Михаил Яковлевич Козырев

Чорт в Ошпыркове

Сказки и сатирические рассказы

Чорт в Ошпыркове

(Нечистая сила)

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

служащая как бы вступлением

Если сказать, что в городе Ошпыркове-уездном до сего дня не водилось никакой чертовщины, то это будет явным замалчиванием фактов, уже внесенных в историю сего примечательного центра российской культуры, – нет, черти водились в Ошпырковке испокон веков, и даже, если верить преданиям, в таком огромном количестве, что неопытные бесенята часто забирались в неперекрещенную на ночь квашню и были даже запекаемы в полупудовые ковриги. Нередки случаи, когда подобные хлебы съедались вместе с означенными бесенятами, и оттого происходило «в людех великое смущение», как выражаются летописцы. Сих «смутных годин» было в Ошпыркове немалое количество; неоднократно отмечаются в летописях чрезвычайно оригинальные случаи «нашествия бесов и разные нечисти», но нижеизлагаемый – превосходит их по своему историческому значению.

Предания города сохранили рассказ, как известный ошпырковский святой Иоанн Гугнявый, о коем известно, что «бе он, яко зверь», покрыт длинной курчавой шерстью, окончательно «победил бесы» и в знак победы поставил в соборе золотой запрестольный крест. Крепко хранил крест сей многие годы мир и спокойствие граждан, пока беззаконием правителей не совершено было покушение на сию достопочтенную твердыню.

В некий день соборные стены прияли под сень свою лиц, кои вошли, «лба не перекрестив», и святотатственно прикоснулись к почитаемой во граде Ошпыркове святыне, притом «единый от сих», носивший, по словам старожилов, желтую, «яко огнь», одежду и такую шапку, «в какой и Христа распинали», – постучал по кресту для убеждения в ценности металла, отчего слышен был необычайной сладости звон, «яко от арфы Давидовой».

Но сей человек не пришел в умиление от дивного того звона, просто сказал:

– Настоящий! – и, взвесив крест на весах, уложил его в деревянный ящик, где лежали уже ризы с иконы божьей матери Одигитрии, золотая кадильница и другие не менее ценные и не менее священные для всех православных предметы.

Были при сем: священник собора отец Приклонский вместе с диаконом Богоявленским, а также представители мирян: церковный староста – бывший купец Панфил Пивоваров – и вдова Анна Коленкина, кои, не без воздыхания о разрушении благолепия храма, к описи руки свои приложили.

– Быть беде! – сказал тогда Пивоваров, а священник отец Приклонский добавил:

– Сей крест столетия охранял Ошпырков от нашествия бесов и нечистыя силы наваждения…

И вот, после беспримерного в летописях города события, освобожденные от заклятия бесы пали на злосчастный град, «аки огненный дождь», о чем и ведется дальнейшее повествование, основанное на записях современников и свидетельствах очевидцев.

ГЛАВА ВТОРАЯ,

выясняющая: где, когда и по какой причине был произведен выстрел, и был ли он вообще произведен

В двенадцать часов – это было через несколько дней после вышеописанного случая – город Ошпырков являл зрелище, достойное долговременных наблюдений постороннего зрителя, буде таковой мог бы в этот момент в городе Ошпыркове оказаться, – но нет и быть не могло постороннего зрителя, который не принял бы сам известной доли участия в сей беспримерной драме.

В двенадцать часов раздался неподалеку от дома старосты Пивоварова револьверный выстрел, и вслед за ним неизвестный, или – вернее – малоизвестный человек в разорванной рубахе, обнажавшей бронзовое от загара тело, пробежал по улице Карла Либкнехта, «пронесся как ветр», и на приличном от этого человека расстоянии бежала известная всем вдова Анна Коленкина с распущенными волосами (срам-то!), одним башмаком на ноге, а другим – в руке, при чем этот зажатый в руке башмак грозил ежеминутно упасть на голову малоизвестного человека.

– Держи его! Держи! – кричала Анна Коленкина.

– Держи его! Держи! – закричали случайные зрители необыкновенного происшествия и бросились вслед за незнакомцем.

«Улица, – говорит летописец, – представляла стремительный и бурный поток, море голов волновалось на ней, и из груди многотысячных толп раздавался единодушный возглас:

– Держи, его! Держи!»

Не добежав до реки, разделявшей по местному обычаю город Ошпырков на две далеко не равные части, из которых меньшая, находившаяся по отношению к большей – за рекой, получила наименование Заречья, – неизвестный человек сей неожиданно повернул вправо и «единым махом» перескочил через забор.

Некоторые уверяют, что как раз в этот момент и был произведен выстрел, и вслед за выстрелом виден был будто бы «огнь» над тем местом, куда опустился незнакомец. Смельчаки, по некотором раздумьи, последовали за незнакомцем, но, несмотря на тщательное обследование двора, оказавшегося, к крайнему недоумению обитателей Ошпыркова, двором купца и церковного старосты Панфила Пивоварова, отыскать незнакомца не смогли: он как бы сквозь землю провалился!

Через полчаса прибыли на место происшествия представители власти – начальник милиции товарищ Пшонный, милиционер Швыбдик и агент местного уголовного розыска товарищ Черномазый.

Взором их представилась следующая картина: на улице Карла Либкнехта, неподалеку от реки, стояла «тысячная толпа», и посреди ее – известная нам Анна Коленкина, которая размахивала над головой башмаком и кричала:

– Я тебе! Погоди, я тебе!

И толпа вслед за ней повторяла:

– Мы ему! Погоди! Мы ему! – выражая тем сочувствие горю злосчастной вдовицы.

– Р-разойдись! – закричал товарищ Пшонный.

– Р-разойдись! – поддержал Черномазый.

Но толпа упорствовала в намерении не оставить без борьбы завоеванных ею позиций. Тогда представители власти, протискавшись к женщине, спросили:

– В чем дело?

Но женщина по-прежнему кричала:

– Я тебе! Погоди, я тебе! – размахивая башмаком уже перед самым носом товарища Пшонного.

– Мы ему! – поддержала толпа – и тогда представитель власти выхватил револьвер…

Все очевидцы уверяют, что именно в эту минуту раздался револьверный выстрел, и даже некоторые из них склонны полагать, что этот выстрел был и остался единственным, раздавшимся в этот день на улицах города Ошпыркова, а что двух предшествовавших не было. Но как бы то ни было, именно выстрелом началась знаменитая ошпырковская эпопея.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

так или иначе связанная с предшествующей

Церковный староста Панфил Пивоваров ничего не знал о происходивших около его дома событиях. Спокойно пил он чай, и когда заканчивал десятый стакан, раздался вышепоименованный выстрел.

– Господи прости и сохрани! – прошептал он и перекрестился.

В тот же момент по коридору зашуршали чьи-то босые шаги, и торопливо открытая дверь впустила того самого незнакомца, который так ловко увернулся от настигавших его преследователей. Незнакомец был крайне взволнован, еле дышал и вытирал с разгоряченного лица крупные капли пота.

– Ну как? – спросил Пивоваров, поставив перед незнакомцем стакан чаю.

– Форменное скотство! – отвечал тот. – Неужели не могли предупредить бабу!

– Кто же тебя просил связываться с бабой? – солидно возразил Пивоваров. – А что это стреляли? Не в тебя ли?

– В меня-то нет, а только…

Тут незнакомец передал известную нам историю с погоней на улице Карла Либкнехта. Пивоваров задумался.

– Так-таки ничего и не довелось? Ах, господи, господи… Ну так мы подойдем с другого конца… Я тебя к одному человеку пошлю – только чтобы с бабой – ни-ни!..

Но мы не имеем права подслушивать дальнейший, уже совершенно таинственный разговор и вернемся к оставленной нами героине.

Зритель, если бы таковой был, мог бы увидеть, как несчастную женщину провели в комиссариат, в сопровождении милиции, как арестованную. Вслед за нею шла и толпа, но ни одного человека из этой толпы не впустили в самое здание: милиционер Швыбдик закрыл дверь и властно приказал:

– Р-разойдись! – после чего толпа медленно разошлась, обсуждая происшедшее событие. Не имея достоверных сведений, толпа изощрялась на догадки, и некоторые весьма уважаемые, особы – во главе с диаконом соборного храма Богоявленским – утверждали, что бес – а что именно за бесом гналась несчастная Аннушка, было всем известно – ни в коем случае в руки милиции не дастся – «сами выпустили на себя и пеняй!» – и ставили появление бесов в связь с надруганием над святынями храма. Другие полагали, что милиция сама напустила бесов, чтобы означенная нечисть мучила верных христиан, из коих Аннушка была чуть ли не первой – конечно, после Панфила Пивоварова, – и теперь ее отвели в комиссариат, чтобы обвенчать там насильно по советскому обряду, при чем высказывали маловероятное предположение, что именно с бесом ее и обвенчают!

Но в действительности дело обстояло проще. Побыла Аннушка в милиции не более получаса и за это время успела рассказать, что обувала она башмаки – и вдруг слышит шум в огороде. Выскочила она с башмаком в руке, закричала. А он как прыгнет! Да как понесется! Что твой огонь!

– А вы знаете этого человека?

– Будто бы похож на одного, – да не знаю… Только нет – не человек это!

– Как не человек?

– Не иначе, как бес…

И еще узнали в милиции, что беса пожрали небесные силы – не показывайся днем, – и что такой срамоты она отроду не видывала…

Все ее показания были записаны на отдельном листе – и тем было начато в милицейском, города Ошпыркова, комиссариате дело «о явлении бесов гражданке Анне Коленкиной».

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,

в коей одно лицо поставлено в безвыходное положение

Утром на следующий день наш незнакомец, одетый теперь в довольно-таки широкий пиджак, взятый с чужого и более полной комплекции плеча, подошел к складам бывшим купца Пивоварова, а ныне советским, и постучался в сторожку.

Бородатая физиономия сторожа высунулась из-за двери.

– А, Иван! Какими судьбами?

– Дело к тебе… От Пивоварова…

Сторож замигал, показывая тем высшую степень таинственности.

– Знаю, знаю… Интересоваться изволят? Виданное ли дело, господи ты боже мой… Не увезли еще, нет, не увезли…

Иван не имел склонности к долгим разговорам:

– Скорее, скорее… Показывай…

Оба вошли в обширный двор, обнесенный, как стеной, каменными сараями.

– Вон там… Третий номер… А это сзади – Аннушкин дом…

– Так… А ты мне скажи…

Но в эту минуту раздался весьма внушительный стук в ворота пивоваровского склада.

– Эй, сторож! Заснул!

Прячься, прячься! – засуетился сторож, – и прежде чем раскрытые ворота впустили товарища Пшонного с тремя милиционерами, нагруженными разной утварью, в которой опытный глаз мог рассмотреть части назначенной для известного употребления машины, и бутылками с какой-то мутноватой жидкостью, – Иван успел спрятаться в валявшуюся посредине двора пустую бочку.

– С обхода? – поинтересовался сторож.

– Порядком поработали! Да куда класть-то?

– Заведующего нет… Дай я в конторе посмотрю: они иной раз ключи оставляют…

Сторож вернулся с ключом, – примерили к одному замку, к другому… Ключ оказался как раз от кладовой номер три, куда и были сложены доставленные милиционерами вещи. Пшонный торопился:

– После запрешь! Пойдем, я тебе скажу…

Голоса удалились. Прошел час, два, три – сторож и не думал являться. Сидеть в бочке, когда с минуту на минуту могли прийти посторонние, – плохо, но и вылезть из бочки, чтобы кто-нибудь увидел, – тоже нехорошо. Почему нет сторожа?

– Забыл?

Ждать пришлось очень долго. Уже солнечные лучи перестали согревать двор пивоваровского склада, уже вечерняя сырость насквозь прохватила Ивана, уже проголодался он так, что быка, пожалуй, съел бы, – а сторожа как и не бывало!

ГЛАВА ПЯТАЯ,

изображающая то же утро, но в отношении других героев

Если пройти от милиции два квартала, то вы увидите гостиный двор, или в просторечии «ряды», за рядами – собор, за собором – дворец, ныне – совет рабочих и красноармейских депутатов.

Несмотря на раннее время, в окнах дворца некоторое оживление.

Горят тусклые лампы. В кабинете председателя – небольшое совещание. Присутствуют: секретарь и молодой человек в желтой коже и в шапке-буденовке.

– Мое дело закончено, – говорит он. – Все спокойно. Духовенство, скрепя сердце, пошло навстречу, – говорил человек в желтой коже.

– На спокойствие рассчитывать рановато… – возразил секретарь, – я коренной ошпырковец и знаю, что они ох как туги на подъем, а вдруг раскачаются! И кажется, что раскачиваться начали!

– Это вы про вчерашнюю историю? Пустяки!

– Пустяки не пустяки, а нам жалко вас отпускать товарищ Игнат…

– Сообщите, и я приеду… Да я и так приеду… Лошадь готова?

Через полчаса лошадь уносила товарища Игната на станцию, стоявшую от Ошпыркова верст на семь. Председатель и секретарь остались одни.

– А как это дело, – заинтересовался председатель, – мне что-то Пшонный болтал – ничего не разберу…

– Это о бесах? Пустое! У ней, – секретарь намекал на Аннушку, – тут не в порядке…

– А вещи? Охраняются?

– Сторож там… Надежный…

– Не мешало бы караул от милиции…

Надо ли говорить, что распоряжение это было немедленно исполнено, и занятые очередным налетом на самогонщиков милиционеры немедленно поставлены у складов.

В этот же ранний даже и для Ошпыркова час к дому священника отца Приклонского подошла закутанная в платок женщина и робко постучалась в окно.

– Это ты, Аннушка, – сказал батюшка, имевший обыкновение вставать до петухов, – что так раненько собралась?

– Бесы… – прошептала Аннушка, еле шевеля губами от страха. – Всю ночь глаза не сомкну… Изожгут они мое сердце…

– Велики грехи наши, и тем более свершонные нами беззакония…

– И, подняв к небу глаза, произнес:

– Помолимся, Аннушка… Господи, – начал он еще более торжественным тоном, – узри слезы несчастный вдовицы… Вот она предстоит тебе…

И Аннушка в слезах повторяла:

– Предстоит тебе…

И потом, благословив, сказал:

– Иди с миром…

А когда Аннушкина фигура скрылась за углом он побежал к старосте Пивоварову:

– Слышали? Знак от господа… Бесы, которые усмирены были заклятием честнаго креста…

Пивоваров ответил:

– Господь не оставляет нас грешных своими знамениями…

ГЛАВА ШЕСТАЯ,

сообщающая о похождениях ошпырковского чёрта

В тот день, утро которого мы так подробно описали в предшествующих главах, весь город занят был разговором о появлении нечистой силы, причем событие это неизменно ставилось в связь с изъятием чудесного креста из ошпырковского собора.

Чёрт не ограничился появлением одной только Аннушке – весь народ видел его, и этим же утром, как пронесся он, огненный весь, и на огненном коне, в направлении к станции, при чем видевшие сотворили при сем крестное знамение, но «по беззакониям нашим» крестное знамение силы не возымело. Говорили о том, что скоро пойдут отбирать святые иконы, и этой же ночью потревожены были многие граждане, под предлогом якобы незаконного винокурения, но это только отговорка, а на самом деле высматривали, не хранится ли где какая святость, чтобы первее всего эту святость уничтожить. Говорили, что вслед за отобранием икон и самые церкви будут превращены в конюшни, как при Наполеоновом нашествии.

– Изведут бесы веру православную! – жаловались старухи, которым, в виду близкого их путешествия в обитель небесную, были особенно неприятны богохульные новшества. И в связь с этим ставили неожиданное исчезновение гражданина Ивана Зачиняева – он же Ванька Хлыст, – человека весьма известного на Заречье. Ушел он из дому до рассвета и не возвращался, причем поиски по всем домам, имеющим спиртные напитки, не смогли его обнаружить: ясно было, что он тоже похищен бесами, и от такого преждевременного водворения в геенну огненную не был обеспечен ни один из ошпырковских обывателей.

– Все из-за того, что надругательство допустили…

– Да будь бы крест на своем месте…

И к трем часам дня разговоры вылились в законную, но весьма неожиданную и неприятную для властей форму, в совет «подметнули» бумагу, заключавшую покорнейшую просьбу от всего населения города «отдать приказ по отделу собес о немедленной очистке города Ошпыркова от нечистой силы», а буде совет не имеет сам против означенной силы никакой власти, то восстановить запрестольный крест, как давнее и наидействительнейшее средство против козней диавольских.

Признание ошпырковского «собеса» высшей инстанцией для борьбы с нечистой силой должно было только польстить представителям власти, но упоминание о кресте являлось актом контрреволюционным. Прошение это оставлено было без последствий, причем интересовавшимся «стороной» обывателям разъяснено было, что нечистой силы нет и быть не может, а указанные в заявлении факты, в роде исчезновения гражданина Зачиняева или скребков и шороха в доме Анны Коленкиной, могут быть объяснены вполне реальными причинами.

Ответ никого не удовлетворил. И вот вечером в квартире отца Приклонского устроено было секретное собрание духовенства вместе с представителями местной интеллигенции, из коей присутствовали доктор, два студента, одна учительница.

Разговор шел, как и везде, об изъятии креста и о бесах.

– Конечно, – говорил доктор, – возможны явления массового психоза… Вера в бесов вызовет их появление, особенно в связи с последними событиями.

Говорили о том, что в природе много явлений, еще не исследованных наукой, и что эти явления можно при желании приписать нечистой силе.

Отец Приклонский и дьякон – в особенности – называли всякие магнетизмы измышлением и отнесли необъяснимые факты непосредственна к диаволу.

– Вот хоть бы Аннушка, – говорили они, – она и грамоте не знает, так какой же в ней может быть психоз?

И было рассказано, что Аннушка приходила с жалобой на тревожащую ее нечистую силу.

– Не хотите ли для науки проверить?

– Отчего бы и не проверить?

И по заходе солнца комиссия, в составе доктора, одного студента и дьякона, отправилась в Аннушкин дом, чтобы своими глазами узреть оных «бесов». Сидели они, не зажигая огня, причем занимались разговором о самых необыкновенных предметах, потом, по свойственной всем ошпырковцам привычке – рано ложиться спать, задремали.

И вот в одиннадцать часов неожиданный шорох, шедший, по-видимому, сверху, разбудил диакона.

– Вставайте… Бесы… – прошептал он.

И тотчас же все ощутили «сотрясение постройки, яко от ветра или труса», а потом что-то обрушилось на крышу – и все они выскочили на улицу.

Но события, последовавшие за сим, достойны особой главы.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ,

рассказывающая о ночных приключениях

Вернемся теперь к оставленному нами в бочке на пивоваровских складах герою, о котором читатель догадался уже, что это и был пропавший без вести гражданин Иван Зачиняев, он же Ванька Хлыст.

Пребывание в бочке продлилось до вечера, – вечером же, высунув голову, он заметил, что во дворе никого нет. Тихонько подкрался к сторожке. Прислушался.

– И какого чёрта тут стеречь? – говорил один незнакомый голос.

– Чёрта и стережем, – подтвердил сторож. – Слышал, что по городу говорят?..

«Посторонние… Значит, выбраться никак нельзя. Надо дождаться ночи».

Такие соображения промелькнули в Ванькиной голове, – а потом эту самую Ванькину голову осенила совсем неожиданная, даже для него самого неожиданная, мысль…

Примостившись неподалеку от внешних ворот, дождался он, когда сторожка перестала давать хотя бы какие-нибудь признаки жизни, потом пробрался к кладовой номер три и, ощупав замок, заметил, что тот не заперт. Оставалось только открыть дверь, что и было проделано без затруднений.

В одиннадцать часов, как мы говорили, комиссия проснулась от необычайного шума. Доктор и студент выскочили на улицу.

– Лестницу скорей! Лестницу!

Принесли лестницу, влезли на крышу – но на крыше никого не оказалось. Лазили на чердак: ни малейшего звука, ни малейшего намека на чье-либо присутствие. Опять вернулись в дом. Дьякон, оставшийся в доме, рассказывал, что все время скребло и шуршало на кухне. Осмотрели кухню – опять никого.

– Погодите, – предупредил дьякон, – к двенадцати разыграются!

И действительно, в двенадцать часов послышался шум, как бы от падения тяжелого предмета. Доктор попробовал встать, но был свален ударом сапога, обрушившегося ему на голову. Студент пытался зажечь спичку – но та же невидимая сила при помощи летучих предметов погасила ее – и к довершению всего по полу потекла вода.

– И разверзнутся хляби! – напомнил дьякон, но тут заскрипела кухонная дверь, и во дворе громко пропел петух.

Шум прекратился.

Картину полного разгрома представляло Аннушкино жилище после этой достопамятной ночи. Перевернутая кадка с водой, разбитая посуда, разбросанная обувь… Человеческих следов невозможно было обнаружить. Шум был слышен и на пивоваровских складах, но так как источник шума находился вне их территории, то они для милиции не представляли никакого интереса.

На рассвете сторож зашел во двор склада – он хотел посмотреть на забытого в бочке приятеля, – но бочка оказалась пустой. С удивлением заметил он, что дверь кладовой номер три отперта – и поспешил скорее запереть ее, не обнаружив в самой кладовой никаких опустошений. Об этой своей оплошности сторож, конечно, не сказал никому ни слова.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ,

заканчивающаяся чудом, действительно происшедшим в Ошпыркове

Новый день, занявшийся вместе с солнцем, осветил прежде всего замечательную процессию, двигавшуюся по улице Карла Либкнехта к дому купца Пивоварова. Во главе этой процессии шел тучный гражданин во френче защитного цвета, в котором каждый ошпырковец сразу узнал бы доктора, за доктором – студент, и позади всех – трясущийся не то от утренней свежести, не то от страха дьякон. Шли они, сохраняя важное, но решительное молчание – а в десять часов утра ошпырковский совет получил новое подметное заявление, чрезвычайно похожее на вчерашнее как по содержанию, так и по почерку, но с добавлением протокола «ученой комиссии», обследовавшей таинственные явления в доме гражданки Коленкиной и нашедшей явления эти необъяснимыми с точки зрения науки и последовательного материализма, а по тому самому относящимися к тому кругу явлений, кои молва окрестила малоприемлемым названием «бесовского наваждения».

– Ерунда! – сказал председатель.

– Контрреволюция! – подтвердил секретарь. – Нельзя ли установить, кто является автором этой записки?

Но установить не было никакой возможности, так как члены комиссии, по рассеянности, свойственной ученым людям, забыли поместить свои подписи под протоколом. Но заявление и, в особенности, протокол свидетельствовали если не о всеобщем, то в некоторой части ошпырковского общества, волнении, которым злонамеренные люди могут воспользоваться в целях того или иного выступления против существующего порядка.

– Жаль, что Игнат уехал…

И с этим надо было согласиться. Очевидно, что Ошпырков накануне каких-то событий, последствий коих нельзя предусмотреть…

Но представители ошпырковской власти не знали и половины того, что происходило в городе. Они не знали, что в момент обсуждения анонимного письма на квартире Пивоварова происходило тайное совещание, что после этого совещания отец Приклонский с дьяконом проследовали в собор с какой-то одним им ведомой целью… Если бы они знали все это, они еще более беспокоились бы за мир и спокойствие во вверенном их благопопечению городе…

Для нас же важно вот что: утром этого же дня ошпырковские граждане делились друг с другом многорадостнейшею вестью о чудесном, якобы, появлении золотого запрестольного креста на прежнем своем, в ошпырковском соборе, месте, чтобы волею божиею охранять исстрадавшихся граждан от злопыхательный бесовския нечисти.

«День сей исполнен был радости, – Свидетельствует летописец, – народ пел пасхальные гимны, встречая друг друга троекратным лобызанием».

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,

о кознях неверующих, желавших опровергнуть чудесное явление, а равно о постигшей их неудаче

Чудесное появление креста на прежнем месте повергло председателя исполкома и всех завотделами в полнейшее недоумение.

– Это невозможно! – сказал после некоторого раздумья председатель.

– Это невозможно, – подтвердили все завотделами и прочие представители местной власти.

Летучее совещание около двух часов обсуждало, – какие предпринять меры. Одни настаивали на аресте представителей клира, которые, конечно, виновны, хотя бы вину их и невозможно было доказать, арестовать Анну Коленкину, как распространительницу ложных слухов, а всем прочим зажать рот при помощи такого испытанного средства, как строгий приказ и военное положение.

Но военное положение требует присутствия военной же силы, а таковой в распоряжении ошпырковского совета никогда не было, без военной силы суровые меры могут только раздражить фанатиков, вызвать нежелательные разговоры о восстановлении древнего мученичества и гонений на христианскую веру, а этими разговорами воспользуются темные люди в своих и тоже темных целях.

Надо раскрыть глаза обывателям, доказав факт подделки «чуда», найти виновников и расправиться с ними уже при полной поддержке населения, – так говорили другие, и мнение это, как соответствующее имеющимся в распоряжении ошпырковского совета силам, восторжествовало.

Решено было немедленно отправиться на склад и, раскрыв ящик с ценностями, показать населению поддельность «чудесного» креста, появившегося в соборе.

Надо было спешить – ибо в тот момент, когда комиссия двигалась к пивоваровским складам, известие о чуде успело обежать город: у церквей собрались большие толпы молящихся, в соборе служили молебен за молебном, и везде и всюду велись разговоры о «громе небесном», готовом с минуты на минуту поразить ошпырковских безбожников. Некоторые чересчур возбужденные личности предлагали, не дожидаясь громов небесных, обрушиться громами земными и сжимали уже кулаки, готовясь немедленно приступить к выполнению своей несложной программы. Означенные личности ходили вокруг совета – и потому торопливость, с которой местная власть поспешила на склад, вполне понятна.

С точностью, достойной столь важного события, все летописцы отмечают, что власть прибыла на склад в двадцать минут второго по старому времени. Был предъявлен пропуск, мандат, и в присутствии начальника караула торжественно открыта кладовая номер три, где хранились ценности. Полюбовавшись находящимися там змеевиками и бутылками, комиссия приступила к осмотру ящиков.

Милиционер Швыбдик, на долю которого выпала честь вскрытия ящика, впоследствии говорил, что крышка подалась чересчур легко, как будто она и не была прибита гвоздями, но говорил он об этом уже спустя много времени после осмотра, и потому показаниям его нельзя придавать веры.

Итак, ящик вскрыли, вынули оттуда дарохранительницу, ризу с иконы божьей матери Одигитрии (такая точность у всех свидетелей события) затем серебряный подсвечник и так далее и так далее, – только золотого запрестольного креста ни в этом, ни во втором ящике не оказалось.

«И только пребывание безбожных правителей в закрытом от глаз людских помещении и тщательный секрет, в котором держали они до поры до времени исчесновение креста, – уверяет летописец, – избавило их от заслуженного гнева народа. Но гнев божий на них и на их детях»…

Так заканчиваются все хроники, описывающие необыкновенное сие происшествие, и только иные, уже официальные материалы позволяют нам написать еще две главы, вскрывающие сию таинственную историю.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ,

в коей за поиски чёрта принимаются уже представители власти

Весь следующий за таинственным исчезновением креста день прошел в большой тревоге для ошпырковского совета.

– Мы, – сказал председатель, – не имея под руками ни отряда красной армии, ни надежной милиции и будучи ничтожным островом в беспроглядных волнах обывательщины и мракобесия, каждый час и каждую минуту находимся на краю пропасти. Сохраним же уверенность и спокойствие перед лицом опасности. Рука революции крепка, и она одолеет врагов…

Но напрасно читатель думает, что исполком ограничился только речами, хотя бы и такими примерными речами, как вышеприведенная, – обсуждались и конкретные меры, вплоть до вызова подкрепления из губернского центра. Пока же формировался надежный отряд из местных сил, и был выслан на улицу патруль. Порядок был восстановлен, но не была вовсе искоренена зловредная мысль о возможности в советской республике чуда, и потому все силы были брошены на раскрытие тайны, кроющейся в этом деле.

Кража? Взлом замка? Но тогда бы остались какие-либо следы совершенного преступления. И каким образом крест очутился опять в соборе?

Все эти вопросы поставлены были перед начальником милиции Пшонным и агентом местного уголовного розыска Черномазым. Тут-то и сталкиваемся мы с одним невероятным явлением, зарегистрированным тем не менее во всех официальных документах: милиция и угрозыск, разочаровавшись в возможности найти вора, направили все свои силы на поиски беса, как на грех исчезнувшего вместе с появлением креста.

В протоколах милиции можно прочесть, что означенные блюстители порядка ночевали не одну ночь в доме гражданки Коленкиной, но нечистая сила не беспокоила их ни разу, и злые языки находили в этом подтверждение легенды о таинственной силе креста. Не раскрыв ничего собственными силами, они выписали, наконец, собаку, полагая, что от ее чуткого слуха не скроется никакая нечисть. Но и эти ожидания не оправдались.

Прибытия собаки ждали поздней ночью, и в ожидании желанного гостя Швыбдик и Черномазый вместе со сторожем склада сидели во дворе. Вечер был сырой и холодный. Долгое ожидание утомило наших героев, и холод стал наводить на мысль о горячительных напитках.

– Не послать ли нам? – заметил нерешительно Швыбдик.

– Сторож сходит, я знаю, где во всякое время достать можно, – поддержал Черномазый.

– Да зачем покупать, – возразил сторож, – когда в этом же сарае…

Последняя мысль восторжествовала.

Но разве можно войти в сарай? Несмотря на полную неосведомленность в такого рода делах, наши герои все-таки знали, что место, подлежащее обследованию, должно прежде всего быть охранено от посторонних следов.

Но холод и желание были велики. Черномазый сказал:

– Я сам сыщик – меня все равно не заподозрят!

Бутылка была распита, и компания за разговором не заметила, как подоспели желанные гости.

– Никто не был там?

– Комиссия…

Швыбдик добавил:

– Я открывал ящик для комиссии.

– Больше никто?

– Никто.

Высокая тонконогая собака с длинными стоячими ушами немедленно была направлена в кладовую. Она вошла, обнюхала ящик, бутылки, подошла было к Швыбдику, потом круто повернула, уверенно подошла к Черномазому и положила ему на плечи свои тяжелые лапы.

Никакие уверения в невинности не были приняты от несчастного.

– Докажешь на суде! – утешали его губернские коллеги.

В их принципах было безусловное доверие своему четвероногому помощнику, вплоть до противоречия здравому смыслу, не допускающему, чтобы представитель розыска сам совершил уголовное деяние, но жители Ошпыркова, которые немедленно узнали о происшедшем, руководствовались несколько иной логикой.

– Вот рука господня! – говорил отец Приклонский. – Скрывая тайну от взрослых и мудрых, открывает он ее неразумной твари!

Обыватели обнаглели, втайне подсмеивались над большевиками и разносили тлетворный яд злостной пропаганды далеко за пределы Ошпыркова и даже Ошпырковского уезда.

Сотни и тысячи богомольцев ежедневно собирались со всех сторон, чтобы только посмотреть на чудесный крест, появились слухи о происшедших от этого креста исцелениях, что привлекало еще большие толпы, так что власть лишена была возможности предпринять что-нибудь в отношении креста, защищенного силами невежественного фанатизма.

«Контрреволюционные элементы, – читаем мы в одном из официальных документов, – ходили задрав нос и плевать хотели на Ошпырковский исполком».

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

и последняя

В разгаре всей этой суматохи и полнейшего смятения, овладевшего местными деятелями, в тот момент, когда экстренное заседание обсуждало очередную резолюцию, направленную на предмет успокоения возбужденных умов, рыжая лошадь остановилась перед так называемым дворцом, и человек в желтой коже и шапке-буденовке вошел в помещение совета.

– Приехал! – обрадовались все. – Товарищ Игнат приехал!

И немедленно поручено было товарищу Игнату расследовать столь затянувшееся дело о явлении нечистой силы, а равно и о чудесном исчезновении золотого запрестольного креста.

– Не так! – заметил Игнат, когда услышал рассказ о предпринятых в этом отношении мерах. – Надо опять убрать крест и положить на прежнее место!

Так и сделали.

По городу вдруг разнесся слух, что бесы снова появились в Ошпыркове. Рассказывали о всаднике огненном и на огненном коне, который прилетел ночью, яко тать, и ныне смущает покой искренно верующих. Несчастная Аннушка чувствовала себя уже заранее напуганной грозящими повториться в ее доме событиями, ибо бес почему-то избрал ее дом ареной для своей преступной деятельности.

Новость эта застала отца Приклонского врасплох:

– А вдруг бесы не явятся?

Но на эти сомнения церковный староста Пивоваров возразил:

Мне, как мирянину, еще можно сомневаться, но вы, батюшка…

И отец Приклонский «посрамлен изыде» из дома столь верующего христианина.

Многие (конечно, задним числом) рассказывают, будто бы Ванька Хлыст опять имел какие-то совещания с Пивоваровым, но все это относится к области слухов; одно несомненно, что в ту же ночь возобновились странные и наукой необъяснимые явления в доме гражданки Анны Коленкиной.

Но на этот раз бесам не позволили разгуляться. Неизвестный человек с весьма грозным мандатом явился к Аннушке и расположился у нее как дома.

И вот, когда ночью послышался топот босых ног, шорох в кухне и необычайные передвижения неспособных к тому в обыкновенное время предметов, незнакомец тихонечко встал и направил на кухню свет электрического фонаря.

Ни сапоги, ни посуда, ни иные летающие предметы не могли потушить этот свет, и глазам незнакомца предстала запачканная сажей фигура, несомненно, принадлежавшая не к потустороннему миру. Фигура сделала попытку бежать, но была поймана и по расследовании оказалась фигурой ошпырковского гражданина Ивана Зачиняева – он же Ванька Хлыст.

Чёрт таким образом оказался в руках представителей власти и больше уже не тревожил спокойствия мирных граждан города Ошпыркова.

Мудреное дело

(Сказки и анекдоты)

Фома-Неверующий

Заплутался у мужика теленок: искал-искал и нашел в поле за совхозом. Время позднее, домой торопиться надо – гонит мужик теленка и думает:

«Погоню-ка я его тропочкой через совхоз, все версты на полторы ближе будет».

Гонит теленка, на поля не пускает, а сам по сторонам смотрит – не увидел бы кто. Догнал до каких-то там кустиков, а оттуда:

– Стой!

Выбежал сторож, теленка за хвост – тот кричит, а сторожу хоть бы что: перекинул теленка через плечо, как мешок, и тащит. Мужик за ним:

– Отдай, пропадет скотина!

– Штраф заплатишь – отдам! Идем к управляющему.

Теленок ревет, мужик сзади кричит, отпустить просит – дошли до управляющего. Управляющий в барском доме на стеклянном крыльце сидит, чай с медом пьет и с собакой разговаривает. Увидал мужика:

– Треаор! Воры!

Собака рычать, мужик куда деться не знает, управляющий смеется, и сторож смеется.

– Это я пошутил. Трезор, сюда!

И к сторожу:

– Какое у вас дело?

Мужик сторожу слова сказать не дал. Повалился на землю и взмолил отчаянным голосом:

– Батюшка-барин! Ваше сиятельство! Отпусти моего теленка, век буду бога молить!

– Вставай, да толком говори – я не барин.

Мужик опять:

– Батюшка-барин, благодетель!

Управляющий рассердился:

– Замолчи, такой-сякой! Я не барин, а советский служащий.

Мужик поднимается на ноги:

– Не верю, что ты не барин. Докажи!

Зло взяло управляющего на такие мужиковы слова:

– Я тебе, говорит, докажу! Попрыгаешь! Плати штраф три рубля, а то теленка не отдам! А за то, что ты меня при свидетелях барином обозвал, и дурака разыгрывал – на суду ответишь!

Денег у мужика не оказалось, пошел домой без теленка.

– Сдохнет у них теленок в этом совхозе, пока я деньги найду… Пойти поискать управы.

Разыскал милиционера.

– С чем пришел? – спрашивает милиционер.

– С делом пришел, – отвечает мужик.

– Ко мне с пустым делом не ходят. Приходи завтра!

– Не могу я завтра, душа до завтра не стерпит! Выслушай меня, господин урядник! Ваше благородие!

Милиционер на мужика взъелся:

– Я не урядник, а сотрудник милиции!

Тут мужик опять за свое:

– Не верю. Ты докажи!

– И докажу! Я тебя в порошок изотру! Ты у меня в холодной клопов покормишь!

Мужик будто бы в слезы:

– Господин урядник! Ваше благородие!

Милиционер мужика, конечно, за шиворот и в милицию. Ткнул на скамейку:

– Сиди, жди!

Начальник милиции за столом доклад пишет. Посмотрел на мужика:

– Погоди!

Ждет мужик полчаса, тот все пишет. Ждет еще полчаса – тот все пишет:

– Отпусти! Без вины задержали.

– Не видишь, занят!

– Выслушай меня, господин становой, – взмолился мужик.

Начальник сразу очнулся:

– Что брешешь, какой становой?

– Ладно – говорит мужик, – становых теперь нет, а ты мне изъясни, за что меня без вины в участок забрали?

– Какой участок?

– А вот где я сижу.

– Что-о? – закричал начальник. – Участок? Это не участок, гражданин, а отделение рабоче-крестьянекой милиции!

Мужик свое:

– Не верю! Ты докажи!

– Я тебе докажу! Ты у меня за оскорбление на суде ответишь! Милиционер!

Составили на мужика протокол, из милиции взашей вытолкали и в холодной три дня продержали, будто бы пьяного. Сидел мужик, воду пил, корочкой закусывал, сколько клопов накормил – не перечтешь, а вернулся домой – узнал, что теленка давно в живых нет, в совхозе сдох, и ему же две повестки в суд: совхоз штраф требует, а милиция за оскорбление к суду привлекает. Делать нечего, пошел на суд.

На суде за столом судья сидит, и все истцы налицо: каждый свое дело обсказывает и все на мужика жалуются. Дошла и мужикова очередь ответ держать.

– Что скажете, гражданин?

Мужик опять взмолился:

– Господин земский начальник! Ваше вышескородие!

Судья ему тихо так:

– Я не земский начальник, а народный судья.

Мужик опять за свое:

– Не верю! Ты докажи!

– Сейчас докажу. Рассказывай, как дело было.

Мужик ему все по порядку:

– Я, говорит, правильно всех обзывал. Если управляющий штраф ни за что берет и собак на меня пускает, он – не советский служащий, а барин. Если милиционер не хочет с мужиком разговаривать и взятки ждет, он – не милиционер, а урядник. И только в участке с нашим братом так обходились, как со мной в милиции обошлись.

– Верно, – говорит судья, – правильны твои слова.

Мужик дальше.

– А правильно, так вот мой встречный взыск: пусть мне совхоз за убитую телку заплатит, а милиция за то, что я зря в холодной сидел.

Судья опять соглашается:

– Верно. Подавай взыск, рассмотрим в срочном порядке.

Мужик на это:

– Верю теперь, что ты действительно народный судья! Ты мне доказал!

Нахлобучил шапку на голову и сказал:

– До свиданья, гражданин судья!

А потом сбросил шапку, поклонился всем остальным до земли:

– Прощайте, батюшка-барин! Прощай, господин урядник! Прощайте, господин становой!

Тех злость так и жжет, а что ответить – не знают.

Коробочка

Приехал мужик в город хлеб продавать, продал за сто рублей, идет по базару и к товарам приценивается. Подходят двое каких-то:

– Купи часы!

Показали часики – и все-то в солдатскую пуговицу, а ходят.

– Да ты возьми в руки-то, не бойся! Посмотрел мужик на часы и так и этак, к уху приложил.

– А вы что за них просите?

Обернулся: нет никого.

– Часы-то возьмите! – кричит. Никакого ответа. В народе добрый человек нашелся:

– Чего ты их кличешь – ты лучше в своих карманах-то посмотри.

Сунулся мужик в карман: нет денег!

– Батюшки! Сто рублей пропало!

– Так вот они тебе часики в заклад оставили!

Обидно стало мужику:

– Я их разыщу!

Три часа но базарам бегал, никого не нашел. Является в милицию.

– Мы, – в милиции-то говорят, – знаем, чья работа, только поймать не можем. Это, говорят, варшавский вор, а чтобы таких ловить, у нас организация не придумана.

Видит мужик, что тут ничего не добьешься. Какая мелочь в карманах нашлась – ниток купил, да иголку – баба просила, – да и на билет нашлось, и еще два двугривенных осталось. Посмотрел мужик на покупки – неравно и это потеряешь, а положить некуда: кошелек воры унесли. Взял он тогда коробочку из-под спичек, уложил в коробочку часы, иголку с ниткой и двугривенные, билет – сел в поезд и доехал к себе в деревню.

Едет он к себе и думает: как жене такие покупки показать? – заест. А в поезде, в том же вагоне, комиссар ехал – форсистый такой, в галифе, портфель под мышкой. Едет и все время ерзает, будто куда торопится. Подъезжает к не знай какой станции, смотрит на часы: стоят.

Он к соседям:

– Который, – спрашивает, – час?

Ни у кого часов нет, а мужик вынимает коробочку, смотрит во внутрь:

– Половина шестого.

Ладно. А тут как раз контроль по вагону идет:

– Ваш билет!

Кто билет из кармана вынимает, кто из кошелька, а мужик опять коробочку достает – вот и билет! Комиссар дивится:

– Что это у тебя за коробочка?

– Коробочка-то, – мужик говорит, – особенная, сто рублей дадена, да и за два ста не отдам.

Едут дальше. Мужик сидит себе тихонечко, а комиссар все по лавке ерзает, видно, торопится. Ерзал-ерзал – зацепил там за какой-то гвоздь и штаны разорвал.

– Ах, – говорит, – беда! Я на собранье еду, люди увидят, засмеют! Нет ли у кого иголки?

Ни у кого, конечно, иголки нет, а мужик вынимает коробочку – и пожалуйте: иголка с ниткой.

Комиссар совсем диву дался:

Да что у тебя за коробка? Никак, волшебная?

Мужик серьезно на то:

– Оно так и есть! Коробка с чудом, что загадаешь, то и выйдет!

Баба по вагону с булками идет – мужику поесть захотелось. Он опять коробочку вынул, что-то пошептал – вынимает двугривенный.

Комиссар смотрит – сам не свой:

– Если, – говорит, – твоя коробка волшебная, достань из нее золотой!

А мужик ему:

– Коробочка-то волшебная, да с зароком! Просить ее надо только в крайней нужде, и то по малости, а насчет золотого и просить нельзя – золото есть достояние республики, и мы его на руках держать права не имеем.

«Вот так коробочка!» – подумал комиссар, и захотелось ему эту коробочку приобрести.

– Продай! – говорит.

– Давай двести рублей!

Сунулся комиссар в карман, а денег, известно, нету.

– Я тебе квитанцию дам, деньги в совете получишь.

Мужик на то:

– Знаем, как деньги в совете получать!

Комиссар сердится:

– А ты понимаешь, что такую штуку не имеешь права держать? Это народное достояние! Ты должен ее в совет бесплатно сдать, если ты честный гражданин.

Мужик упираться – сам за нее деньги платил а у того свой ответ. Спорили-спорили.

– Я, – комиссар-то говорит, – у тебя ее реквизирую!

С тем и с поезда слезли. Комиссар на заседание пошел речи говорить, а мужик в деревню отправился.

Приехал комиссар в совет: так и так, говорит, видал я у одного мужика коробочку, что ни загадай, то доставляет. Такую бы хорошо и нам достать.

В совете к тому комиссару веру имели:

– Делай, как знаешь, мандат, мы дадим. Только все это чудно больно и не в соответствии с программой партии.

– Какое ж тут несоответствие, – комиссар-то отвечает, – когда я своими глазами убедился!

И в пример рассказал, какое у него со штанами приключение вышло.

Ну и постановили мужикову коробку объявить в собственность республики, а мужику квитанцию выдать за печатью, чтобы обидно не было.

А мужик, как пришел домой, из коробки все повынимал да припрятал и спать лег, а утром только глаза продрал, комиссар тут как тут, с мандатом, и в каждом окошке красная армия!

– Добром не хотел – силом возьму!

Мужик видит, дело неладно, выносит коробочку.

– Бери, говорит, только без крайней нужды она тебе все равно бесполезна.

Комиссар рад-радешенек:

– Знаем, говорит, сами в нужде живем!

И поехал в совет с чудесной коробочкой.

По дороге его раздумье взяло: все коробки на один образец, почему бы самому не попользоваться? Взял другую такую же коробочку, в совет сдал, а мужикову себе оставил. Комиссарову коробку отослали при бумаге в Москву, в Москве ее во входящие записали и во все книги завели, и тут она в скорости по книгам затерялась. А комиссар с мужиковой коробкой остался. Захотелось ему есть, вынимает ее:

– Дай мне пирог с мясом!

А она хоть бы что – никакого внимания!

А мужик тем временем к судье пошел:

– Было, говорит, последнее имущество – и то комиссар отобрал.

– Какое имущество?

– И всего-то спичечная коробка!

Посмотрел судья в декреты, по законам сверил:

– На подобное имущество в Декрете совсем не указано: только дело твое отослано в Москву, там и ищи, а нас это не касаемо.

В суде мужику прошение написали, и пошло прошение в высшие инстанции. Там не сразу смекнули:

– Что за коробка? Мы не получали!

Вызывают комиссара того, а он:

– Послана с отношением, – и сейчас же номер. По номеру смотрят во входящие:

– Верно, только теперь она у нас все равно в книги заведена, и нам ее не найти.

Да на комиссара:

– Ты зачем такую кашу заварил? Не знаешь декрета мужиков не обижать? Где мы теперь ему такую коробку достанем?

А комиссар в ответ:

– Виноват, а только настоящая коробочка у меня, а вам я другую послал, – эту сам захотел испробовать.

Там и тому обрадовались, что хоть коробка нашлась:

За кражу имущества мы тебя под суд отдадим, а что коробку вернул – тебе от нас благодарность.

Комиссар видит такой оборот:

– Позвольте, говорит, слово сказать: мое мнение такое, что не меня, а мужика под суд отдать надо: он этой коробкой народ морочит!

И все про коробочку разъяснил. Те говорят:

– А как же ты мог на такую штуку позариться?

И пошла у них тут катавасия. Мужик просит вернуть коробку: комиссар отписывает, что, дескать, коробочка только советский аппарат засоряет, а мужика за колдовство – под суд. Мужик отвечает: никакого колдовства, одно иносказание, а что коробка и на самом деле чудесная, он и товарищу Ленину берется объяснить. И вызвали их обоих к товарищу Ленину.

Провели их в Кремль, во дворец. Ленин с мужиком за руку здоровается и сам смеется, а на комиссара не посмотрел даже, тот стоит у двери, дрожит, ждет, что будет.

– Вот про тебя говорят, – это Ленин-то мужику, – что ты колдовством занимаешься?

И коробку показывает. Видит мужик – его коробка.

– Это, говорит, не колдовство, а и вправду чудесная вещь, только она без крайней нужды не работает.

Комиссар от двери:

– Неправду он говорит, она и при нужде не работает!

– Потому не работает, – мужик-то отвечает, – Что ты много просишь! А как нам по крестьянству всего по малости требуется, то мы и этой коробкой премного довольны…

И просит, конечно, коробочку назад вернуть.

Ленин тогда и спрашивает:

– А какая у тебя бывает крайняя нужда?

– Такая, – отвечает мужик, – государству налог платить – тут она вывернется, а достанет!

Ленин этим ответом доволен, улыбается, а комиссар от двери:

– Не слушайте его! Он из этой коробки иглу достал, мне штаны зашить.

– Как же так? – Ленин опять к мужику с вопросом.

А мужик ему:

– Это уж она для ихней комиссарской милости, как ему во рваных штанах обязанности справлять неудобно.

Улыбнулся Ленин, похлопал мужика по плечу:

– Дай, говорит, мне твою коробочку, я по ней о тебе век помнить буду.

Мужик жмется, молчит. Ленин видит такое замешательство:

– Ты, говорит, попросить чего хочешь?

Мужик и говорит:

– У меня в здешием городе сто рублей украли, и милиция найти отказалась, прикажи того вора сыскать, а я уж сам с него деньги стребую! А то я по его милости без лошади!

Ленин ему:

– Воры те давно уж по тюрьмам сидят, и ты от них ничего не получишь, а как пострадал от неорганизованности – вот тебе записка в банк на сто рублей: купи себе лошадь.

И ушел мужик рад-радешенек. Ленин тогда подзывает комиссара и спрашивает:

– Ну что, понял?

Тот говорит:

– Понял.

– Ну а понял, так твердо запомни: – Мужика не обижай, и он тебе при крайней нужде все по малости предоставит.

Особенная судьба

Гадалка, что, по рукам предсказывала – кому утонуть, кому убитым быть, а кому без вести пропасть и не отыскаться, – Митьке – даже на руку не взглянув – сказала:

– У этого мальца судьба совсем особенная…

Митька пристал: – скажи, да скажи, – а та отвильнула:

– Дашь пятак – скажу!..

А какой там пятак, когда у Митьки и копейки в кармане не было! Так он и не узнал, какая у него судьба; одно, что не как у других – ни в воде ему не тонуть, ни убитым не быть, ни без вести пропасть – отыскаться!

Вырос Митька и стал парнем дошлым, а как срядится да с гармошкой пройдет по селу, девки глаза пялят: такой форсистый, совсем комиссар! В городу у Митьки – артель, и он в артели старшим; только вышла ему незадача.

Митькиной вины никакой – только что обознался: думал – кто из его партии, возьми да и крикни:

– Ты чего стоишь? Иди помогай!

Ан, эта самая тайная милиция, что в штатской одежде ходит, Митьке пистолет к носу:

– Ни с места – ты арестованный!

Митька отпираться:

– У меня, говорит, судьба особенная…

Да, как бы не так! Взяли голубчика, в бане заперли, а у бани человек с ружьем.

Попробуй, убеги!

– Уйдешь – и убегу!

А тот и день и два стоит – не уходит. Митька, и тут не испугался:

– Теперь, значит, кто-кого – ему, чай, стоять-то не сладко, – я его пересижу!

Да что сидеть, даже лежать можно! И корм бесплатно: утром – чай, днем – суп да картошка, а вечером опять чай! Даже сахару кусок дали:

– Это тебе на неделю!

И сидеть бы Митьке до второго происшествия; если бы не особенная его судьба!

А судьба его была в том, он в Спиридона обратился.

Приходит таким молодцом прямо к начальнику: Так и так – без вины виноват, отпустите…

– А ты кто такой?

– Спиридон…

Ну, его, как Спиридона, и отпустили. И выпуск на прохождение в дверь дали, потому двором бежать – застрелить могут.

А с того же дня сторож подметил, что арестованный Митька ни чаю не пьет, ни картошки не кушает – не заболел ли?

Отперли дверь, а там как есть никого, и в полу дыра проделана! Вспомнили про Спиридона, что без вины виноват, и в полное недоумение пришли:

– Как это может быть – вошел Митрием, а ушел совсем Спиридоном?

И начальник взъерепенился:

– Быть этого не может! Потому нет к подобному превращению никаких материалистических оснований.

Митьку дома увидели – так и ахнули.

– Как ты вылез оттудова?

– Я, говорит, и в верблюдово ухо пролезу…

Только в деревне жить не оказалось возможности – и пошел он себе место искать.

Приходит в одно учреждение. Швейцар – как полагается – папиросу курит и в газету читает:

– Без пропуска нельзя… А тебе чего надо?

– Так и так, – отвечает, – места себе ищу…

– С чего же это ты места себе не находишь, али совесть грызет?

Митька засмеялся даже:

– Какая совесть, ежели у меня судьба особенная!

– Ну, а совести нет, так для тебя место найдется! У нас заведующего уволили.

Заполнил Митька анкету и стал, как Спиридон, заведывать учреждением.

И опять вышла ему незадача. Вины, понятно никакой, разве что подпись не на то место поставил – только опять посадили, и уже в каменное помещение.

Другому, конечно, – крышка, а Митька опять выбрался.

Вызывают его в суд. Все как есть рассудили – и по такой статье, и по обратной: по всем виноват. Дошла и Митькина очередь:

– Все это, говорит, как есть правда, только ко мне никакого касательства…

– Как так?

– В имени тут у вас ошибка…

– Какая ошибка, когда ты – тот самый Спиридон!

– Какой же, говорит, я Спиридон, когда меня Митькой звали!

А Митькой звали, так ищи ветра в поле!

Пошел Митька опять в село, И стоит у его дома та самая гадалка, что когда-то судьбу всем предсказывала – кому утонуть, кому убитым быть, а кому без вести пропасть и не отыскаться…

Митька к ней:

– Вот, хорошо я тебя встретил – скажи мне, какая у меня судьба особенная?

Та посмотрела на него:

– Теперь, – говорит, – цена не та, дашь полтинник – скажу!

А у Митьки, на грех, опять ничего не оказалось!

Автомобиль

Петька к брату приехал – давно звал.

– Приезжай да приезжай – умрешь, Москвы не увидишь!

Ну, наконец, и собрался.

От вокзала идти далеко – да язык доведет, не заблудишься. По улицам народ ходит – разряженный, веселый, а в лавках добра не оберешься.

Да что в лавках! На улице на камнях тебе бороду сбреют и в лучший вид приведут. Петька тоже на камень присел, стал цыгарку свертывать, хвать, из-под самого носа мешок унесли!

Беда невелика – пошел дальше.

Идти-то легко – панель гладкая, хоть снопы молоти, только вот как дорогу переходить – измучаешься!

Ткнешься, а тут тебе под ноги автомобиль!

Летят, что бешеные, ничего не разбирают.

Дошел до площади.

А они взад и вперед, взад и вперед – только ногу занес – на ногу норовит, он вправо – и тот вправо, он налево – и тот налево, да еще ругается, окаянный!

Уж до панели три шага – и тот – как шмыгнет под носом да заревет, что оглашенный…

Пришел к брату.

– Ну, говорит, и горя же натерпелся…

– Что такое?

– Да вот так и так…

Смеется:

– Это ничего – Москва добру учит: рта не разевай!

Посидели, поговорили.

– Ну, мне на службу надо, а ты, коли хочешь, проводи!

Пошли вместе.

Брат Петьке все объясняет:

– Тут, говорит, позапрошлой ночью человека убили – лежит весь в крови, сам видел.

– А тут с одного пальто сняли, – прибежал, дрожит – из нашего же дома… А тут на-днях магазин ограбили…

Петька слушал, слушал.

– Надо бы, говорит, сторожей завести.

Что сторож… Чик – и готово. Тут нужны механические приспособления. И то сказывают, кой-где клепцы завели: ткнешься – а тебя цап! – и не вылезешь! У нас теперь все на механике, зиждется.

А тут в стороне столб стоит, высо-окий, и сверху донизу проволокой обмотан.

– Это, говорит, бес проволочный телеграф, по радио с тем светом говорить может.

Петька смотрит – где дом без окон, где от дома одна печка осталась.

– Что, тут пожар никак был?

– Какой пожар, – это, говорит, уплотнение, в целях экономии топлива. Другой во всем дому один жил, а бедному человеку и топить нечем, вот и распорядились.

Идут так, беседуют. Дошли до площади.

Брат идет не оглядываясь, а Петька все на церковь крестится.

– Ты чего отстаешь?

Только, сказал – а мимо как фукнет – инда в ушах зазвенело!

– Господи, пресвятая богородица!..

– Эх ты, деревня! Привыкать надо! Это там у вас – Иван Четверг, да Параскева Пятница, а у нас бабу и ту на Ходынке в небо подняло! Электричество!

Петька слушает и уши развесил.

– Да это что! Вот немцы-так те из человечьего сала свечи делают, да чорту ставят… Утилизация.

Дошли до фабрики.

– Ну, теперь иди домой, да смотри, не зевай!

Петька идет назад, да с оглядкой – неравно налетит, разорвет на куски, а там и на колбасу употребят… Утилизация!..

Идет панелью, а на него – черный такой, ни на что не смотрит, так на панель и прет.

Петька в переулок.

А в переулке как бы сарай, и керосином пахнет. Заглянул в окно – а они – там: так и гудят, так и гудят…

Вот так раз! На ихний дом набрел!

И на улице – друг за дружкой стоят, а глазищи громадные…

Обошел кругом – ничего.

Только по дороге шаг шагнул – на него из-за угла – п-фа!

Еле ноги унес!

Целый день дома сидел. Брат приходит:

– Пойдем, говорит, в цирк, смотреть, как через человека автомобиль переедет, а ему хушь бы что!

– Нет, не пойду, боюсь я их…

– Ну, как хочешь.

Помолчали. Петька и говорит:

– Я думаю завтра домой ехать…

– Воля твоя… Только погодил бы – привыкать надо, живем ведь мы – и ничего… Да и то я на-днях в газете читал – американец один такой снаряд изобрел: к любому автомобилю приделай – и он, как уж тут ни верти, с места не сдвинется!

Не верит.

Ночь проспал, а утречком домой отправился.

Идет – а они то тут, то там гудят, надрываются. Петька больше панелью норовит – им на панель недоступно.

Дошел до площади.

Тут уж хочешь не хочешь – переходи. А их – видимо-невидимо со всех углов, и все на него.

