крестного хода.

– Я не мог ее убить по-другому, – сказал старик.

Выпив воды, он почувствовал себя куда лучше. Теперь он знал, что не потеряет сознания, и в голове у него прояснилось. «Она весит не меньше полутонны, – подумал он. – А может быть, и значительно больше». Сколько же он получит, если мяса выйдет две трети этого веса по тридцати центов за фунт?

– Без карандаша не сочтешь, – сказал старик. – Для этого нужна ясная голова. Но я думаю, что великий Ди Маджио мог бы сегодня мною гордиться. Правда, у меня не было костной мозоли. Но руки и спина у меня здорово болели. Интересно, что такое костная мозоль? Может, и у нас она есть, да только мы этого не подозреваем?

Старик привязал рыбу к носу, к корме и к сиденью. Она была такая громадная, что ему показалось, будто он прицепил лодку к борту большого корабля. Отрезав кусок бечевы, он подвязал нижнюю челюсть рыбы к ее мечу, чтобы рот не открывался и было легче плыть. Потом он поставил мачту, приспособил палку вместо гафеля, натянул шкот. Залатанный парус надулся, лодка двинулась вперед, и старик, полулежа на корме, поплыл на юго-запад.

Старику не нужен был компас, чтобы определить, где юго-запад. Ему достаточно было чувствовать, куда дует пассат и как надувается парус. «Пожалуй, стоило бы забросить удочку – не поймаю ли я на блесну какую-нибудь рыбешку, а то ведь мне нечего есть». Но он не нашел блесны, а сардины протухли. Тогда он подцепил багром пук желтых водорослей, мимо которого они проплывали, и потряс его; оттуда высыпались в лодку маленькие креветки. Их было больше дюжины, и они прыгали и перебирали ножками, словно земляные блохи. Старик двумя пальцами оторвал им головки и съел целиком, разжевывая скорлупу и хвост. Креветки были крошечные, но старик знал, что они очень питательные и к тому же очень вкусные.

В бутылке еще оставалось немного воды, и, поев креветок, старик отпил от нее четвертую часть.

Лодка шла хорошо, несмотря на сопротивление, которое ей приходилось преодолевать, и старик правил, придерживая румпель локтем. Ему все время была видна рыба, а стоило ему взглянуть на свои руки или дотронуться до лодки спиной – и он чувствовал, что все это не было сном и случилось с ним на самом деле. Одно время, уже к самому концу, когда ему стало дурно, старику вдруг показалось, что все это только сон. Да и потом, когда он увидел, как рыба вышла из воды и, прежде чем упасть в нее снова, неподвижно повисла в небе, ему почудилась во всем этом какая-то удивительная странность, и он не поверил своим глазам. Правда, тогда он и видел-то совсем плохо, а теперь глаза у него опять были в порядке.

Теперь он знал, что рыба существует на самом деле и что боль в руках и в спине – это тоже не сон. «Руки заживают быстро, – подумал он. – Я пустил достаточно крови, чтобы не загрязнить раны, а соленая вода их залечит. Темная вода залива – лучший в мире целитель. Только бы не путались мысли! Руки свое дело сделали, и лодка идет хорошо. Рот у рыбы закрыт, хвост она держит прямо, мы плывем с ней рядом, как братья». В голове у него снова немножко помутилось, и он подумал: «А кто же кого везет домой – я ее или она меня? Если бы я тащил ее на буксире, все было бы ясно. Или если бы она лежала в лодке, потеряв все свое достоинство, все тоже было бы ясно. Но ведь мы плывем рядом, накрепко связанные друг с другом. Ну и пожалуйста, пусть она меня везет, если ей так нравится. Я ведь взял над нею верх только хитростью; она не замышляла против меня никакого зла».

Они плыли и плыли, и старик полоскал руки в соленой воде и старался, чтобы мысли у него не путались. Кучевые облака шли высоко, над ними плыли перистые; старик знал, что ветер будет дуть всю ночь. Он то и дело поглядывал на рыбу, чтобы проверить, в самом ли деле она ему не приснилась. Прошел целый час, прежде чем его настигла первая акула.

Акула догнала его не случайно. Она выплыла из самой глубины океана, когда темное облако рыбьей крови сгустилось, а потом разошлось по воде глубиной в целую милю. Она всплыла быстро, без всякой опаски, разрезала голубую гладь моря и вышла на солнце. Потом она снова ушла в воду, снова почуяла запах крови и поплыла по следу, который оставляли за собой лодка и рыба.

Порою она теряла след. Но она либо попадала на него снова, либо чуяла едва слышный его запах и преследовала его неотступно. Это была очень большая акула породы мако, созданная для того, чтобы плавать так же быстро, как плавает самая быстрая рыба в море, и все в ней было красиво, кроме пасти. Спина у нее была такая же голубая, как у меч-рыбы, брюхо серебряное, а кожа гладкая и красивая, и вся она была похожа на меч-рыбу, если не считать огромных челюстей, которые сейчас были плотно сжаты. Она быстро плыла у самой поверхности моря, легко прорезая воду своим высоким спинным плавником. За плотно сжатыми двойными губами ее пасти в восемь рядов шли косо посаженные зубы. Они были не похожи на обычные пирамидальные зубы большинства акул, а напоминали человеческие пальцы, скрюченные, как звериные когти. Длиной они не уступали пальцам старика, а по бокам были остры, как лезвия бритвы. Акула была создана, чтобы питаться всеми морскими рыбами, даже такими подвижными, сильными и хорошо вооруженными, что никакой другой враг им не был страшен. Сейчас она спешила, чуя, что добыча уже близко, и ее синий спинной плавник так и резал воду.

Когда старик ее увидел, он понял, что эта акула ничего не боится и поступит так, как ей заблагорассудится. Он приготовил гарпун и закрепил конец его веревки, поджидая, чтобы акула подошла ближе. Веревка была коротка, потому что он отрезал от нее кусок, когда привязывал свою рыбу.

В голове у старика теперь совсем прояснилось, и он был полон решимости, хотя и не тешил себя надеждой.

«Дело шло уж больно хорошо, так не могло продолжаться», – думал он.

Наблюдая за тем, как подходит акула, старик кинул взгляд на большую рыбу. «Лучше бы, пожалуй, все это оказалось сном. Я не могу помешать ей напасть на меня, но, может быть, я смогу ее убить? Dentuso[5], – подумал он. – Чума на твою мать!»

Акула подплыла к самой корме, и, когда она кинулась на рыбу, старик увидел ее разинутую пасть и необыкновенные глаза и услышал, как щелкнули челюсти, вонзившись в рыбу чуть повыше хвоста. Голова акулы возвышалась над водой, вслед за головой показалась и спина, и старик, слыша, как акульи челюсти с шумом раздирают кожу и мясо большой рыбы, всадил свой гарпун ей в голову в том месте, где линия, соединяющая ее глаза, перекрещивается с линией, уходящей вверх от ее носа. На самом деле таких линий не было. Была только тяжелая, заостренная голубая голова, большие глаза и лязгающая, выпяченная, всеядная челюсть. Но в этом месте у акулы находится мозг, и старик ударил в него своим гарпуном. Он изо всех сил ударил в него гарпуном, зажатым в иссеченных до крови руках. Он ударил в него, ни на что не надеясь, но с решимостью и яростной злобой.

Акула перевернулась, и старик увидел ее потухший глаз, а потом она перевернулась снова, дважды обмотав вокруг себя веревку. Старик понял, что акула мертва, но сама она не хотела с этим мириться. Лежа на спине, она била хвостом и лязгала челюстями, вспенивая воду, как гоночная лодка. Море там, где она взбивала его хвостом, было совсем белое. Туловище акулы поднялось на три четверти над водой, веревка натянулась, задрожала и наконец лопнула. Акула полежала немножко на поверхности, и старик все глядел на нее. Потом очень медленно она погрузилась в воду.

– Она унесла с собой около сорока фунтов рыбы, – вслух сказал старик.

«Она утащила на дно и мой гарпун, и весь остаток веревки, – прибавил он мысленно, – а из рыбы снова течет кровь, и вслед за этой акулой придут другие».

Ему больше не хотелось смотреть на рыбу теперь, когда ее так изуродовали. Когда акула кинулась на рыбу, ему показалось, что она кинулась на него самого.

«Но я все-таки убил акулу, которая напала на мою рыбу, – подумал он. – И это была самая большая dentuso, какую я когда-либо видел. А мне, ей-богу, пришлось повстречать на своем веку немало больших акул.

Дела мои шли слишком хорошо. Дольше так не могло продолжаться. Хотел бы я, чтобы все это было сном: я не поймал никакой рыбы, а сплю себе один на кровати, застеленной газетами».

– Но человек не для того создан, чтобы терпеть поражения, – сказал он. – Человека можно уничтожить, но его нельзя победить.

«Жаль все-таки, что я убил рыбу, – подумал он. – Мне придется очень тяжко, а я лишился даже гарпуна. Dentuso – животное ловкое и жестокое, умное и сильное. Но я оказался умнее его. А может быть, и не умнее. Может быть, я был просто лучше вооружен».

– Не нужно думать, старик, – сказал он вслух. – Плыви по ветру и встречай беду, когда она придет.

«Нет, я должен думать, – мысленно возразил он себе. – Ведь это все, что мне осталось. Это и бейсбол. Интересно, понравилось бы великому Ди Маджио, как я ударил акулу прямо в мозг? В общем, ничего в этом не было особенного – любой мог сделать не хуже. Но как ты думаешь, старик: твои руки мешали тебе больше, чем костная мозоль? Почем я знаю! У меня никогда ничего не случалось с пятками, только один раз меня ужалил в пятку электрический скат, когда я наступил на него во время купания; у меня тогда парализовало ногу до колена, и боль была нестерпимая».

– Подумай лучше о чем-нибудь веселом, старик, – сказал он вслух. – С каждой минутой ты теперь все ближе и ближе к дому. Да и плыть тебе стало легче с тех пор, как ты потерял сорок фунтов рыбы.

Он отлично знал, что его ожидает, когда он войдет в самую середину течения. Но делать теперь уже было нечего.

– Неправда, у тебя есть выход, – сказал он. – Ты можешь привязать свой нож к рукоятке одного из весел.

Он так и сделал, держа румпель под мышкой и наступив на веревку от паруса ногой.

– Ну вот, – сказал он. – Я хоть и старик, но по крайней мере я не безоружен.

Дул свежий ветер, и лодка быстро шла вперед. Старик смотрел только на переднюю часть рыбы, и к нему вернулась частица надежды.

«Глупо терять надежду, – думал он. – К тому же, кажется, это грех. Не стоит думать о том, что грех, а что не грех. На свете есть о чем подумать и без этого. Сказать правду, я в грехах мало что понимаю.

Не понимаю и, наверно, в них не верю. Может быть, грешно было убивать рыбу. Думаю, что грешно, хоть я и убил ее для того, чтобы не умереть с голоду и накормить еще уйму людей. В таком случае все, что ты делаешь, грешно. Нечего раздумывать над тем, что грешно, а что не грешно. Сейчас уже об этом поздно думать, да к тому же пусть грехами занимаются те, кому за это платят. Пусть они раздумывают о том, что такое грех. Ты родился, чтобы стать рыбаком, как рыба родилась, чтобы быть рыбой. Святой Петр тоже был рыбаком, так же как и отец великого Ди Маджио».

Но он любил поразмыслить обо всем, что его окружало, и, так как ему нечего было читать и у него не было радио, он о многом думал, в том числе и о грехе. «Ты убил рыбу не только для того, чтобы продать ее другим и поддержать свою жизнь, – думал он. – Ты убил ее из гордости и потому, что ты – рыбак. Ты любил эту рыбу, пока она жила, и сейчас любишь. Если кого-нибудь любишь, его не грешно убить. А может быть, наоборот, еще более грешно?»

– Ты слишком много думаешь, старик, – сказал он вслух.

«Но ты с удовольствием убивал dentuso, – подумал старик. – А она, как и ты, кормится, убивая рыбу. Она не просто пожирает падаль и не просто ненасытная утроба, как многие другие акулы. Она – красивое и благородное животное, которое не знает, что такое страх».

– Я убил ее, защищая свою жизнь, – сказал старик вслух. – И я убил ее мастерски.

«К тому же, – подумал он, – все так или иначе убивают кого-нибудь или что-нибудь. Рыбная ловля убивает меня точно так же, как и не дает мне умереть. Мальчик – вот кто не дает мне умереть. Не обольщайся, старик».

Он перегнулся через борт и оторвал от рыбы кусок мяса в том месте, где ее разгрызла акула. Он пожевал мясо, оценивая его качество и вкус. Мясо было твердое и сочное, как говядина, хоть и не красное. Оно не было волокнистым, и старик знал, что за него дадут на рынке самую высокую цену. Но его запах уносило с собой море, и старик не мог этому помешать. Он понимал, что ему придется нелегко.

Ветер не ослабевал; он слегка отклонился дальше на северо-восток, и это означало, что он не прекратится. Старик смотрел вдаль, но не видел ни парусов, ни дымка или корпуса какого-нибудь судна. Только летучие рыбы поднимались из моря и разлетались в обе стороны от носа его лодки да желтели островки водорослей. Не было даже птиц.

Он плыл уже два часа, полулежа на корме, пожевывая рыбье мясо и стараясь поскорее набраться сил и отдохнуть, когда заметил первую из двух акул.

– Ай! – произнес старик слово, не имеющее смысла, скорее звук, который невольно издает человек, чувствуя, как гвоздь, пронзив его ладонь, входит в дерево.

– Galanos[6], – сказал он вслух.

Он увидел, как за первым плавником из воды показался другой, и по этим коричневым треугольным плавникам, так же как и по размашистому движению хвоста, понял, что это широконосые акулы. Они почуяли запах рыбы, взволновались и, совсем одурев от голода, то теряли, то вновь находили этот заманчивый запах. Но они с каждой минутой приближались.

Старик намертво закрепил парус и заклинил руль. Потом он поднял весло с привязанным к нему ножом. Он поднял весло совсем легонько, потому что руки его нестерпимо болели. Он сжимал и разжимал пальцы, чтобы хоть немножко их размять. Потом ухватился за весло крепче, чтобы заставить руки сразу почувствовать боль в полную меру и уже больше не отвиливать от работы, и стал наблюдать за тем, как подплывают акулы. Он видел их приплюснутые, широконосые головы и большие, отороченные белым грудные плавники. Это были самые гнусные из всех акул – вонючие убийцы, пожирающие и падаль; когда их мучит голод, они готовы укусить и весло, и руль лодки. Такие акулы откусывают лапы у черепах, когда те засыпают на поверхности моря, а сильно оголодав, набрасываются в воде и на человека, даже если от него не пахнет рыбьей кровью или рыбьей слизью.

– Ай! – сказал старик. – Ну что ж, плывите сюда, galanos.

И они приплыли. Но они приплыли не так, как приплыла мако. Одна из них, сверкнув, скрылась под лодкой, и старик почувствовал, как лодка задрожала, когда акула рвала рыбу. Другая следила за стариком своими узкими желтыми глазками, затем, широко разинув полукружие пасти, кинулась на рыбу в том самом месте, где ее обглодала мако. Старику была ясно видна линия, бегущая с верхушки ее коричневой головы на спину, где мозг соединяется с хребтом, и он ударил ножом, надетым на весло, как раз в это место; потом вытащил нож и всадил его снова в желтые кошачьи глаза акулы. Акула, издыхая, отвалилась от рыбы и скользнула вниз, доглатывая то, что откусила.

Лодка все еще дрожала от той расправы, которую вторая акула чинила над рыбой, и старик, отпустив парус, дал лодке повернуться боком, чтобы выманить из-под нее акулу. Увидев ее, он перегнулся через борт и ткнул ее ножом. Он попал ей в мякоть, а жесткая кожа не дала ножу проникнуть глубже. От удара у старика заболели не только руки, но и плечо. Но акула, выставив из воды пасть, бросилась на рыбу снова, и тогда старик ударил ее в самую середину приплюснутой головы. Он вытащил лезвие и вонзил его в то же самое место вторично. Акула все еще висела на рыбе, плотно сжав челюсти, и старик вонзил ей нож в левый глаз. Акула по-прежнему держалась за рыбу.

– Ах, ты так? – сказал старик и вонзил нож между мозгом и позвонками.

Сейчас это было нетрудно, и он почувствовал, что рассек хрящ. Старик повернул весло другим концом и всунул его акуле в пасть, чтобы разжать ей челюсти. Он повертел веслом и, когда акула соскользнула с рыбы, сказал:

– Ступай вниз, galano. Ступай вниз на целую милю. Повидайся там со своим дружком. А может быть, это была твоя мать?

Он вытер лезвие ножа и положил весло в лодку. Потом поставил парус и, когда его надуло ветром, повернул лодку на прежний курс.

– Они, наверно, унесли с собой не меньше четверти рыбы, и притом самое лучшее мясо, – сказал он вслух. – Хотел бы я, чтобы все было сном и я не ловил этой рыбы. Мне жалко, рыба, что так нехорошо получилось.

Старик замолчал, ему не хотелось теперь глядеть на рыбу. Обескровленная и вымоченная в воде, она по цвету напоминала амальгаму, которой покрывают зеркало, но полосы все еще были заметны.

– Мне не следовало уходить так далеко в море, – сказал он. – Мне очень жаль, рыба, что все так плохо получилось. И для тебя, и для меня.

«Ну-ка, не зевай! – сказал он себе. – Проверь, не перерезана ли веревка, которой прикреплен нож. И приведи свою руку в порядок, потому что работа еще не кончена».

– Жаль, что у меня нет точила для ножа, – сказал старик, проверив веревку на рукоятке весла. – Надо было мне захватить с собой точило.

«Тебе много чего надо было захватить с собой, старик, – подумал он. – Да вот не захватил. Теперь не время думать о том, чего у тебя нет. Подумай о том, как бы обойтись тем, что есть».

– Ух, и надоел же ты мне со своими советами! – сказал он вслух.

Он сунул румпель под мышку и окунул обе руки в воду. Лодка плыла вперед.

– Один Бог знает, сколько сожрала та последняя акула, – сказал он. – Но рыба стала легче.

Ему не хотелось думать об ее изуродованном брюхе. Он знал, что каждый толчок акулы об лодку означал кусок оторванного мяса и что рыба теперь оставляет в море след, широкий, как шоссейная дорога, и доступный всем акулам на свете.

«Такая рыба могла прокормить человека всю зиму… Не думай об этом, старик! Отдыхай и постарайся привести свои руки в порядок, чтобы защитить то, что у тебя еще осталось. Запах крови от моих рук – ничто по сравнению с тем запахом, который идет теперь по воде от рыбы. Да из рук кровь почти и не течет. На них нет глубоких порезов. А небольшое кровопускание предохранит левую руку от судороги.

О чем бы мне сейчас подумать? Ни о чем. Лучше мне ни о чем не думать и подождать новых акул. Хотел бы я, чтобы это и в самом деле было сном. Впрочем, как знать? Все еще может обернуться к лучшему».

Следующая акула явилась в одиночку и была тоже из породы широконосых.

Она подошла, словно свинья к своему корыту, только у свиньи нет такой огромной пасти, чтобы разом откусить человеку голову.

Старик дал ей вцепиться в рыбу, а потом ударил ее ножом, надетым на весло, по голове. Но акула рванулась назад, перекатываясь на спину, и лезвие ножа сломалось.

Старик уселся за руль. Он даже не стал смотреть, как медленно тонет акула, становясь все меньше, а потом и совсем крошечной. Зрелище это всегда его захватывало. Но теперь он не захотел смотреть.

– У меня остался багор, – сказал он. – Но какой от него толк? У меня есть еще два весла, румпель и дубинка.

«Вот теперь они меня одолели, – подумал он. – Я слишком стар, чтобы убивать акул дубинкой. Но я буду сражаться с ними, покуда у меня есть весла, дубинка и румпель».

Он снова окунул руки в соленую воду.

Близился вечер, и кругом было видно лишь небо да море. Ветер дул сильнее, чем прежде, и он надеялся, что скоро увидит землю.

– Ты устал, старик, – сказал он. – Душа у тебя устала.

Акулы напали на него снова только перед самым заходом солнца.

Старик увидел, как движутся коричневые плавники по широкому следу, который рыба теперь уже несомненно оставляла за собой в море. Они даже не рыскали по этому следу, а шли рядышком прямо на лодку.

Старик заклинил румпель, подвязал парус и достал из-под кормы дубинку. Это была отпиленная часть сломанного весла длиной около двух с половиной футов. Он мог ухватить ее как следует только одной рукой, там, где была рукоятка, и он крепко взял ее в правую руку и помотал кистью, ожидая, когда подойдут акулы. Их было две, и обе они были galanos.

«Мне надо дождаться, пока первая крепко уцепится за рыбу, – подумал он, – тогда я ударю ее по кончику носа или прямо по черепу».

Обе акулы подплыли вместе, и, когда та, что была поближе, разинула пасть и вонзила зубы в серебристый бок рыбы, старик высоко поднял дубинку и тяжело опустил ее на плоскую голову акулы. Рука его почувствовала упругую твердость, но она почувствовала и непроницаемую крепость кости, и старик снова с силой ударил акулу по кончику носа. Акула соскользнула в воду.

Другая акула уже успела поживиться и отплыть, а теперь опять подплыла с широко разинутой пастью. Перед тем как она, кинувшись на рыбу, вцепилась в нее, старик увидел белые лоскутья мяса, приставшие к ее челюстям. Старик размахнулся, но попал только по голове, и акула, взглянув на него, вырвала из рыбы кусок мяса. Когда она отвалилась, чтобы проглотить этот кусок, старик ударил ее снова, но удар опять пришелся по твердой, упругой поверхности ее головы.

– Ну-ка, подойди поближе, galano, – сказал старик. – Подойди еще разок!

Акула стремглав кинулась на рыбу, и старик ударил ее в то мгновение, когда она защелкнула пасть. Он ударил ее изо всех сил, подняв как можно выше свою дубинку. На этот раз он попал в кость у основания черепа и ударил снова по тому же самому месту. Акула вяло оторвала от рыбы кусок мяса и соскользнула в воду.

Старик ждал, не появятся ли акулы снова, но их больше не было видно. Потом он заметил, как одна из них кружит возле лодки. Плавник другой акулы исчез вовсе.

«Я и не рассчитывал, что могу их убить, – подумал старик. – Раньше бы мог. Однако я их сильно покалечил обеих, и они вряд ли так уж хорошо себя чувствуют. Если бы я мог ухватить дубинку обеими руками, я убил бы первую наверняка. Даже и теперь, в мои годы».

Ему не хотелось смотреть на рыбу. Он знал, что половины ее не стало. Пока он воевал с акулами, солнце совсем зашло.

– Скоро стемнеет, – сказал он. – Тогда я, наверно, увижу зарево от огней Гаваны. Если я отклонился слишком далеко на восток, я увижу огни одного из новых курортов.

«Я не могу быть очень далеко от берега, – подумал старик. – Надеюсь, что они там зря не волнуются. Волноваться, впрочем, может только мальчик. Но он-то во мне не сомневается! Рыбаки постарше – те, наверно, тревожатся. Да и молодые тоже, – думал он. – Я ведь живу среди хороших людей».

Он не мог больше разговаривать с рыбой: уж очень она была изуродована. Но вдруг ему пришла в голову новая мысль.

– Полрыбы! – позвал он ее. – Бывшая рыба! Мне жалко, что я ушел так далеко в море. Я погубил нас обоих. Но мы с тобой уничтожили много акул и покалечили еще больше. Тебе немало, верно, пришлось убить их на своем веку, старая рыба? Ведь не зря у тебя из головы торчит твой меч.

Ему нравилось думать о рыбе и о том, что́ она могла бы сделать с акулой, если бы свободно плыла по морю.

«Надо было мне отрубить ее меч, чтобы сражаться им с акулами», – думал он. Но у него не было топора, а теперь уже не было и ножа.

«Но если бы у меня был ее меч, я мог бы привязать его к рукоятке весла – замечательное было бы оружие! Вот тогда бы мы с ней и в самом деле сражались бок о бок! А что ты теперь станешь делать, если они придут ночью? Что ты можешь сделать?»

– Драться, – сказал он, – драться, пока не умру.

Но в темноте не было видно ни огней, ни зарева – были только ветер да надутый им парус, и ему вдруг показалось, что он уже умер. Он сложил руки вместе и почувствовал свои ладони. Они не были мертвы, и он мог вызвать боль, а значит, и жизнь, просто сжимая и разжимая их. Он прислонился к корме и понял, что жив. Об этом ему сказали его плечи.

«Мне надо прочесть все те молитвы, которые я обещался прочесть, если поймаю рыбу, – подумал он. – Но сейчас я слишком устал. Возьму-ка я лучше мешок и прикрою плечи».

Лежа на корме, он правил лодкой и ждал, когда покажется в небе зарево от огней Гаваны. «У меня осталась от нее половина, – думал он. – Может быть, мне посчастливится, и я довезу до дому хоть ее переднюю часть. Должно же мне наконец повезти!.. Нет, – сказал он себе. – Ты надругался над собственной удачей, когда зашел так далеко в море».

«Не болтай глупостей, старик! – прервал он себя. – Не спи и следи за рулем. Тебе еще может привалить счастье».

– Хотел бы я купить себе немножко счастья, если его где-нибудь продают, – сказал старик.

«А на что ты его купишь? – спросил он себя. – Разве его купишь на потерянный гарпун, сломанный нож и покалеченные руки?

Почем знать! Ты ведь хотел купить счастье за восемьдесят четыре дня, которые ты провел в море. И между прочим, тебе его чуть было не продали…

Не нужно думать о всякой ерунде. Счастье приходит к человеку во всяком виде, разве его узнаешь? Я бы, положим, взял немножко счастья в каком угодно виде и заплатил за него все, что спросят. Хотел бы я увидеть зарево Гаваны, – подумал он. – Ты слишком много хочешь сразу, старик. Но сейчас я хочу увидеть огни Гаваны – и ничего больше».

Он попробовал примоститься у руля поудобнее и по тому, как усилилась боль, понял, что он и в самом деле не умер.

Он увидел зарево городских огней около десяти часов вечера. Вначале оно казалось только бледным сиянием в небе, какое бывает перед восходом луны. Потом огни стали явственно видны за полосой океана, по которому крепчавший ветер гнал высокую волну. Он правил на эти огни и думал, что скоро, теперь уже совсем скоро, войдет в Гольфстрим.

«Ну, вот и все, – думал он. – Конечно, они нападут на меня снова. Но что может сделать с ними человек в темноте голыми руками?»

Все его тело ломило и саднило, а ночной холод усиливал боль его ран и натруженных рук и ног. «Надеюсь, мне не нужно будет больше сражаться, – подумал он. – Только бы мне больше не сражаться!»

Но в полночь он сражался с акулами снова и на этот раз знал, что борьба бесполезна. Они напали на него целой стаей, а он видел лишь полосы на воде, которые прочерчивали их плавники, и свет, который они излучали, когда кидались рвать рыбу. Он бил дубинкой по головам и слышал, как лязгают челюсти и как сотрясается лодка, когда они хватают рыбу снизу. Он отчаянно бил дубинкой по чему-то невидимому, что мог только слышать и осязать, и вдруг почувствовал, как дубинки не стало.

Он вырвал румпель из гнезда и, держа его обеими руками, бил и колотил им, нанося удар за ударом. Но акулы уже были у самого носа лодки и набрасывались на рыбу одна за другой и все разом, отдирая от нее куски мяса, которые светились в море; акулы разворачивались снова, чтобы снова накинуться на свою добычу.

Одна из акул подплыла наконец к самой голове рыбы, и тогда старик понял, что все кончено. Он ударил румпелем по носу акулы, там, где ее зубы застряли в крепких костях рыбьей головы. Ударил раз, другой и третий. Услышав, как затрещал и раскололся румпель, он стукнул акулу расщепленной рукояткой. Старик почувствовал, как дерево вонзилось в мясо, и, зная, что обломок острый, ударил акулу снова. Она бросила рыбу и отплыла подальше. То была последняя акула из напавшей на него стаи. Им больше нечего было есть.

Старик едва дышал и чувствовал странный привкус во рту. Привкус был сладковатый и отдавал медью, и на минуту старик испугался. Но скоро все прошло. Он сплюнул в океан и сказал:

– Ешьте, galanos, давитесь! И пусть вам приснится, что вы убили человека.

Старик знал, что теперь уже он побежден окончательно и непоправимо, и, вернувшись на корму, обнаружил, что обломок румпеля входит в рулевое отверстие и что им, на худой конец, тоже можно править.

Накинув мешок на плечи, он поставил лодку на курс. Теперь она шла легко, и старик ни о чем не думал и ничего не чувствовал. Теперь ему было все равно, лишь бы поскорее и получше привести лодку к родному берегу.

Ночью акулы накинулись на обглоданный остов рыбы, словно обжоры, хватающие объедки со стола. Старик не обратил на них внимания. Он ни на что больше не обращал внимания, кроме своей лодки. Он только ощущал, как легко и свободно она идет теперь, когда ее больше не тормозит огромная тяжесть рыбы.

«Хорошая лодка, – подумал он. – Она цела и невредима, если не считать румпеля. А румпель нетрудно поставить новый».

Старик чувствовал, что вошел в теплое течение, и ему были видны огни прибрежных поселков. Он знал, где он находится, и добраться до дому теперь не составляло никакого труда.

«Ветер – он-то уже наверняка нам друг, – подумал он, а потом добавил: – Впрочем, не всегда. И огромное море – оно тоже полно и наших друзей, и наших врагов. А постель… – думал он, – постель – мой друг. Вот именно, обыкновенная постель. Лечь в постель – это великое дело. А как легко становится, когда ты побежден! – подумал он. – Я и не знал, что это так легко… Кто же тебя победил, старик? – спросил он себя. – Никто, – ответил он. – Просто я слишком далеко ушел в море».

Когда он входил в маленькую бухту, огни на Террасе были погашены, и старик понял, что все уже спят. Ветер беспрерывно крепчал и теперь дул очень сильно. Но в гавани было тихо, и старик пристал к полосе гальки под скалами. Помочь ему было некому, и он подгреб как можно ближе. Потом вылез из лодки и привязал ее к скале.

Сняв мачту, он скатал на нее парус и завязал его. Потом взвалил мачту на плечо и двинулся в гору. Вот тогда-то он понял всю меру своей усталости. На мгновение он остановился и, оглянувшись, увидел в свете уличного фонаря, как высоко вздымается за кормой лодки огромный хвост рыбы. Он увидел белую обнаженную линию ее позвоночника и темную тень головы с выдающимся вперед мечом.

Старик снова начал карабкаться вверх. Одолев подъем, он упал и полежал немного с мачтой на плече. Потом постарался встать на ноги, но это было нелегко, и он так и остался сидеть, глядя на дорогу. Пробежала кошка, направляясь по своим делам, и старик долго смотрел ей вслед; потом стал глядеть на пустую дорогу.

Наконец он сбросил мачту наземь и встал. Подняв мачту, он снова взвалил ее на плечо и пошел вверх по дороге. По пути к своей хижине ему пять раз пришлось отдыхать.

Войдя в дом, он прислонил мачту к стене. В темноте он нашел бутылку с водой и напился. Потом лег на кровать. Он натянул одеяло на плечи, прикрыл им спину и ноги и заснул, уткнувшись лицом в газеты и вытянув руки ладонями вверх.

Он спал, когда утром в хижину заглянул мальчик. Ветер дул так сильно, что лодки не вышли в море, и мальчик проспал, а потом пришел в хижину старика, как приходил каждое утро. Мальчик убедился в том, что старик дышит, но потом увидел его руки и заплакал. Он тихонько вышел из хижины, чтобы принести кофе, и всю дорогу плакал.

Вокруг лодки собралось множество рыбаков, и все они рассматривали то, что было к ней привязано; один из рыбаков, закатав штаны, стоял в воде и мерил скелет веревкой.

Мальчик не стал к ним спускаться; он уже побывал внизу, и один из рыбаков пообещал ему присмотреть за лодкой.

– Как он себя чувствует? – крикнул мальчику один из рыбаков.

– Спит, – отозвался мальчик. Ему было все равно, что они видят, как он плачет. – Не надо его тревожить.

– От носа до хвоста в ней было восемнадцать футов! – крикнул ему рыбак, который мерил рыбу.

– Не меньше, – сказал мальчик.

Он вошел на Террасу и попросил банку кофе:

– Дайте мне горячего кофе и побольше молока и сахару.

– Возьми что-нибудь еще.

– Не надо. Потом я погляжу, что ему можно будет есть.

– Ох, и рыба! – сказал хозяин. – Прямо-таки небывалая рыба. Но и ты поймал вчера две хорошие рыбы.

– Ну ее совсем, мою рыбу! – сказал мальчик и снова заплакал.

– Хочешь чего-нибудь выпить? – спросил его хозяин.

– Не надо, – ответил мальчик. – Скажи им, чтобы они не надоедали Сантьяго. Я еще приду.

– Передай ему, что я очень сожалею.

– Спасибо, – сказал мальчик.

Мальчик отнес в хижину банку с горячим кофе и посидел около старика, покуда тот не проснулся. Один раз мальчику показалось, что он просыпается, но старик снова забылся в тяжелом сне, и мальчик пошел к соседям через дорогу, чтобы взять у них взаймы немного дров и разогреть кофе.

Наконец старик проснулся.

– Лежи, не вставай, – сказал ему мальчик. – Вот выпей! – Он налил ему кофе в стакан.

Старик взял у него стакан и выпил кофе.

– Они одолели меня, Манолин, – сказал он. – Они меня победили.

– Но сама-то она ведь не смогла тебя одолеть! Рыба ведь тебя не победила!

– Нет. Что верно, то верно. Это уж потом случилось.

– Педрико обещал присмотреть за лодкой и за снастью. Что ты собираешься делать с головой?

– Пусть Педрико разрубит ее на приманку для сетей.

– А меч?

– Возьми его себе на память, если хочешь.

– Хочу, – сказал мальчик. – Теперь давай поговорим о том, что нам делать дальше.

– Меня искали?

– Конечно. И береговая охрана, и самолеты.

– Океан велик, а лодка совсем маленькая, ее и не заметишь, – сказал старик. Он почувствовал, как приятно, когда есть с кем поговорить, кроме самого себя и моря. – Я скучал по тебе, – сказал он. – Ты что-нибудь поймал?

– Одну рыбу в первый день. Одну во второй и две в третий.

– Прекрасно!

– Теперь мы опять будем рыбачить вместе.

– Нет. Я – несчастливый. Мне больше не везет.

– Да наплевать на это везенье! – сказал мальчик. – Я тебе принесу счастье.

– А что скажут твои родные?

– Не важно. Я ведь поймал вчера две рыбы. Но теперь мы будем рыбачить с тобой вместе, потому что мне еще многому надо научиться.

– Придется достать хорошую острогу и всегда брать ее с собой. Лезвие можно сделать из рессоры старого «Форда». Заточим его в Гуанабакоа. Оно должно быть острое, но без закалки, чтобы не сломалось. Мой нож, он весь сломался.

– Я достану тебе новый нож и заточу рессору. Сколько дней еще будет дуть сильный brisa[7]?

– Может быть, три. А может быть, и больше.

– К тому времени все будет в порядке, – сказал мальчик. – А ты пока что подлечи свои руки.

– Я знаю, что с ними делать. Ночью я выплюнул какую-то странную жидкость, и мне показалось, будто в груди у меня что-то разорвалось.

– Подлечи и это тоже, – сказал мальчик. – Ложись, старик, я принесу тебе чистую рубаху. И чего-нибудь поесть.

– Захвати какую-нибудь газету за те дни, что меня не было, – попросил старик.

– Ты должен поскорее поправиться, потому что я еще многому должен у тебя научиться, а ты можешь научить меня всему на свете. Тебе было очень больно?

– Очень, – сказал старик.

– Я принесу еду и газеты. Отдохни, старик. Я возьму в аптеке какое-нибудь снадобье для твоих рук.

– Не забудь сказать Педрико, чтобы он взял себе голову рыбы.

– Не забуду.

Когда мальчик вышел из хижины и стал спускаться вниз по старой каменистой дороге, он снова заплакал.

В этот день на Террасу приехала группа туристов, и, глядя на то, как восточный ветер вздувает высокие валы у входа в бухту, одна из приезжих заметила среди пустых пивных жестянок и дохлых медуз длинный белый позвоночник с огромным хвостом на конце, который вздымался и раскачивался на волнах прибоя.

– Что это такое? – спросила она официанта, показывая на длинный позвоночник огромной рыбы, сейчас уже просто мусор, который скоро унесет отливом.

– Tiburon, – сказал официант. – Акулы. – Он хотел объяснить ей все, что произошло.

– Вот не знала, что у акул бывают такие красивые, изящно выгнутые хвосты!

– Да, и я не знал, – согласился ее спутник.

Наверху, в своей хижине, старик опять спал. Он снова спал лицом вниз, и его сторожил мальчик. Старику снились львы.

Зеленые холмы Африки

Предисловие автора

В отличие от большинства книг здесь нет ни одного вымышленного героя или события. Если кто-либо из читателей сочтет, что я не уделил любви подобающего места, то этот читатель или читательница вольны наделить героев мой повести теми чувствами, которые сами испытывали бы на их месте. Автор стремился создать абсолютно правдивую книгу, чтобы выяснить, может ли такое правдивое изображение событий одного месяца, а также страны, в которой они происходили, соперничать с творческим вымыслом.

Дорогой мистер Дж. Ф.[8]

Оповестите всех, что вы вымышленный характер, и не ваша вина в том, что писатель наградил вас такой речью. Мы все знаем, как изящно выражаются хорошо воспитанные люди, но всегда найдутся такие, которые – ужас как! – боятся вульгарности. Вы знаете, как следует поступить с теми, кто назовет вас Старик. И помните, я не списывал Старика с вас. Это полностью вымышленный персонаж. В любом случае эта книга посвящается вам, и нам очень вас не хватает.

Э. Х.

Часть первая. Охота и разговоры

Глава первая

Мы сидели вблизи соляного источника, в укрытии, которое охотники из племени вандеробо сварганили из сучьев и веток, и тут впервые затарахтел мотор грузовика. Пока он был вдали, никто не понимал, что это такое. На какое-то время шум стих, и у нас появилась надежда, что мы ослышались, или то просто ветер шумел. Но звук стал опять нарастать, и теперь сомнений не было, мотор почти ревел – все ближе и ближе, пока, захлебываясь перебоями в двигателе, с громкими выхлопами, грузовик не проехал прямо за нашим укрытием к дороге. Один из двух охотников – тот, что любил во все вносить драматизм, театрально поднялся.

– Все провалилось, – сказал он.

Приложив палец к губам, я жестом усадил его.

– Все провалилось, – повторил он и широко развел руками. Мне он никогда не нравился, а сейчас и подавно.

– Подождем немного, – прошептал я. М’Кола покачал головой. Я глядел на его лысый черный затылок, а когда он слегка повернулся, мне стали видны в уголках его рта редкие, как у китайца, усики.

– Плохо дело, – сказал он. – Hapana m’uzuri.[9]

– Давай подождем, – повторил я. Он снова склонил голову, чтоб не маячить поверх сухих сучьев, и мы сидели в пыльной яме до тех пор, пока не стало так темно, что я уже не мог разглядеть прицел на своем ружье. Антилопы так и не появились. Наш охотник-артист весь издергался. С последними проблесками света он шепнул М’Коле, что в такой тьме уже не постреляешь.

– Да заткнись ты! – одернул его М’Кола. – Бвана[10] стреляет, когда ты уже ни зги не видишь.

Другой охотник, чему-то учившийся, продемонстрировал свою грамотность, нацарапав острой веткой на черной ноге свое имя «Абдулла». Я не выразил восхищения, и М’Кола тоже бесстрастно отнесся к его усилиям. Спустя некоторое время охотник стер написанное.

Бросив последний взгляд на стремительно уходящий свет, я понял, что толку не будет, даже если до предела раздвинуть ветки.

М’Кола молча ждал.

– Не повезло, – сказал я.

– Да, – согласился он на языке суахили. – Идем в лагерь?

– Идем.

Мы поднялись, вылезли из укрытия и пошли к дороге по твердому песку, нащупывая путь меж деревьями и спутавшимися ветками. В миле отсюда, на дороге, нас ждала машина. Когда мы приблизились, шофер Камау включил фары.

Грузовик все испортил. Днем, оставив автомобиль на дороге, мы осторожно пробрались к солонцу. За день до этого прошел дождь, но не настолько сильный, чтобы затопить солонец, который выглядел, как клочок земли меж деревьев, весь изрытый и истоптанный по кругу и с ямками в тех местах, где звери вылизывали соль. Среди прочих следов мы различили вытянутые, сердцевидные свежие следы четырех крупных самцов куду, приходивших лизать соль прошлой ночью, и множество таких же свежих следов антилоп поменьше. Приходил также носорог, и, судя по следам и растоптанным кучкам желтоватого помета, он не пропускал ни одной ночи. Укрытие соорудили на расстоянии летящей до солонца стрелы, и, сидя там, среди золы и пыли, откинувшись на край ямы, с поднятыми коленями и втянутой в плечи головой, я увидел сквозь тонкие ветви с сухими листьями, как из кустарника вышел и остановился на краю соляного источника небольшой самец антилопы – серый красавец с могучей шеей, его витые рога спиралью сверкали на солнце. Я прицелился ему в грудь, но потом передумал стрелять, боясь спугнуть крупных куду, которые непременно придут в сумерки. Самец услышал шум грузовика раньше нас и мигом скрылся среди деревьев, и все живое, что двигалось в кустах и на равнине или спускалось с холмов, направляясь к солонцу, тоже замерло при звуках металлического лязга и выхлопов. Они придут позже, в темноте, но тогда будет слишком поздно.

И вот теперь автомобиль ехал по плотной песчаной дороге, выхватывая фарами из мрака глаза припавших к земле ночных птиц, они взлетали в панике от надвигавшейся громады, а в стороне жгли костры переселенцы, которые днем тянулись на запад, спасаясь от голода в их местах – тех, что лежали перед нами. Я сидел, упершись прикладом в ботинок и держа ствол под мышкой левой руки, коленями я сжимал бутыль, из которой наливал в железную кружку виски, передавая ее в темноте через плечо М’Колы, тот подливал туда воды из большой фляги, и я с наслаждением выпивал первую, самую вкусную порцию спиртного за день, глядел на густой темный кустарник, ощущал прохладный ночной ветерок и, вдыхая неповторимые ароматы Африки, чувствовал себя абсолютно счастливым.

Впереди горел большой костер и, когда мы подъехали ближе и поравнялись с ним, я обратил внимание на стоявший у дороги грузовик. Я попросил Камау остановиться и подать назад, и тут в падающем от костра свете я увидел невысокого, кривоногого мужчину в тирольской шляпе, кожаных шортах и расстегнутой рубашке, он стоял в окружении туземцев у грузовика с открытым капотом.

– Помощь не требуется? – спросил я.

– Только если вы механик, – ответил мужчина. – Не приглянулся я этому грузовику. Как и всем остальным машинам.

– Может, регулировка зажигания отказала. Когда вы проезжали мимо нас, слышалось отчетливое постукивание.

– Думаю, все еще хуже. Стучит просто жутко.

– Попробуйте добраться до нашей стоянки, у нас есть механик.

– А это далеко?

– Миль двадцать.

– Попытаюсь утром. Сейчас, слыша этот адский шум у него внутри, боюсь гнать его дальше. Этот грузовик хочет сдохнуть, потому что я ему не нравлюсь. Я тоже от него не в восторге. Впрочем, если сгину я, ему по барабану.

– Хотите выпить? – Я протянул ему фляжку. – Моя фамилия – Хемингуэй.

– Кандиски, – сказал он и поклонился. – Хемингуэй – я уже слышал эту фамилию. Но где? Где я ее слышал? Ах да. Это dichter[11]. Вы о поэте Хэмингуэе что-нибудь знаете?

– Где вы его читали?

– В «Квершнитт».

– Это я, – признался я, польщенный. «Квершнитт» – немецкий журнал, опубликовавший несколько моих довольно непристойных стихов и один большой рассказ задолго до того, как мне удалось пристроить кое-что в Америке.

– Это удивительно, – сказал мужчина в тирольской шляпе. – Скажите, а что вы думаете о Рингельнаце[12]?

– Он замечательный.

– Так. Рингельнац вам нравится. Хорошо. А как вы относитесь к Генриху Манну?

– Плохой писатель.

– Вы уверены?

– Читать его невозможно – вот все, что могу сказать.

– Он просто ни к черту не годится. Вижу, у нас с вами вкусы сходятся. Что вы здесь делаете?

– Охочусь.

– Надеюсь, ваша цель не слоновая кость?

– Нет. Я охочусь на куду.

– Почему вдруг всем понадобилось охотиться на куду? Зачем вам, интеллигентному человеку, поэту, убивать куду?

– Пока я никого не убил, – ответил я. – Хотя выслеживаем их уже десять дней. Если б не ваш грузовик, мы бы одну антилопу сегодня заполучили.

– Да, этот жалкий грузовик. Нет, надо охотиться круглый год. Тогда вы перебьете здесь все, загрустите и, может, раскаетесь. А преследовать какого-то одного зверя – вздор! Зачем вам это?

– Я люблю охоту.

– Ну, если любите, тогда конечно. А скажите, что вы думаете о Рильке?

– Я читал только одну его вещь.

– Какую?

– «Корнета[13]».

– Вам понравилось?

– Да.

– А я такого не выношу. Снобизм это все. Вот Валери – да. Валери я понимаю, хотя у него снобизма тоже хоть отбавляй. Что ж, хорошо, что вы, по крайней мере, слонов не убиваете.

– Я бы убил какого побольше.

– Побольше – это как?

– С клыками фунтов на семьдесят. Ну, пусть немного меньше.

– Вижу, мы с вами не во всем согласны. И все же, какая радость встретить человека из блестящего окружения прежнего «Квершнитта»! Расскажите о Джойсе – какой он? Мне не хватило денег на его книгу. Синклер Льюис – ерунда. Я купил его книги. Нет, не надо, ничего не говорите. Расскажете мне завтра. Ничего, если я разобью лагерь поблизости? Вы здесь с друзьями? А белый охотник у вас есть?

– Я здесь с женой. Мы будем вам рады. Да, с нами один белый охотник.

– А почему вы сейчас без него?

– Он считает, что на куду надо охотиться одному.

– Лучше на них вообще не охотиться. А он кто? Англичанин?

– Да.

– Проходимец?

– Нет. Хороший человек. Вам понравится.

– Ну, вам пора. Я не должен вас задерживать. Может, завтра увидимся. Удивительно, что мы встретились.

– Да, – сказал я. – Завтра надо хорошенько проверить грузовик. Мы можем что-нибудь еще для вас сделать?

– Да нет, спасибо. Спокойной ночи, – сказал он. – Счастливого пути.

– Спокойной ночи, – отозвался я. Мы отъехали, и я видел, как он пошел к костру, делая на ходу знаки туземцам. Я не спросил, зачем ему потребовалось двадцать туземцев, не спросил также, куда он едет. Поразмыслив, я понял, что вообще ничего о нем не узнал. Не люблю задавать вопросы: там, откуда я родом, это считается невежливым. Но здесь мы не видели ни одного белого уже недели две – с тех пор как покинули Бабати и двинулись к югу, и вдруг на Богом забытой дороге, где можно встретить – и то случайно – только индийского торговца или переселенцев из голодных районов, я сталкиваюсь с колоритным мужчиной в тирольском костюме, словно сошедшим с карикатуры Бенчли[14], и тут оказывается, что он знает твое имя и величает поэтом, читает «Квершнитт», поклонник Иоахима Рингельнаца, хочет говорить о Рильке – ну, не фантастика?! И словно в довершение этой необыкновенной истории автомобильные фары осветили три конусообразных дымящихся холмика на дороге. Я велел Камау остановиться, и тот, резко затормозив, чуть не въехал в них. Они были в два-три фута вышиной, и, коснувшись одного, я ощутил тепло.

– Тембо, – сказал М’Кола.

Только что перешли дорогу слоны, и на холодном вечернем воздухе от их помета поднимался пар. Прошло немного времени, и мы уже были в лагере.

На следующее утро я встал рано и еще затемно был у другого солонца. Пробираясь сквозь деревья, мы увидели самца куду, при нашем приближении он издал громкий звук, похожий на собачий лай, только более высокий и хриплый, и бесшумно исчез. Некоторое время спустя далеко в кустах послышался треск, но самого зверя мы больше не видели. Незаметно подойти к месту было практически невозможно. Деревья плотно окружали солонец, теперь уже звери были как бы в укрытии, и, чтоб добраться до них, приходилось идти по открытому месту. Единственное, что оставалось, – это подползти в одиночку поближе и на расстоянии двадцати метров отыскать среди переплетенных сучьев просвет, достаточный для выстрела. Правда, оказавшись под защитой деревьев, вы были надежно укрыты, а пришедший к солонцу зверь, напротив, оказывался на открытом месте, откуда до ближайшего укрытия было метров двадцать пять. Мы ждали до одиннадцати, но никто из зверей так и не появился. Тогда, аккуратно притоптав землю вблизи солонца, чтобы в следующий раз увидеть новые следы, мы пустились в обратный путь и шли до дороги две мили. Зная, что их выслеживают, звери приходили сюда только по ночам и оставались до рассвета. Один самец задержался, мы его утром спугнули, что окончательно спутало карты.

Уже десятый день мы выслеживали крупных антилоп, но я до сих пор не видел ни одного достойного экземпляра. Оставалось всего три дня: к нам на север с Родезии шли дожди, и, чтобы не пережидать здесь плохую погоду, до прихода дождей следовало оказаться в Хандени. Мы постановили, что 17 февраля – крайний срок для отъезда. Теперь каждое утро небо, прежде чем очиститься, не менее часа оставалось нависшим и хмурым, и мы ощущали скорое приближение дождей так явственно, словно читали прогноз синоптиков.

Приятно выслеживать нужного зверя, когда у тебя достаточно времени – пусть он умудряется перехитрить тебя, обмануть, и в конце каждого дня ты остаешься с носом, но охота продолжается, и, проигрывая, ты знаешь, что это только начало, и удача в конце концов улыбнется тебе и подарит шанс, которого ты так долго ждешь. Плохо, когда ты ограничен во времени, и, если не успеешь сейчас прикончить куду, ты можешь никогда его не убить, а то и не увидеть. Это уже не охота. Положение как у мальчишек, которых посылают на два года в Париж, чтобы они преуспели как писатели или художники, и, если за это время, они ничего не добьются, то пожалуйте домой – в отцовский бизнес. Настоящий охотник будет ходить с ружьем, выслеживая зверя, пока его носят ноги и пока на земле существуют звери, так же как настоящий художник будет рисовать всю жизнь, если есть краски и холст, а настоящий писатель – писать всю жизнь, были б только карандаши, бумага и чернила, или машинка, на которой можно работать, и тема, которая его волнует, – иначе, кроме как дураком, его не назовешь. Но сейчас нас поджимало время года, да и просто время, деньги тоже были на исходе, и то, что могло быть ежедневным удовольствием вне зависимости, приходил ты с трофеем или нет, превращалось в изощренную пытку: необходимость делать что-то наспех, в невозможно короткий срок. Поэтому, поднявшись за два часа до рассвета и вернувшись в полдень ни с чем, зная, что до отъезда остается всего три дня, я занервничал. И тут за столом под обеденным тентом я увидел оживленно болтающего Кандиски в тирольских штанах. Я совсем забыл о нем.

– Привет, привет, – поздоровался он. – Опять ни с чем? Неудача? А где же куду?

– Махнул хвостом и был таков, – сказал я. – Хелло, девчонка.

Жена улыбнулась. Но выглядела она озабоченной. Они оба с рассвета прислушивались, не раздастся ли выстрел. Слушали напряженно все это время – и когда подъехал наш гость, и когда писали письма, и когда читали, и когда Кандиски снова вернулся и стал болтать.

– Так вы его не убили?

– Нет, даже не видел. – По Старику было заметно, что он тоже встревожен и даже слегка нервничает. До моего прихода здесь явно был серьезный разговор.

– Выпейте пива, полковник, – сказал он мне.

– Одного мы спугнули, – стал я рассказывать. – Возможности стрелять не было. Следов там порядочно. Но больше никто не появлялся. Дул слишком сильный ветер. Спросите у проводников.

– Я уже говорил полковнику Филипу, – начал Кандиски, слегка переместив на стуле свой обтянутый кожей зад и закинув одну вспотевшую, волосатую ногу на другую, – что задерживаться вам здесь нельзя. Поймите, грядут дожди. Если польет, на двенадцать миль вокруг будет сплошное месиво. Вы не пройдете.

– Да, он это говорил, – подтвердил Старик. – Кстати, называйте меня просто мистер Филип. Военные звания мы тут используем как прозвища. Если вы сами полковник, прошу не обижаться. – И обращаясь ко мне: – Плюньте на эти солонцы. В другом месте вы скорее подстрелите куду.

– Да, солонец вносит смуту, – согласился я. – Кажется, что там шансов больше – вот-вот и кто-то подвернется.

– Попробуйте поохотиться на холмах.

– Хорошо, попробую.

– Почему вы придаете такое значение убийству одного куду? – спросил Кандиски. – Не относитесь к этому так серьезно. Пустяки. За год вы настреляете их штук двадцать.

– Лучше не говорите такое чиновникам, выдающим лицензии, – сказал Старик.

– Вы меня неправильно поняли, – возразил Кандиски. – Я только говорю, что это возможно. Разумеется, никто такого не захочет.

– Конечно, – согласился Старик. – Если живешь в стране, где водятся куду. На этих просторах живут крупные антилопы, которых и называют куду. Только, когда их ищешь, они почему-то пропадают.

– Как вы понимаете, я никого не убиваю, – сказал Кандиски. – А почему бы вам не поинтересоваться жизнью туземцев?

– Мы интересуемся, – заверила его моя жена.

– Они очень любопытный народ. Послушайте… – и Кандиски углубился в беседу с ней.

– Вот ведь в чем дело, – сказал я Старику. – Когда я брожу по холмам, то уверен, что эти твари внизу, у солонца. Самки сейчас на холмах, но что-то не верится, что самцы тоже там. И следов много вечером на солонце. Видно, что они ходят туда. И, возможно, в самое разное время.

– Может, вы и правы.

– Я не сомневаюсь, что туда ходят все новые самцы. И, возможно, не каждый день. Некоторые, конечно, стали осторожнее: ведь Карл одного убил. Жаль только, что он уложил куду не с первого выстрела, а долго преследовал того чуть ли не по всей округе. Никогда у него не получается, как надо. Ну, ладно придут другие куду. Надо только их подстеречь. Не все ведь разобрались, в чем дело. Но Карл, конечно, устроил переполох.

– Он очень эмоциональный, – сказал Старик. – Но парень славный. Помните, как красиво он сразил леопарда? Лучше никто бы не выстрелил. Подождем, скоро куду успокоятся.

– Правильно. На самом деле я на него не сержусь.

– А что, если просидеть в укрытии весь день?

– Когда поднялся чертов ветер и начал кружить, он разнес наш запах повсюду. Какой смысл тогда там сидеть? Вот если бы ветер стих. Абдулла взял сегодня с собой банку с золой.

– Я видел.

– Когда мы подошли к солонцу, было полное затишье. И свет уже пробился – можно стрелять. Абдулла всю дорогу сыпал золу, проверяя, есть ли ветер. Я взял только Абдуллу, остальных оставил на дороге. Мы шли очень тихо, ботинки у меня на каучуковой подошве, и земля там мягкая. Но этот проклятый самец все-таки учуял нас на расстоянии пятидесяти метров.

– Вы разглядели его уши?

– Разглядел ли уши? Да если б я их разглядел, его бы уж давно освежевали.

– Вот твари! – сказал Старик. – Терпеть не могу охоту у солонцов. Эти куду не так уж умны. Просто вы охотитесь на них там, где они настороже. Их всегда там бьют – с тех пор как солонцы существуют.

– Это мне по душе, – признался я. – Мог бы ходить туда хоть месяц. Мне нравится охота в засаде. Сидишь – не потеешь. Только ловишь мух и скармливаешь муравьиным львам. Неплохо. Вот только время теряешь.

– Вот именно. Время.

– Это вы обязательно должны увидеть, – говорил между тем Кандиски моей жене. – Большие барабаны нгома, пляски туземцев на праздниках. Это подлинное национальное искусство.

– Послушайте, – сказал я Старику. – Тот вчерашний солонец мне кажется самым надежным, только вот чертова дорога проходит рядом.

– Охотники говорят, что туда ходят небольшие куду. Да и место далекое. Восемьдесят миль туда и обратно.

– Знаю. Но я там видел следы четырех крупных самцов. И если бы не грохот грузовика… Может, засесть там сегодня ночью? Проведу там ночь и утро, и если все зря – больше туда ни ногой. К солонцу ходит и большой носорог. Следы огромные.

– Что ж, – отозвался Старик. – Пристрелите заодно и носорога. – Старик ненавидел ненужные убийства, эффектные убийства, убийства ради убийства; он признавал право убивать зверя, только когда страсть охотника сильнее его отвращения к смерти или когда тот хочет стать первым в своем мастерстве. А предложение убить носорога он сделал из желания доставить мне удовольствие.

– Убью, если только он того стоит, – обещал я.

– Ладно, убейте подлеца, – сделал мне подарок Старик.

– Эх, Старик, – только и сказал я.

– Убейте, – повторил Старик. – Встреча один на один доставит вам удовольствие. А рог продадите, если он вам не нужен. По лицензии вам можно убить еще одного.

– Ага, – влез в разговор Кандиски. – Продумали план кампании? Придумали, как лучше обмануть бедных животных?

– Вот именно, – сказал я. – Что с вашим грузовиком?

– Ему конец, – ответил австриец. – И я даже этому рад. Слишком много всего мы с ним перевидали, он уже стал символом. Грузовик – все, что осталось от моей шамбы. Теперь нет ничего, и так намного проще.

– А что значит «шамба»? – спросила моя жена. – Я уже несколько месяцев слышу это слово, но стесняюсь спросить. Вроде все его знают.

– Это плантация, – объяснил Кандиски. – От нее остался только этот грузовик. На нем я перевожу работников на шамбу одного индийца, очень богатого, который выращивает мексиканскую агаву[15]. Я у него управляющий. Он извлекает хорошую прибыль из этой плантации.

– Как и из всего остального, – уточнил Старик.

– Да. Там, где мы проиграем, где нас ждет голод, он сумеет нажиться. Этот индиец умный человек. И ценит меня. Я представляю для него европейскую организацию и сейчас возвращаюсь после набора местных рабочих. Это требует времени, но внушает уважение. Я три месяца не видел свою семью. Но теперь дело сделано. Я мог бы управиться за неделю, но тогда впечатление было бы уже не то.

– А где ваша жена? – спросила его моя жена.

– Она вместе с дочерью ждет меня дома, в помещении управляющего.

– Жена вас очень любит?

– Наверное, иначе давно ушла бы от меня.

– А сколько лет вашей дочери?

– Тринадцать исполнилось.

– Наверное, замечательно иметь дочь.

– Вы даже не представляете, как замечательно. Все равно что иметь вторую жену. Моя жена знает все мои мысли, слова, убеждения, все, что я могу или не могу сделать, все, на что я способен. Я тоже все знаю о своей жене. Но теперь появился кто-то, кого ты толком не знаешь и кто не знает тебя. Такая вот любовь с закрытыми глазами, и это удивительно для обоих. Появился кто-то чудесный – она твоя и одновременно чужая, что делает наши разговоры… как бы это сказать? Похоже на то, что употребляете вы оба… все будто приправлено томатным кетчупом «Хайнз».

– Звучит неплохо, – сказал я.

– У нас есть книги, – продолжал Кандиски. – Книжные новинки мне теперь не по карману, но мы всегда можем поговорить. Обмениваемся интересными мыслями – у нас всегда содержательные беседы. Мы обсуждаем все на свете. Абсолютно все. Интеллектуальная жизнь у нас на высоте. Раньше, когда у нас была шамба, мы выписывали «Квершнитт». Это давало нам чувство причастности к блестящей группе необыкновенных людей. Тех, кого хотелось бы повидать, будь это возможно. Вы ведь знаете этих людей? И даже, наверное, с ними знакомы.

– С некоторыми действительно встречался, – ответил я. – С кем-то в Париже, с кем-то в Берлине.

Мне не хотелось разрушать иллюзии этого человека, поэтому я не стал рассказывать в деталях об этих «блестящих» людях.

– Они потрясающие, – солгал я.

– Как я вам завидую, что вы с ними знакомы, – восхитился Кандиски. – А кто, на ваш взгляд, сейчас лучший американский писатель?

– Мой муж, – с готовностью ответила жена.

– Понимаю, в вас говорит семейная солидарность. А кто в самом деле? Уж, конечно, не Эптон Синклер и не Синклер Льюис. Кто ваш Томас Манн? Кто ваш Валери?

– У нас нет великих писателей, – ответил я. – Что-то происходит с нашими писателями, когда они достигают определенного возраста. Я мог бы попробовать это объяснить, но разговор получится долгий и вам наскучит.

– Объясните, пожалуйста, – взмолился Кандиски. – Я обожаю такие разговоры. Они самое лучшее, что есть в жизни. Игры ума. Это тебе не куду убить.

– Я еще даже не начал говорить, – сказал я.

– А я уже весь в нетерпении. Хлебните пива, это развяжет вам язык.

– Он у меня и так развязан, – возразил я. – Куда уж больше. А вот вы совсем не пьете.

– Я вообще не пью. Плохо для мозгов. В этом нет необходимости. Но рассказывайте же! Пожалуйста!

– Ну, в Америке были замечательные писатели, – сказал я. – Например, Эдгар По. Замечательный писатель, блестящий мастер композиции, но его рассказы мертвы. Были у нас и мастера риторики, они могли кое-что рассказать о живых, настоящих вещах, извлекая их из биографий людей, путешествий, ловли китов, к примеру, но все это тонет в риторике, как сливы в пудинге. Иногда встречаются куски прозы, свободные от риторики, и тогда это здорово. Такое есть у Мелвилла. Однако поклонники восхваляют его именно за риторику, а она у него не главное. А еще ищут мистику, которой просто нет.

– Понимаю вас, – сказал Кандиски. – Но риторика создается работой интеллекта, его способностью творить. Риторика – синие искры от динамомашины.

– Бывает и так. А иногда синие искры существуют, а в чем работа динамо-машины?

– Ясно. Продолжайте.

– Забыл, на чем остановился.

– Ну уж нет. Перестаньте валять дурака.

– Вы когда-нибудь вставали до рассвета и…

– Да каждый день, – сказал Кандиски. – Продолжайте.

– Хорошо. Были еще другие, которые писали как колонисты, сосланные в Новый Свет из Англии, хотя та не была им родиной. Прекрасные люди с узкой, сухой и благородной мудростью унитариан[16], литераторы, квакеры, но не без чувства юмора.

– И кто это?

– Эмерсон, Готорн, Уиттьер и другие. Эти наши ранние классики не знали, что новая классика не обязательно похожа на ту, что ей предшествовала. Она может использовать все лучшее, что сделано раньше, помимо классиков. Все так и поступают. Некоторые писатели рождаются только для того, чтобы помочь другому написать одну-единственную фразу. Но нельзя заимствовать приемы или быть похожим на предыдущего классициста. Это табу. Все эти писатели, о которых я вам рассказываю, были джентльменами или стремились ими казаться. В высшей степени респектабельные люди. Они не употребляли слов, которыми люди обычно пользуются в каждодневной речи, тех слов, что постоянно живут в языке. Казалось, эти люди лишены плоти. Но интеллект у них был, с этим не поспоришь. Первостепенный, сухой, очищенный от примесей интеллект. Все это довольно скучно, но вы ведь сами просили меня об этом.

– Продолжайте.

– В то время жил один писатель, который, похоже, был по-настоящему хорош. Его фамилия Торо. Боюсь, не смогу много о нем рассказать: я еще не удосужился его прочесть. Но это неважно: я могу читать натуралистов, только если их произведения скрупулезно точны и не грешат литературщиной. Натуралисты должны работать в одиночку, а сопоставлять их открытия должны другие. И писателям нужно работать в одиночку. Общаться им можно только после того, как работа закончена – и то не часто. Иначе они станут такими же, как их коллеги в Нью-Йорке – точь-в-точь червяки для наживки, набившиеся в бутылку: там они крадут друг у друга идеи, получают питание от общения и бутылки. Иногда бутылка – это изобразительное искусство, иногда – экономика, а то и религиозная экономика. Тот, кто угодил в бутылку, навсегда остается в ней. Вне бутылки такие люди чувствуют себя одинокими. А они не хотят быть одинокими. Им страшно остаться наедине со своими убеждениями, и ни одна женщина не полюбит их настолько, чтобы в ней удалось утопить это одиночество, или вместе слиться с ним, или пережить вдвоем то, что сделает все остальное не важным.

– Ну а как же Торо?

– Вам нужно его прочесть. Может, и я прочту – только со временем. Со временем я смогу делать все, что захочу.

– Выпей еще пива, Папа.

– Пожалуй.

– Ну а кто все-таки хорошие писатели?

– Хорошие писатели – это Генри Джеймс, Стивен Крейн и Марк Твен. Порядок перечисления тут не важен. Они все замечательные. У хорошего писателя нет порядкового номера.

– Марк Твен – юморист. А остальных я не знаю.

– Вся современная американская литература вышла из одной книги Марка Твена – «Приключения Гекльберри Финна». Если придется ее читать, остановитесь на том месте, где у мальчишек крадут негра Джима. Это и есть настоящий конец. Все остальное – выдумка. Но лучше книги у нас нет. Из нее вышла вся американская литература. До нее ничего похожего не было. Да и после – тоже.

– Ну а те, остальные?

– У Крейна есть два замечательных рассказа: «Шлюпка» и «Голубой отель». Последний – лучше.

– А что с ним было потом?

– Умер. Ничего удивительного – он умирал с самого рождения.

– А остальные двое?

– Они дожили до преклонного возраста, но с годами мудрее не стали. Трудно понять, к чему они по-настоящему стремились. Ведь мы, американцы, творим с нашими писателями черт-те что.

– Не понимаю вас.

– Мы разрушаем их самыми разными способами. Во-первых, воздействуем экономически. Писатели начинают зарабатывать реальные деньги. Поначалу это связано с везением, хотя хорошие книги всегда в результате приносят доход. С деньгами наши писатели начинают жить на широкую ногу, и вот тут они оказываются в ловушке. Теперь им приходится писать, чтобы поддерживать определенный уровень жизни, содержать жен и все в таком роде. И тут вылезает халтура. Это происходит не специально – просто писатель теперь пишет второпях. Пишет, когда нечего сказать, когда на дне колодца – ни капли. Ведь в нем говорит честолюбие. Раз предав себя, он старается оправдаться и увязает еще глубже, выдавая новую порцию халтуры. А бывает еще так: писатели начинают читать критику. И если ты веришь, когда тебя называют великим, то веришь и тогда, когда говорят, что ты исписался, и все это кончается потерей веры в себя. У нас есть сейчас два хороших писателя, которые ничего не пишут, изверившись в себе из-за критиков. Продолжай они работать, что-то из написанного было бы у них хорошо, что-то – не очень, что-то – совсем плохо, но то, что хорошо, осталось бы в литературе. Однако, начитавшись критических статей, они решили, что из-под их пера должны выходить только шедевры. Не хуже тех, которые, по уверениям критиков, они создавали раньше. Конечно, и те книги не были шедеврами, но это были достойные книги. А теперь они вообще не могут писать. Критика обрекла их на творческое бесплодие.

– А кто эти писатели?

– Их имена вам ничего не скажут. Кроме того, вдруг за последнее время они что-то написали, опять испугались и обессилили.

– Что же все-таки происходит с американскими писателями? Объясните точнее.

– О прошлом мне рассказывать трудно, тогда меня еще и на свете не было, а сейчас случается разное. В определенном возрасте писатели-мужчины превращаются в Матушек Хаббард[17], а писатели-женщины становятся Жаннами д’Арк, но без ее победного духа. Эти люди претендуют на роль духовных вождей. И неважно, кто их последователи. Если таковых не находится, их придумывают, и тем, кого избрали на эту роль, бессмысленно протестовать, иначе их назовут предателями. А, черт возьми! Чего только не случается с нашими писателями. И это еще не все. Есть такие, которые надеются своими сочинениями спасти душу. Ищут легкого пути. Кого-то губят первые деньги, кого-то – первая похвала, кого-то – первая разгромная рецензия, кого-то страх, что перестала идти работа, а ничего другого он делать не умеет. Бывает, что с испугу они вступают в разные организации, надеясь, что там позаботятся о них. Некоторые просто не знают, чего хотят. Генри Джеймс хотел разбогатеть, но и ему это, конечно, не удалось.

– А вам?

– Меня интересуют другие вещи. Жизнь у меня сложилась неплохо, но если я не пишу, то не получаю радости от всего остального.

– А что вам нужно?

– Писать настолько хорошо, насколько могу, и постоянно продолжать учиться. И еще жить полной жизнью, той, которая приносит мне радость.

– Вроде охоты на куду?

– Да, охоты на куду и много чего другого.

– А чего – другого?

– Много всего – разного.

– А вы знаете, что вам нужно?

– Да.

– И вам действительно доставляет удовольствие ваше теперешнее бессмысленное занятие – охота на куду?

– Не меньше, чем посещение Прадо.

– Вам это кажется равноценным?

– Мне нужно и то и другое. И еще много чего.

– Естественно. Так и должно быть. Но неужели это занятие что-то дает вам?

– Несомненно.

– И вы знаете, что вам нужно?

– Конечно. И всегда получаю это.

– Такие удовольствия требуют денег.

– Я их всегда могу заработать, а еще мне везет.

– Тогда вы счастливчик.

– Пока не думаю о других людях.

– Выходит, вы думаете о других?

– Да, думаю.

– Но ничего для них не делаете?

– Абсолютно ничего.

– Совсем ничего?

– Ну, может чуть-чуть.

– А как вы думаете, стоит вам писать – по большому счету?

– Да.

– Вы в этом уверены?

– На все сто.

– Такая уверенность радует.

– Еще как! – сказал я. – Это одна бесспорная радость в нашем писательском труде.

– Ваша беседа становится чрезмерно серьезной, – вмешалась жена.

– Но тема действительно серьезная.

– Вот видите, к каким-то вещам он относится серьезно, – сказал Кандиски. – Я чувствовал, что ему не только куду интересны.

– Сейчас каждый готов отрицать важность этого вопроса, избегают даже разговоров на эту тему, а если кто-то все же пытается что-то делать, уверяют, что он ничего не добьется. А все потому, что добиться чего-то стоящего здесь очень трудно. Тут должны сойтись несколько факторов.

– Вы это о чем?

– О том, как можно писать. О том, насколько значительной может быть проза, если пишешь серьезно и тебе везет. Тут можно достичь и четвертого и пятого измерений.

– Вы действительно в это верите?

– Я это знаю.

– А если писателю такое удастся?

– Тогда ничего больше не имеет значения. Ничего важнее этого писатель сделать не может. Конечно, можно и провалиться. Но шанс на успех есть.

– Вы, наверное, говорите о поэзии.

– Нет. То, о чем я говорю, сложнее поэзии. Такой прозы еще нет. Но написать ее можно – без ухищрений и вранья. Без всего того, что со временем портится.

– А почему никто ее не написал?

– Тут много причин. Во-первых, нужно обладать талантом, большим талантом. Таким, как у Киплинга. Еще самодисциплиной, как у Флобера. Потом четким представлением о том, чего ты хочешь добиться, и совестью абсолютной, как эталон метра в Париже, чтобы не впасть в фальшь. Писатель должен быть также умным и бескорыстным и иметь достаточно сил, чтобы выжить. Попробуйте найти все в одном человеке, который к тому же смог бы противостоять всем влияниям, которым подвергается писатель. Самое трудное: ведь времени так мало – это выжить и довести работу до конца. Хотелось бы иметь у нас такого писателя и прочесть написанное им. Ну как? Не поговорить ли нам о чем-нибудь другом?

– Мне интересно вас слушать. Конечно, я не со всем согласен.

– Естественно.

– А буравчик[18]вам не поможет? – спросил Старик.

– Нет, назовите мне сначала те конкретные вещи, которые губят писателя.

Я устал от этого разговора, который уже превращался в интервью. Ладно, пусть будет интервью, и покончим с этим поскорее. Попытка втиснуть перед ланчем тысячу неуловимых вещей в одно предложение была самоубийственной.

– Политика, женщины, спиртное, деньги, честолюбие. А также отсутствие политики, женщин, спиртного, денег и честолюбия, – ответил я глубокомысленно.

– А он проясняет обстановку, – сказал Старик. – Только вот спиртное. С ним непонятно. Пьянство всегда казалось мне глупым занятием. Я считаю это слабостью.

– Глоток спиртного – хорошее завершение дня. Тут есть свои преимущества. Неужели вам никогда не хотелось изменить привычки?

– Так выпьем, – сказал Старик. – М’Венди!

Старик только по ошибке мог выпить перед завтраком, и я понял, что он хочет прийти мне на помощь.

– Давайте все выпьем по буравчику, – сказал я.

– Я никогда не пью, – отказался Кандиски. – Лучше пойду к грузовичку, вытащу свежее масло и принесу его к завтраку. Дивное масло из Кандоа, несоленое. Пальчики оближешь. А вечером мой повар приготовит нам десерт по-венски. Он у него прекрасно получается.

Когда он отошел, жена сказала мне: «Ты что-то сегодня предался глубокомыслию. И что ты там говорил о женщинах?

– О каких женщинах?

– Ты о них говорил.

– Да черт с ними! – сказал я. – Это те женщины, с которыми связываешься в пьяном виде.

– Ах вот, значит, как ты пьяный проводишь время.

– Да я не о себе.

– Я вот ни с кем не связываюсь, когда напиваюсь.

– Потише, потише, – сказал Старик. – Никто из нас никогда не напивался до чертиков. Однако наш гость отчаянный болтун.

– Однако он и слова не мог вставить, когда заговорил бвана М’Кумба.

– У меня случился словесный понос, – признался я.

– А как быть с грузовиком? Можно его вытянуть, не погубив наш?

– Думаю, да, – сказал Старик. – Когда наш вернется из Хандени.

За завтраком под зеленым обеденным тентом, в тени большого дерева, овеваемые ветерком, когда мы наслаждались свежим маслом, котлетами из мяса газели Гранта, картофельным пюре, зеленой кукурузой и консервированными фруктами на десерт, Кандиски рассказал нам, почему здесь много переселенцев из восточной Индии.

– Видите ли, во время войны сюда перебросили индийские войска, чтобы избежать на родине еще одного мятежа. Ага-хану[19]обещали, что после войны индийцам разрешат тут свободно селиться и вести дела. Нарушить обещание нельзя, и теперь индийцы практически вытеснили отсюда европейцев. Они живут здесь чуть ли не впроголодь, а все деньги отсылают в Индию. Накопят деньжат и возвращаются на родину, а вместо них приезжают бедные родственники и продолжают эксплуатировать эту страну.

Старик молчал. Он никогда не позволял себе спорить с гостем.

– Это все происки Ага-хана, – сказал Кандиски. – Вы американец. Вам не понятны эти ходы.

– Вы воевали под командованием фон Леттова[20]? – спросил его Старик.

– С самого начала кампании и до конца, – ответил Кандиски.

– Настоящий храбрец, – сказал Старик. – Он вызывает у меня восхищение.

– Вы тоже воевали?

– Да.

– А у меня он не вызывает восхищения, – сказал Кандиски. – Да, генерал сражался, как лев. Когда был нужен хинин, он приказывал добыть его у противника. Подобный приказ он отдавал, когда мы испытывали нужду в провианте и снаряжении. Но в мирное время все мы перестали для него существовать. После войны я оказался в Германии. Поехал навести справки о возмещении убытков. «Вы австриец, – сказали мне. – Обращайтесь к австрийским властям». Тогда я отправился в Австрию. «А зачем вы вообще воевали? – спросили меня. – Мы не несем ответственности за ваши действия. А вдруг вам захочется повоевать в Китае. Это ваше личное дело. Мы ничем не можем вам помочь». «Но я действовал из патриотических побуждений, – глупо оправдывался я. – И потому сражался, где мог, ведь я австриец, и у меня есть представление о долге». «Все это прекрасно, – сказали мне. – Но мы не можем оплачивать ваши благородные чувства». Меня посылали из одного кабинета в другой, но я так ничего и не добился. И все же я люблю эту африканскую страну. Я все здесь потерял, но приобрел больше, чем кто-либо в Европе. Мне здесь все интересно – и туземцы, и их язык. Я уже исписал несколько блокнотов. И, кроме того, в действительности я здесь король. И это приятно. Утром, проснувшись, я протягиваю ногу, и бой сразу же натягивает на нее носок. Потом протягиваю вторую ногу, и повторяется то же самое. Я вылезаю из-под москитной сетки, и мне тут же подают штаны. Что может быть лучше?

– Да. Замечательно.

– Когда вы приедете в следующий раз, мы поедем с вами изучать жизнь туземцев. Но никаких убийств, разве только для пропитания. А сейчас я покажу вам один местный танец и спою песню. – Пригнувшись к земле, поднимая и опуская локти, с согнутыми коленями, он стал кружить вокруг стола, что-то напевая. Зрелище было любопытное.

– Это один танец из тысячи, – сказал он. – А теперь мне пора идти. Вам надо поспать.

– Это не к спеху. Останьтесь.

– Нет. Вам действительно стоит отдохнуть. Да и мне тоже. Я захвачу масло, положу его на холодок.

– Увидимся за ужином, – напутствовал его Старик.

– А сейчас спите. До встречи.

Когда он ушел, Старик сказал:

– Что-то не верится тому, что он тут наплел про Ага-хана.

– Похоже на правду.

– Конечно, он обижен, – прибавил Старик. – На его месте каждый был бы обижен. Фон Леттов был сущий дьявол.

– Он очень не глуп, – сказала моя жена. – И так хорошо говорит о туземцах. А вот американские женщины ему не нравятся.

– Мне тоже, – подтвердил Старик. – Он хороший человек. А вам и в самом деле надо вздремнуть. Ведь выезжать надо около половины четвертого.

– Велите меня разбудить.

Моло приподнял задник палатки, подпер его колышками, чтобы было больше свежего воздуха, и я улегся с книгой. Легкий, прохладный ветерок ворвался внутрь нагретого брезентом пространства.

Я проснулся перед самым отъездом. Небо затянули дождевые тучи, было очень душно. В ящик из-под виски нам положили консервированные фрукты, пятифунтовый кусок жареной говядины, хлеб, чай, небольшой чайник, несколько банок сгущенного молока и четыре бутылки пива в придачу. Кроме того, нам дали брезентовый мешок с водой и подстилку, которую можно было использовать как тент. М’Кола положил в машину автомат.

– Не торопитесь возвращаться, сказал Старик. – Мы будем ждать сколько надо.

– Идет.

– Этого парня мы отправим на грузовике в Хандени. А его люди пойдут впереди пешком.

– А грузовик не подведет? Не берите в расчет, что он мой знакомый.

– Надо помочь ему отсюда выбраться. Грузовик доставят к вечеру.

– А Мемсаиб еще спит? – спросил я. – Может быть, она захочет прогуляться и пострелять цесарок?

– Я проснулась, – послышался голос жены. – Не думай о нас. Надеюсь, сегодня вам повезет.

– Не посылайте за нами людей до послезавтра, – сказал я. – Если дела пойдут хорошо, мы задержимся.

– Удачи!

– Счастливо оставаться, дорогая. До встречи, мистер Дж. Ф.

Глава вторая

Выехав из тенистого лагеря, мы двинулись на запад по песчаной, извивающейся, подобно реке, дороге, словно догоняли вечернее солнце. Вдоль обочины рос густой кустарник, за ним возвышались невысокие холмы, и мы то и дело обгоняли группы людей, стремившихся на запад. На некоторых не было никакой одежды, кроме грязной тряпки, стянутой узлом на плече – они несли луки и колчаны со стелами. У других в руках были копья. Те, кто побогаче, прятались под зонтиками, а белая ткань, служившая одеждой, ниспадала с плеч складками. Их жены плелись следом, нагруженные котелками и сковородками. На головах многих покачивались узлы и связки шкур. Все эти люди бежали от голода. Машина шла все дальше на запад, а я, выставив наружу, подальше от раскаленного двигателя, ступни ног и низко надвинув на лоб шляпу, чтобы солнце не било в глаза, глядел на дорогу, на идущих людей и на просветы в кустарнике, где могла скрываться дичь.

Один раз среди выломанного кустарника мы увидели на открытом месте трех небольших самок куду. Серые, с раздутыми животами, длинными шеями и большими ушами на маленьких головках они тут же бросились прочь и скрылись в лесу. Выйдя из машины, мы побродили вокруг, но следов самцов так и не обнаружили. Чуть подальше стая цесарок быстро пересекла дорогу, их бег с неподвижно застывшими вскинутыми головками напоминал аллюр рысаков. Когда я выскочил из машины и рванул за ними, они взмыли в воздух, плотно прижав лапки к грузным телам, и, хлопая короткими крыльями, гогоча, полетели в заросли. Я подстрелил двух, они тяжело рухнули на землю и еще трепыхались, когда подбежавший Абдулла, согласно религиозному обряду, отрезал птицам головы, чтобы их можно было есть. Он положил цесарок в машину, где сидел и беззлобным старческим смехом посмеивался надо мной и над всеми, кто стреляет птиц, М’Кола, он не мог забыть ту серию постыдных промахов, которых я однажды допустил. Сегодня я не промахнулся, но он и тут не упустил шанс посмеяться, как и тогда, когда мы убивали гиену. Каждый раз, когда птица падала на землю, он хохотал, а уж когда я мазал, его радости не было границ – он надрывался со смеху и тряс головой.

– Спросите, над чем он, черт возьми, так потешается? – поинтересовался я раз у Старика.

– Бвана, – сказал М’Кола и затрясся от смеха. – И птички.

– Вы кажетесь ему смешным, – ответил Старик.

– Вот черт! Пусть я смешной. Тогда пусть катится ко всем чертям.

– Вы кажетесь ему очень смешным, – повторил Старик. – Ну а мы с Мемсаиб никогда не стали бы над вами смеяться.

– Теперь будете сами стрелять.

– Нет, стрелок у нас ты. Признанный охотник на птиц, – сказала жена.

Так охота на птиц стала у нас постоянным источником шуток. Если выстрел был меткий, М’Кола смеялся над птицами, он тряс головой, гоготал и показывал руками, как птица, падая, переворачивалась в воздухе. Ну а если я мазал, то весь вечер был на манеже, как клоун: глядя на меня, М’Кола просто содрогался от смеха. Лишь гиены казались ему забавнее.

Его очень веселило, когда гиена, бесстыдно волоча набитое брюхо, бежала среди бела дня по равнине, а после выстрела в зад высоко подпрыгивала, переворачиваясь в воздухе. Особенное веселье у него вызывала гиена, если она останавливалась вдалеке у щелочного озера, чтобы оглянуться назад, и, раненная в грудь, падала на спину, задрав четыре лапы, с торчащим набитым брюхом. Но апофеоз веселья – выстрел в гиену с близкого расстояния, когда она, остромордая и гнусная, неожиданно выскакивала из высокой травы у донги[21]всего в десяти метрах от нас. Выстрел – и зверь начинал вертеться на месте и бить хвостом, пока не падал замертво.

Радостный смех у М’Колы вызывало убийство гиены почти в упор. Ему доставляли удовольствие как шлепок пули по плоти, так и страх гиены, осознавшей с удивлением, что внутри нее находится смерть. Но выстрел с большого расстояния, когда гиена, окутанная знойным маревом, бежала по раскаленной равнине, забавлял его еще больше: ведь раненая гиена, дернувшись назад, начинала как безумная крутиться, стремясь обогнать залетевшую в нее маленькую никелированную смерть. И все-таки самым любимым зрелищем М’Колы – тогда он махал у лица руками, отворачивался, словно стыдясь за раненого зверя, тряс головой и смеялся – был меткий выстрел в зад бегущей гиены, после чего та в бешеном кружении грызла и рвала собственное тело в надежде освободиться от пули, а когда из нее вываливались кишки, останавливалась и жадно их пожирала.

– Fisi, – говорил М’Кола, покачивая головой с восхищенным сожалением: есть же на свете такие ужасные создания. Фиси – гиена, гермафродит[22], пожирательница трупов, воровка телят, хищница, легко перегрызающая сухожилия, способная вцепиться спящему человеку в лицо, изводящая всех своим унылым воем, преследующая путников, зловонная, мерзкая тварь, чьи челюсти настолько крепкие, что перекусывают кости, оставшиеся после трапезы льва, тварь, слоняющаяся с отвислым брюхом по высохшей равнине и постоянно оборачивающаяся с выражением умной дворняжки. Ее ничего не стоит подстрелить из маленького манлихера, и тогда увидеть ее жуткий танец кругами. «Фиси», – смущенно смеялся М’Кола и тряс лысой черной головой. «Фиси. Сама себя ест. Фиси».

Шутки о гиенах были, скорее, из области черного юмора, а шутки о птицах – добродушные. Мой виски тоже вызывал у М’Колы смех. Тут было большое поле для насмешек. О некоторых я расскажу позже. Предметом шуток было также магометанство и прочие религии. А заодно – и все верующие. Низкорослый Чаро, второй проводник, серьезный и набожный, во время Рамадана даже слюну до заката не сглатывал, и я сам видел, как он нервничает перед заходом солнца. У него была фляга с напитком вроде чая, и он во время жажды постоянно трогал ее пальцами. М’Кола исподтишка наблюдал за ним. Тут уж было не до шуток. Открыто смеяться над товарищем он не мог, однако осознавал свое превосходство и удивлялся глупости такого поведения. Магометанство тут – модная религия, и наши проводники более высокого социального статуса исповедовали именно ее. Магометанство указывало на принадлежность к определенной касте, давало веру в бога, и ради этого ощущения собственной избранности стоило раз в году немного помучиться, приняв особые правила в отношении еды. Я это понимал, а М’Кола не понимал и не одобрял, и смотрел, как Чаро следит за солнцем, с тем безразличным выражением, какое появлялось у него на лице, когда он был с чем-то внутренне не согласен. Чаро умирал от жажды, но, как праведный мусульманин, терпеливо ждал, когда сядет солнце, а светило как назло не торопилось. Я взглянул на застывший над деревьями красный шар, подтолкнул Чаро локтем, и он мне улыбнулся. М’Кола торжественно протянул мне флягу с водой. Я отрицательно покачал головой, и тут Чаро вновь улыбнулся. На лице М’Колы опять застыло безразличное выражение. Наконец солнце зашло, Чаро опрокинул флягу, его кадык быстро заходил вверх-вниз, а М’Кола взглянул на него и отвернулся.

Первое время, пока мы не стали друзьями, М’Кола не доверял мне. Когда что-то случалось, он надевал маску безразличия. В то время мне гораздо больше нравился Чаро. Мы понимали друг друга по религиозным вопросам, Чаро восхищался моей меткой стрельбой и, когда мы убивали что-то редкое, он жал мне руки и улыбался. Мне это льстило и было приятно. А М’Кола относился к нашим ранним успехам как к обычному везенью. Приехали – вот и стреляют. Пока выдающихся успехов мы не добились, к тому же М’Кола не был моим носильщиком. Он носил оружие мистера Джексона Филипа, и иногда тот уступал своего ружьеносца мне. Но я ничего для него не значил. Нельзя сказать, что он не любил меня, но и о привязанности тут речь не шла. К Карлу он относился с вежливым презрением. По-настоящему он любил только Маму.

В тот вечер, когда мы убили первого льва, мы пришли в лагерь в полной темноте. Охота получилась какая-то суматошная и путаная. Договорились, что первой выстрелит Мама, но, так как никто из нас прежде не охотился на львов, да и день клонился к закату – не самое удачное время для охоты на такого хищника, – после первого попадания каждый имел право стрелять сколько хочет. Учитывая время дня, план был неплох: ведь если б раненый лев ушел в чащу, в темноте возникли бы трудности. Мне запомнился этот желтый лев с тяжелой головой, казавшийся особенно огромным на фоне хилого деревца среди кустарника, и жена, вставшая на одно колено и целившаяся в зверя. Я чуть не крикнул ей, чтобы она села для устойчивости. Послышался короткий выстрел из «манлихера», и странно было видеть, как тяжелый зверь побежал влево мягкой, кошачьей походкой. Я выстрелил из «спрингфилда», лев упал, забился, и тогда я выстрелил снова, слишком поспешно, подняв рядом с ним облако пыли. Теперь зверь лежал плашмя на брюхе. Солнце еще стояло над деревьями, и трава была ярко-зеленой, когда мы приблизились к нему, как поисковый отряд или банда «черно-коричневых»[23], с винтовками наготове, не зная наверняка, убит он или просто оглушен. С близкого расстояния М’Кола швырнул в него камень. Тот попал в бок, и даже по звуку было понятно, что лев мертв. Я не сомневался, что его сразила жена, но обнаружил только одно пулевое отверстие в задней части туловища, под позвоночником – пуля прошла навылет и застряла в складках кожи в груди. Пулю можно было нащупать, и М’Кола сделал надрез и извлек ее. Это была пятнадцатиграммовая пуля от моего «спрингфилда», она сразила его, пробив легкие и сердце.

Меня так удивило, что лев упал замертво от одного выстрела, хотя мы готовились к трудному героическому сражению, что я чувствовал себя, скорее, обманутым, чем радостным. Опыт охоты на львов у нас отсутствовал – лев был первый, и, конечно, мы ожидали совсем другого. Чаро и М’Кола – оба – пожали руку моей жене, а потом Чаро подошел ко мне и тоже пожал руку.

– Хороший выстрел, бвана, – сказал он на суахили. – Piga m’uzuri.

– А вы стреляли, Карл? – спросил я.

– Нет. Как раз собирался, но вы уже выстрелили.

– А вы, Старик?

– Тоже нет. Вы бы услышали. – Открыв заднее отверстие в стволе, он вынул два больших патрона четыреста пятидесятого калибра.

– Я уверена, что промазала, – сказала Мама.

– А я не сомневался, что это ты его уложила. И сейчас так думаю, – заверил я жену.

– Мама в него попала, – сказал М’Кола.

– В какое место? – спросил Чаро.

– Говорю тебе, попала, – настаивал М’Кола.

– Вы уложили его наповал, – сказал мне Старик. – Он свалился, как кролик.

– До сих пор не верится.

– Мама piga. Piga Simba[24], – сказал М’Кола.

Когда в темноте впереди нас проступили огни лагеря, М’Кола вдруг пронзительным голосом стал выкрикивать отдельные, певучие слова на языке племени вакамба, прокричав в конце «лев». Кто-то из лагеря ему ответил.

– Мама! – прокричал М’Кола. И опять полились неведомые слова. И в конце: – Мама! Мама!

Из темноты выступили все носильщики, повар, свежевальщик, слуги и старший над всей командой.

– Мама! – вопил М’Кола. – Мама piga Simba.

Туземцы шумно радовались, приплясывали, отбивали такт ладонями, из груди у них вырывались гортанные, похожие на кашель звуки: «Вот так Мама! Ай да Мама! Вот так Мама!»

Свежевальщик с восторженными глазами подхватил жену на руки, к нему присоединились тучный повар и слуги, остальные толпились вокруг, стремясь тоже поддержать героиню или хотя бы прикоснуться к ней. С песнями и танцами они обнесли жену вокруг костра и подошли к нашей палатке.

– Вот так Мама! Ха-ха-ха! Вот так Мама! Ха-ха-ха! – Они исполняли танец и песню льва, подражая его глухому рычанию. У палатки они поставили жену на землю, и все поочередно, с благоговением пожали ей руку, причем слуги говорили: «M’uzuri, Мемсаиб», а М’Кола и носильщики – «M’uzuri, Мама», делая акцент на слове «Мама».

Позже, когда мы сидели на стульях у костра и выпивали, Старик сказал моей жене: «Запомните, вы застрелили льва. М’Кола убьет всякого, кто с этим поспорит».

– У меня такое чувство, будто я и вправду его застрелила, – отозвалась жена. – Если б такое случилось на самом деле, не представляю, как смогла бы это вынести. Гордость меня бы захлестнула. Разве не чудесно чувствовать, что ты победила?

– Добрая, славная Мама, – сказал Карл.

– А я верю, что ты его убила, – подхватил я.

– Давайте не будем об этом, – предложила жена. – Мне радостно от одного предположения, что такое могло быть. Ведь раньше меня никогда не носили на руках.

– В Америке не имеют представления о хороших манерах, – сказал Старик. – Некультурный народ.

– Мы будем носить тебя на руках в Ки-Уэст, – обещал Карл. – Добрая славная Мама.

– Может, хватит об этом, – попросила жена. – Мне ведь следует вознаградить их, правда?

– Они делали это не для награды, – возразил Старик. – Но, думаю, будет справедливо дать им что-то ради праздника.

– О, мне хочется отблагодарить их по-царски, – сказала жена. – Как же приятно чувствовать себя героиней.

– Добрая славная Мама, – вмешался я. – Ты действительно его убила.

– Нет, не я. Не лги мне. Дай просто насладиться триумфом.

В общем, М’Кола долго не доверял мне. Пока не истек срок действия лицензии Мамы, она была его фавориткой, а все остальные – людьми, которые путаются под ногами и мешают Маме охотиться. Но с окончанием действия лицензии она выпала из участников охоты, и он утратил к ней интерес. Потом мы начали преследовать куду, и тогда Старик оставался в лагере, посылая с нами охотников – Чаро с Карлом, а М’Кола со мной. Тогда М’Кола утратил к Старику былое уважение. Естественно – на время. Он был носильщиком Старика, его отношение к участникам охоты менялось каждый день, и для того, чтобы сложились прочные отношения, многое надо было пережить вместе. Но что-то между нами изменилось.

Часть вторая. Память об охоте

Глава первая

Это было в то время, когда с нами охотился Друпи. Я как раз вернулся из больницы в Найроби, и мы с Друпи пешком отправились в лес охотиться на носорогов. Красавец Друпи был настоящий дикарь, нависшие веки почти закрывали ему глаза, он обладал особым изяществом, был отличным охотником и следопытом. По виду ему было лет тридцать пять, а из одежды на нем был только кусок ткани, стянутый узлом на плече, да подаренная кем-то из охотников феска. Он никогда не расставался с копьем. М’Кола носил старый мундир американской армии цвета хаки с полным комплектом пуговиц, который изначально предназначался Друпи, но тот как раз тогда отсутствовал. Старик дважды привозил мундир Друпи, пока М’Кола не сказал решительно: «А отдай-ка его мне».

Старик отдал, и с тех пор М’Кола всегда его носил. Этот мундир, шорты, ворсистая шерстяная шапочка и вязаный армейский свитер (носившийся, пока стирался китель) – вот и вся одежда старого охотника. Потом я отдал ему куртку, в которой охотился на птиц. Из старых автомобильных шин он вырезал себе сандалии. У него были красивые, стройные ноги с точеными лодыжками, как у Бейба Рута[25], и, помнится, я был поражен, когда увидел под кителем дряблое, старческое тело. Как на фотографиях Джеффриса и Шаркли[26]спустя тридцать лет после их знаменитых боев – уродливые старческие бицепсы и впалая грудь.

– Сколько лет М’Коле? – спросил я у Старика.

– Должно быть, шестой десяток пошел, – ответил Старик. – У него в туземной резервации семья и взрослые дети.

– А какие у него дети?

– Ни на что не годятся. Лодыри. Отец не может с ними совладать. Мы пробовали одного взять в носильщики, но ничего из этого не вышло.

Друпи не вызывал зависти у М’Колы. Он понимал, что тот как охотник его превосходит, быстрее находит след, и вообще все делает в лучшем виде. Он восхищался Друпи не меньше, чем мы, гордился, что носит его китель, помнил, что прежде, чем стать ружьеносцем, был носильщиком, а потом у него началась новая жизнь, и мы стали охотиться вместе, а Друпи возглавлял нашу группу.

То была отличная охота. В первый же день мы удалились от лагеря на четыре мили, двигаясь по глубокой носорожьей тропе, которая гладко и ровно, словно спланированная инженерами, шла меж травянистых холмов с заброшенными, по виду фруктовыми, деревьями. С этой утоптанной тропы глубиной в фут мы свернули, когда она пошла вниз по развилке между холмами, похожей на высохший оросительный канал. Обливаясь потом, мы вскарабкались на невысокий, крутой холм справа, сели там, привалившись к вершине и стали обозревать в бинокль местность. Приятная, зеленая равнина, холмы у подножья обращенной к нам лесистой стороны горы, склон которой изрезан руслами речушек, сбегавших из глубины лесной чащи. Местами лес спускался к самому подножью, и вот там, на краю леса, мы высматривали носорога. Если отвести взгляд от лесистого горного склона, можно следить за течением ручьев, бегущих сперва по холмистой местности, а затем по равнине с бурой, выжженной солнцем травой к долине Рифт-Велли и сверкающим водам озера Маньяра.

Мы лежали на склоне холма и следили, не покажется ли носорог. Друпи, сидя на корточках на противоположной стороне склона, напряженно вглядывался вдаль. М’Кола расположился ниже. Дул свежий восточный ветерок, шевеля траву волнами. По небу плыли большие белые облака, высокие деревья на горном склоне росли так близко друг к другу, что густая листва переплеталась, и, казалось, по их вершинам можно шагать. За горой было ущелье, затем еще одна гора, тоже вся покрытая лесом, казавшимся на расстоянии темно-синим.

До пяти часов все было без изменений. Затем я невооруженным глазом заметил какое-то движение по краю долины к лесу. В бинокль я отчетливо разглядел красноватого от вечерних лучей солнца носорога, он торопился, и в его повадках было что-то от таракана. Затем из леса вышли еще три экземпляра, казавшиеся в тени деревьев темнее, двое из них затеяли около кустов бой, угрожающе выставив вперед рога. Пока мы наблюдали за ними в бинокль, стало смеркаться. Было слишком темно, чтобы успеть спуститься вниз, пересечь долину, подняться по узкому горному проходу и подойти к носорогам на расстояние выстрела. Поэтому мы решили вернуться в лагерь. Спустились в сумерках, нащупывая ногами наши следы, а потом, почувствовав под собой гладкую тропу, вьющуюся среди темных холмов, пошли по ней, пока не увидели меж деревьев огни лагеря.

Весь вечер мы не могли успокоиться, оттого что видели носорогов, а рано утром за завтраком прибежал Друпи с сообщением, что на краю леса в двух милях от лагеря пасется стадо буйволов. Еще ощущая во рту вкус кофе и копченой сельди, с бьющимся сердцем мы направились к указанному месту, и туземец, оставленный там Друпи для слежки за буйволами, показал нам место, где звери перешли глубокий овраг и выбрались на открытую лесную поляну. По его словам, в стаде было больше дюжины голов, и среди них – два больших самца. Осторожно шагали мы по звериным следам и, раздвигая ветви, видели все новые следы и кучки свежего помета, но, хотя мы углубились довольно далеко в лес, густой и неудобный для охоты, и сделали большой круг, буйволов нигде не было. Только раз услышали мы взволнованный щебет птиц и увидели, как они взлетели, – и больше ничего. В лесу было много носорожьих следов и помета соломенного цвета, но встретились нам только несколько обезьян и зеленые вяхири, и когда мы, до пояса мокрые от росы, выбрались на поляну, солнце стояло уже высоко. День намечался жаркий, и сомнений не было: пока не поднимется ветер, носороги и буйволы заберутся поглубже в чащу, чтобы в холодке переждать жару.

Все, кроме меня и Друпи, вернулись в лагерь, в том числе Старик и М’Кола. У нас закончилось мясо, и я решил пойти кружным путем в надежде что-нибудь подстрелить. После перенесенной дизентерии ко мне возвращались силы, и для меня было наслаждением бродить по холмистой местности и, если повезет, поохотиться, добыть мяса. К тому же мне был по душе Друпи, было приятно смотреть даже, как он ходит. Он шагал свободно, как бы слегка паря над землей, и мне нравилось смотреть на него и одновременно чувствовать траву под мягкими подошвами ботинок, ощущать приятную тяжесть ружья, приклад которого я держал в руке, а ствол закинул за плечо; получать удовольствие от солнца, высушившего росу на траве и заставившего нас обливаться от пота, а потом наслаждаться ветерком, и тогда казалось, что мы идем по заброшенному саду где-нибудь в Новой Англии. Я чувствовал, что могу снова хорошо стрелять, и хотел, чтобы Друпи это увидел.

С одного бугра мы заметили примерно в миле от нас двух конгони[27], казавшихся желтыми на фоне холма. Я знаком дал понять Друпи, что надо следовать за ними. Так мы и сделали, и в овраге спугнули водяных козлов – самца и двух самок. Водяной козел был одним из немногих местных зверей, мясо которого несъедобно, к тому же у меня уже был один такой трофей – лучше этого. Пока козел улепетывал, я держал его под прицелом, но, помня о том, что его мясо никуда не годится, а хорошие рога у меня уже есть, так и не выстрелил.

– Не стреляешь куро? – спросил Друпи на суахили. – Думи сана – хороший самец.

Я постарался ему объяснить, что один экземпляр у меня уже есть, а на вкус мясо козла отвратительно.

Он заулыбался.

– Пига конгони м’узури.