Петька в сторону – а тут трамвай звонит, стучит; прыгнул назад – чуть под лошадь не попал; вскочил, бежать, а тот как шваркнет по голове – и череп пополам!

Мел молотый

Встретился деревенский маклак с базарным торговцем: то да се, как дела, какова торговлишка?

– Да ничего, – отвечает тот, – только вот с мелом сел. Купил по весне молотого мела вагон, думал, ремонты большие будут да стройка, а стройку, посократили – вот и сижу с ненужным товаром, а денег для оборота нет.

– Давай продам, только барыши поровну, – говорит маклак.

– Куда ж ты продашь?

– Как куда? А в деревню.

– В деревню? Окстись! У нас не хохлы, изб мелом не мажут.

– Не твое дело как, а я продам! По рукам, что ли?

Поторговались-поторговались – ударили по рукам.

«Не продаст щучий сын, – думает торговец, – и товар не замотал бы… Ну да ладно, рискну»…

Маклак, недолго думая, забрал два воза мела и везет в деревню, лошадок понукает:

– Эй, везите скорей, завтра опять поедем!

Навстречу ему мужик. Услыхал, как тот лошадей понукает, и любопытство его взяло: не ситчику ли где раздобыл, купить бы… Останавливается, смотрит на воза:

– Что везешь-то? Ай мука белая?

– Не мука, а настоящий молотый мел! – отвечает маклак и опять лошадь бьет, приговаривает:

– Эй, поскорей, завтра опять поедем!

Удивился мужик:

– На что тебе столько мелу?

– Как на что? А разве не слыхал – война скоро будет!

Мужик аж за шапку схватился:

– Что ты? Неужто война? А мел-то тебе на что?

– Гм! На что! – ухмыльнулся маклак,? – там узнаешь!

Лошадь стегнул – и уехал. А мужика так его слова огорошили, что и с места двинуться не может, стоит, размышляет:

«Война! Мел молотый… На что? А ведь этот человек не дурак, а форменный жулик… Он-то все знает… Начнется война – глядишь – без мела ни шагу! Будет вся торговля на мел, пуд муки – фунт мелу»…

Догнал маклака:

– Уступи мне мешочек!

– Жирно больно! Езжай сам в город!

– Недосуг мне…

– А коли и был бы досуг – городские без вас все разобрали, только я и успел захватить…

– Уступи, будь друг!

Поторговались-поторговались – уступил маклак два мешка, деньги получил и опять дальше едет, лошадку подстегивает:

– Эй, поскорей, – завтра опять поедем!

Едет мужик в деревню, радуется. «Не беда, что нового плужка не на что купить, зато буду первый богатей, как война начнется»…

Жена встречает:

– Не белой ли мучки привез?

– Какое мучка! Мел молотый!

На что?

– Молчи! Война скоро, будет!

– А-а-а! – догадалась баба, – война! Прячь, подальше, а то неравно отборка начнется…

– Только ты, смотри, ни гу-гу!

– Ладно!

Только уж, если баба что узнала – не миновать и всей деревне узнать. Не успела товар припрятать – побежала к Марье, Марья – к Дарье, Дарья к Аксинье, Аксинья к Фетинье:

– Война! Надо, мел закупать!

– На что ж его, мел-то?

– Как на что?..

Бабы к мужьям, те к маклаку:

– У ступи, брат…

Маклак день и ночь товар подвозит – в три дня все расторговал, а народ так и прет со всей округи.

«Эх, продешевил, – думает маклак, – вперед умней буду»…

Поделил с торговцем барыши и живет припеваючи.

А мужикам покою нет: сами в город поехали. Ходят, мелу ищут, а нигде нет:

– Этому товару сезон прошел. А на что вам?

Мужики жмутся:

– Вот, говорят, будто война будет…

Ну, и что же?

– Как что? Вот тогда-то как раз мел и надобен…

Весь базар над мужиками смеялся:

– Дураки! Газеты-то вы читаете, аль нет? Какая война? А если и война, на что тогда мел?

– Оно и правда, – и мы думали: на что бы?

– Дураки!

– То-то и есть, что дураки…

Повернули оглобли и назад в деревню:

– Облапошили нас… Ненужный товар втридорога купили, а теперь и на нужное денег нет…

Приехали в деревню, ходят из избы в избу: Иван к Демьяну, Демьян к Трофиму, Трофим к Максиму:

– Дураки!

Думают, – куда бы мел загнать, да кто купит?

– Дурее нас человека искать надо – тот купит!

А дурее нас дураков нету!

– Не может того быть, – говорит тот мужик, который первым на мел попался, – и такие дураки найдутся!

– Неужто найдутся? – обрадовались мужики.

– А вы так рассудите: кто у нас бедный? Софрон. А беднее Софрона – Степан. А беднее Степана – Лукьян. А в городу, небось, и еще беднее Лукьяна, найдутся…

– Вестимо!

– То же и с дуростью… Мы дураки, – а дурее нас еще есть…

– Ишь ведь что придумал!

– Всю ночь, говорит, думал – я вас подвел, я вас и выручить должен. Предоставьте мне действовать.

– Ну что же, действуй! Только где ты таких дураков искать будешь?

– Известно где, – в городу! Там всего много – неужто в таком товаре недостаток?

Нагрузили на утро мужики подводы мелом и поехали в город.

Время как раз было такое, что по всем дорогам агенты шныряли, искали, где бы хлеб купить. Догоняет один такой в шляпе и с портфелем под мышкой:

– Что везете? муку?

– Мука не мука, а мел молотый…

– На что он?

– Известно, на что… Хлебы печь, – ответили мужики – и ну лошадь подстегивать. – Айда скорей, нам к сроку поспеть надо!

Задумался агент: к сроку требуется – значит, на место везут. А на место везут – значит, товар нужный. А нужный товар – его и купить не мешает.

– Много у вас?

– Урожай не велик, а хорошую цену дают, так везем…

– Продайте мне…

– Не можем! Мы для мелсиндиката…

– Что там ваш синдикат, – он вас с деньгами три дня проморит, – а у меня тут и деньги! Везите в контору, там рассчитаемся!

«Ишь ты хитрый какой, в контору! А вдруг там люди умней тебя!»

– Не продадим!

Едут дальше, а агент не отстает, – в сторонке следом тянется. А навстречу другой:

– Что у вас? Мел молотый? А на что? Может быть, у вас в зерне есть, нам для заграницы зерном требуется…

– Мы в мелсиндикат…

А первый агент нашептывает:

– Не продавайте ему, – я вам еще прибавлю…

Тут и другие агенты объявились, – и пошла торговля: забыли, что покупают, и на товар не глядят – каждому у другого отбить лестно, перед начальством выслужиться: вот, мол, я один с товаром вернулся! До города не доехали, такую цену дали, что и продать не жаль. Досталось какому-то в очках, тот не знает, что и купил, только деньги сует. Мужики спрашивают:

– Куда сваливать?

А он:

– Куда хошь, мне бы только купить, я за это процент получаю!

Едут мужики назад, радуются, промеж себя рассуждают:

– С руками оторвали! Дурости-то что!

Рука

Ванька и Васька с детства в одной деревне жили, вместе в бабки играли, вместе яблоки воровали, вместе биты бывали – вместе и в Москву приехали.

Слезли с поезда – Васька и спрашивает:

– Ты куда теперь?

Ванька подумал.

– Нись, – говорит, – к Бутыркам – там дядька, нись за Москвареку – там тетка живет – авось, где-нибудь на месте устроят… А ты как?

– Да мне-то что, – Васька отвечает, – я про себя не говорю – у меня рука есть!.. Ну, прощай, нам с тобой не по-пути…

На Ваньку, как уж товарищ ушел, сомнение напало: «Как это так – рука?!»

Только Васькина следу в толпе не осталось: ищи – не найдешь!

Шел Ванька пешком за Москвареку и все об Васькиных словах раздумывал: хотел тетку спросить, да никак не решался – засмеет еще. Выбрал время да и спросил теткину дочку – не так страшно.

Та сразу обсудила:

– Значит руки есть – не пропадешь.

И так последнее слово растянула – словно бы тетушка.

Так оно и вышло. Мало-мало Ваньке место определилось в заводе болванки перетаскивать. Тетка сказала:

– Живи, учись, до мастера дослужишься! Старшим не перечь и работу хорошенько сполняй!

Первоначалу было трудновато – а потом привык; руки есть, а с руками не пропадешь: поболят-поболят – и пройдет, а потом так и вовсе легко стало!

Первого числа всем жалованье давали и Ваньке тоже двадцать два рубля! Сроду таких денег в руках не держал. Принес тетке.

Та рассчитала, спрятала:

– Мотри, не больше ли дали-то! Ну да я все равно у мастера спрошу.

– Хошь спрашивай – хошь нет: все тут!

– Мало-мало, а все пригодится – не даром хлеб ешь!

Так начал Ванька работать.

Время много ль прошло – Ванька до слесаря дослужился. Жалованье принес – тетка и половины не взяла:

– Тебе надо костюм справить – весь обносился!

Купили новую рубаху, брюки, а Ванька еще тросточку приобрел. Тетка говорит: баловство, а ему одно удовольствие.

Вышел он в праздник в новом костюме по городу гулять, идет тротуаром, тросточкой камушки отщелкивает.

Вдруг Васька!

И не узнать бы никак! На голове шляпа с полями, руки собачьей кожей обтянуты, и на глаза стекло навешено. Да тот Ваньку сразу признал:

– Ваня, давно не видались! Как живешь?

А сам все на Ваньку смотрит – даже совестно стало; не знает, куда и руки спрятать: оробел будто.

– Да как живу – помаленьку… Работаю вот… До слесаря дослужился… Руки есть – не пропадешь!

Посмотрел Васька на Ванькины руки, а они, что сажа, черные – и отмыть нельзя!

– А ты как?

Васька ухмыльнулся:

– Как видишь… Я теперь самому дирехтору помощник… Одного жалованья полторы тысячи выгоняю… Да там еще что…

Ваньку аж в дрожь бросило:

– Ну? И как же это ты?..

– Вот чудак! Я тебе говорил – у меня рука есть!

И Ванька опять подумал:

«Вот у меня две руки – а все никакого толку»…

Чудесная машина

В деревне Перекати-Поле мужики услыхали, что в городу на выплату машины дают. Федотов Митька, ходовой парень, питерщик, расхвастался:

– Какую хочешь машину – такую и получай. Которая машина жнет, которая сеет, а есть такая машина, что ни тебе ни жать, ни тебе ни сеять, а она тебе – хлеб, она тебе – пирог, она тебе – сапоги! Во какая машина!

– Лектрификация, – смекнули мужики.

– Она самая! Сельмаш-трест, – прочитал он по складам, – вот туда и обращайтесь.

Собрали мужики денег и отправились в город. В городу на самой большой улице дом в пять этажей стоит, окна по две сажени, блестят, как зеркало, ручки у дверей медные, ты ее только открой, а она сама за тобой захлопнется, лестница каменная винтом, а для господ такая машина есть, что ты на нее только сядь, она тебя вверх моментом подымет. Мужики тоже хотели на этой машине наверх взлететь, да их не пустили: мандата на болезнь представить не могли. На самом верхнем этаже контора, в конторе еще пять машин, что сверчки трещат – пишут, а одна машина деньги считает. В отдельной комнате директор сидит, говорит не просто, а в трубку – машина для дальнего разговора: за сто верст человека обругать можно – и бесплатно, и душе облегчение.

Мужики к директору.

– Так и так, – машину бы нам.

– Молотилку? Сеялку? Веялку?

Совсем забросал.

– Очень будем благодарны… Я еще бы нам такую машину, чтобы ни тебе жать, ни тебе сеять, а она тебе – хлеб.

Засмеялся директор:

– Нет у нас такой машины!

Мужики сразу смекнули: скрывает.

– Ну, – говорят, – мы подождем, пусть он нам эти машины даст, а потом и настоящую потребуем.

Время подошло сеять, едут в город за сеялкой.

– Не прибыли еще. Обождите маленько.

Я другой, что на машине деньги считает:

– Вносите следующий взнос, не то ваш задаток пропадет.

Внесли.

Еще время прошло – косить надо, едут за косилкой.

– Не прибыли еще.

Я другой:

– С вас тут взнос.

Жать время подошло. Ну, да что говорить – нет и нет, а с них все взнос да взнос: и не дать нельзя, – грозят, что задаток пропадет. Дошел черед до молотилки – у мужиков и денег нет.

– Как хотите – задаток пропадет!

По городу бегали-бегали: везде пишут – кредит, а в долг никто не верит.

– Что ж, видно, не судьба!

Стоят мужики у входа, перекоряются, да все на Митьку:

– Это ты наболтал про машину, чтобы ни сеять, ни жать. Оно и верно: не жнем, не сеем, только и хлебца-то не прибавляется.

– И деньги пропали, и время! Ну вас и с машиной!

Как-раз в это время выходит из дома директор. Весь в бобрах, сапоги лаковые, на руках перчатки. На машину садится, кричит:

– Пошел в ресторан!

Митька на него и показывает:

– Вот этот самый не хотел настоящую-то машину дать, а почему? Сам пользуется! Не сеет, не жнет – машину вертит, и ему машина все предоставляет!

– Какая же такая машина? – заинтересовались мужики.

– А вот какая! Митька отвел их на мостовую, показал вывеску:

– Вот читайте: Сельмаш-трест. Вот он ее и вертит!

Поняли мужики, почесали в затылках:

– Сел, маши, трескай! Хорошая машина! Вот бы нам такую! Э-эх!..

Изобретатель

Сколько на свете всякой машины придумано – страсть! И все, читаешь, американцы да немцы всякие орудуют, а нет того, чтобы наш брат изобрел. А почему?

Потому, что ихнему брату это легко дается: выдумал какой ни на есть винтик к машине, – и хватит: сыт, пьян и нос в табаке. А у нас – не так. У нас башка нужна. И такая башка, что никакому немцу не выдумать.

Был у нас один башковитый. Пошел как-то в поле, – видит – жнейка! Другому хоть бы что, – а ему не терпится.

– Ежели, – говорит, – сюда рычажок, сюда винтик, а вот в это место хреновинку, так цены машине не будет!

– Ладно, говорим, орудуй!

Вишь ты, ему показалось, что немецкая машина нечисто жнет. Башка!

Что ж дальше? В Америке там это просто: делай свою хреновинку, тащи на завод – и конец. А у нас не так. У нас, коли по этой линии пошел, изобретай дальше!

Он и пошел тут изобретать: первым делом чертеж требуется: чертеж не шутка, коли бумага есть, – а на ту пору нигде бумаги не сказалось.

Немцу бы тут и крышка, – а наш парень вывернулся – бумагу изобрел! С березы кору содрал, расправил, – и готова бумага. Вот тебе и вторую штуку придумал!

Пошло письмо в город, сидит он, ответа ждет. Ждал таким манером чуть ли не год, – известно, волокитность всякая, – а все-таки дождался: поступает к нему бумага с печатью:

– Пришлите модель, ваш чертеж непонятен.

Изобретай модель! Для модели железо нужно, – изобретай железо! Он и железо изобрел, – голова! Ночью с кооперативной лавки с крыши один лист снял, ночным же манером с паровоза гайку и трубочку, – глядишь – и модель готова.

– Скажешь, – все?

Для немца какого-нибудь, может, и все, а для нашего брата – с полдела. Ты пораскинь умом, как бы такую штуку в город свезти, если билета не укупишь? Понятно, в Америке там это просто, – сел в автомобиль и был таков, а у нас и на этот счет надо аппарат придумать. И придумал!

Из ремней аппарат соорудил – и такой полезный аппарат, диву даешься! Ремешки крест на крест идут, из сыромятной кожи, – сам кожу-то изобрел. Этим самым ремнем прикручивай себя к любому вагону, хошь первого, хошь второго класса, и – жарь в город.

Прилетел на своем аппарате в город и модельку привез. Идет в одно место, идет в другое, – его в третье шлют. Он в третье, – его в четвертое гонят. Видит, а сапоги-то разваливаются, не выдержат такой ходьбы. Вы думаете, – ему крышка? Нет. Он и сапоги изобрел. Железом подметки подбил, – мало ли в городе железа, – и ходит.

Сколько он там ходил, – неведомо. Только прилетает на своем аппарате назад с той же моделью, сильно задумавшись.

– Что с тобой? – спрашиваем.

– Да вот, говорит, изобрел, очень все хвалят, а одной вещи не осилил.

– Какой такой вещи?

– Толкача, чтобы свое дело в ход толкать.

– Верно, говорим, надобен такой толкач! Ох, как требуется! Думай, говорим, выдумывай!

И зачал он думать. Год ходит, – думает, два года ходит, – думает, построил самогонный аппарат.

– Это, спрашиваем, что такое?

– Это, – говорит, – аппарат деревенские власти толкать, и какое бы, – говорит – к нему приспособление сделать, чтобы для города годился?

Измаялся весь, а не придумал: ума нехватило.

Н-да, у нас не Америка какая-нибудь, чтобы так себе: тяп-ляп, и готов корабль! У нас башка нужна. Да и не одна башка, – две башки и то, пожалуй, мало. А с одной башкой лучше в такое дело не суйся!

Путаница

Ну, ребятки мои, уж и дела ноне пошли! Что творится – не знаю.

Был я в городе. За справочкой ходил. Захожу в канцелярию.

– Где бы справочку получить?

– Вон, – говорят, – там секретарь.

Я гляжу во все стороны, где секретарь – не вижу. Мне показывают.

– Это, говорю, секретарь? Так ведь он же, говорю, девка!..

– Молчи, старик. Какие у тебя дела?

Я ей говорю и то и се. Она слушает, не разберет.

– Надо, говорит, к председателю.

– Вот, хорошо. То ли дело с мужиком говорить, не умею я с этим женским сословием. Иду в ихнюю комнату, смотрю – председателя нет. Баба там какая-то сидит.

– Что, говорю, председатель-то у вас ушедчи?

– Я, – говорит, – председатель. Чего вам?

Тут меня смех забрал – не могу. Смеюсь и говорю:

– Какой же ты председатель – ты баба.

– Я, – говорит, – не позволю меня бабой называть. Не оскорбляй! – кричит. Ты, – кричит, – чего ругаешься?

А чего я ругался, – просто так, по привычке. А ей обидно.

– Курьер, – кричит, – курьер!

Ну, думаю, мужика позовет. Сговорюсь. Ан, гляжу – опять баба.

– Это, говорю, ты-то курьер?

Она на меня:

– Язык придержи, а то под руки выведу.

– Я, говорю, не пьяный и сам уйду.

Не драться же в самом деле с бабой? Пусть бы мужика позвали, я бы ему надавал. А то – баба! Миром ушел. Пообедаю, думаю, и домой пойду. Прихожу в трактир. Советский трактир, дешевый. – Эй, кричу, половой!

А тут выбегает, кто бы вы думали? Баба!

– Нет, – говорит, – теперь половых. Мы, говорит, члены нарпита и граждане.

– Все равно, говорю, дай обед.

Пообедал. Смотрю, а там у них все бабы. И за буфетом баба и в кухне баба, и деньги баба считает.

– А нельзя ли, говорю, мне заведующего?

– На что тебе?

– Службу хочу у вас попросить.

– Вот, говорит, он.

А это и не заведующий, а баба. Смеюсь я моченьки нет.

– Как же, говорю, вы тут без мужиков? Приняли бы меня.

– На какое ж тебя место?

– Я, говорю, десять лет в трактире кухонным мужиком служил. А у вас место свободное.

– Занято, – говорит. – У нас кухонный мужик есть. Вон, говорит, он на улице дрова колет.

– Смотрю – верно, дрова колет, только совсем не мужик, а баба. И в желтом платочке.

«Уж не попритчилось ли мне, думаю. А что как нечистая сила глаза отводит? Пойду-ка, думаю, к попу».

– Где у вас тут поп живет?

– Вон в этом дому.

Стучу в этот дом.

– Можно мне батюшку?

А кухарка дверь открывает, – трясется вся.

– Нельзя, – говорит, – наш батюшка родит.

– Как, говорю, родит?

– Очень просто, как он у нас баба. Мы по старой вере живем. Родит, кричит, а за бабкой бежать некому.

– Дай, говорю, я побегу. Где она?

Подхожу к избе, в окошко стучу. А оттуда длиннющая борода.

– Позови, говорю, бабку. Поп родит.

– Я, – говорит, – и есть повивальная бабка. Сейчас иду.

Тут уж я очень обрадовался. Вот, думаю, хорошо, – мужика встретил.

– Очень, говорю, радуюсь я, бабушка, что ты есть мужик. Хоть и в женском положении, а приятно. Не все же, говорю, бабам в нашем положении ходить.

Только тут сердцем и отошел. И наше, думаю, мужицкое дело не сгинет. Куда ни шло, а на старости лет может и меня в пишущие барышни определят. Небось на эту должность женского-то сословия не принимают!..

А все-таки чудеса, ребятки, истинные чудеса, прости ты, господи.

Сказки Ганюшки Бебери

Концы

Повадился к мужику нечистый – привязался, не отстает. Мужик пахать – нечистый ему камушки под лемех подбрасывает, мужик косить – нечистый ему косу тупит, мужик молотить – и тот под цепом вертится. Надоело это мужику:

– Что ж это ты, Чорт Чортович, зря под ногами болтаешься? Или тебе дома делать нечего?.

– Так и есть, – отвечает нечистый, веру теперь в меня потеряли, и остался я без работы. Дай мне какое ни на есть дело, я тебе мешать не буду.

Мужику только бы отвязаться:

– Мой дедушка вон за тем бугром сто лет тому грош потерял, – подь сыщи.

А сам смеется: век теперь проищет – ни за что не найти. Принялся за работу – а нечистый опять тут как тут.

– На, говорит, тебе твой грош.

И снова озорничать начал.

«Ах ты, ловкий какой, – подумал мужик – ну, я тебе за то удружу».

– Вот что, Чорт Чортович, – поди-ка ты за тридевять земель, в тридесятую республику и принеси мне тамошнего комиссара от штанов пуговицу.

А тот только хвостом мазнул – и опять под ногами болтается:

– Вот тебе твоя пуговица.

Рассердился мужик: «Какую бы ему задачу загадать». И надумал:

– Вот что, голубчик, – завелась у нас с плешкинским обществом тяжба – три года в город ездки, концов не найдем. Ступай поищи концы – найдешь, так спасибо скажем.

– Эка беда, – ответил нечистый – мотнул хвостом и в город.

Видит, город большой – семь улиц, на каждой улице семь домов, в каждом доме семь квартир в каждой квартире семь комнат, в каждой комнате семь столов, за каждым столом семь писцов – все разное начальство.

Опустил нечистый хвост и пошел от писца к писцу концы искать, так и до сих пор ищет – найти не может.

Простое решение

Выбрали в селе комитет взаимопомощи, а кого выбрали – на другой же день и забыли. Начали дознаваться – никто не помнит. Иван на Петра. Петр на Сидора:

– Не знаем! Хоть убей, из памяти вышло.

А без комитета взаимопомощи тоже жить нельзя – начальство требует, чтобы был комитет и чтобы работал! Поехали в вик.

– Не знаем, – говорят в вике. – Это не по нашей части!

– Так ведь протокол у вас в делах?

– То-то, что в делах, и даже за номером. А уж если бумага в делах и еще за номером – как ты до нее докопаешься? Не можем! Езжайте дальше, может быть, уик знает.

Ходоки в уик и в губисполком: там тоже не знают.

– Откуда же мы-то можем знать, коли вы сами забыли?

А жить без комитета нельзя.

Не махнуть ли нам во ВЦИК? – думают ходоки.

– А что же? Чай нам общество суточные платит – отчего Москву не посмотреть!

И поехали. Являются во ВЦИК.

– Не знаете ли, кто у нас в комитет взаимопомощи выбран? Бьемся-бьемся – полгода узнать не можем!

– Посмотрели там на ходоков, улыбнулись и говорят:

– Знаем! Нам все известно: у вас в комитет взаимопомощи бездельники выбраны: поезжайте домой и выберите дельных ребят!

Собрание

Приехал в летнее время докладчик в деревню собрал граждан:

– Всего, говорит, нам надо решить семнадцать вопросов: пять международных, десять внутренних, два общих. Кто за?

– Мы не против… Только нельзя ли поменьше…

– Семнадцать – и никаких!

Видят граждане – с этим не сговоришься, пошептались промеж себя, поспорили, а потом говорят:

– Ну ладно! Валяй, да побойчее!

Докладчик, известно, что машина – завели, и пошла, а граждане один за другим за дверь, только двое осталось. К вечеру кончился семнадцатый вопрос.

– Итак, граждане, – продолжал докладчик, – в порядке прений выяснилась необходимость поставить еще один вопрос…

Тут уж слушатели не выдержали:

– Увольте, говорят, товарищ дорогой, никак не можем…

– Что за саботаж?

– Не можем! Не сговорились мы на восемнадцатый вопрос. Мы за семнадцать вопросов с общества пятерку выговорили, а восемнадцатый задарма что ли слушать будем? Дозвольте сбегать в деревню прибавки попросить!

Улестил

Один мужик, чтобы не платить налога, затащил свою корову на сеновал, а потом пошел к председателю:

– У меня, говорит, нет коровы!

А председатель был богатый мужик, и в это время шли перевыборы.

– Надо, говорит, проверить: я сам посмотрю. Пришел во двор, а корова-то слышит, что люди пришли – и мычит с сеновала.

– Как же ты говоришь: нет коровы! А кто это там голос подает? – спрашивает председатель.

– Это она за тебя голос подает, – ответил догадливый мужик.

Председатель понял иносказание, и так как; боялся перевыборов, то налога с мужика не взял.

Незаменимые

В одном селе на сходке подняли вопрос об уменьшении числа праздников. Посудили-порядили, и все престольные праздники уничтожили, а оставили только один праздник: Кузьмы и Демьяна. Получили приговор в волости и спрашивают одного из граждан:

– Что же вы дело до конца не довели? Всех уничтожили – и этим на покой бы пора!

– Милай, нельзя, – ответил тот гражданин.

– Других-то ведь сократили?

– Да мы их потому сократили, что ни к чему они нам! Вот, скажем, Пантелей – это целитель, доктор, стало быть, – мы его от болезней праздновали. А больница-то на что? Или, скажем, Наум-грамотник… У нас учитель есть: научит! Фролы и Лавры – эти по лошадиной части: тут у нас ветеринар действует. А Кузьму и Демьяна никак не обойти.

– Тоже невелики святые! Ведь вы вот и Илью-пророка сократили…

– Илья-пророк громовик. Наш председатель почище Ильи громыхнет. Ни к чему нам Илья…

– А Кузьма-Демьян?

– Милай, тут понять надо. Ведь они бессребренники, Кузьма-то и Демьян! А где в нашем селе, скажи, бессребренники-то? Коли не в церкви на образах, так нигде и не увидишь!

Вывернулись

В одном селе на масленице граждане устроили попойку в канцелярии у начальника района милиции. Спросил кто-то у тех граждан:

– Что же вы в присутственном месте самогонку пьете? Или другого места не нашли?

На это один из пивших там граждан ответил:

– А это мы делаем для общей же пользы. Приедет вдруг какое начальство, спросит у вас: «Где, мол, тут самогонку пьют?» – так вы им сразу и ответите:

«Не водится у нас этого, а если кто и пьет, так те давным-давно уж в милиции сидят!»

Инвалиды

Организовалась на селе артель инвалидов, открыла лавку. Все как будто ладно; только смотрят крестьяне, а в лавке уселось два бывших торговца и дерут за товары почем зря.

– Вот так инвалиды! – сказал один из крестьян. – Да они как быки здоровые!

– Ну, что ты говоришь, – ответил другой. – Они самые настоящие инвалиды. Вчера я своими глазами обоих у Сидорыча в чайной видел: один без ног, а другой без языка!

Постоянный покупатель

Милиционер отобрал у самогонщика котел и в тот же день продал ему котел обратно.

Другой милиционер узнал об этой, проделке, является к самогонщику, отбирает котел – и опять продает ему же. Третьему милиционеру завидно стало: думал-думал, как бы деньгу зашибить, да ничего не придумал, кроме как тот же котел конфисковать. Увидал его самогонщик и говорит:

– Милый, чего тебе возиться, взад-назад котел-то таскать?

Продай его мне на месте.

А милиционер:

– Давай, – говорит, – три рубля!

– Что ты, три рубля! – торгуется самогонщик. – Сделай скидочку! Небось, я у вас завсегда покупаю!

Не понял

Приехал оратор из уезда и сделал в нашей деревне доклад о пожарах.

– Надо, говорит, подрезать крылья красному петуху.

– Как! – закричал присутствовавший на докладе старший милиционер нашей волости. – Как ты смеешь здесь контру разводить! Чтобы нашему красному петуху да крылья подрезать?

Дешевая жизнь

Ехали в вагоне мужики и завели разговор о том, где жизнь дешевле.

– Известно, – сказал один, – в деревне куда дешевле против города. Взять хоть у нас: молоко кружка – гривенник, десяток яиц – тоже гривенник! Курицу – за сорок копеек зарежут.

– Ты, видно, еще не дальний, – возразил второй. – Вот в нашей глухой деревне дешевка, так дешевка: курицу за гривенник зарежут!

– У нас еще глуше, – нашелся третий. – Что там курицу! У нас человека за гривенник зарежут! Вот это дешевая жизнь!..

Благодать

Открыли в деревне избу-читальню, но ни газет не привезли, ни человека толкового во всей деревне не оказалось. Прошло полгода – приехали из города.

– Ну, как ваша изба-читальня? Работает? Довольны?

– Ну, как же недовольны! – ответили граждане. – Раньше, без этой самой избы-то посиделки по череду в каждой избе. Пляшут, того гляди, пол разворотят, народу набьется – беда! А парни еще пьяные напьются, стекла перебьют, картеж заводят… А теперь благодать!

Удивились городские:

– Неужели так изба-читальня подействовала? И посиделок не устраивают, и не пьют, и в карты не играют?

– Есть всего! Только нас теперь это не касаемо. Теперь они в этой самой избе гульбища устраивают, – а изба-то, она вон где – за прогоном. Так теперь у нас на деревне – слова сказать не можем: благодать!..

Каждому по заслугам

Выбрали в одной деревне земельную комиссию. Поделила комиссия свободные земли на участки, а лучшие участки себе взяла. Граждане недовольны:

– Что ж это, так вашу так!

– Да мы, говорят, по совести!

– Где ж это такая совесть, чтобы лучшие куски себе?

– Кто-нибудь ведь должен же их получить? Хороших-то участков всего два-три, вот мы и сообразили по совести дать их тому, кто больше всех обществу заслужил…

– Ну?

– Ну и вышло, что всех больше обществу заслужили мы! Иначе за что оно нас в комиссию выбрало?

Деревенские разговоры

1. О вреде пьянства

Два мужика сидят за столом, разговаривают.

– Пьянство, я тебе скажу, нашему брату первейший враг!

– Что говорить! Да выкушай, Иван Фомич… Сам варил; три раза перегонял!

– Все нутро прохватило, ну и крепка! Так вот я и говорю: нет хуже пьянства! Взять хоть бы Никиту нашего: поехал в город на лошади, а вернулся пешечком, и лапотки за спиной… Раззор!

– Вестимо, раззор! Чего ж ты, Иван Фомич, по второй-то? Да ты огурчиком, огурчиком закуси! Нет лучше в этом деле огурчика… Так раззор, говоришь?

– Раззор… Сидора-то Пеньковского знаешь? Ну так вот – пришел домой с праздника: где жена? Да и давай ее лупцовать, давай лупцовать… Беда!

– Что говорить – беда! Ну-ка еще стаканчик, Иван Фомич!

– Крепка!.. Да, так вот жена-то его до сей поры горбатая, – как он ее отлупцовал… А отчего? – все винцо!

– До добра это винцо не доведет!.. Выпей-ка еще стаканчик!..

– Или на празднике, кхе-кхе…

– Огурчиком-то, огурчиком-то…

– Кхе-кхе – и занозистая же! На празднике-то, я говорю, Ваньку мово: беги, говорят, зарезали! Прихожу, а у него и кишки наружу. А тот с ножом стоит, хвастает: всех, кричит, перережу! Ровно зверь!..

– Пьяный, известно, что зверь! Да и Ванька-то твой – тоже, надо сказать, – порядочный живодер…

– Кто живодер?

– Да Ванька-то!

– Не смеешь про мово сына таким выражением!.. Не смеешь!

– А ты кулаком по столу не стучи! Чужой хлеб-соль ешь!

– Нужен мне твой хлеб-соль! Тьфу!

– Ты на ковригу-то не плюй, скотина!

– Это я-то скотина? А? Ответишь за эту скотину!

– Кулаками-то не маши, у нас и свои хороши! Эва!

– Так ты что же – драться! А?

Минут через пять по деревне бегут два мужика: оба красные, потные, взлохмаченные, у одного из носа кровь.

– Держи его, держи!

У ворот одной избы стоят два других мужика, смеются.

– Пьяные…

– Известно, тверезые не подерутся… А пьяный, что те зверь…

– Верно, что зверь! Да пойдем, Петр Кузьмич, попробуем моей: так удалась, так удалась…

Мужики входят в избу.

2. Деревенский календарь

На улице встречаются два мужика.

– А, Егор Иваныч, здравствуй! Давненько ты в наших краях не был…

– Здравствуй, дядя Петра… Да, чай, с прошлого Успленья не заходил, – с тех пор, как Ефрюху зарезали…

– Так разве Ефрюху в Успленье зарезали? В Ильин день! А в Успленье громовские ребята милиционера убили… С Ильина дня ты у нас не был!

– Память-то у тебя, дядя Петра! Разве ж милиционера в Ильин день убили? В Ильин-то день Серенька Косой у старосты окна и двери выломал – это да! А милиционера в Казанскую уложили, – еще тогда в лесу парни девчонку испортили… Казанской божьей матери праздник – да…

– Мне лучше знать, когда что! В Казанскую в Артюхине четверых изуродовали, а девчонку – это на Федора Стратилата!

– Эва!.. Стратилата! На Стратилата нашему старосте челюсть испортили, – а ты – девчонка!

– Со старостой – это во Флора и Лавра!

– Эк сказал, – Флора и Лавра! Во Флора и Лавра моему племяннику кишки выпустили! Вот что – во Флора и Лавра!

– Стой! Стой! А когда Гаврюха жену побил?

– В Ефремов день ее в больницу возили…

– Ну так вот – в Ефремов. Да еще Павлиха сгорела… А Павлиха-то в прошлый Покров сгорела!

– Как в Покров? Разве в Покров Павлиха? В Покров в Агрызкове пожар был!

– Ив Агрызкове, и в Павлихе! Павлиху агрызковские зажгли, а Агрызково – павлихинские, – неужто не помнишь? Да вот Петька Козленков на одной ноге ковыляет – спросим у него, когда ему ногу-то сломали: в Покров или Успленье… Петька! Когда тебе ногу-то?.. В девяту пятницу?.. Ну вот!

– Правда, что с девятой пятницы… Верно! Еще вернулся, а у нас в тот день Афоньку мужики побили – лежит на дороге и не дышит… А я думал – с Успленья… Сколько воды-то утекло… Да…

3. Нестоющее дело

По деревенской улице, с котомкой за спиной и с портфелем под мышкой, проходит обожженный солнцем, потный и запыленный человек.

– Кто такой? – спрашивает один крестьянин у другого.

– Агроном! Я и то смотрю на него: человек вот ученый, всякую штуку знает, землю, можно сказать, насквозь видит, а вот вишь ты – ходит пешечком… Сколько он за это время верст исходил!..

– А ты почем знаешь?

– Я-то? Да я по этому делу тоже работал, сам с ним говорил… Тут неурожай – его гонят: поди посмотри! Там землемеры работают – опять его зовут. Там еще куда. И вот ходит и ходит, и все пешком…

– Ему бы подводу нанять.

– Нанял, кабы было из чего! Небось, тоже человек на жалованьи…

– Да по евонному делу и никакого жалованья не хватит, – вмешался в разговор третий, – весь уезд из конца в конец за месяц исколесит!

– Ну да… Посмотришь на него – инда жалко становится… Ни тебе дождь, ни тебе жара, ни тебе холод – все одно: бреди, голубчик. Прямо жалость!

– А вот бы надумать мужикам дать ему лошадь, – вмешалась в разговор баба.

– Ишь, высунулась! Коли такая жалостливая, запрягай свою да и вези!

– Как же сказал: запрягай! Мне навоз возить нужно!

Мужики засмеялись.

– Ну так помалкивай!

К разговаривающим приблизился бравый милиционер, шапка на отлете, револьвер на боку. Крестьяне посторонились.

– О чем разговариваете, граждане? – спросил милиционер.

– Да вот про агронома нашего толкуем… Ходит пешком, иной день верст сорок отмахает… И умается же, сердешный, инда жалко. Придет куда – и рта раскрыть не в силах.

– Так что же вы ему подводы не дадите? Он уж у меня был, жаловался, да я-то что могу? Говорю: не обязаны.

– Верно, что не обязаны! Правильно!

– А теперь сами жалеете! Сговорились бы, дали лошадь… Даете же мне, когда нужно, хоть и не обязаны!

– Ишь что сказал! Тебе! Тебе-то нельзя отказать, а вот агронома возить – разве это стоющее дело!

– Нестоющее дело! – подтвердил другой крестьянин. – Если мы тебе не дадим, так ты нас из-за одного самогона по судам затаскать можешь! А то – агроном! Что он нам сделает?

– Агроном для нас ничего, окромя хорошего, сделать не может – согласились остальные, – чего же ему зря подводу давать?

4. Хороший человек

По дороге на станцию догоняют друг друга два крестьянина.

– Ты куда, Митрич, осоку-то везешь? В кооперацию?

– А ты со всей деревни прошлогоднее одонье собрал – тоже, небось, для кооперации?

– Она, матушка, выручает! Куда бы еще с таким добром сунулся? Больно уж там скупщик хороший – Иван Никитыч! Душа-человек!

– Что говорить! Такого человека с огнем поискать! Болот у нас – прорва. Мы всех-то и не выкашивали – кому осока нужна? Привожу в кооператив, а он, скупщик-то, посмотрел, пощупал:, «Хорошее, говорит, сено!» Я ему: «А хорошее, так прибавь пятачок!» Три копейки прибавил.

– Три копейки! Я тоже намедни прошлогоднего сена два воза привез – погнило оно у меня немножко, никто не брал…

– А он, вестимо, взял?

– Взял!

– Хороший человек! Сидора нашего знаешь? Он яровой соломой воз навалил да сенца подмешал, привозит в кооператив: «Покупай, говорит, тимошку!» Так за тимошку и продал…

– Эх, у меня этой тимошки воза три наберется… Вот жалость-то… Ну да потом привезу…

Граждане подъезжают к кооперативу. У ворот возов пятьдесят: кто с осокой, кто с одоньем, кто с овершьем, кто с яровой соломой.

– Ишь ты! Прознали! Пожалуй, и череду не дождешься…

– А ты смотри, они не по домам ли разъезжаются? Никак не берут?

– Ну, не берут! Возьмут! Хороший он больно человек-то!.. Подъезжай к воротам!

У ворот стоял новый скупщик. Заметив наших приятелей, он закричал:

– Эй, вы! Сено! Опять дерьмо привезли? Не возьму!

– Как же так… Иван Никитыч всегда у нас брали…

– Иван Никитыч! Нету теперь Ивана Никитыча!

– Вот так штука, – говорили крестьяне, возвращаясь домой с полным возом, – куда теперь это дерьмо продашь?.. Был один хороший человек, и того прогнали… Вот чёртова власть…

– Да, не любят у нас таких людей, которые хотят добро крестьянину сделать…

Плакальщик

Умер на селе комиссар: ни панихиды, ни креста, а зарыли у самой церкви. Поп говорит:

– Божье место опоганили.

И пришлось ему ночью идти как раз через кладбище: плачет кто-то на комиссаровой могиле. Кому по таком плакать?

– Небось душа креста ищет…

Подошел, перекрестился:

– Отвечай кто есть, дух или добрый человек?

А тот цап его за рукав:

– Плачь со мной!

И к земле пригибает. Поп упирается:

– Он мне ни брат, ни сват…

И думал – драла, а тот как вскочит да длиннущий револьвер на попа:

– Плачь, сукин сын!

Присел поп на корточки, опустил голову и заплакал.

Крепкий сон

(Сказка)

Шли путем-дорогою два крестьянина. Видят, развалился кто-то посредине дороги и таково-то крепко спит, во все носовые завертки заворачивает.

– Кто ж это спит, – подумали они. – И время-то самое что не на есть рабочее.

И заспорим.

Одни говорят:

– Это никто другой, как председатель комитета взаимопомощи спит. Два года, как его на эту должность выбрали, – а что от него видим?

Другой говорит:

– Нет, это кто-нибудь из ревизионной комиссии кооператива. Вишь, как храпит… У него из-под носа разворовывают, а он хоть бы что…

Спорили, спорили, ни к чему не пришли.

– Идем, – говорят. – назад в деревню у умных людей спросим.

Вернулись в деревню. Навстречу им тетка едет.

– Рассуди, – говорят, – тетушка, наш спор. Идем мы путем дорогою – видим в дороге человек спит в таково-то сладко похрапывает…

– Знаю, – отвечает она, – это наш женотдел спит… Стонем от мужниных кулаков, а никакой защиты не видим…

Один отвечает:

– Нет, тетушка, ты ошиблась. Это комитет взаимопомощи… Разве женотдел может так сладко нахрапывать…

Другой отвечает:

– Нет, это ревизионная комиссия.

Тетка им:

– Нет, женотдел…

– Пойдем дальше, у умных людей спросим.

Навстречу им мальчонка с пустой сумкой бежит.

– Спросим, может быть, малец знает… Они теперь у нас умные… Мальчик, не знаешь ли, кто там на дороге так сладко спит?..

– Это отдел народного образования. Второй год нам книги не шлет, с пустой сумкой в школу бегаю…

Один ему;

– Врешь ты все! Только комитет взаимопомощи может так спать.

Другой ему:

– Нет, ревизионная комиссия!

Тетка тоже;

– Нет, женотдел!

Встали посреди дороги, заспорили. Парень подходит;

– О чем, граждане, беседуете?

Те ему все по порядку. Засмеялся парень.

– Больно, – говорит, – вы далеко заехали… Это просто-напросто наш избач спит… Я только что оттуда – изба на запоре…

Те ему наперекор. Один кричит:

– Комитет взаимопомощи!

– Другой свербит:

– Ревизионная комиссия!

Третий – женотдел, четвертый свое – избач!

Дым коромыслом пошел. На шум народ со всей деревни собрался.

– О чем спорите?

Тут все вперебой давай говорить:

– Спит, мол, кто-то там, а мы никак не разберем.

– А что, сильно храпит? – спрашивает один.

– Здорово храпит.

– Ну, так это машинный склад у зима на носу, а он еще косы нам не прислал.

– С присвистом храпит? – спрашивает второй.

– С присвистом…

– Ну, так это земельный отдел – третье лето землемера ждем, а он не присылает.

– Калачом свернулся или врастяжку? – любопытствует третий.

– Врастяжку спит…

– Ну, так это народный судья пятый год мое дело тянет.

– Нет, это милиция мою лошадь ищет, – кричит четвертый.

– Нет, это лесничий леса местного значения отводит, – догадывается пятый.

– Неправда, – кричит шестой, – это ликвидатор неграмотности!

– Где у вас глаза-то? кричит седьмой, – Это председатель сельсовета!

Загалдели, заспорили так, что от криков солома с крыш начала валиться. Только и слышно:

– Кооператив!

– Нет, земотдел!

– Нет, лесничий!

– Нет, народный судья!

Спорили, спорили, ничего решить не смогли.

– Пойдем по начальству – оно знает!..

Пошли по всей волости кружить – никто ничего не сказал. Кого ни спросят, каждый свое: вик говорит – это уезд спит, уезд говорит – это губерния спит, губерния на центр сваливает. Один говорит – Наркомпрос спит, другой говорит – Наркомзем спит, третий юстицию укоряет.

Замаялись наши ребята, куда идти, не знают. Уселись у дороги, сидят и на пальцах гадают:

– Земотдел спит, нарсуд спит, милиция спит…

Проходит мимо них красноармеец – бравый молодец. Шапка на затылке, на шапке звезда, идет спешит, руками помахивает. Видит: народ сидит у дороги и на пальцах гадает.

– О чем, братцы, гадаете?

Те ему, конечно, все по порядку: не знаем, мол, кто это так крепко спит…

Посмотрел на них красноармеец и говорит:

– Эх, вы! Не можете догадаться, кто спит? Да это ваше общество спит – не может своих выборных людей подтянуть. Пойдем-ка все вместе да их хорошенько растолкаем.

Мудреное дело

У избы председателя сельсовета толпится народ. Паренек в сбитой на затылок фуражке, с засученными по самые плечи рукавами и брюках галифе, – секретарь сельсовета из местных комсомольцев, читает прибитую к председателевой избе бумажку.

– Сидоров, Лямзин, Авдеев, Стукалов! – повышая голос, выкрикивает он. – Обрезкин, Федюшкин, Ковалев, Егоров!

– Вот народу-то! – вздыхает баба. – За налог, что ли?

– Попала пальцем в небо! Не налог, а председателя выбираем!

– Мудреное это дело, – заметил старик, – кабы двоих-троих вывесили, сразу бы сообразили – а тут целый десяток… То ли дело; бывало, приедем в волость, а он там уж сидит. Кто против? Известно – никого!

– Кому ж хочется против власти!

– Ну, и попадались мерзавцы, – мало ли их теперь по тюрьмам сидят!

– А вы не галдеть! – сердито прикрикнул председатель. – Приказано обсуждай, а вы тут контру разводите! Поименно будем! Кто первый-то?

– Сидоров, – ответил секретарь, – кто против?

Крестьяне смутились.

– Нешто мы против? Сидоров, так Сидоров – нам-то что!

– Кто против, – передразнил старик, – обсудить надо сначала, какой такой Сидоров и какие евоные качества…

– Известно, какие качества, – откликнулась баба, – пьяница.

– Это гашинский Сидоров? Пронька? Пьяницы хуже его во всей волости не сыщешь!

– Не надо!

– Лямзин – второй кандидат, – продолжает секретарь, – это непьющий.

– Правильно, не пьет! Давай Лямзина!

– Это который Лямзин-то? – вмешался старик. – Это что в Стрешневе председателем был? Взяточник!

– Взяточников нам не надо!

– Кто следующий? Авдеев? Это какой такой Авдеев?

– В Кожухове кооперацией заправлял?

– Это еще у которого пятисот рублей не досчитались?

– Долой! Следующего!

– Федюшкин! Егоров! Вот Егорова бы можно, – не пьет, взяток не берет…

– Рохля, – заявил председатель, – двух слов связать не может – вышел как-то на собрание, мычит, а ничего не разберешь.

– На что нам рохлю-то? Кто там еще?

– Вот еще Ковалева пропустили. Хороший мужик, непьющий…

Все призадумались.

– Вот его и наметим, – сказал председатель, – нечего бобы разводить.

– В самый бы раз, – начал старик и осекся, – только вот что…

– Чего?

– А то, что не знаем мы, кто из этого Ковалева выйдет. Те-то все у нас на виду, – ну, растратчик, ну, взяточник, ну, пьяница, – а тут – невесть что.

– Темный товар, – а вдруг он притеснителем окажется?..

– А я бы, – заявил один из крестьян, – выбрал Авдеева. Голова! А что он пятьсот рублей растратил – велика беда. За три-то года? А этот ваш Ковалев за один месяц тысячи три хапнет… Темное это дело.

– Еще бы не темное! Летось Трифонова выбирали – таким тихоньким прикинулся, а что вышло? Драчун!

– Разве ихнюю душу увидишь!

– А все-таки растратчиков выбирать не след, – сказал старик, – уж тогда, по-моему, лучше пьяница.

– Пьяница не в пример лучше. Проспался – и опять человек. Да и кто у нас не пьет?

Все посмотрели на председателя.

– Кто ж не пьет – все пьют, – охотно согласился председатель.

– То-то ж и дело, что все. Да как пить!

– Так мы Лямзина выберем – непьющего. Ежели взяточник – вина не его, небось, сами даем…

– Принесут, как не взять, – обрадовался председатель.

– По нашим местам нельзя без этого! Давай Лямзина!

– А может, Егорова выбрать, – рохля, а по нашим местам…

– Так вы кого же, граждане, хотите? – засуетился секретарь, – то никого, то все хороши. Надо что-нибудь одно решить.

– Чего ж решать! Нам все едино. Мудреное это дело!

– Да чего ж тут мудреного! – не согласился старик. – Приедем, как раньше, в волость, начальство прикажет: выбирай такого-то. Ну, и выберем.

– Вестимо, начальству лучше знать, кто по теперешней линии подходящий.

– А вы – то кого хотите? – не унимается секретарь.

– Да нам-то что: кто по списку первый, того и пиши!

– Сидоров первый.

– Вот вам и намек, – выбирай Сидорова! Иначе зачем же его наперед всех поставили?

– Пьяница ведь, – всполошилась баба.

– А тебе что? Может, нынче линия такая – пьяниц выбирать.

– Трезвого-то где найдешь, – согласился председатель. – Ну, решили, что ли, Сидорова?

– Пиши!

Народ постепенно расходится. Дольше всех не уходит старик. Он топчется на месте, хочет что-то сказать.

– Ты чего? – спрашивает его председатель.

– Как так чего! Кого ж мы, значит, выбрали?

– Сам знаешь, кого – Сидорова! Первый, небось, кричал!

Старик вздохнул, сердито сплюнул и, махнув рукой, сказал.

– Пьяницу выбрали! Ну, и дела!

Постник

Нанимался батрак к кулаку. Долго о цене торговались, спорили. Хозяин и говорит:

– Чего ты из-за рубля ерепенишься? Ну, я дешевле других даю – не спорю, а ты посмотри, какой у меня харч. Нигде такого не сыщешь. Садись – пообедай, а там и сговоримся.

Подали обед, батрака тоже за стол посадили. Смотрит тот – обед прямо надиво. Щи такие, что от них и пар не идет, до того жиру много, мяса – ешь не хочу, каша с коровьим маслом – ажно блестит. Совсем наелся, а хозяйка еще молока тащит:

– Ешь, говорит, у нас добро свое, не купленное.

– Всегда так у вас? – спрашивает батрак.

– Спроси кого хошь – все знают, как мы живем. Только одно скажу – не взыщи: люди мы старые, в бога веруем – посты строго соблюдаем.

– Что ж, – думает батрак, – постов много ли?

Согласился, стал работать у кулака.

День проходит – второй. Обеды такие – ешь не хочу.

– Разжирею, думает, на таких харчах.

Работает во-всю, затем ест во-всю – радуется. На третий день хозяин зовет обедать:

– Не взыщи, – говорит, – сегодня у нас среда – постимся.

– Ну, небось рыбы наварил, – думает батрак, – тогда и пост не в пост.

Приходит обедать – глядит: подали тюрю с квасом да редьку с постным маслом. Он и не притрагивается:

– Спасибо, говорит, я со вчерашнего дня сыт.

Шапку в руки и опять во двор работать – Завтра вдоволь наемся – день скоромный.

Приходит назавтра – хозяин ему:

– Не взыщи, сегодня хоть и четверг, а мы постимся. Когда мой родитель помирал, я ему на кресте обещал в этот день скоромного не есть.

И опять тюря да редька. Несладко, а батрак проголодался – ест. Завтра опять – пятница, а в субботу, думает, отъемся.

В субботу приходит – хозяин опять ему:

– Сегодня, говорит, моей бабушке память. Такой уж порядок, один овсяный кисель, а скоромного ни-ни!

С тех пор и пошло – что ни день, то пост. То среда, то пятница, то понедельник, да на беду во всякий скоромный день у хозяина то дедушка умер, то внучек скончался, то от старины так повелось, то попу обет даден.

Измучился батрак, похудел, работать не в мочь. Хозяину как-то говорит:

– Голодно у вас – все посты да посты…

Хозяин ему:

– А мне-то, что же, по-твоему, сладко поститься?

А сам хоть бы что! Батрак уж высох от постов, кожа да кости, а тот толстый, как был, ходит да все отрыгивается.

– Неужто ж он так отъелся, что ему и посты нипочем? – думает батрак. – Дай-ка проверю!

Стал присматриваться. Сидит за обедом – подают тюрю да редьку. Он ест, а хозяин, смотрит, не ест. Только поболтает в миске ложкой, да пустую в рот.

– Эге! – подумал батрак, – что-то ты сыт больно.

Пошел будто бы в лес дрова рубить, а сам полдороги не прошел – да назад. Приходит в избу, – а там и дверь заперта. Стучит.

– Хозяин, открой – я топор забыл.

– Где ты там забыл? Я принесу, – кричит из-за двери хозяин.

– Открой, тебе не найти.

Да на дверь, как следует, принажал – крючек и оторвись. Входит – а за столом хозяин сидит со всей семьей и щи хлебает.

– Хлеб да соль! – говорит батрак. – Неужто ж вы мясное едите? Ведь сегодня пятница. Грех!

Хозяин покраснел, что сказать – не знает.

– Правда, – говорит, – по слабости грешим, а тебе я бы не посоветовал. Душу погубишь. Грех!

– Что ты, – ответил батрак, – есть не грех. Вот грех – не евши работать!

Сел за стол и давай щи уписывать.

А как скажет хозяин, что сегодня, мол, пост, – батрак ему:

– Ой ли, пост? Дай-ка я в печку загляну, что там твоя хозяйка готовит.

С тех пор и постов как-будто поменьше стало.

Наука

Вороватый нынче народ пошел. Слов нет. Особенно нашего брата-мужика ни к чему подпустить нельзя. Ты самое что ни на есть дерьмо без присмотра оставь – он и дерьмо возьмет:

– В хозяйстве, мол, пригодится.

Вор народ… Многие говорят: оттого это, что суды слабые. А я не скажу этого – суды, как и должно быть. Нельзя же, в самом деле, всех в исправдом сажать – кто-то, ведь, и работать должен? Тут не в судах дело, а единственно разве в том, что в нашем народе никакого понятия ни об чем нет.

Все, по-моему, от недостатка культуры.

Стою я как-то у ворот, к телеге новое колесо прилаживаю. Дело зимнее, а известно, с зимы не приготовь, весной и выехать не на чем будет. Стою, работаю… Тимоха Карякин бежит.

– Эй, Митрий, идем! В совхоз какую-то штуковину приволокли.

Я телегу бросил – бегом. Даже спросить не успел, что за штуковина такая. Одно понятно – для баловства никакую штуку в совхоз не привезут, а ежели привезли что, значит – для науки. А для науки – отчего ж и не посмотреть?

Прибегаем с Тимохой, а там толпа у ворот. Сторожа упрашивают:

– Пропусти, Егор Ефимович…

– Не велено! Еще сопрете что…

Я тут обиделся:

– Как же так, – говорю, – сопрем? Какое ты право имеешь такие слова говорить? Что ты, у барина, что ли, служишь? Вытряхнем, кричу, из тебя барскую закваску!..

Народ, понятно, весь за меня. Заведующий на шум пришел. Мы к нему:

– Пропусти, Антон Евграфыч… Для науки мы…

– Знаю, – говорит, – вашу науку. Пустишь, а потом чего-нибудь и хватишься.

– Да что ты, Антон Евграфыч… Разве ж мы не понимаем…

Уговорили. Впустил.

Действительно, видим – наука! Всех коров со двора на воздух повыгнали, а работник с какой-то машиной вокруг каждой коровы ходит и чем-то опрыскивает.

Заведующий объясняет:

– Ну, вот, граждане, – машинка эта называется пульверизатор…

– Цыкалка, по-нашему, – говорю.

– Все равно, пусть и цыкалка! Только на скотине, бывает, заводится червь, а мы этого червя таким манером выводим… Поняли?

– Поняли, – Тимоха Карякин говорит, – у самих скотина от червя мается! – а сам, вижу, бочком да к сараю протискивается. Не мое дело – молчу.

– А вот жидкость эта называется раствор мышьяка. Мышьяк – страшный яд, от одной ложки человек дохнет, а много ли его для червя надо?

– Ишь, ты, ведь, как, – говорит Андрюха Косой. – Придумают тоже!

А сам, смотрю, тоже бочком, бочком, да к сараю.

– Ученые люди – они дойдут, – парень один говорит, – и тоже, вижу, к сараю. А я не пошел. Зачем мне? Сопрут что, а я – отвечай!

– Какой, – спрашиваю, – этот мышьяк из себя будет?

Заведующий выносит пакет, а я к нему. Руку в пакет сую. Заведующий мне:

– Чего вы руками-то лезете – не видите разве?

– Как же, – говорю, – можно на глаз такую штуку понять? Русскому человеку пощупать надо…

Пощупал и отошел – другим надо место уступить.

Тимоха подскакивает:

– Что там такое?

– Ты бы, – говорю, – в сарае дольше торчал. Чего достал-то?

– Семечки, – говорит. – Хочешь?