«Пига» – впечатляющее словечко. Так должна звучать команда «стреляй» или возглас «попал». М’узури означает «хорошо», «отлично», «лучше», и мне долгое время казалось, что я слышу название одного из наших штатов, поэтому я частенько составлял про себя предложения на суахили со словами «Арканзас» и «Миссури». Теперь это слово стало привычным, оно больше не звучало для меня странно, как и остальные слова этого языка; такими же естественными и нисколько не отвратительными казались теперь оттянутые мочки ушей, украшавшие мужчин, особые племенные шрамы и копья в руках воинов. Напротив, племенные шрамы и татуировки выглядели в моих глазах естественными и красивыми, и я сожалел, что у меня их нет. Все мои шрамы были случайными, неровными, лишенными формы – обыкновенные рубцы. Один шрам был на лбу, и меня до сих пор спрашивали, не стукнулся ли я где головой. А у Друпи один шрам красиво шел вдоль скулы, а другие симметрично украшали грудь и живот. У меня тоже был один неплохой шрам, по форме напоминавший нарядную рождественскую елку, но он был на пятке правой ноги, и пользы от него не было никакой – только носок быстрее изнашивался. Пока я об этом думал, мы спугнули парочку болотных антилоп. Они рванули в лес и, отбежав метров на шестьдесят, остановились. Стройный, грациозный самец обернулся – тут я выстрелил и попал в бок, ниже лопатки. Он подскочил и мгновенно скрылся.

– Пига, – улыбнулся Друпи. Мы оба слышали удар пули.

– Куфа, – сказал я. – Убит.

Когда мы подошли к нему, он лежал на боку, и, хотя по всем признакам был мертвый, его сердце продолжало биться. Друпи не взял с собой охотничьего ножа, а у меня был только перочинный. Рядом с передней ногой я нащупал бьющееся под шкурой сердце, всадил в него нож, но тот был слишком коротким и прошел мимо, только коснувшись сердца. Я взял в руки это горячее и упругое сердце и, повернув нож, перерезал артерию. Жаркая кровь брызнула и залила мне пальцы. Я стал потрошить зверя маленьким ножиком, стараясь произвести впечатление на Друпи: аккуратно извлек печень и, отрезав желчный пузырь выбросил его, а печень и почки положил на траву.

Друпи попросил у меня нож. Ему тоже хотелось продемонстрировать свое умение. Он ловко разрезал и вывернул наизнанку желудок, вывалив из него траву, хорошенько встряхнул, положил внутрь печень и почки, срезал веточку с дерева, под которым лежала антилопа, и скрепил веточкой желудок, превратив его в ладный мешочек. Затем вырезал палку, подвесил на один конец свободно болтавшийся мешочек и перекинул палку через плечо, как во времена моего детства поступали бродяги со своими пожитками, завернутыми в носовой платок, их еще изображали на рекламе мозольного пластыря «Блю Джей». Мне понравился этот способ, и я подумал, что надо будет как-нибудь показать его Джону Стейбу из Вайоминга, и сразу представил себе его улыбку глухого человека (услышав рев быка, приходилось бросать в Джона камушки, чтобы он остановился) и его слова: «Ей-богу! Эрнест, это здорово!»

Друпи передал мне палку, снял с себя кусок ткани, заменявший ему одежду, обвязал тушу и закинул себе на спину. Желая помочь, я предложил ему жестами срезать большой сук, подвесить антилопу и нести вдвоем, но он отказался. Так мы и шли к лагерю – я с мешочком на палке, перекинутой через плечо, и с ружьем за спиной, а впереди, пошатываясь, Друпи, обливавшийся потом под тяжестью туши. Я предложил подвесить антилопу на дерево, а после прислать за ней двух носильщиков. Мы уже запихнули было тушу меж стволов, но, когда Друпи сообразил, что я готов скорее уйти, чем разрешить ему надрываться под тяжестью, вновь взвалил антилопу на плечи. Когда мы вошли в лагерь, слуги у костра чуть не надорвали животы со смеху при виде меня с мешочком, болтавшимся за спиной.

Вот такую охоту я любил! Никаких автомобилей, ходьба по холмистой местности вместо плоских равнин – это делало меня счастливым. Я перенес серьезную болезнь и теперь ощущал с радостью, что крепну день ото дня. За время болезни я исхудал, изголодался по свежему мясу и теперь ел все подряд. Все, что мы выпивали, сидя вечером у костра, выходило потом на следующий день под жаркими лучами солнца, и я старался в такое время устроиться с книгой в тени деревьев и читать, овеваемый ветерком, радуясь тому, что могу не писать и что в четыре часа мы снова отправимся на охоту. Я даже писем не писал. Единственный, необходимый и дорогой человек, не считая детей, был со мной, и больше мне ни с кем не хотелось делиться этой чудесной жизнью – хотелось только жить ею, быть полностью счастливым и испытывать к концу дня сладкую усталость. Я знал, что метко стреляю, ощущал полноту бытия и уверенность в своих силах и радовался, что переживаю такое сам, а не только узнаю от других.

Так сложилось, что лагерь мы покинули вскоре после трех с тем, чтобы в четыре быть уже на холме. Но первого носорога мы увидели только около пяти часов, он неуклюже перебегал через гребень холма почти там же, где мы видели и вчерашнего носорога, и скрылся в лесу недалеко от того места, где вчера дрались двое его собратьев. Мы спустились с холма, перешли заросший овраг и стали подниматься по крутому склону к колючему дереву с желтыми цветами – именно там носорог вошел в лес.

Сопротивляясь поднявшемуся ветру, я старался идти как можно медленнее и заткнул носовой платок под ленту внутри шляпы, чтобы пот не заливал очки. Я понимал, что, возможно, уже в следующую минуту придется стрелять, и потому нарочно замедлял шаг, чтобы сердце билось ровно. Когда бьешь крупного зверя, нельзя промахнуться, если ты хороший стрелок и знаешь, куда стрелять, – разве только ты запыхался от бега или от крутого подъема, или очки разбились, или запотели, а у тебя нет клочка тряпки или бумаги, чтобы их протереть. С очками у меня всегда была проблема, и я носил с собой четыре носовых платка и, когда они намокали от пота, перекладывал из кармана в карман.

Мы приблизились к усеянному желтыми цветками дереву осторожно, словно к выводку перепелок, на который указали собаки, но носорога в поле зрения не было. Пройдя краем леса, мы обнаружили много носорожьих следов и свежего помета – но самого носорога не было. Солнце садилось, смеркалось, время для охоты было упущено, а мы все бродили по лесистому склону в надежде встретить носорога на открытом месте. Когда стрелять было уже поздно, Друпи вдруг остановился и припал к земле. Знаками он подозвал нас. Мы подползли ближе и увидели крупного носорога и рядом малыша, они стояли по грудь в зарослях на другой стороне небольшой долины, разделявшей нас.

– Самка с детенышем, – сказал тихо Старик. – Нельзя стрелять. Дай-ка я гляну на ее рог. – И он взял бинокль у М’Колы.

– Они нас видят? – спросила Мама.

– Нет.

– До них далеко?

– Примерно пятьсот метров.

– Какая же она огромная, – прошептал я.

– Да, самка крупная, – согласился Старик. – Знать бы, где самец. – При виде зверей его охватило радостное возбуждение. – Стрелять темно – разве только он окажется совсем рядом.

Носороги неспешно повернулись и все так же мирно щипали траву. Похоже, эти животные не умеют спокойно передвигаться – они либо бегут, либо стоят.

– А почему они такие красные? – спросила Мама.

– Вывалялись в глине, – ответил Старик. – Надо поторапливаться, пока совсем не стемнело.

Солнце село, когда мы вышли из леса и увидели внизу холм, откуда раньше высматривали в бинокль дичь. Нам следовало спуститься вниз, перейти овраг и вернуться в лагерь тем же путем, но нам вдруг пришла в голову нелепая мысль пройти краем леса прямо по горному склону. Придерживаясь четко намеченной линии, мы в полумраке преодолевали одно из другим глубокие ущелья, издали казавшиеся небольшими рощицами, скользили по склонам, цепляясь за лозы, спотыкались, карабкались и снова скользили вниз, все ниже и ниже, а потом с немыслимыми усилиями взбирались по крутому склону – и все это под аккомпанемент ночных звуков и рычания леопарда, охотившегося на бабуинов. К тому же я боюсь змей и каждый раз испытывал страх, прикасаясь неожиданно в темноте к корню или ветке.

Буквально на четвереньках мы преодолели два глубоких ущелья, а потом при свете луны вышли к крутому горному отрогу, на который взбирались мелкими шажками, лишь изредка позволяя себе увеличить шаг, или карабкались, почти прижавшись к земле, смертельно усталые, изнемогая под тяжестью ружей. Перевалив гуськом через хребет, мы почувствовали облегчение. Перед нами в сиянии луны расстилалась равнина. И опять начались спуски и подъемы, но теперь это были небольшие холмы, и, хотя мы валились от усталости, но впереди уже замаячили огни нашего лагеря.

И вот ты уже сидишь у костра, поеживаясь от вечерней прохлады, пьешь виски с содовой в ожидании, когда брезентовая ванна наполнится на четверть горячей водой.

– Ванна готова, бвана.

– Черт побери, никогда больше не смогу охотиться на горных баранов, говорю я.

– А я и раньше не могла, – говорит Мама. – Это все вы меня заставляли.

– Да ты держишься в горах увереннее, чем любой из нас.

– Как вы думаете, Старик, пойдем мы снова охотиться на баранов?

– Даже не знаю, – ответил Старик. – Думаю, все зависит от обстоятельств.

– Ужаснее всего езда на этих чертовых машинах.

– Если б мы каждый вечер проходили такое расстояние, как сегодня, то прошли бы весь путь за три перехода и даже не почувствовали бы этого.

– Да. Но я все равно не перестану бояться змей, даже если целый год буду ходить на такие расстояния.

– Со временем привыкли бы.

– Нет, – сказал я. – Боюсь их до ужаса. Помните мою реакцию, когда мы соприкоснулись руками за деревом?

– Еще бы! – отозвался Старик. – Вы отпрыгнули на два метра. Вы действительно так сильно их боитесь или это всего лишь разговоры?

– Ужасно боюсь, – признался я. – И всегда боялся.

– Что с вами случилось, мужчины? – спросила Мама. – Почему сегодня нет разговоров о войне?

– Мы слишком устали. А вы воевали, Старик?

– Куда уж мне! – сказал Старик. – Ну, где же этот парень? Почему не несет виски? – И позвал притворно слабым фальцетом немощного человека: «Кейти… Где ты, Кейти-и?»

– Пора ванна, бвана, – повторил Моло тихо, но настойчиво.

– Сил нет.

– Может, тогда Мемсаиб ванна? – с надеждой спросил Моло.

– Я пойду, – сказала Мама. – А вы поскорее заканчивайте с виски. Есть хочется.

– Ванна? – спросил сурово Кейти у Старика.

– Сам лезь в ванну, – огрызнулся Старик. – Не приставай.

Кейти отвернулся, и в свете костра была видна его кривая улыбка.

– Ну, ладно, ладно, – сказал Старик. – Выпьем еще? – спросил он.

– Давайте по одной, и – в ванну, – предложил я.

– Ванна, бвана М’Кумба, – сказал Моло. Мама подошла к костру в голубом халатике и высоких сапогах от москитов.

– Идите же, – сказала она. – Никто не мешает вам выпить еще после ванны. Вода великолепная – теплая и мутная.

– Чувствую, от нас не отвяжутся, – погрустнел Старик.

– Помнишь тот случай, когда мы охотились на баранов, у тебя слетела шляпа и чуть не повисла у одного из них на рогах? – спросил я жену, улетев мыслями под действием виски в Вайоминг.

– Иди прими ванну, – сказала Мама. – А я приготовлю себе коктейль.

Утром мы собрались еще до рассвета, позавтракали и вышли на охоту. Мы прошли по краю леса, осмотрели глубокие долины, где Друпи видел буйволов перед восходом солнца, но сейчас там никого не было. После долгих бесплодных поисков мы вернулись в лагерь и решили послать грузовики за носильщиками, чтобы самим пешком отправиться к тому месту, куда стекал горный ручей и где должна быть вода; недалеко от того места мы за день до этого видели носорогов. Там мы разобьем лагерь и начнем осваивать новые места у края леса.

С грузовиками должен был приехать Карл из того лагеря, где он охотился на куду. Похоже, ему там все надоело или даже опротивело, и мы подумали, что Карлу не помешает на следующий день отправиться в Рифт-Велли – подстрелить что-нибудь на обед и поохотиться на сернобыка. Если нам попадется приличный носорог, мы тут же пошлем за ним. Попусту мы решили не стрелять, чтобы не спугнуть носорогов. Но наши мясные запасы подходили к концу, и тут нам очень мог помочь Карл. Носороги, похоже, пугливые звери, а я знаю еще по Вайомингу, что все пугливые звери покидают территорию, на которой ты охотишься, – будь то долина, или гряда холмов – после первых редких выстрелов. Мы все обдумали, Старик посоветовался с Друпи, и только тогда мы отправили грузовики во главе с Дэном нанимать носильщиков.

Ближе к вечеру грузовики вернулись с Карлом, его снаряжением и сорока мбулусами, красивыми туземцами во главе с напыщенным вождем, единственным, кто носил шорты. Карл похудел, у него был землистый цвет лица и усталый взгляд – казалось, он пал духом. В горном лагере, охотясь на куду, он провел восемь дней, и рядом не было никого, с кем он мог бы хоть словом перекинуться по-английски. В результате они видели только двух самок антилоп и спугнули одного самца, не успев подойти к нему на расстояние выстрела. Проводники уверяли, что видели и второго самца, но Карл не сомневался, что второй был конгони, а может, они сами сказали, что он конгони – словом, Карл не выстрелил. От этого на душе у него было скверно – в общем, охота не удалась.

– Рогов я не видел. Не думаю, что это был самец, – сказал он. Теперь охота на куду была для Карла больным местом, и мы старались эту тему не затрагивать.

– Убьет сернобыка – и успокоится, – заверил нас Старик. – Естественно, что сейчас он расстроен.

Карлу понравился наш план по освоению нового места, и он не возражал стать на время добытчиком мяса.

– Как скажете, – повторял он. – Все, что хотите.

– Надо дать ему пострелять, – сказал Старик. – И он опять обретет форму.

– Мы убьем носорога. А потом вы тоже убьете своего. Кто уложит первого, может отправиться на равнину за сернобыком. А вам, Карл, сернобык, возможно, попадется завтра же, когда пойдете за дичью.

– Как скажете, – повторил Карл. Его разум не мог смириться с восемью пустыми днями, когда он, выходя до рассвета из лагеря, весь день до темноты карабкался по холмам под палящим солнцем, преследуя зверя, название которого даже выговорить не мог на языке суахили, в обществе следопытов, в умение которых не верил, а, вернувшись в лагерь, ел в одиночестве без всяких собеседников, тоскуя по жене, в разлуке с которой уже три месяца на расстоянии девяти тысяч миль, лезли ему в голову и другие мысли: как там его собака и что там с его работой, и какого черта он здесь торчит, и не промахнулся ли он, когда стрелял, нет, не мог, никогда не промахиваешься, когда все поставлено на кон, в это он свято верил – а вдруг все же от волнения промазал? И почему писем нет… но проводник сказал тогда, что это конгони, и остальные тоже сказали, значит, так и есть. Однако всем этим Карл с нами не поделился, сказал только: «как скажете», но в голосе звучала вселенская скорбь.

– Не вешайте нос, старина, – сказал я.

– У меня все в порядке. О чем вы?

– Хлебните виски.

– Не хочу виски. Хочу куду.

Позже Старик сказал:

– Он сам справится. Не надо его торопить или волновать. Все у него будет в порядке. Он молодец.

– Думаю, он хочет, чтоб ему точно сказали, что делать, а потом оставили в покое, – сказал я. – Для него испытание – стрелять на глазах у других. Он не любит хвастаться – не то что я.

– Тот выстрел, которым он уложил леопарда, был великолепным, – заметил Старик.

– Он уложил его двумя выстрелами, – поправил я. – И второй был не хуже первого. Да, черт возьми, он здорово стреляет. Никто из нас ему в подметки не годится. Но он на этом зациклен, а я его все время подгоняю и только делаю хуже.

– Вы иногда суровы к нему, – сказал Старик.

– Но он ведь меня знает. И знает, как я к нему отношусь. Он не обижается.

– Из него выйдет толк, – сказал Старик. – Надо просто поверить в себя. Он способный стрелок.

– Он ведь убил лучшего буйвола, лучшего водяного козла и лучшего льва, – сказал я. – Куда уж лучше!

– Лучшего льва убила Мемсаиб, дружище. Не забывайте об этом.

– Я этому рад. Но лев, которого пристрелил Карл, был тоже не плох. Не говоря уж о крупном леопарде. Все у него хорошо. И времени впереди полно – не о чем беспокоиться. И что он нос повесил?

– Завтра надо выйти пораньше, чтобы добраться до места до жары – надо поберечь Мемсаиб.

– Да она в лучшей форме, чем все мы.

– Она чудесная. Ловкая, как маленький терьер.

Днем мы поднялись на холмы и оглядели окрестности, но не увидели ничего интересного. Вечер после ужина мы провели в палатке. Маме очень не понравилось, что ее сравнили с терьером. Ей вообще не хотелось сравнений с собакой, но, в крайнем случае, она предпочла бы поджарого, длинноногого, породистого волкодава. Храбрость ее была естественной, как дыхание, она никогда не думала об опасности и, кроме того, знала, что от опасности нас оберегает Старик, а к нему она питала абсолютное доверие, смешанное с обожанием. Он был для нее идеалом мужчины: смелый, великодушный, ироничный, сдержанный, не хвастун и не нытик, терпимый, понимающий, умный и выпить не дурак, как и подобает настоящему мужчине, и еще, по ее мнению, красавец.

– Разве ты не находишь Старика красивым?

– Нет, – ответил я. – Вот Друпи – это да.

– Друпи великолепен. Но неужели ты правда не видишь, что Старик красив?

– Нет, конечно. Он не хуже остальных, но красивый – это не про него.

– А мне он кажется очень симпатичным. Ты ведь знаешь, как я к нему отношусь.

– Еще бы! Я и сам люблю этого сукиного сына.

– Но красивым не считаешь?

– Нет, не считаю.

Спустя некоторое время спросил уже я:

– Ну а кто нравится тебе?

– Бельмонте и Старик. И еще ты[28].

– Давай без лести. А из женщин?

– Гарбо.

– Теперь она уже не та. То ли дело – Джози. Или Марго.

– Да, они красивые. Не то что я.

– Ты прелесть.

– Давай поговорим о мистере Дж. Ф. Мне не нравится, что ты называешь его Стариком. Это как-то неуважительно.

– Мы с ним на равных.

– А вот я отношусь к нему с уважением. Он ведь необыкновенный, правда?

– Да, и ему не приходится читать книжки, написанные вздорной бабенкой, которой помог напечататься, а она в ответ назвала тебя продажным писакой.

– Она просто завистливая злючка. Не надо было ей помогать. Некоторые люди этого не прощают.

– Обидно, когда талант растрачивают на злобу, всякую ерунду и саморекламу. Чертовски обидно. И еще обидно: пока такая, как она, открыто себя не проявит, ее не раскусишь. Кстати, забавная вещь: ей совсем не удавались диалоги. Они были ужасны. Она научилась у меня и применила это в своей книжке. Раньше у нее так не выходило. Она не смогла простить, что ей пришлось похитить у меня умение, и боялась, что читатели заметят это, и решила нанести удар первой. Забавная история. А ведь раньше, пока в ней не проснулось честолюбие, она была очень милая. Не сомневаюсь, тогда она понравилась бы тебе.

– Может быть, хотя вряд ли, – сказала Мама. – Нам ведь хорошо здесь, правда? Без всех этих людей.

– Провалиться мне на этом месте, если не так. Насколько помню, нам каждый год хорошо.

– А мистер Дж. Ф. чудесный, правда?

– Правда. Чудесный.

– Какой ты милый, что так говоришь. Бедный Карл!

– Почему бедный?

– Он здесь один, без жены.

– Да, – согласился я. – Бедный Карл.

Глава вторая

И вот утром мы вышли раньше носильщиков и зашагали по холмистой местности, потом перешли глубокий, лесистый овраг, долго поднимались на взгорье, заросшее высокой, путавшейся под ногами травой, и так – все дальше, изредка устраивая привалы в тени деревьев, и снова вперед – то в гору, то с горы, и теперь уже постоянно прокладывали путь сквозь высокую траву под палящими лучами солнца. Нас было пятеро, шли мы гуськом, обливаясь потом. Друпи и М’Кола несли каждый по тяжелому ружью, кроме того, вещевые мешки, фляжки с водой и фотоаппараты, у нас со Стариком тоже были винтовки, а Мемсаиб, сдвинув набекрень широкополую шляпу, шла, стараясь подражать походке Друпи, вне себя от радости, что принимает участие в таком путешествии и что ботинки не жмут. Наконец мы подошли к колючим зарослям над ущельем, которое тянулось от гребня горы до ручья, там прислонили ружья к стволам деревьев, а сами заползли в густую тень и легли на землю. Мама извлекла из вещевого мешка книги, и они со Стариком стали читать, а я спустился краем ущелья к ручью, бежавшему с горы, и там обнаружил свежие львиные следы и множество носорожьих ходов, проложенных в высокой, выше человеческого роста траве. Взбираться обратно по песчаному косогору было трудно из-за жары, и я испытал наслаждение, когда смог наконец привалиться к дереву и открыть «Севастопольские рассказы» Толстого. Эта книга молодого человека, в ней есть одно потрясающее описание боя, когда французы идут на штурм редута, и я задумался о Толстом и о том, как много дает писателю непосредственное участие в войне. Война – одна из важнейших тем в литературе, и писать о ней правдиво труднее всего, и не побывавшие на войне писатели из зависти пытаются принизить значение военного опыта, называя произведения о войне противоестественными или даже больными, хотя им просто не удалось испытать того, чего ничем не заменишь. От «Севастопольских рассказов» мысль моя переметнулась на «Бульвар Севастополь» в Париже, на велосипедную поездку под дождем домой из Страсбурга, скользкие трамвайные рельсы и трудности езды по мокрому асфальту и булыжным мостовым в часы пик, тогда мы чуть не поселились на «Бульвар дю Тампль» – я даже помню это место, мебель, обои, но вместо него мы сняли квартирку под крышей в доме на Нотр-Дам де Шан, во дворе которого находилась лесопилка (неожиданный визг пилы, запах стружек, каштан над крышей и сумасшедшая, жившая на нижнем этаже), в том году мы особенно страдали от безденежья (все, что я писал, возвращалось обратно с почтой, которую опускали в прорезь в дверях лесопилки, с комментариями, в которых мои отвергнутые опусы назывались анекдотами, скетчами, сказками, но никак не рассказами. Ничего не печаталось, и мы питались луком и пили кагор с водой), но фонтаны на площади Обсерватории были прекрасны (сверкание воды, волнами стекающей по бронзовым конским гривам, бронзовые торсы и плечи, позеленевшие под тонкими струйками воды), а в Люксембургском саду, там, откуда кратчайший путь на улицу Суффло, поставили памятник Флоберу (тот, кому мы так верили, кого любили, не помышляя о критике, стоял теперь перед нами грузный и каменный, как и подобает идолу). Писатель не воевал, но он был свидетелем революции и Коммуны, а это многого стоит, если только вы не фанатик и не говорите на одном языке с толпой. Гражданская войн а больше всего дает писателю, она в этом смысле совершенна. Стендаль участвовал в войне, и Наполеон научил его писать. Тогда он учил всех подряд, но больше никто не выучился. Сибирь создала Достоевского. Несправедливость закаляет писателя, как кузнец закаляет сталь. Интересно, стал бы Том Вулф настоящим писателем, сократил бы неистощимый поток слов и обрел бы чувство пропорции, если б его сослали в Сибирь или на острова Драй-Тортугас[29]. Может, и стал бы, а может, нет. Он всегда казался печальным, как Карнера[30]. Толстой был небольшого роста. Джойс – среднего и почти слепой. Помнится, в ту последнюю ночь, когда я был пьян, Джойс повторял слова Эдгара Кине[31]: «Fraich et rose comme au jour de la bataille»[32]. Думаю, что могу и ошибиться. При встрече он мог возобновить беседу, прерванную три года назад. Приятно видеть в наши дни великого писателя.

Все, что мне надо было делать, – это работать. Я особенно не задумывался, что из этого выйдет. Свою жизнь я больше не воспринимал всерьез, жизни других – да, но не свою. Все стремились к тому, что я мог получить, не добиваясь, при условии упорной работы. Работа – единственное, что мне нужно, она всегда приносит удовлетворение, а жизнь, в конце концов, моя, и я волен проживать ее так, как вздумается. Здесь, в Африке, мне все было по душе. Небо здесь лучше, чем в Италии. Нет, черта с два! Самое красивое небо в Италии, Испании и в Северном Мичигане осенью и над Мексиканским заливом близ Кубы, тоже осенью. Небо здесь не самое лучшее, зато места краше не найдешь.

Все, чего мне сейчас хотелось, – снова вернуться в Африку. Мы еще не уехали отсюда, а я, просыпаясь по ночам, лежал, прислушивался к ночным звукам и уже тосковал по ней.

Глядя в просвет между деревьями на небо и на белые облака, уносимые ветром, я испытывал от любви к этой стране ту радость, какую испытываешь после близости с женщиной, которую любишь по-настоящему, когда, опустошенный, чувствуешь, что желание снова накатывает на тебя, и вот уже накатило, и ты никогда не насытишься, но сейчас это твое, а тебе нужно еще и еще – иметь, быть, жить в этом, обладать вечно, пока вечность неожиданно не обрывается, и время не замирает, иногда надолго, и тогда ты вслушиваешься, не пришло ли оно в движение, но оно не торопится. Однако ты не одинок: ведь если ты любил ее радостно и без трагедий, она будет любить тебя всегда – с кем бы ни была, куда бы ни уехала, тебя она будет любить больше всех. Так что, если ты любил в своей жизни женщину или страну, ты счастливый человек, и умирать тебе не страшно. И сейчас, находясь в Африке, я хотел взять от нее как можно больше – пережить смену времен года и период дождей, когда не надо много путешествовать, испытать для большей реальности разные жизненные неудобства, узнать названия незнакомых деревьев, мелких зверюшек и птиц, изучить язык, жить, не торопясь и во все вникая. Всю жизнь я любил страны – страны всегда лучше, чем люди. Я могу испытывать одновременно симпатию только к небольшому числу людей.

Жена спала. Приятно смотреть на нее спящую – она спит спокойно, свернувшись клубком, как зверек, – ничего общего с мертвецки спящим Карлом. Старик тоже спал спокойно, но было видно, что его душе тесно в теле. Оно уже не было ему впору. С возрастом оно изменилось, утратило четкость линий, здесь прибавилось, тут убавилось, но в душе он оставался молодым, стройным, высоким и крепким, как в те дни, когда на равнине близ Вами преследовал львов, и мешков под глазами еще не было. Спящим я видел его таким, каким Мама видела всегда. М’Кола и во сне оставался просто пожилым человеком – без собственной истории и загадки. Друпи не спал. Сидя на корточках, он всматривался вдаль.

Носильщиков мы увидели издалека. Сначала над высокой травой показались ящики, а уж потом их головы. На какое-то время, спускаясь в овраг, туземцы исчезли, оставив сверкать на солнце только кончик копья, но вскоре опять появились, и я смотрел, как они, гуськом поднимаясь на взгорье, направляются в нашу сторону. Они взяли немного влево, и Друпи помахал им рукой. Когда туземцы стали разбивать лагерь, Старик предупредил их, что шуметь нельзя, и мы, удобно расположившись под тентом, беседовали в ожидании обеда. Вечером вышли на охоту, но никого не встретили. Утром снова отправились на разведку, но вернулись опять ни с чем. Вечером произошло то же самое. Прогулки были приятные, но без всякого результата. Дул сильный восточный ветер, короткие гряды холмов подходили к самому лесу, и, если б мы перевалили через них, животные сразу учуяли бы наш запах. Вечером солнце било в глаза, не позволяя ничего толком рассмотреть, а когда оно садилось на западе за холмы, густая тень окутывала место, где носороги обычно выходили из леса, так что западная часть была недоступна для охоты, а в других местах ничего не попадалось. Посланные к Карлу носильщики вернулись с мясом. Они принесли пропыленные окорока антилоп, солнце высушило мясо, и носильщики, сидя на корточках вокруг огня, радостно жарили его на палочках. Старик недоумевал: куда подевались все носороги? С каждым днем их следы встречались нам все реже, и мы задавались вопросом, не в полнолунии ли загвоздка? Не выходят ли они в это время из леса по ночам и ночью же возвращаются, а может, они все же учуяли нас или услышали шум, и из-за своей пугливости прячутся в глубине леса? Или что-то еще? Выдвигал теории обычно я, а Старик остроумно критиковал их, хотя некоторые выслушивал из вежливости или даже с интересом – вроде предположения о связи поведения животных с полнолунием.

Спать мы легли рано, ночью прошел дождь – даже не дождь, а короткий ливень с гор. Встав до рассвета, мы взобрались на крутой, поросший травой гребень горы, откуда хорошо виднелись наш лагерь, долина ручья, противоположный высокий берег, а также близлежащие холмы и край леса. Когда над нами пролетела гусиная стайка, еще не совсем рассвело, и даже в бинокль край леса был плохо виден. На вершинах трех холмов сидели наши дозорные, и мы ждали рассвета, чтобы в случае чего увидеть их сигналы.

Вдруг раздался голос Старика: «А ну-ка взгляните на этого мерзавца!» – и он крикнул, чтобы М’Кола принес ружья. Тот мигом скатился с холма, и тут все мы увидели, как прямо напротив нас по дальней стороне ручья торопливо бежит носорог. На наших глазах он ускорил бег и, срезав угол, повернул к воде. Носорог был бурого цвета, с четко вырисовавшимся большим рогом, его быстрые целенаправленные движения никак не увязывались с его несомненной тяжеловесностью. От возбуждения меня охватила дрожь.

– Он перейдет ручей, – сказал Старик. – Вполне доступная мишень.

М’Кола передал мне «спрингфилд». Я открыл винтовку, желая убедиться, что она заряжена. Сейчас носорога не было видно, но о его присутствии говорило колыхание высокой травы.

– Сколько до него?

– Метров триста.

– Я уложу этого мерзавца.

Пристально всматриваясь в шевелящуюся траву, я сознательно сбрасывал внутреннее напряжение, перекрывая, словно клапаном, нервозность, дабы обрести бесстрастное состояние, необходимое при стрельбе.

Но вот носорог вновь показался – он ступил в неглубокий ручей с каменистым дном. Понимая, что моя позиция идеальна для выстрела и нужно только упредить движение носорога, я прицелился, затем взял чуть вперед и выстрелил. Я слышал удар пули и видел, как носорог содрогнулся. Шумно фыркая, он рванулся вперед, расплескивая воду. Я выстрелил еще раз, подняв позади него фонтанчик воды, а потом еще, когда он скрылся в траве – и, похоже, опять промазал.

– Пига, – сказал М’Кола. – Пига!

Друпи был с ним согласен.

– Вы попали в него? – спросил Старик.

– Это точно, – ответил я. – И думаю, ему конец. Друпи побежал к носорогу, а я перезарядил винтовку и побежал следом. Половина нашего лагеря уже рассыпалась по ближайшим холмам, кричала и размахивала руками. Носорог промчался прямо под лагерем по долине, подступавшей к самому лесу.

Подошли Старик и Мама. Старик нес автомат, а М’Кола – мое ружье.

– Друпи отыщет носорога, – сказал Старик. – М’Кола клянется, что вы в него попали.

– Пига! – убежденно произнес М’Кола.

– Он пыхтел, как паровоз, – сказала Мама. – Но как он был прекрасен, когда бежал.

– И все-таки домой опоздал, – сказал Старик. – Так вы не сомневаетесь, что ранили его? Ведь он был чертовски далеко.

– Сомневаюсь? Да я уверен, что попал. И рана смертельная.

– Если так, никому об этом не говорите, – посоветовал Старик. – Вам никто не поверит. Только взгляните. Друпи напал на кровавый след.

Друпи вырвал что-то из высокой травы и поднял вверх. Затем, согнувшись, пошел по кровавому следу.

– Пига! – повторял М’Кола. – М’узури!

– Поднимемся наверх, оттуда будет видно, если он собьется с пути, – сказал Старик. – Только взгляните на Друпи.

Друпи стащил с головы феску и держал ее в руке. – Вот все, что ему нужно для защиты, – сказал Старик. – Мы берем с собой пару надежных винтовок, а Друпи идет на носорога с головным убором.

Мы увидели, как Друпи и сопровождавший его туземец остановились. Друпи поднял руку.

– Они его услышали, – сказал Старик. – Ускорим шаг.

Мы стали спускаться. Друпи пошел нам навстречу и что-то сказал Старику.

– Носорог здесь, – шепнул мне Старик. – Они услышали волоклюев. Один из туземцев говорит, что слышал и «фаро». Давайте приблизимся с подветренной стороны. Вы ступайте с Друпи вперед. А Мемсаиб пусть идет за мной. Возьмите мою двустволку. Вот так. Хорошо.

Носорог лежал где-то за кустами, в высокой траве. Подойдя, мы услышали звук, похожий на глухой, протяжный стон. Друпи оглянулся на меня с улыбкой. Звук повторился, в конце его носорог словно вздохнул, захлебываясь кровью. Друпи засмеялся. «Фаро», прошептал он и положил себе под щеку ладонь, как будто укладывался спать. Из кустов вспорхнула стайка волоклюев и улетела. Теперь мы точно знали, где лежит носорог, и, медленно раздвинув траву, увидели его. Он лежал на боку мертвый.

– Стоит выстрелить еще раз – чтоб уж наверняка, – посоветовал Старик. М’Кола передал мне «спрингфилд». Я заметил, что затвор взведен, бросил на М’Колу убийственный взгляд, стал на колено и выстрелил носорогу в шею. Зверь не пошевелился. Друпи пожал мне руку, за ним подошел и М’Кола.

– Представьте, у него был взведенный курок, – сказал я Старику. Меня приводила в ярость мысль об опасности за моей спиной.

М’Кола никак не реагировал на мои слова. Со счастливым видом он поглаживал рог убитого зверя, измерял его расставленными пальцами, искал место, куда вошла пуля.

– Отверстие на другом боку, – подсказал я.

– Видели бы вы, как он оберегал Маму, – сказал Старик. – Потому и курок взвел.

– Разве он умеет стрелять?

– Нет, но все же выстрелил бы, – ответил Старик.

– Зад бы мне продырявил, – проворчал я. – Вот чертов романтик!

Когда все сошлись у туши, мы общими усилиями повернули носорога так, что казалось, он стоит на коленях, и примяли вокруг траву, чтобы сделать несколько снимков. Пуля попала в спину, чуть ниже легких.

– Вот это выстрел, – сказал Старик. – Чудо, а не выстрел. Никогда не рассказывайте о нем.

– Придется вам выдать мне свидетельство.

– Тогда лгунами будут считать нас обоих. А все-таки эти носороги странные твари.

Вот оно передо мной – длинное, тяжеловесное доисторическое животное, с кожей, как вулканизированная, будто просвечивающая резина, с незажившей, нанесенной чьим-то рогом раной, которую еще больше разбередили птицы. Хвост толстый, круглый, на конце заостренный, по коже ползают плоские клещи с множеством лапок, уши волосатые, крошечные, свиные глазки, у основания рога поросший мох. М’Кола осмотрел носорога и покачал головой. Слов не было. Великолепный самец.

– Как вам рог?

– Совсем неплох, – отозвался Старик. – Но ничего особенного. А вот сразивший его выстрел – из ряда вон.

– М’Кола тоже доволен, – сказал я.

– Да ты и сам вне себя от радости, – заметила Мама.

– Не скрою, я в восторге, – признался я. – Просто потерял голову от радости. Но лучше не позволяйте мне говорить об этом. И не спрашивайте, что я сейчас чувствую. Как-нибудь ночью проснусь и буду думать об этом сколько захочу.

– А еще вы отличный следопыт и меткий стрелок по птицам, – сказал Старик. – И что там еще?

– Отвяжитесь от меня. Я сказал это только раз, когда был пьян.

– Ничего себе раз, – вступила жена. – Да он каждый вечер это повторяет.

– Бог мой! Но я правда хорошо бью влет.

– Поразительно, – сказал Старик. – Никогда бы не подумал. А что еще вы умеете?

– Да пошли вы к черту!

– Нельзя, чтобы он осознал, что это был за выстрел, а то станет совсем невыносим, – сказал Старик моей жене.

– Мы с М’Колой сами все знаем, – отреагировал я.

Подошел М’Кола.

– М’узури, бвана, – сказал он. – М’узури сана.

– Он считает, что такой выстрел случайным быть не может, – объяснил Старик.

– Так не разубеждайте его.

– Пига м’узури, – продолжил М’Кола. – М’узури.

– Похоже, вы с ним переживаете сходные чувства, – сказал Старик.

– Он мой друг.

– Это заметно, – согласился Старик.

Когда мы шли по равнине к лагерю, я с расстояния двухсот метров, особенно не прицеливаясь, застрелил болотного козла, перебив ему шею у основания черепа. М’Кола обрадовался, а Друпи пришел в восторг.

– Надо его остановить, – сказал Старик моей жене. – Скажите правду, куда вы целились?

– В шею, – солгал я. На самом деле я целился под лопатку.

– Красиво получилось, – сказала Мама. Пуля издала хлопок, похожий на тот, что издает бейсбольная бита при сильном ударе о мяч, и козел рухнул как подкошенный.

– Все-таки он неисправимый лгун, – продолжал подсмеиваться Старик.

– Великие стрелки никогда не получают награды при жизни. Зато после смерти… Сами увидите.

– По-моему, он хочет, чтобы его несли на руках, – заметил Старик. – Этот носорог вскружил ему голову.

– Ладно. Теперь глядите в оба. Черт возьми, я всегда стрелял хорошо.

– А мне вот вспоминается один случай, – поддразнивал меня Старик.

Да я и сам его помнил. Тогда я все утро преследовал одну антилопу, но постоянно мазал, одурев от жары, потом забрался на огромный муравейник и стал стрелять по другой антилопе, значительно хуже первой, но и здесь промахнулся с пятидесяти метров. Когда я увидел, что антилопа все еще стоит неподвижно и смотрит на меня, я выстрелил ей в грудь. Она попятилась, но, как только я шагнул к ней, метнулась и отбежала в сторону, пошатываясь от усталости. Я сел, подождал, когда она остановится, не в силах бежать дальше, и тогда, упершись ружьем в плечо, стал стрелять ей в шею – медленно, внимательно, и однако промахнулся восемь раз, хоть и целился, потеряв голову от бессильной злобы, в одно и то же место. Все ружьеносцы чуть не попадали со смеху, а с подъехавшего грузовика на нас удивленно и весело пялились негры. Старик и Мама молчали, а я сидел, решив, в холодной ярости, не подниматься с места, пока не прострелю антилопе шею, хотя надо было, напротив, подняться и прогнать животное с этой раскаленной солнцем, пышущей жаром равнины. Все молчали. Я протянул руку к М’Коле за новой обоймой, старательно прицелился, опять промахнулся и только с десятого раза прострелил эту чертову шею. Я отвернулся, даже не посмотрев на убитую антилопу.

– Бедный Папа, – сказала жена.

– Виной всему свет и ветер, – сказал Старик. Тогда мы с ним еще не были близко знакомы. – Все пули попали в одно место. Я видел, как взметнулась пыль.

– Я вел себя как упрямый идиот, – признался я. Во всяком случае, сейчас я стреляю неплохо. До сих пор мне всегда везло.

Завидев лагерь, мы громко закричали, но никто не вышел нам навстречу. Наконец из своей палатки выглянул Карл, но при виде нас тут же скрылся, потом появился снова.

– Эй, Карл, – заорал я. Он помахал рукой и опять вернулся в палатку. И только потом пошел к нам. Карл дрожал от волнения, и я увидел, что он не до конца смыл с рук кровь.

– Чья это?

– Носорога, – ответил Карл.

– Что-нибудь случилось?

– Ничего особенного. Мы его застрелили.

– Отлично. И где он?

– Вон за тем деревом.

Мы пошли за Карлом и увидели только что отсеченную голову носорога, но какого… Судя по увиденному, он был раза в два больше моего. Маленькие глазки были закрыты, а в уголке одного застыла, словно слеза, свежая капля крови. Из огромной головы торчал красиво изогнутый рог. Шкура в дюйм толщиной свисала складками на шее, и край ее был такой же белый, как только что извлеченная мякоть кокоса.

– Какой длины рог? Дюймов тридцать будет?

– Нет, тридцати не будет, – уверенно заявил Старик.

– Но носорог стоящий, мистер Джексон, – сказал Дэн.

– Не спорю, – согласился Старик.

– Где вы его убили?

– Совсем недалеко от лагеря.

– Он стоял в кустарнике. И мы услышали фырканье.

– Подумали было, что это буйвол, – сказал Карл.

– Стоящий носорог, – повторил Дэн.

– Я очень рад за вас, – сказал я. Так мы и стояли втроем. Мы искренне желали поздравить своего друга с победой над этим носорогом, чей маленький рог был длиннее того, какой добыли мы, над огромным носорогом с застывшей в уголке глаза слезой, чья отсеченная царская голова высилась горой перед нами, но вместо этого разговаривали, словно пассажиры корабля перед приступом морской болезни, или люди, понесшую крупную финансовую потерю. Нам было стыдно, но мы ничего не могли поделать. Мне хотелось сказать Карлу что-нибудь приятное и доброе, но вместо этого я спросил:

– Сколько раз вы в него стреляли?

– Даже не знаю. Мы не считали. Думаю, пять или шесть.

– Пять, – сказал Дэн.

Бедняга Карл, видя кислые лица поздравлявших его друзей, чувствовал, что радость от победы понемногу покидает его.

– Мы тоже убили носорога, – сказала Мама.

– Замечательно. Он крупнее моего? – спросил Карл.

– Вовсе нет. По сравнению с вашим он жалкий карлик.

– Мне очень жаль, – сказал Карл, и в его голосе звучало искреннее сочувствие.

– О какой жалости может идти речь, когда вы подстрелили такого гиганта? Настоящий красавец. Сейчас схожу за фотоаппаратом и сделаю несколько снимков.

Я пошел за фотоаппаратом. Мама шла рядом, держа меня за руку.

– Папа, постарайся вести себя по-человечески, – сказала она. – Бедный Карл! Из-за вас он не чувствует никакой радости. Это ужасно.

– Знаю. Я стараюсь как могу.

Старик услышал нас и покачал головой.

– Никогда не чувствовал себя такой сволочью. – Но это был словно удар под ложечку. – На самом деле я рад за него.

– И я. Пусть бы он превзошел меня. Ну, вы понимаете. Я говорю правду. Ведь мог бы этот рог быть на дюйм, два или даже на три длиннее? Так нет, он подстрелил такого носорога, рядом с которым мой выглядит просто смешной пародией.

– Зато вы никогда не забудете свой выстрел.

– Плевать я хотел на выстрел. Какая неудача! Ну до чего хорош этот его носорог!

– Пойдемте, соберемся с духом и попробуем вести себя как цивилизованные люди.

– Мы вели себя ужасно, – сказала Мама.

– Знаю, – признал я. – Смешно, но я все время старался быть любезным.

– И у вас обоих это отменно получалось, – не без иронии сказала Мама.

– А вы обратили внимание на поведение М’Колы? – спросил Старик.

М’Кола мрачно взглянул на носорога, покачал головой и отошел.

– Замечательный носорог, – сказала Мама. – Надо вести себя прилично, и тогда у Карла поднимется настроение.

Но было уже поздно. Нам не удалось привести Карла в хорошее расположение духа, и потому мы сами ходили как в воду опущенные. Тем временем подошли носильщики, и все гурьбой сразу направились туда, где в тени лежала голова носорога. Туземцы стояли молча. Только свежеватель не мог скрыть своей радости при виде такой головы.

– М’узури сана, – сказал он мне. И, измерив рог растопыренными пальцами, прибавил: – Кубва сана.

– Ндио. М’узури сана, – согласился я.

– Это бвана Кабор его убил?

– Да, бвана Карл.

– М’узури сана.

– Да, – опять согласился я. – Прекрасный рог.

Единственным джентльменом среди нас оказался свежеватель. Обычно соперничество на охоте не поощрялось. Мы с Карлом всегда старались предоставить друг другу лучший шанс. Карл, самоотверженный и лишенный эгоизма, мне очень нравился. Я знал, что стреляю лучше, чем он, да и пройти могу намного больше, и все-таки его охотничьи трофеи всегда были более впечатляющими. Я сам видел, как он сделал несколько скверных выстрелов, в то время как я промазал лишь дважды – по той злосчастной антилопе, о которой рассказывал, и по дрофе на равнине, но добыча у него была всегда больше. Вначале мы шутили по этому поводу, но я нисколько не сомневался, что в конце концов победа будет моя. Однако весы так и не склонились в мою сторону. И вот теперь, охотясь на носорога, я получил реальный шанс. Карла мы отправили добывать мясо, а сами пошли на новое место. Мы никогда ни в чем его не ущемляли, но и не баловали – и вот он опять меня обставил. И не просто обставил – это бы еще полбеды. Мой носорог был рядом с его гигантом таким жалким, что теперь я не мог выставить на всеобщее обозрение его голову в том небольшом городке, где мы оба жили. Карл с легкостью уничтожил мой успех. Оставалось лишь вспоминать о том редкостном выстреле, который никто не мог у меня отнять, но выстрел был настолько хорош, что со временем я мог начать сомневаться, а вдруг это была всего лишь случайная удача, и у меня нет никакого повода для гордости. Да, старина Карл всех нас на уши поставил своим носорогом. Сейчас он в своей палатке писал письмо.

Сидя под тентом в ожидании обеда, мы со Стариком обсуждали, как действовать дальше.

– В любом случае носорога он уже убил, – сказал Старик. – Это сэкономит нам время. Но теперь вам нельзя ограничиться сегодняшней добычей.

– Естественно.

– Наше место иссякло. С ним что-то неладно. Друпи уверяет, что знает хорошие места: до них три часа езды на грузовике и еще час ходьбы с носильщиками. Мы можем отправиться туда сегодня днем налегке, потом отослать грузовики назад, а Карл с Дэном могут поохотиться в районе Муту-Умбу на сернобыка.

– Прекрасная мысль.

– Кроме того, у Карла есть возможность приманить леопарда на тушу носорога уже сегодня вечером или завтра утром. Дэн говорит, что слышал его рычание. А мы постараемся добыть носорога в тех местах, о которых рассказывает Друпи, и тогда вы все втроем с легким сердцем будете охотиться на куду. Постараемся, чтобы на это осталось достаточно времени.

– Отлично.

– Даже если сернобык сразу не попадется, со временем вы на него наткнетесь.

– Если и не наткнусь – черт с ним. Как-нибудь в другой раз. А вот куду очень хочется добыть.

– Ну, и добудете. Не сомневайтесь.

– Пусть всего одного, но хорошего. И никого больше не надо. Носороги меня не интересуют, хотя охотиться на них интересно. Но, конечно, хотелось бы убить такого, который не выглядел б карликом рядом с этим колоссом.

– Здесь вы правы.

Мы поведали наш план Карлу.

– Я не возражаю. И желаю вам добыть носорога вдвое больше моего. – Он говорил это вполне искренне. И настроение у него улучшилось, как и у всех нас.

Глава третья

Заветное место Друпи, куда мы приехали вечером после изнурительной поездки среди красноватых, поросших кустарником холмов, выглядело отвратительно. Оно было на краю зоны, где все деревья окольцевали для борьбы с мухой цеце. Мы разбили лагерь напротив пропыленной, грязной деревушки. Почва здесь была красная и такая разъеденная атмосферными явлениями, что, казалось, ее может сдуть самый легкий ветерок. Наш лагерь стоял на самом ветру в сомнительной тени от нескольких засохших деревьев над ручьем и глиняными хижинами туземцев. Еще до темноты мы с Друпи и двумя местными проводниками, оставив деревню сбоку, поднялись на высокий каменистый гребень горы, с которого открывался вид на глубокую долину, почти каньон. В нее с противоположной стороны круто сбегали изломанные боковые долины. На дне долин с травянистыми склонами росли густые рощи, а горную вершину покрывал бамбуковый лес. Каньон спускался к Рифт-Вэлли и, по-видимому, сужался к концу, где он разрывал скалистую стену. Дальше, за зелеными кряжами и склонами высились поросшие непролазным лесом холмы. Не очень-то подходящая для охоты местность.

– Если мы увидим носорога на противоположном склоне, нам придется спуститься на самое дно каньона, а потом лезть вверх через густые заросли и эти чертовы овраги. Зверя мы, скорее всего, потеряем из виду, а то и шею себе свернем. Здесь очень крутой подъем. Эти безобидные на первый взгляд овраги похожи на те, которые доставили нам однажды большие неприятности, когда мы возвращались домой.

– Похоже, место гиблое, – согласился Старик.

– Как-то я охотился на оленей в похожей местности – на южном склоне Тимбер-Крика в Вайоминге. Здесь склоны тоже слишком уж крутые. Кошмарные склоны! Они не только крутые, но и неровные. Завтра мы поплатимся за свое неблагоразумие.

Мама молчала. Сюда нас привел Старик, он нас и выведет отсюда. А ее забота – следить, чтобы ботинки не натирали ноги. Она уже ощущала легкую боль, и только это ее волновало.

Я продолжал говорить о трудностях, которые нас здесь поджидают, и уже в темноте мы вернулись в лагерь мрачные и враждебно настроенные против Друпи. Костер ярко пылал на ветру, мы сидели у огня, смотрели на восход луны и слушали вой гиен. После нескольких стаканчиков спиртного нам стало казаться, что здесь не так уж плохо.

– Друпи клянется, что это хорошее место, – сказал Старик. – Он хотел повести нас дальше, но уверяет, что и здесь не плохо.

– Мне Друпи нравится, – сказала Мама. – И я ему полностью доверяю.

Друпи подошел к костру, а с ним двое туземцев с копьями.

– Так что там слышно? – спросил я.

Туземцы заговорили между собой, а потом Старик сказал: – Один из этих охотников-любителей клянется, что только сегодня его преследовал огромный носорог. Впрочем, в такой ситуации любой носорог покажется огромным.

– Спросите, какой длины был рог?

Туземец вытянул руку, показывая, что не меньше. Друпи усмехнулся.

– Ладно, идите себе, – сказал Старик.

– А где это произошло?

– Скажут: да вон там, – неодобрительно отозвался Старик. – Сами понимаете. Ответ один: вон там. В том месте, где всегда случаются подобные вещи.

– Вот и славно. Мы как раз туда и собираемся.

– Друпи не впал в уныние, – заметил Старик. – Это хороший знак. Он держится уверенно. Ведь это его предложение.

– Да, но карабкаться по горам придется нам с вами.

– Попробуйте поднять ему настроение, – посоветовал Старик моей жене. – Он даже меня вгоняет в депрессию.

– Может, вспомним, какой он отличный стрелок?