– Куда их! Мне чужого не надо…

– Не хочешь, и сам съем… А там что показывают? Порошок? Дай-ка и я посмотрю…

Андрюха из сарая явился – тоже с семечками. Парень пришел – тоже, гляжу, все карманы отвисли.

Мне-то что? Я свое дело знаю, – с заведующим разговариваю:

– Мышьяк-то, – говорю, – это очень хорошо. Пользительно. Только где такую цыкалку достать?

– У фельдшера попросите. Даст. И я бы дал – да, ведь, зажилите…

– Как же это так, – говорю… – Не воры мы!..

– То-то ж, – отвечает, – не воры – пришли будто бы без семечек, а теперь, гляжу, все семечки лускают…

Смотрю, а у всех уже семечки.

– Без понятия, – говорю, – народ. Оттого и лускает.

Выходим за ворота – и пошло хвастовство. Какие тут семечки!..

– Я, – Тимоха кричит, – вон какую загогулину достал. Смотрите!

Гляжу – у него в руках железина, вроде как дверная ручка.

– А на что, – говорю, – тебе?

– Людям была нужна, и мне пригодится. Андрюха Косой какую-то машину в сарае нашел. Цельная машинка, непорченая, только не поймешь, к чему она нужна.

– Зря валялась, а мне по хозяйству пригодится!

Парень говорит:

– А у меня семечек полный карман!

– Что там семечки? Семечки у всех есть. А я молчу. Зачем мне хвастаться. Нечем хвастаться, коли чужое добро украли. Непоздоровится от этого. Оно так и вышло.

Только к деревне подошли, – бабы навстречу.

– Чего принесли? Что там такое?

Да как расхохочутся. Да на Тимоху:

– Что это у тебя, Тимофей? Губы-то!..

Смотрю – а у него губы так раздуло, и носа не видать! На Андрюху смотрю – и у него то же. У всех… Известно, без понятия народ. А я понял и говорю:

– Семечки-то, небось, ели? А рука-то в чем? В мышьяке!

Тут только и раскусили. Семечки на землю и ругаться:

– Ну, и совхоз! К ним идешь за наукой, а они этакое…

– Совхоз, – говорю, – не при чем. Сами виноваты. А наука вам уже есть: на чужое добро не зарься.

Тоже, действительно. Не видали сроду семечки. На такое дерьмо позарились! Тьфу! И еще про них же скажут:-жулик народ.

А они просто – без понятия. Что в них толку-то – в семечках? Уж если брать что – так мышьяк надо было брать. За ним, небось, в город ехать надо. Его, небось, еще нашему брату и не продадут. Кто поумнее, да с понятием, тот так бы и сделал: на мышьяк бы внимание обратил.

Вот я, например. Я, конечно, молчал, а все-таки две горсточки мышьяку взял на пробу. Для науки, понятно. Хочу посмотреть, хорошо ли эта штука против червя действует…

А они набросились – семечки!

Все это, по-моему, от недостатка культуры.

На волоске

– Культурная работа у нас – не буду скрывать – на волоске висит, – говорил избач приехавшему из города инструктору. – Так и ждешь, что вот-вот сорвется…

– Средств что ли нет?

– Пожаловаться нельзя…

– Крестьяне не ходят и ребят не пускают?

– И этого не скажу – тяга большая… Даже старики иной раз заглядывают…

– Хулиганы? – пытался угадать инструктор.

– Вроде того, только посерьезнее… Трудное положение, товарищ инструктор, – избач даже вздохнул, – при общей, можно сказать, тяге некоторые лица срывают работу…

– Кулаки? Поп?

– Ну, с этими-то в два счета справились бы… Срывщики у нас в самом ядре…

Инструктор заинтересовался.

– Говорите, – может быть, какие меры надумаем… В случае чего, и милиция недалече…

– Тут милиция не поможет, – махнул рукой избач. – Я вам, коли хотите, всех этих срывщиков по пальцам пересчитаю… Первый – сосед наш Ефим Оглоблин. Только что соберутся крестьяне, – он в своей избе картеж заводит…

– А вам-то что?

– Как что? Мы тут читку устраиваем, газеты я начинаю объяснять – а мои слушатели один за другим – да к нему…

– Играть что ли?

– Кто играть, а кто просто так глазеет. Работа, глядишь, сорвана. Другой срывщик – Васька Башмак, – прозвище у него такое. Тот еще вреднее: каждый вечер с женой драку затевает. Он ее за волосья, она его цапать… Потеха!

– А изба опять пустая?

– Ну да… Третий срывщик – Трепалов Семен – пьяница. Выходит на улицу и давай петрушку представлять… Четвертый срывщик…

– Вот что, – прервал инструктор избача, – дело не в срывщиках, а в ваших посетителях. Ну, какой интерес пьяного мужика смотреть? Соберем их, потолкуем… А потом и нас самих взять – надо бы работу вести поинтереснее. Я сегодня сам беседу проведу…

На собрание явилось много народу: все члены школьной комиссии, вся культурно-просветительная секция и просто желающие.

– Необходимо наладить работу, – говорил инструктор. – Ваш избач жалуется, что срывается работа вами же самими. Ну какой, скажите, интерес на картежников глядеть? Или на пьяного…

– Понятно! Не видели что ли пьяных! – согласились слушатели.

– Или драка, – продолжал инструктор, – что в ней интересного?

– Известно – видели!

Слушатели со всем соглашались. Приняли резолюцию об усилении работы, постановили выписать еще газету, и даже один заикнулся:

– Развлекательного чего бы выписать для ребят… Не все же газеты…

– Чего же развлекательного? – возразил избач. – Дело у нас серьезное…

Потом инструктор повел беседу о самом животрепещущем вопросе: положение в Америке и китайские дела. Говорил он гладко, понятно, не отступая в сторону и не сбиваясь. Слушали внимательно – тишина была полная; слышно было только откуда-то со двора жалобное мяуканье заблудившегося котенка.

– Трах-тах-тах! – неожиданно прорезало тишину мастерски закрученное матерное слово.

Все всколыхнулись. Некоторые из слушателей обернулись к окну-. Сам избач улыбнулся. По рядам прошел шёпот:

– Васька, небось, опять бабу бьет…

– Что ты! Это, небось, Степан закручивает…

Докладчик тоже запнулся.

– Гм… мы… – промычал он, посмотрел на окно и продолжал – М-мы, товарищи, остановились…

– Сволота ты последняя… Пьяница, – послышался за окном женский голос. Докладчик на секунду умолк.

– Да ведь это Липатова Марья кричит… – шептали в рядах. – Опять Липат запил!

– Вот дела-то пойдут…

Некоторые встали и подошли к окну. Докладчик продолжал:

– Сорвут, – прошептал избач и сам уставился на окно, откуда изредка долетали все удаляющиеся крики. Слушатели постепенно таяли.

– Но мы дадим буржуазному миру сильный отпор, – продолжал инструктор, – потому, что нашими союзниками являются не кто иной, как…

Избач сидел как на иголках:

– Кончайте – все одно сорвали…

Последние слушатели взялись за шапки.

– Ну что ж делать, – вздохнул инструктор, – коли уж так… А вы куда? – удивился он, заметив, что избач тоже схватился за шапку.

– Пойдемте, а то не успеем! Вот начудит – вы и не представляете… Такие дела в год раз бывают…

– Что ж тут интересного? – начал было инструктор, но избач не слушал его.

– Скорей! Опоздаем! – крикнул он от дверей.

Инструктор с минуту постоял в нерешительности, потом быстро схватил шапку и побежал вон из избы.

На улице, на другом конце деревни, уже стояла огромная толпа, а из толпы доносился вместе с одобрительными криками любопытных мастерской сочный мат самого Липата.

Молодой человек

Надо было Сидорову зачем-то в милицию. Приходит:

– Обратитесь, – говорят, – к начальнику…

У начальника очередь. Постоял час, постоял два…

– Да вы, – говорит, – не туда пришли – это в той комнате! – и рядом на комнату показывает.

В комнате пять столов, за тремя люди сидят, а два пустых.

К какому же столу подойти?

Подошел к одному:

– Вон там…

Опять не то.

Вот за этим столом! – и на пустой стол показывает.

– Да тут нет никого!

– Придет!

Встал у стола, дожидается. Пять минут ждет – нету. Десять минут – нету. А рядом в уголку молодой человек с барышней разговаривает – веселый такой, штаны – галифе, пробор – в ниточку…

– Нет, не этот. Этот видит, что ждут – подошел бы, небось, не делом занят!

А сзади за Сидоровым уже шесть человек стоят и еще подходят. Какой-то возмущается:

– И всегда так у этого стола, – везде отпускают скоро, а тут стоишь, стоишь!

– Занят, видно!

– Какой там занят! Начальство из себя выказывает…

Еще десять минут прождали.

– Да скоро ли? Ушел, может, куда, – так мы и завтра…

– Чего ушел – да он тут же и сидит! Вот!..

Молодой человек отошел от барышни и подошел к столу.

– У вас что? – обратился он к Сидорову.

Сидоров бумажку сует.

Тот повертел-повертел бумажку в руках:

– Я сейчас…

– К начальнику позвали! – прошептал кто-то сзади.

Верно: молодой человек прошел к начальнику. Через две минуты вышел от начальника, немножко постоял, задумавшись: окинул, прищурясь, очередь и прошелся по комнате.

– Скоро ли? – негодует Сидоров. – Совсем было отпустил – так нет…

Молодой человек подошел к стене, для чего-то прочел объявление, потом вернулся назад, подошел к машинистке, ей что-то сказал, улыбнулся, повернулся на каблуках…

У окна стоял какой-то в военной форме.

– А, товарищ Петров! – обрадовался молодой человек. – Как живешь? Давно тебя не видел!

– Да ничего, помаленьку… Погода сегодня…

– Великолепная сегодня погода…

Сидорова зло взяло:

– Какого он чорта, – «погода»! Тут от дела оторвался – минуту жалко, а он – «погода»!

– Ничего, постоишь, подождешь…

Но Сидорову ждать не хотелось. Он отошел от очереди и прямо к молодому человеку.

– Отпустите, товарищ!..

Тот на него посмотрел строго:

– Не видите – занят! – И опять к машинистке подошел, ей что-то говорит, а сам улыбается…

Очередь ропщет.

– Эк, какой! Стоишь тут, стоишь!

– И еще постоишь! Мы не первый раз – знаем!.. Только ты к нему не приставай – хуже будет!

Молодого человека опять в кабинет вызвали. Опять вернулся, опять прочитал тот же приказ на стене и опять подошел к военному у окна:

– Ну, как живем?!

Тут уж Сидорова окончательно взорвало:

– Ишь, сукин сын! Ему нашего времени не жалко! Постой же, я…

И как у него смелости стало – он сам не знает! Подошел так спокойно к молодому человеку, – а Сидоров парень здоровый, – взял его за шиворот, как щенка, перенес к столу, усадил на кресло и прямо бумагу сует:

– На, подпиши!

И что бы вы думали? Тот и слова не сказал: нагнулся к столу, взял перо, прочитал бумажку и сразу ее подмахнул!

Большое начальство

Небольшая железнодорожная станция. Из вагона почтового поезда выходит странного вида человек – высокий, в кожаной тужурке, красных штанах и белой шапке с наушниками. За поясом у него револьвер, на ногах охотничьи сапоги, из-за голенища которых высовывается ручка большого финского ножа. Человек этот, не глядя ни на кого, проходит через вокзал и, выйди на крыльцо, у которого столпились ямщики, грозно кричит:

– Эй, у кого лошадь лучше всех! Выходи.

– У Ефима, – отозвался кто-то, – выходи Ефим!

«Не начальство ли?» – подумал Ефим и, конечно, отпираться.

– Куда моей лошади до егоровой… Валяй ты, Егор!

– Ах, так вашу растак, – кричит грозный наниматель, – Ефим! Твоя фамилия? Ковалев? Распрягай лошадь да впрягай в егоровы сани. На паре поеду! Ну, пошевеливайся…

– На паре-то ехать будет денег стоить, – возразил недогадливый Егор.

– Денег! – взревел наниматель. – Я вам покажу деньги.

– Начальство, – шепнул Егор на ухо Ефиму.

– И видать – большое начальство: денег не хочет платить… Не иначе, как старший землемер…

Когда лошади были запряжены, и Егор уселся на облучок, пассажир толкнул его кулаком в спину так, что в груди заныло, и крикнул:

– Живей!

– Ну, тут не землемером пахнет, – подумал Егор, хлестнул лошадей, и они понесли во всю прыть неведомое начальство в село Глухие Броды.

– К председателю, – заявил субъект, когда лошади поравнялись с первыми засыпанными снегом избами. Председатель долго не пускал приезжего, спрашивая, кто он такой и по какому делу. К председательской избе собрался народ.

– Открыть, так тебя так! – закричал субъект, – не знаешь, с кем дело имеешь?

Испуганный председатель открыл дверь и впустил незнакомца. За ним потянулись в председателеву избу любопытные.

– Как же это ты, так тебя так, – вскинулся рассвирепевший субъект на председателя, – впускать не хочешь? В морду захотел?

– Начальство, что ли? – спрашивали Егора любопытные.

– И, видно, большое начальство, – подтвердил Егор, – видишь, как он председателя… Из уезда, небось!..

– Ну, из уезда! Слышь, как матюкает-то. – Разве так умеют в уезде?.. Из губернии, небось. Это или над всеми председателями председатель или главный милиционер…

Субъект не унимался. Не глядя на ошалевшего председателя, он закричал:

– Эй, водки!

Выпил одним махом большой ковш и ничем не закусил.

– Ну, ты говоришь из губернии! – толкнул один из любопытных Егора. – Разве в губернии так могут пить? Жила тонка… Из центра…

И когда субъект, хорошенько выпив, заявил, что он пойдет с обыском, никто не удивился: большое, видно, начальство… Но все-таки решили поторговаться.

– Зачем же обыскивать… Мы тебе по рублю с рыла без обыска дадим…

– По рублю! – заревел субъект. – А не хотите ли по пятерке?

– По пятерке? – шёпотом толковали мужики. – Ишь, сколько берет… Это небось, над всеми секретарями секретарь…

Через час после того, как неведомое большое начальство, собрав мужицкие денежки, укатило на тройке, к той же деревне подъехал в телеге старший милиционер и тоже явился к председателю.

– Тут у вас только что бандит был – Ванька Жох! Чего ж вы глаза пялили и не арестовали?! – набросился он на председателя.

– Не могим знать! – ответил испуганный председатель. Один из мужиков пояснил:

– Мы его за большое начальство приняли…

– Как за начальство? Почему? А мандат у него спрашивали?

– Что ты мандат! Как можно – мандат…

– Ямщикам не платил, – пояснил Егор.

– Мне зубы набить хотел, – добавил председатель.

– А обыск-то устроил! Только по пятерке с рыла и откупились. Тут и без мандата видать, что большое начальство.

Милиционер сразу осекся, улыбнулся и от начальственного тона перешел на ласковый.

– Эх, вы, – сказал он, – бандита за большое начальство приняли! Да разве такое большое-то начальство бывает? Курицы не обидит!.. А этот сразу видать – самозванец!..

Мужики только почесали в затылках.

– Как же это мы так? А?

Дотошные люди

Инвалид Чуфыркин

Повесть в письмах и прошениях

I

Прошение Всероссийскому Старосте

«До бога высоко, до царя далеко» – эта пословица взята с жизни, с практики народом. Эта пословица применима и к нашей рабоче-крестьянской власти, как есть я инвалид, лишившись левой ноги и будучи крив на один глаз, не слышу на одно ухо, Павел Чуфыркин. И потому прочтите, мое честное пролетарское письмо и в чем меня обидели.

А обидно мне на сыквинский исполком, и особенное товарищ Бабкин, который дом строит с балконом – это на какие же деньги, когда жалованья, он говорит, три месяца не плачено? А я инвалид, и живу в одно окошко, и в крышу вода течет, и в лесу! Я и просил квартиру в городе, как кровь пролил, и хочу жить на лоне культуры, но к моей просьбе, отнеслись на полном белократическом отношении, когда, у самих и сестра служит на советской службе, а мово племянника сократили – и за что? Другие и хуже того, а служат, как этот Бабкин!

А они говорят:

– Мы тебя из милости держим, так ты не шаборши!

Это я-то шаборшу, что в лесу, и у них буржуйские дома заняты, так они не шаборшат! И если за пайком десять верст ходи (это на одной-то ноге) – шаборшу! – а которые из автомобиля не выходят, так и не шаборшат!

– Я, говорю, тоже хочу и надо же мне какое пособие, пострадавши за советскую власть!

А они еще издеваются над инвалидом:

– Гляди, говорят, в свой хрептуг, не то в исправительный попадешь!

Будто бы я потому инвалид, что от пьянства, когда Бабкин же в том виноват, что он пьяница! И мы вместе шли, когда я под поезд попал, а он не мог вытащить, потому был пьяный (и таких держат на советской службе!), а мне ногу отрезало, и есть я после того инвалид внутреннего фронту и пролетариат, значит нужно же мне способие?

А они смеются:

– Расскажи, почему ты глухой на одно ухо?

Я и говорю, что за вас уха лишился за советскую власть, а они грозят и со службы прогнать (это из лесного-то сторожа!). Да если бы и Бабкина так колотили, он бы оглох, ежели бить неправильно обвиняя в краже, когда у Смелова в то время и денег в бумажнике не было, и я сам же вернул (как не было денег), так меня же бить? И есть ли такой закон, чтобы бить?

И Тимошкин судья (второго района) заодно и против пролетариев:

– Ты, говорит, и не затевай (это что били), как бы хуже не вышло!

А сам лошадь купил – и на что ему лошадь и на какие деньги, если не обижая нас, пролетариатов? И за что такое издевательство, когда тот же Тимошкин (судья) в театр ходит (второго района), – а мне, инвалиду, нельзя, и самогонку лакают все, – а мне, инвалиду, – вода! Неужели мы лишены возможности на все хорошее и прекрасное?

Вот я и говорю, что есть в городу особняк, поставила буржуйка (на улице Либкнехта) – так мне бы в том особняке хоть одну комнату, а они смеются.

Разве правильно так поступают со мной, инвалидом, в рабоче-крестьянской власти? И еще говорят, что я деньги припрятал, когда спекулировал, – а Бабкин не спекулировал, а он денег не припрятал? Да и где они видели мои деньги – я им денег своих не показывал.

Вот я и прошу вас, товарищ Всероссийский Староста, как вы человек отзывчивый, то прочтите мое честное письмо, чтобы уплатили мне способие за прошлые годы полностью, и с процентами, как государство от этих моих денег доход получает и все Бабкину, чтобы он дома строил! И еще комнату на улице Либкнехта, каждому хочется, особенно имеющему настроенность к культуре.

И еще забыл написать – Смелов Илья, тот жене шубу сшил – примите это во внимание, каково мне без шубы! И если в старый режим это называлось эксплоатация, то как теперь назвать при рабочей власти?

Павел Чуфыркин.

II

Письмо в редакцию

Товарищ редактор, почему творится такое безобразие и надо мной, инвалидом? Это я говорю, которые присосались к рабочей власти, а честному человеку слова сказать не дадут. Я и Старосте Всероссийскому писал, да письмо не дошло, или уж там кем подкуплены: этот черненький, с усиками, он мне и говорит:

– Вам способия не будет – можете не являться!

И почему так, если я без ноги и уволен со службы и без средств? И еще говорят, будто я лес продавал – а кто из этого лесу дом строит (Бабкин), так тот на службе! И он в мягком вагоне едет и с командировкой (по своим-то делам!), а я правду искать и приехал на свои денежки, так мне отказ!

Я и говорю:

– Не был ли здесь Бабкин, который на меня напраслину взвел, что от пьянства, когда сам пьяница?

А он мне (это черненький-то):

– Никакого Бабкина мы не знаем!

Как же это не знаем, когда Бабкин по улицам ходит, и я сам видал: в трактирах жрет и с барышнями – это Бабкин-то! А каково мне при моей образованности, если папиросами торгую!

Я и говорю милиционеру:

– Это есть контрреволюция и нэпман (на Бабкина-то, когда он и есть такой!).

А милиционер номер сто тридцать семь (ты его, товарищ редактор, продерни, напиши про него рассказ, как над инвалидами издеваться) отвечает:

– Молчи, пока в комиссариат не попал!

Это он от злости, будто я пьяный, а Бабкин тверезый что ли, когда он столько винища вылакал! И еще милиционер говорит:

– А где у тебя патент?

Будто я без патента торгую, когда и многие торгуют без патентов – тот же Смелов – мы с ним вместе из Сыквы приехали-и все подкуплены, взятки продолжаются, борьбы нет. Я это и сказал милиционеру. А он:

– Ладно, говорит, торгуй, я тебе не препятствую, только не напивайся!

А Смелов разве не напивается? И я с ним пил – и живет он в Зарядьи, где номера Кукуева, и строит, что безработный, а я за номер плати – где же такая правда? И у них каждый вечер попойки и драки, – а мне почему нельзя, если я всегда защищал интересы платформы, которую потом и кровью добывал рабочий народ? И у них там работают помимо биржи, нигде не зарегистрированы – и я так работал, и Смелов меня прогнал, будто бы за воровство, а у самих ни за первую ни за вторую четверть за помещение не плачено! И все им проходит благополучно, и милицию, видно, хорошо кормят, коли под боком не видит, что творится.

И это разве не обидно, что я папиросами торгую, а они большими деньгами ворочают, – а чем я хуже их, если пострадал на внутреннем фронте? Я и прошу вас, товарищ редактор, чтобы мне место какое по коммунистической части, как и другие, которые ничего не делают (и я на той же платформе), и еще образованность имею, не то что Бабкин или этот Смелов.

Обратите внимание на мое письмо и не оставьте его без веры – значения – я каждый вечер в пивной напротив сижу, там и сочувствую коммунистам, и ко всему приглядываюсь, и если вы поможете мне насчет места, и еще как правды добиться и кому взятка (без взятки, я понимаю, нельзя), буду вам пролетарски благодарен, как инвалид, лишившись ноги, и истинно русский пролетариат

Павел Чуфыркин.

III

Прошение Председателю Всероссийского Съезда

И почему это, товарищ председатель, нет нигде никакой правды, если я имею заслуги и должен за это страдать на старости лет без корки хлеба, когда другие незаконно наживаются, притесняя нас, пролетариатов, как этот Бабкин!

– Зачем, говорит, ты меня в газете пропечатал? Когда все, что я писал, – правда, так, значит, меня же и к суду? И я же страдай, что без ноги?

– Вы, говорят, клевещете на честных граждан…

Это Бабкин-то, если он спекулирует на казенные деньги, так честный, и если которые (Смелов) тому же Бабкину взятки дают и обедом кормят – так тоже честный, а я без ноги, так меня же судить? Да я такое мог рассказать, если бы не грозили, что про меня всю подноготную выложат!

Вот я и говорю (на суду-то), что ежели про Бабкина говорил (коли правда), так только по инвалидности, что средств не имею, и нельзя ли мне какое способие.

А они (это на суду-то!) – и неужели нет такого суда, чтобы без обиды для честного человека – они мне и говорят:

– Ты папиросами торгуешь и сам прокормишься!

А какая у меня теперь выходит торговля, если на каждом углу столько мальчишек и бегают сломя голову, а я без ноги, так и не торгуй! А они мне:

– Зачем ты мальчишку костылем побил?

А чем же мне его бить, мальчишку-то, если рука занята? И как за мальчишку штраф, – что же мне, если ноги лишился, и это врут, что от пьянства!

Да разве послушают честного инвалида, когда у самих рыло в самовар и небось спирт хлещут (рожи такие красные), а ты терпи! И которые обжираются – терпи! И которые спят мягко – терпи! За что ж мы боролись и кровь проливали?

– Вот я и поехал в Сыкву обратно, как пострадавший из-за своей же правды, и никто не смотрел, чтобы не обидели инвалида от всяких жуликов, которые и говорят (в вагоне-то):

– Купи деньги фальшивые, коли ты инвалид!

А мне отказаться что ли, если деньги совсем не фальшивые, а я в Сыкву еду, где мужики и таких (будто бы фальшивых) денег сроду не видели! Я и говорю, что вот на мне какое имущество, а имею наклонность к культуре, как и все, которые обманством наживаются от нашей инвалидской крови.

И вышло тут для меня полное издевательство, и лишился я через жуликов всего – и шуба (бивер флотский торнтон, берег для праздников, только за драп в мирное время по пяти рублей плачено, а теперь поди докупись), и часы золотые и с цепью – как честный человек говорю, хватило бы на десять лет жизни!

И почему это так, товарищ председатель, что одному все с рук сходит (Бабкин), которые и магазин открывают на народные денежки, как воровали, – а я в инвалидном доме, и нет мне никакого преимущества, что пострадал, и вот зима, и я босый, голый и голодный. И еще про меня говорят – под суд! – когда у самих полный произвол (это в инвалидном-то доме), и там творятся гнусные безобразия, и я скажу: женщины там рожают детей!

Обратите на это внимание, товарищ председатель, и я вам буду писать, что незаконно, и прошу мне выслать ценной посылкой (теперь и на почте украсть могут) три пары белья, и фуфайку, и брюки, и пиджак, и шубу, и шапку, и еще что по вашему усмотрению, как всего лишился, защищая рабочую власть.

И как не могу я жить в инвалидном доме безо всякого преимущества, то прошу мне способие или службу, а я к тому же сочувствующий и пострадал за убеждения из второго класса, будто за неуспешность, – а Бабкин разве больше учился, когда его вместе со мной за то же самое выгнали, а служит!

И если не оставите моей просьбы, буду вам пролетарски благодарен, как честный инвалид.

Павел Чуфыркин.

IV

Анонимное письмо в редакцию

Дорогой редактор, разъясни мне мое недоразумение, как я ничего не понимаю, и только что ж от станка, почему это наша советская власть об нас не заботится, которые с холоду-голоду дохнут на советской платформе? Разъясни мне всю правду, наболевшую в моем сердце, как другие хорошие слова говорят и без дела (это которые с трибуны), что «все наше», а рабочему пролетариату (инвалиду!) нет никакого преимущества и даже из инвалидного дома выгоняют (где же все наше?) будто бы за скандал!

И какой же это скандал, если меня же побили и руки скрутили и били по спине кулаками и по голове, да еще кричат (это Бабкин-то), что я мошенник (когда сам такой) и будто притворяюсь паразитически жить в инвалидном доме (очень мне надо!), а сам нажрамши в дверь не пролезет (что толстый), а меня ограбили!

И еще упрекает:

– Я тебя в этот дом определил, а ты безобразишь! Мне, говорит, за тебя стыдно!

Это Бабкину стыдно! А не стыдно инвалида оставить на произвол судьбы, когда говорено все вместе, а у самого и магазин и дом, а я весь обокравши! Я и отвечаю:

– Если пьянствую, так на свои деньги, и ты мне не указчик! И не старый теперь режим, чтобы глотку зажимать рабочему человеку!

А он на это:

– Ухо тебе оглушили и язык отрежут!

Это он к тому, что я про него много знаю и боится! А почему мне язык отрежут, а которые с трибуны кричат «все наше!» не отрежут, когда все буржуйное, а честный рабочий (инвалид!) без пропитания в жизни!

И как так «все наше» (разъясни мне, как только что от станка), если один в буржуйном дому живет, а другой (инвалид!) без крыши, одному в дверь не пролезть (что толстый), а другой (инвалид!) и ноги лишился за советскую власть, одному взятки и воровство, а другого (инвалида!) за то же самое неправильно выгоняют! А разве не всякому жить в удовольствие, если наша власть?

И как это говорят «все наше», если пошел честный пролетариат, например инвалид, в сыквинский исполком, чтобы пособие и одеться, а там везде присосамши!

– Ты, говорят, мошенник, и на глаза не показывайся!

За что же я, говорю, мошенник – за то, что ноги лишился, а кто день-ночь в ресторанах пьет, так тот не мошенник? Если ограбили кого – мошенник, а кто с рабочего шкуру дерет – так и не мошенник?

И про кого, говорю – такие же рабочие и коммунисты, позорят только святое имя, а ты терпи!

А они мне:

– Ты, говорят, насчет этого язык покороче! А мошенник за то, что у церкви нищенствуешь и все на пьянство!

Значит и у церкви не кормись при такой беспомощности и безработный! Куда же тогда голову преклонить? А они еще и над церковью надругались и святые иконы ограбили – это для того, чтобы Бабкину магазин открывать?

Так я говорю, – а они мне:

– А зачем ты сказал, что исцеленный, когда был на одно ухо глухой, а сказал – на два?

А уж это скажу, что правда. И мне за то столько добра насыпали (что, значит, чудо), что советских денег в рядне не снесть, и муки, и во что одеться – а от вас что? Ноги обил просивши! И почему, говорю, батюшку в тюрьму посадили – это за то, что защитник обездоленного пролетариата? Как можно такое терпеть?

Все сказал, потому что правда! А они мне:

– Убирайся, – говорят, вон!

Вот какое награждение и это за все заслуги! И если, как говорят, обман (это чудо-то), то и все обманом живут, а инвалиду почему нельзя, какое ж ему тогда преимущество?

Опишите все это в газете – такие несправедливости и я сам бы сказал, что обман, если бы пособие или службу, как я просил, а то у церкви сижу, будто, бы нищий – довели до чего!

А еще говорят: «все наше!».

«Долго ли нам терпеть»

(Письмо селькора Вани Нарядного из деревни Горбы)

Товарищ уважаемая редакция!

Настоящим прошу поместить и печатать ниже указалиое письмо в отношении личностей, которые являются прослойками по классовому характеру и интересу, и первая прослойка – Антип Зубарев, наш председатель горбовского сельсовета, с заголовкой «Долго ли нам терпеть». Много еще советской власти рабочих и крестьян надо бороться с подрывателями и внутренними врагами, постепенно обволакивая беднейшее крестьянство, как, например, я, выбранный общим собранием граждан в сельские корреспонденты, почему и пишу, какая в моей жизни вышла биография и мой портрет.

А вышла эта биография и портрет к прошлому покрову, когда умерла моя жена Иринья и на руках осталось двое младенцев мужеского и женского пола, один пяти годов, другой трех годов – оба крестьяне и бедняки безлошадные той же деревни Горбы и будущие граждане и комсомольцы. И вот я, имевши лошадь и корову, всего лишился через эксплоатацию, которая незаметно подтачивает нашу трудовую жизнь и пользуется при советской власти полным преимуществом, как истинные кровопийцы и вожди контрреволюции. Это я говорю в отношении женского элемента, рельеф жизни каковых пауков и хищников будет изображен с полной активностью трудового народа, как пострадавшего.

И когда случилась подобная биография, это что умерла жена, я пошел в тот конец к Марфе-вдове, у которой дочка на выданьи, Дунькой зовут, и с самым хорошим намерением говорю:

– Хочу на твоей дочке жениться.

А почему мне и не жениться, когда рук не хватает и ребятишки малые без призору? И Дунька тоже:

– Отчего ж, говорит, мне за тебя не пойти? Небось у тебя рыло не на сторону сворочено! Другие, говорит, и не за таких неурядных замуж выходят.

Так мы и сговорились по обоюдному согласию, и вот устроил я свадьбу, и было на эту свадьбу мною куплено сахару десять фунтов (еще приказчик кооперативный Яшка Хромой меня на три четверти обвешал с этими новыми гирями), да дрожжей полфунта, да колбасы кругов пять, да теленка зарезал, да муки пуда три ушло, да горьковки цельная четвертная, и на свадьбу была позвана вся моя родня и вся Дунькина родня, а всего восемнадцать человек, из которых моих только пятеро, а остальные все Дунькины.

И был на свадьбе Яшка Хромой кооперативный приказчик и указанный выше Антип Зубарев – эксплоататор и прослойка, наш председатель горбовского сельсовета, и Дунькин брат Митька комсомольщик, и на свадьбе все пили и ели на мои денежки по советскому закону без попов, потому поп (вот кого следовало прохватить) десять рублей за венчание спросил, ты, говорит, во второй раз женишься! Почему это советская власть не притягивает подобных пауков по религиозному дурману?

И гуляли три дня и три ночи, так что и самогонки под конец пришлось докупить два ведра. Председатель Антип Зубарев речь говорил, что приветствуем красную свадьбу к красных молодых (еще бы не приветствовать, когда такое угощение) и живите, говорит, вперед как красные граждане без религиозного дурмана, который отрава для республики, и сразу два стакана горьковки выпил за советскую влаеть. И потом еще плясали и пели и окно разбили: тот же Антип Митькиной, комсомольщика, головой окно разбил, когда означенный Митька вздумал над святыми иконами созоровать и самое богородицу-заступницу вином угощал, и разбил ей стекло, а это очень обидно, хоть я и сочувствую, и даже Антип Зубарев; как председатель обиделся. И было такое веселье, что потрачено всего рублей тридцать, не считая чего по хозяйству и что чужая баба стряпала.

И вот когда кончилось, я и говорю Дуньке:

– Иди, привыкай к хозяйству, ребятишки голодные!

А она обнаружила в отношении меня, как беднейшего крестьянина, самый злобный бюрократизм и волокиту:

Я, говорит, тебе не работница, а революционная жена!

– Как же так, говорю, ты не хочешь обязанностей сполнять?

– Не хочу!

Я ей слово, она мне два, я к ней с кулаками, она на меня, ну я и ушел от греха, чтобы не побить, как слабое существо и в женском союзе зарегистровано. А прихожу – ее нет совсем и ребятишки плачут некормлены. Я к Марфе, матке ейной, а она говорит:

– Мы нонче Ваня над своими детьми не властны… А жить к тебе она не пойдет, как есть ты совсем старый режим и в отношении женщины придерживаешься кулацкого элемента. Подала она на тебя разводную.

– А кто, говорю, окромя прочего всего на свадьбу тридцать рублей истратил, а ваши гости пили-ели и стекла били?

– Твоя воля гулять, твоя и гостей звать.

– Я говорю в суд подам!.

– Суд судом, а в моем дому себя не проявляй…

И еще Митька-комсомольщик меня под руки вывел и я пошел с такой обидой к судье за тридцать верст и говорю:

– Нельзя ли, товарищ-гражданин, избавиться от подобной несправедливости?

– Если – судья говорит, – она с тобой жить не хочет, мы ее заставить не сможем.

– Я, говорю, не в отношении того, а желательно бы с нее траченные на свадьбу деньги стребовать, как убыток, если ее гостей было тринадцать человек.

А судье только смешно такое мое положение:

– И дела начинать не советую!

А на какие же мне теперь денежки свадьбу играть? Это я к тому говорю, что хочу жить в трудовом крестьянском положении и что у меня новая невеста сосватана, Манька.

Манька-то куда, пожалуй, этого эксплоататора Дуньки лучше будет, Дунька та белобрысая и безо всякой физиологии, словно шкилет сушеный, а Манька высокая, да бокастая, а щеки что те кирпич! Я даже радуюсь, что такая у меня невеста и вдобавок сама пожелала по взаимной симпатии.

Я и продал корову мяснику Никите и с такой радости даже красного вина четвертную купил не считая всего прочего на предмет свадьбы честного гражданина.

Пять ден почитай пили-ели, а как я очухался, то начал к Маньке, к жене-то моей приставать, по заповедям, а она рыло в сторону:

– Отстань курносый!

– Когда венчаться, говорю, не курносый, и если я тебе платье и платок купил – тоже не курносый, а тут вдруг курносый стал!

Как же отвечает этот вредный элемент на такое мое слово?

– Некогда мне с тобой разговаривать!

И как была в моем новом платье и в платке, так и ушла. Я ее жду-пожду и иду к ейным; родителям. Те на меня смотрят, будто бы и на свадьбе не гуляли:

– Эва, говорят, вспомнил! Да она уж давно, с тобой развелась и за кооперативного приказчика Яшку Хромого замуж вышла!

Ах в рот те сто колов! Да как же это она?

– Ты же сам в неимении препятствий расписался! Чего в пьяном виде ни подсунут – все подпишешь – может и вправду такую промашку дал, расписался. Только какая же получается эксплоатация, что она за мой счет с кооперативным Яшкой свадьбу справила?

Я уж и в суд не ходил, чтобы не смеялись над моей обидой. А тут еще Агафья – вдова, вроде меня, только что без детей:

– Давай, говорит, Ваня я за тебя замуж пойду!.. Я и не смотрю, что она кривая и рябины по лицу, словно бы курами исклевана, была бы баба, как первая необходимости при бедняцком хозяйстве.

– Только, говорю, свадьбу мне; править не с чего. Тут-то она и затосковала:

– Неужто, говорит, я хуже других, что мне и не погулять? Как же, говорит, мне с волей моей расставаться… Устрой мне свадьбу хоть бы на десять человек, да подари шерстяной платок и пальто с лисьим воротником, а то, говорит, я за тебя скупого, и замуж не пойду!

Я так и рассудил, что у нее, у Агафьи-то, и лошадь есть и корова, все мне отойдет в общий дом. Продал я лошадь, записался с Агафьей, с кривой-то, в совете, Свадьбу справил честь-честью, а потом и говорю:

– Где же мы теперь полное хозяйство заведем, в моей избе, аль в твоей?

А она говорит:

– И ни там ни тут, а хочу жить в полной раздельности как в городу, а ты ко мне по праздникам с подарками приходить будешь.

Вот ведь куда загнула, какую хитроеплетенность и козни, как от международных пауков.

– Чего ж это ты, говорю, такую политику развела? Я из-за тебя из-за кривой безлошадным остался! Отдай мне хоть пальто и платок, – на мои же деньги куплены!

– Ишь ты, говорит, даром что ль ты удовольствие получил?

Вот ведь какая оказалась, и кто знал? А дело идет к весне и мне сеять надо, и нет у меня ни на обсев, ни лошади, как есть беднейший мужик. Сунулся я было к четвертой бабе, да только та меня совсем острамила:

– Я, говорит, за такого голыша взамуж идти не намерена!

И остался я с двумя детьми и без жены, и без лошади, и без коровы, из-за всей такой биографии, как описано. И вот живу я и тоскую, коли жрать нечего, а тут приходит председатель Антип Зубарев и приносит повестку на суд. Я не пойму с чего бы это, а все-таки прихожу и вижу такую картину общего положения, что стоят все три бабы и все с большими пузами. А судья смеется:

– Мужичонка ты, говорит, никудышный, в чем душа, а целый гарем развел.

– Не гарем, говорю, гражданин судья, а ярем, – и всю ему правду рассказал в полном порядке.

– Все равно, отвечает, как свидетели имеются, должен ты выдавать на пропитание.

А какое тут пропитание, когда самому жрать нет чего из-за этих из-за свадеб? Я и говорю:

– Нету тут моей вины, и отказываюсь. Первая-то, Дунька-то, еще туда-сюда, а к Маньке я не касался. А уж ежели об Агафье говорить, то прямо скажу, что она век была бесплодная и хоть у нее видимый живот, а не разродится.

Она кричит:

– Разрожусь, а с тебя с охальника деньги стребую.

И судья кажет удостоверение, что на четвертом месяце, а я против:

– Она, говорю, гражданин судья, небось воды надулась, никто в ней допреж подобной оказии не замечал.

Ну, а разве в суде есть к нашему брату мужику полное внимание? Присудили с меня на каждую семь рублей, а Яшка Хромой даже пригрозил;

– Не заплатишь, я твою избу продам, а деньги стребую.

И я понимаю, что стребует, если у него своей избы нету! Я уж на него ничего и не говорю, ежели тут происки означенных зараз и вождей контрреволюции, какова есть женщина советской власти.

А мужики только смеются над таким моим положением и говорят:

– Не хочешь ли, Ванюшка, еще свадьбу попировать, у меня дочка на выданьи?

Ну а я не хочу, мне и того довольно, а только смотрю, где бы деньги заработать и говорю председателю, который и есть Антип Зубарев и у меня на свадьбе был и по Дуньке мой родственник:

– Дал бы службу какую на пропитание.

Он меня, спасибо, и надоумил:

– Есть, говорит, в Дыкове (рядом это) парень один, Степка Кудряш, и он пишет в газеты, как корреспондент, и недавно два рубля с редакции получил, и за что? Меня же председателя охаял, что я пьяница! Пиши, говорит, и ты, а мы тебя от сельского общества корреспондентом выберем, как жалеем твое положение.

– Про что ж мне писать?

– Вот и видно, что ты дурак и почему тебя бабы обманывают. Да пиши про меня, не все чужим людям на мне деньгу зарабатывать!

Угостил я его полбутылочкой за такой за хороший совет, а он и говорит:

– Пиши, Ваня! Пока я жив, не пропадешь! Я тебе кажинный месяц всяких делов на две десятки настряпаю.

Вот в виду того положения, что выбран я сельским корреспондентом, я и пишу полную биографию и портрет и прошу напечатать письмо в отношении председателя Антипа Зубарева под заголовкой: «Долго ли нам терпеть».

Долго ли нам терпеть

Много еще в нашей деревне Горбы разного элемента, в смысле прослойки, каков и есть председатель и он же кулак горбовского сельсовета Антип Зубарев. И вот означенный кровопийца, имеющий жену и двух ребят записанных в комсомольщики, есть полнейший эксплоататор и пьяница, а масса в отношении его не проявляет полной активности и он на свадьбе гражданина Коровина той же деревни (это у меня) так напился, что и стекло разбил, а кому вставлять и на чьи денежки? Я и прошу пропечатать означенный факт и еще евоные взятки, как он за каждую наложенную печать незаконно требует и без бутылки к нему не ходи. И к тому ищи его по всем шинкам, когда что затребуется. Долго ли нам терпеть такое нахальничанье, и да здравствует советская власть.

Крестьянин-бедняк деревни Горбы Иван Коровин и просьба подписать, когда напечатаете означенное письмо:

Ваня Нарядный.

И если мое письмо напечатаете, будет мне облегчение в моем бедственном положении, если я пишу лучше, чем Степка Кудряш, и этому сам председатель Антип Зубарев есть свидетель, который мое означенное письмо похвалил и говорил, что лучше.

И еще я слыхал, пишут в газетах, что советская власть устроила разные общества для бедного населения, как авиахим и друг детей, каковым я и хочу быть от своей бедности и вот прошу написать мне, как принимают туда в члены, я хочу в друг детей, и сколько таким членам платят жалованья. Я вам буду еще писать, как имею факты и буду оставаться в ожидании авторского гонората сельский корреспондент –

Ваня Нарядный.

Бедняк

– Ты, я вижу, гражданин из сознательных будешь? За советскую власть, за бедноту? Так… А я и есть самая настоящая беднота, а не кто-нибудь. Нас, настоящей-то бедноты, всего на селе три человека. А если какое пособие придет, всегда больше оказывается, потому что хитер человек, и всякая середнота норовит в бедняки просунуться. Только, кроме нас троих, остальные бедняки сплошь липовые. Комитеты в этом деле ничего не понимают, – а вот я с первого взгляду отличу, который есть настоящий бедняк, а который липовый. Я так скажу: липовый бедняк заявляется в комитет и прямо говорит:

– Мне нужна лошадь. Мне нужна корова.

А настоящий бедняк разве знает, что ему в первый черед надобно? Потому наше хозяйство сплошная дыра – в одном месте заткнул, в другом течет… Вот это и есть первая отличка.

И вторая тебе отличка: липовый бедняк получил свое и ушел, больше его не увидишь. А настоящий, в роде меня, не уйдет. Ему по его бедности и еще бы чего перехватить не мешало. Он, пока не прогонят, вокруг ссудного комитета околачивается.

Третья отличка в самой жизни видима; кто как живет. Липового бедняка в трактире никогда не увидишь, потому у него горя мало – а уж самый беднейший, тот, можно сказать, из кабака не выходит. Потому сердце у него от бедности жжет и остужения требует.

Четвертая отличка… Об этом и поговорим: четвертая отличка такая, что принужден я из-за нее страдать и навеки всякого пособия лишился!

С весны это началось – вот когда. Вышла от власти нашему брату поддержка – семенная ссуда. Мы трое являемся первыми.

– Вам, спрашивают, сколько семян требуется?

Я один за всех отвечаю:

– Мы, говорю, всамделишная беднота, а не липовая. Нам бы побольше.

– На сколько же десятин?

– Как, говорю, вашей милости захочется. А мы хоть и на сто десятин возьмем.

Опять не понимают.

– Велик ли у вас недосев?

– У нас, говорю, все поле один недосев. Пожертвуйте от силы и вашей сознательности пролетариату от сохи…

Полное непонимание вышло, а все-таки им дяди по пятнадцать пудов, и с каждого расписку взяли. Один из наших и говорит:

– Как бы назад не потребовали?

– Что ты, говорю, видано ль дело!

Ну и взяли. А что такое пятнадцать пудов при нашей бедности? Привез домой – думаю: коли посеять – так пахать нечем будет – плуга нет; лучше продать! А тут сосед подвернулся – давай, говорит, куплю. Денег дал – как раз на плужок хватит. Только такое дело: на что мне плужок без лошади?

Пошел в комитет взаимопомощи:

– Не будет ли от вас воспособления на лошадь?

– Сколько тебе?

– Сколько вашей милости будет…

Отвалили тридцать пять рубликов – и опять расписку. Посчитал деньги – гляжу – на лошадь хватит. Только ни плуга нет, ни сеять нечего.

Иду в кредитное товарищество.

– Бедняк, говорю, я. Полсотенки бы мне на поддержание хозяйства.

– Хватит и половину!

Мне при моей бедности и половина не плохо. Иду с деньгами домой – гляжу на свой двор – шалаш, а не двор. Как я в этот шалаш хорошую лошадь приведу? Затоскует моя лошадка! А изба? В такой избе только и жить, что безлошадному да беспосевному… Негодящая, гляжу, для жизни изба…

Тут-то я и затосковал – на пасхе это как раз было. Прихожу в трактир, а там уж наши двое давно тоскуют.

– Вы с чего это? – спрашиваю.

– Я, – один говорит, – на корову ссуду получил. А на что мне корова, если я молока не обожаю?

– Я, – другой говорит, – на постройку ссуду получил, – а чего мне строить, когда все одно сердце у меня жжет, видно, помереть скоро…

Люди уж вспахали давно – а мы тоскуем. Люди уж посеялись-а мы все тоскуем. Люди жать вышли – а нам уж и тосковать не на что. Откуда, думаем, будет нашему брату поддержка?

А тут и не поддержкой запахло, а полной контрреволюцией в отношении бедняка. По осени заявляются все три комитета:

– Отдавай долги!

– Откуда же, говорю, отдать, если я настоящий бедняк?

– Плати проценты!

– Из чего же, говорю, платить, когда нет ничего?

– Мы имущество опишем!

Мне смешно только, – описывайте! А они досаждают:

– Почему лошадь не купил? Почему плуга не имеешь? Почему поля не засевал?

– Я же, говорю, бедняк! Настоящий бедняк, потомственный, а не липовый какой-нибудь! Почему у меня нет ничего? Потому и нет, что пролетарий! Видано ли дело: у бедняка какое ни на есть имущество?

– Ты же ссуду брал!

– Потому и брал, что бедняк!

Покачали головами да и разошлись. Посмеялись мы тогда в трактире, да вышел не смех, а грех. Заявляемся к зиме в комитет:

– Поддержите до весны!..

– Ничего вам не будет!

– Как так?

– Вы старого долга не отдали.

Вот те и раз! А того не понимают, что это и есть четвертая, последняя самая отличка, по которой бедняка узнают. Липовый бедняк, не настоящий, тот и ссуду вернет, и проценты заплатит – ну, а наш брат, настоящий бедняк, – никогда!

А они этой отлички во внимание не берут – известно, во всех комитетах кулаки засели…

Ну, так вот, гражданин хороший, скажи мне, нельзя ли что схлопотать для бедноты? В губернию что ли съездить? Декрета такого нет ли, чтобы всемерно нашего брата поддерживать? Нету? Жалко! Так не будет ли вашей милости поддержать пострадавший пролетариат на местах? Полтинничек бы, а? Сердце от бедности жжет! Нету? А сам сидит, белую булку жрет! Ладно, найдем еще на вас, на буржуев, управу!

Общественник

– Ну-ка, молодец, еще чайничек!

Красное, заросшее рыжей щетиной лицо Кузьмы лоснилось, с него горохом скатывался пот, – а он все пил жидкий, но зато горячий чай, благодушно улыбаясь и продолжая начатый в дороге рассказ:

– Обчественник я – вот что! Так меня сам наробраз назвал: обчественный, говорит, ты, Кузьма, человек!.. Я вот также, как тебе, ему про все рассказывал. «Кабы, говорит, у вас в деревне побольше таких»… Да где их таких возьмешь-то? Нету таких!

Кузьма налил чашку чаю и, вытерев рукавом докучавшие ему капли пота, продолжал:

– Взять хоть бы читальню эту. Кто мужиков на такое дело подбил? Я! Без меня им вовек бы не додуматься. «Что ж это, говорю, в других местах всякие чтения, а мы сидим в темноте, когда все удовольствие по полтиннику с рыла? Это изба-то! Газеты, говорю, шеф для нас выпишет, книги пришлет, а нам избу снять, да дровишек. Давай, говорю, организуем!»

«Давай!» – кричат.

Велико ли дело по полтиннику? От какой хошь бедности, а такие деньги разыщешь. «Кто собирать будет?» – «Собирай ты, Кузьма. Тебе книги в руки, ты у нас обчественник». А я разве когда откажусь? Я завсегда на мирское дело охоч был. Кабы все такие, как я – у нас читальня была бы! Право слово, была бы…

– Отчего ж не сладилось-то?

– Сладишь тут с нашими! Скверный у нас народ, я тебе скажу, – такой народ!.. Ну вот. Порешили это мы, а я свое дело знаю: на другое же утречко по свежим следам и пошел. Прихожу к Матвею – крайняя изба у Матвея, зажиточный мужик, три коровы во дворе. «С чем, говорит, пожаловал?» Я ему так и так: «Порешили вчерась по полтиннику с рыла. Пожалуйте, мол, ваши денежки!»

«Разве мне жалко, говорит. Мне не жалко! – А сам за кошельком и не лезет. – Много ли, говорит, собрал»?

«К тебе первому, говорю. Ты дашь, полтинник будет.»

«Эка сказал! Чтобы я первый? – это Матвей-то говорит. – Я, говорит, дам – за мной не пропадет – только другие-то как? Я внесу, а Сидор не внесет?..»

«Давай, говорю, а с Сидором я сам столкуюсь.»

«Ни за что, говорит, Сидор не внесет! Знаю я его! А ты вот что, Кузьма: иди собирай, а как денег наберешь – приходи ко мне – я тебе сразу весь полтинник отвалю!»

Ну, что же мне ответить? Пошел к Сидору – рядом с Матвеем изба у Сидора-то. Тот победнее немножко, а все же с достатком.

«Давай, говорю, Сидор, как постановили!»

«Никто не дал, так ты ко мне? Дурак я, что ли? Пусть Антроп даст.»

Я, конечно, к Антропу…

– Ну что же, – прервал я Кузьму, – никто так и не дал?

– Никто не дал! Сволочь народ! Куда ни придешь, везде так: «А мы-то, говорят, что же: лучше других? Никто не дает, а мы дадим?.. Шалишь!» Так и разладилось дело – сидим в темноте, ни книг, ни газет, ребятам скучно, одно баловство… А все почему? Потому что обчественников мало – так мне и наробраз сказал: «Необчественный у вас народ, один только ты, Кузьма, обчественник… Побольше бы таких!»

Лицо Кузьмы лоснилось теперь уже не столько от выпитого чая, сколько от удовольствия. Он молча налил еще чашку и медленно пил, продолжая улыбаться.

– Кузьма, а Кузьма, – спросил я, – вот ты говоришь, никто первым не хотел этого полтинника вносить?..

– Никто!.. Ей-ей никто, – торопливо подтвердил Кузьма.

– А я вот что думаю! Взял бы ты сам, как общественник, да и внес этот полтинник первым, – а? Ведь тогда бы и другие…

Кузьма удивленно раскрыл глаза, поставил блюдечко на стол, с минуту молчал от неожиданности, а потом, хлопнув себя по колену, крикнул:

– Что это ты говоришь? Я? А ни в жисть! Чтобы я первый дал, а потом никто не внесет, я за всех отдувайся? Экося что сказал! Чтобы пропали мои денежки?.. Как же это так?..

Он долго ворчал, собирая шапку, кушак, рукавицы, ушел, не допив даже последней чашки чаю, и всю дорогу потом не разговаривал.

Гражданка

Ну, братцы вы мои, такие теперь дела пошли ума не приложишь. Я уж про текущий момент и говорю, про текущий момент слово предоставляется следующему оратору, а мне разрешите высказаться, как я по женскому вопросу на суде ответ держал. Не верите? А я на своем кармане испытал и во как верю! Вы скажете какой-такой женский вопрос? А вот какой: сходка была у вас, у зареченских, – избу-читальню обсуждали, нужна она, или, значит, и без нее век проживем, как отцы-деды жили… Да! А уж какое обсуждение – понятно! Мы – старики-так говорим: не надо! И все бы ладно, кабы бабу чорт не попутал. Феклу Плетуниху знаете? Ну так вот она.

– Дозвольте, говорит, мне слово про женский вопрос!

– Болтай!

Бабе, известно, выболтаться не дашь, так она тебя уморит, окаянная. Ну вот, выходит эта Плетуниха и давай все наоборот. Люди говорят – не надо читалки, она – надо. Люди говорят: и без нее проживем, а она – не проживем! Такая несуразная – известно, баба! Я ее легонько и цукни:

– Хотела, говорю, про женский вопрос говорить, а о мужском болтаешь! Не твоего ума дело!

– А ты, говорит, почем знаешь, кто умнее? – Языкастая такая.

Я ей насупротив:

– Баба ты – баба и есть!

А ее чорт дерни:

– Не баба, говорит, а женщина.

Совсем меня разозлила:

– Женщина, говорю, так тебя…

Ну, понятное дело – высказался по текущему моменту… А она мои выражения в протокол да на суд. Получаю повестку, прихожу:

– Чего изволите, гражданин судья?

А Фекла тут как тут, проклятая.

– Вы, – судья-то мне, оскорбили вот ату гражданку…

– Бабу-то? Обругал немножко, не скрываю!..

– А знали вы, что за такое дело полагается штраф?

Я присел даже.

– Как так штраф?

– По закону… такой есть закон: за оскорбление гражданина…

Я тут свое положение в момент обмозговал:

– Так тож, говорю, за оскорбления гражданина, товарищ судья! А про бабу в законе не писано. А я Феклу проучил – бабу.

Судья на лицо строгость надел:

– Не баба она, а гражданка!

Рассердился тут я, сплюнул даже, а выругаться побоялся – суд.

– Двадцать лет, говорю, я эту Феклу знаю и все двадцать лет она у нас бабой считаласью А тут-на поди! Гражданка! Тьфу!

А судье и горя мало:

– Платите за оскорбление личности штрафу пятнадцать рублей.

Заплатил. И кто такое дело наперед знать мог? А я вот теперь доподлинно знаю. Бабу сколь хошь ругай, даже побей бабу – и ничего. А вот гражданку – ни-ни. За гражданку ответишь! Вот что!

Хожу теперь и опасаюсь: надо бы бабу ругнуть, а вдруг она гражданкой окажется? И остережешься. Иной раз так свербит, так свербит, кулаки чешутся, а боюсь! Я вот и вношу такое предложение: почему это советская власть на женским вопросом наблюдения не имеет? Вывески бы им, курицыным дочерям, на шею повесить, которая баба, а которая, тьфу ты, гражданка! А то ведь как их теперь разберешь? Неровен час, ни за что ни про что пострадать придется.

Необыкновенные истории

«Ефиоп»

– Идем, ребята, смотреть – к Тихону комиссар приехал!

Ребята побежали на край деревни к новой, пахнущей смолой и стружкой избе. Смельчаки подобрались к окну и, придерживаясь за косяк, заглянули в избу. Оттуда выглянула круглая, словно месяц, физиономия.

– Ефиоп! – закричали ребятишки и прыснули от избы.

Физиономия расплылась в добродушную улыбку и спряталась. А ребятишки опять начали подбираться к окну: интересно посмотреть на нового человека.

А человек этот был не кто иной, как крупный спец из текстильного, треста, Авдей Семенович Карнаухов. Приехал он по совету докторов.

– Вам бы свежим воздухом подышать, – говорили они, – месяц – другой в деревце, – никакого Крыма не надо… А еще лучше, если мужикам в работах помогать будете…

Карнаухов поехал. Тихон Малафеев с удовольствием принял постояльца, запросив за ночлег и за хлеб всего только трешницу в сутки.

Карнаухов удивился такой дешевке.

– Я вам в работах помогать буду, – сказал он, стараясь задобрить хозяина.

– Помогать?

Тихон призадумался.

– Нет, уж если помогать будете – воля ваша, – а придется еще трешку прибавить…

– За что же? – удивился Карнаухов.