– Нет, еще рано. И я вовсе не унываю. Просто бывал в таких местах раньше. В конце концов все это только на пользу. А вы, дружище, вели бы себя скромнее.

На следующий день я понял, насколько заблуждался, ругая это место.

Мы позавтракали засветло и уже до рассвета гуськом поднимались на холм за деревушкой. Впереди шел проводник из местных с копьем в руке, затем Друпи с моим автоматом и флягой, за ним я со «спрингфилдом», Старик с «манлихером», Мама, довольная, что может ничего не нести, М’Кола с двустволкой Старика и еще одной флягой. Замыкали шествие два местных жителя, которые несли копья, брезентовые мешки с водой и ящик с провизией. Мы собирались переждать полуденную жару где-нибудь в тени и не возвращаться в лагерь до темноты. Прохладным утром идти в гору было намного приятнее, чем карабкаться на нее на закате, как было вчера, когда камни и земля отдают накопившийся за день жар. Мы шли тропой, по которой регулярно гоняли скот, но сейчас сухую пыль под ногами увлажнила утренняя роса. Вокруг было много следов гиен, а когда тропа вывела нас на серый гребень горы, откуда открывался вид на глубокое ущелье, и потом повела нас по его краю, мы заметили в пыли за скалами свежий след носорога.

– Он только что прошел, – сказал Старик. – Должно быть, они ходят здесь ночью.

Внизу, на дне каньона, мы видели вершины высоких деревьев, а в просвете между ними сверкала вода. Противоположный крутой склон был изрезан оврагами, которые мы видели накануне. Друпи о чем-то перешептывался с проводником – тем, за которым гнался носорог. Потом они стали спускаться по крутой тропе, которая вела изгибами на дно ущелья.

Мы остановились. До сих пор я не замечал, что жена хромает, а когда это увидел, между нами завязалась шепотом перепалка, в ней каждый считал себя правым, она шла еще из прошлого – и всегда из-за обуви, которую ей нельзя было носить, а теперь – из-за конкретных ботинок, которые терли ноги. Боль уменьшилась, когда обрезали спереди толстые и короткие шерстяные носки, надетые поверх обычных, а потом и вовсе их сняли. Теперь ботинки вроде можно было носить. Но на крутом спуске эти испанские охотничьи ботинки стали опять жать в пальцах, и тогда разгорелся давний спор относительно размера ботинка и того, прав ли был сапожник, сторону которого я принял сначала беспечно, будучи переводчиком, а потом сознательно, поверив в его теорию, что проблема будет решена, если увеличить задник ботинка. Но сейчас его логика была посрамлена: ботинки натирали ноги, и ситуацию нельзя было исправить доводом, что новые ботинки всегда жмут несколько недель, пока не разносятся. Теперь, когда толстые носки сняли, она пробовала ступать осторожно, примериваясь, не давит ли кожа на пальцы, спор наш прекратился: ей не хотелось выглядеть неженкой, а напротив, хотелось держаться уверенно, чтобы мистер Дж. Ф. был ей доволен, и мне стало стыдно за свою грубость, за свое негодование, в то время как ей было больно, вообще стыдно за всякое негодование – и в прошлом тоже, и я, остановившись, шепнул ей об этом, и мы оба улыбнулись, мир был восстановлен, и ботинки вроде не жали без толстых носков, а я теперь ненавидел всех идиотов, негодующих истины ради, особенно одного отсутствующего американского друга, хотя сам только что перестал быть таким идиотом, и дал себе слово, что никогда уже больше не буду таковым, и следил за идущим впереди Друпи, и вот мы уже достигли дна каньона с толстыми и высокими деревьями, и это дно, казавшееся сверху узкой щелью, расширилось, открыв меж деревьев речку.

Мы остановились в тени деревьев с крепкими гладкими стволами и идущими понизу узловатыми корнями, которые лезли вверх, как артерии; сами же стволы зеленовато-желтым цветом напоминали деревья во Франции зимой после дождя. Но здесь кроны были роскошнее, листва пышнее, а внизу, из ручья, подобно папирусу, тянулся к солнечным лучам тростник высотой футов в двенадцать, густой, как пшеница в поле. Вдоль ручья шел звериный след, и Друпи, склонившись, его изучал. Подошел М’Кола, и они вдвоем прошли немного вперед, всматриваясь в следы, а потом вернулись к нам.

– Ньяти, – прошептал М’Кола. – Буйвол. А Друпи шепнул что-то Старику, и тот тихо произнес своим хрипловатым от виски голосом: – Вниз по реке прошли буйволы. Друпи говорит, среди них есть крупные самцы. Обратно они не возвращались.

– Так пойдем за ними, – сказал я. – Лучше еще один буйвол, чем носорог.

– Одно другому не мешает. Буйвол не отменяет носорога, – заметил Старик.

– Боже, куда я попал! Какие-то сказочные места! – воскликнул я.

– Великолепные места, – согласился Старик. – Такое и представить трудно.

– Деревья как на картинах Андре[33], – сказала Мама. – Как красиво! Только взгляни на этот зеленый цвет. Настоящий Массон[34]. Жаль, что хороший художник не может этого видеть.

– Как твои ботинки?

– Не жмут.

По следу буйволов мы шли очень медленно и осторожно. Ветра не было, но мы знали: когда он поднимется, то будет дуть с востока нам в лицо. Следы вели нас вдоль ручья, и с каждым шагом трава становилась все выше. Дважды приходилось ползти, а тростник рос так густо, что в двух футах уже не было ничего видно. Друпи обнаружил в иле свежий след носорога. Что будет, подумал я, если огромный носорог потопает назад по нашему туннелю, и что будет делать каждый из нас? Мысль о таком волнующем сюрпризе меня не радовала. Это похоже на западню, а со мной жена. У изгиба ручья мы выбрались из высокой травы на берег, и там я отчетливо уловил запах зверя. Я не курю, и, охотясь в родных краях, несколько раз чувствовал близость лосей во время гона, еще не видя их, и узнавал по запаху, где залег в лесу старый самец, распространявший резкий мускусный запах, довольно, впрочем, приятный. Но этот запах у ручья был мне не знаком.

– Я чую их, – шепнул я Старику. Он сразу мне поверил.

– Чей это запах?

– Не знаю, но запах сильный. Разве вы его не чувствуете?

– Нет.

– Спросите у Друпи.

Друпи кивнул и заулыбался.

– Местные нюхают табак, – сказал Старик. – Не знаю, различают они звериные запахи или нет.

Здесь опять рос тростник выше человеческого роста, мы шли тихо, бесшумно переступая с ноги на ногу, движения наши были как во сне или при замедленной киносъемке. Запах я ощущал постоянно и все отчетливее – то сильнее, то слабее. Мне это совсем не нравилось. Теперь мы шли рядом с берегом, а звериная тропа уводила нас прямиком в болото, где тростник был еще более высокий.

– Этот запах прямо в нос ударяет. Они совсем рядом, – тихо сказал я Старику. – Я не шучу. Так и есть.

– Я вам верю, – ответил Старик. – Может, стоит подняться на берег и обойти это место. Оно будет как раз под нами.

– Согласен. – А наверху я сказал ему: – Мне как-то не по себе среди этих высоких зарослей. Не хотелось бы тут охотиться.

– А что, если б вам пришлось охотиться в этом тростнике на слона? – тихо спросил Старик.

– Никогда не стал бы этого делать.

– Неужели в таких местах охотятся на слонов? – спросила Мама.

– А как же! Становишься другому на плечи и стреляешь, – ответил Старик.

С такими удальцами мне не сравниться, подумал я.

Мы двинулись по травянистому, слегка выступавшему вперед правому берегу через открытое место, огибавшее тростниковое болото. На противоположном берегу росли могучие деревья, а за ними возвышалась крутая стена ущелья. Ручья отсюда не было видно. Справа шел ряд холмов, поросших редким кустарником. Впереди, где кончалось тростниковое болото, русло суживалось, и ветви деревьев почти скрывали ручей. Вдруг Друпи схватил меня за руку, и мы оба припали к земле. Сунув мне двустволку, он сам взял «спрингфилд». За излучиной ручья я увидел голову носорога с длинным, великолепным рогом. Зверь качал головой, и я видел настороженно торчавшие уши и маленькие свинячьи глазки. Я снял ружье с предохранителя и знаком приказал Друпи лечь. Но тут раздался голос М’Колы: «Тото! Тото!», и он удержал мою руку. «Манамуки! Манамуки! Манамуки!» – быстро зашептал Друпи, тоже уговаривая меня не стрелять. Это была самка носорога с детенышем. Я опустил ружье, и тут самка фыркнула, и все семейство скрылось в камышах. Детеныша я так и не увидел. По ходу их движения колыхался тростник, потом все стихло.

– Не повезло, – пробормотал Старик. – А рог был на славу!

– А я уж готовился ее уложить, – сказал я. – Не разглядел, что это самка.

– М’Кола видел детеныша.

М’Кола что-то зашептал Старику, энергично кивая при этом головой.

– Он говорит, что поблизости есть еще один носорог, – пересказал мне Старик. – Он слышал фырканье.

– Поднимемся выше, оттуда мы увидим, если кто-то появится. Можно бросить что-то в тростник, – предложил я.

– Хорошая мысль, – согласился Старик. – Может, самец как раз там.

Мы поднялись чуть выше по берегу, откуда открывалось все тростниковое болото. Старик держал наготове двустволку, я тоже взвел курок. М’Кола бросил палку туда, откуда донеслось фырканье. В ответ раздалось еще более шумное фырканье и никакого движения, даже тростник не колыхнулся. Затем вдали раздался шумный треск, и тростник яростно закачался: кто-то мчался сквозь него к противоположному берегу, но кто именно, мы не видели. Затем я разглядел черную спину, широко разведенные, заостренные рога буйвола, взбегавшего вверх по крутому склону. Он бежал, вытянув в одну линию шею и голову с тяжелыми рогами, его холка напряглась как у разъяренного быка. Я прицелился ему под лопатку, но Старик остановил меня.

– Самец мелкий, – тихо проговорил он. – Я не стал бы его убивать – разве только на мясо.

Мне же буйвол показался большим. Сейчас он стоял боком, повернув к нам голову.

– В моей лицензии еще три буйвола, а нам скоро отсюда уезжать, – сказал я.

– Мясо у него, конечно, очень вкусное, – пробурчал Старик. – Тогда действуйте. Кончайте с ним. Но после выстрела ждите появления носорога.

Я присел, ощущая непривычно большой вес двустволки, прицелился буйволу под лопатку, нажал на курок, но выстрела не последовало. Вместо легкой, послушной работы «спрингфилда» спусковой механизм двустволки словно заклинило. Все это напоминало ночной кошмар, когда хочешь выстрелить, но не можешь. Я постарался справиться с собой, задержал дыхание и снова нажал на курок. На этот раз я добился успеха, ружье выстрелило со страшным грохотом, а когда я очухался, буйвол все еще был на ногах и уходил от нас влево по склону. Тогда я выстрелил из второго ствола, подняв у его задних ног фонтан из каменных осколков и комьев земли. Не успел я перезарядить ружье, как буйвола уже и след простыл, но тут мы все услышали фырканье и тяжелый топот еще одного носорога, мчавшегося из дальних тростниковых зарослей к раскидистым деревьям на нашем берегу, он лишь на секунду мелькнул у нас перед глазами.

– Это самец, – сказал Старик. – Он ушел вниз по ручью.

– Ндио. Думи! Думи! – Друпи тоже подтверждал, что это был самец.

– Я ведь попал в этого чертова буйвола, – заявил я. – Куда – не знаю. Как же неудобны эти тяжелые двустволки. Спуск слишком тугой.

– Из «спрингфилда» вы бы его убили, – сказал Старик.

– Или хотя бы знал, куда ранил. Я думал, что из «четыреста семидесятого» можно или убить, или промахнуться, – сказал я. – Вместо этого я его всего лишь ранил.

– Он старается держаться, – сказал Старик. – Дадим ему время.

– Боюсь, я попал в брюхо.

– Трудно сказать. Хоть он и мчался во весь дух, но мог рухнуть через сто метров.

– К черту этот «четыреста семидесятый», – решительно заявил я. – Не могу из него стрелять. Спусковой крючок – как консервный нож, открывающий банку сардин.

– Не унывайте, – сказал Старик. – Здесь бродит несметное число носорогов.

– А как же мой буйвол?

– И до него доберемся. Дадим ему время. Потеряет силы – и свалится.

– Хорошо, что мы выбрались из тростника, пока все эти звери оттуда не повыскакивали.

– Что правда, то правда, – согласился Старик.

Мы говорили между собой шепотом. Я взглянул на жену. Вид у нее был как у человека, получавшего удовольствие от хорошего мюзикла.

– Ты не заметила, куда он ранен?

– Не заметила, – прошептала она. – Ты думаешь, там еще кто-то есть?

– Видимо-невидимо, – ответил я. – Так что будем делать, Старик?

– Ваш буйвол может быть где-то за излучиной, – сказал Старик. – Пойдем посмотрим.

До крайности возбужденные мы зашагали по берегу, а дойдя почти до конца тростниковых зарослей, услышали, что какой-то зверь грузно пробирается сквозь высокие стебли. Я вскинул ружье и ожидал, кто появится. Никого не было, а тростник по-прежнему раскачивался. М’Кола сделал знак рукой, чтобы не стреляли.

– Детеныш, – сказал Старик. – Должно быть, их двое. Но где же чертов буйвол?

– Как вы узнали, что это детеныши?

– По площади колышущегося тростника.

Мы стояли, глядя на бегущий внизу ручей, всматривались в тени под ветвями больших деревьев и уходящее вдаль русло ручья, как вдруг М’Кола указал на холм справа от нас.

– Фаро, – прошептал он и вручил мне бинокль.

На холме грудью вперед, глядя в нашу сторону, стоял, насторожив уши и поводя мордой, словно принюхивался к ветру, черный, крупный носорог. В бинокль он показался мне просто огромным. Старик тоже разглядывал его в свой бинокль.

– Он не лучше вашего предыдущего, – сказал он тихо.

– Сейчас я могу попасть точно в шею, – прошептал я.

– По лицензии вы имеете право убить еще только одного, – шепнул мне в ответ Старик. – Вам нужен очень хороший носорог.

Я протянул бинокль Маме.

– Мне и без бинокля видно, какой он огромный, – сказала она.

– Носорог может напасть, – предупредил Старик. – Вот тогда вам поневоле придется стрелять.

Тем временем из-за высокого дерева с пышной кроной вышел еще один носорог – поменьше.

– Бог мой, да это детеныш, – вырвалось у Старика. – Выходит, перед нами самка. Счастье, что вы не выстрелили. Схватки б нам не избежать.

– Это все та же самка?

– Нет, у той был огромный рог.

От такого ненормального переизбытка дичи нас всех охватило нервное возбуждение, как у впавшего в эйфорию пьяницы. Такое состояние обычно возникает, когда редкие звери или рыбы вдруг начинают попадаться в немыслимом количестве.

– Взгляните на нее. Она чувствует близость опасности, хотя не видит и не чует нас.

– Но она слышала выстрелы.

– То, что люди близко, она понимает, но не знает точно – где.

Самка стояла на самом виду – такая огромная и смешная, что на нее было приятно смотреть. Я прицелился ей в грудь.

– Отличная мишень.

– Лучше не бывает, – сказал Старик.

– Так что же мы будем делать? – спросила практичная Мама.

– Обойдем ее, – ответил Старик.

– Если будем держаться ниже, не думаю, что она учует наш запах.

– Как знать! – сказал с сомнением Старик. – Встреча с ней не сулит ничего хорошего.

Но самка, не проявив агрессии, просто опустила голову и пошла вверх по холму со своим уже почти взрослым детенышем.

– Теперь, – сказал Старик, – пошлем Друпи вперед – пусть поищет следы самца. А мы пока посидим в тени.

Мы устроились под деревом, а Друпи и проводник пошли вдоль ручья, каждый по своей стороне. Вскоре они вернулись с сообщением, что носорог ушел вниз по ручью.

– Кто-нибудь видел его рог? – спросил я.

– Друпи говорит – большой.

М’Кола сделал несколько шагов по холму, потом вдруг пригнулся к земле и жестом подозвал нас.

– Ниати, – сказал он, глядя из-под руки.

– Где? – спросил Старик. М’Кола указал, пригнулся еще больше, а когда мы подползли к нему, передал мне бинокль. Звери были далеко от нас, ниже по течению, на одном из выступов крутого склона. Сначала мы разглядели шесть, а потом и восемь буйволов – черных, с массивными загривками и блестящими рогами. Некоторые щипали траву, а другие были настороже.

– Вон тот – самец, – сказал Старик, не отрывая глаз от бинокля.

– Который?

– Второй справа.

– Мне все они кажутся самцами.

– Слишком большое расстояние. Но этот самец хорош. Теперь нам надо перейти ручей, обойти их и подкрасться сверху.

– А они не уйдут?

– Не должны. Если станет жарко, могут спуститься к ручью.

– Тогда пойдем.

Мы перешли ручей, ступая с одного бревна на другое, а на берегу почти сразу попали на хорошо утрамбованную звериную тропу, которая тянулась вдоль берега в тени раскидистых деревьев. Шли мы довольно быстро, но ступали осторожно, а ручей позади нас почти сразу терялся за завесой ветвей. Было все еще раннее утро, однако поднявшийся ветерок шевелил листья над нашими головами. Мы преодолели спускавшийся с горы овраг и укрылись в густом кустарнике, прячась от зверей, а потом, пригнувшись, пробрались меж деревьев и оказались на небольшой опушке, откуда, используя край оврага как прикрытие, взобрались выше по склону и, оказавшись над буйволами, могли подойти к ним сверху. Мы остановились за скалой; я уже обливался потом и, засунув платок под широкополую шляпу, послал Друпи на разведку. Он вернулся с сообщением, что буйволы скрылись. Сверху их не было видно, и потому мы миновали овраг и склон холма в надежде, что перехватим буйволов на пути к воде. Следующий холм был выжжен, его подножье утопало в горелом кустарнике. В пепле явственно проступали следы буйволов, идущих к густым зарослям у ручья. Мы не могли следовать за ними сквозь увитую лианами непролазную чащу. Вниз по ручью следов не было, из чего мы заключили, что буйволы находятся в том месте, которое мы видели со звериной тропы. Старик сказал, что здесь к ним подхода нет. Деревья растут слишком густо, и даже если мы вспугнем буйволов, стрелять все равно не сможем. Мы просто не отличим одного от другого, сказал он. Перед нами промчится черная туча. Старого буйвола еще можно распознать по седой шкуре, но те, что помоложе, такие же черные, как самки. Нет смысла поднимать зверей здесь.

Было уже десять часов утра, на открытых местах солнце палило нещадно, а ветер поднимал и носил пепел с выжженных мест. Теперь все живое попрячется в чаще. Мы сами тоже решили найти тенистое место, устроиться поудобнее, почитать в прохладе, потом позавтракать и так провести жаркое время дня.

Обойдя погорелое место, мы вышли к ручью и устроили привал в тени могучих гигантов. Вынули из тюков наши кожаные куртки и плащи и расстелили их на траве под деревьями, чтобы можно было сидеть и читать, прислонившись к стволам. Мама достала книги, а М’Кола развел небольшой костер и вскипятил воду для чая.

Ветер усилился и шумел в высоких кронах. В тени было прохладно, но стоило выглянуть на солнце, или подставить открытый участок тела горячим лучам, пробивающимся кое-где меж ветвей, как жара сразу давала о себе знать. Друпи ушел вниз по ручью на разведку, а мы лежали и читали. Я ощущал, как прибывает зной, высыхает роса, нагреваются листья и сверкает под раскаленными лучами вода в ручье.

Мама читала «Испанское золото» Джорджа Бирмингема[35] – по ее словам, роман никуда не годился. Я продолжал читать «Севастопольские рассказы» Толстого, в том же томике была его повесть «Казаки» – очень хорошая. В ней был летний зной, комары, лес в разные времена года, река, через которую татары переправлялись при набеге, и снова погружался в Россию того времени.

Я думал, насколько же реальна для меня Россия времен нашей Гражданской войны, реальна, как любое другое место – Мичиган, например, или прерии к северу от нашего города и леса вокруг зверофермы Эванса, и что благодаря Тургеневу я жил в описываемых им местах, как жил и у Будденброков, и лазил к возлюбленной в окно, как в «Красном и черном», и видел, как мы вошли в Париж через городские ворота, когда на Гревской площади, привязав к лошадям, разрывали на части Сальседа[36]. Все это я видел будто собственными глазами. И это меня не вздернули на дыбу, потому что я был исключительно вежлив с палачом, когда казнили нас с Коконасом, и я помню Варфоломеевскую ночь, когда мы ловили гугенотов, и как меня заманили в ловушку в ее доме, и то неподдельное чувство при виде закрытых ворот Лувра или при виде его тела под водой после падения с мачты. И всегда Италия – страна лучше любой книги, помню, как я лежал в каштановой роще, а туманной осенью ходил мимо Собора через весь город к Оспедале Маджоре[37], сапоги, подбитые гвоздями, постукивали по мостовой, а весной случались внезапные ливни в горах, и армейский запах стоял во рту медной монетой. В жару поезд остановился в Дезензано, где рядом было озеро Гарда, а те войска оказались Чешским легионом, когда я был там в следующий раз – шел дождь, а в следующий – мы проезжали там в темноте, а еще в следующий – тряслись на грузовике, а потом ехали еще раз, не помню точно, откуда возвращаясь, однажды я шел мимо него в сумерках из Сермионе. Во всех этих местах мы были в книгах и не в книгах – а где побывали мы, то, если мы на что-то годимся, там сможете побывать и вы. Земля в конце концов разрушается, ветер разносит пыль, все люди умирают, не оставляя следа, если только они не художники, но сейчас и они хотят прекратить работать, потому что они слишком одиноки их труд тяжел и вышел из моды. Люди не хотят больше заниматься искусством, ведь тогда они будут не в моде, а от вшей, ползающих по книгам, похвалы не дождешься. А хлеб этот тяжелый. И что тогда? А ничего. Я стану продолжать читать о переправе татар через реку, о пьяном старике охотнике, о девушке и о том, какая там природа в разные времена года.

Старик читал «Ричарда Карвелла»[38]. Мы скупили в Найроби все книги, и вот теперь они подходили к концу.

– Я читал это раньше, – сказал Старик. – Но книжка хорошая.

– Я ее плохо помню. Но мне нравилась.

– Очень хорошая. Жаль, что я уже ее читал.

– А у меня хуже не бывает, – сказала Мама. – Ты бы не смог ее читать.

– Возьми мою.

– Какой красивый жест, – улыбнулась она. – Ладно уж, сама дочитаю.

– Бери, тебе говорят.

– Я скоро верну.

– М’Кола, как насчет пива? – спросил я.

– Ндио, – выразительно произнес он и вытащил из ящика, что нес на голове один из туземцев, бутылку немецкого пива, оплетенную соломой, – одну из тех шестидесяти четырех бутылок, что Дэн привез из немецкого магазина. Горлышко бутылки было обернуто серебряной фольгой, а на желто-черной этикетке гарцевал всадник в латах. После ночи пиво еще не успело стать теплым, и, открытое консервным ножом, оно запенилось в трех кружках – тяжелое и густое.

– Мне не надо, – сказал Старик. – Плохо для печени.

– Да ладно вам!

– Ну, так и быть.

Все выпили, но, когда М’Кола открыл вторую бутылку, Старик решительно отказался.

– Пейте сами. Вы его больше любите. А я, пожалуй, вздремну.

– А ты как, Мама?

– Выпью немного.

– Что ж, мне больше достанется, – сказал я.

М’Кола с улыбкой покачал головой.

Прислонившись к дереву, я смотрел, как ветер гонит облака, и медленно потягивал пиво прямо из бутылки. Так это превосходное пиво дольше остается прохладным. Вскоре Старик и Мама заснули, а я вернулся к Толстому и стал перечитывать «Казаков». Замечательная повесть.

Когда они проснулись, мы позавтракали холодным мясом с горчицей и хлебом, открыли банку консервированных слив и выпили третью, последнюю бутылку пива. Потом еще немного почитали и на этот раз все трое завалились спать. Я проснулся от нестерпимой жажды и, когда откручивал крышку у фляжки, услышал фырканье носорога у ручья и треск кустарника. Старик уже не спал и тоже это услышал. Мы молча взяли ружья и пошли на шум. М’Кола нашел след: носорог шел вверх по ручью. Очевидно, метрах в тридцати он почуял нас и сменил маршрут. Из-за направления ветра мы не могли идти по его следам, а сделав крюк, вернулись к выжженному месту, чтобы обойти носорога и, продираясь к ручью сквозь густой кустарник, приблизиться к нему с подветренной стороны. Но носорога не было уже и там. После долгих поисков Друпи отыскал место, где тот перешел на противоположную сторону ручья и скрылся в холмах. Судя по следам, носорог не был особенно крупным.

От лагеря мы удалились далеко: чтобы вернуться, нам потребовалось бы, по меньшей мере, четыре часа, причем идти пришлось бы почти все время в гору; кроме того, надо еще отыскать раненого буйвола. Так что, вернувшись к обгоревшему месту, мы решили захватить с собой Маму и идти дальше. Солнце еще было жарким, хотя понемногу клонилось к закату, однако большая часть нашего пути проходила по тенистой звериной тропе на высоком берегу ручья. Мама притворилась рассерженной тем, что мы оставили ее одну, хотя на самом деле она просто дразнила нас.

Итак, мы пустились в путь. Друпи и туземец с копьем вели нас по тропе, на которую лишь изредка падали те солнечные лучи, которым удавалось пробиться сквозь густую листву. Однако вместо свежего лесного запаха нам в нос бил мерзкий запах, как от кошачьего туалета.

– Откуда эта вонь? – спросил я Старика.

– От бабуинов, – ответил он.

Перед нами здесь прошло целое стадо бабуинов, их помет был повсюду. Мы подошли к тому месту, где из тростника выбежали буйвол и носорог, и я прикинул, где находился буйвол в момент моего выстрела. М’Кола и Друпи рыскали вокруг, как ищейки, и мне показалось, что они метров на пятьдесят поднялись выше, чем надо, но в это время Друпи поднял какой-то лист.

– Он увидел кровь, – сказал Старик. Мы поднялись к ним. Трава рядом с ними была повсюду забрызгана уже почерневшей кровью, и кровавый след вел дальше. Друпи и М’Кола пошли по нему, каждый по своей стороне, и методично указывали длинным стеблем на новые кровавые пятна. Я всегда думал, что по следу лучше медленно идти одному, а другому – вести поиски впереди, но у этих был другой метод: они двигались, опустив головы, по обе стороны следа, отмечая стеблем каждую каплю крови, а иногда, сбившись со следа, возвращались назад, снова его находили и срывали каждую травинку, на которой было темное пятнышко. Следом за ними шел я, держа наготове «спрингфилд», за мной – Старик, и замыкала шествие Мама. Друпи нес мою двустволку, свою – Старик не доверял никому и нес сам. За спиной у М’Колы висел «манлихер» Мамы. Все шли молча, понимая, что дело может принять серьезный оборот. В высокой траве кровь была на самых кончиках травинок: значит, пуля прошла навылет. Трудно было определить первоначальный цвет крови, в какой-то момент у меня промелькнула надежда, что я прострелил зверю легкие. Но дальше на камнях стал попадаться помет с кровью, и такой же помет буйвол оставлял там, где карабкался в гору. Возможно, пуля пробила ему желудок или кишки. Все это время я испытывал чувство стыда.

– Если он неожиданно выскочит, не беспокойтесь о Друпи и остальных, – тихо сказал Старик. – Они успеют спрятаться. Стреляйте сразу.

– Постараюсь попасть прямо в нос.

– Только прошу без всяких фокусов, – предупредил Старик. След неуклонно вел вверх, потом дважды описал круг и какое-то время петлял между скалами. Потом вдруг повел нас к ручью, пересек его, вновь вернулся на прежний берег и тянулся среди деревьев.

– Похоже, мы найдем его уже мертвым, – шепнул я Старику. Это бесцельное шатание показывало, как медленно зверь плетется, тяжело раненный, готовый в любой момент свалиться.

– Надеюсь, – отозвался Старик.

Но след вел дальше, трава мельчала, редела, поиски становились все труднее. Сам я не видел следов копыт, мог только угадать направление, куда шел раненый зверь, и через некоторое время мои догадки подтверждались высохшими темными пятнами крови на камнях. Несколько раз мы, казалось, совсем сбивались со следа, и тогда все трое кружили вокруг, потом тот, кто вновь находил след, тихо говорил «Даму», указывал направление, и мы шли дальше. Наконец след привел нас по скалистому откосу, освещенному закатным солнцем, прямо к ручью с густыми зарослями необычайно высокого сухого тростника. Он был выше и суше того, что рос на болоте, откуда утром выбежал буйвол, и мы заметили, что сюда подходило несколько звериных троп.

– Не стоит Мемсаиб заходить туда, – сказал Старик.

– Пусть остается здесь с М’Колой, – поддержал я.

– Не стоит Мемсаиб заходить туда, – повторил Старик. – И зачем только мы взяли ее с собой!

– Она подождет нас здесь. Друпи хочет продолжить поиски.

– Правильно. Надо посмотреть, что к чему.

– А ты жди нас здесь с М’Колой, – шепнул я жене через плечо.

Вслед за Друпи мы вошли в заросли тростника – футов на пять выше нас – и медленно, пригнувшись, двинулись по тропе, затаив дыхание. Мне вспомнился буйвол, один из трех, которых мы недавно убили: старый самец выскочил тогда, пошатываясь, из кустарника, и я увидел его рога, вытянутую морду, маленькие глазки, складки жира и мускулов на покрытой короткой и редкой седой шерстью шее – в нем ощущались такая мощь и ярость, что он вызвал у меня восхищение и уважение, но бежал он уже медленно, и я видел, как выпущенные в него пули достигают цели, и скоро ему пришел конец. На этот раз все иначе. Этого буйвола не осыпали пулями на открытом месте, и, если сейчас он выскочит из зарослей, мне придется хладнокровно выстрелить. Он, конечно, сразу пригнет голову и выставит вперед рога, как делают все быки, и тем самым откроется, а я всажу в него пулю и отскочу, и, если ружье дрогнет в моих руках, мне на помощь придет Старик. Но я не сомневался, что все у меня получится, надо только дождаться, когда буйвол опустит голову. Я знал, что сумею все сделать, как надо, и выстрел будет смертельным. Но сколько еще ждать? В этом все дело. Сколько еще ждать? Надо двигаться вперед – зверь там. Я ощущал внутренний подъем – прекрасное чувство перед схваткой, в которой тебе отведена решающая роль: ты должен убить и остаться живым, убить, не ощущая ни опасности, ни ответственности – просто сделать то, что ты, вне сомнений, можешь сделать. Я шел за Друпи, стараясь не потерять его из вида, и время от времени протирал от пота очки, но вдруг услышал позади шум и, обернувшись, увидел Маму и М’Колу.

– Какого черта! – воскликнул Старик. Он был вне себя от ярости.

Мы вывели мою жену из тростника и строго внушили ей не двигаться с места. Оказалось, она не поняла, что от нее требуется. Из нашего перешептывания она решила, что ей надо идти за М’Колой.

– Как я перепугался! – сказал я Старику.

– Она бежит за нами, как маленький терьер, – отозвался он. – Но так нельзя.

Мы глянули вперед поверх тростника.

– Друпи хочет продолжить поиски, – сказал я. – Остается идти за ним, пока он не скажет: хватит. В конце концов, это я прострелил брюхо зверю.

– Только без глупостей.

– Я убью его с первого выстрела. Пусть только покажется – я сразу выстрелю.

Я так перепугался из-за жены, что чуть не кричал. – Ладно, идем, – сказал Старик. Мы шли вслед за Друпи, но делать это становилось все труднее. Не знаю, как Старик, а я на полпути сменил ружье на двустволку и держал руку на спуске. К тому времени, когда Друпи остановился, покачал головой и прошептал: «Хапана», нервы у меня совсем разошлись.

Видно было на расстоянии фута – не больше, а тропа все время петляла. Дело было плохо, а солнце освещало теперь только склон холма. Но мы чувствовали удовлетворение, что Друпи прекратил погоню сам, и теперь могли вздохнуть с облегчением. Мой фантастический план оказался бы в этих условиях полной глупостью, и оставалось только надеяться, что после того, как я промазал бы из своей не очень хорошей винтовки, правда, с оглушительным боем, его пристрелил Старик из своей отличной двустволки.

Мы уже возвращались, когда услышали с холма крики носильщиков, и бросились бежать вверх прямо через тростник в надежде, что оттуда будет удобно стрелять. Носильщики махали руками и кричали, что буйвол вышел из тростника и пробежал мимо; М’Кола и Друпи тоже куда-то указывали, а Старик, схватив меня за рукав, потащил за собой, откуда я и увидел освещенных последними лучами солнца двух буйволов на фоне скалистого утеса. При солнечном свете их черная шерсть казалась особенно блестящей, один буйвол был значительно крупней другого, и, помнится, я подумал, что это мой буйвол, встретивший подружку, за которой пошел из последних сил. Друпи передал мне «спрингфилд», я продел руку в ремень и, вскинув ружье, увидел в глазок всего буйвола. Я весь похолодел, прицелился ему под лопатку, но стоило мне нажать на спуск, как буйвол бросился бежать, однако пуля его догнала. Я видел, как он нагнул голову, взвился на дыбы, потом метнулся вниз по холму, и, когда он уж скрывался, я послал вслед еще одну пулю. Какое-то чувство мне говорило, что я его прикончил. Мы с Друпи побежали за ним, и тут я услышал низкий рев. Остановившись, я крикнул Старику:

– Слышите? Я уложил его. Говорю вам – уложил.

– Вы его ранили, – сказал Старик. – Тут не поспоришь.

– Черт побери, да я его убил. Разве вы не слышали предсмертный рев?

– Нет.

– Так слушайте! – Мы стояли, внимательно прислушиваясь, и тут протяжный, жалобный, ни с чем не сравнимый рев раздался снова.

– А вы правы, – сказал Старик, заслышав этот тоскливый звук.

М’Кола схватил меня за руку, Друпи хлопнул по спине, все смеялись и продолжали смяться, когда, обливаясь потом, взбегали на холм, продираясь сквозь кустарник и перелезая через скалы. Я остановился, чтобы перевести дыхание, сердце мое бешено билось, я утирал с лица пот и протирал очки.

– Куфа! – произнес с особой выразительностью М’Кола слово, означающее, что буйвол мертв. – Ндио! Куфа!

– Куфа! – повторил Друри с улыбкой.

– Куфа! – с удовольствием еще раз произнес М’Кола. Мы снова пожали друг другу руки и продолжили подъем. И вот впереди наконец мы увидели его – буйвол лежал на спине, вытянув шею, он почти повис на рогах, застрявших в коре дерева. М’Кола сунул палец в пулевое отверстие у лопатки и радостно потряс головой.

Подошли Старик и Мама, за ними носильщики.

– А он оказался лучше, чем мы думали, – сказал я.

– Это другой буйвол. Царь-буйвол! Возможно, с ним был как раз наш.

– А я думал, с ним самка. Хотя на таком расстоянии не разберешь.

– Да, до них было метров четыреста. Клянусь богом, вы в самом деле умеете стрелять этих зверюшек.

– Когда он пригнул голову и встал на дыбы, я понял, что ему не уйти. Освещение было прекрасное.

– Я видел, что вы не промахнулись, и понимал, что это другой буйвол. И решил про себя, что теперь мы имеем дело с двумя ранеными буйволами. Рева я еще не слышал.

– Грандиозный рев, – сказала Мама. – И такой невыразимо печальный. Словно звук одинокого горна в лесу.

– А мне он показался веселым, – сказал Старик. – По этому поводу следует выпить. Выстрел был что надо. Почему вы от нас скрывали, что умеете стрелять?

– Идите к черту!

– Вам известно, что он и следопыт отличный, и безошибочно бьет птиц влет? – обратился Старик к моей жене.

– А какой красавец этот буйвол! – восхитилась Мама.

– Отличный экземпляр. Не в годах, но голова великолепная.

Мы хотели сфотографировать буйвола, но у нас был только ящичный фотоаппарат, и к тому же заклинило затвор, из-за чего возник яростный спор, а тем временем свет угасал, я стал нервничать, ко всем придирался, обвиняя каждого, что аппарат не работает, грубил, и все из-за того, что нельзя сфотографировать зверя. Трудно долго оставаться в таком возбуждении, какое я испытал в тростнике, да и, убив живое существо, пусть даже буйвола, чувствуешь себя опустошенным. Убийство – не тема для разговора и не то, чем можно поделиться, и потому я, выпив воды, сказал жене только, что сожалею о том, как себя вел, и тогда мы вместе, чувствуя нежность друг к другу, стали смотреть, как М’Кола делает надрезы на голове буйвола, чтобы освежевать, и все стало ясно – и мое негодование из-за камеры и все остальное. Я выпил виски, не почувствовав ни вкуса, ни опьянения.

– Налейте мне еще, – попросил я. Вторая порция подействовала.

В лагерь нас повел тот туземец с копьем, за которым гнался носорог, а Друпи и другие остались, чтобы освежевать голову буйвола, разрубить тушу на части и подвесить куски на деревьях, чтобы те не достались гиенам. Туземцы боялись идти в темноте, и я разрешил Друпи взять мою двустволку. Он заверил меня, что умеет стрелять. Я вынул патроны, поставил затвор на предохранитель и передал ему ружье. Друпи приложил ружье к плечу, зажмурил не тот глаз и с силой нажал на курок. Потом – еще и еще. Я объяснил ему, как пользоваться предохранителем, заставил его поупражняться и несколько раз щелкнуть затвором. Видя мучительную борьбу Друпи с предохранителем, М’Кола поглядел на него высокомерно, и Друпи, казалось, даже стал меньше ростом. Я оставил ему ружье и две обоймы, и туземцы занялись разделкой туши, а мы вслед за проводником двинулись по следу второго буйвола – на этом следу не было ни капли крови – поднялись на вершину холма, а оттуда уже шла дорога к лагерю. Мы карабкались по склонам, преодолевали овраги и наконец вышли к основному хребту, который в темноте казался особенно холодным и мрачным. Луна еще не взошла, и мы брели в темноте полумертвые от усталости. Один раз М’Кола, который нес двустволку Старика, несколько фляг с водой, бинокли и сумку с книгами, крикнул что-то звучащее как ругательство идущему впереди проводнику.

– Что он сказал? – спросил я Старика.

– Сказал, чтобы тот не ставил рекорды скорости, ведь среди нас есть пожилой человек.

– Интересно, кого он имел в виду – вас или себя?

– Думаю, обоих.

Когда над бурыми холмами встала дымчато-красная луна, мы как раз шли по деревне, мерцавшей тусклыми огоньками. Дома были наглухо заперты, в воздухе стоял запах хлева. Перейдя ручей, мы поднялись по голому склону, где нас ждал костер, горевший перед нашими палатками. Ночь была холодная и ветреная.

Утром мы снова отправились на охоту, вышли на звериную тропу у ручья и, напав на след носорога, преследовали его по высокогорью, утопавшему в цветущих деревьях, потом по долине, круто уходящей в каньон. Становилось очень жарко, и тесные ботинки, как и день назад, жали жене ноги. Она не жаловалась, но я видел, что ей больно. От усталости наши тела сладостно ныли.

– Пропади они пропадом, эти носороги, – сказал я Старику. – Не хочу больше убивать, разве только носорог будет огромным. А такого можно и за неделю не найти. Достаточно и того, которого мы подстрелили, снимемся с лагеря и присоединимся к Карлу. Будем охотиться на сернобыков, добывать шкуры зебр, а там, глядишь, и до куду доберемся.

Мы сидели под деревом на вершине холма, под нами раскинулась вся окрестность с каньоном, идущим к Рифт-Велли и озеру Маньяра.

– Хорошо бы взять с собой только легкое снаряжение и носильщиков и поохотиться в этой долине, двигаясь к озеру, – сказал Старик.

– Прекрасная мысль. А грузовики могли бы ждать нас у этого места – как, бишь, оно называется?

– Майи-Мото.

– А почему бы нам так не сделать? – спросила Мама.

– Надо расспросить Друпи, что он знает про эту долину?

Друпи ничего не знал, но туземец с копьем заверил нас, что долина каменистая и почти непроходимая в том месте, где ручей низвергается в ущелье. Вряд ли мы сможем переправить там наш груз. Пришлось отказаться от этой затеи.

– Но именно так надо путешествовать, – сказал Старик. – Бензин нынче дороже носильщиков.

– Может, после этой охоты мы так и сделаем? Поохотимся пешком? – Маме явно понравилась эта мысль.

– А почему бы и нет? – поддержал ее Старик. – Но в поисках крупного носорога надо идти на гору Кения. Там можно встретить настоящего красавца. А здесь и куду – редкая находка. Другое дело, в Ка-лале, в Кении. Отправимся туда, и у нас еще останется время спуститься в Хандени и поохотиться на черных антилоп.

– Что ж, пора, – сказал я, не двигаясь с места.

Мы уже давно не испытывали никакой зависти к удаче Карла. И радовались, что ему удалось убить такого прекрасного носорога, так что все стало по-прежнему. Возможно, он уже уложил и сернобыка. Я надеялся, что это так. Карл – замечательный парень, и то, что ему везет больше других, только справедливо.

– Как ты себя чувствуешь, моя бедная, усталая Мама?

– Прекрасно. Хотя перед походом с удовольствием дала бы ногам отдохнуть. Но мне нравится такая охота.

– Тогда вернемся, поедим и к вечеру отправимся на равнину.

Вечером мы добрались до нашего старого лагеря в Муту-Умбо под большими деревьями недалеко от дороги. Как раз тут мы разбили наш первый лагерь в Африке. Деревья здесь были все такие же высокие, раскидистые и зеленые, ручей такой же кристально чистый и быстрый, а само место было так же хорошо, как и в прошлый раз. Правда, были и отличия: ночи стали жарче, дороги утопали в пыли, а мы за это время повидали много новых мест.

Глава четвертая

Чтобы добраться до Рифт-Велли, мы сначала проехали по песчаной красноватой дороге через плоскогорье, преодолели несколько поросших кустарником холмов, по лесистому склону подъехали к краю ущелья, откуда открылся вид на равнину, густой лес и длинное, обмелевшее по краям озеро Маньяра, одна сторона которого была розовой из-за полумиллиона крошечных точек – там обитали фламинго. Отсюда дорога круто сбегала вниз, терялась в лесу, потом шла по ровному дну долины мимо возделанных участков зеленого маиса, бананов и каких-то невероятных плодовых деревьев, мимо индийской лавки в окружении многочисленных хижин, переехали два моста над хрустально-чистыми, быстрыми ручьями, снова въехали в лес, теперь уже не такой густой, в нем были и открытые места, потом свернули на пыльную, ухабистую дорогу, которая привела нас через заросли кустарника к тенистому лагерю Муту-Умбо.

Вечером, после ужина, мы услышали, как улетали фламинго. Этот шум напоминал шум утиных крыльев, когда стая летит на рассвете, но был протяжнее, гораздо громче и размеренней. Мы со Стариком немного выпили. Мама выглядела очень усталой, а Карл был мрачнее тучи. Мы испортили ему радость победы над носорогом, и сейчас, когда это событие ушло в прошлое, он боялся не совладать с сернобыком. Кроме того, тогда вместо леопарда к туше носорога пришел великолепный, черногривый лев, отступать он не собирался, а стрелять было запрещено: здесь находился львиный заповедник.

– Вот не повезло, – посочувствовал я, стараясь проникнуться чужой бедой, но мое хорошее настроение мешало искреннему сочувствию. Мы со Стариком не чувствовали под собою ног от усталости, сидели, пили виски и болтали ни о чем.

На следующий день мы пошли на охоту за сернобыками в сухую и пыльную долину Рифт-Велли и заметили стадо довольно далеко – за лесистыми холмами, выше масайской деревни. Можно было бы принять их за масайских ослов, если б не великолепные, расположенные под косым углом черные рога. Присмотревшись, я увидел, что два или три самца были заметно лучше остальных. Сидя на траве, я выбрал одного, показавшегося мне лучшим, и когда стадо разбрелось, прицелился и выстрелил. Я слышал удар пули и видел, как сернобык, отделившись от остальных, стал описывать круги все быстрее и быстрее. Понимая, что ему пришел конец, я больше не стрелял.

Оказалось, я убил как раз того сернобыка, которого наметил себе Карл. Этого я знать, конечно, не мог, но сознательно выбрал лучшего, эгоистически стремясь хоть на этот раз преуспеть в добыче. Впрочем, Карлу удалось, прежде чем стадо унеслось, подняв облако серой пыли, убить другого сернобыка, ничем не хуже моего. Если б не великолепные рога, охота на них представляла бы не больше интереса, чем охота на ослов. Как только подъехал грузовик, а М’Кола и Чаро освежевали головы убитых сернобыков и разделали туши, мы отправились домой сквозь застилающую глаза, облепившую наши лица серую пыль, а долина преобразилась в бесконечное знойное марево.

В этом лагере мы провели два дня. Мы обещали друзьям на родине привезти в подарок зебровые шкуры, а чтобы должным образом их обработать, требовалось время. Охота на зебр радости не приносила: после холмов равнина с высохшей травой выглядела скучной, изнурительно жаркой и пыльной. В памяти сохранилось, как я сижу у муравейника, а вдалеке, в серой, знойной дымке проносится, вздымая пыль, стадо зебр, а за ним по выжженной равнине – еще и еще одно. Оглянувшись, вижу, как к нам спешит пропыленный грузовик с туземцами, которые должны разрубить мясо и отвезти в деревню. Из-за жары я сделал несколько неудачных выстрелов по газели Гранта, которую туземцы попросили убить на мясо; промахнувшись три или четыре раза, я ранил ее на бегу, а потом носился за ней по равнине почти до полудня, прежде чем настиг ее и убил.

В тот день мы поехали по дороге, которая вела через деревню, мимо лавки индуса, посылавшего нам с порога льстивые улыбки незадачливого торговца, в которых было и братское сочувствие, и надежда на успех, свернули налево на дорогу, ведущую к густому лесу, потом переехали по сомнительному деревянному мостику через ручей, за которым лес редел, и очутились на травянистой саванне, тянувшейся до поросшего тростником озера, наполовину высохшего – только вдали поблескивающую воду оживляли розовым цветом фламинго. В тени деревьев скрывались рыбачьи шалаши, дальше ветер шевелил траву саванны, а высохшее дно озера было бело-серым от множества небольших животных, которые всполошились от появления нашего автомобиля. Это были болотные антилопы, которые издали в движении казались нелепыми и неуклюжими, а вблизи, когда стояли неподвижно, – стройными и грациозными. Мы съехали с густой, короткой травы на высохшее дно озера и покатили дальше; со всех сторон – и справа, и слева, на сухое дно стекали ручьи, образуя тростниковое болото с рядом протоков, над ними летали утки; мы видели также большие стаи гусей, устроившихся на травянистых кочках посреди болота. Сухая тропа, по которой мы ехали, была плотная и твердая, но дальше она стала сырая и мягкая, и тогда мы остановили грузовик и договорились, что Карл с Чаро пойдут по одной стороне дороги, а мы с М’Колой – по другой, стреляя и поднимая птиц, а Старик и Мама доберутся до высокого тростника у левого берега озера, где впадавший ручей тоже создавал болотце, куда, по нашему представлению, и должны были прилететь утки.

Мы видели, как они шли по открытому месту – грузная фигура в выцветшей вельветовой куртке и рядом крошечная – в брюках, куртке цвета хаки, ботинках и широкополой шляпе. Затем, пригнувшись, они скрылись в сухом тростнике, и только тогда мы тронулись с места. Но уже у ручья поняли, что наш план не выдерживает никакой критики. Как бы осторожно мы ни ступали, ноги вязли в иле по самые колени, а когда ила стало меньше и открылись окруженные водой кочки, я несколько раз провалился по пояс. Утки и гуси взлетали раньше, не подпуская нас на нужное для выстрела расстояние, и, когда первая стая полетела туда, где затаились в тростнике наши товарищи, мы услышали резкий, короткий дуплет из ружья Мамы 28-го калибра и увидели, как стая стремительно метнулась к озеру, а стайки поменьше и гуси тоже перебрались к открытой воде. Стая черных ибисов, похожих загнутыми клювами на крупных кроншнепов, перелетела с той стороны ручья, где шел Карл, покружилась высоко над нами и потом снова опустилась в тростник. На нашем пути всюду попадались бекасы, черные и белые кулики, и, в конце концов, к неудовольствию М’Колы, поняв, что к уткам не подберешься, я стал палить по бекасам. Мы прошли все болото, после чего мне пришлось перебраться через ручей по шею в воде, держа над головой ружье и охотничью куртку с патронами в кармане. Надеясь выйти к Маме и Старику, я наткнулся на еще один глубокий и быстрый ручей, над которым летали чирки, и подстрелил трех. Уже смеркалось, когда я увидел Старика и Маму на другом берегу этого ручья, у самого озера. Ручей был слишком глубокий, чтобы перейти его вброд, и дно довольно мягкое, но я увидел старый след бегемота, который вел в ручей, и, идя по этому следу, почувствовал под ногами твердую породу и продолжал по нему идти, хотя вода плескалась у груди. Выбравшись на траву, я стоял, ожидая, пока с меня стечет вода, и тут надо мной пролетела стая чирков. Я, не задумываясь, выстрелил. Старик поступил так же, и три птицы тяжело плюхнулись в высокую траву у берега. Мы настойчиво искали птиц в сумерках и нашли всех. Стремительный полет отнес их дальше, чем мы предполагали, и теперь, почти в темноте, мы по высохшему дну озера торопились к машине, с меня капала вода, в ботинках тоже хлюпало. Жена радовалась добытым уткам, которых мы не ели с Серенгетти, но хорошо помнили, какое вкусное у них мясо. Наконец мы увидели машину – издали она казалась очень маленькой, за ней тянулась полоса засохшей грязи, затем травянистая саванна и лес.

На следующий день мы вернулись с охоты на зебр взмокшие от пота и покрытые пылью, которую поднимал грузовик и разносил по равнине ветер. Мама и Старик не ездили с нами – зачем зря глотать пыль? А мы с Карлом провели на солнцепеке целый день, это вызывало наше раздражение, которое иногда выливалось в перепалку:

– Что случилось? Не узнаю вас.

– Они слишком далеко.

– Надо ловить момент.

– Говорю вам – они были слишком далеко.

– Теперь, когда их спугнули, будут проблемы.

– Стреляли бы сами.

– С меня хватит. Нам нужно только двенадцать шкур. Теперь ваш черед.

Потом кто-нибудь, разозлившись, нарочно стреляет раньше времени, всем своим видом показывая, что его об этом просили, встает из-за муравейника и, демонстративно отвернувшись, подходит к товарищу, который самодовольно спрашивает: «Так в чем же дело?»

– Слишком далеко – я же говорил. – В его голосе звучит отчаяние.

Второй снисходительно замечает:

– А ну-ка взгляните сюда.

Отбежавшие зебры, увидев приближающийся грузовик с туземцами, описали круг и теперь стоят боком совсем близко.

Невезучий охотник молчит, он слишком зол, чтобы стрелять.

– Что ж, стреляйте вы, – предлагает он.

Но второму соглашаться мешает принципиальность:

– Нет уж, стреляйте сами.

– С меня довольно, – говорит неудачник, понимая, что в таком состоянии стрелять бессмысленно, и одновременно чувствует во всем этом какой-то подвох. Что-то постоянно мешает ему: то приходится действовать в необычных условиях, то даются указания без учета обстоятельств, то нужно стрелять на глазах у людей, то в крайней спешке.

– У нас уже есть одиннадцать шкур, – говорит удачливый охотник, начиная чувствовать раскаяние. Он понимает, что не должен был торопить товарища, надо было оставить того в покое, а не подзадоривать. Словом, он опять вел себя как самодовольный, упрямый осел.

– Мы в любое время можем убить еще одну зебру. Эй, Бо, мы едем в лагерь.

– Нет уж, стреляйте сейчас. Убейте ее.

– Нет, едем.

Грузовик подъезжает, вы едете по пыльной равнине, раздражение уходит, и остается только ощущение быстротечности времени.

– О чем вы сейчас думаете? – спрашиваешь ты. – О том, какой я сукин сын.

– О сегодняшнем вечере, – отвечает он, улыбаясь, и от этого на его пропыленном лице обозначаются морщинки.

– И я о нем думаю, – говоришь ты.

И вот этот вечер приходит, и снова – в путь.

На этот раз ты надеваешь высокие брезентовые сапоги, которые легко вытащить из грязи, перескакиваешь с кочки на кочку, прокладывая путь через болото, утопаешь в протоках, а утки, как и в прошлый раз, улетают на озеро, но теперь ты берешь далеко вправо и выходишь точно к озеру; здесь убеждаешься, что дно твердое, и, шагая по колено в воде, подбираешься к большим стаям, раздается выстрел, ты и М’Кола пригибаетесь, все вверху заполняется утками, ты бьешь двух, потом еще двух, потом одну высоко над тобой, потом упускаешь утку, пролетевшую направо над самой водой, и тут стая возвращается, она проносится так быстро, что ты не успеваешь заряжать и стрелять; затем, используя раненых уток как подсадных, бьешь, как бог на душу положит: ты ведь знаешь, что здесь их можно настрелять сколько хочешь, сколько сможешь унести. Ты целишься в утку, пролетающую высоко, прямо над головой, стреляешь, сильно откинувшись назад, это просто coup de roi[39], и большая черная птица падает в воду рядом с М’Колой, тот смеется, а тут уплывают четыре подранка, и ты решаешь лучше добить их и взять с собой. Приходится бежать по колено в воде, чтобы добраться до последней раненой утки, ты скользишь и падаешь лицом вниз, наслаждаясь тем, что наконец полностью вымок; ты сидишь в грязи, вода холодит спину, протираешь очки, выливаешь воду из ружейного ствола, соображая, удастся ли расстрелять все патроны, пока еще возможно. М’Колу все это только смешит: его охотничья кутка полна утками. Вдруг он наклоняется: стая гусей пролетает совсем низко, и ты пытаешься затолкнуть в ружье мокрый патрон. Наконец это удается, ты стреляешь, но гуси уже далеко впереди, или ты далеко позади, но при звуке выстрела с воды вспархивает облачко фламинго, окрашивая горизонт нежно-розовым цветом. Потом они снова садятся. Но после каждого выстрела, обернувшись, мы видим, как в воздух быстро взлетает, а потом медленно оседает это сказочное облако.

– М’Кола, – зову я, показывая на птиц.

– Ндио, – говорит он и следит за ними взглядом. – Музури. – И передает мне патроны.

Мы хорошо поохотились, но самая удачная охота была на озере, и мы еще три дня в пути ели холодных чирков, которые вкуснее остальных диких уток, мясо у них нежное, сочное. Ели мы их с острой приправой, запивая красным вином из Бабати, ели, сидя у дороги в ожидании грузовиков, потом ели на тенистой веранде небольшой гостиницы в Бабати, и, наконец, когда грузовики приехали, мы ужинали в доме отсутствующего друга наших друзей, на холмах, в эту холодную ночь мы сидели за столом в куртках и так много выпили в ожидании грузовика, сломавшегося по дороге, что опять жутко захотели есть. Мама танцевала под граммофон с управляющим кофейной плантацией и с Карлом, а я, измученный тошнотой и страшной головной болью, сидя на веранде со Стариком, пытался вылечиться с помощью виски с содовой. Было темно, дул сильный ветер, и тогда на столе снова появились дымящиеся чирки со свежими овощами. Цесарки тоже великолепны, я положил одну в контейнер для ланча и припрятал на вечер в машине, но чирки – царское блюдо!

Из Бабати мы поехали через холмы и равнину к подножью горы, где среди деревьев скрывались деревушка и миссионерская станция. Здесь мы разбили лагерь для охоты на куду, которые, по слухам, водятся на лесистых холмах и в низинах.

Глава пятая

Для лагеря это место было жарковато, деревья здесь окольцевали, чтобы избавиться от мухи цеце, и они постепенно засохли. В поросших кустарником, изломанных, с крутыми склонами холмах охотиться трудно. Другое дело – лесистые низины, где можно расхаживать, как по оленьему заповеднику. Но повсюду нас преследовали мухи цеце, они роились вокруг, больно жаля в шею, затылок и плечи, и рубашка их не останавливала. Я носил с собой ветку, отмахиваясь от этих мух все пять дней, что мы охотились, выходя до зари и возвращаясь в сумерки, смертельно усталые, но радуясь прохладе и темноте, когда цеце прекращали свое гнусное дело. Мы охотились поочередно – то на холмах, то на равнине, и Карл становился все угрюмее, хотя ему удалось убить великолепную чалую антилопу. У него сложилось чрезвычайно сложное личное отношение к охоте на куду, и, как всегда, когда он был растерян, он винил во всех своих неудачах других – проводников, тех, кто выбрал место. В холмах ему не повезло, и в успех здесь он не верил. Каждый день я надеялся, что сегодня ему повезет и атмосфера разрядится, но его особое отношение к куду осложняло охоту. Карл с трудом взбирался в гору, и охотиться в холмах для него было сущим наказанием. Я старался брать осмотр холмов на себя, но он, устав от пустых поисков, видимо, решил, что куду водятся именно на холмах, а внизу он просто теряет время.

За эти пять дней я встретил дюжину, а то и больше куду, все самки, кроме одного молодого самца во главе стада. Самки, крупные, серые, с полосатыми боками, до смешного маленькими головами и большими ушами, легко и стремительно скрывались в лесу, прячась от опасности. У самца на рогах появились первые завитки, но пока еще короткие и невыразительные, и, когда он промчался в темноте мимо нас по краю опушки – третий в стаде из шести самок, ему было так же далеко до настоящего самца, как лосенку до крупного, взрослого лося с мощной шеей, темной гривой, изумительными рогами и темно-рыжей шерстью.

В другой раз, когда мы на заходе солнца возвращались в лагерь долиной между холмами, проводники обратили наше внимание на двух серых в белую полоску антилоп, которые так быстро промчались против солнца по вершине холма, что только расписные бока мелькнули среди деревьев, и сказали, что то были самцы куду. Мы не успели рассмотреть их рога, а когда поднялись на вершину холма, солнце уже село, и нам не удалось увидеть следов на каменистой почве. Но даже по беглому взгляду было заметно, что ноги у них длиннее, чем у самок, так что не исключено, что то действительно были самцы. Мы дотемна лазили по каменной гряде, но так ничего и не обнаружили, как и Карл, которого мы направили сюда на следующий день.

Мы часто нарушали покой водяных антилоп, и как-то раз, охотясь на каменистой гряде над глубоким ущельем, набрели на антилопу-самца, который услышал, но не увидел нас. М’Кола схватил меня за руку, мы замерли на месте, наблюдая за ним. Самец находился всего в метрах десяти от нас – красивый, с темным воротником вокруг шеи, он весь дрожал и раздувал ноздри, пытаясь определить, что это за запах такой и откуда идет. М’Кола усмехался, крепко сжимая мое запястье, и мы следили, как крупный самец трепещет от предчувствия опасности, которая неизвестно откуда грозит. Затем вдалеке грохнуло старое ружье местного охотника, и антилопа подпрыгнула и пробежала почти рядом с нами, устремившись вверх по гряде.

На другой день мы с женой вдвоем охотились на лесистой равнине, и где-то на ее краю, где росли невысокий кустарник и сансевиерия, мы услышали низкие, гортанные звуки. Я взглянул на М’Колу.

– Симба, – сказал он с недовольным видом.

– Вапи? – прошептал я. – Где?

Он показал.

– Это лев, – тихо сказал я жене. – Возможно, это его мы слышали рано утром. Отойди к тем деревьям.

Львиный рев мы слышали до рассвета, когда проснулись.

– Можно я останусь с тобой?

– Старику это не понравилось бы, – сказал я. – Подожди там.

– Хорошо. Только будь осторожен.

– Я буду стрелять стоя, и только наверняка.

– Хорошо.

– Идем, – приказал я М’Коле. По его хмурому виду я понял, что ему все это не нравится.

– Вапи симба? – спросил я.

– Там, – произнес он угрюмо и показал на островки густой колючей зелени. Я отправил одного из проводников назад с Мамой, и мы не двигались с места, пока они не отошли метров на двести к лесу.

– Теперь пошли, – сказал я. М’Кола покачал головой без тени улыбки, но повиновался. Мы медленно двинулись вперед, вглядываясь в заросли, однако ничего не видели. Но вот послышалось рычание – впереди и правее.

– Нет, – прошептал М’Кола. – Хапана, бвана!

– Пойдем, не бойся, – сказал я и, приставив указательный палец к шее и согнув большой, добавил «Куфа», давая этим понять, что прострелю льву шею. М’Кола снова затряс головой, на его несчастном лице проступил пот. «Хапана», – повторил он шепотом.

Впереди был высокий муравейник, мы вскарабкались на это сложное сооружение из глины и осмотрелись. Но разглядеть что-либо в зеленых колючках, сродни кактусу, не представлялось возможным. Зря я надеялся, что мы увидим льва с муравейника, и, спустившись, нам пришлось пройти еще шагов двести сквозь колючий кустарник. Впереди снова послышалось рычание, а через несколько шагов – могучий и низкий рык. Я уже стал терять запал. До этого времени я верил, что смогу с близкого расстояния сделать точный выстрел, и, если мне удастся справиться с львом без Старика, у меня долгое время будет ощущение победителя. Я решил, что буду стрелять только наверняка, у меня уже имелся некоторый опыт – на моем счету были три льва, но на этот раз я волновался, как никогда раньше. Мне позволялось убить льва в отсутствие Старика при благоприятных обстоятельствах, но сейчас пахло бедой. По мере нашего приближения он отступал, но медленно. Ему явно не хотелось двигаться; должно быть, утром, когда мы слышали его рычание, он пожирал добычу, и теперь у него было одно желание – отлежаться.

М’Коле все это не нравилось. Трудно сказать, испытывал ли он ответственность перед Стариком за мою жизнь, или предчувствовал неудачу в этой опасной охоте. Не знаю. Но выглядел он очень удрученным. Наконец он положил руку мне на плечо, приблизил почти вплотную лицо и три раза яростно потряс головой.

– Хапана! Хапана! Хапана, бвана! – В его голосе звучали протест, печаль и мольба.

В конце концов нет никакого смысла тащить его дальше, если стрелять все равно нельзя, да мне и самому хотелось вернуться.

– Ладно, – сказал я. Мы повернули назад и вернулись тем же путем. Пересекли открытое место и добрались до деревьев, где нас ждала Мама.

– Ну как? Видели его?

– Нет, – ответил я. – Только слышали три или четыре раза его рев.

– Страшно было?

– Немного, под конец, – ответил я. – Но с каким бы удовольствием я его пристрелил, передать не могу.

– А я рада, что вы вернулись, – сказала она. – Я вытащила из кармана словарь и составила предложение на ломаном суахили. Нужно было отыскать слово «нравится».

– М’Коле нравится симба?

Теперь М’Кола снова мог улыбаться, и китайские усики в уголках его рта задвигались.

– Хапана, – сказал он и отрицательно помахал рукой перед лицом. – Хапана.

– «Хапана» означает «нет».

– Поохотимся лучше на куду? – предложил я.

– Хорошо, – ответил на суахили М’Кола с чувством. – Это лучше. Намного лучше. Тендалла, да. Тендалла.

Но живя в этом лагере, мы ни разу не встретили самца куду, а спустя два дня перебрались в Бабати, оттуда в Кондоа, а затем через всю страну в Хандени, на побережье.

Мне никогда не нравился этот лагерь, не нравились проводники, да и сама местность. Она казалась опустошенной, где вся дичь перебита. Мы знали, что куду здесь водятся, и принц Уэльский именно здесь застрелил куду, но в нынешнем сезоне здесь уже побывали три охотничьи партии, охотятся здесь и местные жители, якобы защищая свои поля от бабуинов, но, когда встречаешь вооруженного мушкетом туземца в десяти милях от его деревни, кажется странным, что он охотится на бабуинов в холмах, где водятся куду. Поэтому я настаивал, чтобы ехать на новое место и попытать счастья около Хандени, где не бывал никто из нас.

– Что ж, едем, – согласился Старик.

Новые места показались нам подарком судьбы. Куду паслись на открытых местах, а мы выжидали, когда появятся самые крупные, выбирали лучшие головы и тогда стреляли. По соседству водились еще и черные антилопы, и мы сошлись на том, что первый, кто убьет самца куду, начнет охоту за ними. От всего этого я пришел в восторг, да и Карл повеселел в этой дивной местности, где звери были такими доверчивыми, что даже стрелять в них было совестно.

Мы тронулись в путь с рассветом, оставив позади носильщиков, которые должны были собрать лагерь и следовать за нами на двух грузовиках. Добравшись до Бабати, мы остановились в небольшой гостинице над озером, закупили еще острых приправ, выпили холодного пива и двинулись на юг по кейптаунской дороге. Здесь она, ухоженная и ровная, аккуратно пролегала между лесистыми холмами над бескрайними массайскими степями и дальше – через сельскохозяйственные угодья, где высохшие старухи и изможденные старики с впалой грудью трудились на маисовых полях; одна за другой пролетали пыльные мили, и наконец, миновав выжженную солнцем долину, где ветер вздымал над истерзанной почвой тучи песка, мы въехали в скрытый деревьями, симпатичный, свежевыкрашенный, образцовый немецкий гарнизонный городок Кандоа-Иранджи.

Мы оставили М’Колу на пересечении дорог ждать грузовики, поставили свою машину в тень и отправились на военное кладбище. Мы намеревались нанести визит местным властям, но они обедали, и мы, не желая никого беспокоить, после посещения живописного кладбища, содержащегося в образцовом порядке, где мертвецам не хуже, чем в другом месте, выпили в тени под деревом пива, казавшегося еще холоднее после жарких лучей солнца, обжигавших шею и плечи, а потом сели в машину и доехали до перекрестка, чтобы оттуда вместе с грузовиками направиться на восток, к новым местам.

Глава шестая

Для нас места эти были новые, но они несли отпечатки древних стран. Мы двигались по скалистой дороге, исхоженной караванами и скотом, она шла узкой тропой по бездорожью между двумя рядами деревьев и терялась в горах. Эта местность была так похожа на Арагон, что мне казалось, мы вновь в Испании, пока вместо вьючных мулов мы не встретили дюжину босоногих, с непокрытыми головами туземцев, вся одежда которых состояла из куска белой материи, собранной у плеча вроде тоги. Однако, как только они скрылись, высокие деревья рядом с тропой, идущей по скалам, вновь стали Испанией, и казалось, я снова еду верхом вместе с остальными в ряд и снова с отвращением вижу, как круп лошади впереди облепили слепни. Точно таких же мух мы видим здесь на львах. В Испании, если такая муха заберется тебе за шиворот, приходится стаскивать рубашку, чтобы ее убить. Иначе она пролезет за воротник, поползет по спине, заберется под мышку, оттуда на живот и к пупку – ее не поймать: она движется стремительно и ловко, да еще эта тварь такая плоская, что убить ее можно только раздевшись.

В тот день, глядя на эту гнусную мошкару, забравшуюся лошади под хвост, и, зная по опыту, что это такое, я пережил ужас, равный тому, что испытал в госпитале, лежавший там с открытым переломом правой руки между плечом и локтем, разорванными костью бицепсами. Плоть загнивала, опухала, лопалась, и оттуда вытекал гной. Наедине с болью, пятую неделю без сна, я вдруг подумал, каково бывает лосю, когда попадаешь ему в лопатку и он уходит подранком. В ту ночь я лежал и все это чувствовал, начиная от удара пули и до самого конца, и, будучи немного не в себе, подумал, что мои муки – это наказание, которое выпадает всем охотникам. А выздоровев, решил, что если это было наказание, то я его выдержал и отныне мои поступки будут сознательными. Я поступал так, как поступали со мной. Меня подстрелили, меня изувечили, и я ушел подранком. Я всегда ожидал, что меня что-то убьет, и даю честное слово, что теперь принял бы это безропотно. А так как по-прежнему любил охоту, я принял решение, что буду убивать наповал, а как только утрачу эту способность, с охотой завяжу навсегда.

Если ты в молодые годы отдавал себя обществу, демократии и подобным вещам, а затем решил отвечать только за себя, тогда на смену приятному, поддерживающему духу товарищества приходит нечто другое, что можно испытать только в одиночестве. Я не смогу дать точное определение этому чувству, но оно возникает, когда ты о чем-то пишешь хорошо и правдиво и беспристрастно оцениваешь написанное, и если тем, кому платят за то, чтобы они это прочитали и высказали свое мнение, не нравится твоя тема, и они говорят, что все это фальшь, тебя не сбить: ты точно знаешь, чего это стоит; или когда ты занят чем-нибудь, что принято считать несерьезным, ты точно знаешь, что это важно и всегда было важным наряду с общепринятым; в море ты тоже один на один с ним и знаешь, что Гольфстрим, который для тебя как жизнь, которую ты знаешь, продолжаешь узнавать и любить, течет, как текло еще до появления человека, и омывает этот длинный, прекрасный и несчастный остров с давних времен, еще до прихода сюда Колумба, и все, что ты узнаешь о нем, и то, что живет в его глубинах, имеет непреходящую ценность, потому что этот поток будет течь и дальше, когда индейцы, испанцы, англичане, американцы, все кубинцы, все системы правления, богатства, бедность, муки, жертвы, продажность, жестокость сгинут, как отбросы, которые сбрасывают в море с баржи, которая кренится набок и вываливает мусор всех цветов радуги вместе с белым в голубую воду, и, после того как груз распределится по поверхности, вода на глубину в двадцать-двадцать пять футов становится бледно-зеленой: все тяжелое идет ко дну, а на поверхности остаются пальмовые ветки, пробки, бутылки, перегоревшие электрические лампочки, изредка презерватив, набухший корсет, обрывки листов из ученической тетради, собака с раздувшимся брюхом, дохлая крыса, разложившаяся кошка, а вокруг на лодках снуют мусорщики, они вылавливают длинными шестами свою добычу и делают это не с меньшей заинтересованностью, деловитостью и точностью, чем историки – у них своя точка зрения. Когда в Гаване дела идут хорошо, Гольфстрим, течение которого неуловимо для глаз, принимает такой груз пять раз в день, и все же миль на десять дальше вдоль побережья вода в нем такая же чистая, голубая и спокойная, какой была до встречи с баржей, и пальмовые ветви наших побед, перегоревшие лампочки наших научных открытий и использованные презервативы наших великих влюбленностей – такие ничтожные на фоне единственной непреходящей вещи – Гольфстрима.

Так, сидя на переднем сиденье и думая о море и о стране, я незаметно выехал из «Арагона», и наша машина спустилась к песчаному берегу реки шириной в полмили, обрамленной зелеными деревьями. По золотистому песку были разбросаны лесистые островки, вода в этой реке текла ниже песка, поэтому дичь приходила на водопой по ночам, выкапывала острыми копытами в песке ямки, которые заполнялись водой, и животные из них пили. Когда мы переправились через реку, день уже начал клониться к вечеру, а на пути нам то и дело встречались люди, бежавшие из голодных мест, лежавших впереди. Теперь вдоль дороги тянулись невысокие деревья и густой кустарник, потом дорога пошла вверх, и мы въехали в страну голубых холмов – старых выветренных холмов, где росли деревья, похожие на буки, и были кучками разбросаны хижины, из которых тянулся дымок, пастухи гнали домой коров, овец и коз, кое-где встречались участки, засеянные маисом.

– Похоже на Галисию, – сказал я жене.

– Очень, – согласилась она. – Сегодня мы побывали в трех испанских провинциях.

– Вы серьезно? – удивился Старик.

– Никакой разницы, – ответил я. – Только дома отличаются. А та местность, куда нас привел Друни, напоминает Наварру. Те же известняки, тот же рельеф, те же деревья у ручьев и рек.

– Удивительно, как человек может полюбить страну, – сказал Старик.

– Вы оба – настоящие философы, – сказала Мама. – Но где же мы разобьем лагерь?

– Можно здесь, – отозвался Старик. – Или еще где-нибудь. Это неважно. Главное – около воды.

Мы расположились в тени деревьев, вблизи трех больших родников, куда ходили за водой местные женщины, и мы с Карлом, бросив жребий, кому где охотиться, отправились в сумерках бродить около двух холмов через дорогу от лагеря над деревушкой.

– Это земля куду, – сказал Старик. – Вы можете встретить их повсюду.

Но мы никого не встретили, кроме масайского стада в лесу, и вернулись в лагерь в темноте, радуясь прогулке после дня езды в машине. Старик и Мама в пижамах сидели у костра, а Карла все еще не было.

Вернулся он раздраженный – видимо, не встретил куду – бледный, усталый и молчаливый.

Позже, сидя у костра, он спросил, куда мы ходили, и я ответил, что мы охотились вокруг нашего холма, а когда наш проводник услышал их голоса, перевалили через холм и вернулись в лагерь.

– Что вы имеете в виду, говоря, что слышали нас?

– Так сказал проводник. И М’Кола тоже.

– Мне казалось, мы тянули жребий, где кому охотиться.

– Так и есть, – ответил я. – Только мы не подозревали, что вышли на ваш участок, пока не узнали, что вы поблизости.

– А лично вы нас слышали?

– Что-то слышал, – объяснил я. – Когда проводник стал говорить с М’Колой, я приложил ладонь к уху, и услышал, как М’Кола сказал: «Бвана». «Который Бвана?» – спросил я, и он ответил: «Бвана Кабор», то есть вы. Тогда мы сочли, что нельзя забираться на чужую территорию, и отправились назад.

Карл молчал, но вид у него был по-прежнему сердитый.

– Не держите на нас зла.

– Я не держу. Просто устал, – ответил он.

Ему нельзя было не поверить, потому что я не знал человека более отзывчивого, самоотверженного, чем Карл, но куду стали для него наваждением, и он утратил покой.

– Скорее бы он добыл себе куду, – сказала Мама, когда Карл ушел принимать ванну.

– Вы действительно забрались на его участок? – спросил меня Старик.

– Да нет же.

– Там, куда мы едем, он убьет своего куду, – сказал Старик. – И может, у того рога будут в пятьдесят дюймов.

– Буду рад за него, – отозвался я. – Но, не скрою, я тоже не прочь добыть такого же.

– И добудете, дружище, – пообещал Старик. – Даже не сомневайтесь.

– Черт возьми! Осталось всего десять дней.

– Обещаю, мы еще и черных антилоп настреляем. Удача еще придет к нам.

– Бывало так, что вы и в хороших местах подолгу на них охотились?

– Бывало, до трех недель мотались по холмам и уходили ни с чем. А бывало, что уже в первый день они лезли под пулю. В охоте никогда ничего не знаешь наверняка, особенно если охотишься на крупного зверя.

– Мне такая охота по душе, – сказал я. – Только не хочется, чтобы этот парень меня обскакал. Ведь подумайте, Старик, он убил лучшего буйвола, лучшего носорога, лучшую водяную антилопу…

– А ты убьешь лучшего сернобыка.

– Это несопоставимо.

– Его голова здорово украсит ваш дом.

– Да я шучу.

– У вас лучше импала и антилопа канна тоже. Еще великолепная водяная антилопа. Ваш леопард не хуже, чем его. Но когда речь идет об удаче, он впереди. Ему чертовски везет, и он замечательный. А сейчас он даже аппетит потерял.

– Я сам к нему прекрасно отношусь, и вы это знаете. Не хуже, чем к другим. Но хотелось бы, чтоб он был повеселее. Какое удовольствие от охоты, если так расстраиваться по всякому поводу!

– Все меняется. На следующей стоянке он прикончит куду и будет вне себя от счастья.

– Я просто несносный придира.

– Не без этого, – сказал Старик. – А не выпить ли нам?

– Прекрасная мысль, – согласился я.

Вышел Карл, теперь он был спокойный, дружелюбный и, как всегда, деликатный.

– Скорей бы добраться до нового места, – сказал он.

– Скорей бы, – поддержал я.

– Мистер Филип, расскажите мне о тех местах, – попросил он Старика.

– Я там не охотился, – сказал Старик. – Но, по слухам, охота там славная. Говорят, что антилопы пасутся на открытых местах. Один старый голландец уверял меня, что там встречаются замечательные экземпляры.

– Надеюсь, у вашего куду будут рога в шестьдесят дюймов, – сказал мне Карл.

– Этот вам достанется.

– Нет, – протестовал Карл. – Не смейтесь надо мной. Я буду рад любому.

– Думаю, вы добудете нечто выдающееся, – сказал Старик.

– Все бы вам смеяться, – повторил Карл. – Мне и так все время везло. Меня устроит любой куду, неважно какой.

Добрый по натуре, Карл видел тебя насквозь, но понимал и прощал.

– Славный вы, Карл, – сказал я, разомлев от виски и впав в сентиментальное настроение.

– А здорово мы проводим здесь время, правда? – воодушевился Карл. – А где наша славная Мама?

– Я здесь, – раздался голос моей жены из темноты. – Сижу, как мышка. Я человек тихий.

– С этим не поспоришь, – согласился Старик. – Однако умеете, когда нужно, быстро поставить на место супруга.

– За это женщин и ценят, – сказала ему Мама. – Я жду от вас еще комплиментов, мистер Джексон.

– А еще вы смелая, как маленький терьер. – К этому времени мы со Стариком крепко накачались.

– Как мило! – Мама сидела, откинувшись в кресле и обхватив руками колени. Она сидела в своей стеганой голубой пижаме, и я видел, как блики от костра играют на ее черных волосах. – Мне нравится, когда вы начинаете сравнивать меня с маленьким терьером. Значит, скоро начнутся разговоры о войне. Кстати, джентльмены, кто-нибудь из вас участвовал в войне?

– Я не участвовал, – откликнулся Старик. – А вот ваш муж участвовал, этот отчаянный смельчак, который прекрасно бьет птиц влет и следопыт что надо.

– Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, – сказал я.

– Давайте ужинать, – предложила Мама. – Я умираю с голоду.

Чуть забрезжил свет, мы уже ехали в машине, миновали деревню и густой кустарник и очутились на краю равнины, затянутой предрассветной дымкой; далеко впереди паслась антилопа канни, при раннем утреннем свете она казалась огромной и серой. Мы остановили машину у кустарника, вышли, устроились на земле и увидели в бинокль целое стадо конгони, рассеянных между нами и антилопой канни. С ними был и единственный сернобык, похожий на раскормленного, с темно-сливовой шерстью масайского ослика – только с великолепными, длинными и черными, откинутыми назад рогами, которые поражали воображение всякий раз, как он поднимал голову над травой.

– Хотите заняться им? – спросил я Карла.

– Нет. Лучше вы.

Мне было известно, что он не любит подкрадываться к жертве и стрелять у всех на глазах, и потому я сказал: «Ладно. Так и быть». Стрелять меня гнал эгоизм, которого лишен Карл. Кроме того, мы остро нуждались в мясе.

Я двинулся по дороге, не глядя в сторону зверей и стараясь выглядеть не заинтересованным, повесил винтовку на левое плечо, чтобы антилопы ее не видели. Казалось, они не обращают на меня внимания, но постепенно отходили пастись подальше. Однако я знал, что стоит мне сделать шаг в их сторону, они тут же сорвутся с места и бросятся бежать, поэтому когда уголком глаза я заметил, что сернобык опустил голову и щиплет траву, то решил, что момент наступил. Я сел на землю, пропустил руку через ремень, и, когда самец, что-то почувствовав, рванул в сторону, я прицелился ему в загривок и выстрелил. Обычно охотник не слышит удара пули, но в этот раз я его услышал, и тут сернобык бросился бежать по равнине вправо, а сама равнина, озаренная солнцем, заходила ходуном от мечущихся животных: длинноногие, смешные конгони, похожие на игрушечных лошадок, подпрыгивали на бегу, антилопа канни мчалась раскачиваясь, а рядом бежал второй сернобык, которого я раньше не заметил. Но вся эта всколыхнувшаяся жизнь и паника были для меня лишь фоном для моего сернобыка, бежавшего боком, высоко задрав рога. Я встал, чтобы выстрелить по нему на бегу, навел ружье, в прорези прицела сернобык казался совсем маленьким, прицелился в шею, подался вперед и выстрелил, и тогда он упал, дрыгая ногами, раньше, чем я услышал треск пули, раздробившей кость. Еще один, более точный выстрел попал в заднюю ногу.

Я побежал, но потом осторожно перешел на шаг, чтобы не быть сбитым, если сернобык вдруг вскочит, но тот был недвижим. Он рухнул так внезапно, а пуля издала такой треск, что меня охватил страх, как бы я не раздробил ему рога, но при ближайшем осмотре выяснилось, что первый выстрел, угодивший в спину, был смертельным, а когда я перебил ему ногу, он упал. Подошли остальные, и Чаро воткнул в сернобыка нож, чтобы мясо можно было есть по закону.

– Куда вы целились во второй раз? – спросил Карл.

– Никуда. Взял чуть выше и вперед.

– Красивый выстрел, – сказал Дэн.

– Вечером он будет рассказывать, что прострелил ногу нарочно и что это один из его любимых приемов, – вмешался Старик. – Вы никогда не слышали, как он об этом говорит?

Пока М’Кола свежевал голову сернобыка, а Чаро разделывал мясо, подошел длинный, худой масай с копьем, поздоровался и постоял на одной ноге, глядя на работу. Потом он произнес довольно пространную фразу, и я позвал Старика. Масай повторил ее Старику.

– Он хочет знать, будете ли вы еще охотиться? – ответил Старик. – Ему нужны шкуры, но не шкура сернобыка. По его словам, она почти ничего не стоит. Он спрашивает, не хотите ли вы убить парочку конгони или антилопу канни. Их шкуры ему больше нравятся.

– Скажите, что только на обратном пути.

Старик торжественно перевел мои слова. Масай пожал мне руку.

– Передайте ему, что он может всегда найти меня в нью-йоркском баре «У Гарри», – сказал я.

Масай сказал что-то еще и почесал одной ногой другую.

– Он спрашивает, почему вы стреляли два раза? – сказал Старик.

– Скажите ему, что по утрам в нашем племени принято стрелять дважды. Днем мы убиваем за один выстрел. А вечером сами полумертвые. И скажите, что он всегда может найти меня в Нью-Стэнли или у Торра.

– Он спрашивает, что вы делаете с рогами?

– Скажите, что по обычаям нашего племени мы дарим рога самым богатым друзьям. Это очень волнующее событие, и иногда за членами нашего клана гоняются люди с незаряженными пистолетами. Скажите, что он может найти меня в моей книге.

Старик что-то сказал масаю, мы снова пожали руки и расстались довольные друг другом. В дымке над равниной мы разглядели других масаев, с коричневыми шкурами на плечах они шли на полусогнутых ногах, и их копья сверкали на солнце.

Но вот мы едем в машине. Голова сернобыка завернута в мешковину, мясо, очищенное от крови и пыли, подвешено на рейке, равнину мы проехали и теперь снова катим по дороге с красноватым песком, к которой подступает кустарник, после нескольких холмов въезжаем в деревушку Кибайя, где есть беленькая гостиница, магазин и много обработанных участков. Здесь Дэн как-то, сидя на копне сена, ждал, не забредет ли куду полакомиться побегами маиса, но вместо куду явился лев и чуть его не загрыз. С тех пор эта деревушка нам особенно запомнилась, и, так как было еще прохладно и солнце еще не высушило росу, я предложил распить по бутылке немецкого пива с горлышком в серебряной фольге и желто-черной этикеткой с изображением всадника в доспехах. Так и место лучше запомнится, и ценить его будем больше. Возражений, естественно, не последовало. Узнав, что впереди приличная дорога, мы оставили для шоферов грузовиков сообщение – следовать за нами на восток, и, покинув примечательную деревушку, направились к побережью, в страну куду.

Долгое время, за которое солнце успело подняться высоко и началась жара, мы ехали по местности, которую Старик, на мой вопрос, как она называется, ответил: «миллион проклятых миль Африки». Дорогу по сторонам ограничивал густой, по виду непроходимый и колючий кустарник.

– Здесь попадаются очень крупные слоны, – сказал Старик. – На них особо не поохотишься. Вот почему они такие огромные. Ясно, не так ли?

После долгой поездки по «стране миллиона миль» местность изменилась, теперь нас окружали сухие, песчаные, окаймленные кустарником равнины, превратившиеся от солнца в настоящие пустыни с редкими островками растительности там, где была вода. По словам Старика, так выглядели северные провинции Кении. Мы высматривали геренуков или жирафовых газелей, длинношеих антилоп, которые своими повадками напоминали жуков-богомолов и мелких куду, которые, по нашим сведениям, водились в этих унылых местах, но солнце стояло высоко, и все звери попрятались. Наконец дорога постепенно пошла вверх, опять к холмам, низким, голубым, лесистым холмам, отделенным друг от друга целыми милями редкого кустарника, а впереди высились два огромных, крутых, лесистых холма, которые хотелось назвать горами. Они стояли по обеим сторонам дороги, и, когда мы подъехали к месту, где красная дорога сужалась, нам повстречалось стадо в несколько сот голов, которое гнали на побережье скупщики скота из Сомали; главный среди них шагал впереди – высокий, красивый туземец в белом тюрбане и национальном костюме, он нес зонтик как символ власти. С трудом пробившись сквозь стадо, мы стали петлять вокруг живописных зарослей, потом проехали меж двух гористых холмов и в полумиле от них въехали в деревушку из глиняных, крытых соломой хижин, стоявшую на низком плато. Отсюда две горы со склонами, поросшими лесом, осыпавшимися известняковыми породами, опушками и лугами казались очень красивыми.

– Это здесь?

– Да, – ответил Дэн. – Надо найти место старого лагеря.

Из глиняной хижины вышел очень старый, сморщенный чернокожий дед с седой щетиной на лице, на нем был один, когда-то белый, а теперь просто грязный, кусок ткани, собранный на плече на манер римской тоги; он повел нас назад по дороге, а потом свернул влево и вывел к месту, хорошо подходящему для лагерной стоянки. Вид у старика был очень унылый, а после того, как Старик и Дэн с ним поговорили, он с еще более унылым видом пошел за проводниками, чьи имена Дэн записал по рекомендации своего друга, голландского охотника, бывшего здесь год назад.

Мы вынули из машины сиденья, чтобы использовать их как стол и скамейки, расстелили куртки для завтрака в тени большого дерева, выпили пива, а затем в ожидании грузовиков занялись кто чем – кто спал, кто читал. До приезда грузовиков вернулся наш дед с самым тощим, самым голодным и жалким представителем племени вандеробо, он стоял на одной ноге и чесал в затылке, с собой он принес лук, колчан со стрелами и копье. На вопрос, тот ли это проводник, чье имя мы назвали, старик признался, что не тот, и с еще более несчастным видом отправился за настоящими проводниками.

Когда мы проснулись, дед уже стоял с двумя профессиональными проводниками, одетыми в хаки, и еще с двумя деревенскими жителями – можно сказать, почти голыми. Начались долгие переговоры, и старший из проводников предъявил бумагу, адресованную «всем заинтересованным лицам», где говорилось, что предъявитель сего хорошо знает страну, надежный человек и опытный следопыт. Удостоверение было подписано каким-то охотником. Проводник в хаки назвал автора удостоверения Бвана Симба – «Убийца львов», чем нас страшно разозлил.

– Какой-нибудь задавака, который раз в жизни случайно убил льва, – сказал Старик.

– Скажите ему, что я – Бвана Физи, «Убийца гиен», – попросил я Дэна. – Бвана Физи душит их голыми руками.

Дэн сказал ему что-то другое.

– Спросите, не хотят ли они познакомиться с Бваной Жабой, родоначальником всех жаб, и Мамой Тзигги, повелительницей саранчи.

Дэн меня не слушал. Похоже, они обсуждали денежный вопрос. После того как о поденной плате договорились, Старик обещал им за каждого убитого с их помощью куду пятнадцать шиллингов.

– Я так понимаю, что речь идет о фунте, – уточнил старший проводник.

– Похоже, они разбираются в ценах, – сказал Старик. – Должен признаться, что я не в восторге от этого парня, несмотря на похвалы Бваны Симба.

Кстати, потом мы узнали, что Бвана Симба прекрасный охотник и репутация на побережье у него самая высокая.

– Будем тянуть жребий, – предложил Старик. – Каждому достанется один голый и один в штанах. Лично я предпочитаю голых проводников.

Но когда мы предложили двум одетым проводникам с рекомендацией выбрать себе по голому партнеру, стало ясно, что из этого ничего не выйдет. Главный спорщик, как оказалось, не только разбирался в финансах, но обладал и актерскими способностями. Он представил нам в лицах, как Бвана Симба убил в последний раз куду, но тут прервал спектакль, чтобы заявить: он будет охотиться только с Абдуллой, плюгавым, большеносым грамотеем, который отличный следопыт. Они всегда охотятся вместе. Сам он по следу не ходит. Высказавшись, он возобновил представление, где теперь, кроме Бваны Симба, действовали Бвана Доктор и рогатые звери.

– Тогда придется тянуть другой жребий: двое оксфордцев против двух дикарей, – предложил Старик.

– Меня воротит от этого шута, – сказал я.

– Может, он хорош в деле, – с сомнением произнес Старик. – Во всяком случае, вы и сами отличный следопыт. По словам деда, два других – хорошие проводники.

– Что ж, благодарю. Ладно. Доставайте свои чертовы соломины.

Старик зажал в кулаке две соломины. – Длинная – Дэвид Гаррик[40]и его дружок, – пояснил он. – Короткая – двое голых молодцов.

– Хотите тянуть первым?

– Давайте вы, – сказал Карл.

Я вытянул Дэвида Гаррика и Абдуллу.

– Черт, попался этот комедиант.

– Может, еще будете им довольны, – утешил меня Карл.

– Хотите махнемся?

– Нет, но он может оказаться лучшим из лучших.

– Теперь разыграем место охоты. Кто вытащит длинную соломину, выбирает место первым, – объяснил Старик.

– Тяните вы.

Карл вытянул короткую.

– А какие разыгрываются места? – спросил я Старика.

Последовал длинный разговор, во время которого Дэвид прикидывался, что убил с полдюжины куду из разных засад, или подкрадываясь на открытом месте, или выгоняя зверей из кустов.

Наконец Старик сказал:

– Говорит, здесь есть соляной источник, куда звери приходят лизать соль, и их убивают тысячами. Кроме того, бродя вокруг холма, этих бедолаг можно стрелять на открытом месте. А физически хорошо подготовленные могут взбираться на скалы и бить их оттуда, когда те пасутся.

– Я выбираю солонец.

– Не забывайте – стрелять в самых крупных, – сказал Старик.

– Когда выходим? – спросил Карл.

– На солонце надо быть рано утром, – ответил Старик. – Но вы, старина Хем, можете осмотреть место уже сегодня вечером. Надо проехать миль пять по дороге, а дальше пешком. Берите машину и отправляйтесь первым. А вы, Карл, можете опять навестить холмы, как только спадет дневная жара.

– А что с Мемсаиб? – спросил я. – Могу я ее взять с собой?

– Не думаю, что это разумно, – произнес серьезно Старик. – Чем меньше людей принимают участие в охоте на куду, тем лучше.

В тот вечер М’Кола, Комедиант, Абдулла и я вернулись в сумерки к костру очень взволнованные. Почва на соляном источнике оказалась взрытой, на ней были свежие следы куду, и среди них несколько следов крупных самцов. Там было замечательное укрытие, и я не сомневался, что на следующее утро убью куду, словно мне предстояло стрелять из надежного убежища уток с изрядным количеством подсадных и в прохладную погоду, не сомневаясь, что они прилетят.

– Это просто верняк. Плевое дело. Даже совестно. Этот Комедиант… как его? Бут, Баррет, Мак-Каллоф… вы понимаете, о ком я говорю…

– Чарльз Лоутон, – предложил Старик, потягивая трубку.

– Вот-вот. Фред Астор. Танцор, мировая знаменитость. Он – ас в своем деле. Нашел укрытие и прочее. Знал точно, где солонец. Определил направление ветра, подбросив в воздух пригоршню пыли. Он просто чудо. Бвана Симба здорово их натренировал. Считайте, что куду уже у нас в контейнере. Главное – не испортить мясо и выбрать наиболее крупных самцов. Завтра на этом солонце я убью двух самцов. Друзья мои, я в восторге.

– Откройте нам, что вы пили?

– В том-то и дело, что ничего. Позовите Гарри-ка. Скажите, что он будет работать в кино. Найдем ему роль. Я кое-что придумал по дороге домой. Конечно, это может не сработать, но сюжет мне нравится. Отелло, или Венецианский мавр. Как вам? Идея хороша. Этот негр – назовем его Отелло – влюбляется в девушку, никому не известную, поэтому назовем ее Дездемона. Подходит? Меня уже сто лет просят написать сценарий, но мне мешает сегрегация. Пусть сыграет он и прославится. Гарри Виллс – не подходит. Паулино побил его. Шарки побил его. Демпси побил Шарки. Карнера его нокаутировал. Что, никто не видел этот удар? Где, черт подери, были мы, Старик? Гарри Греб[41], кстати, умер.

– Мы как раз въезжали в Кейптаун, – сказал Старик. – Тебя еще чем-то забрасывали, и мы не могли понять почему.

– Я помню, – сказала Мама. – Как это вы не заставили его провести сегрегационную линию?

– Я тогда чертовски устал.

– А вид у вас был бодрый, – сказала Мама. – Так что будем делать с этим болтуном?

– Вольем в него стаканчик и посмотрим, что будет.

– Все, молчу, – пообещал я. – Но, клянусь, у меня отличные предчувствия относительно завтрашнего дня.

И кто, вы думаете, в тот момент появился в лагере в обществе двух голых дикарей и благоверного мусульманина коротышки-ружьеносца Чаро? Конечно же, Карл. Он снял широкополую шляпу, и при свете костра лицо его имело желтовато-землистый оттенок.

– Кого-нибудь подстрелили? – спросил он.

– Нет. Но живность там есть. А как ваши дела?

– Ходил по этой проклятой дороге. Разве может пастись куду у дороги, где полно скота, хижин и людей?

На нем лица не было, и я решил, что он заболел. Но от вида убитого горем человека, вошедшего, когда мы вовсю забавлялись, мне стало не по себе.

– Мы ведь тянули жребий, – сказал я.

– Знаю, – горько подтвердил он. – Мы охотились у дороги. Чего тут можно ожидать? Разве там можно увидеть куду?

– Но утром на солончаке вы обязательно убьете куду, – весело произнесла Мама.

Я выпил стакан виски с содовой и услышал, как бы со стороны, свой бодрый голос:

– Нет сомнений – утром на солончаке вас ждет куду.

– Но ведь там охотитесь вы, – удивился Карл.

– Нет. Теперь ваша очередь. Я был сегодня вечером. Будем чередоваться. Такой был уговор. Правда, Старик?

– Чистая правда, – ответил Старик. Мы избегали смотреть друг на друга.

– Выпейте виски с содовой, Карл, – предложила Мама.

– Спасибо.

Мы молча поужинали. Уже в постели я спросил: «Кто тебя дернул за язык сказать, что завтра он будет охотиться на солонце?»

– Даже не знаю. Я совсем не то хотела сказать. Просто перепутала. Давай не будем об этом.

– Я вытянул эту чертову соломину. Мне повезло. Против жребия не идут. Это единственный способ уравнять шансы.

– Не надо больше об этом.

– Мне кажется, Карл нездоров, он сам на себя не похож. Мысль о куду его доконала, и, боюсь, на солонце он может такое натворить, что туда больше ни один зверь не заявится.

– Пожалуйста, не будем об этом говорить.

– Хорошо.

– Спасибо.

– Во всяком случае, мы его успокоили.

– Не уверена. Но, пожалуйста, давай прекратим об этом говорить.

– Уже прекратил.

– Вот и хорошо.

– Спокойной ночи, – сказала она.

– Ерунда все это, – сказал я. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Глава седьмая

Утром Карл со своей командой отправился на солонец, а Гаррик, Абдулла, М’Кола и я, перейдя дорогу, обогнули деревню и двинулись в тумане вверх по сухому руслу. Мы лезли в гору по гальке, обходя валуны, а сухое дно так заросло вьющимися растениями и кустарником, что часто приходилось идти, согнувшись, словно по тоннелю. Я так вспотел, что и рубашка, и белье были хоть выжимай, но, когда мы остановились на горном уступе, глядя вниз на плывущие над долиной облака, мне стало зябко от утреннего ветра, и я набросил плащ. Взмокший от пота, я не мог сидеть на месте и дал знак Гаррику продолжать путь. Мы преодолели один склон горы, повернули назад, поднявшись чуть выше, и перевалили на другой, находящийся в тени склон. К этому времени солнце высушило мою рубашку, и мы шли вдоль зеленых долин, останавливаясь над каждой и внимательно осматривая ее в бинокль. Наконец нам попалась чашевидная долина, по форме напоминающая амфитеатр, по дну ее, заросшему ярко-зеленой травой, бежал ручей, а дальний склон и всю нижнюю часть занимал лес. Сидя в тени скал, защищавших нас от ветра, мы разглядывали в бинокли противоположные, освещенные солнцем склоны и разглядели там двух самок куду с детенышем, они паслись на опушке, торопливо пощипывая молодую поросль, потом внезапно подняли головы, напряженно вглядываясь вдаль и прислушиваясь, как делают все животные, когда пасутся в лесу. На равнине у них широкий обзор, и потому они чувствуют себя уверенно и пасутся спокойно – не так, как в лесу. Мы видели вертикальные белые полосы на серых боках и чувствовали удовлетворение: так приятно было созерцать антилоп с высоты гор ранним утром. Но вдруг раздался грохот, как от обвала. Сначала я подумал, что рухнул и покатился большой камень, но тут М’Кола тихо сказал:

– Бвана Кибор! Пига!

Мы прислушались, не раздастся ли второй выстрел, но его не было, и я решил, что Карл убил-таки куду. Самки, за которыми мы наблюдали, замерли, услышав выстрел, но через некоторое время снова принялись щипать траву. Однако они держались все время рядом с лесом. Мне припомнилась одна старая пословица индейских охотников: «Один выстрел – мясо твое. Два выстрела – еще неизвестно. Три выстрела – ищи ветра в поле». С помощью словаря я перевел ее М’Коле. Похоже, пословица его развеселила, он засмеялся и затряс головой. Мы осматривали долину в бинокли, пока солнце не накрыло нас, и тогда перешли на другой склон, и там в такой же восхитительной долине нам показали место, где один бвана, его называли Бвана Доктор, убил замечательного самца куду. В это время в долине показался какой-то масай, и я притворился, что собираюсь в него выстрелить. Гаррик чрезвычайно разволновался, повторяя: это человек, человек!

– А что, в человека стрелять нельзя?

– Нельзя, нельзя! – воскликнул он, прикладывая руку ко лбу. Я с подчеркнутой неохотой опустил ружье, желая рассмешить М’Колу, который широко улыбался.

Стало жарко, и мы пошли по лугу, трава там была выше колен и буквально кишела крупной, розоватой, с прозрачными крыльями саранчой, она тучами вилась вокруг нас и жужжала, как косилка. Потом, преодолев несколько невысоких холмов, мы спустились по длинному крутому склону и направились долиной, где вилась такая же крупная саранча, в лагерь, куда уже вернулся Карл со своей добычей.

Проходя мимо палатки свежевальщика, мы увидели отрезанную голову самца куду, с которой капюшоном свисала шкура, тяжелая и мокрая от крови, еще капающей с того места, где череп отсекли от позвоночника. Вид у этого куду был странный и жалкий. Только морда от глаз до ноздрей, гладко-серая с нежными белыми пятнышками, да длинные, изящные уши были красивы. Уже затянувшиеся пленкой глаза облепили мухи, а рога были тяжелые, грубые и, вместо того чтобы извиваться спиралью, расходились в стороны. Это была необычная голова – массивная и уродливая.

Старик сидел под обеденным тентом, курил и читал.

– Где Карл? – спросил я.

– Думаю, у себя в палатке. А вы где были?

– Лазил по холмам. Видел двух куду.

Я просунул голову в палатку Карла:

– Ужасно рад за вас. Как все было?

– Мы сидели в укрытии, потом проводники сказали мне пригнуть голову, а когда я поднял голову, куду стоял совсем близко. Мне он показался огромным.

– Мы слышали ваш выстрел. Куда попала пуля?

– Первая, кажется, в ногу. Потом мы преследовали его, и я стрелял еще, пока не прикончил.

– Я слышал только один выстрел.

– Нет, их было три или четыре.

– Думаю, горы заглушили шум, если вы погнали его в другую сторону. Ствол у него мощный, и рога раскидистые.

– Спасибо, – сказал Карл. – Надеюсь, вам достанется куду еще лучше. Говорят, там был еще один самец, но я его не видел.

Я вернулся к обеденному тенту, где сидели Старик и Мама. Они явно не были в восторге от куду.

– Что у вас такой расстроенный вид? – спросил я.

– Ты видел эту голову?

– Конечно.

– Жуткое зрелище!

– Все-таки это куду. Там видели еще одного – надо съездить.

– Чаро и проводники говорят, что там действительно был еще один самец – крупный, с великолепной головой.

– Вот и отлично. Этот будет мой.

– Если только он там теперь появится.

– Хорошо, что Карлу наконец повезло, – заметила Мама.

– Могу поспорить, что он еще убьет самого крупного куду на свете, – сказал я.

– Я отправлю его с Дэном за черными антилопами, – сказал Старик. – Такой был уговор. Первый, кто убьет куду, едет добывать антилоп.

– Что ж, справедливо.

– Мы все туда двинемся, как только и вы добудете себе куду.

– Идет.