– Да уж так… Мало ли что…

После городской суеты, телефонных звонков, докладов и распоряжений Карнаухов долго не мог привыкнуть к деревенской жизни. Выйдет на речку, выкупается, сядет на завалинке, посидит – и все как будто чего не хватает. Сначала его занимали ребятишки, державшиеся на почтительном от него расстоянии, но скоро и они приелись, а неизменное «эфиоп» показалось даже обидным.

Утешало одно: начнутся работы, и будет веселее.

– Скоро косить-то будете? – спрашивал он у хозяина.

– После Иванова дня закосим…

Еще за неделю до Иванова дня деревня начала волноваться: каждое утро крестьяне выходили в поле, перемеряли луга, ставили вешки.

«Надо и мне начинать,» – подумал Карнаухов.

Он выпросил у хозяина косу и пошел на огород. Но тут постигла его полная неудача: коса почему-то лезла вверх и только приминала траву.

«Ничего не выйдет… Не уехать ли мне?..»

Дня три ходил по деревне, смотрел на приготовления к покосу и чувствовал себя лишним Как-то вечерком он завел разговор с хозяином:

– А сколько у вас десятин покосу? – спросил он.

– Как сказать, – ответил Тихон, – на вешне клин, да на вырубке два, в пустошах полоса и утинчиков штук пять…

– А сколько же это десятин?

– Кто их мерил! На четыре души у меня…

«Ну и хозяин – не знает, сколько у него покоса,» – осудил Карнаухов своего хозяина.

– А сколько у вас косцов? Сколько один косец может выкосить в день?

Тихон кое-как отвечал.

– За сколько же дней вы думаете справиться с работой?

– Как бог даст…

– Так вы без плана работаете, – удивился Карнаухов. – Разве можно без плана? Я вам календарный план составлю…

«Вот она где моя помощь нужна, – организация у них допотопная, а я – превосходный организатор…»

Теперь Карнаухов уже не чувствовал себя лишним.

С раннего утра он садился за стол и начинал высчитывать, расписывать, собирать справки.

– Видите, как выходит, – похвастал он хозяину – по моим расчетам, вы должны скосить вырубку и вешню за три дня, а двадцать восьмого по-старому-на пустоши.

– Перед праздником-то! Небось Петров день…

– Ах, да… Не предусмотрел, – огорчился Карнаухов и снова принялся за работу.

На другой день план был готов и одобрен хозяином:

– Вашими бы устами мед пить…

– А что ж, – самодовольно возразил Карнаухов, – вам теперь остается это расписание выполнить – и все будет в точности… Календарный план – это первая основа…

Он долго говорил о планах, о стандартизации, об экономии движений. Тихон соглашался, покачивая головой.

А на другое утро пошел дождь, и на сенокос никто не вышел.

– Просчитался! – заявил Карнаухов.

Календарный план снова пошел в переделку.

Скоро выяснилось, что с этой работой одному никак не справиться: еле-еле составил календарный план на сенокос – а там еще жнитво, уборка яровых, молотьба… А кто будет следить за выполнением плана?

– Придется помощника пригласить.

Карнаухов выписал из треста своего личного секретаря.

Секретарь хорошо знал привычки Карнаухова и приехал не один: с машинисткой и счетоводом.

– Вот хорошо, – обрадовался Карнаухов, – я и забыл, что у них счетоводство никуда! А ведь это первое условие…

В тот же день они поделили обязанности: Карнаухов – заведующий «управлением середняцким хозяйством Тихона Малафеева,» секретарь – его помощник и заведующий личным составом, счетовод-заведующий бухгалтерией. Сам Карнаухов занялся выработкой календарного плана работ управления, секретарь составлял примерный проект штатов нового управления, бухгалтер – годичную смету.

– А кто же будет составлять календарный план для Малафеева?

– Это пустяки, – ответил секретарь, – придется кого-нибудь принанять…

Взят был на поденную работу местный секретарь сельсовета, и ему на помощь двое мальчишек в качестве курьеров. Общее собрание сотрудников выбрало местком, местком за свой счет принанял технического секретаря. Тому, в свою очередь, понадобился курьер.

И сразу же встал вопрос: как разместить всех сотрудников управления? Где достать столы, табуретки?

Тихон Малафеев в свободное время вызвался исполнять обязанности коменданта, его сынишка – помощника коменданта. Под новые отделы заняли сенной сарай.

– А бланки? – вспомнил Карнаухов.

Командировка в город за бланками. Типография задерживает работу – Карнаухов горячится:

– Не могу без телефона… Не привык! Давайте хлопотать о телефоне…

Две недели ушло на организационные роботы. Но все-таки план на жнитво был составлен вовремя, если не считать одну неделю серьезным опозданием.

Работа кипела.

Дальше – больше. Сено начали убирать – нужны квитанционные книжки, ведомости – отдел складских операций. Нужно следить за выполнением составленных планов, заполнять отчеты и бланки. Штаты нового упреждения все росли и росли, и вместе с тем росли требования сотрудников:

– С ног сбились, – вопили они, – сверхурочные замучили. Прибавки!

«А не сократить ли штаты?» – подумал Карнаухов. И так как самому этим делом заняться было некогда, он пригласил ревизионную комиссию.

– Теперь бы нам в новое помещение переехать, устроить хорошенький ремонт – и все будет нам у людей… Посмотрим, как у нас с денежными средствами.

Счетовод засел за работу.

– Десять тысяч! В один месяц? – удивился Карнаухов.

– Вы понимаете, что мы этих денег все равно не платим… Но если бы платить по ставкам…

– Это на одно середняцкое хозяйство десять тысяч. А если двадцать миллионов хозяйств…

Срок отпуска подходил к концу, а Карнаухов даже в поле не побывал.

– А что же такого? Много ли раз я был на своих фабриках?

Уезжал Карнаухов торжественно. Вся деревня собралась смотреть, когда два легких автомобиля и один грузовик увозили в город «управление середняцким хозяйством».

– Ефиоп! Кричали вслед Карнаухову ребятишки.

Но Карнаухов не слушал

«Теперь бы отчетец составить, да напечатать… Томика четыре материла набралось, – думал он, с гордостью глядя на грузовик, переполненный отчетами, карточками и книгами, – А если бы такую же организацию распространить на всю деревню, – чтобы было!»

И ему мерещилась будущая новая деревня. Посредине – семиэтажный небоскреб – «Управление деревенским хозяйством», у ворот управления штук двадцать автомобилей, сотня статистиков подсчитывает каждую охапку сена, каждый сноп ржи, сотня счетоводов – прибыли-убытки всего хозяйства в целом и каждого хозяина в отдельности. А он – Карнаухов, директор управления – сидит в кабинете и распоряжается по телефону:

– Лес! Дайте мне лес, я вам говорю! Сколько сегодня грибов выросло? А? Я вам покажу, как не выполнять календарного плана.

Зло

Воскресенье. Слесарь Матвей Афонькин, проснувшись, долго ворочается на постели, вспоминая вчерашний день, и каждое свое слово сопровождает выразительными ругательствами, направленными по собственному своему адресу.

– Последний раз напился – и хватит, – решил он, напяливая грязные, еще вчера считавшиеся праздничными, брюки. – Вернулся свинья-свиньей, приятелю нагрубил, с дворником подрался и чуть в милицию не попал… А куда половина заработка ухнула?

– Не буду, – окончательно зарекся он, застегивая жилет. – А что делать сегодня? Найду! Газету почитаю, по улице пройдусь, как порядочный, радио на площади послушаю, а там в клуб, в кино… А водка – это страшное зло…

«Пьянство – огромное зло», – подтвердила его размышления газета, которую он развернул после чая.

– Правильно, – согласился Афонькин, – вполне справедливо…

Но газету почему-то дальше читать не стал и схватился за приложение.

– Посмотрим-ка лучше журнальчик…

Журнал открывался рисунком, изображающим исхудалых ребят с непомерно большими головами, искривленным корпусом и оттопыренными ушами.

«Дети пьяницы», – гласил заголовок, а подпись говорила еще красноречивее:

«Пьянство – стихийное бедствие. Пьянство – огромное зло… На этом рисунке»…

Дальше Афонькин не читал. Он отложил журнал, зевнул, потянулся, подошел к зеркалу, зачем-то поправил пробор.

– Пройтись бы, что ли… Воздухом подышать… Афонькин уселся в сквере на свободной скамейке и с любопытством оглядывал окружающее. Внимание его привлекло яркое красочное пятно на стене противоположного дома. Он начал вглядываться и скоро увидел, что пятно это – не просто пятно, а большой красочный плакат. «Что бы там такое?» – подумал Афонькин, встал и подошел поближе.

«Пьянство – огромное зло», – значилось на плакате.

– Тьфу ты! – сплюнул Афонькин. Постоял минуту в раздумьи:

– Пойду на площадь, радио послушаю…

На площади стояла толпа и ждала. Только что закончилась одна часть программы, и должна была начаться другая. Афонькин вмешался в толпу и подобно всем, вперил глаза в большую черную трубу, которая время от времени издавала отрывистые невнятные звуки.

«Ишь ведь, какую хреновину изобрели, – размышлял он от нечего делать. – Додумаются тоже… Ты вот тут стоишь, и денег не платишь, а вот пожалуйте»…

– Слушайте, слушайте, слушайте, – завопила труба. Толпа замолкла. В трубе опять что-то зашипело, зарявкало, и до слуха Афонькина донеслись резкие пронзительные слова:

– Пьянство – огромное зло…

– А ну тебя!

Афонькин махнул рукой, и выбрался из толпы. Он прошелся по улице, стараясь не смотреть на стены домов, на красочные пятна плакатов и иллюстрированных журналов. Шататься одному без дела было скучновато.

– А может быть, пройти в клуб?

В клубе как раз читалась лекция. Афонькин остановился у двери, и вслушался.

– Огромное зло, – донеслись до него слова докладчика…

– Тьфу ты!

Афонькин зашагал в кино.

– «Пагубная страсть», – прочел он название картины советского производства. – Небось, что-нибудь про любовь…

И усевшись в переднем ряду, с нетерпением ждал начала. Он не обманулся: первые сцены, действительно, изображали влюбленную парочку. Она дожидалась его на мосту, он приносил ей букеты. Во второй картине она сидела у окна и что-то шила. По полу ползали ребятишки. Афонькин с интересом смотрел, что будет дальше. И вот – входит пьяный муж…

– Фу ты, так вашу… – выругался Афонькин. Публика зашипела, но он ничего не слышал. Он не видел, как толпившиеся в фойе зрители отшатывались от него с шёпотом:

– Пьяный…

Он торопился поскорее уйти из кино.

«Куда пойдешь, кому скажешь, – мрачно раздумывал он, бродя по вечерним улицам. – Дома – тоска, в киношке – тоска… В театр»…

Но название «В вихре страстей» не удовлетворило Афонькина:

– Опять что-нибудь такое-этакое…

И незаметно для самого себя Афонькин очутился у тусклых окон плохонькой окраинной пивнушки. Привычным движением открыл дверь, уселся за свободный столик и потребовал сразу три бутылки.

Тоска как будто прошла. Когда он выпил четвертую бутылку, ему стало совсем легко, захотелось поговорить, поспорить, расцеловаться с кем-то, кому-то набить морду.

Но поговорить было не с кем, целоваться – тем более, и мастер был далеко, – следовательно, некому было набить морду.

– Музыка у вас есть? – обратился Афонькин к половому.

– А как же… Сейчас заведем…

Пивная обслуживалась огромным граммофоном.

– Поставь новенькую пластинку, что сегодня прислали, – распорядился буфетчик.

– Первый раз заводим! – похвастался половой. Афонькин налил стакан пива и приготовился слушать.

Граммофон несколько минут раскачивался, шипел и хрипел, чтобы, наконец, выбросить хриплые и как будто проржавленные слова:

– Пьянство – огромное зло…

Афонькин покраснел, глаза его налились кровью. Пошатываясь, он подошел к граммофону и плюнул в отчаянно хрипевшую трубу:

– Замолчи! Затем ты сюда поставлена? Сволочь!

И видя, что граммофон не слушает, стукнул по трубе кулаком.

На Афонькина наскочил половой.

Афонькин отбросил его, выскочил за дверь и побежал, как ошалелый, по улице, не чувствуя погони, не слыша тревожных свистков милиционеров.

Очухался Афонькин только на мосту, когда чуть не сбил с ног влюбленную парочку.

– Пьяный! – закричала женщина.

– Да… Это стихийное бедствие, огромное… Дальше Афонькин не мог слушать.

Подоспевшая погоня видела только, как чья-то фигура остановилась на миг у перил, видела, как взметнулись руки, и тяжелый предмет упал в бурлившую под мостом реку.

Вытащить удалось только труп Афонькина. Труп этот отвезли в больницу, вскрыли и нашли острое отравление алкоголем.

В следующем же номере стенной газеты завода, на котором работал слесарь Матвей Афонькин, была помещена заметка, посвященная его безвременной гибели. Заметка кончалась так:

«Очень жаль рано кончившуюся и полную свежих рабочекрестьянских сил пролетарскую жизнь. Берегитесь, товарищи! Ранняя смерть товарища Афонькина лишний раз подтверждает вам, что пьянство – это огромное зло»…

Письмо

«Здравствуй, дорогой мой дядя Трифон Макарыч. Я жив и здоров и посылаю тебе низкий поклон и еще пишу, что есть ты самая последняя сволочь, и я бы сейчас твою похабную образину разбил, коли можно по телеграфу, да денег нет. И плюю на тебя заочно»…

– На, получай, – бормотал Иван Плетухин, дописывая последние строчки, – будешь знать, как племянника и сироту в беде не выручить! И по штатам сокращен, и больной, и на выпивку нехватает, а ты мне денег жалеешь…

Поскреб за ухом и еще приписал:

«И кланяюсь еще тетке моей Марфе Панкратьевне с любовью низкий поклон. Ваш племянник Иван Плетухин».

Плетухин заклеил конверт, наклеил на конверт марку и опустил письмо в почтовый ящик. До почтового отделения письмо дошло на третий день, а там поступило на кольцевую почту.

«Чего мне крюку-то давать? – подумал кольцевик. – Одно письмо, а из-за него три версты пешком прешь.»

– Эй, дедушка! – остановил он встречного старика; – ты откуда будешь?

– Из Холмов…

– Будь друг, занеси письмишко в Колодкино, Трифону Макарову!

Дед взял письмо, а по дороге раздумал:

«Чего мне две версты крюку давать из-за письмишка».

– Эй, мальчик, – остановил Он парнишку; –на-ка письмо… Трифону Макарову… Из Колодкина…

Мальчишка подержал-подержал письмо в руках – потом сообразил:

«Совсем мне не в Колодкино идти, а в волость. Дам кому по пути – небось, найдется колодкинский».

Через полгода дела Ивана Плетухина немножко, поправились. Нашел кое-какую работу на два червяка в месяц и даже отпуск получил.

– Куда же ехать? Только и есть родня, что Трифон Макарыч… Поеду, прощенья попрошу, что обидел его за зря… Небось, простит.

И поехал. Но в избу сразу зайти не решился: что как побьет? Стоит у ворот и раздумывает.

– Кто это там? – закричала из избы тетка. – Да никак ты, Ваня?

– Он и есть! – закричал дядька. – Иди скорей! Вот гость-то дорогой…

«Забыл про письмо, – сообразил Иван, – слава те, забыл»…и вошел в избу.

Преподнес дядьке новый картуз, тетке платок и остался гостить на все на две недели.

Нет-нет и заскребет у него на сердце, – а что как дядька про письмо вспомнит? Поэтому Иван старался дядьке угождать, помогал ему в работе, с парнями не гулял, не пил и с девками не охальничал.

– А ведь исправился парень-то? – сказал как-то Трифон жене.

– Остаться бы ему у нас, – ответила жена, – чего-там в чужих людях парню болтаться!.. Женим его, по осени сруб поставим – надо помочь сироте… Вот у нас жеребенок растет – дадим ему, да жена чего принесет – будет полный хозяин…

Иван обрадовался этому предложению.

– Спасибо, дядюшка… Век помнить буду…

– Чего там, – ответил Трифон Макарыч, – ты лучше поезжай в город, пиджак купи, а там и свататься поедем. Такую я тебе невесту присмотрел…

Поехал Иван в город – день нет, два нет. Родственники беспокоиться начали.

– Уж не убили ли его там? – говорила Марфа Панкратьевна.

– Небось, опять запил! – предполагал Трифон Макарыч.

– Был непутевый, да, пожалуй, таким и останется…

В избу вошел сосед, перекрестился.

– С чем пожаловал? – спросил Трифон.

– Письмишко вам, – ответил тот. – Передал мне его гашинский Сидор. От холмовского парня получил – тому будто бы какой-то мальчишка передал… Мальчишка-то в волости сторожем служил, домой шел да заодно и письмишко захватил: волостному секретарю кто-то на дороге дал… Тебе письмо-то… Трифону Макарову…

Трифон взял замасленное, обтрепанное письмо.

– От кого? – забеспокоилась Марфа…

– Стой!.. Сейчас прочитаю… «Здравствуй, дорогой дядя»… От Ваньки письмо. Что он там запропастился?..

– От Вани? Читай скорей!

«Есть ты самая последняя сволочь, и я бы сейчас твою похабную образину разбил, коли можно по телеграфу… – продолжал читать Трифон, – и плюю на тебя заочно»…

– Что?! – наконец, сообразил он. – Мы к нему всей душой, а он нам такую пакость подстраивает. Паскудный щенок! Сволочь последняя…

– Да он ли пишет-то? – спросила Марфа.

– А кто ж как не он! Иван Плетухин. Вот его поганая подпись! Жалей после этого сироту – деньги на пиджак давай…

– Непутевый, непутевый и есть!..

– Пьяница… Так и знай, Марфа, ты его теперь к дому за версту не подпущай. Убью проклятого!

Через три дня Иван Плетухин ехал обратно в город, оборванный, избитый, голодный.

– Не поймешь этих деревенских, – объяснял он случайному соседу. – Вот хоть взять – мой дядя родной, Трифон Макарыч. Приезжаю к нему – и то, и се, уж он меня в дом принять собирался, в город за пиджаком послал… а вернулся – он на меня с кулаками!.. И с чего? Так и не объяснил!.. Дикости много, темноты, – а ты еще говоришь: смычка!

Опровержение

Уважаемый товарищ редакция!

Прошу напечатать в вашем журнале следующее мое письмо, как пострадавшего через клевету честного работника, семь лет стоявшего на страже революции в смысле мастера фабрики бывшей Голопузов и Сын. И вот из чего убедился я в этом, читая номер тридцать пятый вашего журнала под фамилией Шило, который пишет обо мне разные злоупотребления, а это есть с начала и до конца клевета при исполнении служебных обязанностей!

Вот что пишет этот ваш Шило в уважаемом вами журнале: будто я проснулся в двенадцать (когда я позже шести не встаю) и у меня будто бы со вчерашней попойки в трактире «Свобода» (и трактира такого в нашем городе нет!) по случаю свадьбы моего племянника (вспомнили! – уж два года прошло, как племянник женился!) с похмелья болела голова (это, я скажу, опять клевета, у меня с похмелья голова не болит, хоть бы я четвертную выпил, а я к тому же совсем не пью). И еще говорится, что я пришел на завод сердитый (а что же мне добреньким быть с этаким народом, когда голова болит?) и ругался по-матерному в присутствии девушки-подростка (не на Маньку ли Худекову намекает, когда она дома и не такие слова слышит?) и будто бы на вопрос рабочего Петрова ответил зуботычиной, когда такого Петрова у нас и в помине нет. И будто бы оторвал рабочего от дела (тоже называется дело, когда он в уборной курил!) и послал его за самогонкой к самогонщице Акулине (и опять ваш Шило врет: Акулины у нас и в помине не было, а есть Авдотья!) и будто бы пил в мастерской (а где же мне пить? за забором что ли?) и так допился, что на ногах не стоял (уж кто крепко на ногах стоит, так это я!), и потом будто бы спустился с лестницы (с какой лестницы?) в упаковочную и облапил, работницу Иванову, когда в упаковочной никакой Ивановой нет, а Иванова есть в конторе и ее я не лапил, и будто сказал: «Милая, будем жить душа в душу!» – а она вырвалась и убежала, а я ее будто бы вдогонку матюгнул и свалился на пол. (когда это я на пол валился? А?!). И будто бы директора я умаслил, и все мне сошло с рук (зачем мне директора маслить, когда он и так – мой двоюродный дядя?) и я по-прежнему работаю (а что ж мне, без дела сидеть и письмо писать, как этот ваш Шило?), несмотря на ненависть рабочей массы (ишь ведь что!).

Товарищ редакция, это недопустимо, чтобы на восьмой год революции такая клевета на честного человека, когда у меня знакомства есть и зять в народном суде секретарем, так что могу всякого привлечь и ему не поздоровится, тем более вашему Шилу. Сообщите мне его фамилию, может, из наших кто, откуда ж он тогда узнал мои семейные дела, если не видел? И я с ним разделаюсь по-своему, а равно и с редакцией вашего журнала, если не напечатаете настоящее опровержение.

И в окончании всего спрашивается, почему этот ваш Шило в несоответствующей действительности заметке все говорит, что это (со мною-то!) произошло в городе Шуе, если я никогда в Шуе не был, а живу в Загребянске, и он (вот она клевета!) называет меня все время Алексей Петрович, когда я совсем Трофим Иваныч, и даже фамилию переврал на Пузырева, когда я вовсе не Пузырев, а Мешалкин! Отчего же такое надругательство над светлой личностью, вдобавок не имеющее никаких оснований?

С уважением к вашему журналу

мастер Трофим Мешалкин.

Гор. Загребянск, Свиной переулок, дом Игнатова.

Свидетель

– Так вы спрашиваете, видел ли я октябрьскую революцию? Участвовал! Мало теперь нас осталось, свидетелей великих событий, которые потрясли мир, да…

Рассказчик вздохнул, погладил длинную седую бороду и продолжал:

– Как сейчас вижу: хмурый такой день, морозный. Выхожу это я утром из дома в департамент – я в департаменте чрезвычайных растрат служил, – улица понимаете ли пустая, и вот навстречу мне Иван Евстигнеич, царство ему небесное, из-за пустяков, можно сказать, погиб…

– Он тоже в революции участвовал?

– Ну да… В деле сорока семи попался – из-за подрядов каких-то – и погиб… Ну вот этот самый Иван Евстигнеич и говорит: «В нашей лавке по пяти фунтов белой муки выдают – только что получено!» – «Да неужели?» – «Идемте скорее, не то опоздаем!» Ну мы и пошли… Приходим в департамент, спускаемся в подвал – у нас лавочка в подвале помещалась, – заперто! Мы с Иван Евстигнеичем на дыбы: почему заперто?

– О революции-то, дедушка, расскажи!..

– Да я о революции и рассказываю – погодите! Стоим это мы у двери, – дожидаемся, – приходит кассир. Старый у нас был кассир – борода-то, небось, в два раза длиннее моей. «Чего, говорит, вы ждете?» – «Муку получать»… Встал и он… Экспедитор приходит – тоже спрашивает, – и этот встал… Секретарь пришел…

– А революция-то, дедушка?

– Погоди! Стоим это мы все – и вот приходит наш приказчик Семен Ильич, приходит это он, усы подвинчивает, смотрит на нас – а нас собралась целая очередь, – да и говорит: «Не будет сегодня муки – с вокзала вагон не отпускают»… Мы конечно кричать – почему объявления не вывесили. «Да разве, говорит, можно было предполагать»… Так покричали-покричали…

– Ну и что же?

– Да ничего, покричали-покричали – и пошли домой…

Рассказчик замолк и довольным взглядом обвел слушателей. Слушатели недоумевали:

– А революция-то?

– О чем же я вам рассказывал? На другое утро покупаю газету – на первой же странице – переворот! Тут мы только и сообразили, почему с мукой такая катавасия вышла…

«Нота»

Ты спрашиваешь про ноту? Как же, как же, помним! Рассказать? Отчего же и не рассказать, – пусть в газету пропишут. Можно сказать – целый фронт одной своей силой отбили, вот что. Как случилось? Да очень просто: как идешь по улице, а тебе на голову – трах! Так же и нота эта самая… Мы, правда, и допрежь про нее слыхали, английская там нота, американская нота, – да товарищ Чичерин, спасибо, один выручал, а на этот раз сплоховал, ну, и заварилась у нас каша… Еще в ту ночь мне дохлая крыса снилась, думаю – к чему бы? Являюсь я в мастерскую, а там на самом на видном месте: «НОТ. Не ешь, не пей, не кури!»… Я к Семену, – он в то время рядом со мной работал.

– Каково? – спрашиваю.

– Ничего, – говорит, а у самого голос дрожит.

И все как будто пришибленные. Собрались в уголок, толкуем, новый, дескать, Керзон в Англии объявился и выдумал такую штуку на погибель рабочему человеку! Ах, в рот те заклепка! Ничего, говорю, осилим!

Так стоим, на эту самую ноту любуемся, покуриваем, а тут откуда-то взялись два человечка, – встали в сторону и на часы смотрят.

Семен подмигнул:

– Это еще что за шкеты?

Расспросить как следует не успели – мастер пришел:

– Так вас и этак, говорит, не видите – у нас нота, а вы золотое время прогуливаете! Марш к станкам!

Тут из наших кое-кто ругнулся про себя, как полагается, и на место. Машины смазали и тихонечко за работу. Да какая в этакое время работа? Нет-нет да посмотришь, что там эти человечки делают. А они из уголочка выбрались, да и давай промеж народом ходить, у каждого в руках часы громаднющие, – и вот ведь ты скажи – привязались они к Семену. Он свою работу сполняет, а они смотрят, да на часы, да записывать. Семен инструмент отложил, новый взял, – они опять в книжечку что-то чиркнули. Плюнул Семен на сторону, выругался, а они – на часы, да в книжечку. Тогда Семен рассердился, станок остановил, сел на тубаретку и начал цыгарку свертывать. Вертит, а у самого руки дрожат, никак свернуть не может. А они стоят позади него, что-то промеж себя шепчутся, да на часы, да в книжечку. Семен спичку зажег – они опять в книжечку. Мы работать – не работаем, стоим-смотрим, что дальше будет. Семен инструмент ищет в ящике – никак найти не может, а они все говорят что-то и записывают. Тут я свой станок остановил, подошел к Семену: «Чего, говорю, ты ищешь-то, дай я пособлю»… Гляжу, а на нем и лица нет – бледный, как полотно.

– Не могу, – говорит; встал и пошел в уборную. Тем его бы в покое оставить – так нет! Он идет, и те идут, и каждый шаг по часам отмечают. Не стерпело рабочее сердце:

– Вы, говорит, кто такие?

– Мы и есть «нот»…

– Ах, так это вы, такие-сякие, прах вас побери!

Те – в амбицию, и Семен в амбицию, те – матом, Семен бабушку вспомнил, те – кричат, Семен кулаками машет. Как да что – тут не разберешь, только вбегает он растрепанный и глазами ворочает… А те за ним.

– Уйду! – кричит Семен. Бросил все, да домой.

А я боюсь, что как ко мне привяжутся – на руку я больно скор – вот что… Ну, да ничего – пронесло… Ушли, голубчики… Собрались мы тогда в пивной, – тут же у завода пивная-то:

– Не можем терпеть такое издевательство. Мы, говорим, всех победили и на всех фронтах, а тут какой-то разнесчастный империализм… Не хотим!

Первым делом на другой день – плакат по-боку, вторым делом – дождались человечков этих, – и их по-боку! Не хотите, говорим, честью, так на тачке вывезем. Испугались тачки-то! Да… А нас в завком вызывают, а оттуда к директору:

– Из-за чего буза?

– Из-за империализма…

Семен тоже пришел:

– Не желаем у иностранного капитала под подметкой сидеть – и кончено!

Он, конечно, вилять. Плел чего-то, плел, – что это не иностранный капитал, а наш собственный «нот», да и на нашу же общую пользу… А мы одно – не хотим! Мастера вызвали, а тот только моргает…

Ну, думаем, крышка! И верно – Семена за бузу в другой цех перевели, мастера сместили. А мы как опущенные ходим, – какая уж тут работа! Думаем – придут эти самые человечки, так мы их теперь распространим… Да… Вот какие дела-случаи… Ты спрашиваешь, как же кончилось? Ясно! Пролетариат, как всегда, победил и на этот раз, с тех пор мы об ноте и слыхом не слышим, да… А ты что думал? Разве иначе можно? Силища-то у рабочего класса – во! Справимся!..

Друг председателя

С тех пор, как Пантелеева выбрали председателем уисполкома, Петька Вихлюшкин таким сделался – не подступи! Чуть что:

– Поеду к председателю!

– Ну?

– Вот те и ну! Да мы с ним в Питере за одним станком работали! Самый первый друг, можно сказать. «Не пей, – говорит, – ханжу – ослепнешь!» Это он мне говорит!

– Голова, небось!

– Голова! «Петька, говорит, друг, – он меня всегда другом величал, – завтра меня ловить придут – я у тебя ночую». Вот какие дела!..

И Петька голову вверх.

Такая про Петьку слава пошла – небось, и самому Пантелееву такой славы вовек не добиться!

Тягались в то время Брякушинские мужики с Визгалинскими из-за клина. Присудили в пользу Брякушинских – а те на своем стоят. Дошли до уездного исполкома.

Ездили Брякушинские в исполком, три дня канителились, и ничего не вышло.

– Оно, конечно, добились бы, да не знаешь, к кому обратиться!

– Рука нужна! Без руки в городу не обойдешься!

– То-то же рука!

И решили обратиться к Петьке:

– Выручай! ты там свой человек – а как жена у тебя с нашей деревни – значит, нам свойственник… Расходы, что нужно, заплатим…

Петька, не долго думая, согласился:

«Поеду на мирской счет, да и с приятелем увижусь»…

В город приехал – прямо в исполком.

– Где председатель?

– Вы по какому делу?

«Дай, думает, скажу, что свой человек»…

– Знакомый я… Он меня знает…

Посмотрели на него подозрительно:

– Знакомым вовсе не велено… в расписании нет…

– В каком расписании?

– А вот – смотрите!

На стене и расписание висит.

– Сегодня что? Понедельник? Ну так вот – сейчас 10 часов, он секретаря принимает до одиннадцати, от 11 до 11½ – отдел управления, от 11½ до 12 – упродкомиссара…

– А частных лиц когда?

– Частные посетители с двух до трех… Только это которые по делу, а вы без дела, видимо..

– Как без дела?

Дождался двух часов. Очередь. Записался, прождал свое время – и, наконец, впустили.

Пантелеев Петьку сразу узнал.

– Петя, друг! Тебя ли вижу!

«Ну, дело сделано, – думает Петька, – узнал!»

– Мне с тобой поговорить хочется!.. Погоди минутку!

Петька присел.

– Ты посиди, а я отпущу всех, мы поговорим по душам…

– Да я с делом к тебе…

– Дело пустяки! Коли правильное – устрою! Совсем утешил. Петька сидит и ждет. Одного просителя принял, другого…

Потом вдруг засуетился:

– Три часа! Извини, Петя, – мне сейчас на заседание… От трех до пяти – ком-ячейка… А в пять часов приходи в нашу столовую – за обедом и переговорим…

Пошел в столовую – ждет. Вот уже пять часов. Десять минут шестого. Четверть шестого.

– Не придет!

Двадцать минут шестого. Пантелеев прибежал:

– Затянулось заседание… А в половине шестого у меня президиум… Знаешь что – зайди ко мне на квартиру…

– Когда же?

Пантелеев вынул расписание:

– До восьми – президиуму от восьми до десяти – продсовещание. Значит, в десять приходи.

Петька пришёл, в десять. Его впустили, усадили в кресло – сидит и ждет.

Ждал полчаса, час, два…

«Не уйти ли?»

В час ночи пришел Пантелеев. Глаза осоловевшие, лицо измятое – и будто ничего не видит. Посмотрел на Петьку – и не то не узнал; не, то не увидал – упал на диван и заснул.

Два дня пытался Петька опять попасть к Пантелееву, и виделся даже с ним, да никак переговорить не удавалось.

– Виноват, говорит, у меня по, расписанию… Приходи в четверг, в девять…

Пришел.

– Дома?

– Дома!

Вот наконец! И действительно: Пантелеев лежал на диване и читал анкету партийным работникам.

– Минуточку – я сейчас анкету заполню, и мы поговорим…

Через полчаса:

– Еще минутку… К завтрашнему митингу речь надо приготовить.

Половина одиннадцатого. Пантелеев посмотрел на часы:

– У нас полчаса есть… Рассказывай!.. Как живешь?

Петька подумал:

«Надо прямо к делу!»

И сразу начал:

– Вот так и так, судилась наша деревня…

До половины не дошел – звонок:

– Алло!.

– Сейчас!

Пантелеев положил трубку:

– Знаешь, что – зайди завтра утром – мы поговорим… Меня экстренно в райком вызывают…

Петька вздохнул и вышел от Пантелеева.

«Ничего тут не добиться, – рассуждал он. – Ишь работы-то сколько! Голова!..»

А на другое утро пошел в земотдел, как и полагается… выбрал делопроизводителя, который посимпатичнее, сговорился с ним, – и так как его дело совсем было правильное, получил нужное распоряжение…

– Зайти к Пантелееву? Ну да не стоит – все равно не добьешься – совсем заморили человека…

И уехал, не повидавшись с товарищем.

Приехал Петька в субботу. Мужики встречают:

– Ну что?

– Обделал все… Не беспокойтесь…

И бумагу подает. Видят – готово.

– Только расходы мне.

Собрали, сколько надо по их понятиям на поездку и на прожитие:

– Небось, взяток никому не давал?

Петька голову вверх:

– Что ты! У меня председатель свой человек! Взятка?

Конец света

В точности неизвестно, кто первый принес эту новость: сразу все заговорили, что завтра в два часа миру конец.

– Пожили – и довольно!

Старики говорили:

– Все знаки второго пришествия исполнились… Брат на брата восстал, храмы осквернены, проповедь антихристова и богохульство…

– Последние дни живем!..

Вечером на деревне не спали до петухов – у ворот каждой избы шел разговор о светопреставлении.

– И вот, – говорил старик Ермолай, свертывая цыгарку, – вострубит труба антихристова, и мертвые восстанут…

– Антихристова! Так-то тебе и допустят, – возмущался его сын Николай, которого в деревне за вольные мысли считали большевиком.

– Антихрист – это ежели в старый режим… А нонче не допустят…

– Кто не допустит? Если божеское попущение…

Совет не допустит… Насчет этого теперь строго… Вон в Завалихе Христос объявился – и что ж? Допустили?

– Так то не Христос, а простой мужик…

– А антихрист, что же, по-твоему, – баба? Не иначе, как с неба планида упаде!! – а ты – «антихрист»!.. Бессознательность!

Ночью мало кто и спать ложился – готовились. Акулина всю ночь саван шила – мужики некоторые для себя гроб, мастерили: как затрубит – лечь в гроб и кончено! Парни у Федьки собрались и до утра самогон хлестали:

– Подавай еще – все одно завтра помирать! Выпили до последней капли – и к утру в стельку. Проспят царство-то небесное…

– С раннего утра опять все на улицу высыпали. Смотрели на небо, спорили. Одни говорили – антихрист, другие уверяли, что антихристу не разрешат, и на землю упадет комета и всех раздавит.

– Пойдем к Петьке; спросим – разрешат или не разрешат.

Петька был настоящий коммунист – в волсовете работал. Пошли, – а его как раз дома нету.

– Часа в три обещал приехать…

– В три часа! Так-то и приедет!

– Пошли к учителю. – человек ученый.

– Комета, – говорит, и на карту показывает, – вот этот кружок – с хвостом. А этот – земля…

– А это что – море, что ли? – показывают мужики на голубую краску.

– Небо… Так, пустота одна…

– Ну, оно и понятно, что на землю свалится… Небось, махина тяжелая!

На ребятишек никто не смотрел – они с утра волю взяли и бегали, как оглашенные. На огородах костры разводили, по крышам лазали, такое баловство пошло – не уймешь. Да никто и не унимал: Не до них!

К двум часам все собрались в одну кучу у ворот и ждали. Акулина вышла в новом саване. Парни смеялись:

– Чего разрядилась! Думаешь, антихрист на такую старую посмотрит! Тут девок сколько хошь!

– Батюшки-светы вы мои! – ревела баба.

– Чего ревешь?

– Платок новый… Ни разу не надевала – и пропал! Хоть напоследок бы нарядиться…

– Дура!

– Конешно, дура! Моя баба копила-копила сметану – а утром вынесла: жрите! И сама, и ребятишки теперь животом жалуются – объелись…

– Оно и правда, – чего ж ее оставлять!..

– Всего с собой не унесешь!

Два часа. Солнце. Пыль. Ожидание уже начинает утомлять.

Слышатся разговоры:

– Спрашиваю – где Манька? А Манька в огороде с Лешкой… Сраму-то!

– Ничего, повенчаются…

– Да где ж теперь? Один грех, да и только!..

– Нагрешишь тут… Хоть бы поскорее…

Смотрят на небо – на небе ни единого пятнышка.

Послышался запах гари.

– Начинается!..

– Чего начинается?.. Это Сидоров сарай подожгли!..

– Ну, и пусть горит – не все ли одно?..

– Батюшки, помогите, горим! – кричал Сидор. Никто не шевелился. Зевали, крестили рот и говорили:

– Теперича скоро и все сгорим…

– Туши сам, если хочешь…

Сидор бегал с ведром – но пожар разгорался больше и больше.

– Небось, ребятишки подожгли… Сладу-то с ними нет…

За воротами показалось облако пыли.

– Едет… Едет…

Все побежали к дороге. Ребятишки стремились пробраться в первые ряды.

– Едет!

– Да кто едет-то?

– Конечно, антихрист, – кому же еще? Сейчас кончимся…

– Какой там антихрист – это комета катится…

– Все одно помирать!

Пыль начинает рассеиваться. Показались лошадь и телега.

– Никак Петька из города! Батюшки вы мои!

– Так и есть!..

К воротам подъехала лошадь, и из телеги вылез Петька-коммунист.

– Чего вы тут? Не видите: пожар! Я лошадь загнал, как увидел, а вы и не шевелитесь!

– А чего, там пожар – все равно обчее преставление…

– Что?!

– Свету конец, вот что…

Петька возмутился.

– Кто вам сказал, что свету конец? А? Я вам покажу свету конец! Тушить!..

Некоторые нехотя пошли за ведрами. Другие стояли неподвижно.

– Тушить! А не то под суд! А это что в саване выскочила? – закричал он на Акулину, – домой!

Улица постепенно пустела. Мужики, расходясь по домам, говорили:

– Ну, уж сегодня ничего не выйдет… Помешал… Да разве эта коммуния дозволит! И светопреставление поглядеть не дадут! А ты говоришь – «антихрист»!

Быт

В субботу, возвращаясь после получки домой, Андрей Лештуков размышлял:

– Что ни говори, а выпивка губит нашего брата. Вот сейчас – пошел бы я в пивную, глядишь, рубля полтора – там. А толк какой – напьешься, придешь домой, как скотина, и ни тебе привета, ни тебе ответа, только одно и услышишь – ложись спать-то, пьяница! Как решил не пить – так и будет.

Андрей дал зарок в двенадцать часов дня. Большого труда стоило ему не пойти с приятелями в пивную, – но он выдержал характер, – не пошел.

– У меня работенка кой-какая навернулась, – солгал он.

Дома перед праздником было чисто вымыто и убрано. Жена, увидев Андрея, удивилась и вместе с тем обрадовалась.

– Ты пришел? Садись чай пить.

Андрею было необычно в этот день сидеть за столом и пить чай. Настроение у него было прекрасное.

– Смотрю я на тебя, – говорил он жене, – сколько лет мы с тобой живем, а ты до сих пор неграмотная. А я, дурак, тебя научить не удосужился.

После чая сели за стол. Андрей достал газету и стал показывать буквы. Жена повиновалась ему, но все время сидела как на иголках.

– Ты что? Или торопишься куда?

– Некогда мне, – созналась она, – надо пироги растворить, – ведь завтра праздник.

– Ну, что ж, – иди.

Андрей уселся за газету, но радостное настроение не покидало его.

– Вот что значит не пить, – думал он: оно, конечно, скучновато, – но хорошо.

* * *

Утром жена спросила.

– А вина-то купил? Сегодня гости будут.

– Зачем же вино? – ответил Андрей. – Ведь я пить бросил.

– Ты бросил, а люди-то разве бросили? – Надо купить, а не то осудят.

– Верно, что осудят, – согласился Андрей и пошел в кооператив за водкой.

Вечером были гости. Андрей долго отказывался от вина, уверял приятелей и родственников, что он теперь бросил пить, но те не соглашались:

– Как же так, рюмочку-то, – говорили они.

– Курица и та пьет, – указывали другие.

– Пей за столом, не пей за столбом, – напоминали третьи.

Четвертые прямо грозили уйти, если хозяин с ними не выпьет. Наконец, и жена разрешила.

– Ну, выпей, Андрюша, одну рюмочку – что уж тут. Гости ведь!..

Андрей выпил одну рюмку, выпил и другую. Никто не упрашивал его больше, но он уже по своей инициативе выпил третью и четвертую. Напившись, гости шумели, ругались, не давали спать ребятишкам, забросали чистый пол окурками и, наконец, ушли. Андрей лег спать и проснулся с головной болью.

– Выпей рюмочку, – сказала жена, – да иди на работу.

После рюмки в голове просветлело. Андрей оделся и пошел на завод.

– А тебя поздравить можно, – сказал ему мастер. – Давно ты за племянника просил, а сегодня ему место вышло. Значит, с тебя сегодня – могарыч.

Делать нечего, Андрей согласился. Вечером в пивной сидели: Андрей, его племянник – мальчишка лет пятнадцати, мастер и еще один товарищ с завода. Пили пиво пополам с водкой. Пил и племянник.

– Пей, – говорили ему, – курица и та пьет.

– Ну как для такого раза не выпить?

Андрей вернулся домой пьяный. А на завтра тот самый товарищ, с которым вместе сидели в пивной, пришел на работу в новом пальто.

– Спрыснуть надо, – сказал кто-то.

– Разве ж я отказываюсь, – ответил он – Так уж заведено.

Вечером опять сидели в пивной. Андрей быстро охмелел и, стуча кулаком по столику, рассказывал приятелям:

– Берите с меня пример, – сказал, что пить не буду – и не пью. Четвертый день не пью.

Но ему никто не поверил.

* * *

Через неделю, возвращаясь с пирушки, устроенной по поводу небольшой прибавки, Андрей остановился у громкоговорителя.

– Объявляем поход против пьянства, против неграмотности, против грязи, – гремела труба. В пьяном мозгу Андрея зашевелились старые мысли.

– Пьянство губит нашего брата, да, – думал он – только ведь я не пью. Разве ж я пью? Пошел я за это время хоть раз в пивную? Нет! Положим, каждый день в пивной сидел, а почему? Потому что нельзя иначе. Заведено так. Порядок такой. А сам – ни-ни! Капли в рот не беру. А неграмотность – это верно. Грязь – это правильно. Мы поход объявим. Да…

Жена Андрея как раз мыла пол. Посреди комнаты стояло грязное ведро с помоями, и она, подоткнув подол, терла песком половицу.

– Ну, и грязь развела, – недовольно сказал Андрей. – Для чего грязь? Чего ты тут набрызгала? Вот тебе!

И, ударив ногой ведро, разлил грязную воду по всему полу.

– Столько лет живешь со мной и неграмотная, – продолжал он. Садись грамое учиться – ну! Иди сюда!

И схватив жену за ворот, сильно тряхнул ее, усадил за стол и, показывая пляшущим пальцем на газетный заголовок, повторял:

– Читай, такая-сякая. Это – П. Это – Р. Это – А. Да чего же ты молчишь, ты этакая! Читай!

И закончил поучение увесистым подзатыльником.

Неопалимая

Деревенская быль.

Витневский гражданин Пташкин поехал в город продавать два воза ржи и вернулся домой с полной телегой «гостинцев».

– Чего привез-то? – спросила жена, – на платье-то не забыл купить, как говорила?

Пташкин усмехнулся.

– Тут получше платья…

– Да не забыть сказать – на пожарную машину деньги собирали – осталось у тебя что, а то вечером придут!

– Машина! Я такое привез, что получше машины! Так и скажем, что нам машины не надо!

Жена пощупала воз:

Аль дров купил? Будто доски какие!

– Доски! Все бы такие доски…

Принесли в избу, развязали узлы – баба так и ахнет:

– Иконы! Да ведь и в церкви столько нет! На что они тебе?

– Ты, баба, бога не гневи, – возмутился Пташкин, – коли арапника боишься… Ты послушай, какие иконы-то!..

И, развертывая узлы, Пташкин начал объяснять про каждую икону:

– Вот это Пантилимон-целитель – от хвори и худобы… Власий – от скотьего падежа… Фролы и Лавры – видишь тут сколько их угодничков-то?

Пташкин показал икону, сверху донизу наполненную снятыми с самыми разнообразными бородами.

– Это все Фролы и Лавры… Направо – Фролы, налево – Лавры – от лошадиных болезней… Божия матерь Покрова – от несчастия всякого покрывает… Георгий – победа и одоление над завистником и супостатом… Это я про Еремку – Еремка мне все грозится – так от него икона поможет…

Так все иконы перебрал: которая от золотухи, которая от градобития, тот святой для овсов, тот святой для травы, от этого клопы мрут, тот для тараканов и пауков помогает. Наконец, добрался до самой главной:

– Неопалимая, матушка!.. Супротив пожара! Был такой в библии куст – мне дельный человек изъяснил – горел этот куст и не сгорал… Вот из этого куста икона и сделана… Так и продавец объяснил – это, говорит, не какая-нибудь – кустарная… Если загорится что – три раза обнеси – и будет там гореть – не сгорать – еще новее станет!

– Ну!? – удивилась баба.

– Вот тебе и иу! Сам видал – он мне тут же и показал: дом – новешенький! Три для горел – был совсем гнилой – а тут и обновился…

– Чудеса господни…

– Чудеса!.. Посредине города и дом-то стоит, вот какая сила!

Все диву дались… И соседи собрались, смотрели – только Еремка один не поверил:

– Эту бы икону вокруг печки носить – и дров не уходило бы… Больно дороги дрова-то стали…

Пташкин богохульные речи и не слыхал будто. Развесил иконы по всей избе – а еще осталось.

– Мы Власия-то к коровам повесим – пусть их молятся… Фролы я Лавры – к лошадям…

– К яслям прибить – съест скотина сено – да, того не зная, и к угоднику приложится… Все-таки, благодать…

Неопалимую решили на сеновал повесить, – всегда пожары с сеновала начинаются.

– Свечки бы поставить…

Пташкин и свечки из города привез – поставили к каждой иконе по свечке, зажгли и легли спать.

Ночью как раз и загорелось – Пташкин еле успел во двор выскочить и Неопалимую достать. Баба кричит:

– Тащи добро-то! Выгоняй скотину!

А Пташкин ей:

– Брось ты, дура! Велико добро – а как в неопалимом огне погорят, все ново будет… И скотина, гляди, помолодеет: нашей Пегашке чай уж пятнадцать годков.

Соседи было с ведрами кинулись – да Пташкин остановил:

– Заливайте у себя, коли так, а мое не трогайте!

Соседям это, конечно, на-руку – тут искры ка крыши падают-впору свои избы отстоять. А Пташкин взял икону да обошел вокруг избы три раза. Огонь будто бы еще ярче от этого разгорелся, но Пташкин не унывал:

– Итак, как горит! Завтра посмотрим, какой у меня домик будет.

Утром одна печка торчит – все сгорело!

Баба у пожарища сидит, плачет:

– Ишь дурак старый, – чего наделал со своими иконами – Грызи теперь свою Неопалимую, хлеб-то весь сгорел!..

Сатирическая тема

Просвещение

Я не против просвещения. Совсем нет. Я понимаю, что при текущем моменте все это очень даже необходимо. Ну, физкультура, скажем, радио там, политграмота что ли… Я всем этим кампаниям вполне сочувствую. Нельзя без этого.

Только одно скажу: и тут осторожность требуется. Правильный подход нужен. Нельзя же так на свежего человека навалиться сразу со всей культурой:

– На, мол, жри. Просвещайся.

R может быть, мы до этой культуры не дошли? Может быть, состояние экономики этой культуре не соответствует? Разве ж не может так быть?

А многие не понимают, и случаются от того некоторые несообразности.

Про себя скажу: сидим мы как-то с приятелями вечерком, в картишки балуемся. Обыкновенная игра – стуколка. Некультурная игра, мы сами понимаем, что не соответствует эта игра условиям момента в смысле текущей политики – а играем. Не приучены к другим играм. И к тому ж очень скромненько играем – потри копеечки. Проиграешь за вечер рубль, много два – и все тут. Пользы, понятно, нет, и некультурно – а по средствам все-таки.

И вот появляется, вы понимаете, заводила. Из Питера, должно – брюки с манжетами, пиджак в клетку, галстух булавкой заткнул – форменный политрук. Ферт, по-нашему.

– Садись, говорю, с нами.

Он и почал честить:

– Как, говорит, это можно, в эдакое, говорит, время, где, говорит, мы живем… Эту игру в столичных центрах давно забросили!

– Мы по-новому не умеем.

– А не умеете, так научить можно. У нас теперь новое дело – политъигра.

И вынимает из кармана колоду – рубашка та же, только фигур совсем нет. Одни цифры стоят, и под каждой цифрой вопрос.

– Вот, – говорит, – вам политколода. Политколода политкарт имеет четыре политмасти: партия, внутренняя политика, внешняя политика, профдвижение. Каждая политмасть – девять политфигур по номерам от первого до девятого. Девять в роде шестерки, а единица – туз.

Мы все рты разинули:

– Вот это ловко!

А он дальше объясняет:

– На каждой политкарте под цифрой вопрос – в вопросах вся политграмота на манер Коваленки.

– А как же играть?

– Очень просто играть. Как и в те. Только вы бессмысленно карты бросаете, а эти карты со смыслом. Бросил карту – отвечай на вопрос. Не умеешь ответить – штраф и с тебя же ремиз. Да вы не бойтесь – у меня на каждой карте карандашиком и ответ начерчен. Для удобства.

Штука, видим, хорошая. Все, как и прежде, только польза не та. Польза во много раз больше. Здорово додумались. Изобрели!

– Ну что ж, говорим, начинай. Тебе сдавать.

Он, слова не говоря, кладет пятиалтынный.

– Не многовато ли, говорю. Мы по три копеечки.

Тут он на меня взъелся:

– А ты что же, говорит, культуре не сочувствуешь?

Я, конечно, сочувствую. Соглашаюсь. Начали играть. Он под меня ходит – на карте вопрос:

– Что есть верховный орган государства?

Я вижу написано карандашиком: «съезд советов».

– Съезд советов, говорю. И соседу подваливаю: Что такое экономическая политика?

– Она должна быть изменчивой, – кроет он. – А что такое новая экономическая политика?

Наш заводила отвечает:

– Нэп!

И мой приятель в ремизе и я в ремизе. Ставим для первого раза по пятиалтынному. Игра, видим, простая. Потихоньку да полегоньку привыкаем. Не верите, так к концу привыкли, что и на ответы не смотрим – шпарим наизусть. Только и слышно:

– Кто ненавидит?

– Буржуазия! Мы ее по зубам!

– А что есть основное начало коммунизма?

– От каждого по способностям! Гони трешку! Что такое уклон?

– Оппозиция! Тебе сдавать, стучу в темную! Мой черед ремиз разыгрывать. Большой ремиз – до трешки догнали.

Открываю козыри – партия – козырная масть. Ходят с маленькой:

– Какой есть высший орган партии?

Заводила отвечает:

– Съезд! – и ко мне – А что является между съездами?..

Я в записочку не посмотри да и брякни:

– Оппозиция!

И с меня же при верной игре штраф и ремиз. С того и не повезло. Что ни кон, то ремиз. Гляжу, а у меня уж и денег маловато.

– Нельзя ли, говорю, закончить.

– Нельзя! Мы еще профдвижение по пятому разу не проходили…

Я не против профдвижения. А сам все ставлю и ставлю. Дошло дело, что на вопрос: «кто такое Карл Маркс» мне и ставить нечего. Только тут и сжалились.

– Довольно, – говорят, – для первого раза.

Я вздохнул. Слава те, господи. Начал деньги считать – гляжу – двух десяток не хватает. Двадцать рубликов! Это тебе не коту начхать. Это выходит недели две на хлебе-воде сидеть. Оно, положим, всю политграмоту теперь наизусть знаю, а все-таки жалко.

Двадцать-то рубликов – где они?

Вот я и говорю. Я не против просвещения. Я понимаю, что по текущему моменту все это нужно. Физкультура там, радио какое-нибудь, политграмота, что ли. Только нельзя все сразу. С наскоку:

– На, мол, жри! Просвещайся!

А может быть, мы к этому просвещению по состоянию экономики не подошли? Может быть, нам просвещение по маленьким порциям отпускать надо? Ну на рубль. Ну ий полтора.

А тут – сразу, прости ты, господи, – на две десятки!

Приставки

После долгих хлопот, очередей на бирже труда, ожиданий в передних у всяких завов, замов и управделов, Лидочка получила, наконец, службу. Ее приняли регистраторшей на исходящий журнал в губотдел союза совработников. Радости ее не было конца.

– Наконец-то меня перестанут упрекать, что я сижу на чьей-то шее, – думала Лидочка по дороге на службу. – Хватит, намучилась в этих мещанских предрассудках…

Но в первый же день ее постигла полная неудача.

– Запишите вот эту бумажку, – бросил ей секретарь какое-то отношение. – Вы знаете, как это делается? Ставьте сюда номер, а сюда – краткое содержание бумаги.

И, оставив Лидочке копию, секретарь исчез.

«Всем месткомам, уотделам, рай – и волотделениям», – значилось на бумаге – «Губотдел совработников напоминает о слабой культработе с профактивом. Необходимо всем предместкомам и зав-клубам, и культкомиссиям, в контакте с комъячейками хозучреждений и соваппарата, проводить партлинию в смысле политобслуживания рабмасс путем спецзаседаний и товбесед, устраиваемых не только для проформы. С комприветом».

И подпись.

Лидочка перечитала бумагу раз, перечитала два и ничего не поняла.

– Ну что, записали? – спросил секретарь, подсовывая другую бумагу.

– Я. я. – сквозь слезы пробормотала Лидочка, – не понимаю.

– Как, не понимаете?

– Н-не понимаю. Профактив. Партлиния. Товбеседа…

– Ну, как же так! Актив – вы понимаете? Линия? Беседа? Что же тут непонятного? А «проф» и «парт» – обыкновенные приставки. «Парт» – партийный, «проф» – профессиональный, «тов» – товарищеский. Учили о приставках?

– Учила, – вся в слезах пробормотала Лидочка, но опять-таки ничего не поняла, а спрашивать постеснялась.

– Дома спрошу, что это такое.

И, списав копию бумаги, принесла ее домой. Дома она стала читать бумагу вслух за обедом, но, дойдя до слова «профактивом», горько расплакалась.

– Чего ж непонятного, – сказал отец, – бумага, как бумага. Я сам такие пишу. Чего ты не понимаешь?

– Пр. при. приставки, – заплакала Лидочка. – У нас, во второй ступени, этих приставок. не учили.

– Ишь ты, не учили. Чему только там учат, – рассердился отец. – Я в городском училище был – и то учили. Приставки «из», «воз», «низ», «раз» пишутся, как слышатся. До сих пор помню. А теперь новые приставки пошли: сов, ком, проф, губ, полит. Давай, я тебе все их объясню. Пиши.

Лидочка торопливо записала на шпаргалку.

– Проф – профессиональный, спец – специальный, сов – советский, хоз – хозяйственный, вол – волостной.

– Теперь, где твоя бумага – давай читать.

Разбираясь по шпаргалке, Лидочка, наконец, поняла всю бумагу и споткнулась только на одном слове: «для проформы».

– Папа, а это что же такое? Проф – приставка, значит, профессиональный, а что такое «орма»?

– Наверное, ошибка, – ответил отец, занятый газетой. – Надо читать – «норма». Профессиональная норма.

Окончив газету, отец сказал:

– Давай теперь повторим. – Что такое «губ»? Что такое «парт»? Что такое «тов»? Что такое «ком»? Э, да ты путаешь! «Ком» – это коммунистический, а вовсе не комиссионный… Давай опять сначала.

Лидочка зубрила шпаргалку до тех пор, пока не заболела голова.

– Служба службой, а зачем же дитё мучить, – ворчала мать. – Ишь, как разгорелась. Ложись спать, я тебе на головку положу компресс.

Лидочка, засыпая, думала:

– Ком – пресс. Коммунистический пресс. Полит-пресс. Товпресс.

Утром она еще раз повторила шпаргалку и побежала на службу. На ходу вслух прочла вывеску:

– Лаки, краски, политура. Полит – ура. Полит – ура. Политическое ура! Все знаю.