Часть третья. Неудачная охота

Глава первая

Казалось, с тех пор прошел год. И вот теперь мы едем в машине на солонец за двадцать восемь миль от лагеря после того, как я подстрелил цесарку. Солнце бьет нам в глаза, последние пять дней нам страшно не везло – и на солонце, где Карл добыл куду, и в холмах – высоких и низких, и на равнине, а в довершение всего нам сорвал охоту грузовик этого австрийца. А ведь до отъезда оставалось всего два дня! М’Кола тоже об этом помнил, теперь мы охотились вместе, позабыв о всякой субординации. Досаду вызывали только недостаток времени и незнание местности, из-за чего мы целиком зависели от наших чудаковатых проводников.

Наш шофер Камау был из племени кикуйю, этот спокойный человек в поношенном коричневом твидовом пиджаке, оставленном каким-то охотником, с огромными, уже протертыми заплатами на коленях брюк, в застиранной рубашке каким-то образом ухитрялся выглядеть чуть ли не элегантным. Скромный, тихий Камау был отличным шофером; и сейчас, когда мы выехали из зарослей на открытую, пустынную равнину, я взглянул на него, как всегда, восхитившись элегантностью облика, достигаемого с помощью старой куртки, застегнутой английской булавкой, его скромностью, приветливостью и мастерством, и вспомнил, что во время нашей первой поездки он едва не умер от лихорадки, и если б он умер тогда, я не испытал бы особых чувств – только разве страх остаться без шофера. А случись такое сейчас, я бы очень переживал. Отогнав мысли о далекой и маловероятной смерти Камау, я подумал, какое б было удовольствие всадить заряд дроби в зад Дэвида Гаррика, чтобы увидеть истинное выражение его лица, а не маску великого следопыта. И вот тут мы подняли еще одну стаю цесарок. М’Кола протянул мне ружье, но я покачал головой. Он энергично закивал, повторяя: «Хорошо. Очень хорошо», но я приказал Камау ехать дальше. Это вызвало взволнованную речь Гаррика. Разве нам не нужны цесарки? Вот же они. И какие замечательные! Но я видел по спидометру, что до солонца оставалось около трех миль, и мне не улыбалось спугнуть выстрелом антилоп, как случилось, когда мы сидели в укрытии на солонце, и шум грузовика испугал куду.

Грузовик мы оставили среди чахлых деревьев в двух милях от солонца и пошли по песчаной дороге к первому солонцу, расположенному на поляне слева от тропы. Мы шагали гуськом, абсолютно молча, и так прошли около мили – впереди ученый Абдулла, затем я, потом М’Кола и Гаррик, пока не увидели впереди размытую дорогу. Там, где песок лежал тонким слоем поверх глины, были лужи – прошел сильный дождь, и такая же слякоть ждала нас впереди. Я не понимал, чем это грозит, но Гаррик театрально развел руками, посмотрел на небо и яростно оскалил зубы.

– Плохо дело, – прошептал М’Кола.

Гаррик заговорил во весь голос.

– Заткнись, дуралей! – осадил его я и приложил палец к губам. Он продолжал громко говорить, и я стал искать в словаре слово «заткнись», а он все указывал то на небо, то на размытую дождем дорогу. Подходящее слово я так и не нашел и тогда плотно зажал Гаррику рот ладонью, и тот от удивления замолчал.

– М’Кола, – позвал я.

– Да?

– Что он там говорит?

– Говорит, на солонце плохо.

Вот оно что. А я-то думал, что дождь как раз помощник следопыта.

– Когда шел дождь?

– Этой ночью.

Гаррик опять хотел было заговорить, но я снова зажал ему рот.

– М’Кола!

– Да?

– А другой солонец, – я показал в сторону лесного холма, где был расположен значительно выше другой солонец, – как он, хорош?

– Может быть.

М’Кола что-то тихо сказал Гаррику, который, видимо, был глубоко обижен, но рот однако не открывал, и мы пошли по дороге, обходя лужи, к глубокой впадине, наполовину заполненной водой. Гаррик порывался и здесь произнести речь, но М’Кола оборвал его.

– Вперед, – скомандовал я, и мы пошли вслед за М’Колой в сторону верхнего солонца по сырому, песчаному дну старого речного русла.

Вдруг М’Кола замер на месте, наклонился, вглядываясь в сырой песок, а потом шепнул мне: «Человек». След был четкий.

– Шенци, – сказал он, что означало «местный».

Мы пошли по следу, медленно пробираясь между деревьями, и, дойдя до солонца, засели в укрытии. М’Кола покачал головой.

– Нехорошо, – сказал он. – Пойдем.

Мы вышли на солонец. Все здесь было предельно ясно. На мокром пригорке мы увидели следы трех больших самцов куду, спускавшихся к солонцу. Потом следы стали другими – глубоко впечатанные в землю, словно вырезанные ножом – это куду бросились бежать, когда зазвенела выпущенная стрела, на подъеме следы стали расплывчатые и растворились в чаще. Мы проследили следы всех трех, но следов человека не обнаружили. Лучник упустил добычу.

– Шенци, – повторил М’Кола со злобой. Мы немного прошли по следу человека и увидели, что он вернулся на дорогу. Потом засели в укрытии и ждали до темноты, пока не стал накрапывать мелкий дождь. Никто из зверей не пришел. До грузовика мы добирались под дождем. Какой-то дикарь охотился на наших куду, спугнул их, и теперь они вряд ли придут к солонцу.

Камау из большой брезентовой подстилки соорудил палатку, укрепил мою москитную сетку и поставил раскладушку. М’Кола внес под навес продукты.

Гаррик и Абдулла развели костер и вместе с Камау и М’Колой занялись стряпней. Они решили спать в грузовике. Моросил дождь. Укрывшись в палатке, я разделся, надел теплую пижаму и сел на раскладушку с жареной грудкой цесарки, запивая еду двумя кружками виски с водой.

Вошел М’Кола, серьезный и внимательный, оказавшийся внутри палатки довольно неуклюжим, он взял мою одежду, которую я сложил, соорудив из нее подушку, развернул ее, сложил очень небрежно заново и сунул под одеяло. Он принес три банки с консервами и спросил, не открыть ли их.

– Не надо.

– Чаю?

– К черту чай!

– И чай не надо?

– Виски лучше.

– Да, – согласился он с чувством. – Лучше.

– Чай будем пить утром. На рассвете.

– Хорошо, бвана М’Кумба.

– Спи здесь. На улице дождь. – И я указал на брезент, за которым дождь шумел ласково, и люди, часто ночующие под открытым небом, редко такое слышат. Звук был приятный, хотя не сулил ничего хорошего.

– Хорошо.

– Ну, иди. И поешь.

– Хорошо. Чаю не надо?

– Я же сказал – к черту чай!

– А виски? – спросил он с надеждой.

– Виски кончился.

– Виски, – произнес он уверенно.

– Ладно, – сдался я. – Ступай поешь. – Налив в кружку виски пополам с водой, я забрался под москитную сетку, нащупал под одеялом свои вещи, снова положил их себе в изголовье и, лежа на боку, медленно, опираясь на локоть, выпил виски, потом поставил кружку на землю, нащупал под койкой «спрингфилд», положил рядом с собой фонарик и заснул под шум дождя. Я ненадолго проснулся, когда вошел М’Кола, разобрал себе постель и лег. Второй раз я проснулся уже ночью и услышал рядом его сонное дыхание. Но утром он встал раньше меня и приготовил чай.

– Чай, – сказал он, стягивая с меня одеяло.

– Проклятый чай, – проворчал я и сел в постели, еще до конца не проснувшись.

Утро было серое и сырое. Дождь прекратился, но над землей повис туман, солонец был весь затоплен, и вокруг никаких следов. Обойдя мокрый кустарник, мы вышли на равнину в надежде увидеть след на влажной земле и идти по нему, пока не найдем куду. Но следов не было. Мы перешли через дорогу и двинулись вдоль кустарника, обходя болотистый участок. Я надеялся встретить носорога, но, хотя нам попадался свежий носорожий помет, следов после дождя не осталось. Раз мы услышали крики клещеедов и, подняв головы, увидели, как они в своем рваном полете толчками пролетели над нами к северу вдоль кустарников. Мы описали большой круг, но ничего не нашли, кроме свежих следов гиены и самки куду. М’Кола указал мне на череп куду с великолепным, большим, витым рогом, вонзившимся в ствол дерева. В траве мы нашли второй рог, и я воткнул его в череп животного.

– Шенци, – сказал М’Кола и изобразил человека, натягивающего лук. Череп был совершенно чистый, но в полых рогах скопилось какое-то вещество, которое отвратительно пахло; я с самым невинным видом, словно не чувствую вони, протянул рог Гаррику, который быстро, ничем не проявив себя, сунул его Абдулле. Абдулла сморщил плоский нос и потряс головой. От рогов действительно омерзительно пахло. Мы с М’Колой рассмеялись, а Гаррик продолжал хранить невозмутимое выражение.

Мне пришла в голову мысль проехать вдоль дороги на машине, выглядывая куду, а особенно подозрительные места обследовать. Мы так и сделали, вернулись в машину и по дороге осмотрели без всякого результата несколько полян. Тем временем взошло солнце, и дорогу наводнили путники – одни в белой одежде, другие почти голые, и мы решили вернуться в лагерь. На пути мы сделали остановку и проверили еще один солонец. Там мы увидели антилопу импалу, бока которой горели красным там, где солнечные лучи падали на нее, пробиваясь сквозь деревья. Вокруг было много следов куду. Мы их заровняли и двинулись дальше, но тут над нами нависла туча саранчи, летевшей на запад, отчего небо мерцало розоватым светом – все это напоминало старые фильмы, только там цвет серый. Навстречу нам вышли моя жена и Старик, их лица выражали разочарование. У них дождя не было, и они были уверены, что мы вернемся не с пустыми руками.

– Как мой литературный друг – отбыл?

– Да, отправился в Хандени, – сказал Старик.

– Он много поведал мне об американских женщинах, – сказала Мама. – Бедный Папа, я была уверена, что сегодня все получится. Проклятый дождь!

– И что же он рассказал про американских женщин?

– Что они ужасны.

– А он не глуп, – сказал Старик. – Теперь расскажите, как все было.

Мы уселись под обеденным тентом, и я им все рассказал.

– Это проделки вандеробо, – не сомневался Старик. – Они отвратительные стрелки. Что ж, не повезло.

– А я подумал, что это один из тех бродячих туземцев, которых встречаешь с луком у дороги. Увидел поблизости солончак, а потом добрался и до второго.

– Маловероятно. Они носят с собой лук и стрелы для самозащиты. Они не охотятся.

– Кто бы он ни был, но навредил здорово.

– Да, не повезло. И еще дождь. Я поставил часовых на обоих холмах, но они ничего не видели.

– Не будем ныть до завтрашнего вечера. Когда нам уезжать?

– Послезавтра.

– Вот чертов дикарь!

– Карл, наверно, уже перестрелял всех черных антилоп.

– Мы не успеем заехать в прежний лагерь за рогами. Ты ничего не слышал?

– Нет.

– Я дала обет полгода не курить, если ты убьешь куду, – сказала Мама. – И уже бросила.

Мы поели, а потом я залез в палатку, прилег и стал читать. Я знал, что утром нам может повезти на солонце, и старался не волноваться. Но на самом деле я волновался и делал все, чтобы не заснуть, потому что после сна человек становится вялым и туповатым, поэтому я вышел из палатки, сел под тент в брезентовое кресло и стал читать биографию Карла Второго, поминутно отрываясь, чтобы посмотреть на саранчу. Наблюдать за ней было интересно, и я никак не мог привыкнуть к этому зрелищу.

В результате я все же заснул в кресле, поставив ноги на ящик из-под консервов, а когда проснулся, то первым делом увидел Гаррика в большой мягкой шляпе из черных и белых страусовых перьев.

– Пошел прочь, – сказал я по-английски.

Он продолжал стоять, глупо улыбаясь, потом повернулся, чтобы я мог посмотреть на него в профиль.

В это время из палатки вышел Старик с трубкой в зубах.

– Взгляните-ка на это чудо, – крикнул я ему.

Он взглянул, сказал: «О, боже!» и снова скрылся в палатке.

– Идите сюда! – позвал я. – Не будем обращать на него внимания.

Старик снова вышел с книгой, и мы сидели и разговаривали, не глядя в сторону Гаррика, а он вертелся перед нами, желая привлечь внимание к шляпе.

– По-моему, этот мерзавец еще и пьян, – сказал я.

– Возможно.

– От него несет спиртным.

Старик тихим голосом сказал Гаррику несколько слов, не глядя в его сторону.

– Что вы ему сказали?

– Велел нормально одеться и быть готовым к работе.

Гаррик отошел, покачивая перьями.

– Не время для этих перьев, – сказал Старик.

– Некоторым такой головной убор нравится.

– В том-то и дело. Фотографируют их в таком виде.

– Безобразие!

– Не то слово, – подтвердил Старик.

– В последний день, если опять ничего не добудем, всажу-ка я Гаррику пулю в зад. Что мне за это будет?

– Могут быть большие неприятности. Тогда придется и во второго стрелять.

– Нет, только в Гаррика.

– Тогда лучше оставить эту затею. Отдуваться все равно придется мне.

– Это всего лишь шутка, Старик.

Появился Гаррик, уже без шляпы, и Абдулла, и Старик переговорил с ними.

– Они предлагают охотиться у холма на новом месте.

– Прекрасно. Когда?

– Когда угодно. Похоже, будет дождь. Надо поторапливаться.

Я послал Моло за ботинками и плащом, М’Кола принес «спрингфилд», и мы зашагали к машине. Небо было почти все время затянуто облаками, солнце ненадолго выглянуло только утром и в полдень. Надвигались дожди. Вот и сейчас заморосило, и саранча притихла.

– Я от сна осовел, – сказал я Старику. – Надо выпить.

Мы стояли под большим деревом возле кухонного костра, и мелкий дождик стучал по листьям. М’Кола принес флягу с виски и торжественно вручил ее мне.

– Хотите? – предложил я Старику.

– Думаю, вреда от этого не будет.

Мы выпили, и Старик сказал: «Черт с ними!»

– Черт с ними, – повторил я.

– Вы еще можете наткнуться на следы.

– Приложим все силы.

Сев в машину, мы свернули вправо на дорогу, миновали глиняные хижины туземцев, а потом свернули налево, выехав на твердую, красноватую, глинистую тропу, огибавшую холмы и с обеих сторон зажатую деревьями. Дождь усилился, и мы ехали медленно. Видимо, глина была изрядно смешана с песком, и наша машина не буксовала. Неожиданно сидевший на заднем сиденье Абдулла взволнованным голосом попросил Камау остановиться. Нас немного занесло при резком торможении, мы вылезли из машины и прошли немного назад. На сырой глине отчетливо проступали свежие следы куду. Антилопа прошла здесь не больше пяти минут назад: края отпечатков были не размыты, а взрыхленная копытами земля еще не расплылась под дождем.

– Думи, – сказал Гаррик, откинул назад голову и широко развел руки, чтобы показать, какие огромные, уходящие за загривок рога у этого зверя. «Кубва Сана!» Абдулла подтвердил, что это самец, и преогромный.

– Пошли, – скомандовал я.

Идти по следу было легко, и мы знали, что зверь близко. Когда идет дождь или снег, подойти к животным проще, и я был уверен, что сегодня удастся поохотиться. След вел через густой кустарник, потом вывел нас на поляну. Я остановился, чтобы протереть очки и продуть прицел «спрингфилда». Дождь уже переходил в ливень, и я надвинул шляпу на глаза, чтобы предохранить очки. Мы обошли поляну, и тут впереди раздался треск, и я увидел серое с белыми полосами животное, проламывающее путь через кустарник. Я вскинул было ружье, но М’Кола схватил меня за руку. «Манамуки!» – шепнул он. Это была самка куду. Мы осмотрели место, где она только что прошла, но других следов не нашли. Все это время мы шли, вне всяких сомнений, по следу самки.

– Ну и где твой «думи кубва сана»? – с издевкой и отвращением спросил я Гаррика, изобразив гигантские рога, уходящие к загривку.

– Манамуки кубва сана, – произнес он с печальным сожалением. – Какая огромная самка!

– Эх ты, клоун в страусовых перьях! – сказал я по-английски. – Манамуки! Манамуки! Манамуки!

– Манамуки, – подтвердил М’Кола, качая головой.

Я вытащил словарь, тщетно пытался подобрать слова и наконец жестами объяснил М’Коле, что надо вернуться кружным путем к дороге и посмотреть, нет ли других следов. Совершив круг под дождем, мы вымокли до нитки, но ничего не нашли и вернулись к машине. Так как дождь стал стихать, а дороги по-прежнему оставались проходимыми, было решено ехать дальше до наступления темноты. После дождя склоны холмов затянуло дымкой, с листьев капала вода, мы всматривались вдаль, но ни на открытых полянах, ни в редких зарослях кустарника, ни на зеленых склонах – нигде зверей не было. Наконец стемнело, и мы вернулись в лагерь. Когда мы вышли из машины, мой «спрингфилд» был очень мокрый, и я попросил М’Колу хорошенько его вычистить и смазать. Он обещал все сделать, а я вошел в палатку, где горел фонарь, снял одежду, вымылся в брезентовой ванне и вышел к костру, удовлетворенный и отдохнувший, в халате, наброшенном на пижаму, и в сапогах от москитов.

Мама и Старик сидели в креслах у огня. Мама встала, чтобы налить мне виски с содовой.

– М’Кола мне все уже рассказал, – произнес, не вставая, Старик.

– Просто огромная самка, – сказал я. – Чуть не выстрелил в нее. Куда нам направиться утром, как думаете?

– Наверно, на солонец. Наши ребята облазили оба холма. Помните деда из деревни? Он помешался на куду и ищет их где-то за холмами. Он и с ним еще один, вандеробо. Они ушли три дня назад.

– А почему бы нам не пойти на солонец, где повезло Карлу? День на день не приходится.

– Верно.

– Конечно, у нас остался последний день, и солонец может быть затоплен. В этом случае соли там нет – одна грязь.

– Это правда.

– Но мне так хочется увидеть куду.

– Если встретите куду, не спешите, пусть подойдет поближе. Не спешите и стреляйте наверняка.

– Это как раз меня не беспокоит.

– Давайте поговорим о чем-нибудь другом, – сказала Мама. – От этого разговора меня трясет.

– Жаль, что уехал мистер Кожаные Штаны, – сказал Старик. – Вот у кого язык без костей. Он и вашего муженька разговорил. Хотим снова услышать болтовню про современных писателей.

– Идите к черту!

– Почему у нас нет никакой интеллектуальной жизни? – спросила Мама. – Почему вы, мужчины, не спорите о мировых проблемах? Почему мне ничего не известно о том, что творится в мире?

– В мире черт знает что творится, – заявил Старик.

– Просто кошмар.

– А что происходит в Америке?

– Если б я знал! Какой-нибудь съезд «молодых христиан». Идеалистически настроенные бездельники тратят деньги, а кому-то придется за это платить. В нашем городе все забросили работу и живут на пособие. Рыбаки пошли в плотники. Похоже на Библию, только наоборот.

– А как обстоят дела в Турции?

– Хуже не бывает. Отказались носить фески. Повесили много людей. Исмет[42] пока держится.

– А во Франции вы были в последнее время?

– Мне там не понравилось. Уныло, как в преисподней. Недавно там произошла гнусная история.

– Да, – сказал Старик, – должно быть, произошла, если верить газетам.

– Уж если они затевают бунт, то так оно и будет. Это у них такая традиция.

– Вы были в Испании во время революции?

– Нет, я опоздал. Потом мы ждали еще двух, но они так и не случились. А потом одну прозевали.

– А на Кубе революцию видели?

– С самого начала.

– Ну и как?

– Замечательно. А потом гадко. Вы даже не можете представить, до чего гадко.

– Перестаньте, – сказала Мама. – Все это я и сама знаю. Когда в Гаване стреляли, я пряталась за мраморным столиком. Вооруженные люди ездили на автомобилях и убивали всех подряд. Я прихватила с собой спиртное и гордилась тем, что не расплескала ни капли. Дети сказали: «Мама, можно нам выйти посмотреть, как стреляют?» Революция настолько вскружила им голову, что нам пришлось перестать говорить на эту тему. Бэмби, тот просто жаждал крови мистера М., по ночам его мучили кошмары.

– Невероятно, – сказал Старик.

– Не смейтесь надо мной. Я просто не хочу ничего слышать о революциях. Революции – вот все, что мы постоянно видим и о чем слышим. Меня тошнит от всего этого.

– А вашему муженьку они, похоже, нравятся.

– Они мне тоже осточертели.

– А я вот ни одной не видел, – сказал Старик.

– Это великолепно. Действительно великолепно. Но только какое-то время. А потом – хуже не бывает.

– Да, зрелище завораживающее, – согласилась Мама. – Надо признать. Но мне они надоели. Теперь мне до них дела нет.

– Я какое-то время пытался в них вникнуть.

– И к чему пришли? – спросил Старик.

– Все революции разные, но кое-что их объединяет. Я хочу попытаться написать об этом.

– Может быть чертовски интересно.

– Если материала хватит. Нужно нарыть массу фактов. Трудно написать правду о том, чему не был свидетелем: ведь победители всегда лгут, а тем, кто потерпел поражение, затыкают рот. Можно доискаться до сути только в тех странах, язык которых знаешь. Это сужает круг исследования. Именно поэтому я никогда не поеду в Россию. Если не вникаешь в разговоры, толку не будет. Получишь только официальные версии да осмотришь достопримечательности. А тот, кто знает иностранный язык, наврет тебе с три короба. Только от самих людей узнаешь все самое важное, а если ты не можешь с ними говорить и подслушать тоже не можешь, всей твоей информации грош цена.

– Тогда вам стоит получше заняться суахили.

– Я стараюсь.

– Но даже тогда вам не удастся подслушать: ведь они все говорят на разных наречиях.

– Если я когда-нибудь возьмусь писать об Африке, это будет скорей всего пейзажная зарисовка – то, что я узнал. Вообще первое впечатление от страны очень важно. Возможно, в первую очередь оно важно для тебя. Но все равно надо постараться о нем написать, проговорить это вслух. Неважно, используешь этот материал где-нибудь или нет.

– Большинство книг о сафари невыносимо скучно читать.

– До зевоты.

– Мне понравилась только книга Стритера. Как он ее назвал? «Другая Африка»? Он заставляет почувствовать, что к чему. Лучшей книги я не читал.

– А мне нравится книга Чарли Кертиса. Она написана честно и дает живое представление о стране.

– А у Стритера есть забавные места. Помните, как он подстрелил конгони?

– Да, очень смешно.

– И все-таки я никогда не читал ничего такого, что заставило бы меня почувствовать то же самое, что чувствовал автор. Все описывают вольную жизнь в Найроби или рассказывают байки, как они убили зверя с рогами на полдюйма длиннее, чем кто-то еще. Или смакуют опасные ситуации.

– Я постараюсь написать о стране и животных, и как все это видится новому человеку со стороны.

– Попробуйте. Вреда от этого не будет. А вы знаете, я тоже вел дневник во время поездки на Аляску.

– Хотелось бы мне его прочитать, – сказала Мама. – А я и не знала, что вы писатель, мистер Дж. Ф.

– На это не претендую, – сказал Старик. – Но если вам интересно, могу послать за ним. Там я описываю каждый день, а также какой Аляска представляется англичанину из Африки. Вам будет скучно.

– Не будет, если написали вы.

– Ваша женушка делает нам комплименты, – сказал Старик.

– Не мне. Вам.

– То, что писал мой муж, я читала, – сказала Мама. – Мне интересно прочесть, что пишет мистер Дж. Ф.

– А что, он и правда писатель? – спросил ее Старик. – Что-то не верится. Вы уверены, что он не зарабатывает на жизнь отслеживанием зверей и охотой?

– Нет. Он пишет. Когда дела идут хорошо, с ним очень легко. Но пока не распишется, от него лучше держаться подальше. Перед началом работы он должен разозлиться. Если заходит разговор о конце писательской деятельности, я знаю, что дело пойдет.

– Пусть тогда поговорит с нами о литературе, – сказал Старик. – Кожаные Штаны ведь сумел его разговорить. Расскажите нам какие-нибудь литературные анекдоты.

– Ладно, слушайте. Это было в наш последний вечер в Париже. За день до этого я охотился у Бена Галлахера в Солони, он соорудил fermee – такой загончик, и, когда кролики выходили утром кормиться, мы на них охотились, а днем выезжали охотиться на фазанов, и еще я подстрелил косулю.

– А при чем тут литература?

– Всему свое время. В последний вечер к нам пришли на обед Джойс с женой, к обеду подали фазана и седло косули, и мы с Джойсом крепко выпили, потому что назавтра мы уезжали в Африку. Ну и вечерок был!

– И это называется литературный анекдот, – сказал Старик. – И кто такой Джойс?

– Замечательный малый, – отозвался я. – Написал «Улисса».

– «Улисса» написал Гомер, – возразил Старик.

– А кто написал Эсхила?

– Тоже Гомер, – сказал Старик. – Не пытайтесь меня поймать. Ну а еще какой-нибудь литературный анекдот рассказать можете?

– Что-нибудь знаете о Паунде?

– Нет, – сказал Старик. – Абсолютно ничего.

– Могу рассказать смешные анекдоты о Паунде.

– Что-нибудь о том, как вы ели какого-нибудь зверя с диковинным названием, а потом вдрызг напились?

– Такое случалось не раз.

– Вижу, у писателей веселая жизнь. Как считаете, у меня могло бы получиться?

– Вполне.

– Забросим охоту и будем оба писателями, – сказал Старик моей жене. – Ну, рассказывайте дальше.

– А кто такой Джордж Мур[43], знаете?

– Это про него написали: «Скоро в путь! За Джорджа Мура я прощальный кубок пью?»

– Про него самого.

– И что с ним?

– Он умер.

– Мрачновато для анекдота. Нельзя ли что-нибудь повеселее?

– Как-то я встретил его в книжном магазине.

– Это уже лучше. Выходит, ваш муж все-таки умеет рассказывать?

– Я однажды навестила его в Дублине, – сказала Мама. – С Кларой Данн.

– И как прошла встреча?

– Его не было дома.

– Ах, черт! Да, литературную жизнь ни с чем не сравнить. Это что-то!

– Терпеть не могу Клару Данн, – сказал я.

– И я тоже, – поддержал меня Старик. – А что она писала?

– Письма, – сказал я. – Знаете такого писателя Дос-Пассоса?

– Никогда о таком не слышал.

– Мы с ним зимой всегда пили горячий кирш.

– И что из того?

– А потом на нас все ополчились.

– Я был знаком только с одним писателем – Стюартом Эдвардом Уайтом, – сказал Старик. – Всегда восхищался его книгами. Замечательные книжки! А потом познакомился с ним самим. Но он мне не понравился.

– Вы делаете успехи, – сказал я. – Литературные анекдоты – дело простое.

– А почему он вам не понравился? – спросила Мама.

– К чему рассказывать? Разве анекдот не получился? Ваш муж рассказывает именно так.

– И все-таки расскажите.

– Старался изображать из себя знатока. Его глаза якобы привыкли к бесконечным просторам и тому подобное. Хвастался, что убил много львов. Кто этому поверит? Может, просто гонялся за ними. Невозможно стольких убить. Скорее, они тебя задерут. Пишет отличные статьи в «Сатердей ивнинг пост» про этого – как его? – Энди Бернетта. Здорово пишет. А сам мне совсем не понравился. Видел его в Найроби, там его глаза, видимо, привыкали к необозримым просторам. В городе одевался как нельзя хуже. Но как стрелка его хвалили.

– Вы и сами будто из литературной компании, – сказал я. – Анекдот – первый сорт.

– Мистер Дж. Ф. – просто чудо, – восхитилась Мама. – А есть мы когда-нибудь будем?

– Я думал, мы уже поели, – сказал Старик. – Ох уж эти анекдоты. Конца им нет.

После ужина мы посидели немного у костра и пошли спать. Но одна мысль, видимо, не давала покоя Старику, и он остановил меня у входа в палатку: «Вы так долго этого ждали, поэтому завтра не торопитесь стрелять. У вас хорошая реакция, и спешить вам не надо. Помните – не надо торопиться».

– Хорошо.

– Я велю вас рано разбудить.

– Хорошо. У меня глаза уже слипаются.

– Спокойной ночи, мистер Дж. Ф., – послышался из палатки голос жены.

– Спокойной ночи, – отозвался Старик. Он направился к своей палатке, держась до смешного прямо, словно был откупоренной бутылкой, которая боялась расплескаться.

Глава вторая

Моло разбудил меня, стянув одеяло. Но по-настоящему я проснулся только, когда оделся и смыл сон с глаз. Было еще совсем темно, но я увидел у костра темный силуэт Старика. Я направился к нему с чашкой горячего чая с молоком, дожидаясь, пока чай немного остынет.

– Доброе утро, – сказал я.

– Доброе утро, – ответил он хриплым тихим голосом.

– Как спали?

– Хорошо. Как самочувствие?

– Все в порядке. Только спать немного хочется.

Я выпил чай и выплюнул листья в огонь.

– Могли бы погадать на них.

– Нет необходимости.

Мы позавтракали при свете фонаря холодными, скользкими абрикосами, подогретым рагу с острым томатным соусом, яичницей из двух яиц и горячим, крепким кофе. После третьей чашки Старик с трубкой в зубах, задумчиво глядя перед собой, сказал: «Слишком рано для меня так начинать день».

– А вы уже выпили?

– Немного.

– У меня есть некоторый опыт, – сказал я. – И я не волнуюсь.

– Чертовы анекдоты, – сказал Старик. – Мемсаиб, должно быть, считает нас недоумками.

– Я припомню что-нибудь получше.

– Нет ничего лучше выпивки. Не понимаю, почему от нее становится плохо.

– Вам плохо?

– Не слишком.

– Может, принять немного «Иноза»?[44]

– Все из-за этой тряски в машинах.

– Сегодня решающий день.

– Помните: не надо спешить.

– Надеюсь, вы за меня не беспокоитесь?

– Немного.

– Не стоит. Я совершенно спокоен. Честное слово.

– Вот и хорошо. Поезжайте.

– Только загляну кое-куда.

Стоя у нашей брезентовой походной уборной, я смотрел, как делал каждое утро, на неясные очертания звезд, которые романтические астрономы назвали Южным Крестом. Каждое утро в это время я созерцал Южный Крест, что стало для меня уже ритуалом.

Старик стоял возле машины. М’Кола вручил мне «спрингфилд», и я влез на переднее сиденье. Комедиант и его следопыт сидели сзади. М’Кола пристроился рядом с ними.

– Удачи! – напутствовал нас Старик. Кто-то шел к нам от палатки. Это была Мама в голубом халате и сапогах от москитов.

– О да! Удачи! – воскликнула она. – Непременно удачи!

Я помахал рукой, и мы отъехали. Зажженные фары освещали дорогу. Мы оставили машину в трех милях от солонца, и, когда осторожно туда подошли, там никого не оказалось. За все утро так никто и не появился. Скорчившись, мы сидели в укрытии, каждый сквозь ветви обозревал свой участок, а я постоянно ждал чуда: вот-вот из леса, сквозь кустарник выйдет прекрасный и величественный самец куду и подойдет к изрытому и истоптанному множеством копыт солонцу. К солонцу вело из леса много троп, и самец мог бесшумно прийти отовсюду. Но он не показывался. Когда вышло солнце и мы согрелись после холодного и туманного утра, я сполз пониже и, привалившись к плотному пласту, дал отдых пояснице и плечам и одновременно мог продолжать глядеть сквозь отверстие. Положив «спрингфилд» на колени, я заметил ржавчину на стволе. Медленно я поднял ружье повыше и осмотрел дуло. Оно было в свежей ржавчине.

«Негодяй не почистил ружье после вчерашнего дождя», – мелькнуло у меня в голове. Рассердившись, я вытащил затвор; М’Кола следил за мной, пристыженный. Двое других продолжали смотреть в щели. Я поднял ружье, чтобы он заглянул в дуло, потом снова вставил затвор и осторожно протолкнул его вперед, держа палец на спуске.

М’Кола видел ржавый ствол. Выражение его лица не изменилось, я тоже ничего не сказал, хотя испытывал к нему презрение, так что обвинение, предъявление вещественных доказательств и приговор не потребовали ни единого слова. Так мы и сидели: он с низко опущенной головой, так что видна была только его лысина, а я, откинувшись назад и глядя сквозь просвет, но мы уже не были товарищами и добрыми друзьями. И на солонец никто не выходил. В десять часов зародившийся на востоке ветер поменял направление, и стало ясно, что больше ждать бесполезно. Наш запах распространился по солонцу и, без сомнения, распугал животных не меньше, чем прожектор распугал бы их в темноте. Мы вышли из укрытия и пошли на солонец посмотреть следы. Дождь намочил их, но не размыл, и мы увидели несколько следов куду, оставленных, видимо, вечером, и один след крупного самца – длинный, узкий, сердцевидный, четко впечатанный.

Мы шли по этому следу на сырой красноватой земле часа два через густой кустарник, напомнивший мне подлесок в родных местах. В конце концов кустарник превратился в непроходимую чащу, и преследование пришлось прекратить. Я продолжал злиться на М’Колу за невычищенное ружье и в то же время в счастливом нетерпении предвкушал, что вот-вот мы настигнем куду в зарослях. Однако мы никого не встретили и, обогнув трижды при усиливавшейся жаре холмы, вышли наконец на луг, где пасся низкорослый масайский скот, и тогда, оставив мысли о тени, мы под палящим солнцем быстро зашагали к машине.

Выяснилось, что сидевший в машине Камау видел самца куду где-то в ста метрах от себя. Около девяти часов тот направлялся к солонцу, но, когда изменившийся ветер донес до него наш запах, он повернул обратно в холмы. Усталый, мокрый от пота и, скорее, подавленный, чем злой, я сел в машину рядом с Камау, и мы поехали к лагерю. Оставался только один вечер, и не было никакой надежды, что нам повезет. Когда мы подъехали к лагерю и оказались в живительной прохладе деревьев, я вытащил из «спрингфилда» затвор и передал ружье без затвора М’Кола, не говоря ни слова и даже не глядя на него. Затвор я швырнул на свою койку, даже не входя в палатку.

Старик и Мама сидели под тентом.

– Не повезло? – мягко спросил Старик.

– Не то слово. Просто во всем не везет. Куду прошел мимо машины в сторону солонца. Должно быть, его спугнули. Где мы только не ходили!

– Неужели совсем ничего не видели? – спросила жена. – А нам послышался звук выстрела.

– Гаррик рта не закрывал. Трещал всю дорогу. А ваши дозорные что-нибудь заметили?

– Ничего. Хотя обошли оба холма.

– От Карла есть новости?

– Будто сквозь землю провалился.

– Хоть бы что-нибудь попалось, – вырвалось у меня. Я страшно устал, и во мне росло чувство горечи. – Пропади все пропадом. Какого черта он в первое же утро угробил охоту на солонце, подстрелив дрянного куду, а потом гонялся за ним, распугивая всю дичь к чертовой матери?

– Вот свиньи, – сказала жена, поддерживая меня, как всегда, даже в минуты безрассудства. – Сукины дети.

– Спасибо тебе, – отозвался я. – Со мной все в порядке. Или будет в порядке.

– Просто обидно за тебя, – сказала она. – Бедный Папа.

– Выпейте чего-нибудь, – предложил Старик. – Это вам сейчас необходимо.

– Я охотился от души, Старик. Клянусь Богом! Получал от охоты удовольствие и не волновался до сегодняшнего дня. Я был так уверен в себе. Повсюду следы! А что, если мне так и не попадется куду? Откуда мне знать – может, мы никогда сюда не вернемся?

– Вернетесь, – сказал Старик. – Об этом не думай. Выпейте лучше.

– Я всего лишь ворчун и нытик, но, клянусь, такого не было до сегодняшнего дня.

– От этого надо побыстрее избавляться, – сказал Старик.

– Как насчет обеда? – спросила Мама. – Ты, наверно, страшно голоден.

– К черту еду! Дело в том, Старик, что мы никогда не видели антилоп на солонце вечером и не видели самца в горах. Остался один вечер. Похоже, всему конец. Три раза я уже настигал их, но мне помешали Карл, австриец и вандеробо.

– Ну, день еще не закончился, – сказал Старик. – Пейте.

Мы очень хорошо пообедали, а потом пришел Кейти и сказал, что Старика хотят видеть. Две тени сначала появились на стене палатки, а потом переместились к входу. Один из них был встретившийся нам в первый день старый фермер, но теперь он выглядел как охотник с длинным луком и колчаном со стрелами.

Он казался еще старше и более изможденным, а охотничий вид его не внушал доверия – так он хотел произвести на нас впечатление. С ним был тощий и грязный вандеробо с разрезанными и закрученными кверху мочками ушей, он стоял на одной ноге, а пальцами другой чесал колено. Голову он склонил на одну сторону, его вытянутое лицо имело глупое и неприятное выражение. Фермер что-то серьезно говорил Старику, глядя тому в глаза, без всякой мимики.

– Чего это он так вырядился? Хочет слупить с нас денег? – спросил я.

– Имейте терпение, – сказал Старик.

– Только взгляните на эту парочку, – не успокаивался я. – Тупой вандеробо и старый плут. Что он вам плетет, Старик?

– Он еще не кончил, – сказал Старик.

Наконец туземец закончил и стоял, опираясь на свой лук. Лица у обоих были очень усталые, но, помнится, тогда я видел в них только хитрых обманщиков.

– Он говорит, – начал Старик, – что они нашли место, где водятся куду и черные антилопы. Он провел там три дня. Им известно, где прячется крупный самец куду, и они оставил человека следить за ним.

– Вы ему верите? – Я почувствовал, что мгновенно трезвею, усталость как рукой снимает, а волнение, напротив, захлестывает.

– Кто знает! – сказал Старик.

– А как далеко это место?

– Один день пути. На машине, думаю, можно добраться за три-четыре часа, если она там пройдет.

– А как он считает – пройдет машина?

– Туда никто не ездил, но думает – пройдет.

– Когда он оставил сторожа при куду?

– Сегодня утром.

– А черные антилопы где?

– Там, в холмах.

– Как туда попасть?

– Не скажу вам. Знаю, что надо пересечь равнину, обогнуть вон ту гору и дальше держаться к югу. По их словам, там никогда не охотились. Этот дед охотился там в молодости.

– Вы ему верите?

– Туземцы любят приврать, но этот говорит убедительно.

– Я еду.

– Тогда не теряйте времени. Как можно дальше добирайтесь на машине, а там пользуйтесь ей как базой, а сами начинайте охоту. Мемсаиб и я завтра утром снимем лагерь и вместе с проводниками и снаряжением поедем к Дэну и мистеру Т. Как только снаряжение окажется по ту сторону черных земель, дождь нам не страшен. Вы присоединитесь к нам позже. Если вам придется задержаться, мы пошлем за вами автомобиль через Кондоа, в крайнем случае – грузовики в Танга и дальше.

– Вы не хотите к нам присоединиться?

– Нет. Лучше ехать одному. Чем больше людей, тем меньше дичи. На куду надо выходить одному. Я перевезу снаряжение и присмотрю за маленькой Мемсаиб.

– Ладно, – согласился я. – А Гаррика или Абдуллу не брать?

– Ни в коем случае. Возьмите М’Колу, Камау и этих двоих. Я велю Мало упаковать ваши вещи. Идите налегке.

– Черт возьми, Старик. Неужели это может быть правдой?

– Вполне, – ответил Старик. – Надо рискнуть.

– Как, говорите, на их языке черная антилопа?

– Тарагалла.

– Похоже на «Валгаллу» – запомню. А у самок есть рога?

– Конечно, но ошибиться нельзя: самцы черные, а самки коричневые.

– М’Кола их видел?

– Не думаю. У вас лицензия на четырех. Если увидите что-то подходящее, не теряйтесь.

– А убить их легко?

– Они живучи, в отличие от куду. Если раните такую антилопу, осторожно к ней подходите.

– Сколько у меня времени в запасе?

– Нам пора отсюда уезжать. Если получится, возвращайтесь завтра к вечеру. Действуйте по ситуации. Мне кажется, настал решительный момент. Вы убьете куду.

– Знаете, что мне это напоминает? – сказал я. – Еще мальчишками мы услышали о реке, в которой никогда не ловили рыбу, она текла в черничных зарослях между Стердженом и Пидженом.

– И что случилось?

– Вот послушайте. Трудно передать, чего нам стоило туда добраться, пришли мы к вечеру и увидели глубокий омут и текущую дальше ровной полосой реку. Вода была такая холодная, что руки сразу леденели, а когда я бросил в нее окурок, выскочила большая форель, а за ней другие, они хватали и выплевывали его, пока он не распался.

– Форель была крупная?

– Невероятно. Другой такой я больше не видел.

– Боже! И что было дальше? – спросил Старик.

– Я закинул удочку, было уже темно, над нами летала сова, холод был зверский, и я поймал трех рыб одну за другой, они клевали, как только наживка касалась воды.

– И вы их вытащили?

– Всех трех.

– А не заливаете?

– Клянусь Богом!

– Да верю я. Расскажете остальное, когда вернетесь. Так форели были крупные?

– Как я сказал, крупнее не бывает.

– Вот ведь как! – сказал Старик. – И куду вы убьете. Поторапливайтесь!

В палатке я рассказал жене последние новости.

– Не может быть!

– Говорю – как есть.

– Тогда живей! – заторопилась она. – Не болтай! Собирайся.

Я взял плащ, запасные ботинки, носки, халат, пузырек с хинином, средство от москитов, записную книжку, карандаш, обоймы с патронами, фотоаппарат, набор для оказания первой помощи, нож, спички, запасную рубашку и нижнее белье, книгу, две свечи, деньги, флягу…

– Что еще?

– Мыло взял? Возьми расческу и полотенце. Носовые платки положил?

– Да.

Моло сложил все в рюкзак, я тем временем разыскал свой полевой бинокль, М’Кола взял большой полевой бинокль Старика, а Кейти принес ящик с провизией.

– Возьмите больше пива, – сказал Старик. – Можете оставить его в машине. Виски мало, но для вас бутылка осталась.

– А как же вы?

– Не беспокойтесь. В другом лагере виски есть. Мы послали туда две бутылки с мистером К.

– Мне хватит одной фляжки, – сказал я. – Давайте разольем бутылку.

– Тогда возьмите больше пива. У нас большой запас.

– А это еще что такое? – спросил я, указывая на Гаррика, который залезал в машину.

– Он говорит, что вы с М’Колой не сможете объясниться с местными. Вам нужен переводчик.

– Этот комедиант меня достал.

– Но вам так или иначе потребуется человек, чтобы переводить на суахили с местных наречий.

– Ладно. Только скажите ему, чтобы не разыгрывал представлений и держал язык на замке.

– Мы проводим вас до вершины холма, – сказал Старик. Вандеробо вскочил на подножку, и машина тронулась. – За дедом заедем в деревню.

Все из лагеря вышли нас проводить.

– Соли у нас достаточно?

– Да.

Мы стояли у машины на дороге, дожидаясь, пока Гаррик выведет деда из хижины. День был в разгаре, но небо затянули тучи, а я смотрел на жену, такую очаровательную, спокойную и изящную в защитном костюме и сапожках и надетой набекрень широкополой шляпе, а потом переводил взгляд на Старика, высокого, грузного, в выцветшей вельветовой безрукавке, ставшей почти белой от стирки и солнца.

– До свидания! Будь хорошей девочкой!

– Не беспокойся за меня. Жаль, что я не могу поехать с тобой.

– Здесь работа для одного, – сказал Старик. – Нужно сделать это грязное дело быстро и поскорее убраться. У них и так большой груз.

Вышел дед и сел на заднее сиденье с М’Колой, на проводнике была моя старая безрукавка защитного цвета, в которой я охотился на перепелов.

– М’Кола надел вашу куртку, – сказал Старик.

– Ему нравится таскать в охотничьей куртке разные вещи, – ответил я.

М’Кола понял, что мы говорим о нем. Я совсем забыл про нечищеное ружье, но теперь вспомнил и попросил Старика: «Спросите, откуда у него новая куртка?» М’Кола заулыбался и что-то ответил.

– Говорит, что она его собственная.

Я тоже улыбнулся, и он потряс своей лысой головой, и нам обоим стало ясно, что история с ружьем забыта.

– Где этот болван Гаррик? – спросил я.

Наконец пришел и он со своим одеялом и тоже сел сзади рядом с М’Колой и дедом. Вандеробо уселся впереди, между мной и Камау.

– У тебя очень симпатичный сосед, – сказала Мама. – Смотри, тоже будь молодцом.

Я поцеловал ее на прощание, и мы шепотом обменялись несколькими словами.

– Ну вот, пошли нежности, – сказал Старик. – Хоть глаза закрывай.

– До свидания, старый ворчун.

– До свидания, чертов тореадор.

– До свидания, милая.

– До свидания и удачной охоты.

– У нас много бензина – мы оставим кое-что вам, – крикнул вслед Старик.

Я помахал рукой, и мы, миновав деревню, спустились вниз по холму и поехали узкой дорогой по сухой, поросшей редким кустарником равнине, разделявшей два высоких голубых холма.

Когда мы съезжали вниз, я оглянулся и увидел две фигурки – одну высокую и тучную, а другую – маленькую и изящную, они в одинаковых широкополых шляпах возвращались в лагерь. Потом я перевел взгляд на расстилавшуюся впереди сухую равнину.

Часть четвертая. Радость от охоты

Глава первая

Дорога была просто убогим проселком, а вид равнины вызывал уныние. В пути мы видели несколько худых газелей Гранта, мелькнувших белыми пятнами на фоне выжженной рыжей травы и серых деревьев. При виде этой бескрайней равнины, где никогда не водится много дичи, мое возбуждение угасло, и вся затея стала казаться какой-то романтической фантазией. От вандеробо жутко пахло, и я стал рассматривать растянутые, а потом аккуратно закрученные мочки его ушей и все его странное, с тонкими губами лицо, совсем не негритянское. Увидев, что я изучаю его лицо, вандеробо дружески улыбнулся и почесал грудь. Я оглянулся. М’Кола спал. Гаррик сидел очень прямо, изображая бдительность, а дед следил за дорогой.

Собственно, дороги как таковой уже давно не было, а была протоптанная скотом тропа, но мы уже подъехали к краю равнины. Теперь равнина осталась позади, а впереди показались высокие деревья, и мы оказались в красивейшем уголке Африки, такого я здесь еще не видел. Трава была такая зеленая и ровная, как молодая поросль на недавно скошенном лугу, под могучими, высокими деревьями не было подлеска, а только гладкий зеленый дерн, как в оленьем парке, и мы ехали в тени, перемежавшейся иногда солнечными пятнами, по еле заметной тропе, которую указывал вандеробо. У меня не укладывалось в голове, как это мы вдруг перенеслись в эту дивную страну. Такое может присниться лишь в прекрасном сне, и, чтобы убедиться, что я не сплю, я протянул руку и дотронулся до уха вандеробо. От неожиданности он подскочил, а Камау захихикал. В эту минуту М’Кола слегка подтолкнул меня локтем и показал туда, где на открытом месте между деревьями меньше чем в двадцати метрах от машины, стоял, подняв голову и ощетинившись, огромный дикий кабан с загнутыми кверху длинными крепкими клыками, настороженно глядя на нас горящими глазами. Я сделал знак Камау остановиться, так мы и сидели, глядя со зверем друг на друга. Я поднял ружье и прицелился ему в грудь. Он смотрел на нас и не двигался. Я знаком велел Камау ехать, мы объехали кабана, но он по-прежнему не двигался и не выказывал никакого страха.

Я видел, что Камау взволнован, а М’Кола одобрительно кивал головой. Никто из нас никогда не видел дикого кабана, который не бросился бы бежать от людей во всю прыть, задрав хвост. Это была заповедная страна, укромный уголок среди огромной Африки, где не ступала нога охотника. Я был готов разбить лагерь хоть тут же.

Это было чудесное место, но мы продолжали ехать все дальше между огромными деревьями по мягко колыхающейся траве. Но вот впереди справа показался высокий частокол масайской деревни. Это была большая деревня, и из нее посыпались длинноногие, смуглые, ловко двигающиеся мужчины, все они были примерно одного возраста, с волосами, заплетенными в тяжелые косички, болтавшиеся при беге за спиной. Они подбежали к машине и окружили ее, смеясь, улыбаясь и непрерывно болтая. У этих рослых, белозубых людей волосы были покрашены в красновато-коричневый цвет и челками спадали на лоб. В руках у этих веселых красавцев были копья, они нисколько не походили на угрюмых и высокомерных северных масаев и хотели знать, куда мы едем. Вандеробо очевидно сказал, что мы охотимся на куду и очень спешим. Масаи плотно окружили машину, и мы не могли двигаться. Один из них что-то сказал, трое или четверо его поддержали, и Камау объяснил мне, что сегодня они видели на тропе двух самцов куду.

– Невероятно, – сказал я про себя. – Этого не может быть.

Я велел Камау трогаться, и машина медленно двинулась сквозь толпу туземцев, а они смеялись, пытались остановить нас, рискуя угодить под колеса. Эти масаи были самыми высокими, стройными и красивыми людьми из всех, что я видел, и самым жизнерадостным и счастливым народом в Африке. Наконец, когда мы поехали, мужчины пустились бежать наравне с машиной и, смеясь, показывали, как легко они могут соперничать с ней, а когда машина прибавила скорость и двинулась по ровной долине ручья, началось настоящее соревнование. Один за другим бегуны выбывали из него, махали нам вслед и улыбались, и только двое, длинноногие и ловкие, лучшие из всех, легко бежали рядом с машиной. Потом нам пришлось взять вправо и сменить ровную зеленую равнину на холмистую местность, и, когда мы сбросили скорость, деревенские весельчаки снова настигли нас, они смеялись, делая вид, что нисколько не устали. Мы проехали мимо куста, из-за которого выскочил маленький кролик и испуганно заметался. Масаи поймали кролика, самый рослый бегун приблизился к машине и протянул его мне. Держа кролика в руках, я чувствовал, как под мягкой, теплой, пушистой шерсткой бьется его сердечко. Я погладил зверька, а масай похлопал меня по плечу. Взяв кролика за уши, я передал его масаю обратно. Но тот запротестовал: это подарок. Тогда я отдал кролика М’Коле, но тот не отнесся к этому серьезно и передал зверька другому масаю. Мы ехали, а они все так же бежали за нами. Масай с кроликом остановился, поставил его на землю, и, когда зверек дал деру, все весело рассмеялись. М’Кола покачал головой. Нам всем понравились эти масаи.

– Хороший масай, – сказал растроганный М’Кола. – У масай много скота. Не надо убивать, чтобы есть. Масай убивает только врага.

Вандеробо похлопал себя по груди.

– Вандеробо – масай, – гордо произнес он, объявляя о родстве с масаями. Мочки его ушей были закручены так же, как и у них. Глядя, как бегут эти красавцы и как они радуются, развеселились и мы. Я никогда не встречал такого бескорыстного дружелюбия и таких славных людей.