А когда секретарь подбросил ей очередные бумаги, она с радостью схватилась за них. Выбрала одну попроще, поставила номер в книгу, номер на бумагу, наморщила лоб – и задумалась. Думала она очень долго, и пока она думала, лоб ее морщился все больше и больше, а губы сами собой обвисали, придавая лицу плаксивый, несимпатичный вид.

– Не понимаю. Не понимаю, – шептала она. Губ – губернский, у – уездный, вол – волостной. Не понимаю. Спрошу.

И тихонько, на цыпочках подойдя к секретарю, робко спросила:

– Петр Иванович, а что такое «га»?

– Какое «га»? Что за «га»? – переспросил секретарь, отрываясь от работы. Увидев же заплаканные глаза Лидочки, сделался мягче. – Что вы еще не понимаете, милая? Какое «га»? Покажите…

Лидочка дрожащей рукой Протянула бумагу: – Я здесь все понимаю, а вот дальше. Волга! «Вол» – это я знаю – приставка. «Волостной». А что такое «га»? Н-не понимаю.

И горько-горько расплакалась.

Газета

Редактировать газету да еще в глухой провинции – сущее наказание.

Живешь на вырезках, работников нет, а если и есть, то почему-то все – горькие пьяницы. Да и что там работники, если во всем городе за целый день ни одного порядочного происшествия! А тут еще со всех сторон наседают, – давай местную жизнь.

А местная жизнь у меня один раз вот как обернулась.

У секретаря редакции жена заболела, единственный репортер запил, да еще поезд с газетами где-то в пути снегом занесло, и телеграммы запоздали. Сижу я в редакции чорт чортом – один, наборщики работы ждут, а у меня ничего нету. Прямо хоть вешайся!

И вот открывается дверь, и в мой кабинет прет молодой человек, – ну, как его описать? – нечто среднее между клубным арапом доброго старого времени и профессионалом-оратором по текущему моменту не менее доброго нового времени, – кепка на нем заграничного фасона с широкими полями, на шее пуховый шарф, на носу пенсне, а в руке, несмотря на зимнее время, тросточка с костяным набалдашником.

– Наверное, думаю, из столицы.

Он влетает в кабинет, расшаркивается:

– Байкальский… Фельетонист. Пятьдесят рублей авансом. Правильно, что из. столицы.

– Погодите, говорю, товарищ. Я, может быть, и сотни не пожалею.

И все положение дела ему объяснил.

Он сбрасывает с шеи шарф, с плеч пальто – садится к столу.

– Я не из таких положений выходил. Сейчас оборудуем. Где у вас вчерашний номер?

Подаю ему номер, а сам наблюдаю: что дальше?

Он берет ножницы, вырезает передовицу:

– Вот вам и передовая.

– Второй раз!..

– Ну, так что же? Положим, если вы боитесь можно немножко переделать. Тут у вас в конце абзац начинается: «Пусть знает международный капитал, что…», мы его поставим в начало, А вконец – первый абзац: «Наши враги должны оставить мечты о торжестве.» А середина.

– Заметят! Что вы делаете!

– А кто же передовую читает? Впрочем, как хотите. Вы пишете об английских делах, мы их переделаем на итальянские. Дайте карандаш.

Я, подчиняясь гипнотическому влиянию неожиданного помощника, передаю ему карандаш. Он, не торопясь, заменяет в статье слова «английский» словами «итальянский».

– Видите, совсем новая статья. Даже кому вздумается прочесть, ничего не заметят. Теперь телеграммы.

Быстро скользя близорукими глазами по вчерашнему номеру газеты, он вырезает десяток телеграмм.

– Мы так сделаем: «Предательство социал-вождей» перенесем из Германии, ну, скажем, в Бельгию. «Забастовку в металлургической промышленности» – в Германию… Во Франции устроим снежный занос.

– Позвольте.

– Чего там позволять. Что вы думаете, вашу газету будут во Франции читать? Вот вам первая страница. На эту страницу вниз – фельетон. Я сам сейчас напишу. Впрочем, зачем писать, – у меня в кармане десяток. О местном базаре. правда, города Тулы, – ну, да и у вас такой же.

Я сидел, моргая глазами, и на все соглашался. На вторую страницу вклеили старую речь Молотова, на третью – отчет о каком-то съезде не то нынешнего, не то прошлого года, при чем мой помощник ежеминутно уверял меня, что прошлогоднее всегда свежее.

– Ну, а местная жизнь? – ехидно спросил я.

– Местная жизнь? – не задумываясь, ответил он – да ведь это самый легкий отдел! Мы его так составим, что он заиграет. Есть у вас телефонная книжка?

Я молча подал ему телефонную книжку. Он быстро перелистал ее, останавливаясь на названиях заводов, фабрик и мастерских.

– Прачечная Завитушкина – пишите, а я буду диктовать:

«Долго ли наши хозяйчики будут эксплоатировать трудовые пот и кровь рабочего класса в виде прачек, задыхающихся от условий охраны труда, заставляет работать по шестнадцати часов в сутки, а на наши заявления отвечает: „Выброшу вас на улицу – будете знать“». Подпись: «Прачка Кузьмина». Нет, лучше просто – «Работница».

– Позвольте, – возразил я, отрывая карандаш от бумаги – а если.

– Что если?.. Вы думаете, что ваш Завитушкин такой уж замечательный человек, что не эксплоатирует рабочих?.. Пусть почешется, ничего… Ситценабивная фабрика имени товарища Калинина… Заголовок: «Когда же исправят вентиляторы. В таком-то отделении» – сделайте пропуск для отделения, после справимся – «рабочие задыхаются от пыли. где исправить прежде всего вентилятор – в таком-то отделении, или голове старшего мастера.» Видите, даже с крепким рабочим юмором заметочка.

– А если у них. – пытаюсь слабо возразить я.

– Пусть почешутся. «Металлургический завод. бак с кипяченой водой». – «Хороши также порядочки в механической мастерской в отношении снабжения инструментом. купленные администрацией», – спросите у наборщика, что именно там может быть куплено, – «оказались негодными, и в то же время заплачена такая цена». Вот вам и рабочая жизнь. Теперь коротенькие заметки под названием: «В три строки». Ну, тут уже мелочи. «Когда же прекратится хулиганство у пивной номер два»'. «Клубная работа хромает на фабрике». «Следует заглянуть саннадзору в столовую номер четыре».

И на мои сомнительные покачивания головой неизменно возражал:

– Пусть почешутся. Вы против того, чтобы саннадзор заглянул в столовую? А еще редактор. Да вас завтра на руках будут носить. Успех будет. небывалый.

Я, признаться, побаивался небывалого успеха, А он все строчил и строчил.

– «Жизнь деревни». «На праздниках». Посмотрите календарь. «В нашей волости зарезано трое.» – «Преследование селькоров». «Пришли машины, а запасных частей нету. винтика в головах». – грубый крестьянский юмор. Подпишите: «Селькор Глаз».

Через двадцать минут и четвертая полоса была закончена, не забыт даже отдел происшествий, при чем на Глазовской улице оказался раздавленный мальчишка, а на Пролетарке кража вещей из квартиры. Объявления, подпись ответственного редактора, – и газета готова.

Неожиданный помощник исчез с пятьюдесятью рублями в кармане и с неизменным:

– Пусть почешутся.

А я остался один со своими горькими размышлениями. Но что лучше, думал я, не выйдет газета совсем или выйдет в таком виде? Если не выйдет – скандал, а если выйдет. опять скандал? Почему я не смогу сослаться на репортера? Пьяница известный. Пусть почешется.

Ночь я спал очень плохо. Мне снились всякие неожиданности. Администрация фабрики привлекает меня за клевету в печати, комитет рынка, который я обвинил в нерадении к очистке мусора, тоже жалуется на меня в исполком, все эти многочисленные хулиганы с фамилиями Иванов или Петров – тоже стоят под окнами редакции и грозят мне кулаками:

– Мы тебе.

Ранним утром я выбежал в редакцию и, сидя в кабинете, чутко прислушивался к телефонным звонкам. Позвонят из губкома о прошлогодней речи вождя, позвонят еще там откуда о телеграммах из-за границы.

Девять часов. Газета уже получена подписчиками. Сейчас начнутся звонки. Десять часов. звонок. Я чуть не в обмороке, хватаюсь за телефонную трубку.

– Алло. Редакция. Ситценабивная фабрика.

Я в ужасе. Я еле стою на ногах. Директор фабрики – видный коммунист.

– Напишите в отделе «Газета помогла»… Вентилятор исправлен.

Слава тебе. Прошло.

Опять сижу и жду. Двенадцать. Час. Два. Никаких звонков. В три заходит знакомый.

– Сегодня у вас интересная газета. Главное – густота. Местная жизнь.

Я молчу. Четыре часа. Сейчас конец – больше никто не позвонит. И ровно в четыре тревожный вопрос из местной милиции:

– Почему у вас мальчик раздавлен не на той улице?

Отчет

Илья Худеков, культработник села Тетюши, с тяжелой после вчерашней свадьбы головой, сидит за столом и составляет месячный отчет о работе. Работа не клеится.

– Первое число на носу, а что напишешь? – думает он. – Я тут еще голова трещит.

И было отчего трещать голове, так как на свадьбе, хотя женился местный избач, и притом по советскому обряду, было выпито целое ведро чистейшего первачу. Да голова головой – написать отчет особенной головы не требуется, а дело в том, что вообще Худеков в этом месяце основательно завертелся. Уж не говоря о свадьбе, которая заняла всю последнюю неделю, на прошлой неделе приезжал к Худекову старый приятель, тоже культработник, только из соседней волости. Встретились, поговорили, а очнулся Худеков в соседнем селе и опять с тяжелой головой.

Худеков перебирал день за днем, восстанавливая в памяти все дела и события минувшего месяца. Да, выезжал с докладом, только слушателей было раз-два и обчелся, пришлось доклад отменить.

– Почему не пришли? – спросил Худеков.

– Свадьбу пошли смотреть, наш кулак дочку замуж выдает.

«Вот она, кулацкая-то опасность!» – подумал Худеков и сказал:

– Товарищи, с кулаками бороться надо, а вы их свадьбы смотрите. Нехорошо!

План составлен на весь месяц. Выполнить план не удалось, зато этот план на другой месяц пригодится. А, все-таки, надо писать отчет…

Худеков то вставал из-за стола, прохаживался по комнате, то опять садился за стол, а отчет не шел дальше первых слов:

«В текущем месяце мною были сделаны шаги к введению начал плановости в культурную работу, в каком смысле и составлено календарное расписание».

– А дальше что? Выезд с докладом?. Но ведь доклад не состоялся?

Худеков прошелся по комнате, посмотрел в зеркало, отразившее заспанное, помятое лицо, посмотрел на календарь:

– Тридцатое число, не отвертишься. А, впрочем, все равно. Напишу.

Он оживился, и перо быстро запрыгало по бумаге:

«Во исполнение намеченного плана устроен был доклад и собеседование, которое было сорвано местным кулацким элементом, что дало мне повод развернуть собеседование о борьбе с кулачеством, встреченное довольно сочувственно».

За стеной заиграла гармошка. Худеков вышел в коридор и закричал:

– Эй, кто там! Мне работать мешаете!

Гармошка умолкла.

– Что же, все-таки, дальше?.. Да, встретился с приятелем… Выпили… Нельзя же об этом писать. Я почему, собственно, нельзя?..

Перо опять запрыгало по бумаге.

«В целях согласования планов культработы вошел в контакт (очень хорошо – в контакт) с работниками соседней волости, при чем употребил три дня на поездку, за каковые следовало бы выдать суточные, а равно и возместить произведенные расходы».

– Здорово! – удивился своей находчивости Худеков. – Чуть не половину жалованья на эту поездку ухлопал, хоть бы что-нибудь получить. А дальше?.. Дальше свадьба. Как ты про нее?.. Но ведь свадьбу устраивал избач и по советскому обряду, – отчего ж не написать?

Перо опять расходилось.

«Четвертое: проделан опыт внедрения (вот хорошо, именно – внедрения) начал нового быта в вековой и мрачный уклад деревни, что и выразилось в устройстве красной свадьбы, для каковой была произведена увязка (отлично – увязка) с местным же избачом. В-пятых».

Он призадумался. Вспомнилось, что на свадьбе он поругался с дьяконом, который тоже был в числе приглашенных, как родственник невесты, и дело дошло до того, что их пришлось разнимать.

– А почему об этом не написать?.

Получилось совсем не плохо:

«В-пятых. в целях рассеяния деревенской темноты, в смысле антирелигиозной пропаганды, вступил в дискуссию с местным священнослужителем, не сочувствовавшим красной свадьбе».

Опять застыло перо. Тут бы хорошо шестой пункт – и вся страница заполнена, отчет готов. Только где возьмешь этот пункт?

В соседней комнате завозились ребятишки.

– У, черти, мешают!

Худеков опять выскочил в коридор:

– Эй, вы! Чем бы книжки читать, что вы делаете? Потише!

И тотчас же взялся за перо:

«И, кроме того, во внеплановом порядке, вел беседу с детьми школьного возраста, предлагая им заменить бессмысленные развлечения широкой культурной работой над самообразованием в смысле внедрения (очень хорошо, второй раз – внедрения) начал ленинизма».

Теперь только подписаться, поставить число – и отчет готов.

Шеф

Ответственный работник Хошьнехошьтреста Абрам Еремеевич Шпарин проводил время отпуска в доме отдыха, верстах в пятидесяти от города. Отдыхать хорошо день, хорошо отдыхать два дня, – а потом становится и скучновато.

– Дай-ка, я с деревней ознакомлюсь, – решил Шпарин. – Изучу! Наши бюрократы сидят тут же рядом, а не догадаются. Польза-то какая! Докладик можно составить. Назначеньице новое получить. Платная комиссия какая-нибудь сейчас тебя: «Вы, Абрам Еремеич, специалист». Хорошо.

Не откладывая дела в долгий ящик, Абрам Еремеич немедленно начал изучать деревню.

С одним потолковал:

– Сохой, небось, пашете? Машины бы завели, – сказал он.

– А ну их, машины! – ответил мужик: –завели было, да сидим с ними, маемся… Поломали с непривычки-то, а чинить некому. Из города мастеров звать – никто не поедет, в город машины везти – накладно.

Абрам Еремеич тотчас же догадался: «Тут бы шеф мог помочь. Что для него стоит мастера на день, другой прислать? Пустяки. На то он и шеф».

– Есть у вас шеф? – спросил он.

– Я кто ж их знает, – может, и есть. Да нам-то от этого не легче.

С другим потолковал:

– Дороги-то у вас, небось, плохие? Починили бы.

– И починили бы, да нас какой-то фрукт отговорил. Городской фрукт. «Мы, говорит, вам поможем. Мы, говорит, вам все устроим». Почитай, два года ждем, – а он и весточки не шлет.

– Шеф, что ли?

– Известно, – они все такие. Ненашинские.

«Вот тебе и материал для доклада, – сообразил Абрам Еремеич – о работе шефов. Что бы шеф мог сделать и чего он не делает.»

В волость зашел.

– Шеф? Как же, как же, – у нас шеф имеется. Что мы, некрещенные, что ли, без шефа жить. Как люди, так и мы.

– Нельзя ли его увидеть?

– Я на что он вам? Он, слава те, у нас редко бывает. Все больше в городу сидит. Да и лучше. Придет в вик – и давай приставать: «То у вас не так, это не эдак». Беспокойный человек. Я прогнать нельзя – он в амбицию: «Я, говорит, вам должен помогать в вашей работе. Я, говорит, представитель шефотделения. Я, говорит, к вам командирован. Я, говорит, за это жалованье получаю».

«Эге, – подумал Абрам Еремеич – шефкомиссии посылают в волость негодный элемент, по-бюрократически понимающий свою задачу», – составлял он в уме проект будущего доклада.

– А любопытно узнать, кто у вас шефствует. Какое учреждение?

Все делопроизводители вика занялись в спешном порядке отыскиванием названия этого учреждения. Не больше, чем через полчаса, название это было найдено:

– Хошьнехошьтрест!

Абрам Еремеич рот раскрыл от удивления.

– Наши же голубчики. Ну и ну!.. Уж и подтяну же я их! Уж я с ними посчитаюсь!

* * *

По приезде в город, Абрам Еремеич первым долгом взялся за шефкомиссию.

– Есть у нас такая?

– Как же, – ответили сотрудники, – есть. Каждый месяц мы взносы делаем. Кабы комиссии не было, не делали бы взносов. Значит, есть.

– А кто в нее входит? Где тот человек, который взносы собирает? Позвать сюда!

Взносы собирал курьер.

– Я что ж, – сказал он, увидев сердитое лицо начальника – я свое дело делаю. Соберу деньги и, куда надо, сдам. Вот и квитанции.

– Я не про то, – возразил Абрам Еремеич – собирается когда ваша комиссия?

– Собиралась в прошлом году, а теперь нет. Значит, не надо, что ли… Я я уж это сам от себя стараюсь. Тамошний я – надо же помочь.

– А кто у вас председатель? Он почему не работает?

Курьер замялся, посмотрел на сердитое лицо Абрама Еремеича и тихонечко прошептал:

– Не знаю…

– Не знает! – возмутился Абрам Еремеич. – Он не знает. Кто же знает тогда? Сейчас же выяснить.

Курьер на минутку вышел из кабинета, о чем-то пошептался с приятелем, при чем Абрам Еремеич сам слышал, как приятель громко сказал: «А тебе чего! Скажи!»

– Знает, а не хочет сказать, – думал Абрам Еремеич, – только скажи! Уж я этого председателя и подтяну! Уж я ему и настрочу!.. Шутка ли, – послал какого-то дурака в волость, а сам хоть бы палец о палец! Будет он знать!.. Уволю!.. Прогоню!..

Курьер нерешительно вошел в кабинет.

– Что? Узнали?

– Извините, – еле слышно пролепетал курьер. – Так что я могу сказать, извините. Что председатель, извините, комиссии. вы. извините.

– Я!?

Абрам Еремеич побагровел:

– Я! – продолжал он громовым голосом: – а что же вы смотрели? А что же вы не сказали мне до сих пор, что я председатель? Для чего же вы тут сидите? Жалованье за что получаете? А? Да я вас! Да я вам!

Курьер стоял ни жив, ни мертв и только чуть слышно шептал:

– Да я думал, вы заняты. Да вы же в прошлом годе сказали: некогда.

– Вы, вы! – передразнил его Абрам Еремеич. – Завыкался. Идите, уж…

И про себя прошептал:

– То же, насажают тебе тут всяких бюрократов, а ты за них отвечай.

Механика

Механика – великое дело, и мы понимаем, что где-нибудь там, за границей, в Америке, что ли, этакий миллиардер Ундервуд без механического ножа за стол не садится. А еще там какого-нибудь сверхмиллиардера Ремингтона сам президент на парадном приеме в электрическое кресло усаживает. На то у них и Америка.

А мы, слава богу, не в Америке живем. Мы до электрических стульев не додумались – на простых сидим. У нас даже какой-нибудь телефонишка, и тот за культуру сходит. Некоторые им даже пользоваться обегают: то занято, то барышня спит, то выразиться как следует нельзя. Для нас и такая культура не подходит.

Климат, что ли, другой? Не знаю. Только иной раз получается совсем даже позорно для всей культуры.

Директор наш, например:

– Замечательная, говорит, штука в Америке изобретена. Телефонограф. Знаете, что это такое? Нет, не знаете. Американское механическое приспособление для директорских разговоров. Машина такая. Вот бы нам завести!

В подробности все объяснил, как в Америке с такой машиной управляются. Сидит, скажем, директор в своем кабинете и без этой машины должен ежеминутно курьеру кричать:

– Иванов, – к примеру, – позовите Никифорова! Курьер бежит за Никифоровым на шестой этаж – телефон, понятно, не работает. Никифоров с шестого этажа бежит к директору на второй:

– Чего изволите?

Директор ему говорит:

– Никифоров, вы не забыли меня в список на дрова поставить?

– Как же забыть, что вы!

А через минуту директор опять курьера требует:

– Иванов! Позовите Сидорова!

Сидоров прибегает с восьмого этажа. А пока за Сидоровым бегали, директор забыть успел, зачем звал.

– Не помню, скажет, зайдите через полчасика. Почему ж деловому человеку не забыть? Забыл! Сидоров бежит обратно на восьмой этаж, курьер его на лестнице догоняет:

– Идите обратно. Требует!

Директор, оказывается, вспомнил:

– Мы вас, Сидоров, с первого числа увольняем. У Сидорова, понимаете, поджилки дрожат.

Рожа у него куксится. Говорит самым противным голосом:

– Как же так? А за что? Да ведь я…

Легко ли директору такой разговор перенести? Да ведь он, Сидоров, может нехорошим словом обругаться! Неприятно директору.

А в Америке совсем не так. Там сидит какой-нибудь этакий миллиардер Смис-Премьер и никаких рож не видит. Распоряжается в машину, машина распоряжение записывает, и вся недолга. А потом подходит к машине этакий американский деловод Сидоров, а ему из машины миллиардерским голосом:

– С первого вы уволены!

Ругайся про себя последними американскими словами, а директор не слышит. Нету его.

Хорошая машина.

Директор наш ночей не спал, дожидался, когда эта машина придет. И вот пришла. В разобранном виде. Мастер является.

– Соберешь?

– Что вы, помилуйте, мы даже самопишущие перья чинить можем…

Месяца два возился, все собирал. Сколько одного спирта ушло – без промывки, говорит, ничего не получится. Машина заграничная, дорогая. Кнопок одних в ней штук пятьдесят, а про винты да гайки и говорить не приходится. А, все-таки, собрал. Поставил в кабинет директору. Директор приезжает – радуется:

– Наконец-то, говорит, и у нас заграничная механика. Не как-нибудь.

Весь день в кабинете сидел и курьера не тревожил. Вздумается что, сейчас в машину:

– Никифоров, не забудьте меня в список на дрова поставить.

– Сидоров, с первого вы уволены.

– Марья Петровна, не зайдете ли ко мне вечерком поработать? Машинку можно не брать. Не пригодится.

Словом, все самые нужные распоряжения. Сказал в машину – и уехал. А к вечеру все мы приходим в кабинет слушать. Открываем, какие там валики. Кнопку нажмем. Ручку вертим.

Зашипело что-то в машине, закудахтало. Слушаем – ничего не разберем. Вертим так, вертим эдак. Мастера позвали.

Мастер говорит:

– А, может, она русского языка не понимает. Я-то при чем?

До вечера бились, и так чинили, и эдак перечиняли, а до дела не дошли. Не работает и все тут.

Утром является директор:

– Все исполнено? Почему Марья Петровна не пришла?

Мы ему и то, и се: не работает, мол, машина, не желает по-русски говорить, нутро у нее, что ли, американское… А он наши слова в соображение брать не хочет:

– Чтобы завтра же было все в исправности!

А мы что ж тут поделаем? Не наша вина. Приходит он назавтра, мы ему:

– Починили, – говорим, – действует.

Поставили к кабинету одного – стой и слушай.

Директору какое распоряжение в голову придет, он в машину. А человек за дверью стоит, слушает, да на ус наматывает, да нам докладывает:

– Так, мол, и так. Чтобы все было сделано.

Директор на утро является:

– Исполнено?

– Все исполнено!

Очень доволен остался. Радовался весь день.

– Не зря, говорит, Америка додумалась. Не зря!

Три недели так жили. Он в машину днем говорит, а наши ребята по череду у двери слушают. И директор доволен, и мы довольны. И машина имеется, и культура, и работа не стоит. Очень хорошо.

Только вздумалось как-то директору в неурочное время явиться. Срочное дело, что ли, или попросту блажь нашла, – только он распоряжение дает, а за дверью никто не слушает. Ушли все.

Является на утро:

– Исполнили?

А мы и не знаем, как и что. Директор кричать. Тут уж нам поневоле пришлось повиниться. Было делов! Хорошо, что директор у нас не злой. Рассказали ему все по-порядку, а он сам рассмеялся:

– Чёрт с ней, говорит, и с машиной. Мы и без нее проживем. Словесно распоряжаться буду.

Словесно-то, действительно, много удобнее. Быстрота.

– Иванов, зовите Сидорова!

Сидоров на всех парах летит:

– Сидоров, вы уволены!

И конец. Безо всякой машины.

Машина, выходит, и не нужна. Одна волокита. Поставили ее в коридор. Из коридора на лестницу вынесли. С лестницы, чтобы не мешала, в сарай. В сарае и до сих пор стоит, продается. Сам директор покупателей водит:

– Смотрите, говорит, какая прекрасная штука! Покупатели валики вертят, интересуются.

– Хороша. В Америке где-нибудь здорово она нашу должность облегчает.

– Еще бы, – директор-то отвечает, – купили бы? Не пожалеете.

Покупатели головами покачивают:

– А на что нам? Мы и без нее можем, – у нас не Америка…

И не возьмут.

Да и, по правде, на что нам она? В Америке, может, от нее и есть польза, а у нас вред один. Климат у нас неподходящий, что ли?

Мелочи

Я вполне понимаю, что у нас, можно сказать, великие дела делаются, что мы, собственно говоря, миру пример показываем, что масштаб у нас в своем роде международный, я против этого, понимаете ли, и не возражаю. Я только маленькое к порядку замечание сделать хочу, что иногда и на мелочи внимание обратить не мешает.

Забывать, понимаете ли, про мелочи не надо, вот что.

А у нас это не всегда учитывается.

Я, например, спорить никогда не буду, что борьба с волокитой и бюрократизмом, в общем и целом, огромное дело. Что нам, понимаете ли, с этим злом не мешает, отчасти, покончить. Я понимаю, что об этом можно доклад на собрании поставить и ораторам, понимаете ли, высказаться, что каждый из них об этом в своем роде думает. Я даже приветствую, что надо в канцелярию своего человека поставить, в известной доле от станка, чтобы он борьбу проводил и в общем, и в целом.

Только вот если выборы на самый последний момент откладывают, когда публика, понимаете ли, домой торопится, – это нехорошо. И если предлагают выбрать какого-то там Антропкина потому только, что он, видите ли, первым на глаза докладчику попался, – с этим я тоже отчасти не могу согласиться.

А у нас было так. Я, знаете ли, даже слово взял:

– Позвольте, говорю, товарищи, высказаться. Я, говорю, товарищи, против Антропкина ничего не имею. Потому что я, говорю, товарищи, этого Антропкина и в глаза не видал. Я, говорю, товарищи, и не знаю, что такое этот Антропкин и в общем, и в целом!

Тут меня докладчик, понимаете ли, остановил:

– Мелочь, говорит, товарищ! Кто у нас будет волокитность уничтожать, Сидоров ли, Петров ли – это, говорит, все равно. Ставка, говорит, все одно в среднем размере заработка. Я, говорит, тоже, в известной доле, Антропкина вовсе не знаю, а важно, что он отчасти, говорит, от станка.

Я смолчал. А меня еще другой оратор укорил:

– Есть, говорит, такие люди: в большом деле палку в колеса вставляют. Людям, говорит, надо ужинать идти, а они с мелочами. Стыдно вам!

Я опять смолчал. Мне, понимаете ли, и верно, отчасти стыдно. Выбрали Антропкина поднятием рук, в некоторой доле единогласно. Сидит он в канцелярии и с волокитой в общем и целом борется. Хорошо.

А мне, понимаете ли, как раз удостоверение понадобилось. Дочка у меня, видите ли, умерла. Иду в канцелярию к товарищу Антропкину, говорю:

– Нельзя ли, понимаете, бумажку…

А он, видите ли, руками машет в общем и целом, наподобие мельницы.

– Товарищ, – кричит, – с чем мы боремся? С канцелярщиной, говорит, боремся. Волокиту, говорит, уничтожаем. Бумажки, говорит, сокращаем. Нельзя, говорит.

Я, понимаете ли, рад бы смолчать. Я, понимаете ли, сам против волокиты. Только ведь дочка-то умерла. Хоронить-то ее, в известной степени, надо.

– Это, говорит, мелочь. У нас, говорит, все дела в международном масштабе.

Я и сам, видите ли, понимаю, что мелочь.

– Только как же, говорю, можно живую душу без погребения оставить? Что ж, говорю, мне ее, в общем и целом, собакам выбросить?

А он упирается:

– Я, говорит, из-за вас принцип не нарушу.

А мне без удостоверения нельзя. Я, понимаете ли, в завком иду.

– Мелочь, говорю, понимаете ли, а нельзя.

Антропкина в завком зовут:

– Выдай, говорят. Чего ты артачишься?

А он побледнел, видите ли:

– Что ж, говорит, я не против. Я выдам.

Я ему бумагу, перо, чернильницу подставляю.

– Черкни, говорю, а там, говорю, канцелярия все обмозгует.

Он, понимаете ли, и перо взял, и бумагу к себе придвинул, и, в своем роде, понимаете ли, задумался.

– Товарищ, говорю, я жду!

Он вертится, как мышиный хвост, понимаете ли.

– Так, говорит. Бумажку, говорит. А, может быть, говорит, и без нее обойтись можно? Может быть, говорит, до завтра подождешь, а я ее дома обмозгую?

Тут уж я совсем рассердился.

– Товарищ, говорю, ты палку в колеса вставляешь. Ты, говорю, волокиту разводишь… Ты, говорю, в своем роде бюрократ.

Накричал на него.

Он, видите ли, даже на стуле заерзал. Он видите ли, даже покраснел, словно бы.

– Вы, говорит, товарищ, не злитесь. Только я не могу вам бумажку написать. Никак, говорит, не могу. Политграмоту, говорит, я в общем и целом прошел, а до простой грамоты, говорит, пока не добрался. Некогда, говорит, было. Так что я, говорит, в общем и целом, писать совсем не умею.

Что ж тут поделаешь? Ошибочка, понимаете ли. На ошибках мы только и учимся. Мелочь – я соглашаюсь.

Только вот что скажу: не хорошо, все-таки. Не ловко отчасти. Внимание, иной раз, и на мелочи обращать не мешает!

Несчастье «селькора» Полушкина

Селькор Ваня Полушкин, пишущий в местной газете за подписью «Зоркий глаз», сегодня расстроен: на-днях послал он в газету две заметки: одну под названием «Председатель – друг богатеев», о том, что предсельсовета был на крестинах у местного кулака и напился пьяным, и другую под заголовком «Скоро ли рассеется религиозный дурман» – о заведующем кооперативной лавкой, который женился на дочери попа, хотя и по советскому обряду. На обе заметки в почтовом ящике газеты был ответ: «Зоркому глазу: Не пойдет. Пишите о более важных фактах».

– А где их возьмешь, важные-то факты? – сердито размышлял Полушкин.

И верно: в последнее время в селе Первачи, в котором проживает селькор Полушкин, затишье. Председатель изредка выпивает, но не до бесчувствия, взяток не берет, особенной волокиты не устраивает. Кооператив торгует через пень-колоду, но об этом Полушкин уже писал, а растрат или каких-либо злоупотреблений давно не было. Хулиганство есть, но тоже неважного качества: пошумят ребята, поскандалят, окно разобьют – и все.

– Поважнее! Из пальца, что ли, высосешь поважнее-то? – сердится Полушкин. – Что случается, о том и пишу…

Он нахлобучивает шапку и выходит из избы. Каждый день он обходит деревню: не случилось ли чего. Крестьяне давно знают о его селькорстве и сами делятся новостями.

– Глаз у меня распух, – сообщает ему соседка, стоящая с полными ведрами у ворот своей избы – Уж так распух, так распух.

Новость эта известна давно всем деревенским бабам.

«Глаз болит, – думает Полушкин. – Ага!»

– К знахарю пойдешь? – спрашивает он. – На том конце Агафошка Кривой здорово лечит!..

Сердце Полушкина радостно прыгает: «Наша темнота и невежество. Еще не понимает темная деревня, что всякие колдуны есть одно обдирательство доверчивой темноты. У нас имеется один такой по прозвищу Агафон Кривой…» – составляет он в уме новую заметку.

Соседка засмеялась:

– Что ты! К Агафошке пойду, когда больница рукой подать?..

Полушкин идет дальше. Изба председателя сельсовета. Семен Шалый, местный пьяница, стоит у ворот председателевой избы и пересчитывает засаленные бумажки.

– Пропиши про нашего председателя, – обращается он к Полушкину.

«Взятка», догадался тот. «Наш председатель сельсовета села Первачи известный любитель выколачивать с бедного народа всякую добровольную мзду. не мешало бы подтянуть.»

– Пропиши, будь друг, – пристает Шалый. Только тут Полушкин замечает, что Шалый пьян. – Запретил председатель, щучий кот, самогонку гнать – нигде не достанешь, боятся! А на горьковку и не хватает.

– Дурак! – выругался про себя разочарованный Полушкин.

«Может быть, изба-читальня на замке? – Не избач, а настоящий ловкач, – складывается в голове у Полушкина – Наш избач больше занимается волокитством с дочерью местного кулака, и когда придешь после трудового дня, то увидишь.»

Но изба-читальня оказалась открытой.

– Ишь ты, чёрт!

Пожилой крестьянин у ворот своей избы пробует новый плуг.

– Что? Небось, плоховат? – спрашивает Полушкин, снова обольщенный сладкой надеждой – «Лицом к деревне. Скоро ли наши заводы научатся выполнять этот лозунг».

– Ничего, попался изрядный. – отвечает крестьянин.

– Сволочи! – ругается Полушкин и идет домой.

Дома он перебирает в памяти все случаи, происшедшие на неделе, и отчаянно грызет и без того изгрызанный карандаш:

«У Феклы теленок мертвый родился. У Аникея собака издохла. Милицейский вчера пьяный был. Председатель».

«Нет, все неважно!.. Подавай важнее!.. А где взять?»

– Вань, а Вань, – кричит с улицы матка, – в кооперативе.

– Ага! Растрата! – радуется Полушкин и спешно строчит: «Растратчиков – вон из кооперации! В нашем кооперативе есть такой фрукт Авдеев Илья, очень оборотистый, что все село вокруг пальца обернул, обещав золотые горы, и вот вместо того…»

– Вань! Оглох, что ли? Иди скорей, в кооперативе сукно получили! Возьми, коль хошь, на штаны, а то все разберут.

Ваня не радуется и новым штанам. Он комкает бумагу с начатой заметкой:

– Даже растратить не могут!..

«Ну и проклятая дыра, – думает он по дороге в кооператив, – хоть бы проворовался кто. Хоть бы взяточника в председатели выбрали. Ведь бывает же в других местах. А у нас что? Праздник был, и никого не зарезали!..»

И посылает, неизвестно, по чьему адресу, короткое:

– Сволочи!

Несознательность

Много еще в нас осталось этой самой несознательности. Нашего брата, рабочего, взять – и то: который понимает, что к чему, а которому кол на голове теши, а он ничего не поймет и все на своем упирается. Культурная работа, например, – уж на что полезное дело. Серьезное дело, я бы сказал. Люди, небось, не для смеху бьются. Люди, можно сказать, ночей не спят, что бы такое нашему брату, рабочему, покультурнее преподнести.

И я это вполне понимаю. Я прихожу в клуб – знаю, что от меня требуется. Сяду на свое место и сижу тихонечко. Тут мне и доклад прочтут, тут мне и волшебные фонари, а то даже что-нибудь революционное споет кто, либо расскажет что-нибудь этакое просветительное.

Я понимаю, что это надо, – и слушаю. Скушно иной раз, а виду не подаешь. Если даже и зевнуть захочется, и то осторожненько отвернешься, чтобы оратор не заметил. Надо же в соображенье взять, что люди тебя же самого, и бесплатно вдобавок, культурностью просвещают.

А многие этого в ум взять никак не могут. Мой же приятель Гребешков, – уж, кажется, вместе в одном цехе работаем, – а в нем совсем этого сознания нет.

Сидим как-то раз вместе с ним в клубе, – вечер-то выдался хороший, – не какое-нибудь там международное положение, а настоящий вечер, живой. Заведующий клубом так объяснил:

– Сегодня, – говорит, – вечер вопросов и ответов – задавайте, у кого есть какой вопрос, а вот этот товарищ ответит.

И на товарища показал. Инструктор какой-то. Голова, видно, не нашему брату чета, раз за такое берется. Нам бы молчать, ждать, что умные люди скажут, а Гребешков тут как тут:

– Всякие вопросы задавать можно?

– Какие угодно!

И инструктор тоже:

– На все вопросы ответить могу!

Гребешков садится и меня в бок:

– Я его сейчас посажу. Я ему, говорит, такой вопрос задам, – не ответит!

– Брось, – говорю, – твое ли дело! Слушай, сиди, коли пришел.

И правильно я сказал: не дали ему первому вопрос задать.

У оратора уже на столе три записки. Умные, видать, люди подсунули. С международным интересом записочки:

– Кто, по вашему, победит в Китае, – народная армия, или генерал Тьфун-Чунь-Жбан, или как там еще, – забыл фамилию-то.

– Какое очередное предательство замышляет Макдональд, и отчего это во вред рабочему классу в общем и целом?

– Сколько верст от земли до луны, и есть ли еще рабочий класс на других планетах, и отчего это полезно во всесоюзном масштабе?

Умные люди писали, мне бы таких вопросов ни в жизнь не выдумать. Как, думаю, оратор выпутается?

А ему хоть бы что! Он как почал жарить – без всяких записок, что-те по книге. Особенно насчет других планет – прямо, будто, побывал там.

Я Гребешкову шепчу:

– Этого не подковырнешь. Все знает!

А тот не отстает:

– Подковырну!

И опять за разговором вопроса не задал. Другие перебили.

– Как, – спрашивают, – наша промышленность сильно разовьется в текущем году, и отчего это полезно рабочему классу?

Оратор опять без запинки.

Баба какая-то из задов кричит:

– А что такое половой вопрос, и отчего он полезен рабочему классу?

Оратор опять, как по книге.

Тут Гребешков встает, даже оратору кончить не дал.

– А отчего это, – спрашивает, – у нас во всем городе мыла нет, что очень вредно рабочему классу?

Я его за полу тяну:

– Не суйся! Люди серьезные вопросы задают, а ты с пустяками!

Ну, думаю, и обрежет же его оратор. Уж и подкузьмит! И самому интересно, отчего ж это, действительно, мыла нет? Сижу. Жду.

А оратор словно бы воды в рот набрал. Молчит. Сконфузился будто.

– Не знаю, – говорит. – Не могу сказать. Кризис, видно. Кооперация, наверно… Не знаю, – говорит.

Гребешков ему с места кричит:

– То-то же!

И тут многие свою несознательность показали. Один кричит:

– Почему у нас в цехах плату задерживают?

– Почему, – кричат, – у нас во дворе хорошие машины ржавеют?

Чуть было весь вечер не сорвали. Оратор даже совсем голос потерял, не знает, что и сказать. Спасибо, председатель месткома выручил:

– Товарищи, – говорит, – у нас культурная работа ведется, а вы с ехидными вопросами!

И Гребешкову:

– Вы, – говорит, – товарищ, если вам не нравится, можете совсем уйти! Работу мы вам срывать не позволим! У нас, – говорит, – серьезное дело, а вы с пустяками.

Выручил все-таки.

А Гребешков встал и ушел. И правильно сделал. Люди, можно сказать, заботятся нас в культуру ввести, а он им – палку в колеса! Для чего это?

Много еще в нашем рабочем классе осталось несознательности!

Щетка

Пелагея Тыркова, натирая мочалкой пол того учреждения, в котором она служила уборщицей, сказала находившемуся здесь сторожу:

– Хоть бы щетку купили, позаботились. Только зря спину гнешь – то ли дело со щеткой!

– Дура ты, – покровительственно ответил сторож. – Сказала бы коменданту – давно бы купили…

Утром Пелагея встретила помощника коменданта:

– Щетку бы мне купили, – неуверенно сказала она.

– Какую щетку?

– Полы мыть. Жесткие такие щетки есть. На палке.

«Что за щетка такая полы мыть? – подумал помощник коменданта. – Ну, понимаю – швабра. Ну – метла. А то что выдумала – щетку!»

– Щетка дело небольшое, – ответил он. – Только я за свой страх не могу. А вдруг отвечать придется? Спроси у коменданта!

Комендант выслушал Пелагею очень внимательно.

– Щетка? – переспросил он. – Вот хорошо! Надо купить…

– Купите, товарищ комендант. Невелик расход.

– Ну, конечно, куплю. Гм. Только вот что – напишите мне бумажку, что, мол, нужна щетка. Порядок все-таки.

Бумажку написал сам комендант, а Пелагея только расписалась под ней крупными корявыми буквами и ушла.

Комендант отложил бумажку на край стола и задумался.

– Щетка, – подумал он. – Какой же это расход? Домоуправления? Нет! Пелагея моет прихожую и полы в канцелярии. Значит, это канцелярский расход. А к тому же – пол будто бы относится к самому дому и, следовательно, в моем ведении.

– Нет, этот вопрос необходимо согласовать, – решил он. – Произведешь расход, а его не утвердят, и тебе же нагорит. Тем более, нет у меня такой ассигновки – на щетки.

Он взял бумажку и побежал к управделами. Управдел брезгливо прикоснулся к бумажке:

– Уборщица? Сама написала? Я всегда говорил, что надо будить инициативу! Я это в докладе поставлю. «Даже уборщицы начинают понимать, что они работают в советской стране. Каждая кухарка».

Управдел взял перо, и перо быстро запрыгало по бумаге.

– А как же со щеткой? – спросил комендант.

– Что? Щетка? – удивился управдел. – Щетка – расход, а я расходных документов не подписываю. И вообще не могу взять на свою ответственность. Сходите к бухгалтеру.

Бухгалтер достал смету и долго искал соответствующую графу.

– Не предусмотрено, – ответил, он, передавая бумажку коменданту.

– Пустяк – подпишите и все, – ответил комендант.

– А если пустяк – так подпишите вы… Зачем я отвечать буду?

Комендант замялся.

– Не знаю. Как же я сам. Ответственность все-таки.

– А, ответственность, так и я не хочу отвечать. Из-за какой-то там щетки. Ну, ладно, доложу заведующему.

Заведующий только-что окончил весьма неприятный разговор по телефону и был расстроен.

– Щетка? Накладной расход? – спросил он.

– Пустяк. Полтинник какой-нибудь.

– Сегодня щетка, завтра щетка, а послезавтра пылесос потребуется. А полтинник или рубль – значения не имеет. Важен принцип.

– Впрочем, – закончил он, – я этот вопрос в общем масштабе на коллегии поставлю. Пусть она отвечает.

И, свалив с себя ответственность, успокоился.

Вопрос о щетке быстро пошел по инстанциям. Коллегия, наткнувшись на этот вопрос, даже не читав, отложила его:

– Связано с денежными ассигнованиями. Не предусмотрено сметой. Доложить в наркомат.

Вместе с другими бумажка, подписанная Пелагеей, поехала в наркомат. Теперь это уже была не бумажка, а целый вопрос: «Об изменении сметного расписания расходов в связи». С чем в связи – не интересно. Вероятно, в связи со щеткой.

– Ну, и головотяпы же! – сказали в наркомате. – Беспокоят такими пустяками. Сколько денег на переписку ухлопали.

И вопрос «об изменении сметного расписания» прибыл в учреждение с таким ответом:

«Делаем вам выговор за непроизводительную трату… Надеемся, что впредь. В то время, когда у нас ведется борьба с бюрократизмом».

Одним словом, в ответе было все, что полагается.

* * *

Пелагея долго ждала ответа на свое заявление и, наконец, не вытерпела – спросила у коменданта:

– Щетки-то как же? Забыли?

– Забудешь ее! – злобно ответил комендант. – Целый скандал! Выговор за нее получили!.. Уходи ты с глаз долой со своей щеткой!

Деловой парень

Первый раз Брандуков выступил на производственном совещании. Речь в то время шла о сокращении накладных расходов; дело было сравнительно новое, и ораторов записалось порядочное количество. Человек десять до Брандукова высказалось: один предлагал штаты сократить, другой указывал на автомобили, третий на канцелярские принадлежности. Одним словом, – у каждого свое.

Тут-то и выступил Брандуков:

– Товарищи, – говорит, – вопрос, которым мы сейчас заняты, – это огромной важности вопрос. И подходить к нему надо не с точки зрения своей колокольни, а в общем и целом, поскольку он и поднят во всесоюзном масштабе. Надо, говорит, его проработать, товарищи. Где надо-там увязать, где надо – там согласовать. И тогда мы увидим, что, с одной стороны, накладные расходы высоки, а с другой стороны…

Одним словом, это была первая серьезная речь.

– Деловой парень! – говорили слушатели.

– Деловой, – сказало и начальство. – Как это мы его раньше просмотрели – такого человека и выдвинуть не мешает.

Брандукова выбрали в производственную комиссию. Там он опять себя показал. Рассматривался вопрос о расширении производства – высказалось опять десять ораторов, и каждый – свое.

Брандуков слово берет. На него все, как на пророка, смотрят.

– Вот что, товарищи, – говорит Брандуков. – Вопрос, которым мы заняты, – огромный вопрос. И подойти, говорит, надо к нему в общем и целом. Во всесоюзном масштабе этот вопрос надо решить, проработать его основательно. Вы, конечно, понимаете, что это значит – где надо – увязать, где надо – согласовать, и тогда у нас, с одной стороны, получится, что надо расширить, а с другой стороны.

– Ну и деляга же этот Брандуков! Вот это сказал, так сказал!

Брандуков член правления. К Брандукову теперь без доклада не входи. На каждом заседании после всех высказывается Брандуков.

– Товарищи, – говорит он, – этот вопрос необходимо решить в общем и целом. Проработать во всесоюзном масштабе. Согласовать и увязать, и тогда, с одной стороны.

Все слушают и все в восторге – вот молодец!

Так бы и работал Брандуков, все возвышаясь и возвышаясь, с пользой для дела и во славу нашей республики. Но у каждого человека есть враги, которые, даже без пользы для себя, норовят погубить человека.

У Брандукова тоже оказался такой враг. Как-то на совещании Брандуков сказал по своему обыкновению, что это, мол важный вопрос, что надо его в общем и целом согласовать, увязать и проработать, – а враг тут как тут.

– Может быть, вы бы, товарищ Брандуков, проработали? Докладик бы приготовили?

Брандуков сконфузился, а все-таки сказал:

– Отчего же… Можно…

Три заседания прошло, – а доклада все нет, как нет.

– Не успел еще. Не приготовил.

Наконец, дольше ждать было нельзя.

– Ваше слово, товарищ Брандуков. Вопрос срочный.

Брандуков раскрыл свой портфель, достал оттуда папку, развернул бумагу и начал, довольно-таки деловито:

– Вы, – говорит, – товарищи, понимаете, что этот вопрос огромного значения. Что к нему с точки зрения колокольни подходить нельзя, а надо взять в общем и целом.

Замолчал, беспомощно захлопал глазами, посмотрел по сторонам:

– Знаете ли, – говорит, – надо этот вопрос увязать. Нельзя без того, чтобы не увязать. Как же так без увязки. Или согласование, например, взять. И согласовать надо. Проработать надо. И тогда, с одной стороны.

Опять посмотрел по сторонам, ища поддержки. – С другой стороны.

Сконфузился и сел на свое место.

Инициатива

(Сказочка)

Жил-был в одном учреждении директор. В учреждении было много отделов. В каждом отделе было по одному заву. Директор как-то сидит у себя в кабинете и вслух рассуждает:

– Все у меня завы хорошие, только один никуда не годится – Охлестышев.

А Охлестышев стоит у дверей, подслушивает.

«Те-те-те, – думает, – что же он про меня так рассуждает? Я, кажется, и исполнительный, я, кажется, и дело свое знаю, я, кажется, голову расшибу, а директору угожу… Что ж это такое?»

А директор дальше про себя рассуждает:

– Всем, – говорит, – хорош Охлестышев, только малодеятельный. А самое главное – нет в нем никакой инициативы. Бюрократ просто. Старый режим. А нам инициатива нужна.

Пошел Охлестышев в свой отдел и задумался. Грустно ему очень стало. Тоска заела. Видит – сидят в его отделе машинистки и регистраторы, курьерша топчется, секретарь вертится. И рожи у всех у них такие противные. Смотреть не хочется.

– Тоже, небось, про себя думают: ну, и зав у нас! Безо всякой инициативы. Так я им инициативу покажу! Так я их прижучу!

Составил проектец и является к директору. Тот его сухо принял.

– Что вам, товарищ?

– Обдумал, – Охлестышев говорит, – вопросик один. Штаты сократить хочу.

Обрадовался директор.

– Вот это хорошо! Это называется режим экономии. Напишите докладик, назначим комиссию, обсудим.

И сразу работа живее пошла. Комиссия заседает, Охлестышев доклады пишет, сотрудники волнуются, директор даже и тот ожил, развеселился.

Через месяц штаты сократили. Половину служащих уволили.

И тогда заметил Охлестышев, что остальная половина с работой не справится. Пошел к директору на доклад.

– Я, – говорит, – думаю на временную работу нескольких служащих принять.

– Это хорошо, – отвечает директор. – Составьте проектец, а мы комиссию назначим, обсудим и решим.

Комиссию составили, обсудили и постановили:

– Принять несколько человек на временную работу.

Еще неделя прошла – видит Охлестышев, что временные всегда нужны, идет к директору.

– Я думаю временных на постоянную работу зачислить. Штат увеличить.

– Вот это хорошо, – отвечает директор, – мы обсудим.

Обсудили и постановили штат увеличить.

Две недели прошло, и видит Охлестышев, что народу у него в отделе слишком много. И личности все такие, неприятные.

– А не сократить ли, – думает, – штаты?

Пришел с докладом к директору. Директор говорит:

– Это хорошо!

Сократили. Только видит Охлестышев – с работой не справиться ему. Идет к директору:

– А не увеличить ли нам штаты?

* * *

Много ль, мало ль прошло. Пришел к директору другой директор. Сидят они в кабинете и рассуждают – кто у них из заведующих отделами самый хороший. Наш и говорит:

– А у меня из заведующих отделами самый хороший Охлестышев. Я уж не говорю, что он дельный, исполнительный и угодить всегда хочет – лоб готов расшибить. Главное в нем хорошее качество – инициатива. Деятельность умеет развивать. Вот кого бы надо на более ответственное место выдвинуть.

А Охлестышев слушает у дверей и радуется. Не стерпел, дверь раскрыл.

– А я, – говорит, – к вам с проектцем. Не сократить ли нам штаты?

– Вот, видите, – говорит наш директор другому директору, – что за золотой человек!

Именины

Трудно теперь стало жить нашему брату – обывателю. Службишка кой-какая, плату задерживают, а тут тебе и союз, и «Друг детей», и Авиахим, и финагент, и кооперация всякая, и текущий момент, и что ни про что – такая нечистая сила. Скажем, в прежнее время был я деловод у податного инспектора, и все свои обязанности знал. Ребенок родился – зови инспектора крестить, именины у тебя – зови на именины. Ну, там водочки купишь, коньячку, икорки, жена пирожков напечет. Гость является, как гость, коньячку выпьет, от водки откажется:

– Крепкого, мол, не потребляю…

Икоркой закусит, да тебе еще предложит:

– Что ж вы, Иван Никодимыч, икорки-то?..

Ну, для его удовольствия и сам съешь. Хорошо было! Я уж про сокращение штатов и вовсе не слыхивали – какое там сокращение, когда есть ты по штатам один человек! Я теперь нашего брата видимо-невидимо развелось, и что ни месяц, то штату сокращение, а как к человеку подойти, и вовсе не знаешь.

Приятели говорят:

– Устроил бы именины да нашего заведующего пригласил… тогда уж не сократит. Неловко!

Я и подумал: а отчего бы не так? Подхожу к нему, а он очень даже обрадовался:

– Я, говорит, с удовольствием. Я всегда рад.

Разговорились с ним: и то, и се, театров, мол, нету, идти некуда. Он и говорит:

– Верно, что некуда. Как наш брат живет? Водку пьют, в картишки дуются, сплетничают. Совсем некультурно.

Такое сказал, что я присел ажно: как же без картежного провождения? Как же без того, чтоб не выпить?

Да виду не показал:

– Верно, говорю, некультурность и все такое. В столицах, говорю, ответственные работники и вожди, небось, друг другу по вечерам новые доклады читают. Вот живут.

– Еще б им не жить!

Прихожу я домой и говорю жене:

– Рождение сына праздновать будем, я уж гостей позвал. Закуска там – пустяки, главное, каждому речь сказать надо. И сам за газеты – вычитываю, какую бы речь сказать. Приятелям тоже сказал, и они согласились.

– Только водочки, – говорят, – на всякий случай купи. Уйдут, мы и одни выпьем. Картишки тоже не забудь, приготовь.

Я ничего, соглашаюсь. Не до утра ж он будет сидеть?

Приготовился, как следует. Маркса на стенку, красной ленточкой обернул, самовар поставил. Сидим все и ждем. Вот и он появляется, веселый такой, не то, что на службе.

– Кого, – спрашивает, – чествуем?

Я тут, конечно, встаю – и речь:

– Как, значит, товарищи, мы покончили в вековой борьбе со всеми пережитками и все такое, то должны и быту внести обновление в смысле праздников, и тем более именин. Мы, говорю, чествуем сегодня рождение гражданина… – Полчаса говорил. Я стою – говорю, и он стоит – слушает. Хозяйка на стол собирает, самоварчик вносит, закуски. Я свою речь кончаю, а он:

– Спасибо, – говорит, – за сознательность.

И прямо к столу. Хозяйка, понятно, волнуется, угощает: ветчинки там, колбаски, а он вилкой тычет и все чего-то по сторонам посматривает. И другие тоже за ним – вилками тычут, а ничего не едят. И все молчат, боятся, как бы некультурный разговор не завести. Тут он опять выручает:

– Тяжело, – говорит, – теперь с детьми. Родить тяжело, а воспитать и еще тяжеле.

Хозяйка моя при таких словах встает – и речь:

– Верно, – говорит, – что, как наследие старого режима, осталась трудность рождения граждан и будущих работников республики, но, конечно, пролетариат изживает все болезни и трудности роста, и наша промышленность перейдет довоенную норму.

Я ее тихонько за юбку тяну, шепчу:

– Ты все речи перепутала, насчет промышленности я должен говорить!

А она себе поет-разливается – все спутала:

– Мы, – говорит, – не социал-предатели какие, чтобы останавливаться на полдороге…

Я затих – слушаю. И гость наш молчит – слушает. Только словно бы ненормально глаза раскрыл, как на сумасшедшую смотрит. А виду не подал – культурный человек. Кончила она, он в ответ:

– Это, говорит, похвально. Дети – цветы будущего.

Тут мой приятель встает и в свой черед про детей. Хорошо говорил, спасибо, ничего не напутал. А гость сидит и глазом не моргнет. За стакан взялся, а чай уж холодный. Я хозяйке мигаю на самовар, и самоварчик остыл. Делать нечего, встаем из-за стола, рассаживаемся в другой комнате. Он сидит, и мы сидим. Он молчит, и мы молчим. Речи все сказаны, и говорить больше не о чем. Не сплетни же в самом деле разводить? Посидели так, посидели, он, гляжу, зевнул. Я тоже из приличия зевнул. И приятели за нами зевнули.

И все бы хорошо обошлось, кабы нечистый одного за язык не потянул:

– В картишки бы, говорит, не мешало.

Я его ногой толкаю – молчи! Заведующий мой ажно на стуле заерзал.

– Ну, думаю, быть беде!

И вперед заспешил:

– Как же, говорю, можно, товарищи, – карты. Карты одна отсталость, которая.

Долго я так говорил – про культуру, про быт. Гость мой от удовольствия даже глаза закрыл. Так был доволен, что уж и сидеть больше не мог.

– Мне, говорит, доклад надо составлять. Я пойду. Спасибо за хорошую компанию.

Он уходит, мы его, честь честью, проводили, а сами сейчас и водочку на стол, и картишки, и банчок соорудили. Сидим, веселимся, про то, про се разговариваем.

Вдруг кто-то в дверь: стук! стук! Открываем, а там наш заведующий собственной своей персоной.

– Здравствуйте, – говорит, – еще раз. Я у вас калоши забыл.

Гляжу, и водка на столе, и карты… Попались!.. Пропала моя головушка! Завтра же сократят. Влип!

Задрожал я и все слова перепутал:

– Водочка, говорю, у нас, – тово… Пили, говорю, тово… Может, и вам, говорю, тово.

От страху, конечно. Чувствую, что не то, а говорю. Сказал и сомлел. И приятели сомлели. Что будет?

А он подходит к столу и, слова не говоря, наливает стакан и полный стаканчик – в рот.

– За ваше здоровье, – говорит.

Видали?

– В картишки? – спрашивает, – очень люблю. Место у нас глухое.

До утра резался. Веселый ушел, довольный.

– Понятно, – говорит, – отсталость, да ведь как мы живем? Театров нет, пойти некуда.

Два месяца прошло, три сокращения было, – а я держусь. Потому, как подойти к начальству, знаю.

Ревизор

Да, всякие дела бывают. И на старуху, как говорится, бывает проруха. Сколько лет я в председателях ходил, и многие люди на меня зло держали, а до этого, до последнего случая с ревизиями ладить умел. В ревизоре главное понимать надо, к чему он больше пристрастен, и в эту самую точку бить, пока он не сдастся.

Одно время на меня кто-то донос написал, что будто бы я взятки беру – и прислали к нам ревизора, да такого страшного, кажется, хуже нельзя. Весь в коже, три револьвера за поясом, высокий, здоровый да сердитый такой – страсть.

– Эй, – кричит, – черти – жулики. Всех раздавлю!

Мы ему бумаги преподносим, – а он в бумагах-то мало соображает, только кричит. Он кричит, а я молчу. Он еще громче кричит, а я опять молчу. Дело к вечеру – накричался он вдосталь, тут-то и я заговорил.

– А не хотите ли пообедать, товарищ ревизор?

– Правильно, – говорит. – Дело делом, а и поесть не мешает.

Пошли мы в избу, собрали нам обед, как полагается, а я бутылочку хлебной достаю:

– Вы, говорю, как хотите, а я люблю перед обедом рюмочку пропустить.

Наливаю и пью, а его угощать и не думаю. Мало ли что. Может, подумает, что его спаивать намереваюсь.

А он, как бутылку увидал, словно просиял весь.

– Угостите, коли не жалко, – говорит. – Я ведь тоже к этому делу привычный…

А мне не жалко. Наливаю ему полный стакан – пей. Он берет стакан – и единым духом. Даже не крякнул.

– Эге, думаю, мне такой ревизор не страшен.

Пили мы с ним недели две – так он пьяный и уехал. А ведь сколько грозы нагнал.

На его место немного погодя другого назначили. Тому опять на меня донос – приезжает. Худенький такой, маленький, в чем душа.

– Ну, думаю, этот не пьет. Ему, думаю, доктор не разрешил. Знаем и таких – видали.

Большой бестией насчет бумаг оказался – даром что худенький. В каждую щелку нос сунул – все за один день высмотрел.

– Да, – говорит, – дела-то у вас. Не того…

И усмехнулся.

Составлял бы, думаю, протокол – и вся недолга. Так нет. Откладывает одно дело – за другое берется. И его в тонкости пройдет – и опять в сторону.

– Плоховато. – говорит.

А я вижу, что дело неладно – такую штуку удумал: взял все папки с делами и в каждое, смотря по значению, подсунул – куда червяк, куда два, куда одну трешку. Он пришел проверять, а я в другой комнате жду.

Просмотрел он одно дельце – выходит ко мне.

– Тут, говорит, все в порядке. Не знаю, как дальше у вас.

– Не беспокойтесь, говорю. Дальше тоже самое.

И все прошло, как по маслу. Самый хороший отзыв дал.

А вот на последнем я промахнулся. Все говорят: самая страшная ревизия едет – член ВЦИК'а, будет тебе на орехи. Приезжает. Гляжу – совсем молоденький паренек, сам тихий, а сбоку револьвер висит. Ну, думаю, – этот и пьет и до денег жадный.

На другой же день я к нему подъехал. Догоняю на улице – подаю бумажку:

– Не вы ли, говорю, уронили?..

А он на меня как зыкнет:

– Ах ты, – говорит, – такой сякой. Ты мне смеешь взятку предлагать!..

Я чуть сквозь землю не провалился, – так он меня отчехвостил.

И вот теперь, как видите, под судом. Говорят, лет на пять упекут.

И все из-за чего? Из-за неподходящего ревизора.

Обидно.

Драмкружок

На фабрике «Трудовая Заря» культпросветом была объявлена запись в драматический кружок. На первое же собрание пришли: конторщик Рыбкин, помощник бухгалтера Кротов и три барышни из счетоводства.

Рыбкин – большой любитель драматического искусства – показал себя с первых же слов знатоком:

– Когда я в Залепихе служил, первое мое удовольствие – спектакль! У нас была хороша труппа… Мое амплуа – первый трагик!

Рыбкин взъерошил волосы, сделал страшную гримасу, от которой его угреватое лицо приняло зверский вид, нахмурил брови, вытянул вперед руку и прорычал:

– Не под-хо-о-оди-и-и! Убь-ю-ю-у-!!!..

Барышни чуть не упали без чувств, но помощник бухгалтера Кротов не испугался: он положил руки на живот и, мерно покачиваясь, захохотал сначала тихо, потом громче и громче, как смеются умалишенные.

– Я – первый комик! – добавил он в объяснение.

Все были в восторге.

– Очень хорошо, – сказал культпросвет, – только ни одного рабочего.

– А отчего же, – возразил комик, – мы нисколько…

– Пусть идут, – с величественным жестом добавил трагик.

На следующем собрании двое рабочих скромно примостились у стенки.

* * *

В драматическом деле самое трудное – выбрать пьесу.

– У нас артисты были, – сказал культпросвет, – так, понимаете, ставили такую дрянь! «Страсть-злодейка», «Невинная жертва страсти», «Кровь за кровь». Рабочие недовольны были.

– Ну, мы этих пьес не будем ставить, – возразил трагик.

– Революционный репертуар, – добавил комик.

– Я уж на вас полагаюсь, – сказал культпросвет и ушел.

Начались разговоры о пьесе.

– Не знаете ли вы что-нибудь этакое. революционное, – начал комик, – и чтобы сильно комическая роль.

– Да надо подыскать такое. революционное и трагическая роль. – заявил трагик.

– И чтобы обязательно героиня была женщина без сердца, – добавила одна из барышень.

– И одна инженю-кокетт! – сказала другая.

– Все, все будет, – утешил трагик. – Вот у меня список рекомендованных пьес. «Борцы коммуны». Ну, это не пойдет – без интриги и обстановочная. «За свободу», революционная пьеса в трех актах.

– Там комической роли нет, – возразил комик.

– Оставим. «Забастовка» – три картины из рабочей жизни.

– Я знаю, – сказала барышня, – там нет героини.

– Оставим.

Перебрали весь репертуар, – нет подходящих пьес.

– Не пишут наши революционные драматурги, – придется из старого что-нибудь, – предложил комик.

– Придется из старого, – согласился трагик. – Знаете что: у меня есть хорошая пьеса – «Жертва любви». Превосходная пьеса!..

– А она современная? – попытался возразить один из рабочих.

– А мы ее подновим!.. Да-с!.. «Жертва революционной любви». Там, например, в одном месте он говорит: «Я готов положить свою жизнь за царя», – это действие во время войны, а мы заменим: за революцию! Да? Зачитаем, что ли?

Вторая трудность – распределение ролей. Понятно, главные роли взяли комик, трагик и женщина без сердца. Кокетливую горничную согласилась играть инженю-кокетт; оставались такие неблагодарные роли, как старая бабушка героя, которую вывозят в качалке и которая не слышит и не видит, лакей и мужик, который только кланяется в третьем действии и говорит:

– Очинно вам. век буду бога молить.

С мужскими ролями справились скоро: оба рабочих были поставлены на эти роли, причем сделали уступку: мужик не говорил: «буду бога молить», а только: «очинно вам». Но с бабушкой положение вышло катастрофическое: оставшаяся без роли барышня ни за что не соглашалась играть бабушку:

– Я, – сказала она подруге, – и платье себе сшила, белое в красных розах, как раз для сцены; такое декольте и вдруг – бабушка! Ни за что!

– Вас, может быть, возраст смущает, – нашелся комик – мы можем изменить… Тут у нас бабушка 62 лет… Скажем так: Анна Петровна, ее бабушка, двадцати пяти.

– Двадцати одного, – запротестовала барышня.

– Ну, двадцати одного, нам-то что, – согласился комик.

Роли были распределены.

День спектакля. Зал театра фабрики «Трудовая Заря» переполнен. За сценой неопределенный гул, туда носят какие-то лестницы, лампы, оттуда слышатся душу раздирающие стоны. Загримированные актеры перебегают через зал, выглядывают из-за занавеса. Девять часов, – публика заметно волнуется, требует начинать.

– Вы постарайтесь, – говорит культпросвет трагику – мне некогда было, я и репетицию не просмотрел.

– Не волнуйтесь, не подгадим, – отвечает трагик. Он в гриме напоминает пьяного тигра, и костюм у него тоже под тигра – полосатый, сюртук не сходится на груди.

Культпросвет говорит перед началом спектакля речь:

– Товарищи, перед вами революционная пьеса. Как называется? А?.. Революционная пьеса старого режима: «Жертва пролетарской любви». Исполняется силами нашего драмкружка.

Аплодисменты.

* * *

Наиболее возбудившими внимание публики местами были следующие:

– Позови бабушку, Варя, – говорит женщина без сердца горничной инженю-кокетт.

Та уходит. Женщина без сердца говорит монолог по пьесе: «Эта несчастная старушка! Она потеряла зрение и не видит горя, которое раздирает мое сердце. Она потеряла слух и не слышит моих рыданий! Она так стара, что не может передвигаться без посторонней помощи». – объясняет она зрителям.

И в это время инженю-кокетт приводит под руку барышню в белом платье с розами и огромном декольте, показывает на нее и говорит:

– Вот и бабушка.

В публике смех.

Второе место – когда выходит на сцену трагик, сделав лицо, и без того ужасно раскрашенное, зверски трагическим, кричит женщине без сердца:

– Не подходи – и-и!.. У – убью-ю-ю-у-у!!!..

В публике – ужас и редкие смешки.

И третье – когда комик, схватившись за живот и мерно покачиваясь, захохотал сначала тихо, потом громче и громче. кто-то из публики в ужасе закричал:

– Воды! Дайте ему воды!..

Семка-хулиган

– Посмотрю я на тебя, Семка, – говорил Семкин отец после порядочного скандала, устроенного Семкой в городском саду, – скандала, который потребовал даже вмешательства милиции: – неужто у тебя никакого развлечения нет, кроме как драться да озорничать? Посмотрел бы, как другие. Вот с нашего же завода Митрюнька, тот целый день в клубе – учится, лекции слушает или на площадке в футбол играет. Вот это парень! А ты что?

Семка почесывал рыжую кудлатую голову и думал:

«А ведь, пожалуй, не врет батька-то?» И хоть к батьке относился немного свысока, все-таки решил с этого же самого дня исправиться.

«Что ж я – пропащий, что ли? – раздумывал он, – и в люди нельзя показаться, – все, как один: „Семка-Хулиган!“ Девчонки, и те на полверсты обходят. Правда, и я им пущу иной раз что-нибудь этакое, а все-таки… Ну, да девчонки – дрянь! Вот что: пойду в клуб, запишусь в футболисты. Или, нет, – запишусь на гребной спорт.»

Семка представил, как он в одних трусиках сидит на лодке и ловко работает веслами. «Пожалуй, что Семка у нас – первый гребец», – говорят товарищи. А на гонках Семка получает первый приз.

В клубе дверь заперта.

– Нету никого еще, – говорит сторож, – больно рано пожаловал. Хе-хе.

– Жалко, что у тебя не спросил, когда прийти, – огрызнулся Семка.

– Проходи, проходи, парень! Тут у нас с такими, как ты, строго, – сказал сторож, сразу смекнув, с кем имеет дело.

– А у нас еще строже, – сказал Семка, засучивая рукава, – чуть что – так по роже!

– Ах ты, шпана проклятая! – закричал сторож и бросился за Семкой.

Семка мигом перескочил через изгородь, испугал какую-то девчонку, набрал второпях полные карманы яблоков, перескочил через другую изгородь и, скрывшись в густом малиннике, размышлял: «Я ему покажу. Вот только бы мне записаться в клуб».

* * *

Семка пришел как-раз к открытию клуба.

– Вам чего? – спросила худенькая, веснущатая барышня.

– В клуб записаться хочу…

– Погодите – заведующий придет.

Барышня оказалась библиотекаршей. Она разложила по столам газеты, отперла шкаф с книгами. Семка взял было газету, но после первых же строк его начало клонить ко сну.

«Не понимаю, как это люди сидят с этой самой газетой по три часа. Интересу никакого. Я, впрочем…»

Семка осторожно оторвал кусок от газеты: пригодится!

Худенькая барышня как-раз в этот момент вскинула глаза на Семку.

– Товарищ, вы что это газеты рвете?

– Это не я. Это раньше было.

Он почувствовал, что навсегда потерял уважение этой барышни.

Через час пришел заведующий.

– Вам что? – спросил он у Семки.

– В клуб хочу записаться, – уныло проговорил Семка.

– Что ж, это хорошо, – сказал заведующий. – Заполните анкету.

Семка аккуратно вывел на бумаге свое имя, звание, возраст.

– Ну, вот и все, – сказал заведующий. – Вы теперь – член клуба.

Семка топтался на месте.

– Еще что?

Семка хотел спросить о лодках, но постеснялся.

– В футбол я бы хотел.

– Погоди – инструктор придет. по спорту. – ответил заведующий и ушел.

Когда пришел инструктор, солнце уже клонилось к закату.

– Погодите, товарищ, – сказал инструктор, – у нас две команды и обе полны, а для третьей никого нет. Да и не знаю, наберется ли.

– А я то как же? – спросил Семка.

– Подожди… Да что вы все – спорт и спорт! Идите, у нас есть драмкружок, литкружок, образовательный кружок.

– А где бы мне их повидать?

– Зайди завтра – сегодня поздно. Вряд ли кто придет.

Вечером Семка сидел дома и угрюмо смотрел на улицу.

* * *

В драмкружке Семке сказали:

– Что ж, запишись, только роли тебе не дадим: ходи – слушай.

Семка послушал, послушал, – битый час режиссер возился с одной сценой. Дойдет до половины:

– Нет, не так, – ну-ка, сначала!

Семке стало скучно, и он ушел. В соседней комнате сидело человек десять ребят и ждали.

– Вы чего ждете? – спросил Семка.

– У нас газетный кружок, газеты читать учимся.

«Вот это хорошо», подумал Семка и сел ждать.

Через полчаса пришел сторож и сказал:

– Сегодня не приедут! Некогда!

Семка зашел в другую комнату. Там ребята передвигали по шашечной доске какие-то фигурки. Он хотел было спросить, что они делают, но ему ответили:

– Отойди, не мешай! Я думаю.

В литкружке занятия не велись – руководитель в командировке. Политкружок оказался для Семки недоступным.

– Тебе бы раньше прийти, где раньше-то был?

* * *

Вечером драмкружок ставил спектакль. Семке тоже хотелось остаться. Он забрался в дальний угол и ждал.

Часам к семи пришел сторож.

– Ты чего здесь сидишь, пострел? Билет есть?

У Семки ни билета, ни денег на билет не было.

– Зайцем захотел пройти! – сказал сторож.

Семка покорно вышел из клуба и присел на лесенке. К восьми часам начал собираться народ – ребята, девчонки и взрослые, все брали билеты и проходили в зал. Некоторые, как и Семка, без денег, толпились у входа.

В половине девятого открылся занавес. Безбилетные прильнули к окну, Семка вместе с ними.

Глядеть было неудобно: Семка висел на одной руке, одним глазом заглядывал в зал, другим – не идет ли сторож.

На сцене в этот момент как-раз разыгрывали ту же сцену, которую Семка прослушал в клубе.

И в ту минуту, когда на сцене водворилось полное молчание, из окна в зрительный зал ворвалось крепкое матерное слово. Все обернулись к окну, закричали:

– Держи! Держи! Хулиганы!

Но Семка был далеко. Перескочив через три забора, он очутился в городском саду.

– А, пришел! Явился! – закричали старые Семкины товарищи. – Смотри, смотри – вон девчонка с цветами…

Семка быстро подкатился к девушке и уже помахивал перед глазами товарищей букетом.

– Ишь, цветы-то какие! Ну, да, впрочем, – дрянь!.

Бросил цветы на землю, растоптал и сказал:

– Здесь скучно, – пойдем на улицу дивчат пугать!

Знакомство

Без знакомства, действительно, у нас ничего не добьется. Год – два твое дело будут тянуть. Я если у тебя знакомые имеются или родственники – каждое делишко в два счета можно обварганить.

Было у меня дельце одно: такое дельце – отдай да мало. Шло оно, шло, нормально – а вдруг в одном учреждении – стоп. Затерло.

Прихожу я туда – у одного стола очередь, у другого очередь.

– Здесь, – говорят, – самое волокитное место. Без знакомства ни-ни!

Я что такое знакомство, скажите вы мне, по теперешним временам? Раз плюнуть – вот и познакомился. Гляжу я – а как раз за тем столом, куда мое дело пришло, барышня сидит. Кудряшки, понимаете, локоны, пудра, как полагается – вполне реальный предмет.

Я к тому, я к другому – справочки навел, как зовут, да и подкатился.

– Я! Марья Петровна? Это вы!

Та, понятно, смотрит, не узнает. А я руку ей подаю.

– Здравствуйте, неужто не узнаете?

– Никак не могу, – отвечает, – признать – и тоже руку подает, улыбается. Ведь и ее дело взять – а может, и верно знакомый?

Я ей дальше турусы развожу:

– Приехал, говорю, из провинции, к Антону Иванычу… Не пойдете ли со мной в театр. Я сейчас и билетик принесу.

– Какой это Антон Иваныч?

– И Антона Иваныча забыли! Да он вас вот еще какой знал. Зайди, говорит, к Манечке, нельзя старых друзей забывать.

Антон Иванычем я ее, вижу, сильно пришиб. Небось, думает, какой родственник и, может быть, место приличное занимает, протекцию оказать сможет. Смотрит на меня – а я, известно, человек, как человек, все на своем месте.

– Не помню, говорит, Антон Иваныча – хоть убей. А в театр отчего не пойти. Билетик-то принесите.

Я с ней вечером в театре рядом сижу. А там темнота – хоть глаз выткни, и на полотне всякие графы с графинями целуются и таково-то сладко.

– Марья Петровна, говорю, я хоть и не граф, а вы для меня лучше всех маркиз, как бы я с вами сладко целовался.

А она тает в темноте, а попалась, вижу, опасливая:

– Понимаю, – говорит, – что вы для интересу канитель разводите, чтобы я в чем вашему делу помогла.

– Что вы, говорю, неужели я такой. я в вас с детства, можно сказать, влюбленный.

Промотался с ней до ночи, ужином угощал, а на утро иду в учреждение.

– Здравствуйте, Маруся, – а сам к делу веду – Кто этот секретарь, такой симпатичный? Познакомьте.

Барышня свою линию понимает:

– Вижу, говорит, что вы с задним намерением ко мне подходите.

Не знакомит. А с ней о деле говорить неудобно.

Две недели мотался – в театр водил, конфект покупал, на духи потратился. А она все непреклонная.

– Знаю, говорит, чего вам от нашего брата, женщины, требуется… Свое дело сделаете, бумажку от учреждения получите – и поминай вас, как звали. Довольно, говорит, я намучилась, без загса вам в деле не помогу.

– Я, говорю, от загса не откажусь. Уж очень я в вас влюбленный.

– Так поговорите с папашей.

Вот ведь на какую нарвался! Тут уж я и, правда, убежать бы рад – а папаша как-будто того и ждал – появляется собственной персоной. И уж действительно – папаша. Плечи в сажень, одной рукой небось десять пудов выживает.

– Знаешь, говорит, кого ты берешь? Вот она в каком учреждении служит! Два этажа, одних столов штук пятьдесят, не считая что стульев. Входящих бумаг десять тысяч за месяц.

– Мне, говорю, не со столами и бумагами жить, да и столы, по правде сказать, не ее, а казенные!

– Знаем, говорит, что казенные. – Только ведь из хозоргана невеста – ты вот что понимай! Тут настоящие дела обделываются.

– А ее сократят, – говорю.

– Эка сказал – сократят! Да у нее дядька заведующий. Клади на ее имя в банк тысячу рублей – а то неравно сбежишь – ищи там с тебя – да и записывайся с богом. А об деле не грусти – устроит.

Поторговались – поторговались – поладили на пятистах. Записались в загсе утречком – и как вышли из милиции, я ей и говорю:

– Вот что, Маруся, теперь ты мне жена и, значит, в роде как родственница. Можешь ты мне мое дело толкнуть – в вашем столе лежит.

– Отчего же – веселая такая сделалась – теперь это можно.

Разыскала мое дело в столе, побежала к заведующему. Минуты не прошло:

– Идите за тот стол, вам бумагу дадут.

Вот что значит знакомство!

Только одна неловкость: на кой мне шут теперь эта самая Марья Петровна в виде жены?

Лишний груз для делового человека. Как бы, думаю, от нее отвязаться? Пятьсот рублей ладно уж – на то шел, пусть пропадают. А что если она женские сцены представлять будет? Папашу потребует?

Подхожу к ней – бумажку показываю.

– Спасибо, говорю, получил. До свиданья…

– Что ж, говорит, ты уж уходишь? Подожди. Ну, думаю, сцены пойдут. Ну, думаю, папаша окажется..

– Оставляешь меня в замужнем положении и айда?..

Я даже побледнел весь – ишь ты, как она вдруг угадала. А что как при людях да в волосы вцепится? А она мне:

– Развестись нужно – вот как порядочные люди поступают. Иначе ты мне все дело испортишь.

Вижу – а у ее стола опять какой-то типик вертится, вроде меня.

– Марья Петровна, да неужто это вы? Вертись, думаю, вертись, голубчик, а я до своего довертелся.

Сатирический журнал

В клубе одного из учреждений задумали выпустить взамен обычной стенной газеты сатирический журнал.

– Бояться нечего. Сам заведующий говорит: здоровый и дельный смех – это лучшее оружие… Только, конечно, без зубоскальства. Он – не против, если его самого изобразим!

Сатиру решили не замыкать в узкие рамки учреждения:

– Получится, что личные счеты сводим. Ударим по недостаткам всего советского быта.

* * *

Редакция собралась в расширенном составе пригласили художников со стороны. Завклубом сказал приличную случаю речь:

– Как мы решили выступить за узкие стены учреждения, – закончил он, – то скажу: не будем делать, как все. Раскроешь журнал: попы, нэпманы и опять попы! Хорошо раз, хорошо два.

– Правильно!

Разработали иностранные темы: Стиннес, Пуанкаре, Муссолини, зацепили кооперацию, самогон.

– А теперь – жизнь нашего учреждения!

Все сразу повеселели:

– Швейцара изобразить надо – такой нахал! Не изжита чаевая психология.

– А у нас в отделе делопроизводитель – точь-в-точь Акакий Акакиевич!

– Наша секретарша на службу с собачкой ходит!

– В уборной тоже – все стены неприличными словами.

– Высшую администрацию давиите! Заведующего… Что в нем самого характерного – и в карикатуру!

– Автомобиль. – начал кто-то.

– Да ведь это не только у нас, – оборвали его.

– Такую картину: Сараеву говорит: вы сокращены, а Меделянскому: Павел Иваныч, у нас есть свободное место.

– Вот что: как рабочий до него не может добраться.

– В общем отделе, – возразил завклубом. – Ведь это не у нас только. Знаете что: мы не будем касаться этик. общих черточек.

– Ага! Ну, так вот: он стоит перед машинисткой и говорит: «Может быть, вы, Марья Ивановна, мой почерк не разбираете, я вам продиктую». А глазами-то, понимаете, глазами.

– Ха-ха-ха! Вот здорово загнул!

Но завклубом опять заметил:

– Неудобно, знаете. Как же так: стоит перед машинисткой! Обидится. Вот я лучше как предложу: он сидит за столом.

– Будто бумаги подписывает, а глазами – на Марью Ивановну. – догадался кто-то.

– Ха-ха-ха!

Завклубом тоже смеялся:

– Хорошо!

Потом призадумался:

– Знаете что: уж вы, пожалуйста, его без Марьи Ивановны изобразите. Так: сидит за столом и подписывает бумаги.

– Так это же не смешно!

– Ну, что вы? Можно и смешно изобразить. Сидит – и смешно!

Завклубом сделал вид, что не может удержаться от смеха.

* * *

Через неделю рисунки были готовы. Иностранный отдел прошел без возражений, но с внутренним вышла загвоздка.

– Помилуйте, тут у вас с автомобилем… Ведь он на свой счет принять может.

– Это же – общее явление.

– Общее-то оно общее, но все-таки. Или вот эта дама с собачкой, а ведь за ней управдел ухаживает, придерется, что тогда? А тут на Меделянского намек. Нельзя же так.

Художникам приходилось соглашаться.

– Или вот самого. Ну, как вы его нарисовали? Нос-то какой! Да за этот нос он такое. Я лысина! Да еще на лысине – муха! Ну, зачем эта муха?..

– Смешнее. Ну, да муху-то и стереть можно.

Стерли.

– Без мухи лучше. Ну, а все таки – нос. Извините, разве это нос.

Скоро были исправлены и нос, и подбородок, и глаза, которые вышли несколько плутоватыми. Завклубом смотрел-смотрел:

– Я все-таки обидно как-то. Знаете что: пусть остается так: и стол, и костюм, ну, а лицо мы с фотографической карточки вырежем. Я? Тут уж никак не придерешься!

– Так ведь это же не смешно!

– Что вы? Как это не смешно? Сидит в кабинете, вид строгий, начальственный. И мы его – в сатирическом журнале. Смешно!

И завклубом громко расхохотался.

* * *

В верстку материала не хватило: все рисунки были забракованы, кроме иностранной жизни, Акакия Акакиевича, швейцара и портрета зава.

– Нет ли у вас еще чего? – спросил завклубом у художников.

– Есть-то – есть, да только…

Художники нехотя вынули десятка два рисунков.

– Что это? Попы? Вот славно-то!

– Да ведь вы говорили, чтобы без попов.

– Если плохо, а то ведь можно и попа так нарисовать – пальчики оближешь! А! – восхищался завклубом, – как хорошо! С кадилом! А это что? Антонин? Вот хорошо! Тихон? Ха-ха-ха! Хорошенький у нас номер получится!

Номер вышел на славу: на первой странице – портрет зава, на второй – Стиннес и Муссолини, потом поп с кадилом, потом поп с крестом – два попа, Тихон – три попа, Антонин – четыре попа. Тихон вместе с Антонином.

Сознательный

Собрание. Докладчик что-то очень тягуче мямлит о международном положении, про китайские дела, путая имена китайских генералов.

Когда он кончил, собрание облегченно вздохнуло.

– У кого есть вопросы? – заявил докладчик.

Вопросов оказалось много, но не относящихся к делу: скоро ли пришлют землемера, когда отремонтируют школу и так далее.

– Это, товарищи, не по существу. Кто о международном положении желает высказаться?

Несколько минут молчания. Потом из задних рядов протискивается низенький бородач с узкими, хитро улыбающимися глазками и, встав у председательского стола, говорит, растягивая слова и запинаясь:

– Как мы, товарищи, прослушали международное положение, то дозвольте мне слово, товарищи… Мы из международного положения, то-есть собравшееся крестьянство, вывели такое явление: что, значит, если там Китай, или что, то это нам ни к чему. Не боимся! Я, значит, и говорю: да здравствует советская власть! Верно я говорю?

– Правильно! Чего там! – поддержало собрание. Бородач медленно прошел в задние ряды и уселся на свое место.

– Кто еще желает высказаться? – спрашивает председатель.

Минутное молчание. Никто не хочет высказываться. Бородач в заднем ряду начинает суетиться, оправляет бороду и опять медленно выходит вперед.

– Вижу, – говорит, – что никто не желает высказываться, придется опять мне. Вот я и скажу в Китае там ежели генералы всякие, а у нас нету. Там еще где-то, скажем, капиталисты, а у нас нету. Правильно я разъясняю, товарищи?

– Верно, чего лучше! – поддержало повеселевшее собрание.

Бородач, удовлетворенно улыбаясь, прошел на свое место.

– Кто еще просит слова?

Опять молчок. Изредка крики:

– Хватит! К следующему!

Бородач снова начинает суетиться.

– Дозвольте мне еще раз сказать.

Теперь он говорит не так медленно и не запинается:

– Я хочу вот про что, товарищи. Нам, значит, международное положение осветили и в лучшем виде, можно сказать. А мы что? Сознательно ли мы это положение понимаем? Нет!.. Вот здесь хотя бы: товарищ председатель просит высказаться – я и понимаю, что надо высказываться! А другие понимают? Нет! Я вот и скажу, товарищи, – продолжал он, обращаясь к президиуму, – нас, сознательных, много бы больше могло быть. Только не умеют к нашему брату, сознательному, подойти… Не умеют! Вот хоть бы меня взять – третий раз выступаю, говорю; легко ли мне? А что я за это получаю? Ничего! Вот если бы платили нашему брату за сознательность. хоть бы самую малость. А то ведь обидно, товарищи!.. Я все сказал.

И бородач так же медленно и с такой же довольной улыбкой прошел в задние ряды и уселся на свое место.

Хорошая пьеса

В рабочем театре «Красная Заря» была поставлена пьеса революционного драматурга товарища Рыжикова под названием: «Восстание». Действие охватывало период с 1913 по 1917 год. В первом акте было прекрасно изображено, как хозяин завода, капиталист Глодальников, эксплоатирует рабочих, в том числе и революционно настроенного товарища Голодухина. Голодухин раскрывает рабочим глаза на проделки капиталистов, выжимающих из рабочего класса прибавочную стоимость. Рабочие объявляют забастовку, начинается борьба, которая заканчивается победоносной революцией. В последнем акте капиталист Глодальников пытается улететь на аэроплане в Америку, но его задерживает рабочий Голодухин. Финал – революционная речь, оркестр исполняет «Интернационал».

Пьеса успеха не имела, и после двух постановок ее пришлось снять с репертуара.

– Товарищ Рыжиков, – сказал заведующий театром, – дали бы вы нам что-нибудь новенькое…

– С удовольствием! – ответил Рыжиков.

– Только не надо голой агитации… Дайте нам что-нибудь такое.?. Ну, вы сами понимаете, такое-этакое.

Заведующий прищелкнул пальцами и лукаво подмигнул Рыжикову.

– Такое – этакое? С удовольствием, – ответил Рыжиков и недели через две состряпал комедию из современной жизни. Сюжет несколько напоминал «Ревизора», но типы были поданы по-новому и достаточно остро, отдельные сцены вызывали неподдельный смех.

– Хорошенькая пьеска! – сказал заведующий. – Только знаете что, товарищ Рыжиков. Неудобно нам ее теперь ставить. Карикатурно. Вызывает утробный смех.

– Позвольте! – возразил Рыжиков. – Ведь в пьесе имеется идея.

– Тем хуже. Осмеивать ростки нового быта. Это легкомысленно.

Пьеса была забракована. Рыжиков не унывал: через две недели была готова новая пьеса – трагедия из рабочей жизни. Автор изображал сознательного рабочего, среди всеобщей темноты маленького уездного города борющегося за новую жизнь и погибающего в этой борьбе.

– Тяжеловато! – сказал заведующий театром. – Надо бы что полегче.

Но легкая комедия с забавной любовной интригой тоже не удовлетворила строгого ценителя:

– Хорошо, только где же у вас тут идеология? Пьеса должна быть поучительна; надо, чтобы зритель по дороге домой призадумался.

– Отлично! – ответил Рыжиков. – Понимаю.

Но и следующая пьеса, посвященная вопросу о поднятии производительности труда, не была принята.

– Нам бы что-нибудь. Не знаю, как вам объяснить. Плохо вы стали писать, товарищ Рыжиков!

Рыжиков обиделся:

– Кажется, работаю добросовестно…

– Я не про то! Знаете что, – напишите вы нам, пожалуйста. ну, как вам сказать.

Заведующий задумался, потом нашел наилучший способ для выражения своей мысли. Он прищелкнул пальцами, лукаво ухмыльнулся и сказал:

– Что-нибудь такое-этакое. А? Ведь я вам не раз об этом говорил.

Рыжиков принужден был согласиться.

«Что ж ему написать?» – думал он.

Дня три сидел за столом, мрачно перебирая все написанные им для театра «Красная Заря» пьесы, переставлял отдельные сцены из одной пьесы в другую, переделывал трагедию в комедию и наоборот, – все ничего не выходило.

Наконец, гениальная мысль осенила его.

– Эврика! – воскликнул он.

Взял пьесу под названием «Восстание» и засел за работу.

* * *

Через три дня новая пьеса была готова. Называлась она: «Бунт». Время действия – эпоха каменного века. В первом акте изображалась тяжелая жизнь рабочих каменного века, работавших на заводе каменных топоров, принадлежавшем капиталисту каменного века Глодану. Революционно настроенный рабочий каменного века Голодун в конце акта говорит речь о засильи капитала и читает выдержки из Маркса.

– Долой прибавочную стоимость! – кричат рабочие каменного века, и фабрика каменных топоров объявляет забастовку. Революционно настроенный рабочий Голодун собирает взносы в Авиахим. Занавес закрывается.

Второе, третье и четвертое действия изображают героическую борьбу рабочих каменного века с буржуями каменного века, которая заканчивается полной победой рабочих, капиталист каменного века Глодан пытается улететь на аэроплане в Америку, но рабочий Голодун задерживает его и говорит большую речь.

– Ура! – кричат рабочие каменного века. – Да здравствует советская власть!

Оркестр исполняет «Интернационал», занавес падает.

* * *

Когда Рыжиков принес в театр «Красная Заря» эту пьесу, заведующий обрадовался.

– Прекрасно, прекрасно! – сказал он. – Это именно то, что от вас требовалось. Я вижу, что вы еще можете писать хорошие пьесы!..

Трудные счеты

(Из недавнего прошлого)

В конторе предприятия сводят старые счеты.

– Ну так, ладно, – говорит один, – за вами семьдесят пять…

– Семьдесят пять. Да от вас пятого числа не дополучено двенадцать…

– Вычтем двенадцать, – шестьдесят три.

– Как же так шестьдесят три? – по-моему, тридцать восемь.

– 75 минус 13 по-вашему – тридцать восемь? Это почему же?

– Так то советские, а это ж золотые.

– Ах, да!. Значит, 75 минус 13 будет 38. Да вам от семнадцатого числа выдано десять, значит, будет 64.

– Это тридцать восемь да десять будет 64? Значит, по-вашему, десять – это 26? Нет-с, десять будет, по-моему, только 18.

– Десять – это восемнадцать?! А от какого числа? От семнадцатого? Это, милый мой, от пятого числа десять есть восемнадцать, а от семнадцатого – двадцать шесть! Да еще четыре от вас получено – значит, 64.

– Ф-фу. Как же это так? 68 минус четыре – это будет. тридцать пять! А вы шестьдесят четыре!

– Как тридцать пять?

– Да ведь это товарный рубль или нет?

– Товарный. Да позвольте – ка, там у нас десять было, так то тоже товарный, – а мы как считали?

– По Госплану.

– Нет, по бюджетному индексу. По индексу – 26, а по Госплану восемнадцать. Значит, вычесть восемь – отними пятнадцать. М-мм. Пятнад.

– Почему же это пятнадцать?

А потому, что восемь и есть пятнадцать. Это ж от пятого числа. А пятнадцатого, – восемь – девятнадцать. Я же это твердо помню.

– Нет. Тут что-то не так. Ну, начнем сначала.

– Переведем-ка мы все сразу на один знак: семьдесят пять – это три триллиона, да от него отнять тринадцать – будет два триллиона и сто. Да плюс пять – будет. Э-э. будет. м-мм.

– Опять не так! Вы как переводите-то? Принесите-ка счеты, мы сначала начнем.

Поздней ночью две головы устало склонялись над счетами.

– Семьдесят пять да тринадцать – двадцать два. 22 минус семь будет тридцать пять, да 35 помножаем на два – будет 21.

– Так или не так?

– Будто так.

– Итого – два с половиной триллиона; а два с половиной триллиона – это будет 63.

– Вот и не так! Считайте: два да два – восемь, да помножаем еще на два – будет тридцать четыре, да минус пять – будет восемнадцать.

Он долго бормочет, потом поднимает голову и говорит:

– Три триллиона!

– Да вы по какому курсу-то считаете?

– Курс 45.

– И вовсе не сорок пять, а пятьдесят четыре! Смотри-ка – уж рассветает, а он все по вчерашнему! Эх.

И счет начинается сначала.

Пережитки

На улице встречаются две старухи.

– Ты куда, Авдотьюшка, собралась?

– Да что говорить, Фоминишна. Беда у меня.

– Что ты. С сынком что ли неладно?

– С сыном. Вот, думала, последненького выкормила, будет подмога. Долго ли теперь мне на свете-то маяться, успокоит старуху, в гроб положит.

– Поживешь – не старая, чай.

– Где ж теперь мне жить-то? Вот видишь – ухожу от сына-то.

– Неужто гонит?.. Мать пресвятая богородица..

– Не гонит, матушка, не гонит, – что греха-то на душу брать. Да лучше бы он прогнал меня, вот до чего не в моготу стало. По миру ходить слаще, чем такая жизнь.

– Да что у тебя такое, Авдотьюшка? В ум не возьму.

– Я тебе все, Фоминишна, расскажу. Хороший он у меня, ласковый, слов нет. Никогда бы на него не пожаловалась – да ведь время-то какое, сама знаешь. С крысомором проклятым связался – сил моих нету. Спервоначала иконы ему помешали. Снял все и в угол сложил. Прихожу от поздней обедни – батюшки! Что ж ты, говорю, наделал, ирод ты этакий. А он мне:

– Религия, – говорит, – пережиток.

И слово-то это я запомнила.

– Не гневи, говорю, бога, Колюшка, чем они тебе помешали – висят, хлеба не просят.

Уговорила.

– Ну ладно, – говорит, – пусть висят у тебя, а мне не надо.

Ни в церковь не пойдет, ни лба не перекрестит. Ну да я, как уснет он, нет-нет да подойду и украдкой перекрещу. Не дай бог нечистая сила. А он так нечистому на рога и прет. Люди ко всенощной идут, праздник завтра, – а он ходит по дому да свистит. Я ему:

– Колюшка, завтра день твоего ангела, тебе бы в церковь сходить, а ты свистишь.

А он мне:

– Я, – говорит, – никакого ангела не признаю… Пережиток…

– И от ангела отрекается – свят, свят, свят, – испугалась вторая старуха.

– Да ты погоди, что тут еще было-то. Я ему – в аккурат как ты, а он мне такое сказал, такое сказал.

– Можешь, – говорит, – теперь меня Колюшкой не звать – я себе имя переменил.

У меня индо мороз по коже.

– Как же это ты имя переменил?

– А так, говорит, старые имена все один пережиток, – опять такое же слово. Мы постановили новые имена взять.

Совсем меня убил. Прямо не верится даже.

– Как же, говорю, теперь тебя звать прикажешь? Уж не Свисток ли Иваныч, что ходишь да все свистишь? – пошутила я. – А он возьми, да не в шутку:

– Не Свисток, а Рычаг.

– Рачаг?…

– Рачаг. У нас, – говорит, – вся ячейка из заводского обихода имена берет.

Ну я и говорю:

– Значит, и вправду тебя Рачаг Иваныч величать придется.

А он сурьезно опять:

– И никакого Иваныча – все это один пережиток.

Ему, вишь, и батькино имя не по нутру! Тут уж я рассердилась.

– Подлец ты, говорю, подлец! Батька тебя вспоил-вскормил, из-за тебя безо времени в могилу слег, а ты вот как его почитаешь.

– От отца родного отрекается.

– Я же и говорю. Позоришь ты всю нашу фамилию. Видано ли было, у нас, у Мясоедовых, что такое…

– А он?

– А он? Вот прогневили господа. Он возьми да и ляпни:

– Кто-то, – говорит, – мясо жрал, потому и пошли Мясоедовы. Не такой, – говорит, – фахт, чтобы об этом помнить.

– Что ж ты, говорю, так энтим чурбаном и будешь прозываться. Только, говорю, кота век Васькой зовут, а у доброго человека имя – фамилие.

Тут его товарищ подошел.

– Петя, говорю, хоть ты за меня заступись.

А он тоже. И что на них такое нашло?

– Я, – говорит, – и не Петя вовсе.

– Кто ж ты теперь? Неужто тоже Рачаг?

– Нет, – говорит, – я пока не придумал. Хотел – Гудок, да товарищи советуют – Монтаж.

– Ай-ай-ай.

– Нет, говорю, на вас на обоих креста-совести.

– Креста – это Колька-то мой – верно, что нет, а совесть имеется.

– Да что толку от ихней совести-то.

– Мать, – говорит, – пою-кормлю, ее старость уважаю. Все, – говорит, – тебе предоставлял, только живи, да мне жить не мешай!..

– Живи!

– Да как с энтаким жить. Вот собрала узелок и пошла. И не знаю сама, куда иду.

– Опамятуется.

– Как же опамятуется-то. Ишь, ведь, что выдумал – Рачаг.

– Ф-фу. Рачаг… Да ты не убивайся, Авдотьюшка. Женится – пройдет.

– И не говори, Фоминишна. Я ему и так и этак внушаю – Коля, женись. Мало ли невест для тебя. Я он нет и нет – «Не хочу», говорит.

– Чего ж это он?

– Я то. Все это, – говорит, – пережиток!..

– Пережиток? И что ж это такое будет теперь? Пережиток!.. Прощай, Авдотьюшка, я побегу Ольге Петровне расскажу. То-то она подивится. Пережиток!..

Раскаялся

Завтра Пасха. Священник отец Пафнутий – человек молодой, но уже вдовый, подождав, когда уйдет кухарка, вытащил из шкафчика кусок колбасы, опрокинул стаканчик – горькой и задумался:

– Ну, и проклятая жизнь – поесть и то нельзя! Кто теперь посты справляет – даже в деревне? Увидят, что я колбасу в пост ем, осудят. Ну, скажут, и батя. А батя разве не человек?

Отец Пафнутий прилег отдохнуть.

– А ведь все-таки нехорошо я делаю. Прихожане постятся, – которые верующие, конечно, а вот я. Нехорошо! Обманываю их, вот что.

Перевернулся на другой бок, и новые мысли полезли в голову:

– А рассудить, так это и не обман. Я больший обман делаю – каждый праздник им в церкви головы морочу. Вот это обман! Говорю, что причастие – тело и кровь, а сам не верю. Какая же кровь, когда вино в кооперативе куплено, и притом же самое плохое. Исповедь тоже взять.

Отец Пафнутий призадумался.

– Обман! Отказаться бы от этого звания, пойти в приказчики или конторщиком куда-нибудь: дельному человеку место дадут, особенно если безбожником себя объявить и покаяться всенародно… Конечно, всенародно покаяться, – думал он, начиная дремать, – и покаяться сегодня же, на пасхальной заутрене.

В церковь отец Пафнутий вышел очень рано, но несколько старух уже дожидались его и подошли под благословение.

– Вот мои прихожане, – подумал Пафнутий, – старухи да старики. Надо отказаться! Подойдет побольше народу, и скажу всем.

Народу собиралось все больше и больше. Отец Пафнутий служил вяло, как-будто и не пасхальную службу.

– Ты что же это, поп, гнусишь, – заметил ему дьякон. – Народу столько собралось, а ты словно портянку жуешь!

Пафнутий ничего не ответил. «Сказать ему – вот удивится! Да что там удивится: обрадуется, чёрт! Небось, на мое место в священники метит».

Служба продолжалась. Кончился крестный ход. Пафнутий ходил по всей церкви, кадя перед иконами и думал:

– У спею еще. Выйду с крестом и скажу.

Но кончилась утреня, а Пафнутий с речью не выступил.

– Лучше уж во время обедни. А то светлая утреня и вдруг.

Пропели и херувимскую. Пафнутий должен выйти и сказать слово о воскресении Христа. Но на уме у Пафнутия было другое.

– Никогда или сейчас, – думал он, выходя из алтаря и готовя первые слова речи: «Товарищи, бывшие православные христиане.» Привычным взглядом окинул переполненную церковь. От духоты гаснут свечи. Через плотную толщу молящихся еле пробирается церковный староста, и в тишине слышно только звяканье копеечек о тарелку.

– Много, небось, сегодня соберут! – привычно подумал но. – Стоит ли отказываться? Может быть, подождать, когда праздники пройдут, а то на Пасхе нам только и заработать… Народу-то сколько!

И, торжественно благословив «овец», Пафнутий, вместо заготовленного отречения, сказал:

– Православные, вижу, что оскудевает вера ваша. Не слушайтесь проклятых безбожников. Христос сказал.

«А отказаться, – думал он, – я и в другое время успею».

Деньги

У шинкарки Матрены собралась большая компания – середняки деревни Бугры. Тут был и Федот – член сельсовета, и Пахом, и Антип, и Елизар – они только-что получили свою долю лесов местного, как говорится, «назначения», и эта доля в спешном порядке перегонялась на сорокаградусную. Разговор зашел о том, где и как люди живут.

– Вот мы бьемся, бьемся, – говорит Федот, – а все без толку. Почему? Денег нет!

– Главная сила – деньги, – поддержал Пахом. – Взять хоть бы рядом с нами – Кузьминки. Живут припеваючи!

– Деньги есть – чего же не жить? – сказал свое слово Антип.

– Так у них артель молоко в город поставляет, – заикнулся Елизар.

– Без денег и артели не заведешь! Нам бы деньги, мы бы, небось, жили не хуже кузьминских.

– Где же там без денег!

– А что бы, – мечтает вслух Пахом, – сговорилась бы наша власть да нам бы дала по сотенке, – ведь оправились бы. А?

– Не справишься с сотенкой. Две…

– А кто безлошадный, тому и тремястами не обернуться, чтобы так жить, как в Кузьминках. Вот ежели бы власть.

– Даст, того и гляди! – обрезал Федот. – Я в волость недавно ездил, гляжу, а у них под носом мельница разваленная. Чего бы, говорю, стоило вам починить? И вам доход, и нам лучше, – мельнику не переплачивать.

– А они что?

– Денег, говорят, нет!.. А какие деньги нужны – плевое дело!..

– Кооперация могла бы взяться, – догадался Антип. – Там деньги есть.

– Держи карман шире! У них в лавке товара-то кот наплакал. А отчего?.. Денег нет.

– Деньги председатель старый растратил, – вспомнил Елизар.

– Жулика выбрали – он и растратил, – ввернула Матрена.

– А почему жулика выбрали? – размышляет Пахом. – От бедности. Были бы у нас в ту пору деньги – не позарились бы мы на его на два ведра очищенной и провалили бы.

– Бедность заставит, – вздохнул Антип. – Еще у нас в ту пору пожар был, полдеревни сгорело, – как же не быть бедности.

– А вот в газетах пишут, – показал свою образованность Федот, – что ежели всю деревню березками обсадить, пожар-то не так будет распространяться. И верно.

– При такой бедности да нам еще березки рассаживать, – люди засмеют! – возмутился Антип. – Я и то как-то черемуху принес из лесу; копаю для нее яму, – пусть, думаю, хоть ребятишки порадуются… А сосед увидал – «Что, говорит, ты, Антипушка, – разбогател, что ли? Черемухи рассаживаешь…»

– Вестимо, – подтвердил Пахом, – бедному человеку это никак не идет. Богатый и огороды разделает, и поросят разведет, пчелы у него водятся, а бедному человеку одно насекомое: тараканы.

– Тараканы-то тоже от бедности водятся, – сказал Федот. – Вот в Кузьминках пока артели не было – в каждой избе и тараканы, и клопы, как по крестьянству полагается, а теперь я в трех избах был – чистота!

– Деньги есть, вот и таракан уходит.

– И что ж ты подумаешь? – начал Пахом, – таракан или там клоп, а все понимает. Который с деньгами – к тому не идет, а к бедному – со всем удовольствием.

– Насекомая тоже чувствует. Даже вошь взять.

– И все-то вы чепуху порете, – вмешалась Матрена. – Обваривай тараканьи гнезда кипятком – вот и выведутся тараканы.

– При такой бедности да обваривай, – возмутился Антип, – досуг нам.

– Были бы деньги!..

Бутылка подходит к концу, но приятели разговорились и расходиться не хотят.

– Еще бутылочку раздавим? – спрашивает Федот.

– Отчего ж и не раздавить – отвечает Пахом. – Ну-ка, Матренушка!

– А деньги-то есть? – всполошилась Матрена, внимательно слушавшая весь разговор.

– Найдем! – обиделся Пахом, – нешто мы без денег.

– Велики деньги два рубля! Как не быть!

– Нету денег – и это не деньги.

На столе появляется новая бутылка хлебного, и разговор продолжается.

– Вот мы, скажут, пьем, – говорит Федот, – а отчего пьем? Все от бедности.

– Денег нет – вот и пьем! – соглашается и Федот. – А кабы нам деньги.

Самый скучный рассказ

Самый скучный рассказ мне довелось слышать в одном из учреждений, ведавших выдачей пособий или пенсий или того и другого вместе. В канцелярию с обычными столами и обычными сотрудниками вошел человек на костылях, худой, изможденный, оборванный, с целой кипой заявлений и документов на руках.

– Товарищ, – обратился он к одному из сотрудников, – в двадцать первом году я потерял пятьдесят процентов трудоспособности, а потом мне трамваем, отрезало ногу. Я совсем не могу работать. И вот тогда же, в двадцать первом году, я обратился в соцобес с просьбой о пенсии. Мне назначили освидетельствование. Освидетельствование откладывали несколько раз – и только в двадцать втором году в январе я получил удостоверение. Обращаюсь с заявлением в соцобес:

– Придите через недельку.

Я прихожу через неделю – через месяц, через два, наконец – мое дело не рассмотрено. Только в октябре рассмотрели. Иду за справкой – говорят: вам отказано, так как ваше удостоверение за давностью потеряло силу. Я вторично иду на освидетельствование – это уже в январе двадцать третьего года. В марте из соцобеса мне отвечают: «На удостоверении неправильно наложена печать». Я пошел к врачу.

Сотрудник, к которому обратился человек на костылях, во время рассказа обнаруживал явные признаки нетерпения, ерзал на стуле, суетился и, не дослушав до конца, сказал:

– Я не могу помочь… Обратитесь к товарищу вот за тем столом…

Человек на костылях покорно перешел к следующему столу, где секретарь весело беседовал с машинисткой.

– В чем дело? – спросил секретарь.

Человек на костылях повторил все сначала – и продолжал:

– Я пошел к врачу – врач заявил, что соцобес явно волокитничает и он не намерен потворствовать бюрократическим замашкам. Печать как печать – новой не поставит. Я опять иду в соцобес – там заявляют: «А не хочет – пусть делает переосвидетельствование». Это, значит, в третий раз. В июле я получил новую бумагу, являюсь в соцобес, бумагу находят вполне достаточной и обещают в августе выдать пособие. В августе я прихожу за пособием – мне заявляют, что этот соцобес не может обслуживать меня как приезжего из другого района, и денег не выдали. Я обратился в губернский отдел – и оттуда в двадцать пятом году получил ответ, что мое заявление рассматривается. В сентябре двадцать пятого года я устроил скандал в губернском отделе и отправился с жалобой в центр. Там мне сказали – это было уже в двадцать шестом году, – что мое врачебное удостоверение потеряло силу и надо еще раз пойти на освидетельствование. Это было в январе, а в сентябре у меня было уже на руках новое удостоверение. Тогда я с удостоверением.

Улыбка, игравшая на лице секретаря, постепенно сбегала, лицо его становилось кислым, сморщенным – он два раза зевнул.

– Вы кончили, товарищ? Нет? – еле сдерживая зевоту, спросил он. – Так ведь я не могу помочь… Вы обратитесь вон к тому столу.

Там сидел толстенький весельчак. Он все время подшучивал, посмеивался – вся его фигура и подвижное лицо свидетельствовали об избытке юмора и жизнерадостности.

– Что расскажете? – спросил толстяк. – Послушаем, интересно.

Не будем повторять начала рассказа – он известен.

– С удостоверением врача, – продолжал человек на костылях, – направился я в центральное управление. Это было в двадцать шестом в декабре. Там мне сказали, что я должен обратиться по месту постоянного жительства. В местном соцобесе, куда я обратился, мне сказали.

Толстенький весельчак к концу рассказа опустился, поблек и словно повис на стуле.

– Товарищ, – кисло ответил он, – вы обратитесь вот к этой барышне. Она вам даст справку.

Барышня была самой веселой щебетуньей в мире. Она пела, как канарейка, она смеялась, как восемнадцать колокольчиков.

– Говорите, – весело сказала она, улыбаясь просителю.

Тот начал опять свой рассказ. Но барышня не могла дослушать и до середины. Она стала зевать, как пятьсот пассажиров в ожидании поезда на пересадочной станции, и лицо ее даже позеленело от скуки.

– Товарищ, я не могу. Обратитесь вот за тот стол.

Часа два я. следил, как проситель переходил от стола к столу и всем и каждому терпеливо излагал свое дело с самого начала.

– Я хожу шесть лет – говорил он, – прошел пять тысяч верст, износил десять пар сапог, я не могу работать, я принужден жить подаянием, и я умру с голода, если не получу, наконец, пенсии…

И везде и всюду его рассказ производил одно и то же действие: улыбки сползали с лиц, появлялась зевота и зеленоватый цвет лица, свидетельствующий о томительной, об отчаянной скуке.

Рассказ человека на костылях, повидимому, был самым скучным из всех рассказов.

* * *

– Читатель, а вам как? Сознайтесь, скучно?

На сто процентов

Губернский отдел одного союза принял шефство над деревней Оглоблино.

– Товарищи, – говорил председатель шефской ячейки, – нам досталась одна из самых глухих деревень. Деревня, я вам скажу, прямо никуда! Ни избы-читальни, ни комсомола, ни кружков! Трудная наша задача, товарищи, но зато мы сможем показать себя вовсю. Не посрамим нашего союза.

– Зачем срамить!

– Срамить, известно, не стоит! – поддержали председателя с мест. Тотчас же было решено послать в деревню товарища Завитухина наладить избу-читальню и сельскохозяйственный кружок.

* * *

У Завитухина дело в руках горело: собрал мужиков, предложил им отвести одну из изб под читальню.

– Мало ли у нас этих изб! Избу дадим бесплатно… – ответил мужик. – Только уже вы, товарарищ шеф, постарайтесь газетки нам выписать да дровец схлопотать.

Так же быстро наладился и сельскохозяйственный кружок: ребята пошли с готовностью, только одно пожелание высказали:

– Вы нам, товарищ шеф, книжечек бы прислали да лектора, ну, хоть в месяц раз! Где ж нам самим во всем разобраться?

Шеф – на то и шеф, чтобы обещать:

– Я не лектор, я не агроном, – сказал Завитухин, – мое дело открыть и наладить, а там вы увидите, что будет!

Открыли в один день и избу-читальню и кружок. Народу было много. Завитухин говорил речи, крестьяне, которые побойчее, тоже не отстали, и разошлись поздно ночью. Почему-то некоторые, в том числе и Завитухин, немножко покачивались, – вероятно, от переутомления.

Вернувшись в город, Завитухин доложил, что изба и кружок организованы; собрание постановило Завитухина благодарить и внесло благодарность в протокол шефской ячейки.

* * *

Оглоблинцы по новости дела первые вечера ходили в избу-читальню и за неимением книг и газет поигрывали там в картишки. Потом хозяин избы рассердился и повесил на избу замок:

– Будет вам! Я не кулак, чтобы свои дрова жечь!

Кружок тоже распался; негде собираться, да и соберешься – делать нечего.

Месяца два прошло – в союзе опять собралась шефская ячейка.

– Послать бы кого-нибудь, проведать…

– Завитухина!

– Не поеду, – я уже был. Пусть другой едет.

Поехал Плетухин. Приезжает и убеждается: темнейшая деревня, хоть глаз выколи. Ни избы-читальни, ни кружков.

– Ну, мы это в момент устроим. Неужто Завитухин не догадался?

За один вечер все наладили. Открытие прошло торжественно, говорили речи все, кому не лень, – и так далее.

Плетухин, вернувшись, доложил:

– Организовал избу-читальню и кружок!

Благодарили и занесли в протокол.

* * *

Через два месяца послан был Оплеухин. Приезжает – деревня, как сажа, черная: ни избы-читальни, ни кружков.

– Не беда, – говорит, – товарищи, устроим! Предшествующий товарищ оказался не на высоте, а вот я.

– Да вы бы нам избача поставили. Газеток бы.

– Лектора бы нам, – заикнулись ребята, записавшиеся в кружок.

– Все будет. Я, конечно, не могу быть лектором – я только организатор.

В момент все наладил. Речи говорили. В протокол вписали: в деревне Оглоблино организованы изба-читальня и кружок.

* * *

Еще через два месяца был послан Полосухин. Приезжает – темная деревня, хоть глаз выколи. – Я, – говорит, – устрою!

Устроил. Речи говорили. В протокол вписали. А еще через два месяца послан был Мухин.

* * *

Три года прошло. Собралась шефская ячейка перед общим собранием отчитываться. Разрыли старые протоколы, переписали, и председатель прочел доклад:

– Товарищи! Глухая деревня досталась на нашу долю. Как сажа, темная. Ничего в ней не было. Но мы напрягали все силы – и вот вам результат…

Сунул нос в тетрадку, где были все достижения записаны, и прочел:

– В течение двух лет шефская ячейка организовала в деревне Оглоблино… шестнадцать изб-читален и. шестнадцать сельскохозяйственных кружков.

– Здорово! – пронеслись восторженные крики.

– А сколько дворов в этой деревне? – спросил кто-то.

– Шестнадцать дворов! – торжественно объявил председатель.