– Хороший масай, – повторил М’Кола, выразительно качая головой. – Хороший, хороший масай.

Только Гаррик, похоже, думал по-другому. И я подумал, что, несмотря на защитный костюм и письмо от Бваны Симбы, масаи напугали его. Они были наши друзья – не его. Да, конечно, они были наши друзья. Возникло то братское отношение, какое не выразишь словами, тебя просто сразу принимают за своего, откуда бы ты ни был родом. Такое отношение свойственно лучшим из англичан, лучшим из венгров и самым лучшим из испанцев; такое отношение – отличительная черта аристократии, когда она еще существовала. Это свойство чистых сердец, такие люди встречаются не часто, и мало есть на свете вещей приятнее общения с ними.

Теперь рядом с нами бежали только двое мужчин, но угнаться за машиной становилось все труднее, и они стали отставать. Масаи по-прежнему бежали быстро и легко, но соревноваться с машиной было им не под силу. Поэтому я велел Камау резко увеличить скорость, зная, что такой рывок не может обидеть бегунов, гордящихся своей выносливостью. Они тоже увеличили скорость, но, не догнав нас, рассмеялись, мы, высунувшись из машины, махали им, а они, опершись на копья, махали нам в ответ. Теперь мы снова остались одни и ехали по бездорожью, представляя только общее направление движения – вперед, через рощу и зеленую долину.

Через некоторое время деревья стали расти гуще, сказочная страна осталась позади, и мы теперь ехали по еле заметной тропе через густой молодой лес. Порой нам приходилось останавливаться, выходить из машины и убирать с дороги бревно, а то и рубить дерево, преграждавшее путь. Порой приходилось задним ходом выбираться из зарослей и искать окружной путь, чтобы снова выехать на тропу, расчищая дорогу длинными охотничьими ножами, называемыми «панга». Вандеробо работал из рук вон плохо, да и Гаррик не намного лучше. М’Кола управлялся с ножом отлично, он орудовал пангой быстро и даже с каким-то особенным напором. Я рубил неумело. Здесь главная роль отводится запястью, привыкнуть к этому трудно – рука быстро устает, клинок кажется неимоверно тяжелым. Я с нежностью вспоминал свой мичиганский двусторонний топорик, острый, как бритва, который очень помог бы мне быстро снести этот кустарник. Прорубая дорогу, когда иначе не проедешь, лавируя, где возможно, мы благодаря Камау, который безупречно знал машину и хорошо чувствовал местность, преодолели тяжелую часть пути и снова выехали на открытую равнину, справа от которой виднелась цепь холмов. Но здесь недавно прошел сильный дождь, и надо было особенно осторожно вести себя в низинах: здесь колеса, зарываясь в скользкую грязь, буксовали. Мы рубили кустарник, дважды брались за лопаты и подкладывали его под колеса, но в конце концов выбрались на высокий участок равнины и снова углубились в лес. Сделав несколько кругов по лесу, в поисках удобного пути, мы оказались на берегу ручья, тут его преграждала запруда, видимо, сооруженная бобрами. По другую, крутую сторону ручья за колючей изгородью был посажен маис, посреди посадок торчало много пней, рядом несколько, похоже, заброшенных краалей – огороженных участков с мазанками, а правее, поверх живой изгороди виднелись конусообразные соломенные крыши хижин. Мы все вылезли из машины, потому что ручей был серьезным препятствием, да и подняться можно было только через усеянное пнями маисовое поле.

Дед заверил нас, что дождь прошел только сегодня. Еще утром, когда они здесь проходили, вода не поднималась до запруды. Я был просто раздавлен. Мы только что были в прекрасном лесу с вековыми деревьями, где по тропам бродят куду, и вот теперь заперты у ручья на чужом маисовом поле. Наткнуться здесь на маисовое поле я не ожидал и был в бешенстве. Я подумал: если удастся переправиться через ручей и въехать на крутой берег, придется получать разрешение проехать через маисовое поле. Сняв ботинки, я ступил в ручей проверить почву. Сваленный кустарник и молодые деревца были на дне плотно утрамбованы, и я не сомневался, что тут можно проехать, если взять хороший разгон. М’Кола и Камау согласились со мной, и мы полезли на высокий берег, чтобы посмотреть, как там обстоят дела. Земля была рыхлая, но под сырым верхним слоем она осталась сухой, и я решил, что мы расчистим путь лопатами – только бы машина прошла среди пней. Но прежде ее надо разгрузить.

Со стороны хижин к нам шли двое мужчин и мальчик. Когда они приблизились, я сказал им «Джамбо», они тоже ответили «Джамбо», а потом дед и вандеробо стали с ними разговаривать. М’Кола покачал головой. Мы с ним не понимали ни слова. Я думал, они просят разрешения проехать по полю. Когда дед замолчал, мужчины подошли к нам, и мы обменялись рукопожатиями.

Они не походили на негров, которых я встречал раньше. Их кожа была гораздо светлее, а у старшего, мужчины лет пятидесяти, были тонкие губы, почти греческий нос, высокие скулы и большие, смышленые глаза. Держался он с большим достоинством и производил впечатление очень умного человека. Тот, что помоложе, лет тридцати пяти, чертами лица напоминал этого мужчину, и я решил, что они братья. По-девичьи красивый мальчик казался застенчивым и глуповатым. В первый момент я принял его за девочку: ведь здесь все носят какое-то подобие римской тоги из неотбеленной ткани, скрепляя ее на плече. Такая одежда скрывает формы тела.

Мужчины продолжали разговаривать, и, глядя на них, я уловил сходство морщинистой физиономии деда с классическими чертами хозяина шамбы; так и наш вандеробо был жалкой, но угадываемой карикатурой на красавцев масаев, которых мы встретили в лесу.

Потом мы вместе спустились к ручью, и мы с Камау обвязали шины веревками вместо цепей, а старший «римлянин» с остальными разгрузили машину и внесли самые тяжелые вещи на крутой берег. С разгона, подняв кучу брызг, мы проскочили ручей и затем все вместе втащили машину до середины склона, но тут она застряла. Мы рубили кустарник, подкапывали землю и наконец втащили машину наверх, но впереди было еще маисовое поле, и я не понимал, куда дальше ехать.

– Куда нам теперь ехать? – спросил я старшего «римлянина».

Перевод Гаррика никто не понял, и ясность внес только дед.

Римлянин указал влево на живую изгородь у края леса.

– Но машина там не пройдет.

– Лагерь, – сказал М’ Кола, подразумевая, что мы устроимся там на ночлег.

– Жуткое место, – возразил я.

– Лагерь, – твердо произнес М’Кола, и все дружно закивали.

– Лагерь! Лагерь! – подхватил дед.

– Здесь будет наш лагерь, – торжественно объявил Гаррик.

– Да пошел ты! – беззлобно произнес я.

Я направился в строну предполагаемого лагеря вместе с Римлянином, говорившем без умолку на непонятном языке. М’Кола пошел со мной, остальные погрузили вещи в машину и поехали вслед за нами. Я вспомнил совет никогда не разбивать лагерь близ покинутых туземных селений из-за риска подхватить клещей и прочих паразитов и, вспомнив это, решил поменять место. Мы пролезли через отверстие в изгороди и увидели за ней постройку из бревен и молодых деревьев, воткнутых в землю и переплетенных ветвями. Постройка напоминала большой курятник. Римлянин указал на него рукой, как бы приглашая располагаться, и продолжал болтать.

– Клопы, – сказал я М’Кола на суахили тоном резкого неодобрения.

– Нет, – возразил он. – Никаких клопов.

– Кусаются. Много клопов. Зараза.

– Никаких клопов, – упорно повторял он.

М’Кола настоял на своем, и вскоре, под нескончаемую болтовню Римлянина, подъехала машина и остановилась под огромным деревом метрах в пятидесяти от изгороди. Началась выгрузка всего необходимого для устройства лагеря. Мою палатку с брезентовым полом поставили между деревом и одной стороной «курятника», а я, усевшись на бачок с бензином, завел разговор об охоте с Римлянином, дедом, Гарриком, пока Камау и М’Кола разбивали лагерь, а вандеробо-масай, разинув рот, стоял на одной ноге.

– Где были куду?

– Вон там, – Римлянин машет рукой.

– Большие?

Римлянин разводит руки, чтобы показать неимоверную величину рогов, затем снова заводит свою тарабарщину.

С трудом составляю фразу по словарю:

– Где тот куду, за которым вас оставили следить?

Ответа я не получаю, затем опять долгая речь, из которой можно понять, что они следили за всеми куду разом.

День клонился к вечеру, и небо затянули тучи. Я промок до пояса, а мои носки пропитались жидкой грязью. Кроме того, я вспотел, толкая машину и работая топором.

– Когда начнем? – спросил я.

– Завтра, – ответил Гаррик, не удосужившись перевести мой вопрос Римлянину.

– Нет, – сказал я. – Сегодня.

– Завтра, – упорствовал Гаррик. – Сегодня поздно. До темноты остался час. – И он показал на мои часы.

Я порылся в словаре.

– Пойдем на охоту сегодня. Последний час – лучший час.

Гаррик предположил, что куду слишком далеко. Сопровождая речь жестами, он настаивал, что мы не успеем вернуться, и закончил категорически:

– Охота завтра.

– Ах ты, бездельник, – сказал я по-английски. Все это время Римлянин и дед молча стояли. Я поежился: солнце скрылось за тучами, и стало холодно, несмотря на испарения от земли после дождя.

– Дед! – позвал я.

– Что, господин? – откликнулся дед. Внимательно выбирая слова из словаря, я сказал: «Охота на куду сегодня. Последний час – лучший час. Куду близко?»

– Может быть.

– Охота сейчас?

Они переговорили между собой.

– Охота завтра, – вставил Гаррик.

– Заткнись, комедиант, – сказал я. – Можно немного поохотиться, дед?

– Можно, – сказал дед, а Римлянин прибавил: «Только немного».

– Хорошо, – сказал я и пошел за сухой рубашкой, нижним бельем и носками.

– Охота сейчас, – сказал я М’Коле.

– Хорошо, – ответил он. – М’узури.

С приятным ощущением на теле сухого белья, свежих носков, сменив ботинки, я сидел на бачке с бензином и в ожидании Римлянина пил разбавленный виски. У меня была уверенность, что сегодня я буду стрелять по куду, и я пил, чтобы успокоиться. А также, чтобы согреться. А еще я пил виски просто потому, что люблю его вкус, и хотя настроение у меня было превосходное, от виски оно становилось еще лучше.

Увидев подходящего Римлянина, я застегнул молнии на ботинках, проверил патроны в магазине «спрингфилда», снял с мушки защиту и продул прицел. Затем выпил то, что осталось в жестяной кружке, стоявшей на земле у бачка, и встал, убедившись, что в карманах рубашки лежат два носовых платка.

Подошел М’Кола с охотничьим ножом и полевым биноклем Старика.

– А ты оставайся здесь, – велел я Гаррику. Он не возражал. Такую позднюю вылазку он считал глупостью и мечтал доказать свою правоту. Вандеробо же вызвался идти с нами.

– Слишком много людей, – сказал я и сделал деду знак остаться. Из крааля мы вышли в таком составе: впереди Римлянин с копьем, затем я, следом М’Кола с биноклем и заряженным «манлихером», и замыкал шествие вандеробо-масай, тоже с копьем.

Было уже больше пяти, когда мы пересекли маисовое поле и, спустившись к ручью, переправились через него по высокой траве в ста метрах выше дамбы, медленно и осторожно взобрались на противоположный берег, промокнув до пояса, шагая по высокой траве и папоротнику. Не прошло и десяти минут, как Римлянин, схватив меня за плечо, с силой прижал к земле рядом с собой. Машинально я сразу дернул затвор ружья. Затаив дыхание, он указал на противоположный берег ручья, где вдали, среди деревьев я увидел большое, серое животное с белыми полосами на боках и огромными, витыми рогами. Зверь стоял к нам боком, подняв голову, и прислушивался. Я поднял ружье, но между нами рос кустарник. Чтобы выстрелить, нужно было встать.

«Пига», – прошептал М’Кола. Я пригрозил ему пальцем и пополз вперед, обогнул куст, боясь спугнуть зверя и помня наставление Старика: «Не торопитесь». Когда между нами преград не осталось, я встал на колено, взял куду на мушку, потрясенный его величиной, и, помня, что об этом думать нельзя, что это рядовой случай и рядовой выстрел, прицелился чуть ниже лопатки и нажал курок. При звуке выстрела куду дернулся с места и скрылся в кустах, но я знал, что его ранил. Я выстрелил еще раз по мелькавшему между деревьями серому пятну, и М’Кола закричал: «Пига! Пига! что означало: «Попал! Попал!» Римлянин хлопнул меня по плечу, а потом, обмотав тогу вокруг шеи, побежал нагишом, и мы, все четверо, мчались за ним во весь дух, как гончие, поднимая фонтаны воды, а потом, не останавливаясь, взлетели вверх по откосу: впереди Римлянин, он продирался голый сквозь кустарник, потом неожиданно остановился и, подняв лист, обагренный кровью, шлепнул меня по спине, а М’Кола все повторял: «Даму! Даму! (кровь, кровь). Глубокий след уводил вправо, я перезарядил ружье, и мы снова побежали – уже в сумерках, и Римлянин, сбившийся было со следа, вдруг вновь увидел кровь и потянул меня за руку, заставив лечь. У всех перехватило дыхание, когда мы увидели зверя, стоявшего на поляне в ста метрах от нас; тяжело раненный он то смотрел на нас, то оглядывался, насторожив уши, огромный, серый, с белыми полосами и чудесными рогами. Теперь, подумал я, надо стрелять наверняка, пока совсем не стемнело, и я, задержав дыхание, прицелился зверю в лопатку. Мы услышали удар пули, и куду тяжело встал на дыбы. М’Кола закричал: «Пига! Пига!», но куду скрылся из вида, и мы побежали опять, как гончие, и чуть не упали, споткнувшись о что-то. Это был наш огромный красавец куду, он лежал мертвый на боку, и его рога изгибались огромными темными спиралями; он упал в пяти метрах от того места, где его настиг мой последний выстрел, он лежал большой, длинноногий, гладко-серый, с белыми полосами и огромными, витыми рогами орехового цвета с концами словно из слоновой кости, большими ушами и великолепной густой гривой на красивой шее, с белыми отметинами между глаз и на морде. Нагнувшись, я дотронулся до него, чтобы убедиться в том, что это наяву. Он лежал на той стороне, куда вошла пуля, вся шкура была целехонька, а запах от него шел здоровый и приятный, как дыхание скота или запах чабреца после дождя.

Римлянин обнял меня за плечи, М’Кола что-то кричал не своим высоким голосом нараспев, а вандеробо-масай хлопал меня по плечу и прыгал от радости. Потом все пожали мне руку странным образом: сжав в кулаке большой палец, они трясли и тянули его, потом снова с силой сжимали, все время упорно глядя мне в глаза.

Мы не выпускали из виду нашего куду, а М’Кола, встав на колени, провел по рогам пальцем, измерил руками их размах, напевая при этом: «оо-оо-ии-ии», издавая восхищенные возгласы и поглаживая куду по морде и гриве.

Я хлопнул Римлянина по спине, и он снова начал церемонию тряски и поглаживания большого пальца, причем теперь и я отвечал ему тем же. Я обнял вандеробо-масая, тот с силой потряс и потянул мой большой палец, а потом ударил себя в грудь и гордо произнес: «Вандеробо-масай – лучший проводник».

– Вандеробо-масай – парень что надо, – сказал я.

М’Кола все тряс головой, не спуская глаз с куду, и повизгивал. Потом произнес: «Думи, думи, думи! Бвана Кабор кидого, кидого». Это означало, что перед нами лежит великий куду, а Карл убил обычного.

Мы все понимали, что я убил двух куду, приняв второго за первого, и первый лежит где-нибудь неподалеку, сраженный с первого выстрела, но теперь это ничего не значило: ведь перед нами было настоящее чудо. Но мне хотелось увидеть и первого.

– Пошли, там куду, – сказал я.

– Он мертв, – возразил М’Кола. – Куфа.

– Ну, идем скорей.

– Этот самый лучший.

– Пошли.

– Надо мерить, – умолял М’Кола.

Я натянул стальную рулетку по изгибу рога. М’Кола помогал, придерживая снизу. Мы намерили больше пятидесяти дюймов. М’Кола с нетерпением ждал результата.

– Большой! Большой! – воскликнул я. – В два раза больше, чем у бваны Кабора.

– Иии-иии, – снова затянул он.

– Ну, идем, – сказал я. Римлянина уже не было видно.

Мы поспешили туда, где я видел куду перед первым выстрелом, и сразу заметили следы крови на уровне груди, оставленные на кустарнике. В сотне метров от этого места лежал мертвый куду. Он был поменьше нашего великана. Рога такие же длинные, но узкие, хотя и он был очень красив. Куду лежал на боку, подмяв под себя куст, на который свалился.

Мы снова обменялись рукопожатиями с вытягиванием большого пальца, что, видимо, выражало, крайний восторг.

– Это аскари, – объяснил М’Кола. – Что-то вроде охранника того, что покрупнее. Видимо, он был в лесу, когда мы увидели первого куду, побежал вместе с ним, а потом остановился, не понимая, куда тот делся.

Мне хотелось сфотографировать добычу, и я велел М’Коле вместе с Римлянином вернуться в лагерь и принести два аппарата – «Графлекс» и кинокамеру, а также вспышку. Я знал, что мы на том же берегу, что и лагерь, и надеялся, что Римлянин знает короткий путь и вернется до захода солнца.

Они ушли, и тут в конце дня солнце ненадолго вышло из-за туч, ярко осветив все вокруг, и мы с вандеробо-масаем осмотрели второго куду, измерили рога, вдыхая его запах, еще более приятный, чем запах антилопы канна, погладили его морду, шею, восхитились величиной ушей, гладкостью и чистотой шкуры, осмотрели копыта – такие длинные, узкие и упругие, что он, наверно, ходил на цыпочках, нашли под лопаткой пулевое отверстие. После этого мы еще раз пожали друг другу руки, вандеробо-масай еще раз рассказал, какой он великий человек, а я назвал его своим другом и подарил лучший нож с четырьмя лезвиями.

– Пойдем взглянем на первого куду, вандеробомасай, – сказал я по-английски.

Вандеробо-масай сразу понял меня и согласно кивнул, и мы вернулись туда, где на краю полянки лежал большой куду. Мы обошли вокруг, восхищаясь его красотой, а потом вандеробо-масай просунул под него руку, в то время как я слегка приподнял куду и, найдя пулевое отверстие, сунул туда палец. Коснувшись окровавленным пальцем лба, он произнес целую речь на тему «Вандеробо-масай – лучший проводник!»

– Вандеробо-масай – король проводников! – воскликнул я. – Вандеробо-масай – мой друг!

Я весь вспотел и надел плащ, который М’Кола захватил для меня и, уходя, оставил здесь на полянке, и поднял воротник. Я постоянно следил за солнцем, боясь, как бы оно не зашло до того, как принесут аппараты. Вскоре мы услышали шум в кустах, и я крикнул, давая знать, что мы здесь. М’Кола ответил, мы стали перекрикиваться, было слышно, как они разговаривают, продираясь сквозь кусты, а я не спускал глаз с солнца, которое быстро катилось вниз. Наконец я увидел их и крикнул М’Коле: «Скорей! Скорей!», показывая на солнце, но ребята уже выбились из сил. Они и так быстро одолели крутой подъем и пробились сквозь густые заросли. Когда я взял аппарат и открыл диафрагму до предела, и навел фокус на куду, солнце освещало только вершины деревьев. Я сделал полдюжины снимков и использовал камеру, пока остальные перетаскивали куду на более освещенное место. Затем солнце село, снимать стало невозможно, я положил камеру в футляр и погрузился в счастливое безделье, только приглядывал, чтобы М’Кола, свежуя голову куду, полностью сохранил «воротник». М’Кола великолепно владел ножом, и мне всегда нравилось смотреть, как он свежует зверя, но сегодня, указав, где сделать первые надрезы – над копытами, на нижней части груди и на холке, я отошел: мне хотелось вспомнить, как я впервые увидел этого самца, и сохранить его в памяти. Потом я побрел в сумерках ко второму куду и стоял там, пока не подошли туземцы с фонарем. Я подумал, что обычно сам свежевал свою добычу или смотрел, как это делают другие, и однако помнил каждого зверя живым. Выходит, одно воспоминание не вытесняет другое, и то, что сегодня я не слежу за свежеванием, – просто лень, увиливание от работы. Пока М’Кола работал над вторым самцом, я светил ему фонарем, и усталость не мешала мне получать удовольствие от его быстрых, точных, красивых движений. Откинув «воротник», он отделил череп от позвоночника, а потом, держась за рога, оттащил голову, с которой тяжело свисала мокрая от крови кожа, – все это, и еще его окровавленные руки и грязный защитный мундир, откровенно показывал фонарь. Оставив вандеробо-масая, Гаррика, Римлянина и его брата разделывать тушу при свете керосиновой лампы, остальные – М’Кола с головой куду, дед – с другой головой и я с электрическим фонариком и двумя ружьями – направились к лагерю.

В темноте дед упал, и М’Кола рассмеялся, затем грива головы куду размоталась, залепила ему лицо, и он чуть не задохнулся, и тут мы с дедом расхохотались. Потом М’Кола свалился – новый взрыв хохота. Немного погодя я угодил в какую-то западню, шлепнулся прямо на лицо и услышал, как фыркает от смеха М’Кола и хихикает дед.

– Что это? Комедия Чаплина? – сердито сказал я по-английски. Но оба продолжали посмеиваться, прикрываясь отрезанными головами. Наконец после жуткого пути через лес мы добрались до изгороди и увидели горящий костер. Пробираясь в темноте сквозь колючие ветки, дед снова упал, чем привел в восторг М’Колу, и, когда старик поднимался, не в силах удержать голову куду и страшно ругаясь, я посветил ему фонариком, указывая путь.

Мы подошли к костру, и, когда дед положил голову куду рядом с хижиной, я увидел, что лицо у него все в крови. М’Кола тоже положил голову, которую нес, и, показывая на деда, покатывался от хохота и тряс головой. Тот был совсем измучен, его исцарапанное лицо покрывал слой грязи и крови, но он добродушно хихикал.

– Бвана упал, – сказал М’Кола, изобразив, как я провалился.

Я шутливо замахнулся на него со словами: «Шенци!»

Он снова показал, как я падал, но тут появился Камау. Он с большим уважением пожал мне руки, говоря: «Хорошо, бвана! Очень хорошо!» Потом подошел к головам, глаза у него засверкали, он опустился на колени, гладил рога, ласкал уши и затянул то же монотонное песнопение, как и М’Кола: «Ооо-ооо! Еее-еее!»

Я вошел в темную палатку – ведь фонарь мы оставили свежевальщикам – снял мокрую одежду и, нащупав в темноте рюкзак, вытащил оттуда пижаму и халат. К костру я вышел в этой одежде и в ботинках с защитой от москитов. Мокрую одежду и обувь я принес к костру, и Камау развесил все на жердях, а башмаки насадил на колья, воткнув их на некотором расстоянии от огня, чтобы не покоробилась кожа.

Я присел на бачок с бензином, прислонясь спиной к дереву, а Камау принес фляжку и налил в кружку виски, я подлил туда воды и, глядя на огонь, потягивал спиртное и испытывал абсолютное счастье, ни о чем не думая и чувствуя, как по телу разливается тепло, и все во мне расправляет, как расправляют простыню перед сном. Камау тем временем принес банки с консервами и спросил, что я предпочитаю на ужин. У нас было три банки особого рождественского фарша, три банки лосося и три – консервированного компота, а также много шоколада и коробка специального рождественского сливового пудинга. Я отослал все обратно, гадая, зачем Кейти положил нам фарш. А пудинг этот мы искали вот уже два месяца.

– А где мясо? – спросил я.

Камау принес хлеб и толстое, жареное филе газели Гранта, которую Старик подстрелил на равнине, когда мы охотились на дальнем солонце.

– А пиво?

Камау принес литровую бутылку немецкого пива и открыл ее.

Сидеть на бачке было не очень удобно, поэтому я расстелил на высохшей земле перед костром свой плащ, прислонился спиной к деревянному ящику и вытянул ноги. Дед жарил на палочке мясо. Этот кусок он прихватил с собой, завернув в тогу. Вскоре один за другим появились остальные туземцы с мясом и шкурами, я лежал на земле, потягивал пиво и смотрел на огонь, а туземцы болтали и жарили на прутиках мясо. Холодало, ночь была ясная, пахло жареным мясом, дымом, прелой кожей от моих башмаков, и к этому присоединялся запах нашего дорогого вандеробо-масая. Но я не мог забыть особенный запах куду, лежавшего в лесу.

Кто-то из мужчин жарил на пруте большой кусок мяса, кто-то несколько маленьких, они поворачивали прутья, следили, как жарится мясо, и непрерывно болтали. Из деревни пришли еще двое незнакомых мужчин и с ними мальчик, которого мы видели днем. Я ел кусок горячей жареной печени, который снял с вертела вандеробо-масая и недоумевал, куда делись почки. Печенка таяла во рту. Я размышлял, стоит ли встать и залезть в словарь, чтобы узнать насчет почек, но тут М’Кола спросил:

– Пива?

– Давай.

Он принес пиво, откупорил бутылку, и я залпом осушил ее до половины, запивая печенку.

– Да, так жить можно! – сказал я по-английски.

Он заулыбался и спросил на суахили:

– Еще пива?

Мое обращение к нему на английском он воспринимал как привычную шутку.

– Смотри, – сказал я, приставил бутылку ко рту и осушил ее единым духом. Этому я научился в Испании, где так пили из мехов – не глотая. Это произвело большое впечатление на Римлянина. Он подошел, присел на корточки и заговорил. Говорил он долго.

– Все верно, – сказал я ему по-английски. – И катись ты своей дорогой.

– Еще пива? – спросил М’Кола.

– Вижу, ты хочешь меня споить?

– Н’дио – да, – ответил он, делая вид, что понимает по-английски.

– Смотри, Римлянин. – Я стал заливать в себя пиво, но увидев, что тот пытается повторить мои движения, чуть не поперхнулся и опустил бутылку.

– На сегодня хватит. Больше двух раз за вечер не рекомендуется. Вредно для печени.

Римлянин продолжал говорить на своем языке. Я услышал, как он дважды произнес слово «симба».

– Симба здесь?

– Нет, – ответил он. – Там, – и махнул куда-то в темноту. Я ничего не понял. Но впечатление было внушительным.

– Я убил много симба, – сказал я. – Настоящий убийца симба. М’Кола подтвердит. – Я чувствовал, как на меня накатывает желание похвастаться, но рядом не было Старика и Мамы. Когда тебя не понимают, хвастаться не так интересно, но все же лучше, чем ничего, особенно после пива.

– Поразительно, – сказал я Римлянину, продолжавшему свой бесконечный рассказ. На дне бутылки оставалось немного пива.

– Дед, – позвал я.

– Что, бвана? – отозвался старик.

– Выпей немного пива. Ты старый человек, оно тебе не повредит.

Я видел глаза деда, когда пил, и понял, что ему тоже хочется пива. Он осушил бутылку до последней капли и склонился над прутьями с мясом, любовно прижимая к себе бутылку.

– Еще пива? – спросил М’Кола.

– Да, – ответил я. – И патроны.

Римлянин все еще говорил. Его истории были длиннее даже тех, что мне рассказывал Карлос на Кубе.

– Все это очень интересно, – сказал я ему. – Ты классный парень. Мы оба классные парни. Вот послушай… – М’Кола принес пиво и мою охотничью куртку с патронами в кармане. Я глотнул пива, заметил жадный взгляд деда и извлек из кармана шесть патронов. – Сейчас буду хвастаться, – предупредил я. – Придется вам потерпеть! – Поочередно я дотронулся до каждого патрона. – Симба, симба, фаро, ньяти, тендалла, тендалла. Что вы об этом думаете? Хотите верьте – хотите нет. Смотри, М’Кола! – И я снова перечислил патроны: лев, лев, носорог, буйвол, куду, куду.

– Айии, – восхитился Римлянин.

– Н’дио, – сказал М’Кола. – Это правда.

– Айии, – воскликнул Римлянин и схватил меня за большой палец.

– Богом клянусь, – сказал я. – Хоть в это и трудно поверить.

– Н’дио, – повторил М’Кола и стал заново перечислять: симба, симба, фаро, ньяти, тендалла, тендалла.

– Можешь это рассказать им всем, – сказал я по-английски. – Есть чем похвастать. А с меня на сегодня хватит.

Римлянин снова заговорил со мной, я слушал его внимательно и жевал второй кусок жареной печенки. М’Кола занялся обработкой голов, освежевал одну и показал Камау, как начать работать с другой. Это и для двоих большая работа, надо тщательно и осторожно при свете костра очистить глаза, нос и уши, удалить все мясо с головы, не повредив шкуры, и все это они делали аккуратно и бережно. Не помню, как я лег спать, и не уверен, что вообще ложился в ту ночь.

Смутно помню, что полез в словарь и велел М’Коле спросить у мальчика, есть ли у него сестра, и М’Кола твердо отказал мне в этом, сказав: «Нет, нет».

– Я спрашиваю без всяких порочных целей – просто из любопытства.

Но М’Кола был непоколебим:

– Нет, – сказал он и потряс головой. – Хапана. – Это было сказано тем же тоном, что и в тот день, когда мы преследовали льва в роще.

На этом наш разговор оборвался, и я стал искать почки. Брат Римлянина поделился со мной, и я, нанизав почки между двумя кусками печени, стал жарить их на костре.

– Отличный получится завтрак, – произнес я вслух. – Не чета этому фаршу.

Потом мы долго беседовали о черных антилопах. Римлянин не называл их «тарагалла», он никогда не слышал такого слова. Путаница произошла из-за того, что он называл их «ньяти», и я решил, что речь идет о буйволах, но Римлянин просто хотел сказать, что они черные, как буйволы. Чтобы разобраться, мы стали рисовать животных на золе от костра, и тогда стало ясно, что он говорит именно о черных антилопах. Рога ее изогнуты, как турецкая сабля, и концами касаются загривка.

– Самцы? – спросил я.

– И самцы, и самки.

С помощью деда и Гаррика я выяснил, что поблизости ходят два стада.

– Завтра?

– Да, завтра, – ответил Римлянин.

– М’Кола, – сказал я. – Сегодня – куду. Завтра – черная антилопа, буйвол, симба.

– Хапана буйвол! – сказал он, качая головой. – Хапана симба!

– Мы с вандеробо-масаем пойдем на буйволов, – объявил я.

– Да! – воскликнул восторженно вандеробомасай. – Да!

– Здесь поблизости бродят крупные слоны, – сказал Гаррик.

– Завтра – на слонов! – сказал я, дразня М’Колу.

– Хапана слоны! – Он понимал, что я шучу, но даже в шутку не выносил таких слов.

– Слоны, – сказал я. – Буйволы, львы, леопарды.

Вандеробо-масай восторженно кивал.

– Носорог, – добавил он.

– Хапана, – затряс головой М’Кола. Его лицо выражало страдание.

– На этих холмах много буйволов, – перевел дед основную идею Римлянина, который в сильном возбуждении указывал куда-то за хижины.

– Хапана! Хапана! Хапана! – решительно заявил М’Кола. – Еще пива? – И он отложил нож.

– Ладно тебе. Я пошутил, – сказал я.

М’Кола присел рядом и заговорил, пытаясь что-то объяснить. Я услышал имя Старика – видимо, М’Кола хотел сказать, что Старику бы такой план не понравился. Он такое не одобрял.

– Да я просто пошутил, – сказал я по-английски. Потом добавил на суахили: – Так завтра на черных антилоп?

– Да, – подтвердил он радостно. – На антилоп. После этого мы долго говорили с Римлянином – я на испанском, он бог знает на каком, но у меня сложилось убеждение, что мы выработали план кампании на следующий день.

Глава вторая

Не помню, ложился ли я спать в ту ночь, вставал ли, помню только, что сидел у костра в предрассветной мгле с кружкой горячего чая в руке, а мой завтрак на вертеле, весь в золе, выглядел совсем не аппетитно. Римлянин, стоя, произносил речь, простирая руки к востоку, где должно было показаться солнце, и я, помнится, подумал: а вдруг он проговорил всю ночь?

Шкуры с голов куду были разложены и густо посыпаны солью, а черепа с рогами прислонены к бревенчатой стене хижины. М’Кола уже свертывал шкуры. Камау принес мне консервы, и я велел ему открыть банку с фруктами. Ночной холод еще не рассеялся, и потому я быстро управился с консервированными фруктами в прохладном сладком сиропе, выпил еще чашку чая, пошел в палатку, переоделся, сунул ноги в сухие ботинки. Все были готовы выходить. Римлянин сказал, что до обеда мы вернемся.

Проводником у нас был брат Римлянина. Насколько я понял, Римлянин собирался выследить одно стадо антилоп, а нам предоставил отыскать другое. Мы выступили гуськом: впереди шел брат Римлянина в тоге и с копьем, затем я со «спрингфилдом» за спиной и небольшим цейсовским биноклем в кармане, дальше М’Кола с биноклем Старика на одном плече, флягой с водой на другом, с охотничьим ножом, точильным камнем, запасной коробкой патронов, плитками шоколада в карманах и с двустволкой за спиной, дед с фотоаппаратом, Гаррик с кинокамерой и вандеробо-масай с копьем, луком и стрелами.

Попрощавшись с Римлянином, мы преодолели колючую изгородь, и в этот миг из-за холмов выглянуло солнце, озарив маисовое поле, хижины и голубые холмы. День обещал быть великолепным.

Брат повел нас через густой кустарник, где мы сразу вымокли, потом по редкому лесу и сразу – на крутой подъем, пока мы не достигли холма, который высился у края того поля, где мы разбили лагерь. Здесь мы встали на ровную тропу, которая вела через холмы, еще не освещенные солнцем. Я наслаждался ранним утром, хотя еще не до конца проснулся и шагал автоматически, однако меня беспокоило, что нас много, и при всей осторожности мы все же могли спугнуть дичь. И тут мы увидели двух людей, которые шли нам навстречу.

Впереди шел высокий, красивый мужчина, чем-то напоминавший Римлянина, но с менее благородной наружностью, он был в тоге, с луком и колчаном; за ним шла его жена, очень хорошенькая, скромная, женственная, в одежде, сшитой из коричневых шкурок, с ожерельем из медных колец и с такими же кольцами на руках и лодыжках. Мы остановились, сказали «джамбо», и брат заговорил с мужчиной, видимо, соплеменником, у которого был вид делового человека, идущего на службу в городской офис. Они обменивались быстрыми вопросами и ответами, а я тем временем разглядывал его юную жену, стоявшую в полупрофиль, так что я мог видеть красивые грушевидные груди и стройные, шоколадные ноги, мог любоваться ее милым профилем. Но тут муж заговорил с ней неожиданно резко, потом добавил ей что-то тихим повелительным тоном, и тогда она обошла нас, потупив глаза, и пошла одна по той дороге, откуда мы пришли, а мы все смотрели ей вслед. Похоже, муж присоединился к нам. Сегодня утром он видел черных антилоп и теперь с легким недоверием, явно недовольный тем, что пришлось оставить без присмотра красавицу жену, которую все мы пожирали глазами, повел нас вправо по другой ровной тропе через лес. Вокруг все напоминало мне осенний пейзаж в родной стране, где у тебя из-под ног могла вспорхнуть куропатка и улететь на соседний холм или камнем упасть в долину.

Мы действительно спугнули перепелок, и, глядя им вслед, я подумал, что природа – всюду природа и охотники везде одинаковы. Рядом с тропой мы увидели свежий след куду, а пройдя подальше, в утреннем лесу, без подлеска, где первые лучи солнца пробивались сквозь вершины деревьев, мы набрели на настоящее чудо – слоновьи следы. Каждый след – в целый обхват, а глубиной – не меньше фута. Глядя на следы, тянувшиеся через живописный лес, я подумал, что когда-то на земле жили мамонты и оставляли точно такие же следы на холмах южного Иллинойса. Но в Америке, древней стране, крупная дичь перевелась.

Некоторое время мы двигались по живописному плато, потом подошли к концу холма, за которым лежали долина и большой луг, заканчивавшийся лесом, а дальше шло кольцо холмов, слева от которых тянулась еще одна долина. Мы остановились на лесной полянке, оглядывая ближайшую долину, которая у холмов заканчивалась обрывистой, травянистой впадиной. Слева от нас поднимались крутые, поросшие лесом холмы с известняковыми отложениями, они тянулись до самого начала долины, а там начиналась другая цепь холмов. Ниже и правее нас местность была грубая и неровная, там холмы чередовались с полянами, а дальше начинался лесистый спуск, шедший до голубых холмов, которые мы видели на западе, за хижинами, где жил со своей семьей Римлянин. По моим расчетам, наш лагерь располагался прямо под нами, и добираться до него пять миль лесом в северо-западном направлении.

Муж красавицы, остановившись, разговаривал с братом, и по его жестам было понятно, что он видел черных антилоп, пасущихся на дальнем краю луга, и сейчас животные направились либо вверх, либо вниз по долине. Мы расположились в тени деревьев, послав вандеробо-масая в долину искать следы. Вернувшись, он рассказал, что никаких следов под нами и к западу нет, это говорило о том, что антилопы ушли вверх по долине.

Теперь проблема сводилась к тому, чтобы, используя особенности ландшафта, определить местонахождение животных и незаметно подобраться к ним на расстояние выстрела. Над холмами вставало солнце, освещая нас, сама долина тонула в тени. Я велел всем оставаться в лесу за исключением мужа красавицы и М’Колы, которых я взял с собой, чтобы подняться, скрываясь за деревьями, повыше и оттуда осмотреть в бинокль местность за поворотом.

Вы спросите, как могли мы обсудить все это и прийти к общему решению, несмотря на языковой барьер, но, поверьте, мы понимали друг друга так легко и свободно, как будто были конным патрулем и говорили на одном языке. Все мы были охотниками, кроме разве Гаррика, и план разработали и довели до ума каждого при помощи лишь указательного пальца и предостерегающего жеста. Оставив своих спутников, мы осторожно углубились в лес с намерением подняться как можно выше. Пройдя довольно большое расстояние, мы забрались на каменистый выступ. Укрывшись за скалой, я прикрыл бинокль от солнца шляпой, чем вызвал одобрительное хмыканье М’Колы, и стал обозревать дальний конец луга и впадину у начала долины – там действительно паслись антилопы. М’Кола увидел их раньше, чем я, и дернул меня за рукав.

– Н’дио, – сказал я и, затаив дыхание, стал наблюдать за ними. Все показались мне черными, крупными, с могучими шеями. У всех загибались назад рога. Расстояние до них было большое. Некоторые лежали. Один стоял. Мы насчитали семь голов.

– А который самец? – прошептал я.

М’Кола протянул левую руку и загнул четыре пальца. Значит, самец среди тех, кто лежит в высокой траве, на вид он был крупнее, и размах рогов более внушительный. Но в глаза нам било утреннее солнце, и точно разглядеть мы не могли. Позади стада прямо к холму подходил овраг, замыкавший долину.

Теперь мы знали, что делать. Нужно вернуться, перейти луг в дальнем конце, чтоб нас не заметили антилопы. Войти в лес и подняться под прикрытием деревьев выше расположения стада. Первым делом надо убедиться, что в лесу или на лугу нет других антилоп.

Я послюнил палец и поднял его вверх. Ветер дул вниз по долине. М’Кола подобрал с земли несколько сухих листьев, измельчил их и подбросил в воздух. Они полетели в нашу сторону. Это была удача; теперь нужно было внимательно осмотреть в бинокль опушку леса и приступать к делу.

– Хапана, – сказал наконец М’Кола. Я тоже ничего не обнаружил, от восьмикратного бинокля у меня заболели глаза. У нас был шанс пройти лесом. Правда, оставался риск набрести на какого-нибудь зверя и спугнуть стадо, но другой возможности обойти антилоп и подкрасться сверху не было.

Мы спустились обратно, к своим товарищам, и все им рассказали. Отсюда можно было пересечь долину незаметно для антилоп. Я снял шляпу, и мы, пригнувшись, зашагали по мокрой траве через луг, а потом перешли вброд глубокий ручей, протекавший по самой его середине; дальше путь наш лежал по каменистому уступу, а затем вверх по травянистому противоположному берегу, держась края долины и тени деревьев. Отсюда мы уже шли, пригнувшись, гуськом – надо было подняться лесом выше антилоп.

Двигались мы быстро, но бесшумно. Я часто подкрадывался к крупным рогатым животным, и не раз они успевали перейти в другое место, пока я обходил какой-нибудь горный уступ, поэтому у меня не было твердой уверенности, что черные антилопы останутся на месте, а из леса мы не могли за ними наблюдать. Было важно выйти на них как можно скорее и в то же время не запыхаться и сохранять хладнокровие.

Фляга с водой, которую нес М’Кола, позвякивала в его кармане, где также лежали патроны, поэтому я остановил его и велел передать флягу вандеробо-масаю. Для охоты людей было много, но все они двигались бесшумно, как змеи, и я верил, что антилопы не заметят нас и не учуют.

Наконец я решил, что мы находимся достаточно высоко, и антилопы немного впереди или немного позади, где солнце освещало лесную лужайку, и внизу, у подножья холма. Я проверил, достаточно ли чист прицел, протер очки, стер пот со лба и положил использованный платок в левый карман, запомнив это, чтобы случайно не воспользоваться им вторично. М’Кола, я и муж красавицы стали пробираться к опушке, вскоре мы подползли к самому краю гряды. Между нами и лугом росли редкие деревья; мы притаились за кустом и поваленным деревом и, когда подняли головы, увидели антилоп метрах в трехстах от себя, в тени они выглядели очень крупными и темными. Нас разделял только залитый солнцем лесок и узкое ущелье. Вдруг две антилопы встали и, казалось, уставились прямо на нас. Я мог бы выстрелить, но расстояние было слишком большим, и я не хотел рисковать. Тут я почувствовал чье-то прикосновение – это подполз Гаррик и хрипло прошептал: «Пига! Пи-га! Бвана! Думи!», что означало: стреляй, это самец. Я оглянулся, здесь присутствовал весь мой отряд, одни лежали вытянувшись, другие, припав на четвереньки, вандеробо-масай весь дрожал от нетерпения, как спаниель. Я был в ярости и знаком велел им лечь.

Значит, там есть самец, и он гораздо крупнее, чем тот, которого мы с М’Колой недавно видели. Две антилопы глядели в нашу сторону, и я опустил голову. А что, если они заметили блеск моих очков? Когда я снова осторожно, прикрыв глаза ладонью, взглянул на них, обе антилопы спокойно паслись. Но одна из них вдруг опять нервно вскинула голову, это была крупная антилопа с рогами, как турецкие сабли.

Раньше я никогда не видел черных антилоп и ничего о них толком не знал. Такое ли острое у них, как у горного барана, зрение, ведь он всегда увидит охотника, или слабое, как у лося, который, если не двигаться, не заметит тебя и за двести метров. Не знал я и подлинных размеров этих животных, но мне казалось, что до них не меньше трехсот метров. Я знал, что не промахнусь, если буду стрелять с колена или лежа, но вот в какое попаду место, уверен не был.

Гаррик завел свое: «Пига! Бвана! Пига!» Я повернулся, готовый хорошенько ему врезать. С какой радостью я сделал бы это! Я нисколько не волновался, когда впервые увидел антилоп, но от Гаррика меня трясло.

– Далеко? – шепнул я М’Коле, который подполз ко мне.

– Да.

– Стрелять?

– Нет. Посмотрим.

Мы осторожно наблюдали за животными в бинокли. Я видел только четырех антилоп. А ведь их было семь. Если Гаррик не ошибся и указал на самца, то и все остальные тогда были самцы. В тени все они казались одного цвета. И рога у всех были одинаково большие. Я знал, что горные бараны до конца зимы держатся вместе и только весной присоединяются к овцам, а лоси еще в конце лета перед течкой ходят отдельно, но потом все снова собираются в одно стадо. В Серинее мы видели стадо самцов палу голов в двадцать. Ну что ж, здесь тоже могут быть одни самцы, но мне нужен хороший, самый лучший, и я пытался вспомнить все, что я читал о черных антилопах, но на ум шла только одна глупая история о человеке, который каждое утро видел одного и того же зверя на одном и том же месте и никак не мог до него добраться. И еще вспоминалась пара великолепных рогов, которые мы видели у егеря в Аруше. И вот сейчас передо мною были живые черные антилопы, и я хотел подстрелить лучшую из них. Но мне даже в голову не приходило, что Гаррик тоже впервые видел черных антилоп и знал о них не больше, чем М’Кола или я.

– Слишком далеко, – сказал я М’Коле.

– Да, – согласился он.

– Тогда вперед! – сказал я, велел знаком другим не двигаться, и мы с М’Колой поползли к подножию холма.

Мы залегли под деревом, и я огляделся. Отсюда в бинокль были хорошо видны их рога, и я разглядел трех остальных. Лежащая антилопа была значительно крупнее остальных, а ее рога, как мне показалось, были выше и загибались круче. Глядя на них, я был слишком взволнован, чтобы радоваться, но тут послышался шепот М’Колы: «бвана».

Я опустил бинокль и повернулся: к нам, без всяких мер предосторожности, полз на четвереньках Гаррик. Я сделал ему рукой предостерегающий знак, но он, не обратив на это внимание, продолжал ползти, и был так же заметен, как человек, передвигающийся на четвереньках по городской улице. Одна антилопа уже смотрела в нашу сторону, точнее, в сторону Гаррика. Потом поднялись еще три. И наконец – самая большая, она стояла боком, повернув голову к нам. А подползший Гаррик шептал: «Пига! Бвана! Пига! Думи! Думи! Кубва Сана!»

Выбора не было. Звери встревожились, и я лег, продел руку сквозь ремень, закрепился на локтях, уперся в землю носком правой ноги и спустил курок, целясь антилопе в лопатку. Но когда раздался выстрел, я понял, что не попал. Пуля пролетела выше. Все антилопы вскочили и стояли, не понимая, откуда этот звук. Я снова выстрелил в самца, пуля подняла пыль у его ног, и стадо обратилось в бегство. Я вскочил на ноги, выстрелил снова, и самец упал. Затем он поднялся, я опять выстрелил, и он бросился к стаду. Стадо пронеслось мимо него, я выстрелил и промахнулся. Еще один выстрел, теперь самец еле передвигал ноги, и я понял, что он мой. М’Кола подавал мне патроны, а я их с трудом засовывал в чертов магазин «спрингфилда», не спуская глаз с антилопы, перебегавшей ручей и поднявшей там целый столб брызг. Но теперь ей не уйти! Я видел, как ослабел зверь. Остальные антилопы скрылись в лесу. На другом берегу при солнечном свете шерсть их казалась гораздо светлее, и у раненной мной антилопы тоже. У всех она была, скорее, светло-каштановая, а у моего самца почти черная. И все же это был не настоящий черный цвет, и у меня зародились сомнения. Я вставил в магазин последнюю обойму, и Гаррик уже торопился схватить меня за руку и поздравить, когда под нами, на открытое место выскочил испуганный самец и бросился стремительно бежать.

Боже милостивый, подумал я. Они все похожи одна на другую, и я старался выбрать ту, что побольше. И эти похожие животные бежали стадом, и тут вдруг появился настоящий самец. Даже в тени я видел, что он совсем черный, на солнце его шкура лоснилась и блестела, а высокие рога круто загибались назад, огромные и темные, почти касаясь концами середины спины. Это был настоящий самец! И какой!

– Думи, – шепнул мне на ухо М’Кола. – Думи!

Я выстрелил, и самец упал. Но я видел, как он поднялся и бросился за стадом, которое бежало врассыпную, иногда сбиваясь в кучу. Я на время потерял его из виду, но потом увидел снова – он бежал вверх по долине в высокой траве. Я вторично выстрелил и снова его потерял. Сейчас черные антилопы мчались вверх по холму над долиной, все выше и стремительней, чтобы укрыться в лесу. После того как я увидел самца, я знал, что остальные самки, включая ту, что я ранил. Я не сомневался, что мы найдем его там, где он упал – в высокой траве.

Все туземцы уже вскочили, пожимали мне руки, тянули за палец. Потом мы заторопились мимо деревьев через овраг, к лугу. Мои глаза, мой мозг и все мое существо наполняла эта дивная чернота самца, изгиб его длинных рогов, и я благодарил Бога, что перезарядил ружье до его появления. Но это была эмоциональная охота, и я не испытывал гордости. Я был до такой степени возбужден, что целился не в определенную часть животного, а просто в него. Мне было стыдно, но этого никто не замечал, успех опьянил всех. Я предпочел бы идти медленно, но остальных нельзя было удержать, они неслись вперед, как свора собак. Когда мы пересекли луг, на котором впервые увидели антилоп, и подошли к тому месту, где исчез самец, трава там неожиданно оказалась очень высокой, выше человеческого роста, и мы стали двигаться медленнее. К ручью спускались два размытых, незаметных издали оврага в десять-двенадцать футов глубиной, и то, что на расстоянии представлялось гладкой, травянистой чашей, вблизи оказывалось неровной, хитро устроенной западней, где трава была по пояс, а то и накрывала с головой. Кровавые следы мы обнаружили сразу, они вели нас влево, через ручей и дальше по склону холма к началу долины. Я решил, что это следы первой антилопы, но круг был явно шире того, какой она описала, когда мы смотрели на нее сверху. Я поискал следы большого самца, но не смог их вычислить среди множества прочих следов, и понять, куда он скрылся, тоже нельзя было определить.

Все хотели идти по кровавому следу, и остановить их было так же трудно, как плохо натренированную собаку заставить искать мертвую птицу, а не рваться вслед улетевшей стае.

– Думи! Думи! – сказал я. – Кубва Сана! Самец. Большой самец.

– Да, – согласились все. – Вот! Вот! – Через ручей шел кровавый след.

Наконец я с ними согласился, надеясь отыскать обоих, понимая, что самка ранена тяжело, а самец может еще продержаться. Кроме того, вдруг я ошибаюсь, и тот крупный самец свернул в высокую траву и пересек здесь ручей, пока мы бежали по склону. Ведь я и раньше ошибался.

Мы быстро поднялись на холм и в лесу увидели обильные следы крови, свернули вправо и, карабкаясь по крутому откосу, среди скал спугнули черную антилопу. Она большими скачками понеслась по камням. Мне сразу стало ясно, что она не ранена, и, несмотря на темные, загнутые назад рога, я понял по темно-каштановому цвету шерсти, что это самка. Понял как раз вовремя: я уже поднял ружье, чтоб нажать на курок.

– Манамуки, – сказал я. – Самка.

М’Кола и два местных проводника это подтвердили. А ведь я чуть было не выстрелил. Не прошли мы и пяти метров, как спугнули еще одну антилопу. Но эта трясла головой и не могла скакать по скалам. Она была тяжело ранена, и я, тщательно прицелившись, выстрелил и избавил ее от мук, перебив шею.