Ячейку благодарили всем союзом.

– Вот молодцы! На сто процентов сработано Здорово!

* * *

А в деревне Оглоблино – неизвестно почему: в силу ли вековой темноты местного населения или в силу каких-либо климатических причин – все шестнадцать изб-читален закрыты, и ни один кружок не собирается.

Вот после этого и работай с нашим народом!

Спортсмен

Лыжный пробег. Первыми по твердому хрустящему снегу плавно проскользнули атлетического вида молодые люди в шерстяных костюмах с розовыми, обветренными морозом щеками. Они скользили легко, спокойно и уверенно. А позади всех, отстав на полверсты, бежал запыхавшийся, бледный, долговязый и тощий дядя. Бежать ему было трудно – лыжи то расходились в стороны, то их носки вдруг, от неведомо какой причины, упирались в снег. Лыжник еле волочил ноги, но на лице у него было написано столько старания, столько желания перегнать всех остальных, что если бы только это одно требовалось, он победил бы весь мир.

Небольшой спуск. Первые легко соскользнули и полетели дальше, а долговязый на середине спуска беспомощно взмахнул руками и упал в снег. Прибежавшие на катастрофу люди увидели сломанные лыжи и длинное, беспомощно раскинувшееся на снегу, бесчувственное тело.

Придя в себя, лыжник первым делом спросил:

– А наши? Далеко?

И потребовал лыжи, чтобы продолжать путь.

– Бросьте, – посоветовали ему, – они уже, наверное, верст на десять уехали. Да и лыжи-то ваши…

Увидев сломанную лыжу, неудачник заплакал.

– Что же я теперь?.. Куда я теперь?..

– Зачем это вам? Если уж вы так любите лыжи, – бегали бы один – спокойно. Ну полчаса, ну час в крайнем случае, но нельзя же себя доводить до обмороков. И возраст ваш и здоровье – какой вы спортсмен?

– Да, какой я спортсмен, – горько согласился тот.

– Вы в молодости, наверное, чемпионом были? – заинтересовался кто-то.

– Ну – в молодости! В молодости я ни о каких лыжах и не думал. И напрасно… В молодости-то у меня всегда работа была, а теперь стар стал не гожусь, видно. Вот и пошел в спортсмены.

– Да вы кто же будете-то?

– Я? Я – безработный. Год маюсь, места не могу получить. Сократили меня в позапрошлом году – ни протекции у меня нет, ни специальности особенной – простой счетовод, и теперь никуда не берут. На бирже два раза в неделю стоял – все ждал, вот-вот какое ни на есть местишко получу. Послали один раз – являюсь на фабрику.

– Эка, – говорят, – какого прислали. Старик. Нам молодых надо.

Под каким-то предлогом отказали. Я стороной справляюсь, почему это меня не берут. Объяснил один человек, спасибо:

– Нам, говорит, не счетовод собственно нужен, а хороший форвард. Три года нашего предприятия команда первый приз брала, а теперь, представьте, форварду ногу сломали на состязании – мы здорово поослабли. Переманивали с других заводов, а те не отпускают. Ты знаешь, как теперь форварда? Хорошего форварда на семнадцатый разряд в любом тресте возьмут.

Тут-то я все и понял. Или протекция нужна, или нужно, чтобы ты был форвард, тогда службу получишь. Записался в команду.

– Как же у вас с футболом? Неудачно?

Лыжник покачал головой:

– В первый же матч голову проломили. Стар я, неловок. Из команды, конечно, вон. Голова в футболе – первое дело. Без головы – никуда. Пролежал месяц в больнице – опять службу искать…

– Что тебе футбол, – знакомые говорят, – теперь и дискометатели ценятся. Или прыжки. У тебя ноги длинные, может, на прыжках устроишься. Я знаю, в одном учреждении нуждаются.

– Я в дискометатели сунулся.

Старик вздохнул, низко наклонил голову:

– С первого разу прогнали. Не повезло. Диском чуть-чуть в инструктора не попал. Убил бы на месте. Я на прыжки.

– А что с прыжками? Фигура-то у вас действительно.

– Фигура, – безнадежно махнул рукой лыжник. – Прыгнешь, а ноги в воздухе болтаются – не знаешь, куда деть. Прыгнул один раз – ногу сломал. Можно бы на гребной спорт перейти – да замерзло все – вот я и взялся за лыжи.

– Бросить бы вам, – посоветовали сердобольные. – Куда уж вам физкультура. Ждали бы с биржи места – авось, получили бы.

– С биржи. Что вы там говорите. Сами бы попробовали.

Лыжник забрал поломанные лыжи и поплелся домой.

* * *

Через год сострадательные люди, которые подобрали упавшего без чувств старого спортсмена, могли наблюдать такую картину: эстафета, бег вокруг Москвы по кольцу А.

Впереди – атлетического вида молодые люди в трусиках, а позади в таких же трусиках долговязый длинноногий старик, запыхавшийся, бледный, измученный. Бежать ему трудно – он еле волочит тощие костлявые ноги, но на лице столько старательности и желания перегнать всех, что одного этого было бы достаточно, чтобы победить весь мир…

Видно, он до сих пор еще не получил службы.

Выдвиженец

Большое это дело – на настоящую точку попасть – и, кажись, немудреное, а вот мало кому удается. Другой в хлопотах за общественное дело голову себе разобьет, а что толку? Посадят за растрату общественных средств в исправдом общественных клопов кормить – и все тут: не сумел в точку попасть!

А вот Илья Шатунов в настоящую точку попал! Вот как было дело.

* * *

Собрался в нашей волости съезд. На съезд был послан Илья. Все время сидел молча, а как дошло до отчета вика, – откуда взялось что. Вышел вперед, бумажку из кармана достал и пошел честить.

– Вот что, – говорит, – товарищи! Мы прослушали доклад исполкома, а что мы из этого доклада вынесли? То самое, что не по лозунгу «лицом к деревне» работал наш исполком, а лицом к русской горькой. Почему же это происходит? Я потому, что работники не на своих местах, и все ихние распоряжения не соответствуют правильности момента. Взять хоть бы землеустройство.

И пошел, и пошел, – тут у него и землеустройство, тут и дороги, тут и народное образование!

– Какое же, – говорит, – может быть образование, если этому делу дадено треть внимания и сам исполком газеты на цыгарки выкуривает?

Слушают наши ребята да диву даются.

– Я что как его за такие слова на цугундер?

Я он лучше нашего свой момент знал: отговорил, сел на скамейку и всех оглядывает, – вот, мол, я как! После него уездный представитель речь берет. Все дыханье затаили:

– Взгреют Илюху по первое число!

Ян нет! Вышел уездный:

– Рад, – говорит, – послушать деловую критику, какую преподнес товарищ Шатунов…

Подошло дело к выборам, – Шатунова сам вик на уездный съезд выдвинул.

* * *

На уездном съезде Шатунов еще смелее заговорил:

– Мягко, – говорит, – стелет уездная власть, да нашим крестьянским бокам спать на ихней подстилке жестковато. Почему в других уездах на каждое село трактор, а у нас на каждую деревню по два бандита приходится? Оттого, что наши работнички больше о своем благополучии заботятся! Возьмем, товарищи, цифры.

И так пошел по цифрам отчитывать, что те народный комиссар, А напоследок брякнул:

– Все происходит оттого, что выбранные нами люди, как до жалованья дорвутся, так от работы стараются отлынивать. А работать надо не за страх, а за совесть.

Ну, понятно, на губернский съезд вместе с прочими и Шатунов проскочил. Башка!

* * *

Там он уже по внутреннему положению слово взял:

– Почему это, – говорит, – товарищ докладчик указывал, что промышленность наша подходит к довоенной, а товара нет как нет? Почему это сельское хозяйство на девятый год революции не на высоте? Потому направление у нас хорошее, а вот насчет исполнителей слабовато! Да, слабовато! Что мы видим в учреждениях? Волокиту! А почему? Плох контроль, да и работники, известно…

Тут мы сразу догадались, что быть Шатунову в губисполкоме, – умнее его никто не говорил из нашего брата, крестьян. Ну и выбрали и даже место ему хорошее дали – члена какой-то коллегии с окладом больше чем в сто рублей.

В точку попал Шатунов – ну и выбрался в люди!

* * *

В этом году опять пришлось нашим заборовским на съезд попасть.

– Что-то, – думают, – теперь наш Шатунов скажет?

Вышел Шатунов с докладом. Изложил все как есть, с цифрами, а напоследок добавил:

– Знаю, – говорит, – что будет моим докладом недовольство и нарекания относительно частностей: я и не спорю, – на всех не угодишь! Будут говорить, что наши работники, живучи на хороших местах в губернии, оторвались от настоящего деревенского понятия и развели волокиту. Будут еще говорить, что насчет исполнителей у нас слабовато, – знаю наперед, что будут так говорить. Только вот что, товарищи: кто это будет говорить, тот больше о себе думает, как бы самому на хорошее место попасть, – вот, мол, умный какой! Я посади его на жалованье, – он сам такой бюрократизм и «лицом к своему карману» разведет, что хуже всех прежних. Вот что!

Тут кто-то нашелся и крикнул:

– Это ты не по себе ли, товарищ Шатунов, судишь?

Я Илья хоть бы что: охота на пустые слова отвечать!

Сознательный гражданин

– Хитрейший народ эти кулаки, – предупреждали Опенкина в губернии, – смотрите, как бы они вам ловушки не подставили.

Опенкин отправился в Ананьевскую волость, о которой до губкома дошли сведения, что она попала в лапы кулаков.

– Ну, что вы! – ответил Опенкин и улыбнулся. – Я этих кулаков наизусть знаю. Видывали виды в восемнадцатом году!..

* * *

Уже на станции Опенкин имел возможность убедиться в кулацком засильи. Бородатый ямщик, в худеньком заплатанном армяке, потребовал с него за подводу двадцать рублей.

– Совесть-то есть у тебя? – урезонивал его Опенкин – каких-нибудь восемь верст?

– Ну, пятнадцать – меньше нельзя. И никто дешевле не повезет!..

– Кулак, – подумал Опенкин – ишь, каким казанским сиротой вырядился. Знаем мы их. А я пешком пойду – вот и останется с носом.

С непривычки, да еще в городской обуви, идти пешком по снежной дороге было тяжеловато.

– Эй, товарищ, постойте! – окликнул его сзади чей-то голос.

Обернувшись, Опенкин увидел крестьянина лет тридцати пяти, который догонял его на небольшой серенькой лошадке.

– Куда путь держите? В Ананьино? Без валенок-то трудновато… Садитесь, – довезу…

Когда обрадованный Опенкин усаживался на дровни, крестьянин добавил:

– По служебным делам небось? Понимаем!.. Я вас мигом докачу – не глядите, что лошадка маленькая, – она у меня, что те рысак! Ге-э-эй!

«Симпатичный парень!» – подумал Опенкин.

– Что тут у вас за народ такой, – пожаловался он, – меньше чем за пятнадцать рублей никто и везти не брался.

– Бессознательность, – ответил возница, – видят, – человек без валенок, городской, и норовят побольше содрать. Я того не понимают, что ему по службе ехать и для ихней же, может быть, пользы.

– Кулаки небось? – закинул удочку Опенкин.

– Ну, какие там кулаки! – усмехнулся крестьянин.

– Не хочет выдавать кулаков – запуган, – подумал Опенкин.

– Тут дело вовсе не в кулаках, а в просвещении, – продолжал крестьянин.

– А как у вас с просвещением? – заинтересовался Опенкин.

– Никуда дела, – горько вздохнув, ответил тот, – изба-читальня была, и никто в нее не ходил окромя нас: я – Мастаков моя фамилия, Иван Пришлый да Тихон Трофимов. Трое нас. Мужички наши кричат – закрыть! Ну, а где же нам втроем содержать целую избу? Читаем дома.

– «Не коммунист ли?» – подумал Опенкин и спросил:

– А кто же эти трое? Партийные?

– Просто сознательные граждане… А ячейка у нас никакого авторитета не имеет. Замкнулись и не принимают никого. Мы с Тихоном было сунулись – отказ!

«Ага! Значит, кулаки и в ячейку пролезли», – догадался Опенкин.

Печальная картина развернулась перед ним со слов Мастакова. Ни культурной, ни советской работы не ведется, – мешает партийная ячейка, в которую, по-видимому, засели кулаки. Народ темный, сидит на трехполке, машин не приобретает, в кооперацию не идет, газет не читает. И даже противится тем нововведениям, которые заводят у себя сознательные граждане – Мастаков, Пришлый и Трофимов.

– Опереться на эту группу, ячейку по боку, наладить работу, – сложился план в голове Опенкина.

– Остановитесь у меня, – предложил Мастаков: – вот моя изба на отлете, чистенько у меня, клопов нет.

В избе, действительно, оказалось очень чисто. На стенах – портреты вождей революции, полка с книгами. Опенкин рассмотрел: книги по сельскому хозяйству, сборники декретов, несколько томиков Ленина, азбука коммунизма.

– Читаете? – спросил он.

– А как же. В наше время не читать, так не только что, а и с умным человеком не о чем будет поговорить!

За ужином Мастаков показал Опенкину, что он умеет вести умные разговоры: сам завел спор о кулаке, при чем склонен был, опираясь на речи некоторых вождей, отрицать значение кулака. Опенкин полагал, что кулака нельзя преувеличивать, но нельзя и закрывать глаза на кулацкую опасность.

– Все знает и хоть с уклоном, но настоящий коммунист, – заключил Опенкин. – И таких людей затирают, не пускают в партию…

Утром он шел разыскивать сельскую ячейку с намерением основательно прочистить ее. Найти ячейку было трудно, – никто не знал о ней.

Кое-как ему удалось добиться, что секретарем ячейки – приказчик местного кооператива.

– Ну, что тут у вас? – спросил Опенкин, а сам, глядя на лицо приказчика, думал: «небось, кулацкий прихвостень, отвертываться будешь».

– Плохо у нас, – ответил тот – кулаки одолели. Масса темная. Бедность большая.

Опенкин недоверчиво улыбнулся:

– Вот как. А что же вы не втягиваете сознательных граждан? Есть же у вас такие.

Приказчик отрицательно покачал головой:

– Где ж они? Я вам говорю, – кулаки одолели! Дохнуть не дают!..

Опенкин решил выложить все начистоту:

– А я знаю, что есть, а вы их не хотите втягивать!

– Кто такие? – удивился приказчик.

– Да вот, – вспомнил Опенкин, – возьмем хотя бы Мастакова, Ивана Пришлого.

– И Тихона Трофимова, – добавил приказчик и расхохотался.

Опенкин, ничего не понимая, глядел на него и не знал – смеяться самому или выругаться.

– Чего ж тут смешного? Мастаков – вполне сознательный гражданин!..

– Мастаков! – ответил переставший смеяться приказчик:

– да ведь это главный кулацкий заводила и есть! От кого же мы и стонем, как не от него с его товарищами! У них и мельница, у них и круподерка, и кожевенный завод, и лавочка. Всю округу в руках держат. Сельсовет – в их руках. Даже в партию пролезть хотят – да я их не пущу. Пусть место потеряю, а не пущу.

– Позвольте, – возразил опешенный Опенкин, – я ведь с ним сам говорил. Так хорошо в нашей программе разбирается.

– А в чем их сила? – ответил приказчик. – Все знают!.. Все законы у них на ладошке, А бедняку разве есть возможность? Они же сами его работой на своих предприятиях измучат, – придет домой – только бы спать. И, главное, не придерешься, – все у них по закону! Закон-то они ловко обходить умеют – сознательные.

– Да, – добавил он, – вы там и представления не имеете, насколько с этими новыми сознательными кулаками труднее против прежнего бороться!

Преступник

Выездная сессия нарсуда, разбирающая специально дела о порубке леса. В составе суда – один специалист по лесному делу, обязанность которого – разъяснить подсудимым вред самовольных порубок. Изба переполнена крестьянами, большинство которых привлекаются к ответственности или вызваны в качестве свидетелей.

Перед судом группа мужиков – допрашивается один из них – довольно пожилой, рыжеватая бородка с проседью, рваная рубаха, посконные штаны.

– Гражданин Сидоров, вы обвиняетесь в том, что срубили в Павлихинской роще одну строевую пятивершковую сосну. Признаете вы себя виновным?

– Так мне же избу починить, гражданин судья… Валится изба-то…

– Гражданин Сидоров, суд знает, что вы срубили дерево не для баловства, но почему вы не обратились в лесничество?

Подсудимый молчит.

– К лесничему-то ездили?

– На что ж к нему ездить, к лесничему-то? За двадцать верст, а лес-то вон он! Тутося!

– На что ж к лесничему-то? – поддерживают и другие обвиняемые.

– Вас спросят, граждане, – останавливает их судья. – Ну, так вот, гражданин Сидоров, вы не поехали к лесничему, потому что он живет далеко, а знали вы, что Павлихинскую рощу вырубать нельзя и что за самовольную порубку вас накажут?

– За что ж наказывать-то, помилуйте, гражданин судья. Лес-то он – тутося, и не руби!

– Спокон веку рубили! – поддерживают другие обвиняемые.

– Граждане, – вмешался заседатель, – вы знаете, что лес – народное достояние.

– То-то ж и есть, что народное! Как не знать!

– Так вы расхищали народное достояние. Лес принадлежит всему народу в целом, и вы один не имеете права рубить без разрешения.

– Так разве я один! Мы всем народом!.. – отвечает подсудимый, показывая на товарищей.

Те поддерживают:

– Так точно, миром мы.

– Граждане, вы не понимаете сущность вашего преступления, обязанность суда разъяснить вам… Вы должны были обратиться в лесничество, и лесничий отвел бы вам участок в другом месте, потому что Павлихинская роща находится у истоков реки. Если ее срубить, то река обмелеет. Вы, уничтожая лес, уничтожаете реку.

– Мы к реке не касались, – возражает Сидоров.

– Нам что ж река – пусть течет!

– Вы так думаете, граждане, что не касаетесь реки, а на самом деле, если вырубить лес, то в реке не будет воды, потому что лес задерживает влагу. Поняли?

– Как не понять! Только мы что ж. Мы к реке ничего. Не трогали.

– Ну, вот, а не будет реки, все ваше место и ваша деревня будет безводной пустыней. Зима станет морозной, лето сухим и жарким, и хлеб не будет родиться, как за Волгой. Там засухи оттого, что нет лесу.

– Вестимо, разве можно без лесу!

– Ну, так вот, вырубая леса, вы портите климат.

– Это-то уж никак нет! Мы климата не трогали! – заволновались мужики.

– Как же не трогали, – объясняет другой заседатель, – вам ведь объяснили, что если вырубить лес, то климат испортится.

– Так разве ж я бы посмел. Я не видал, гражданинсудья.

– Не трогали мы климата! – отозвались другие. – Всего только – что лес.

– Что портили, так исправим.

– Вы не понимаете, граждане, – начинает опять заседатель. Долго объясняет, доказывая ту же мысль, и потом спрашивает:

– Поняли?

Мужики нехотя соглашаются: – Что ж, виноваты.

* * *

Суд кончен. Расходясь, мужики толкуют промеж себя:

– Из-за двух-то комлей – на, поди!

– Кабы штраф, туда-сюда, а ведь мучительства-то сколько! Такое завели.

– Я, говорит, у его климат спортил – да на что мне – тьфу!

– Лес рубили и суди за лес, а тут – климат!

– Так ты, Сидоров, другой раз смотри – нет ли его тут. Как бы не зацепить.

– А что им – тьфу, ты, господи! Уж если нужная штука, так в лес не клади! Держи, где подальше!

Род занятий

Приказ что ли такой вышел, чтобы каждую душу в карточках описать, – и ко мне один стрекулист пришел – регистратор. Вынимает карточку – отвечай по всем вопросам. Я ответил: и возраст, и пол, и все такое – почему ж не ответить? Да мало ему этого:

– Род занятий? – спрашивает.

Мало ли какие у кого занятия? Не знаю, как и назвать. Он мне помогает:

– Торговец, служащий, ремесленник, рабочий.

Нет и нет.

– Ничего не делаете?

Оказывается и такая профессия есть, в карточке значится.

– Как так, говорю, разве может человек ничего не делать? Делаю. И работа всегда есть.

Обидел он этим меня.

– Ну, так что же вы делает?

А как мне сказать? Нету такой профессии, да и только. И такого занятия, как-будто, нет – а вот я живу. Я и говорю:

– Искатель я – вот кто.

– Как так искатель? Золотоискатель?

– В роде того. Только отчего же золото? Мы и серебром не брезгуем. Мы и qt бумажек не откажемся. Мы и товаром берем.

Не понимает.

– Ну, так я, говорю, вам всю карьеру изображу. Записывайте. Был я так себе, в роде конторщика. Интеллигент, значит. Размышление у меня в голове было. Все от размышления и пошло.

Иду раз по улице – вижу, двугривенный лежит. Поднял – и, конечно, размышлять.

– Вот, дескать, не искал, а нашел – и целый двугривенный. А если бы я искать стал – мало ли сколько теряют? И полтинник нашел бы и рубль.

С тех пор, хожу по улице – и голову вниз. Ищу. Месяц ходил – ничего не нашел. Да оно понятно – день на службе, а там и темнеет скоро – много ли времени для работы остается?

А все-таки мне подвезло. Еду в трамвае, а рядом барышня какая-то с портфельчиком. Портфельчик рядом лежит, а она сидит, газету читает. Остановка. А она все читает. Трамвай дальше попер.

Тут она вскакивает, как оглашенная, и бегом:

– Остановите, «кричит», проехала!

Ну я, конечно, портфельчик себе: находка!

Тридцать семь рубликов в нем, не считая, что сама вещь каких ни на есть денег стоит. Иду домой и размышляю:

– Зачем мне служба, если я искателем могу быть? Много ли мне служба даст?

Бросил службу, а работать – работаю. Каждый день выхожу – ищу. И еще размышляю – зачем мне на улице искать, когда надо в трамваях. Езжу по трамваям. Размышляю. Еду по линии номер шесть – гляжу, приятель один.

– Ты что делаешь?

– Находки ищу.

– Где? Много находишь?

Объяснил я ему – а он смеется.

– Разве в трамваях много найдешь. Шел бы, как я, на вокзал!

Тут мои дела здорово пошли. Что ни день, то находка. Уж такое место вокзал – бросит человек вещь и куда-то бежит, А я тут как тут – у меня находка. То чемодан, то корзинка, то что…

Живу.

Только и тут скоро оскудение настало. Да и ездят все пустые больше. Время было летнее.

Приятель и говорит:

– Что ж мы зря на вокзале околачиваемся? Теперь на квартирах много можно найти. Полные квартиры со всяким добром дачники в городе забыли. Идем.

И пошли мы с ним по квартирам искать.

Так и до сих пор ищу. То на улице, то в трамвае, то по квартирам. Не скажу – часто, а находки хорошенькие бывают. Живу, не жалуюсь, обут, одет, не хуже тебя, регистратора.

Не знаю, как он обо мне в карточку записал. Не любопытствовал. Черкнул что-то и ушел.

Небось первый раз узнал, какие у других людей занятия бывают.

Шальные деньги

На глухом полустанке из вагона вышел человек, в довольно-таки потертой, но сохранившей некоторые намеки на щегольство одежде: на нем была шляпа, а из-под порыжевшего бархатного воротника пальто выглядывал белый когда-то, а теперь грязный воротничок. Человек этот, осмотревшись и взвесив на руке небольшой чемоданчик, направился к ожидавшим пассажиров ямщикам.

– Из города, небось, – шепнул один из ямщиков другому, – не ехать ли куда собирается…

– Я и то гляжу, – ответил другой, – только ты, Ермила, держись, и цену, чур, не сбивать!..

– Знаю сам!.. Городских не первый раз возим. Только ты, смотри, не продешеви. Ишь у него чемодан-то!..

– Еще бы! Только с них и живем. Деньги-то у них шальные! – согласился второй.

Неизвестный человек подошел к ямщикам. Те замолчали и вопросительно поглядывали на него.

– Не подвезете, граждане, до Высокого? – спросил неизвестный.

– Как же не подвезти – подвезем, – отозвался Ермил.

– Наше такое дело – хороших людей возить, – подтвердил и другой. И оба выжидательно замолчали.

– Сколько ж возьмете? – нерешительно спросил неизвестный.

Ермил живо откликнулся:

– Сколько со всех. Две беленьких.

И отвернулся.

– Что?! – с удивлением спросил неизвестный.

– Двацать рубликов – вот что, – ответил второй ямщик, – овес-то, сами знаете…

– Двадцать рублей! Да тут будет ли десять верст? – возмутился неизвестный. – Совести-то в вас нету!..

Ямщики переглянулись и, видимо, решили не уступать.

– К чему ж тут совесть! Лошадей-то, небось, не совестью кормят!..

Неизвестный несколько минут потоптался на месте, глядя на непреклонных ямщиков, и потом, взвалив на плечо чемоданчик, потащился по дороге.

– Обманывает, – шепнул Ермил, – сейчас назад вернется.

– Сбавить бы! – смалодушествовал второй ямщик.

– Что ты – Сбавить. Не видишь – городской! Деньги-то у них – шальные!..

Но обладатель шальных денег быстро шел по неприсобленной к городским ботинкам дороге, не оглядываясь на ямщиков.

– Ишь гордый какой! – говорили ямщики.

– Сволочь!.. Чем бы ему поддержать крестьянина, а он. А еще туда же – смычка!..

* * *

Несмотря на поздний вечер, в Высоком еще не все спали, когда неизвестный человек постучался у одной из изб.

– Кого бог принес? – спросил из-за двери женский голос.

– Переночевать пустите. Из города я.

– Из города!.. – протянул тот же женский голос, и дверь полуоткрылась. – Подожди тут, я мужа позову.

Скоро появился муж.

– Вот что, мил человек, – сказал он, – мы пустить-то пустим, только не обессудь. Пятерочку нам. За ночевку-то.

– Пятерку?!

– А что ж!.. Как со всех берем, так и с тебя. А не то к председателю иди.

– А где председатель-то?

– В том конце. Да далеко к нему идти, к председателю-то. Утонешь еще в сугробах, А мы бы уж тебя за три рублика.

Неизвестный, не выслушав до конца, пошел разыскивать председателя. А в избе по его уходе говорили:

– Городской какой-то. А трешки пожалел – жадный. И чего это они деньги жалеют. Ведь шальные у ихнего брата деньги.

– Денег у них, у городских – хоть печку топи..

Заспанный председатель живо нашел квартиру для приезжего и, уже подведя его к неприглядной, крытой соломой избенке, сказал:

– А то бы получше можно ночевку-то. Пятерку заплати – в любую избу пустят.

И не мог понять, почему неизвестный городской человек отказался от такого предложения.

* * *

В избе, куда председатель привел неизвестного городского человека, садились ужинать. Хозяйка показала ему лавку, на которой он должен будет спать, и, осмотрев костюм гостя, спросила:

– Городской что ли?

– Городской, – ответил тот.

Хозяйка посмотрела на хозяина, хозяин утвердительно махнул головой.

– Покормить-то тебя нечем, родной мой, – ласково сказала она. – Может быть, яишенку поджарить?

Неизвестный смутился:

– Да я и так!.. Что вы, то и я.

– Какая ж наша еда – хлеб да картошка, – отозвался хозяин, – а мы тебе такую яишницу соорудим – любо дорого. Намедни один такой же ночевал – два рубля за нашу яишницу не пожалел.

Незнакомец, видимо, догадался, что и ему придется заплатить два рубля, и решительно отказался.

– Мне и картошка не плохо, – ответил он, – не избалованный.

Хозяин недоверчиво посмотрел на гостя.

– Что за еда – картошка! – ответил он, чистя еще теплую и слегка дымящуюся картофелину и не предлагая ее гостю, – разве вы в городе к тому привыкши?.. Почем у вас там мера-то идет?..

Городской, не ответив на вопрос, раскрыл свой чемоданишко и, вынув оттуда черствую корку хлеба, погрыз ее и улегся спать. Хозяева ни о чем не расспрашивали нежданного гостя и только меж собой поговаривали:

– Жадный какой. А, небось, денег у него.

– Мало ли денег. Известно, у них деньги шальные!..

Утром неизвестный встал рано, поплескался у рукомойника и, даже не отведав чаю, которым его любезно угощала хозяйка, оделся, взял в руки чемодан и спросил:

– Как тут ближе в лесничество пройти?

«Небось лес покупать приехал», – подумала хозяйка, смерив глазами чемодан.

– Как раз напротив нас выгон – тут и дорога… Да нанял бы лошадь. Мы бы сами тебя отвезли. А то неровно ограбят.

– Чего у меня грабить, – усмехнулся неизвестный и, попрощавшись с хозяйкой, ушел.

– Вот жадный-то! – подумала хозяйка. – Хоть бы за ночлег заплатил!

* * *

Придя в лес, неизвестный не пошел в лесничество, а, услышав в стороне стук топора, направился туда. Пятеро лесорубов работали на делянке. Завидев неизвестного, все прекратили работу и с любопытством смотрели на него. Вдруг лицо одного из лесорубов расплылось в улыбку, и он, бросив топор, побежал навстречу неизвестному. – Егорка! Пришел! – обрадованно закричал он.

– Пришел, – просто ответил неизвестный и бросил чемодан.

– Идем! – ответил лесоруб и, схватив неизвестного за рукав, направился к старшему.

– Иван Семеныч!.. Вот мой племянник пришел. На работу просится.

Иван Семеныч недоверчиво осмотрел прибывшего.

– Не знаю, что и сказать, – ответил он, – годится ли?.

– Да что ты, не годится!.. Племянник мой. Сызмальства вместе работали – не смотри, что городской. В половых он там в советском трактире работал, да потерял место, сократили. Будь другом, не прогони, парню жрать нечего.

Неизвестный человек просительным тоном подтвердил:

– Не гони, Иван Семеныч. Я три месяца без работы… Неужто ж мне с голоду погибать?..

Жулики

Кто бы мне сказал – да и обратиться некуда – отчего это такая несправедливость к безработному, который, имея билет земли и леса, стоит в череду на суконную мануфактуру у магазина церабкооп? Говорят оттого, что мы живем в буржуазном окружении, а я всегда протестую: где она эта буржуазия? В жульницком окружении мы живем, я вам скажу, жулик у нас нахально в каждую щелку прет.

Рот раскрой – жулик тебе в рот залезет. От этого, надо понимать, не только честный пролетариат, а многие, можно сказать, ответственные работники рта не раскрывают. Молчат. Побаиваются.

И еще бы не бояться, если у меня, честного пролетария, даже билет отобрать хотят, а которые жулики – с такими билетами в череду на суконную мануфактуру большие деньги выгоняют при теперешнем товарном голоде, а как я теперь пойду? Без билета меня и в черед не пустят. Без билета я голод терпи и нужду терпи, и нигде никакого сочувствия.

А все из чего? Что я молчать не могу. Что я жулика наскрозь вижу. Что я так жулика понимаю, ажно сердце горит. Что душа у меня страдает от ихнего безобразия на десятом году революции победоносного пролетариата.

Как это так, что жулик в каждую щелку прет?

Уж на что в череду – на ту же суконную мануфактуру – плотно человек к человеку пригнан, а он и тут щелку найдет. Меня самого взять: стою я, как полагается трудящему, тихосмирно, впереди бабы, позади бабы – и наблюдаю, А не наблюдать, так тебе вперед еще какая баба вопрется, все они бабы в платках и на лица схожие.

Наблюдаю!..

И вижу – какой-то субъект, кепка у него серая на глаза, из воротника один нос торчит, туда торк, сюда торк… Втирается.

– Ты, спрашиваю, где стоишь?

Он такое имеет нахальство:

– Не твое дело!

И вперед меня промеж баб место занял.

– Отойди, говорю, гражданин.

Он опять на меня с полным нахальством:

– Стой, пока самого не погнали!

Как же так меня погнать, если у меня союзный билет работников земли и леса? Жулик это, – думаю я. – Никто иное, как жулик!

Сердце тут у меня так разгорелось, ажно в пот вогнало:

– Милиционер, – кричу, – вот этот гражданин без череду прет. Он, я вам скажу – жулик!

А гражданину этому хоть бы что:

– Жулик я или не жулик, – говорит, – это мое частное дело, А ты не смеешь меня при всем народе жуликом изображать.

У меня сердце так и кипит.

– Не отпирайся, говорю, видно, что ты жулик. Который в серой кепке и нос из воротника торчит, обязательно жулик…

Милиционер на меня:

– А у тебя что за кепка? А ты зачем нос в воротник прячешь?

Я за кепку схватился – точно что и у меня серая, только в полоску.

– Ишь ты, говорю, какая власть нашлась! На холоду нельзя и нос в воротник спрятать. Не буржуи мы, чтобы в енотах ходить!

Отстал:

– Не – мое, – говорит, – дело, кто из вас жулик, это на личностях не написано.

А как же не написано, когда минуты не прошло, а тот, серая кепка, вперед меня на пятерых протискался! В дверь лезет!

Я кричу:

– Держи его! Держи! Жулик! Вон она, серая кепка!

А тут на меня десять человек и все в серых кепках и носы из воротников торчат:

– Сам такой.

И ну меня всякими словами, и даже баба туда же встряла:

– Ишь ты, – говорит, – какой скандальный!

И чего не стоишь, как другие?..

А как можно от бабы обиду перенести? Больно уж много ихнему брату правов дадено, рабочего человека скандальным называть. Я на нее как цыкну:

– Эх, говорю, ты! Равноправие!

И опять все на меня: не смеешь женских правов оскорблять, а которые в кепках – к милиционеру:

– Этот гражданин антисемитскую пропаганду в отношении женщин разводит, а нас жуликами называет, когда сам такой же…

Я милиционеру:

– Неужели, говорю, не видишь, что они – жулики. Другие, говорю, голые – раздетые ходят, а они при товарном голоде в лавку сукно продают. Шайка у них, говорю. Оттого они и носы в воротники прячут, чтобы их не узнали.

– А ты почем узнал?

А как же мне не узнать, когда я сам тут же кажинное утро стою, как безработный земли и леса, и всех их вижу. Я это объясняю милиционеру и ему билет в зубы сую. А он на меня же и взъелся:

– Я на тебя протокол составлю и билет отберу.

Билет отобрать? Как это можно сказать, чтобы у человека ни за что ни про что билет отобрать?

Да ведь и билет тоже денег стоит! За него, кому надо, сотни не пожалеют, в такое горячее время. Я, может быть, этот билет на подержание за два целковых в сутки отдам… А он отобрать!

– Как же, говорю, ты у меня отберешь, если я безработный? А на что я жить теперь буду?

– Если ты безработный, – иди в бюро, там тебе работу дадут советские нужники чистить. А ты тут спекулятничаешь.

Это я-то спекулятничаю, что тихо-смирно стою. Это мне-то – нужники чистить?

– Для того, говорю, мы кровь проливали, чтобы на десятом году советские нужники чистить? И это с билетом земли и леса.

А он не слушает, да цап у меня билет:

– Вечером придешь, получишь.

А куда ж я теперь без билета? Значит, я всю ночь зря простоял. Значит, я без суконной мануфактуры домой вернусь. Как мне хозяину на глаза показаться, если я без ничего пришел, а которые жулики те по два раза получат. И ни у кого никакого сострадания к бедному человеку и безработному:

– Дождался, – говорят. – Не скандаль! Молчал бы!

А я не могу молчать. А я не могу не скандалить, если жулика вижу. Если жулики меня прямо в пот вгоняют. Если от жуликов у меня сердце горит. Если душа у меня страдает.

Трудно жить честному пролетарию при такой несправедливости. Тяжело жить. А все почему? Потому что в жульницком окружении живем. Потому что жулик у нас в каждую щелку прет. Рот раскрой – он тебе в рот залезет.

И потому многие и даже ответственные работники рта не раскрывают. Молчат. Побаиваются.

А я не боюсь – и вот из того страдаю.

Богатство республики

Агитатор приехал в большое село Обвалихино и созвал сход.

– Граждане, лес – богатство республики! – говорил он. – Берегите леса. Нет ничего дороже лесов…

– Известно, что может быть дороже!

– Ежели купить, так и не докупишься! – соглашались мужики.

– А у вас ежедневно самые хищнические порубки! Представьте себе, что лес уничтожен.

Оратор нарисовал ужасающую картину безводной и безлесной степи: такая участь ожидает Обвалихинскую волость, если не прекратятся порубки.

– Штрафовать! Нещадно наказывать незаконных порубщиков, – продолжал оратор. – В вашем селе решено переизбрать совет, – и новый совет должен вести энергичную борьбу!

– Переизбрать, переизбрать! – больше всех горячился один во рваном кафтанишке:

– Переизбрать!

Перевыборы начались.

– Я понимаю, граждане, переизбрать, – сказал один из крестьян. – И чтобы, значит, насчет лесу. А все дело в том, кого выбрать! Так я скажу: когда Прохоров сидел в совете – из-за чего прогнали? – Из-за лесу! Избу новую поставил.

– Правильно! Избу поставил! Не надо Прохорова!

– Потом Пахомов был. Так тот, значит, и избу и сарай.

– Долой Пахомова!

– И Смирнов, и Семенов, и Сидоров…

– Долой! Попили нашей кровушки!

– У всех по новой избе, – кричал мужичек во рваном кафтане.

– Кого же нам выбрать, коли чуть не вся деревня, а?

Общее замешательство.

– Вот Тимохина.

– А кто в прошлом году в членах сидел? Изба-то не хуже других.

– Травкина!

– А кто амбар строит? Хватит ему!

– Так что же, – вмешался оратор, – неужели никого не найдется, кто лесу не воровал?

Мужичек во рваном кафтане засуетился еще больше, наконец, ему стало невтерпеж молчать, он выскочил вперед, снял шапку, низко поклонился и сказал:

– Братцы! товарищи! граждане! пожалейте! Вот говорят, кого выбирать, – да я и лесиной одной не попользовался!

И совсем жалобным голосом добавил:

– Избенка-то у меня. – совсем развалилась. Выручите, благодетели – выберите меня.

Трактористы

В наше время без машины совсем невозможно. Спину гни, землю сохой ковыряй. Сквернота, а не жизнь. То ли дело с машиной. Трактор хотя бы взять: он тебе вспашет, он тебе посеет, он тебе хлеб испечет. Другой без трактора и спать не ляжет – трактор ему на ночь пятки чешет, а он лежит – прохлаждается.

– Здорово, ребятки, с трактором. Эх, кабы нам!

Я чем же мы в самом деле хуже других? Народ мы небалованный, нам бы только землю вспахать, а с остальным и сами управимся. Собрались, потолковали и выписали. Куда ни шло.

И, представьте, машину нам в скорости прислали. Новенькая такая машина, блестит. Паренек с машиной прикатил – тоже новенький, в крахмальном воротничке – и тоже блестит.

– Вот, – говорит, – какое обращение: ручку сюда поверни – идет, обратно поверни – стоп.

Все рассказал. Ходит машина по деревне, трясется, будто боров, с боку на бок переваливается.

Показал и уехал.

– Куда же ты? – говорим. – Разве у нас не останешься?

– Некогда мне… Требуйте из города тракториста – пришлют.

Поставили трактор в сарай – ждем тракториста. Неделю ждем – нет. Другую неделю ждем – нет. Еще раз требуем, и еще неделю ждем – опять нет. А нам уж пахать пора.

– Что ж это мы, ребятки, сохой что ли пахать будем? Давай сами пустим.

– Давай!

Парень один вызвался – Андрюшкой зовут.

– Я, – говорит, – человек наученый – в кавалерии два года был – с любой лошадью справлюсь – неужто мне эту штуку не оседлать?

И оседлал. Сел, ручку повернул – пошла машина. Прет по деревне – а мы за ним следом. Он шибче – и мы шибче. До ворот доехали, он кричит:

– Открывай!

Мы бежим открывать, а он прет и прет – прямо на ворота. Как языком ворота слизнул – все столбы повыдергал.

– Ну, думаем, и сила!

А машина все дальше прет. На полосу приперла – Андрюшка кричит:

– Приправляй лемеха, пахать буду.

А где же тут на ходу?

– Останови! – кричим.

Он побледнел весь – а остановить не может. Все дальше и дальше прет, безо всякого стеснения. Полосу прошел – по кочкам прет, кочки прошел – в лес уперся.

Только, слава те, лесу осилить не смог. Богатырь-богатырь, а споткнулся.

Мы Андрюшке кричим:

– Вертай назад – едем в деревню!

А он туда ручку вертит, сюда вертит – машина ни в бок, ни на сторону.

– Не идет!

Остановились и смотрим – а что делать, никто не знает.

– Плевое дело, – пастух говорит, – небось нужной части не прислали. Всегда уж так. А я знаю, чего нехватает.

– Говори, коли знаешь.

– Кнута нехватает. Ее бы кнутом огреть – сразу бы пошла. Корова небось, ежели которая упрямая…

Махнули на него рукой – молчи! Секретарь совета заинтересовался.

– Не по форме, – говорит, – к машине отнеслись. Во всяком деле свою форму знать надо: одно в лесную комиссию, другое в земельную, третье в губотдел. А вы не то направление взяли, вот и уперлись.

– Брось, ты не понимаешь.

Милиционер явился.

– Это, – говорит, – не что иное, как хулиганство. Посадить бы денька на два в холодную.

Секретарь ячейки пришел:

– Почистить, – говорит, – надо бы. Оттого она и не идет, что не вычищена. Нашу ячейку почистили – живо работать стала.

– Оставьте, говорим, тут мастеровой человек нужен. А вы туда же. Посылай за кузнецом!

Явился кузнец: в одной руке молоток, в другой рашпиль.

– Что, не идет? Мы сейчас.

Посмотрел там, посмотрел тут:

– Шипы, – говорит, – стерлись. Тут ясное дело, что требуется: надо, говорит, наварить, да закалить, да отянуть, да оковать. Действуй, Андрюха, рашпилем, а я молотком буду.

Там ударил, тут ударил – какая-то хреновинка отскочила.

– Ишь ты, – говорит, – как сухо закаливают.

Тут уж мы все на него:

– Брось, уйди!

А машина стоит и стоит.

Что ж тут поделаешь? Двенадцать лошадей в нее кое-как впрягли да доставили в деревню. Стоит машина в сарае, а мы сохой пашем. Отпахали – а тут на наше счастье и тракторист приехал.

– Что, говорит, тут у вас?

Машину посмотрел, одну штуковину повернул, другую повернул – глядим – пошла машина.

– А как, – говорит, – вас сломать угораздило?

Мы молчим, только в затылках почесываем.

– Дешево, – говорит, – отделались – давайте десятку за ремонт, да мне в город на дорогу.

Ну, а теперь мы, слава богу, с трактором. Пахать, понятно, вспахали, и без него, а все-таки хорошо. Вечерком насядут на машину девки да парни – и пошла потеха. Катаются, радуются.

Говорят, что по осени машина нам весь хлеб смолотит.

И то ладно. Чай, мы народ не балованый – не пятки ж нам она чесать будет.

Старый обычай

Граждане села Загорья после праздника, на котором было немало драк и даже одно убийство, обсуждают на сходке вопрос о пьянстве.

– Изживать надо этот обычай, – говорит председатель, – как праздник, так все пьяным-пьяны. Хозяйству полный разор – и вот видите, какие несчастья бывают. А все вино. Предлагаю вынести постановление: кооперации водкой не торговать, самогонки никому не гнать и самим не пить…

– Правильно! – гудит сход.

– С этого же дня постановим, – обрадовался председатель, – у кого что есть спиртного – просто-напросто вылить. Баста!

– Правильно!

– Голосуем резолюцию: с сего числа постановляем разделаться с вековым пороком пьянства и запрещаем в нашем селе потребление спиртных напитков, а равно самогонки и прочее. Кто за – поднимите руки.

Поднялось две-три руки.

– Что же вы, граждане?

Граждане топчутся, молчат.

– Ну, так как же?

– Не знаем, как. Все хорошо, а вот маленькое остается сомнение.

– У кого есть сомнение – говори.

Из толпы выходит молодой парень.

– Я понимаю, – говорит он, – пьянство бросить надо. Пить нельзя. Нехорошо это. А вот ведь случай какой: женюсь я через неделю. Женишься-то ведь один только раз. Как же молодость не помянуть – другая ведь жизнь начнется: ребята пойдут, заботы всякие. И вдруг для такого раза не выпить?

– Правильно он говорит, – поддерживают голоса, – для свадьбы не мешало бы и облегчение сделать.

Председатель тоже смутился.

– Правильно, что свадьба – большое дело.

– Ну, как же свадьбы не справить?

Наконец, выход нашли.

– Мы для свадьбы можем исключение сделать, – говорит председатель. – Резолюция остается старая, только пометим: окромя свадьбы. Голосуем. Кто за?

Опять поднялось несколько рук – остальные не голосуют.

– Что там еще?

– Не знаем, как. Сомнение маленькое есть.

– Какое сомнение – говори.

Из толпы выходит крестьянин.

– Моя баба сына должна родить. Уж, наверное, сына принесет, не иначе. Бабка Акулина и та говорит: «по животу видно, что сын». Первый сынок у меня родится. Ну, как же с такой радости да не выпить. Нельзя.

– Нельзя, – поддержали многочисленные голоса.

– Вот я и говорю – для таких случаев тоже не мешало бы исключеньице…

– Понятно.

– Пожалуй, что и так, – соглашается председатель. – Мы так и запишем, окромя свадьбы и рождения сына.

– А дочка-то чем хуже? – раздался из задних рядов женский голос. – Неужто, если дочка родится, то и не радость?

– Теперь равноправие – одинаково радоваться должны.

– Что верно, то верно, – согласился председатель. – Женский пол обижать будем – в контру попадем. Так и запишем: окромя свадьбы и рождения сына или дочки. Кто за?

Десяток поднятых рук. До большинства далеко.

– Что ж вы! – сердится председатель. – То кричат «правильно», а как голосовать – вас и нету. Что еще?

– Сомнения есть.

– Выкладывай, какие там сомнения.

Выходит еще гражданин..

– Всякие бывают дела, – говорит он. – Вот у меня, например: лошадь покупаю. Деньги пять лет копил. Как же с такой радости.

– Да. Радость тоже немалая. – согласился председатель.

– А если я корову покупаю, – чем же корова хуже лошади? – заявила женщина.

– Для мужика – лошадь, для бабы – корова. Уж постановлять, так на равных правах, – согласились крестьяне.

– А если кто шубу новую сошьет? – вспомнил кто-то.

– А вон Ванька сапоги новые купил, – неужто ж он, ирод, и не угостит из-за этой резолюции?

Председатель призадумался.

– Чего ж думать-то! Дело простое – для таких случаев можно и исключеньице сделать. Сами же резолюцию пишем, никто, как мы.

– Ну, так что же, граждане, – волнуется председатель, – постановляем мы или нет? Отменяем мы пьянство или нет?

– Понятно, что отменяем.

– А ну его – пьянство.

– Ты только в резолюции исключенье пропиши: в таких-то и таких-то случаях – можно.

Председатель пишет исключения: при покупке коровы, лошади, сапог, шубы…

– Пиджака! – кричат сбоку, – бывает такой пиджак, что дороже шубы.

– Именины еще припиши – небось раз в год.

Все записано. Председатель читает резолюцию.

– Ну, теперь как? Все, небось, за?

Поднялось два десятка рук – но не больше.

– Опять сомнения?

– Есть такие сомнения, – выступает старик. – Пьянство, это понятно, надо уничтожить, а обычай-то наш старый уничтожаем мы или нет? Не все же радость – купить. Иной раз и не купишь ничего, а дело большое начнешь. Перед началом большого дела, по-моему, тоже разрешить надо.

– Правильно говорит.

Председатель сдался.

– Ну вас. Как хотите, так и напишем – перед началом дела, так перед началом. Все теперь?

– Кажись, все.

– Ну, поднимай руки.

Все подняли руки, как один человек.

– Вот и хорошо, – обрадовался председатель, – все-таки резолюцию по борьбе с пьянством приняли. Разойдемся, что ли?

Старик, который хлопотал за выпивку перед началом дела, снова выступает вперед.

– Как же это расходиться? А? Большое мы дело, граждане, начали. Пьянство-то отменяем?

– Большое дело, – поддержал сход.

– Ну, а как же перед началом такого большого дела да старый обычай не соблюсти? Как же в начале такого большого дела не выпить?

– А на какие деньги нам пить?

Старик и тут нашелся.

– Какое это, ребятки, дело? Общественное?

– Правильно – общественное!

– Значит, на общественные деньги и выпить надо. Я вот что предлагаю: на пустошах у нас лужок есть – больно уж он далеко от деревни, совсем не с руки. Продадим его – вот и деньги!

Предложение старика голосовать не пришлось – оно было принято единодушно.

Запрещенные слова

Обеденный перерыв в учреждениях и торговых предприятиях. Кооперативная чайная и столовая с подачей пива, как значится на вывеске, переполнена. Тут и крестьяне, приехавшие на базар или по делам, тут и местные работники волостного и сельского масштаба, и кооператоры, и торговцы, и просто граждане.

За столиком посредине двое крестьян допивают чай и ведут живую беседу о своих домашних делах.

– Я ему и говорю, Митьке-то, – рассказывает один – ведь нельзя же так. Ты день лодырничаешь, два лодырничаешь – а ведь это разор хозяйству. Лошадь не путем гоняешь – а ведь ей, лошади-то, назавтра работать надо. Заморишь ты ее… разве ж можно так? Бесхозяйственность это!..

Сидевший неподалеку от наших собеседников гражданин отодвинул тарелку с супом и внимательно посмотрел на них. Собеседники на минуту умолкли.

– Кто это?

– Сельскохозяйственного товарищества председатель… А ты такое говоришь.

– Так ведь я же про свово сына говорю, про Митьку. Как есть бесхозяйственный парень.

Председатель товарищества опять поднял голову и нетерпеливо зашевелил ногами под столом. Крестьянин продолжал.

– Я ему это и говорю – вот как тебе сейчас. А он мне: «не твое дело». – Так ты же, говорю, чей хлеб то ешь? Щучий ты сын, дармоед ты окаянный!..

За столиком в правом углу зашевелился еще один посетитель. Он сердито взглянул на собеседников и снова принялся за обед.

– Председатель крестпома, а ты так выражаешься. Эх!..

– Да я же про Митьку! Как жа это возможно? Другие все в дом, все в дом, а он и последние остатки из дому волочит. Волокитчик ты, говорю.

Сидевший в левом углу член земельной комиссии сплюнул и выругался про себя: «И тут покою нет. Черти».

– Осторожнее.

– Чего ж тут осторожнее с родным-то сыном? Вспоил, вскормил, от него на старости помощи ждал, а он рыло воротит. А он не слушает! Ему говоришь, как-будто в стену горох сыплешь. Кто ты есть для меня, говорю. Бюлократ ты для меня. Право слово, бюлократ!..

Неподалеку обедал председатель вика. Услышав последние слова, он поднялся и, оставив недоеденную котлету, ушел, громко стуча каблуками и бросив на прощанье негодующий взгляд на наших собеседников.

Крестьянин продолжал свой рассказ:

– А он мне на это: «если я бюлократ, то как тебя назвать? Слова, как следует, сказать не умеешь… Дурак ты!..»

Из угла выскочил молодой человек в кепке.

– Вы что тут? – сурово спросил он.

– Да мы ничего. Разговариваем. Мы про себя.

– Ну то-то. – удовлетворился молодой человек и уселся на свое место.

– А это что еще за птица?

– А кто его знает. Оратор, небось, какой-нибудь. Мало ли их. Ну так вот. Легко ли от родного сына такое слово слышать? В дурака на старости лет произвел. Молчал бы, говорю, пьяница!..

Из заднего правого угла высунулась растрепанная фигура и нетвердыми шагами направилась к разговаривавшим. Крестьянин продолжал, не замечая растрепанной фигуры:

– А он мне: «зарабатываю и пью. Не твое дело».

Фигура удовлетворилась и уселась обратно допивать свое пиво.

– Где ж это ты, говорю, зарабатываешь, а? Видел я от тебя какой заработок или нет? Ты мой хлеб пропиваешь. Ты чужое тащишь!

Заволновалась публика, примостившаяся рядом с буфетом. Даже буфетчик неодобрительно посмотрел на собеседников.

– Вор ты, вот кто!

Буфетчик выскочил из-за стойки, публика, сидевшая рядом с буфетом, тоже повскакала со своих мест.

– Просят не выражаться, граждане, – строго заявил буфетчик.

– Мы про себя.

– То-то, что про себя… Потише бы…

– А он мне, – продолжал крестьянин жаловаться на сына – Я, говорит, тебе за такие слова морду набью. Да на меня с кулаками. Я ему кричу: Как ты смеешь! Хулиган ты проклятый! Мордобоец!

До сих пор молчаливо наблюдавший за беседующими милиционер не выдержал, встал и, оправив ремень, подошел к их столику.

– Вы про кого это? А? – строго спросил он.

– Мы ничего. Про сына я.

– То-то что про сына, – несколько успокоился милиционер. – Только зачем же власть порочить. Разве ж я не слыхал, что вы тут говорили? Все слыхал! Я вам не позволю такую агитацию разводить.

– Да ведь мы про домашние дела.

– Знаем, какие такие домашние дела. Зачем же вам тогда было запрещенные слова употреблять? Волокитчик, пьяница, бюрократ, вор, – шёпотом пояснил он, осторожно оглядываясь по сторонам – разве можно. Тут все начальство сидит, а вы вот как. Ведь обидно же людям.

Сатирическая тема (в 2028 году)

– Нужен острый сатирический фельетон, – сказал редактор.

Я немедленно отправился на поиски. Город был благоустроен, учреждения точны и аккуратны, на заводах и фабриках полнейший порядок и отчаянная производительность труда…

– Не проехаться ли в деревню? Частенько выезжал на деревенских темах!

Аэроизвозчик быстро довез меня до того места, где когда-то стояла моя родная деревня – с избами, крытыми соломой, неграмотными мужиками, самогоном. Мы пролетели над причудливо расположенной группой огромных размеров домов. Аэроизвозчик спустился в центре этой группы.

– Приехали, – сказал он.

– Это деревня?

– Так точно, барин, – деревня! – ответил аэроизвозчик. – А во тамотка и мужички гуляют! Сидор! – закричал он.

Ко мне подошел длиннобородый седой мужик в лаптях, плетенных из панамской соломы, шелковой рубахе, бархатных штанах и парчевых портянках.

– Не узнаешь? Сидор я, – сказал он, улыбаясь, – помнишь еще в твое время без штанов по улице бегал!

Я обрадовался знакомому.

– Сидор, – сказал я, – меня можешь не бояться – расскажи обо всем. Взятки у вас берут? Кулаки вас обижают? Самогонку гонят?..

Сидор рассмеялся:

– Что ты! Ни попов, ни самогонки, ни кулаков и в духах нет! Погоди – я тебе покажу хозяйство нашей коммуны.

Мы вошли в просторный зал, с потолком высоким, как небосвод.

– Это наш коровник, – сказал Сидор. – А это, – он показал на глыбу, величиной с трёхэтажный дом, – наша автоматическая корова.

Корова помахивала автоматическим хвостом, и огромные насосы выкачивали из нее молоко в мраморные бассейны.

– Вот механическая овца. Обрастет шерстью в две минуты. Из-под ножниц день и ночь не выходит. Опытное поле – вес пшеничного зерна доводят до трех пудов.

– Ладно, – сказал я, – покажи, где мужики собираются.

– Пойдем – сейчас как раз праздник – они все во дворце-читальне.

Мужики сидели и читали «Бедноту», парни играли в шахматы.

Я не стал напрасно терять времени.

– Вези в Москву, – сказал я аэроизвозчику, – только скорее – на чай получишь!

– «Где бы найти тему, – раздумывал я по дороге. – Ага! На фабрике! Какие же там были темы? Прогулы – наверное, нет. Задержка жалованья. Нет! Ага – нашел! Матершина! Люди всегда люди – неужто они теперь и не сердятся?»

На фабрике шло обучение подростков. Один никак не мог наладить станок – рвалась нитка. Мастер стоял тут же и показывал:

– Вы не так, дорогой мой, – ласково говорил мастер и поправлял станок.

У того опять рвалась нитка.

«Вот сейчас, облает», – подумал я и приготовил записную книжку.

– Дорогой, – еще ласковее сказал мастер, – вы опять не так…

Поправил станок. Нитка опять порвалась. «Ну сейчас выругается!» У мастера – я видел, лицо налилось кровью.

И вдруг – тихий, тихий голосок:

– Родненький мой.

Меня окончательно взорвало это ангельское терпение. Я сам подошел к станку и сказал:

– Олух! Лупалы-то распялил! Вот как надо – так тебя перетак!

И что же? Уши мои услыхали мой собственный голос:

– Друг мой, вы опять немножко ошиблись.

Теперь мне стало понятно дьявольское хладнокровие мастера: на фабрике стояли автоматические поглотители матершины!

– Ну и проклятое время, – сказал я, – пиши тут фельетоны!

И услышал свой собственный голос!

– Какое замечательное время – теперь вовсе ненужны фельетоны!