Мы приблизились к антилопе. Она лежала на камнях, большая, темно-коричневая, почти черная, с красиво изогнутыми черными рогами, с белым пятном на носу и отметинами у глаз и белым брюхом. Но это был не самец.

Чтобы отмести все сомнения, М’Кола ощупал маленькие, недоразвитые соски, сказал: «манамуки» и печально потряс головой.

Это была та первая антилопа, которую Гаррик принял за самца.

– Самец там, внизу, – сказал я.

– Да, – согласился М’Кола.

Я решил, что надо выждать, пока раненый самец ослабеет, и тогда спуститься и найти его. За это время М’Кола сделает нужные надрезы, чтобы дед без него мог освежевать голову, а мы тем временем пойдем вниз искать самца.

Я сделал несколько глотков воды из фляги. После бега и карабканья по холмам я испытывал сильную жажду, да и солнце поднялось уже высоко и основательно припекало. Мы спустились по противоположному склону долины и внизу, в высокой траве, разбившись на группы, стали искать след самца. Но его нигде не было.

Сначала антилопы бежали стадом, и все следы перепутались или стерлись. Мы обнаружили пятна крови на траве там, где я ранил самца, потом они исчезли, потом появились снова там, где другой кровавый след – самки, свернул в сторону. Но дальше все следы расходились веером – звери врассыпную бежали вверх по долине и холмам, и разобраться здесь в следах было невозможно. Наконец я нашел брызги крови на травинке в пятидесяти метрах вверх по долине и сорвал ее. Это было ошибкой. Нужно было привести сюда остальных. Кроме М’Колы, никто уже не верил в раненого самца.

Его нигде не было. Он исчез. Растворился. Может, он никогда и не существовал? Как доказать, что это действительно был самец? Если б я не сорвал травинку со следами крови, я еще мог бы их убедить. Растущая – она была доказательством. Сорванная – она никому не интересна, кроме меня и М’Колы. Но больше я нигде не нашел следов крови, и следопыты работали без особой охоты. Единственный путь: обшарить каждый фут высокой травы, каждый фут земли в оврагах. Жара усилилась, и все работали без энтузиазма.

Подошел Гаррик.

– Все самки, – сказал он. – Никакого самца. Просто большая самка. Вы убили большую самку. А та, что поменьше, убежала.

– Слушай ты, безмозглый кретин, – сказал я и стал доказывать ему на пальцах. – Семь самок. Потом пятнадцать самок и один самец. Самец ранен. Тебе ясно?

– Все самки, – упорствовал Гаррик.

– Ранена одна большая самка. И один самец.

Я говорил таким уверенным тоном, что со мной согласились и возобновили поиски, но я видел, что вера в самца понемногу сходит на нет.

– Была бы со мной собака, – подумал я. – Всего одна хорошая собака.

Опять подошел Гаррик.

– Все коровы, – сказал он. – Очень большие коровы.

– Сам ты корова, – не выдержал я. – Очень большая корова.

Мои слова вызвали смех у вандеробо-масая, который до этого выглядел совсем убитым. Брат Римлянина вроде бы еще верил в существование самца. Муж красавицы, похоже, разочаровался во всех нас. Думаю, теперь он не верил и в убийство куду прошлой ночью. Впрочем, после моей сегодняшней стрельбы я не осуждал его.

Подошел М’Кола.

– Хапана, – сказал он мрачно. И прибавил: – Бвана, ты попал в этого самца?

– Да, – ответил я. На какое-то мгновение я даже усомнился, а был ли то бык? Но потом снова вспомнил густую, лоснящуюся черноту его шерсти, высокие рога, которые при беге он откинул назад, вспомнил, как он бежал, выделяясь среди всего стада, черный, как уголь, и М’Кола вслед за мной тоже увидел его в своем воображении, преодолев туман недоверия, обычного для дикаря.

– Да, – признал М’Кола. – Я видел. Ты его ранил.

Я все повторил:

– Семь самок. Убил самую крупную. Пятнадцать самок, один самец. Ранил самца.

На короткое время все опять поверили мне и продолжили поиски, но вера умерла под палящими лучами солнца среди колыхавшейся высокой травы.

– Все самки, – принялся за свое Гаррик. Вандеробо-масай кивнул с открытым ртом. Я чувствовал, что спасительное равнодушие овладевает и мной. Насколько легче отказаться от поисков под жгучим солнцем в этом голом овраге и не бродить по крутому скату. Я сказал М’Коле, что мы облазим долину с обеих сторон, кончим свежевать голову, а потом уж спустимся вдвоем вниз и найдем самца. Нельзя заставить других идти с нами, если они не верят в смысл поисков. У меня не было ни возможности, ни права приучить их к дисциплине. Я не мог пойти против закона и пристрелить Гаррика; в этом случае остальные продолжили бы поиски или разбежались. Думаю, продолжили бы поиски. Гаррика не любили. Он был по натуре вредитель.

Мы с М’Колой снова спустились в долину, обыскали ее вдоль и поперек, как охотничьи собаки, проверили все следы. Меня терзали жара и жажда. Солнце пекло не на шутку.

– Хапана, – сказал М’Кола. Мы не нашли его. Самец то был или самка, но наши поиски ни к чему не привели.

«Может, то была самка. Может, мы зря тратим время», – утешал я себя. Мы решили осмотреть еще один холм справа от нас, а после, покончив с поисками, взять голову в лагерь и узнать, что разведал Римлянин. Я умирал от жажды и выпил всю флягу. Мы знали, что в лагере воды достаточно.

Когда мы поднимались по холму, я спугнул в кустах антилопу. Я успел увидеть, что это самка, прежде чем выстрелил. А они умеют прятаться, подумал я. Надо созвать людей и еще раз все осмотреть. Но тут раздался громкий возглас деда:

– Думи! Думи! – пронзительно кричал он.

– Где? – заорал я и бросился к нему.

– Там! Там! – кричал он, указывая на лес по другую сторону долины. – Там! Там! Вот он бежит!

Мы помчались со всех ног, но зверь уже скрылся в лесу на склоне холма. По словам деда, самец был огромный, черный, с громадными рогами и пробежал он в десяти метрах от него. Он бежал быстро, несмотря на раны в брюхе и спине, пересек долину и через валуны взбежал на холм.

Выходит, я ранил его в брюхо, а когда он убегал, то получил еще пулю сзади. Он упал, и мы его не заметили. Самец поднялся, когда мы прошли дальше.

– Вперед! – скомандовал я. Все были возбуждены и готовы следовать за мной хоть на край света, а дед, продолжая болтать о промчавшемся самце, сложил шкуру с головы антилопы, а голову водрузил на свою собственную, и мы, пробираясь через камни, стали тщательно обследовать холм.

Там, куда указывал дед, мы увидели очень большой след широких копыт антилопы, следы вели в лес, и крови было много.

Мы торопливо шли по этому следу, надеясь нагнать самца и добить. Идти в тени деревьев, ориентируясь по свежим пятнам крови, было нетрудно. Но самец продолжал бежать по холму все выше. Удивительно, кровавые следы не успевали подсохнуть, а мы никак не могли его нагнать. Я смотрел не на землю, а вперед, надеясь увидеть его, если он оглянется, или упадет, или вдруг решится спуститься с холма лесом; М’Кола и Гаррик шли по следу, им помогали все, кроме деда, который плелся в конце и, пошатываясь, нес на своей седой голове череп и шкуру антилопы. М’Кола повесил на него еще пустую флягу, а Гаррик – кинокамеру. Тяжелая ноша для старика.

Один раз мы вышли на место, где самец отдыхал, и видели след его задних копыт, а за кустами, где он стоял, разлилась лужица крови. Я проклинал ветер, который разносил наш запах далеко вперед. Ветер дул с нашей стороны, и у нас не было никаких шансов нагрянуть неожиданно: человеческий запах распугает всех зверей на нашем пути. Я думал пойти с М’Колой в обход, оставив остальных идти по следу, но мы двигались быстро, кровь на камнях, на опавших листьях и траве была по-прежнему яркая, а склоны слишком крутые, чтобы идти в обход. Я решил, что потерять самца мы не можем.

Потом он вывел нас на каменистую возвышенность, изрезанную оврагами, где след часто терялся, и двигались мы с трудом. Здесь, подумал я, мы поднимем его в каком-нибудь овражке, но пятна крови, уже не такие яркие, вели нас все выше через камни и скалы, привели к крутому уступу и здесь пропали. Отсюда ему путь был только вниз. Выше подняться он не мог – уступ был слишком крут. Оставалось одно – спускаться, но каким путем, по какому оврагу? Послав людей обследовать три возможных пути, сам я остался на уступе в надежде увидеть его сверху. Сначала следов не обнаруживалось, а потом вандеробо-масай крикнул, что справа под нами видит кровь. Спустившись, мы тоже увидели ее на скале и продолжали находить подсыхающие капли до самого луга. Я воспрял духом, когда самец вошел в густую по колено траву, где выслеживать его стало легче: брюхом он задевал травинки, и кровь сразу бросалась в глаза – не надо было сгибаться в три погибели, чтобы разглядеть следы. Но она уже высохла и потемнела – мы потеряли много времени у уступа.

Наконец след пересек русло высохшего ручья, откуда мы впервые увидели утром луг, и привел нас на почти голый склон другого берега. Небо было без единого облачка, и солнце палило вовсю. Но меня мучил не только зной, а невыносимая тяжесть в голове, страшно хотелось пить. Жара была нестерпимая, но дело было не в ней, а в этой жуткой тяжести в голове. Тяжесть солнца.

Гаррик прекратил серьезные поиски и лишь при нас с М’Колой с театральными ужимками демонстрировал свои успехи – найденные где-то капли крови. Он бросил заниматься черной работой, а предпочитал отдыхать, время от времени изображая рвение. Вандеробо-масай был в нашем деле человеком бесполезным, и я посоветовал М’Коле хотя бы дать ему нести тяжелое ружье. Брат Римлянина был явно не охотник, а мужу красавицы тоже не было особенно интересно. Похоже, и он не был охотником. Пока мы медленно шли по следу, кровь проступала черными пятнами на твердой, высушенной солнцем земле, поросшей низкой травой, а в это время наши товарищи один за другим останавливались и устраивались в тени.

Солнце жгло немилосердно, а так как мы шли по следу, пригнувшись и с опущенной головой, то, несмотря на прикрывавший шею платок, голова моя раскалывалась от боли.

М’Кола шел по следу медленно, неторопливо, целиком поглощенный этим занятием. На его непокрытой, лысой голове проступил пот, и, когда тот стекал в глаза, он срывал пучок травы и, перекладывая его из руки в руку, утирал лоб и лысое черное темя.

Мы двигались медленно. Я всегда уверял Старика, что не уступаю в мастерстве М’Коле, а то и превосхожу, но теперь понял, что в прошлом, подобно Гаррику, только прикидывался следопытом, случайно находя потерянный след. А вот теперь, в этом упорном поиске, когда солнце раскалило все вокруг не на шутку и голова не выдерживала такой жары, когда след надо было искать среди короткой травы на твердой почве, где пятнышко крови, превратившееся в высохший черный волдырь, трудно было заметить на сухой травинке, тем более что следующее было где-нибудь через двадцать метров. Один охотник стоял на месте, пока второй не находил следующее кровавое пятно, потом они, избегая лишних слов, шли по обе стороны следа, указывая травинками на кровь, а потеряв след, искали вокруг, не упуская из виду последнее пятнышко, и подавали друг другу знаки; и вот, когда из пересохшего горла нельзя было выдавить ни единого звука, когда зной плыл над землей и приходилось с трудом разгибаться, чтобы дать отдых затекшей шее и оглядеться по сторонам, я понял, что М’Кола превосходит меня не только как человек, но и как следопыт. Надо будет сказать об этом Старику, подумал я.

И тут М’Кола вздумал пошутить. Во рту у меня пересохло, как в пустыне.

– Бвана, – сказал М’Кола в тот момент, когда я выпрямился и откинул голову назад, чтобы расправить шею.

– Что?

– Может, виски? – и он протянул флягу.

– Ах ты мерзавец, – сказал я по-английски, и он захихикал и затряс головой.

– Хапана виски?

– Ты дикарь, – сказал я на суахили.

Мы возобновили поиски, но М’Кола еще долго тряс головой, довольный своей шуткой. Вскоре трава стала выше, и это сулило облегчение. Мы прошли все редколесье, которое видели утром с холма, и, спустившись вниз, снова попали в высокую траву. Здесь я обнаружил, что, прищурив глаза, могу видеть, где самец прокладывал путь, и я, к удивлению М’Колы, быстро пошел вперед, не разыскивая больше следов крови, но скоро мы снова вышли на каменистую почву с редкой, низкой травой, и искать следы стало еще труднее.

Самец теперь терял меньше крови: жара и солнце, должно быть, подсушили его раны, и небольшие звездчатые брызги на каменистой почве попадались теперь редко. Подошел Гаррик, показал на парочку своих «ценных находок» и снова сел под дерево. Под другим деревом расположился бедный вандеробо-масай, выполнявший в первый и последний раз обязанности ружьеносца. Еще под одним сидел дед, весь обвешанный ружьями, голова антилопы лежала рядом, словно атрибут «черной мессы». Мы с М’Колой медленно и с трудом продвигались по длинному и каменистому склону, обследовали соседний луг, поросший редкими деревьями, прошли его и увидели длинное поле в конце, заваленное крупными камнями. Посреди поля след пропал, и мы кружили вокруг около двух часов, прежде чем снова нашли следы крови.

Их обнаружил дед за камнями в полумиле правее от нас. Он пошел туда, исходя из собственного представления, куда мог пойти самец. Да, дед был настоящим охотником.

Затем мы медленно из-за твердой каменистой почвы одолели еще милю. Но дальше путь кончался. На твердом грунте следы не оставались, а крови нигде не было. Все высказывали разные предположения, куда мог пойти самец, но путей было много, а нам не везло.

– Дрянь дело, – сказал М’Кола.

Я наконец разогнул спину и присел отдохнуть в тени большого дерева. Казалось, я погрузился в водную прохладу, ветерок охлаждал кожу сквозь мокрую рубашку. Я непрестанно думал о самце. Лучше бы я промахнулся. А то ранил – и потерял. Он имел полное право уйти отсюда. Не в его правилах кружить на месте или возвращаться. К вечеру он умрет, и его сожрут гиены, или еще хуже – они нападут на него еще живого, перегрызут ему поджилки, потом вырвут внутренности. Первая же гиена, напавшая на кровавый след, не остановится, пока не нагонит раненого зверя. Потом созовет на пир остальных. Я чувствовал себя последним негодяем, ранив антилопу и не добив ее. Совесть моя спокойна, если я убиваю животное без промаха. Всем им предстоит умереть, и мое участие в ночной и сезонной охоте, происходящей во все времена, ничтожно, и я не ощущал своей вины. Мы съедали мясо и уносили шкуры и рога. Но этот самец черной антилопы вызвал у меня чувство вины. Кроме того, мне хотелось добыть его, страстно хотелось. Хотелось больше, чем я в этом себе признавался. Мы упустили его в самом начале, когда он упал. Нет, раньше. Лучшая возможность, о какой только может мечтать охотник, представилась мне, когда нужно было точно стрелять, а я послал пулю наугад. Это грубейшая ошибка. Только сукин сын мог прострелить зверю брюхо. Так бывает, когда человек слишком уверен в себе и пренебрегает тем, без чего хорошо дело не сделаешь. Что ж, мы потеряли этого самца. Да и собаку такую не найти, чтоб выследила его в этом пекле. Но это был единственный шанс. Я вытащил словарь и спросил деда, есть ли у них собаки.

– Нет, – ответил дед. – Хапана.

Мы описали большой круг, а брата и мужа красавицы я послал в другую сторону. Никаких следов и крови никто из нас не нашел, и я сказал М’Коле, что пора возвращаться в лагерь. Брат и муж отправились в долину за мясом убитой самки. Мы признали себя побежденными.

М’Кола и я впереди, а за нами и все остальные пересекли по самому солнцепеку равнину, потом сухое русло и, поднявшись по склону, очутились в прохладной тени леса. Мы шли по ровной, пружинистой, лесной тропе в веселых бликах солнечного света и, когда свернули, чтобы идти к лагерю напрямик, увидели примерно в сотне метров стадо черных антилоп, стоявших меж деревьев и смотрящих на нас. Я приготовился выстрелить и только высматривал лучшие рога.

– Думи, – прошептал Гаррик. – Думи кубва сана.

Я глянул в ту сторону, куда он указывал. Там стояла большая темно-каштановая антилопа с белыми пятнами на морде, белым брюхом, крепкая, с красивым изгибом рогов. Она стояла боком и, повернув морду, смотрела на нас. Я внимательно оглядел стадо, состоящее из одних самок, – видимо, это было то самое стадо, в котором я смертельно ранил самца, они перевалили через холм и снова обосновались здесь.

– Идем в лагерь, – сказал я М’Коле.

Когда мы тронулись, антилопы дружно побежали через тропу впереди нас. Каждый раз при виде хороших рогов Гаррик восклицал: «Самец, бвана. Большой, большой самец. Стреляй, бвана! Стреляй же, стреляй!

– Одни самки, – сказал я М’Коле, когда антилопы испуганно промчались сквозь пронизанную солнцем рощу.

– Да, – согласился он.

– Эй, дед! – позвал я. Он подошел.

– Передай голову проводнику, – потребовал я.

Дед опустил на землю голову антилопы.

– Я не понесу, – запротестовал Гаррик.

– Нет, понесешь, – сказал я. – Еще как понесешь!

Мы продолжили путь к лагерю лесом. Настроение у меня постепенно улучшалось. За все это время я ни разу не вспомнил о куду. А ведь они меня ждали в лагере.

Путь обратно показался мне очень долгим, хотя обычно, когда возвращаешься новой дорогой, он кажется короче. Я валился от усталости, голова была как вареная, а от жажды все внутри пересохло. Но вдруг стало прохладнее – солнце спряталось за тучи.

Мы вышли из леса, спустились на равнину и увидели колючую изгородь. Солнце так и не выходило, а вскоре все небо заволокли тяжелые, свинцовые тучи. Может, это был последний солнечный жаркий день перед дождями. Сначала я подумал: «Вот если б после дождя земля сохранила бы следы, мы могли бы выслеживать этого самца беспрепятственно», но, глядя на мохнатые тучи, так быстро затянувшие небо, вспомнил, что, если мы хотим догнать своих и провести машину десять миль по черным землям до Хандени, надо торопиться. Я указал на небо.

– Плохо, – согласился М’Кола.

– Поедем в лагерь бваны М’Кубва?

– Хорошо. – Потом энергично поддержав решение: – Н’Дио. Н’Дио.

– Едем, – решил я.

Добравшись до колючей изгороди и хижины, мы быстро сложили палатки. Посыльный из прежнего лагеря принес нам записку от Мамы и Старика перед их отъездом и мою москитную сетку. В записке сообщалось только то, что они уезжают, и пожелания удачи. Я напился воды, сел на бачок с бензином и взглянул на небо. Рисковать было нельзя. Если хорошо польет, мы и до дороги не доберемся. Если дождь застигнет нас в пути, мы не попадем на побережье до конца дождей. Об этом меня предупреждали и австриец, и Старик. Нужно ехать.

Решено так решено, и нет никакого смысла думать, как бы мне хотелось остаться. Дневная усталость помогла мне в этом. Наши вещи грузили в машину, и туземцы стали снимать мясо с палок, натыканных в золе.

– Ты не хочешь есть, бвана? – спросил меня Камау.

– Нет, – ответил я. И прибавил по-английски: – Слишком устал.

– Надо есть. Ты голоден.

– Позже. В машине.

Мимо прошел М’Кола с вещами, его большое, плоское лицо было опять непроницаемым. Оно оживало только во время охоты или от какой-нибудь шутки. Отыскав у костра железную кружку, я попросил его принести виски, и неподвижное лицо тут же расплылось в улыбке. Он вытащил флягу из кармана.

– Лучше с водой, – сказал он.

– Ах ты, черномазый китаец.

Все работали быстро; две женщины вышли из хижины и стояли в стороне, наблюдая, как носят и упаковывают вещи. Обе были красивые, стройные, смотрели робко, но заинтересованно. Римлянин еще не вернулся. Мне было неприятно уезжать, не объяснив причины отъезда. Римлянин мне нравился, и я питал к нему большое уважение.

Я пил виски с водой и глядел на две пары рогов куду, прислоненных к стене курятника. Рога плавными спиралями поднимались над белыми, хорошо вычищенными черепами, и эти спирали, расходясь в стороны, делали изгиб, потом еще изгиб, а потом заканчивались гладкими, словно выточенными из слоновой кости концами. Одна пара имела не такой большой размах, но была повыше. Другая, почти такая же высокая, была шире и тяжелее. Темно-каштановый цвет был очень красив. Я подошел и поставил свой «спрингфилд» к стене между рогами, и концы их оказались выше дула. Когда Камау возвращался от машины, я попросил его принести фотоаппарат и постоять около рогов, пока я сделаю снимок. Потом Камау по одной перенес головы к машине, такие они были тяжелые.

Гаррик громко и свысока говорил с женщинами. Насколько я мог понять, он предлагал им на что-то обменять наши пустые бачки от бензина.

– Иди сюда, – крикнул я ему. Когда он подходил, с его лица еще не сошло нагло-самоуверенное выражение.

– Послушай, – сказал я по-английски. – Если до конца поездки я не набью тебе морду, это будет чудом. Но если уж ударю, знай, у тебя не останется ни одного зуба.

Гаррик не понял ни единого слова, но тон мой был достаточно ясен. Я встал и жестом дал понять женщинам, что они могут взять безвозмездно бачки из-под бензина и ящики. Я бы, наверное, здесь все разнес, если б Гаррик стал к ним приставать.

– Полезай в машину, – велел я ему. – Нет, в машину, – повторил я, когда увидел, что он собирается сам отнести один бачок. Он покорно направился к машине.

Мы все сложили и были готовы ехать. Привязанные к багажу витые рога торчали над задним сиденьем. Я оставил для Римлянина деньги и одну из шкур куду. Потом мы все забрались в машину. Я сел впереди с вандеробо-масаем. Сзади сели М’Кола, Гаррик и гонец, оказавшийся из одной придорожной деревни с дедом. Сам дед примостился на багаже, под самой крышей.

Помахав всем на прощание, мы проехали мимо дома Римлянина, там пожилые, некрасивые туземцы жарили куски мяса на костре у тропы, которая шла через маисовое поле к ручью. Мы легко переправились через ручей – вода ушла, и берега заметно подсохли. Я оглянулся, взглянув последний раз на поле, хижины, ограду, у которой мы разбили лагерь, на голубые холмы, потемневшие под пасмурным небом, и снова почувствовал досаду, что не увидел Римлянина и не объяснил, почему мы так скоропалительно уезжаем.

Потом мы ехали лесом, по той же дороге, стремясь попасть на открытое место до темноты. Дважды мы застревали в болоте, и тогда Гаррик принимался истерически командовать, пока остальные рубили кусты и копали землю, и довел меня до того, что я не сомневался: придется ему врезать. Телесное наказание было ему так же необходимо, как трепка расшалившемуся ребенку. Камау и М’Кола открыто смеялись над ним. Он разыгрывал удачливого вождя, возвращающегося с охоты. Да, страусовые перья были ему к лицу.

Один раз, когда мы застряли и я работал лопатой, расчищая путь, он, увлеченный ролью советчика и командира, склонился, и тогда я как бы нечаянно сильно ткнул его черенком лопаты в живот – он даже присел. Я не оглянулся, и М’Кола, Камау и я старались не смотреть друг на друга, боясь рассмеяться.

– Больно, – с удивлением сказал он, поднимаясь.

– Никогда не подходи близко к человеку с лопатой в руках, – сказал я по-английски. – Чертовски опасно.

– Больно, – повторил Гаррик, держась за живот.

– Потри его, – сказал я и показал, как это делается. Когда мы снова сели в машину, мне стало жаль этого бедного, смешного бездельника, и я попросил у М’Колы бутылку пива. Он достал бутылку из-под багажа, откупорил ее, и я стал медленно пить. Мы проезжали по местности, похожей на олений заповедник. Оглянувшись, я увидел, что с Гарриком все в порядке и он опять трещит без умолку. Потирая живот, он, похоже, хвастался, что все ему нипочем и он даже не почувствовал боли. Я заметил взгляд деда, тот следил сверху, как я пью пиво.

– Дед, – позвал я.

– Что, бвана?

– Это тебе. – И я протянул ему бутылку, в которой осталось немного пива и пена.

– Еще пива? – спросил М’Кола.

– Конечно, черт дери, – сказал я.

При мысли о пиве я вернулся в ту весну, когда мы шагали по горной дороге в Бэн-де-Альес и участвовали в пивном конкурсе, где призом был не доставшийся нам теленок, а домой возвращались ночью в обход горы и любовались растущими в лугах нарциссами, залитыми лунным светом, и еще вспоминал, как мы были пьяны, когда говорили о том, как передать лунную бледность и коричневость пива, сидя за деревянными столами под зелеными побегами глицинии в Эгле после того, как пересекли долину Роны, где рыбачили, и цвели конские каштаны, а мы с Чинком опять говорили о литературе и спорили, можно ли их цветки сравнить с восковыми канделябрами. Черт возьми, какие же остроумные литературные разговоры мы вели, после войны мы с ума сходили по литературе, а потом пили отличное пиво у Липпа в полночь после споров в «Маскар-Леду» у цирка, и в «Рути-Леду», и после других словесных баталий, откуда возвращались охрипшие и слишком возбужденные, чтобы сразу завалиться спать; но больше всего пива сразу после войны мы выпили с Чинком в горах. Флаги – стрелкам, скалы – альпинистам, а английским поэтам – пиво, и для меня покрепче. Чинк тогда, помнится, цитировал Роберта Грейвса. Мы вырастали из одних стран и устремлялись в другие, но пиво везде оставалось чудом. Дед это тоже знал. Я понял это по его глазам еще в первый раз, когда он смотрел, как я пью.

– Пива, – сказал М’Кола. Он открыл бутылку, а я глядел на места вокруг, похожие на заповедник, от мотора сильно нагрелись ботинки, рядом, как всегда, сидел сильный вандеробо-масай, Камау внимательно вглядывался в следы колес на зеленом дерне, а я высунул ноги в ботинках наружу в надежде, что они остынут, и пил пиво и мечтал, чтоб рядом оказался Чинк, капитан Эрик Эдвард Дорман Смит, кавалер Военного креста из пятого стрелкового полка Его Величества. Окажись он здесь, мы могли бы поспорить, как лучше описать эти места, похожие на олений заповедник, и можно ли их просто назвать оленьим заповедником. Старик и Чинк очень похожи. Старик старше и терпимей для своих лет, а отношения у нас почти одинаковые. У Старика я учусь, а с Чинком мы вместе открывали мир, а потом наши пути разошлись.

Мне не давал покоя черный самец. Я должен был его сразить, но он бежал, когда я выстрелил. Он весь был мишень. Ну ладно, тут еще можно поспорить, но как же самка, стоявшая к тебе боком, в нее ты промазал дважды. Она что, тоже бежала? Нет. Если б я выспался, то ничего такого не было бы. А если б не поленился протереть замасленный ствол ружья, первая пуля не пролетела бы слишком высоко. Тогда я не взял бы так низко во второй раз, и пуля не прошла бы у нее под брюхом. Нет, это ты во всем виноват, черт бы тебя побрал. Я воображал, что стреляю из дробовика лучше, чем оказалось, и я потратил кучу денег, чтобы поддержать в себе это мнение, и все же, если говорить холодно и беспристрастно, крупную дичь я стреляю не хуже другого сукина сына. Провалиться мне на этом месте! И что из того? Я прострелил брюхо черному самцу и упустил его. Так ли хорошо я стреляю, как думаю? Конечно. Тогда почему я промазал, стреляя по самке? Да, черт возьми, такое с каждым может случиться. Но тут не было никаких уважительных причин. Да кто ты такой, чтоб во все лезть? Моя совесть? Послушай, у меня с совестью все в порядке. Я знаю, каким сукиным сыном могу быть, и знаю, что именно могу делать хорошо. Если б не пришлось срочно уезжать, я добыл бы самца черной антилопы. Я знаю, Римлянин настоящий охотник. Было еще одно стадо. Почему я пробыл там только один вечер? Какая это охота? Да никакая. Вот появятся у меня настоящие деньги, и тогда мы снова вернемся сюда, доедем на грузовиках до деревни деда, наймем носильщиков, чтобы не трястись из-за этой проклятой машины, потом отошлем носильщиков обратно, разобьем лагерь в лесу у ручья, выше деревни Римлянина, и будем охотиться в этих местах не торопясь, каждый день ходить на охоту, иногда я буду брать передышку и писать неделю, или полдня, или через день, и изучу то место так, как изучил места вокруг озера, куда нас привезли. Я увижу, где живут и пасутся буйволы, а когда через холмы пойдут слоны, мы будем смотреть, как они ломают ветви, и нам не надо будет стрелять, и я буду лежать на опавших листьях и смотреть, как щиплют траву куду, и не подниму ружья, если только не увижу голову лучше тех, что везем мы, и вместо того чтобы весь день искать черного самца с простреленным брюхом, я буду лежать за скалой и смотреть, как антилопы пасутся на склоне холма, и буду смотреть так долго, чтобы они навечно остались в моей памяти. Надеюсь, Гаррик не привезет сюда своего бвану Симба и они не перестреляют все зверье. Но если они здесь появятся, я уйду еще дальше, вон за те холмы, там тоже есть места, где можно жить и охотиться, если, конечно, у тебя есть время жить и охотиться. Такие проберутся всюду, где пройдет машина. Но всюду существуют заповедники вроде этого, о которых никто не знает, и машины проходят мимо. Эти люди всегда охотятся на тех же местах.

– Пива? – спросил М’Кола.

– Да, – сказал я.

Конечно, прожить здесь трудно. Все так говорят. Набегает саранча и пожирает посевы, и муссон может задержаться, и дождей нет, и все засыхает и гибнет. От клещей и мух гибнет скот, москиты приносят лихорадку и малярию. Скот мрет, а за кофе не дают настоящую цену. Нужно быть индийцем, чтобы продавать сизаль не в убыток, а на побережье каждая кокосовая плантация означает, что кто-то разорился, пытаясь делать деньги на копре[45]. Белый охотник работает три месяца в году, а пьянствует круглый год, а правительство разоряет страну к выгоде индийцев и туземцев. Так мне рассказывали. Все так и есть. Но я не стремился здесь делать деньги. Я хотел только жить здесь и охотиться не торопясь. Я здесь уже подхватил одну болезнь и теперь должен был каждый день промывать мыльной водой трехдюймовый кусочек моих длинных кишок, а потом вправлять их на место. Это средство излечивает от этой болезни, и стоит потерпеть, учитывая то, что я видел и где побывал. К тому же я подхватил ее на грязном пароходе, когда плыл из Марселя. Жена не болела ни дня. Карл тоже. Я любил Африку и чувствовал себя здесь как дома, а если человек в другой стране чувствует себя как дома, туда ему и нужно ехать. Во времена моего деда Мичиган был охвачен малярией. Ее называли лихорадкой и трясучкой. А на острове Тортугас, где я провел много месяцев, желтая лихорадка однажды унесла тысячу жизней. Новые континенты и острова стараются запугать вас болезнями, как змея – шипением. Но змеи тоже бывают ядовитые. Их убивают. Черт возьми, но ведь то, что случилось со мной месяц назад, убило бы меня в прежние времена, когда не существовало нужное лекарство. Могло убить, но я мог и выздороветь.

Насколько легче жить в нормальной стране, соблюдая простые меры предосторожности, чем притворяться, что страна, дела которой плохи, все еще держится на плаву.

С нашим появлением континенты быстро дряхлеют. Местные люди живут в гармонии с ним. Но иностранцы все разрушают, рубят деревья, истощают водные источники, что приводит к дефициту воды, и за короткое время почва, чей травяной покров перепахивают, начинает сохнуть, потом выветривается, что произошло во всех старых странах, такой процесс на моих глазах начался в Канаде. Земля устает от постоянной эксплуатации. Она быстро изнашивается, если человек и его животные не отдают ей отходы своей жизнедеятельности. Стоит только человеку заменить животное машиной, и земля быстро побеждает его. Машина не может создавать себе подобных, она не способна удобрять почву, а работать может только на том, что человек не способен вырастить. Страна должна оставаться такой, какой мы впервые ее увидели. Мы чужаки, и после нашей смерти можем оставить загубленную страну, но все же она останется, и, кто знает, какие ее ждут перемены. Думаю, все кончат, как Монголия.

Я еще буду приезжать в Африку, но не для заработка. Для заработка мне нужны всего два карандаша и пачка дешевой бумаги. Я вернусь сюда, потому что мне нравится здесь жить – жить полной грудью, а не влачить существование. Наши предки ехали в Америку, потому что тогда только туда и следовало ехать. Эту прекрасную страну мы превратили черт знает во что, и теперь меня тянет всегда в какое-нибудь другое место, ведь у нас всегда было право ехать, куда захотим, что мы и делали. А вернуться – никогда не поздно. Пусть другие едут в Америку, не зная, что они переезжают слишком поздно. Наши предки видели ее в пору расцвета и сражались за нее, когда она того стоила. А я уж поеду в другое место. Прежде мы много путешествовали, а хорошие места и сейчас есть.

Хорошую страну от плохой я всегда отличу. В Африке много всякого зверья, много птиц, и здешний народ мне нравится. Здесь я могу охотиться и рыбачить. Это и еще писать, читать и видеть окружающий мир – все, что мне надо. И увиденные картины запоминать. Мне интересно наблюдать и другое – то, что я любил делать сам. Например, кататься на лыжах. Но теперь у меня ноги уже не те, да и жалко тратить время на поиски хорошего снега. Теперь развелось слишком много лыжников.

Машина обогнула излучину реки, пересекла зеленый луг, и перед нами открылась масайская деревня.

Завидев нас, масаи выбежали за изгородь и окружили машину. Были здесь молодые воины, которые в прошлый раз соревновались с нами в скорости, а теперь на встречу вышли и женщины с детьми. Ребятишки все были маленькие, а мужчины и женщины казались одного возраста. И совсем не было стариков! Масаи встретили нас как старых друзей, и мы устроили для них настоящий пир, угостив их хлебом, который они ели с веселым смехом – сначала мужчины, потом женщины. Потом я велел М’Коле открыть две банки мясного фарша и сливовый пудинг, разделил все это на порции и дал каждому. Я слышал и читал, что масаи питаются только кровью скота, смешанной с молоком, а кровь берут из шейной вены, пустив в нее стрелу с небольшого расстояния. Однако эти масаи с большим удовольствием ели хлеб, мясо и пудинг, много смеялись и шутили. Один очень высокий и красивый мужчина настойчиво просил меня о чем-то, потом к нему присоединились еще пять-шесть человек. Видимо, им чего-то очень хотелось. Наконец высокий мужчина скорчил странную гримасу и издал звук, похожий на предсмертный визг свиньи. Наконец я сообразил, чего они хотят, и нажал кнопку клаксона. Дети с криком разбежались, воины умирали со смеху, а когда Камау, повинуясь общей просьбе, нажимал и нажимал клаксон, я увидел на лицах женщин выражение такого восторга и экстаза, что, захоти этого Камау, ни одна женщина из племени не устояла бы перед ним.

Наконец пришло время ехать, и, после того как были розданы пустые бутылки, этикетки и крышки от бутылок, собранные М’Колой в машине, мы тронулись в путь под звуки клаксона, вызвав восторг женщин, испуг детей и веселье мужчин. Воины довольно долго бежали с нами, но нам надо было спешить, тем более что дорога через «заповедник» была хорошая, и наконец мы помахали на прощание последним из них – они стояли высокие и стройные, с волосами, убранными в косы, в коричневых шкурах, опираясь на копья, и улыбки не сходили с их раскрашенных красно-коричневой краской лиц.

Солнце близилось к закату, и я, не зная дороги, уступил гонцу свое место рядом с вандеробо-масаем, который мог помочь Камау, а сам пересел к М’Коле и Гаррику. Оставив заповедные места, мы еще засветло выехали на сухую, с редким кустарником равнину, я достал еще бутылку немецкого пива и, глядя по сторонам, заметил, что все деревья усеяны белыми аистами. Я не знал, то ли они отдыхали во время перелета, то ли охотились за саранчой, но в сумерках они выглядели чудесно, и я, расчувствовавшись, отдал деду бутылку, в которой оставалось пива еще на добрых два пальца.

Следующую бутылку я выпил, позабыв о деде. (Аисты все еще сидели на деревьях, по правую сторону дороги паслись газели Гранта. Шакал, как серая лисица, перебежал дорогу.) Я попросил М’Колу открыть еще бутылку, а мы тем временем миновали равнину и поднимались к дороге и деревне по отлогому склону, откуда были видны две горы. Уже смеркалось и стало прохладно, когда я передал бутылку деду, и он под крышей нежно прижал ее к себе.

В темноте мы остановились на дороге у деревни, и я заплатил гонцу, сколько было сказано в записке. Деду я тоже дал столько, сколько велел Старик, добавив кое-что от себя. Дальше разгорелся спор. Гарри-ку нужно было ехать с нами в главный лагерь, чтобы получить там деньги. Абдулла тоже хотел ехать, боясь, что Гаррик его надует. Вандеробо-масай жалобно просил взять и его. Он был уверен, что эти двое присвоят часть его доли, что я не исключал. Кроме того, был бензин, который нам оставили на случай необходимости, а если такового не будет, его следовало привезти обратно. Мы были перегружены и не знали, какая впереди дорога. Но Абдулла и Гаррик в машине помещались, можно было втиснуть и вандеробо-масая. Но о деде речь идти не могла. Ему заплатили, он остался доволен, но выходить из машины не хотел. Скорчившись, он сидел поверх груза, держался за веревки и повторял: «Я поеду с бваной».

М’Кола и Камау были вынуждены силой вытащить деда из машины, чтобы перераспределить груз, а он все кричал: «Хочу ехать с бваной!»

Пока они перекладывали в темноте вещи, дед держал меня за руку и что-то тихо говорил мне на непонятном языке.

– Ты получил свои деньги, – сказал я.

– Да, бвана, – ответил он. Значит, речь шла не о деньгах. Там все было в порядке.

Когда мы садились в машину, он рванулся с места и снова стал карабкаться наверх. Гаррик и Абдулла вытащили его.

– Тебе нельзя. Места нет.

Дед вновь заговорил со мной, голос звучал жалобно и умоляюще.

– Нет места.

У меня был маленький перочинный ножик, я достал его из кармана и протянул ему. Но он сунул мне нож обратно.

– Нет, – сказал дед. – Нет.

Он затих и молча стоял у дороги. Но когда мы тронулись, он побежал за машиной, и в темноте слышался его крик: «Бвана! Хочу ехать с бваной!»

Мы ехали по дороге, и в свете фар после всех наших приключений она казалась нам чем-то вроде бульвара. В полной темноте мы проехали по этой дороге благополучно пятьдесят пять миль. Я не спал, пока мы не одолели самую трудную часть пути – равнину, изрытую колеями, где при свете фар приходилось отыскивать дорогу через кустарники, а когда дело пошло лучше, я заснул и, когда пробуждался, видел то освещенные фарами ряды высоких деревьев, то крутой склон, то, когда мы медленно ползли вверх, столбы электрического света от наших фар.

Наконец, когда спидометр показывал пятьдесят миль, мы остановились у какой-то хижины, и М’Кола, разбудив хозяина, спросил, как проехать к лагерю. Я снова заснул и проснулся, когда мы сворачивали с дороги, и впереди между деревьями виднелись костры лагеря. Когда огонь фар осветил наши зеленые палатки, я завопил от радости, ко мне присоединились остальные, заревел клаксон, я выстрелил в воздух, раздался грохот, и вспышка осветила темноту. Машина остановилась, и я увидел, как Старик торопится к нам из своей палатки в халате, высокий и грузный, и он обнял меня со словами: «Ах ты, проклятый истребитель быков!», а я хлопал его по спине.

А потом я сказал:

– Взгляните на рога, Старик.

– Я уже видел, – сказал он. – Они занимают полмашины.

Потом я крепко обнял жену, она казалась такой маленькой в стеганом просторном халате, и мы шептали нежные слова друг другу. Потом вышел Карл.

– Привет, Карл, – сказал я.

– Я так рад за вас, – сказал он. – Замечательные рога.

М’Кола уже вытащил рога из машины, и они с Камау держали их так, чтобы всем было видно при свете костра.

– А у вас как дела?

– Убил еще одного из этих… Как они называются? Тендалла.

– Отлично, – похвалил я. Зная, что лучших рогов, чем у моей антилопы, быть не может, я надеялся, что и у него неплохие. – Сколько дюймов?

– Пятьдесят семь, – ответил Карл.

– Можно взглянуть? – Внутри у меня все похолодело.

– Они вон там, – сказал Старик, и мы подошли ближе. Это были самые огромные, самые раскидистые и затейливо изогнутые, самые темные и массивные, самые прекрасные рога во всем мире. Стрела зависти пронзила мое сердце. Я больше не хотел видеть свою добычу – никогда, никогда.

– Великолепно! – Я хотел произнести это весело, но у меня вырвались какие-то хриплые звуки. Я попытался исправить положение: – Действительно великолепно. Как это вам удалось?

– Их было трое, – сказал Карл, – и все такие же большие. Я не мог решить, кто самый крупный. Трудно пришлось. Я стрелял в него четыре или пять раз.

– Он чудесен, – подтвердил я. Похвала на этот раз далась мне чуточку лучше, но я понимал, что никого не одурачил.

– Я очень рад, что вы добыли-таки своих куду, – сказал Карл. – Такие красавцы! Надеюсь, утром вы мне все расскажете. Думаю, сейчас вы с ног валитесь. Спокойной ночи.

Он, как всегда, деликатно удалился, чтобы дать нам возможность поговорить наедине.

– Давайте выпьем, – крикнул я ему вслед.

– Нет, спасибо. Я лучше лягу. Голова раскалывается.

– Спокойной ночи, Карл.

– Спокойной ночи. Спокойной ночи, Мама.

– Спокойной ночи, – отозвались мы хором.

Сидя у костра, мы пили виски с содовой, и я рассказал им все наши приключения.

– Может, самца еще отыщут, – сказал Старик. – Предложим награду за рога. Пусть передадут их в охотничью инспекцию. Сколько дюймов в тех рогах, что подлиннее?

– Пятьдесят два.

– Над изгибом?

– Может, чуть больше.

– Лишний дюйм ничего не значит, – сказал Старик. – Ваши куду чертовски хороши.

– Конечно. Но почему он всегда вырывается вперед?

– Ему везет, – ответил Старик. – Боже, ну и куду! Я только раз в жизни видел рога длиннее пятидесяти дюймов. Это было в Калале.

– Мы узнали о том, что Карл убил куду, еще до отъезда из прежнего лагеря. Водитель грузовика рассказал нам, – сказала Мама. – Я все время молилась за тебя. Спроси у мистера Дж. Ф.

– Вы не представляете, что мы почувствовали, когда машина подкатила к костру с этими торчащими здоровенными рогами, – сказал Старик. – Ну, вы и каналья!

– Они чудесные! – восхитилась Мама. – Пойдемте взглянем на них еще раз.

– Вам навсегда запомнится эта охота. А это самое главное, – сказал Старик. – А куду первоклассные.

Но меня не оставляла досада, и она не проходила всю ночь. А утром досада ушла. Ушла и никогда больше не возвращалась.

Еще до завтрака мы со Стариком пошли взглянуть на рога. Утро было пасмурное и холодное. Приближался сезон дождей.

– Три чудесных трофея, – сказал Старик.

– Сегодня утром мои рога смотрятся неплохо даже на фоне добычи Карла, – сказал я. Так и было, как это ни странно. Я примирился с победой Карла и был рад за него. А стоящие рядом рога все выглядели хорошо. Действительно хорошо.

– Я рад, что вы успокоились, – сказал Старик. – И мне стало легче.

– Я по-настоящему рад за него, – искренне произнес я. – Мне и своего хватит.

– Все мы бываем во власти первобытных инстинктов, – сказал Старик. – Невозможно избавиться от духа соперничества. А он все портит.

– Я с ним справился, – заявил я. – Теперь все снова в порядке. А поездка была очень интересная.

– Не сомневаюсь.

– Старик, скажите, что значит, когда при рукопожатии берут твой большой палец и тянут его.

– Вас как бы признают кровным братом. А кто тянул вас за палец?

– Все, кроме Камау.

– Вот это да! – пришел в восторг Старик. – Вы становитесь здесь своим человеком. Вас признали. А скажите, вы в самом деле такой необыкновенный следопыт и меткий стрелок?

– Идите к черту!

– А М’Кола тоже проделывал с вами такую штуку?

– Да.

– Ясно. А что, если нам разбудить маленькую Мемсаиб и позавтракать? – предложил Старик. – Хотя я не очень проголодался.

– А я очень. Почти два дня ничего не ел, – признался я.

– Но пиво, надеюсь, пили?

– Это конечно.

– Пиво – та же еда, – сказал Старик.

Мы позвали маленькую Мемсаиб и Карла и весело позавтракали.

* * *

Месяц спустя Мама, Карл и жена Карла, присоединившаяся к нам в Хайфе, сидели на солнце у каменной стены на берегу Галилейского[46]моря, завтракали, пили вино и смотрели на птиц на озере. Горы отбрасывали тень на воду, которая была такой спокойной, что казалась стоячей. Стая птиц, которых называют поганками, совершали круги по воде. Я пытался их сосчитать и задумался, почему они никогда не упоминаются в Библии. И в конце концов решил, что писавшие Библию не были натуралистами.

– Не собираюсь я ходить по воде, – сказал Карл, глядя на унылое озеро. – Один раз это произошло – и достаточно.

– Знаете, – сказала Мама. – А я его уже не помню. Не помню лица мистера Дж. Ф. А он так прекрасен. Я все думаю и думаю о нем, но представить себе не могу. Это ужасно. На фотографии он совсем другой. Еще немного, и я совсем забуду его лицо. Уже сейчас я представляю его смутно.

– Вы не должны его забывать, – сказал Карл моей жене.

– А вот я его прекрасно помню. Напишу для тебя как-нибудь повесть об Африке и расскажу там о старине Джексоне.

Примечания

1

Мадонна медных рудников (исп.).

2

Что ты! (исп.).

3

Спортивные игры (исп.).

4

Чемпион (исп.).

5

Вид акулы (исп.).

6

Вид акулы (исп.).

7

Береговой ветер (исп.).

8

Дж. Ф. – известный профессиональный британский охотник Филип Персиваль (его в романе называют «Старик», Джексон Филип и Дж. Ф.).

9

Ничего хорошего (суахили).

10

Господин (суахили).

11

Писатель (немец.).

12

Иоахим Рингельнац (1883–1934) – немецкий писатель, поэт-сатирик, артист и художник.

13

«Песнь о любви и смерти корнета Кристофа Рильке» (1906) – прозаическое произведение Райнера Мария Рильке (1875–1926) – одного из самых влиятельных поэтов-модернистов XX века. Родился в Праге, писал по-немецки.

14

Роберт Бенчли (1889–1945) – американский журналист и карикатурист, был известен своим едким юмором.

15

Из листьев мексиканской агавы вырабатывают сизаль – натуральное грубое волокно.

16

Унитарианство – движение в протестантизме, отвергающее догмат о Пресвятой Троице.

17

Персонаж английских детских стишков, суетливая, нелепая старушка; авторство стихов приписывается Саре Кэтрин Мартин (1768–1826).

18

Коктейль из джина и сока лайма.

19

Ага-хан (1877–1957) – основатель и первый президент индийской Мусульманской лиги. Всю жизнь боролся за независимость Индии, отстаивал также национальные интересы Пакистана.

20

Пауль Эмиль фон Леттов-Форбек (1870–1964) – германский генерал-майор, командовал германскими войсками во время Африканской кампании в Первой мировой войне.

21

Неглубокое ущелье в Южной Африке.

22

Раньше натуралисты считали гиен гермафродитами, но это оказалось заблуждением, вызванным особенностями строения животного.

23

Черно-коричневые – так ирландские повстанцы называли членов военизированных английских отрядов, действовавшие в Ирландии в 1920-х гг.

24

Мама убила. Убила льва (суахили).

25

Бейб Рут (1895–1948) – профессиональный американский бейсболист, выступавший 22 сезона (1914–1935) в Главной лиге.

26

Том Шарки (1873–1953) – американский боксер ирландского происхождения, провел два боя с чемпионом в супертяжелом весе Дж. Джеффрисом (1875–1953), уступил ему только по очкам.

27

Вид антилопы.

28

Хуан Бельмонте (1892–1962) – испанский матадор, один из самый известных матадоров своего времени.

29

Небольшая группа островов в Мексиканском заливе.

30

Карнера, Примо (1906–1967) – боксер-профессионал из Италии, чемпион мира в супертяжелом весе.

31

Кине, Эдгар (1803–1875) – французский историк.

32

Свеж и румян, как в день битвы (франц.).

33

Жюль Андре (1807–1869) – французский художник, пейзажист.

34

Андре Массон (1896–1987) – французский живописец и график.

35

Бирмингем Джордж (наст. имя и фамилия Джеймс Оуэн Хэнни) род. в 1865-м. Английский писатель, известен по авантюрному роману «Испанское золото» (1908).

36

Сальсед – герой романа А. Дюма «Сорок пять» – последнего из трилогии, куда входят еще «Королева Марго» и «Графиня Монсоро». Далее – ряд отсылок к этой трилогии, когда автор видит себя то гугенотом, то католиком.

37

Оспедале Маджоре – здание в центре Милана, где располагалась одна из первых (XVI век) общественных больниц; в начале XX века передана Миланскому университету. В Первую мировую войну Хемингуэй еще лечился в этом госпитале.

38

«Ричард Карвелл» – роман У. Черчилля (1899).

39

Королевский выстрел (франц.).

40

Гаррик Дэвид (1717–1779) – знаменитый английский актер и драматург.

41

Хемингуэй перечисляет боксеров-тяжеловесов из разных стран, каждый из которых в разное время был чемпионом мира. Из них только Гарри Виллс – темнокожий американец.

42

Мустафа Исмет (1884–1973) – второй президент Турции (1938–1950).

43

Джордж Мур (1852–1933) – ирландский поэт, прозаик, драматург и критик.

44

Средство против расстройства желудка.

45

Мякоть кокоса, из нее делают масло.

46

Теперь его чаще называют Тивериадским озером.

Content

Эрнест Хемингуэй
Старик и море. Зеленые холмы Африки
Сборник

Старик и море

Зеленые холмы Африки

Предисловие автора

Часть первая. Охота и разговоры

Глава первая

Глава вторая

Часть вторая. Память об охоте

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть третья. Неудачная охота

Глава первая

Глава вторая

Часть четвертая. Радость от охоты

Глава первая

Глава вторая

Примечания