На улице газетчики кричали:

– Утконос! Свежий Утконос!

«Ага – сатирический журнал, – догадался я. – Посмотрим, как это они теперь работают при этаких порядочках!»

Развернув журнал, увидал на развороте рисунок.

Рисунок назывался: «Разговор двоих».

На рисунке – толстый, хорошо одетый рабочий говорит толстому, хорошо одетому крестьянину:

– Ну что, товарищ, дождались светлых деньков?

А крестьянин остроумно отвечает:

– Ура!

Пятое путешествие Лемюэля Гулливера

Пятое путешествие Лемюэля Гулливера, капитана воздушного корабля, в Юбераллию, лучшую из стран мира, называемую также страной лицемерия и лжи

Эта книга содержит рассказ о том:

как капитан Гулливер из Нотингемшира, будучи преследуем по возвращении из страны гуигнгнмов церковью, спасается от ареста на воздушном корабле и, гонимый бурею, спускается в неведомой стране, называемой Юбераллией;

как Гулливер, будучи приговорен там к смерти, избегает казни и становится рассказчиком его величества короля, а затем и придворным летописцем великой и победоносной войны этого государства со своим исконным врагом – Узегундией;

как из-за невоздержности языка, потеряв милость императора, Гулливер признан был несуществующим;

как он вел в столице Юбераллии жизнь человека-невидимки и спасся на прибывшем из Бразилии корабле;

как затем он вернулся на родину и удивлял своими рассказами государственных людей Британии и континента.

Здесь же рассказывается: о расовой совести, о добровольных казнях, о волшебном зеркале, о сожжении всех книг, о превращении мужчины в женщину, разрешается вопрос о возможности невозможного и сообщается много других полезных и ценных сведений.

Предисловие издателя

Получив от тетки моей, мисс Элеоноры Симпсон в наследство небольшое имение в Нотингемшире, где покойница доживала остаток дней, я должен был лично прибыть туда, чтобы привести в порядок довольно-таки запутанные дела по этому имению.

Желая расплатиться с кредиторами, не трогая участка земли, бывшего издавна собственностью фамилии Симпсонов, и не имея для этого свободных средств, я решил реализовать движимое имущество покойной, состоявшее из кое-каких драгоценностей и хранившихся в сундуках старых мехов и платья. Разбирая это имущество, я наткнулся на толстый портфель крокодиловой кожи с золотой монограммой «Л.Г.» и, не без труда справившись с замком, так как ключ от портфеля давным-давно был потерян, нашел довольно-таки объемистую рукопись, написанную почерком первой половины восемнадцатого столетия на бумаге, носившей водяные знаки того же времени, испещренную поправками, сделанными другой рукой.

Заинтересовавшись содержанием рукописи и с большим трудом одолев неразборчивый почерк, я доискался, что рукопись эта заключает в себе описание пятого, еще не известного никому, путешествия капитана Л. Гулливера, близкого родственника и друга предка моего Ричарда Симпсона, бывшего когда-то владельцем этого имения.

Указания на то, в силу каких причин рукопись, вполне подготовленная к печати, не увидела света, я не нашел ни в ней самой, ни в других документах фамильного архива. Вероятнее всего, сэр Ричард, умерший, как известно, в цветущих летах, не успел принять мер к ее опубликованию, а мистер Гулливер, в силу деликатности своего характера, не счел возможным беспокоить наследников требованием возврата рукописи.

Считая, что опубликование этой рукописи является моей, как последнего из фамилии Симпсонов, обязанностью, я осмеливаюсь представить ее на суд читателей, принося извинения за некоторые неровности этой, все еще не потерявшей интереса книги. Я нашел более правильным не восстанавливать, как это ныне принято с сочинениями старинных авторов, первоначального текста книги и издаю ее с поправками сэра Ричарда, на которые тот был уполномочен автором. Поправки, впрочем, касались лишь мелких погрешностей стиля, излишних длиннот и подробностей.

Пользуюсь случаем, чтобы отвести от покойного капитана выраженные некоторыми из моих друзей, познакомившихся с книгой по рукописи, обвинения в том, что он, изображая Юбераллию, имел в виду нынешнее правительство одной дружественной державы, расположенной на берегах Рейна, Эльбы и Одера. Считая излишним доказывать здесь всю нелепость этого предположения, ибо при известной всем проницательности капитан Гулливер все-таки не мог двести лет назад предвидеть осуществление изображенных им порядков правительством так называемой Третьей Империи, я, впрочем, не собираюсь ему запретить признать свое лицо в зеркале лучшей из стран, когда-либо существовавших на земле.

Право предоставить вашему милостивому вниманию полное и подробное, снабженное учеными примечаниями издание этой рукописи я оставляю за собой и своими наследниками.

Чарльз Симпсон, эсквайр Нотингем [1]

Глава первая

Жизнь Гулливера в Нотингемшире по возвращении из четвертого путешествия. Церковь преследует Гулливера. Гулливер принимает предложение быть капитаном воздушноморского судна. Неожиданный отлет. Гулливер спускается в незнакомой стране и попадает в руки полиции.

Читателю известно уже от родственника моего Ричарда Симпсона, что всеобщее любопытство к скромной моей личности заставило меня покинуть Редрпфф и купить небольшой клочок земли с удобным домом близ Ньюарка в Нотингемшире, на моей родине. Я перебрался туда с женой и детьми и, само собой разумеется, не забыл привезти туда и двух своих жеребцов, напоминавших мне о счастливой стране гуигнгнмов.[2] Лучшим отдыхом для меня было уединение в конюшне с благородными животными, заставлявшими меня забывать все большие и маленькие неприятности, неизбежные в жизни каждого человека, даже такого, как я, наслаждавшегося почетом, славой, достатком и благословенного обширным и любящим семейством.

Три года наслаждался я тишиной и довольством. Но ничто не вечно, читатель, тем более счастье и покой человеческие. Ненависть злобных еху[3] настигла меня и в этом уютном уголке.

Живя весьма скромно и уединенно, навещал я лишь старого священника, который закрыл глаза покойному родителю моему и ныне доживал век в маленькой хижине на опушке соснового леса. Вечерами, прогуливаясь меж вековых деревьев, вели мы длинные беседы, касаясь в них не столько житейских, сколько философических вопросов. Я не стеснялся высказывать перед ним издавна мучившее меня сомнение: действительно ли человек создан Богом, и не было ли при самом акте творения какой-либо пакости, проделанной отцом лжи и зла так умно и хитро, что старина Бог не заметил ошибки и, благословив семя дьявола, навсегда уклонился от какой-либо заботы об усовершенствовании своего создания.

Священник, проживший слишком длинную жизнь для того, чтобы не знать людских недостатков и слабостей, а также несовершенств нашей жизни, рассказами о подвигах святых, добродетельных и истинно великих людей направлял отравленный скептицизмом ум мой к той мысли, что заложенное в нас семя добра не умрет и некогда прорастет оно пышным цветком, заглушив все волчцы и все тернии. Не скажу, чтобы речи его убеждали меня, но общение с благочестивым старцем помогало преодолевать все более и более частые припадки мизантропии.

Но еще прежде, чем к старцу подкралась смерть, слабость здоровья заставила его покинуть кафедру и передать место молодому преемнику. Преемник этот посетил старика как раз в один из тех вечеров, когда мы вели наши беседы.

Молодой священник сразу же не понравился мне: низкий лоб, небольшие хищные и острые глазки и огромные челюсти напоминали о его слишком близком родстве с презренными еху. Обстоятельства подтвердили, что он и в самом деле недалеко ушел от этих животных.

– Ваши мысли, – сказал он мне, – я бы назвал еретическими и богохульными.

Тщетно мой старый друг пытался оправдать мои сомнения, ссылаясь на испытанные мною превратности судьбы: молодой священник не пощадил и добродушного старца, укорив его в плохом исполнении долга перед церковью, раз подобные мне еретики еще остались в его приходе.

Не желая вступать в излишние пререкания, я взял шляпу и покинул хижину, которую долгое время считал как бы вторым своим домом. Припадок мизантропии посетил меня: как всегда искал я утешения в конюшне, но ласковое ржание жеребцов не внесло мира в мою душу.

Старый священник через неделю скончался, оставив и дом и церковь на попечение своего недостойного преемника. Этот последний первую же проповедь посвятил моей ничтожной особе.

Говорил он в этой проповеди о волках в овечьей шкуре, о пшенице и плевелах и, приводя отрицательные примеры, довольно-таки прозрачно намекал на человека, побывавшего во всех странах мира, как существующих, так и несуществующих (он осмелился уличить меня во лжи), которого ни наставления родителей и пасторов, ни прирожденный ум, ни знания, ни полная испытаний жизнь не могли научить вере в начала премудрости и благости Божией, а только ожесточили сердце, посеяв в нем семена безбожия Он сказал даже, что этот человек чернокнижник и колдун, что он держит в своей конюшне демонов, обращенных им в лошадей, и творит с ними по ночам бесовские действа.

Я ушел из церкви с тем, чтобы в ней никогда не появляться: но это навлекло на меня новые гонения. Не было такой клеветы, не было такой брани, которую не обрушил бы на меня этот служитель алтаря. И хотя соседи, прекрасно знавшие меня, не верили ни одному его слову, все же я не мог избежать подозрительных толков, косых взглядов и других признаков неприязни со стороны доверчивых людей, обманутых священником.

Жизнь в имении стала невыносимой. Все чаще и чаще уезжал я в город, где познакомился с одним чрезвычайно любопытным человеком. Это был Эдвард Джонс – корабельный архитектор. Лучшие из судов, которые до сих пор бороздят волны океана, построены этим замечательным человеком. Скопив своим трудом значительную сумму денег, он удалился от дел, посвятив все свое время физическим опытам. Целью этих опытов не было, однако, ни превращение металлов, ни отыскание философского камня: он исследовал возможности постройки быстроходных судов, не подверженных изменчивым волнениям океана. Долговременные размышления привели его к мысли, что таким судном может быть только судно, движущееся по воздуху.

Оно уже было построено, когда я познакомился с Джонсом. Узнав о моей, как капитана дальнего плавания, опытности, он на весьма выгодных условиях предложил мне командование этим судном.

Мне давно опостылела спокойная жизнь, и я с восторгом принял его предложение.

Судно представляло из себя лодку, привязанную тросами к большому наполненному разреженным воздухом шару. Джонс был уверен, что шар этот может поднять не только экипаж из двух человек, но и изрядное количество груза: то обстоятельство, что шар, будучи притянут к полу сарая, как только ослабляли веревки, немедленно поднимался к потолку, убедило меня в полной осуществимости плана. Мы даже попробовали подняться вдвоем и несколько минут плавали на высоте пяти футов, так как кровля сарая мешала подняться выше.

– Чего же нам ждать, – сказал я Джонсу, – нагрузим лодку провизией и полетим.

Хотя Джонс был осторожнее меня, но он согласился, и на 19 июля 1730 года был назначен первый пробный полет.

Оставив Джонса за приготовлениями к путешествию, я отправился в свое имение, чтобы сделать перед отъездом необходимые распоряжения. Втайне я рассчитывал в случае удачи опыта убедить своего друга сразу же предпринять более или менее продолжительное путешествие.

Домашних своих я застал в чрезвычайном волнении и тревоге. Жена, дрожа и запинаясь, рассказала мне, что днем два раза приходил шериф, имевший будто бы уже приказ о моем аресте по обвинению в колдовстве и богохульстве.

– Если не хочешь попасть в тюрьму, – сказала она, – ради Бога, не ночуй дома.

Попасть в тюрьму, когда завтра, подобно птице, я собирался взмыть к облакам.

– Успокойся, друг мой, – сказал я, – шериф уже засел в карты, и даже пожар не заставит его оторваться от этого занятия.

До наступления ночи успел я сделать все: написал завещание, собрал необходимые для дороги вещи, причем не забыл набить небольшой мешок золотом для коммерческих операций, оставив семейству довольно-таки крупную сумму денег.

Как ни трогательны были слезы прощания, как ни жаль было семейству моему расставаться со мной – на этот раз никто не отговаривал меня от путешествия. Пользуясь ночной темнотой, а также тем, что окрестные собаки, зная мою честность, не лаяли на меня, я скрылся из родного угла, научив жену, как направить шерифа по ложному следу.

В назначенный день выволокли мы вместе с Джонсом нашу лодку на улицу удивленного городка и, привязав шар к дереву, начали погрузку. Но не окончив и половины дела, увидели мы шерифа, раздвигая толпу шествующего к нам в сопровождении двух полицейских.

Я в это время находился на борту лодки.

– Именем закона, – произнес шериф, увидев меня.

Полицейские готовы были выполнить приказание своего начальника, но я, выхватив нож, перерезал веревку и на глазах удивленной толпы и растерявшихся от неожиданности полицейских поднялся к облакам.

– Теперь побеседуем, – успел я крикнуть шерифу.

Полицейские стояли, беспомощно растопырив руки. Джонс что-то объяснял им, сильно жестикулируя. Кто-то из толпы попытался схватить покачивавшуюся футов в десяти от земли веревку – я тотчас же отрезал эту последнюю возможность, намотав ее на барабан.

Шериф скоро ушел, разочаровавшись в возможности выполнить приказ о моем аресте, а я продолжал плавать над городом на потеху местных зевак. Джонс что-то кричал мне с земли – вероятно, просил опуститься на землю, но, как ни старался я хоть на несколько футов снизить лодку, это не удавалось мне. Я трогал всевозможные приборы и приспособления, открывал и закрывал какие-то клапаны – а шар мой, как на зло, поднимался все выше и выше.

Повернув какой-то рычаг, я неожиданно для себя развернул парус, и мою лодку с быстротой ветра стало относить от города. Я пытался свернуть парус, но, когда мне это удалось, мой воздушный корабль плавал уже над необозримым океаном.

Надежду на возвращение приходилось пока оставить. Надо было, изучив свойства судна, продолжать начатое путешествие. Одно лишь беспокоило меня: я невольно похитил у своего друга принадлежавшую ему собственность, но, надеясь на разум и честность жены, я справедливо полагал, что она не откажется возместить Джонсу понесенные им убытки, если сам я не сумею в скором времени вернуться в Нотингемшир.

И я бы вернулся, так как очень скоро научился управлять кораблем: поднимать и опускать его, уменьшать и увеличивать скорость, но очень сильный ветер нес меня в противоположном направлении.

Так плыл я три дня и был уже в расстоянии сотен миль от своей родины, когда разразилась буря, подхватившая судно и помчавшая меня над бушующим, кипящим океаном. Благодаря легкости шар подчинялся малейшему движению ветра, что я справедливо относил к недостаткам его конструкции, о чем и решил сказать Джонсу при первой же встрече. Сильным порывом ветра лодка была перевернута вверх килем, и те из запасов, которые не были привинчены ко дну, упали в клокочущую бездну. Сам я повис на тросах, удерживаясь лишь силой своих мускулов.

Каждую секунду был я на волосок от гибели. Жилы мои напряглись, из-под ногтей сочилась кровь. Вспомнив в последние минуты о творце всего сущего, я посылал ему жаркие молитвы.

Когда ветер стих и я получил возможность передохнуть, оказалось, что остроумнейшая оснастка корабля была испорчена, и я находился в полном распоряжении стихии. Воды у меня не было, провизии тоже, и успокаивало лишь одно: океан остался в стороне, а шар мой скользил над плоской равниной, казавшейся издали сплошным зеленоватым пятном.

Вскоре я стал различать блестящие ленты рек, черные пятна пашен, группы построек и убедился, что медленно опускаюсь вниз. Увидав на горизонте обширный город, я рассчитал, что опущусь как раз на его окраине.

Я спасен. Возделанные поля, высокие каменные постройки – все говорило, что я не попаду к дикарям.

– Вероятно, это – Америка, – решил я.

Вот уже я плыву над поверхностью земли. Я вижу людей, сбегающихся смотреть на диковинное зрелище. Я делаю им знаки рукой, так как шляпа моя давно плавает по волнам неведомых морей. Я бросаю им конец веревки.

Десятки рук подхватывают канат, лодка моя на земле, меня обступают вооруженные люди. Отличив по одежде начальника, я обратился к нему с приветственной речью.

По-видимому, это была Южная Америка, так как начальник не понял ни одного моего слова. Насупившись, как индюк, он сурово смотрел на меня.

Растерявшись столько же от радости, сколько и от неприветливости встречи, я, забыв, что никто не понимает меня, громко объяснял собравшимся, что являюсь жертвой кораблекрушения, что самый вид моего корабля и отсутствие на нем вооружения говорят о мирных моих намерениях. Да и сам я – без шляпы, со следами крови на лице и на руках – разве похож я на грозного врага, стремящегося нарушить мир и спокойствие их отчизны.

В подтверждение я достал из кармана королевский патент на право управления коммерческими кораблями. Начальник жадно схватил бумагу, показал ее сначала одному полицейскому – я догадался, что окружавшие меня солдаты – полицейская стража, – потом другому, пока не нашел одного, сумевшего кое-как разобраться в ее смысле.

– Чужестранец, – сказал тот, коверкая слова моего родного языка, – мы не можем признать этот документ действительным. На нем нет подписи его императорского величества.

Думая, что он говорит о его величестве короле Обеих Британий, я показал печать. Мне объяснили, что требуется подпись императора той страны, в которой я нахожусь.

– Только-то, – подумал я и выразил полную готовность повергнуть свое ходатайство к стопам их монарха и, если надо, уплатить установленные пошлины. С этими словами я достал из кармана золотую монету и подал ее начальнику отряда. Тот взял монету, осмотрел ее со всех сторон и положил в карман.

Тем временем лодка моя была убрана неизвестно куда, шар, привязанный к дереву, беспомощно болтался в воздухе. Я стоял окруженный полицейскими, кланялся, объяснял, но никто не слушал меня. После недолгого совещания начальник отряда произнес слова команды, полицейские плотным кольцом обступили меня, и мы двинулись в путь.

Глава вторая

Гулливер узнает, что он находится в Юбераллии. Внешний вид столицы государства. Невероятное зрелище удивляет Гулливера перед дворцом императора. Суд и смертный приговор. Как Гулливер остался недоволен приговором и как это спасло ему жизнь.

Шествуя в этом необычном окружении, я тщетно ломал голову, отыскивая причины столь нелюбезного приема. Я вспомнил даже шерифа – его грозное: «Именем закона», – неужели королевский суд успел сообщить обо мне и в это отдаленное государство.

Такое предположение было бы слишком нелепо, но других оснований я покамест не мог найти.

Миновав обширное предместье, занятое огородами, покосившимися набок хижинами и землянками, служившими, как я решил, жилищами огородникам и сторожам, которые прятались при нашем приближении, мы подошли к городской стене, ярдов на двадцать возвышавшейся над окружающей местностью и построенной из серого дикого камня. Со стены уставились на нас огромные пушки, жерла таких же пушек зияли в бойницах круглых башен, вонзивших в небо свои черные зубцы. По стене, перекликаясь, ходили часовые.

Подойдя к узким, забранным железной решеткой воротам, мы остановились. Начальник произнес условный пароль и показал часовому пропуск. Дверь открылась, скрипя и повизгивая на ржавых петлях, и, пропустив нас, тотчас захлопнулась.

Широкая улица, на которую мы вышли, застроена была многоэтажными, громоздящимися друг на друга и довольно-таки непривлекательными на вид домами. Это были каменные коробки, лишенные каких бы то ни было украшений, если не считать решеток на маленьких подслеповатых окнах. Я принял эти дома за тюрьмы, в каком убеждении поддерживало меня и наличие часовых у дверей этих домов и пушек у их подъездов. Но чрезмерное обилие тюрем заставило сомневаться в правильности этого предположения.

Улица была не менее пустынная, чем предместье, но зато здесь то и дело встречались нам отряды войск, шедших под барабанный бой в походном порядке. Промчался отряд кавалеристов со штандартом, украшенным изображением какой-то птицы и крестом неправильной формы.

Мне показалось, что я нашел разгадку:

– Город осажден неприятелем – меня приняли за шпиона. Все равно, – решил я, – мне будет нетрудно оправдаться.

Улица привела нас в центральную часть города, узкие переулки которой были сдавлены небольшими, большей частью двухэтажными домами, построенными из того же серого камня, что и городские стены; здесь было более оживленно. Стали попадаться пешеходы, кареты, всадники. Прошли мы мимо людного рынка, заставленного возами с хлебом и зеленью, миновали ряды невзрачных лавок, постоялых дворов, гостиниц и ресторанов. Я обратил внимание на полное отсутствие любопытных. Меня как будто никто не замечал, несмотря на то, что я шел под конвоем, как важный преступник, а одежда моя должна была бросаться в глаза жителям города, предпочитавшим темные тона и простую грубую ткань. Прохожие, мельком бросив взгляд в мою сторону, не останавливаясь, продолжали путь.

Многочисленные полицейские, вооруженные тяжелыми арбалетами, стояли на перекрестках и в особо людных местах. Изредка улицы прерывались площадями, обстроенными новыми домами той же архитектуры, что и виденные мною тюрьмы. Усталость моя была так велика, что на каждый из таких домов я смотрел с тайной надеждой:

– Меня посадят в эту тюрьму… В эту…

Тщетная надежда. Казалось, что городу нет конца, а я должен идти все дальше и дальше. Ноги мои уже отказывались служить.

– Где я нахожусь? – спросил я полицейского, который один из всех понимал мой язык.

– Вы в Юбераллии, – ответил он, – в лучшей из стран мира.

О такой стране я никогда не слыхал.

Я знаю, что ни одно из названий стран не является пустым звуком, а должно иметь смысл на каком-нибудь из существующих языков: так Франция (Frankreich) – страна свободных людей, Эллада, так же, как и Deutschland, – божьи страны. Ничего более подходящего к названию этой страны, как немецкое uber alles, я не нашел, а значение этих слов – выше всего или лучше всего – как нельзя более соответствовало присвоенному ей эпитету.

– Куда же меня ведут? – спросил я.

– Вас никуда не ведут, – ответил полицейский и, заметив мое недоумение, пояснил:

– Вы идете просить милости императора, а так как не знаете дороги, мы провожаем вас.

Я мог бы возразить, что мне достаточно было бы и одного провожатого, притом безоружного, но воздержался. Я по опыту знал, что нет ничего опаснее для путешественника, как невольно нарушить существующие в стране обычаи. Одни при встрече снимают шляпы, другие сочтут непокрытую голову за знак горчайшей обиды; одни в знак приветствия протягивают руку вперед, другие поднимают вверх и прикасаются к голове, третьи, наконец, опускают вниз и сгибаются при этом в три погибели. И если у нас в Европе право идти под конвоем предоставлено только преступникам и королям, то здесь, может быть, это составляет привилегию всех подданных. Поэтому я не стал отказываться от провожатых, заботливо охранявших меня во время этого длинного пути.

Дворец короля был расположен на обширном пустыре, потому что назвать площадью это застроенное временными деревянными сооружениями поле было нельзя. Внешность дворца отличалась особой мрачностью: он напоминал скорее крепость, чем резиденцию монарха. Его стены и башни нависали над площадью, не давая глазам зрителя ни малейшей отрады.

Пересекая площадь, мы прошли мимо деревянных подмостков, похожих на высокие узкие лавки или кобылы для гимнастических упражнений.

Здесь я был поражен невиданным зрелищем, заставившим меня на время забыть усталость. На одной из кобыл заметил я старика, который лежал, вытянувшись во весь рост, и длинным не очищенным от коры прутом наносил удары по своему костлявому заду. Плечи его при каждом ударе вздрагивали, грудь издавала глухой сдавленный стон. Спина была изрубцована до крови, а он продолжал отсчитывать удар за ударом.

Старик не был одинок. Почти все подмостки заняты были людьми, с увлечением предававшимися тому же занятию. Некоторые раздевались, некоторые пробовали крепость розог, заготовленных в большом количестве и лежавших в наполненных водой ямах. Полицейский спокойно прохаживался меж помостов, казалось, не обращая внимания на странное занятие этих людей, не помогая им, но и не останавливая.

Я предположил было, что вижу последователей секты самоистязателей, каких мне нередко приходилось встречать на Востоке. Но те наносили себе удары во время религиозных процессий, под звуки валторн и бубнов, у тех были возбужденные фанатизмом лица, те не замечали боли – а эти делают свое дело методически, словно выбивают ковры, у них перекошенные от боли лица и нет-нет прорвется сдавленный стон.

– Что делают эти люди? – спросил я.

– Это преступники, приговоренные к наказанию розгами.

– Они… сами…

Полицейский с удивлением посмотрел на меня.

– А кто же? Ведь палачу надо платить, а так и лучше и дешевле.

Дешевизну этого способа у меня не было оснований оспаривать, но я не мог не выразить сомнения в его надежности.

– Ведь они могут хлопать лозой по помосту, – сказал я.

Вместо ответа спутник мой показал на окровавленные спины.

Я собирался было попросить более обстоятельных объяснений, но другое, превосходящее всякую вероятность зрелище отвлекло меня.

Высокий и худощавый длиннобородый мужчина, взойдя на площадку с установленной на ней в виде глаголя виселицей, гортанным голосом прочел какую-то длинную бумагу, деловито прикрепил ее к подножию виселицы, поднялся по лесенке и всунул голову в заранее приготовленную петлю.

Будучи не в силах вынести это отвратительное зрелище, я отвернулся. Но любопытство скоро превозмогло: пройдя шагов пять, я оглянулся назад и увидел покачивающийся наподобие маятника труп с длинной бородой, развевающейся по ветру.

Тем временем процессия наша подошла к дворцу.

Несколько подобных же групп уже стояло перед балконом, ступеней на десять возвышавшимся над площадью. На балконе за большим, заваленным толстыми фолиантами столом восседал император, недостаточно внушительная наружность которого возмещалась пышностью одежды. На нем был шитый золотом плащ, напоминавший одежды греческих священников, голову украшало нечто вроде папской тиары с золотым на ней крестом. Концы креста, украшавшего тиару императора, были согнуты вправо, словно какой-то изувер пытался сломать его. Такие же кресты были на груди восседавшего несколько ниже императора длинноносого судьи, на рукавах солдат и на касках полицейских.

– Король сам принимает просителей? – удивился я.

– Да, – ответил полицейский, – только император может оказать этим людям свое милостивое правосудие.

Просители подходили к ступенькам трона и, низко склонив головы, быстро и коротко излагали суть дела. Чиновник раскрывал книгу законов и показывал номер статьи. Король в знак согласия наклонял голову, а находившийся тут же глашатай громко объявлял приговор. Просители кланялись еще раз и отходили в сторону.

– Император оправдал их? – спросил я.

– Нет, – ответил полицейский и, заметив мое недоумение, пояснил – Кого он может оправдать? Невинного. Но зачем невинный придет сюда? Только виновные обращаются к милосердию императора.

– Император простил их? – не унимался я.

– У нас никто не просит прощения. Лишь изредка сознание тяжести вины заставляет преступника просить об усилении наказания, и то он может сделать это лишь стоя на эшафоте.

Я исполнился уважения к жителям этой страны. Мне все нравилось – и король, самолично судивший своих подданных, и простота судопроизводства, и забота преступников о том, чтобы наказание соответствовало степени их виновности, и, наконец, добровольное выполнение приговоров суда.

– Ваша страна по праву называется лучшей из стран мира, – сказал я.

Полицейский с гордостью принял эту похвалу.

Подошла моя очередь. Я тоже низко склонил голову, но, не зная за собой вины, не произнес ни слова. На помощь мне пришел полицейский, устами которого я сказал приблизительно следующее:

– Великий и всемогущий император. Спаситель человечества, повелитель всех народов, населяющих мир, князь света, наследник солнца, властитель звезд и луны, охранитель всех тварей, царь животных, рыб и плодов. Я, чужестранец, недостойный лицезреть все величие вашей священной персоны, совершил чудовищное преступление, перейдя без милостивого вашего разрешения границу ваших владений. Сознавая всю тяжесть совершенного мною преступления и гонимый укорами совести, я прошу ваше величество назначить мне высшее из наказаний, чтобы я впредь не смог нарушать установленных вами законов.

Я чуть было не нарушил правил, попытавшись по европейской привычке, внедренной в нас долгими веками сутяжничества, оправдать свой недопустимый проступок несчастной случайностью, но один из полицейских так предупредительно толкнул меня в бок, что, наверное, ушиб свой кулак о мои недостойные ребра. Я поблагодарил его, поняв всю нетактичность нарушения обычаев страны.

Император, как мне показалось, с любопытством разглядывал меня, и по выражению его стариковски хитрых прищуренных глаз я понял, что он не прочь бы задать мне несколько лишних вопросов, но не хотел менять раз установленного порядка. Все это я успел учесть с практичностью британца и опытного путешественника по необыкновенным странам, чтобы не замедлить при случае воспользоваться наблюдениями.

Суд, однако, шел своим чередом. Чиновник показал статью закона, император кивнул головой, глашатай громко объявил приговор.

Я был приговорен к самоубийству посредством лишения головы. Полицейский искренне поздравлял меня с необычной милостью, так как способ этот применялся редко ввиду дороговизны приспособления, и любезно объяснил мне несложную механику этой операции.

– Это очень просто, – сказал он, подводя меня к эшафоту с установленной на нем машиной, основной частью которой был топор, ярко блестевший на летнем солнце – Вы поднимаетесь по ступенькам, кладете шею вот на это возвышение и тихонько развязываете узелок – он будет у вас как раз под руками. А остальное без вашего участия сделает машина.

Надо ли говорить, что решение суда было для меня полной неожиданностью. Я был ошеломлен подобно быку, которого ударили вдруг обухом по лбу.

– А еще что? – спросил я, бессмысленно глядя на эшафот.

– Об остальном вам не надо заботиться, – ответил полицейский, – все сделают слуги его величества короля.

Признаюсь, я и не подумал о том, что после меня останется много грязи: кровь, отрубленная голова – и что весь этот мусор кому-то придется убирать.

Я понял, что надо поблагодарить за заботливость.

– Кто будет убирать? – состязался я в вежливости с полицейским. – Покажите мне. Я заплачу ему за работу.

– Его величество милостиво принимает этот расход на себя, так же, как и снабжение необходимыми орудиями и материалом. Впрочем, если вы хотите, то можете за особую плату заказать панихиду по обрядам вашей религии.

Не имея особого пристрастия к церкви и ее служителям, я предпочел оставить деньги при себе. Как истинный христианин, я верил в загробную жизнь и предпочитал явиться на тот свет с деньгами в кармане.

– Счастливо оставаться, – сказал полицейский, покидая меня перед орудием казни.

Я оценил и этот прекрасный обычай: никто не мешал преступнику с полным комфортом расположиться на эшафоте. Ему предоставлялась возможность еще раз раскаяться в своих преступлениях и даже заклясться никогда больше не совершать их.

Я воспользовался этими минутами иначе.

Не потеряв самообладания, я не прежде вступил на тряские ступеньки эшафота, чем план дальнейших действий был обдуман мною до мельчайших деталей.

Беспокойство все-таки я чувствовал нешуточное. Отточенное острие топора со следами запекшейся на нем крови не могло произвести на меня особо успокаивающего действия. Шнурок, поддерживающий топор, показался мне слишком тонким: а вдруг он порвется раньше времени, и я нечаянно окажусь под топором.

Полицейский стоял в стороне, внимательно следил за каждым моим движением и, казалось, был недоволен моей медлительностью. Что как он из вежливости поможет мне поскорее справиться с этой несложной работой.

Медлить было нельзя. Я вытянул руки вперед и, собрав последние силы, громко закричал:

– Прошу правосудия императора.

Я не слышал своего голоса. Я не заметил даже, как неловким движением оборвал шнурок, и топор, опустившись, отрезал кусок полы от моего кафтана. Придя в себя, я увидел, что эшафот окружен стражей, готовой насильно произвести ту экзекуцию, от добровольного выполнения которой я отказался.

Может быть, так и было бы, если бы я не порвал шнурка.

Страже пришлось исправлять машину, поднимать топор, привязывать шнурок, и эта оттяжка спасла меня. Император заметил беспорядок и обратил взгляд в мою сторону. Судья раскрыл книгу и показал статью закона. Император кивнул головой, и я опять очутился перед троном его величества.

Смерть моя была отсрочена на несколько минут.

Я снова стоял в очереди, ожидая, пока король отпустит последнего из подсудимых. Наконец он обратился ко мне.

– Чужестранец, – спросил он, – чего ты хочешь от милости императора?

Я успел все обдумать.

– Великий государь, – сказал я, безбожно перевирая титул, – отец солнца, царь луны, зажигатель звезд, князь тьмы, спаситель всех птиц, зверей и китов. Я, ничтожный путешественник Лемюэль Гулливер из Нотингемшира в Англии, необыкновенные приключения которого известны всему миру, прошу разрешения удивиться великой милости, оказанной мне вашим несравненным правосудием. Чувствуя, что голова моя сейчас отделится от моего недостойного туловища и уста сомкнутся, я подумал: а кто же выразит благодарность его величеству за неизреченную милость, проявленную ко мне. И я решил прервать для этого трижды заслуженную мною казнь.

Речь моя понравилась императору. Лукавые глазки его засветились улыбкой.

– Чужестранец, – продолжал он, – в чем же ты видишь эту милость?

– Император, – отвечал я, – путешествуя по всем странам мира – а я был в Китае, в Персии, в Японии, Татарии, Турции и на острове Борнео, – видел я, как тамошние короли и властители, которые не годятся подметать пол в том доме, где находитесь вы, милостивый император, даже менее тяжкие преступления, чем мое, наказывали вдвое сильнее.

Я рассказал императору обо всех способах казни, которые я видел сам и о которых читал у заслуживающих доверия путешественников. Рассказал, как сажают на кол, подвешивают за ребро, растягивают на дыбе, поджаривают на огне, сжигают на костре, живыми закапывают в землю.

Рассказ мой понравился королю.

– Ни одна из этих казней не минет тебя, чужестранец, – сказал он. – Но ты, я вижу, много видел. Тебя любопытно слушать. Иди во дворец и после обеда расскажешь нам о своих приключениях.

Глава третья

Чудесное зеркало выручает Гулливера из щекотливого положения. Императорский обед. Гулливер удивляет короля рассказами о своих приключениях. Приятные разговоры, которые вел Гулливер с придворными императора. Гулливеру отводят помещение во дворце.

До обеда оставалось еще часа два. Можно было смыть с лица следы крови и грязи, подкрепить себя глотком вина, куском говядины и черным хлебом. Это простое кушанье показалось мне настолько вкусным, что я не променял бы его ни на одно из самых изысканных блюд французской кухни. Впоследствии я понял, что кормили меня для того, чтобы я не слишком много ел за королевским столом, но тогда я был очень далек от подобных предположений.

Ухаживала за мной молоденькая и очень веселая горничная, которая почему-то не могла смотреть на меня без смеха.

– Что ты находишь во мне смешного? – спросил я, стараясь схватить ее за подбородок. Но она фыркнула и убежала.

Непосредственное веселье этой милой девушки нимало не гармонировало с мрачными, лишенными всяких украшений стенами дворца, обставленного тяжелой, словно прикованной к полу мебелью. Не могу не сознаться, что ее неподдельно радостный смех, раздававшийся то тут то там в пустых и темных анфиладах дворца, возвратил мне то уверенное в себе спокойствие, ощущая которое я всю жизнь с честью выходил из самых тяжелых испытаний.

– Здесь, право, недурно, – решил я, развалившись на кушетке, обитой когда-то дорогой, но сейчас грязной и рваной материей, и, забыв все потрясающие события этого утра, заснул мертвым сном, и, наверное, проспал бы до вечера, если бы та же девушка не разбудила меня через полчаса, сказав, что пора идти к обеденному столу.

– Но позвольте, – сказал я, забыв, что горничная не понимает моего языка, – разве можно явиться к столу в таком наряде?

Действительно, мой кафтан был сильно помят и потерт, левая пола отрезана гильотиной, панталоны разорваны в нескольких местах, а сквозь дырку башмака выглядывал не особенно чистый чулок.

Но если горничная не понимала слов, то она отлично поняла мои жесты. Ни слова не говоря, она выбежала из комнаты и вернулась с большим зеркалом. Я пытался объяснить ей, что нуждалось больше в игле и нитке, но она, смеясь, подсовывала мне все то же зеркало.

Я взял его – и чуть не выронил из рук.

Да, несомненно, это был я: это мой нос – точно с таким носом изобразил меня <…> через сто лет после моей смерти. Это мои глаза, мой рот, мои волосы. Но где морщины на лбу и у рта, где седина на висках, кто успел так прекрасно завить и причесать меня?

Я в недоумении посмотрел на горничную – та снова захохотала. Чувствуя что-то неладное, я опять посмотрелся в зеркало, обратив внимание на свою одежду, – и чудо. Кафтан мой оказался столь же новым, как и десять лет назад, когда я получил его от портного. Мой кружевной воротничок приобрел снежную белизну, и даже мои башмаки оказались сшитыми из лучшего русского сафьяна.

– Прекрасное зеркало, – сказал я, – но…

И опять показал на зияющие дыры своего костюма. Горничная покачала головой, словно хотела сказать:

– Ничего не вижу, – и тотчас же повела меня к столу.

Беспокоился я напрасно. Все приглашенные были в будничном платье – правда, ни у кого не было таких дыр на штанах, но зато качеством материала кафтан мой мог соперничать с одеждой любого из приглашенных. А самое главное – никто не дал мне понять, что находит в моей одежде какие-нибудь изъяны.

– А может быть, они видят то же, что видел я в волшебном зеркале?

Это соображение успокоило меня, и, быстро освоившись, я приобрел обычную развязность.

Место мне было отведено на конце стола, где сидели провинциальные чиновники, приехавшие с докладом к государю. Среднюю часть стола занимали придворные особы, ведущие личное хозяйство императора и жившие постоянно во дворце. Ближе к королю сидели министры, главный судья, которого я узнал по длинному носу, правители областей и военачальники.

Из женщин, кроме королевы, довольно молодой и красивой, и ее фрейлин, была только кубышкообразная жена военного министра.

Кушанья подносились не всем одинаковые, а от некоторых, особенно дорогих и вкусных, на нашем конце стола считалось хорошим тоном отказываться. Я не знал этого обычая и брал все, что мне предлагали, а какой-то особо вкусной рыбы наложил на свою тарелку так много, что этого кушанья хватило не всем.

Кухня императора не отличалась ни обилием, ни утонченностью. Предпочиталось жареное мясо и рыба, а на наш конец подавали колбасы, очень вкусно приготовленные и гарнированные капустой, которую они умели готовить 120 различными способами.

Пили из больших и тяжелых кружек напиток, по вкусу напоминающий эль и тоже довольно вкусный. Не меньше понравилось мне и вино, схожее по запаху с лучшим бургундским, – я чуть было не осушил полной бутылки, если бы лакей предусмотрительно не отнял ее. Оказалось, что на нашем конце стола бутылка эта выполняла чисто декоративную роль.

Не заметил я здесь и роскоши, свойственной королевским дворцам Европы. Золото вовсе не употреблялось, серебро только на королевском конце, а большинство довольствовалось оловянной и глиняной посудой.

Не обошлось и без странностей. Так, сначала было подано сладкое, потом мясные и рыбные блюда, затем уже суп, а напоследок соленая рыба. Такой порядок не мог не показаться мне неестественным, но спросить объяснения было не у кого, так как переводчик сидел далеко от меня. Впоследствии я узнал, что таков был обычай дворца, и мне пришлось из-за этого пережить немало неприятностей. Дело в том, что сладкое перед обедом портило мне аппетит, а есть суп после обеда просто не хотелось. Сладкое я старался обычно подсунуть соседу, а от супа отговаривался нашим английским обычаем обходиться без первого блюда; эти уловки сходили до поры до времени благополучно, но в свое время враги припомнили их.

После обеда все подходили к королю и королеве и благодарили их, целуя большой палец руки. Некоторых, в том числе и меня, король задержал в зале. Я прождал несколько минут, пока он разговаривал с придворным, судя по знакам отличия, занимавшим большой пост. Как я потом узнал, это был первый министр и ближайший советник императора, человек еще молодой, высокий и статный, с красивым лицом, обрамленным белокурой бородкой и бакенбардами.

Говорил, собственно, министр, а король только кивал головой, причем несколько раз взглянул на меня: из этого я понял, что речь шла о моей особе. Кончился разговор вполне благополучно, потому что первый министр, подойдя ко мне, с мягкой улыбкой произнес несколько непонятных слов, после чего подошел переводчик и мы прошли в спальню короля.

Царственная чета расположилась в уютных креслах, я сел на стул посреди комнаты, переводчик – рядом со мною.

– Рассказывай, – приказал король.

Я постарался для первого раза не ударить лицом в грязь, зная, что от успеха моих рассказов зависит все. Я рассказал им о стране маленьких людей – лилипутов, о которых читатель знает из первой части моего путешествия, но при этом напирал на такие подробности, которые по совету Ричарда Симпсона я предпочел опустить в печатном издании; я заметил, что императору и королеве такие подробности пришлись больше всего по вкусу. Император много смеялся, слушая мой рассказ об остроумном способе тушения пожара, даже задал несколько вопросов. Привести эти вопросы я не могу, так как они касались вещей, о которых не принято говорить в обществе.

Когда внимание слушателей утомилось, а король заснул, сидя в кресле, королева, удостоив меня милостивой улыбки, сказала:

– Иди куда хочешь, иностранец. Император отсрочил тебе свою милость. Но, чтобы не лишиться ее, приходи каждый день к обеду и продолжай свои рассказы, которые так понравились нам.

Я поклонился и поцеловал туфли своей госпожи.

Признаться, я очень устал и рад был немедленно устроиться где-нибудь на ночлег, но, выйдя от короля, оказался окруженным толпой придворных: некоторых я видел во время суда, некоторых за обедом – все они наперерыв старались сказать мне какую-нибудь любезность.

Мужчины удивлялись моему уму, женщины – красоте, все вместе – оригинальности моего костюма. Меня поразила одна особенность в обращении этих людей – склонность к преувеличениям, доходившая иной раз до смешного. Так, дворец они называли величайшим в мире, хотя я видел здания, своей обширностью раз в десять его превосходящие; нелепую мазню, украшавшую стены гостиной, – шедеврами живописного искусства; давно потерявшего голос первого королевского тенора – гениальным певцом; сильно подкрашенную пятидеситилетнюю даму – весенним цветком; кислое вино – нектаром богов, и даже облезлый кот был назван прекраснейшим представителем животного царства.

Если бы я по опыту не знал, что при всех дворах мира принята в обычай лесть, я бы предположил, что придворные видели жизнь в волшебном зеркале моей веселой горничной. Они не понимали даже, что грубая лесть переходит в иронию, а похвала – в насмешку.

Не остался в долгу и я. Выразив восхищение красотой дворца и обширностью города, украшенного перлами архитектуры (я имел в виду уже описанные выше тюрьмы), я назвал деревянные эшафоты и виселицы лучшим украшением столицы. Я удивился остроумию мастера, придумавшего прекрасный аппарат для моментального отделения от туловища непокорных голов, выразив сожаление, что не успел испытать на себе его действия. Я похвалил обычай начинать обед со сладкого, сказав, что эта система сильно сокращает расходы императора на угощение незваных гостей, и даже выразил признательность лакею, отнявшему у меня бутылку дорогого вина, вероятно, с той целью, чтобы предохранить меня от возможной в моем возрасте подагры.

Я поразился стройности жены военного министра, станом своим напоминавшей тыкву, похвалил нос главного судьи и пожалел при этом, что сам не обладаю таким же, иначе в нашей стране я немедленно занял бы подобный же пост, так как при помощи такого носа очень удобно копаться в своде законов. Плешивому министру финансов я сказал, что его лысина напоминает мне луну, восходящую над берегами Атлантического океана. И многое я еще мог бы сказать этим любезным людям, если бы меня не клонило ко сну в такой степени, что, не побоявшись нарушить этикета, я откровенно сознался, что не спал три ночи подряд.

Мне тотчас же была отведена тесная каморка под входной лестницей дворца, которую квартирмейстер назвал моими апартаментами. Устраивая меня на жестком ложе, он совершенно серьезно заявил:

– Император так заботится о вашем покое, что приказал поставить к дверям часового.

Напрасно я доказывал, что в стенах царского дворца я и безо всякой охраны чувствую себя в полной безопасности, – всю ночь у моей двери дежурил вооруженный солдат, готовый каждую минуту защитить меня от вражеского нападения. В самых изысканных выражениях я поблагодарил квартирмейстера за эту заботливость, заявив, что еще нигде в мире не встречал такого приема.

Это, впрочем, было недалеко от истины.

Несмотря на жесткую постель, духоту, большое количество клопов и другие неудобства, я спал так, как не спал еще никогда в жизни.

Глава четвертая

Гулливер изучает язык страны и исполняет должность королевского рассказчика. Первые сведения о государственном устройстве и населении Юбераллии. Религия юбералльцев. Почему император носит титул спасителя.

Проснувшись и по мере возможности приведя в порядок свою одежду, я попытался было выйти на улицу, чтобы по усвоенной мною еще в Англии привычке немножко пройтись перед завтраком. Я открыл было дверь, но часовой безмолвно загородил дорогу. Так как он был вооружен огромным арбалетом и на поясе у него, кроме того, болталась шашка, я счел всякие препирательства излишними. Зная, что сила есть убедительнейший из доводов, я предпочел молчаливо покориться своей участи. Терзаясь муками одиночества, голода – мне забыли принести завтрак – и вынужденного бездействия, я смотрел сквозь тусклые стекла окна на небольшой грязный угол двора с выгребной ямой и чахлым полузасохшим деревцем, который только и был виден из моей комнаты.

Но перебрав в памяти все события вчерашнего дня, вспомнив, какой опасности мне удалось избежать, вспомнив милостивые слова королевы, я решил терпеливо переносить заключение, спокойно ожидая дальнейших событий.

Незадолго до обеда я был порадован появлением горничной, которая предложила мне починить мой костюм. Она просидела в моей комнате около часа, ловко работая иголкой и еще лучше – языком. Я воспользовался ее присутствием, чтобы перенять от нее несколько самых необходимых фраз и названий обыденных предметов. Так же, как и вчера, она провела меня к обеду, который, кроме, пожалуй, худшего качества, ничем не отличался от вчерашнего.

Так прожил я по крайней мере месяц.

Король из чрезмерной заботливости о моей безопасности не распоряжался снять с моей комнаты охрану, завтрак и ужин мне приносила та же горничная, а во внутренних покоях дворца я появлялся только в часы обеда. Читатель, который по прежним моим путешествиям знает о моей любознательности, конечно, догадается, что затворнический образ жизни не мог удовлетворить меня. Уже через два дня я заявил первому министру о своем желании поближе познакомиться с лучшей из стран, осмотреть достопримечательности города, изучить порядки страны, быт и нравы ее жителей.

– Не сделав этого, – сказал я, – я буду считать свое время преступно потерянным.

– Что скажет император, если вы уйдете и не вернетесь? – возразил министр. – Ведь вы не знаете языка и легко можете заблудиться.

Я ответил, что изучить их язык – первое мое желание, тем более, что самому императору будет приятнее выслушивать мои рассказы непосредственно от меня, без помощи переводчика.

Первый министр ничего не мог возразить и прислал мне учителя, с помощью которого я быстро усвоил язык страны и скоро мог без посторонней помощи выполнять должность королевского рассказчика.

Прежде всего я рассказал императору обо всех своих путешествиях, немало насмешив его похождениями в стране Бробдингнег, причем король заметил, что точно так же должен себя чувствовать человек в моем положении, попавший в общество людей, принадлежащих к высшей нации. Я поспешил согласиться, хотя только впоследствии понял истинный смысл этих слов. Понравился ему также летающий остров, хотя в его существование, несмотря на все мои клятвы, император не поверил, склоняясь к аллегорическому объяснению. Но на всякий случай он очень подробно выспрашивал, где находятся обе эти заинтересовавшие его страны, и вызвав военного министра, приказал тому разработать проект экспедиции и представить точную смету расходов и количества войск, необходимых для их завоевания.

О путешествии в страну гуигнгнмов я предпочел не рассказывать, зная по опыту, что жестокая правда, которую я узнал в этой стране, неприятна всем людям, а в особенности королям.

Исчерпав эти темы, я поневоле принужден был прибегнуть к заимствованиям. Как мог передал я содержание бессмертного творения Рабле, «Золотого осла» Апулея, «Сатирикон» Петрония, остроумнейшие из новелл Декамерона, причем рассказ о том, как монах боролся с дьяволом, повергая его в преисподнюю, король заставил повторить три раза, некоторые из сказок Маргариты, королевы Наваррской и превосходнейшие из «Фацетий» Браччолини.

Наибольшим успехом у короля пользовались, однако, скабрезные анекдоты и сценки, из которых он в особенности предпочитал анонимные французские сочинения, печатавшиеся в Амстердаме без обозначения имен издателя и типографщика. Любил он также описания путешествий и кораблекрушений, прослушал с огромным вниманием историю Робинзона Крузо, но в особенности интересовали его описания различных казней и пыток, применяемых европейскими и азиатскими государями. Однажды, когда рассказ мой был посвящен этому предмету, государь пригласил длинноносого судью и, как я узнал впоследствии, рас сказы мои послужили поводом, для обогащения законодательства страны самыми утонченными из этих наказаний. Сведениями политического характера государь не интересовался, хотя анекдоты из жизни европейских властителей выслушивал весьма охотно.

Королеве нравились любовные приключения, особенно те, героини которых обманывают старых мужей. Слушая их, она краснела и вздыхала, и так как я, как и все рассказчики, имел обыкновение выдавать себя за героя этих приключений, она стала изредка взглядывать на меня задумчивыми глазами. Понятно, что я не оставался в долгу, и если бы не память о жене и детях, оставленных в Ньюарке, у нас мог бы начаться роман. И, пожалуй, пусть не укоряют меня суровые мои соотечественники, я не прочь был бы завести более близкие отношения со своей повелительницей, если бы меня не страшили изменения, введенные после моего прибытия в уголовный кодекс империи.

Единственным моим развлечением в остальное время было созерцание из окон дворца многочисленных просителей, стоявших на площади, понурив головы, в ожидании королевской милости. Мне посчастливилось даже увидеть в действии мою гильотину, чем я был особенно доволен, памятуя, что рано или поздно мне придется иметь с ней дело, и боясь второй раз опозорить себя неумелым с ней обращением.

Я попросил было книг из дворцовой библиотеки, но квартирмейстер даже не понял моей просьбы: чтение, очевидно, не было в обычае при дворе. Единственной книгой, с которой я познакомился в это время, был краткий учебник грамматики: там мое любопытство могла удовлетворить только заключительная статья в довольно-таки напыщенном стиле, дававшая сведения о стране, в которой я очутился. Я узнал из этой книги, что нахожусь в Юбераллии, лучшей из стран мира, населенной высшей из всех существующих наций, принадлежность к которой только и дает право на звание человека, так как все другие нации являются разновидностью обезьян.

К высшей расе принадлежит далеко не все население Юбераллии, а лишь те лица, которые сохранили чистоту своей крови, не смешиваясь с другими народами. Им принадлежит вся власть, почет и богатство, они составляют высшее сословие государства.

Юбераллия называется лучшей из стран мира, потому что только в ней существует мудрое правление, обеспечивающее полное благополучие подданных, их свободу и безопасность, так как только она находится под скипетром его величества императора, которого дал юбералльцам сам господь Бог, почивший после этого от дел творения и больше ничего не предпринимающий вновь.

В таком же стиле говорилось дальше, что император дал юбералльцам во владение ту страну, которую они сейчас населяют, со всеми реками, морями, лесами, озерами и полями, птицами в воздухе, рыбами в воде, зверями в лесах, стадами на лугах и злаками на полях, построил города и села и до сих пор охраняет, питает и одевает их, чтобы они ни в чем не чувствовали недостатка.

Все эти сведения не подтверждались ни примерами, ни рассуждениями, так что мне, зараженному свойственным нашему веку скептицизмом, эта книга ничего дать не могла. Да и как я, сталкиваясь ежедневно с императором, мог поверить тому, что этот хитрый, жестокий и похотливый старик, большой любитель скабрезных анекдотов, казней и пыток, был чем-то вроде полубога, если не представителем самого Творца на земле юбералльцев.

Каков же тогда по их понятиям сам Творец?

Порывшись в грамматике, я нашел и некоторые сведения о религии юбералльцев и должен довести до сведения англиканских миссионеров и святого папского престола, что здесь для них найдется непочатый край работы. Свет христовой веры еще не просветил эту отдаленную страну: признавая единого Бога-творца, они рядом с ним признают и других богов, олицетворяющих силы природы. Обитают эти боги в особом, подобном древнему Олимпу, жилище, ведут войны, ходят на охоту, ловят рыбу, устраивают пиры, попойки и драки, словом, пользуются теми же благами, что и люди, хотя и в удесятеренном размере. Одного из земных благ недостает им – мудрого управления императора. Отец богов представил это преимущество только высшей расе, населяющей Юбераллию, почему боги завидуют юбералльцам и вечно стараются подстроить им какую-нибудь пакость.

Насколько я мог понять, император склонен был самого себя считать выше всех богов и равным только создателю и властелину вселенной. Такого же мнения придерживались о его особе и придворные, и знать, посещавшая дворец: они нередко называли императора Спасителем, как мы называем Иисуса Христа.

Один престарелый герцог, от которого я первый раз услышал этот титул, с необычной при дворе искренностью и волнением сказал мне:

– Я старый человек, много помню и скажу: если бы не император, не знаю, где бы мы теперь были.

И, сделав весьма красноречивый жест вокруг шеи, добавил:

– Он спас мир, раздавив главу Змия. Он одолел Диавола, и тот лижет теперь его ноги.

О каком дьяволе шла речь, я не понял, но если уж идти на догадки, то самой достоверной была бы та, что Дьявол после победы над ним воплотился во всех этих герцогов, графов, лордов, банкиров и промышленников, которые в буквальном смысле слова лизали ноги императору: такого раболепства и низкопоклонничества, какое царствовало во дворце, по крайней мере в часы официальных приемов и торжественных обедов, я не видел нигде, исключая, правда, Тральрегдаб[4].

Когда я высказал эту догадку первому министру, он нашел ее остроумной, но объяснил, что под дьяволом следует разуметь нечто другое – а именно: наклонность к мудрствованиям и неверие в авторитет. Я понял эти слова как дружеское замечание и впредь воздерживался от высказывания неуместных догадок и предположений.

Глава пятая

Продолжение знакомства со страной. Голос крови взамен законов и совесть вместо полиции. Преданность населения правителям. Единомыслие, господствующее в стране. Восхищение Гулливера порядками Юбераллии. Пример всемогущества императора. Размеры страны. Император снимает караул с комнаты Гулливера.

Не оставив мысли поближе познакомиться со страной, в которой по воле судеб предстояло мне пробыть неопределенно долгое время, я, не имея других источников, принужден был в дальнейшем собирать сведения от случая к случаю, пользуясь словоохотливостью придворных или посетителей дворца, которые удостаивали меня своим вниманием. Я подробно записывал эти беседы, но считаю излишним приводить их здесь в полном виде и ограничусь лишь кратким и по возможности связным их изложением.

Прежде всего я узнал из этих бесед, что не простое самомнение правителей дало Юбераллии название лучшей из стран мира: здесь было осуществлено все лучшее из мечтаний поэтов, законодателей и философов всех стран и народов. Божественный Платон[5], если бы он мог увидеть Юбераллию, никогда не написал бы своего трактата о государстве, а мой соотечественник Томас Мор[6] не пожелал бы жить в измышленной им «Утопии»: всякое воображение блекло перед действительностью лучшей из стран мира.

Дело в том, что все мечтавшие вернуть людям потерянный рай, не мыслили этого рая без применения принудительных мер; только Юбераллия в своем государственном строе достигла полного отсутствия принуждения и, следовательно, совершенной свободы.

– Население нашей страны, – сказал мне главный судья, – и без этих мер выполняет все установленные нами правила и законы.

Меня, привыкшего на своей родине к той мысли, что хитрость и изворотливость, выработанные поколениями наших предков в их борьбе с дикими зверями и стихиями, направлены ныне на одну цель – обойти закон и обмануть правительство, не могли не удивить столь высокие добродетели населения этой страны.

Я сказал судье, что у нас в Британии, где королевское правительство, имея в своем распоряжении полицию и суды, постоянно занято раскрытием преступлений и нарушений законов, все равно самые хитрые и злостные из преступников избегают наказания. Убийца у нас сплошь и рядом пользуется награбленным у своей жертвы богатством или властью, добытой злодеянием; вор и грабитель, сумевший скрыть преступление или откупиться От суда и полиции, считается добропорядочным человеком и пользуется по гроб всеобщим почетом и уважением. Даже величайший из философов нового века и тот не погнушался изредка запускать свою руку в не принадлежащие ему сундуки государственного казначейства.

– А что было бы, если бы государство не принуждало нас выполнять законы? И где бы оно взяло средства для управления страной и отражения неприятельских нашествий, если бы в принудительном порядке не собирало установленных налогов и пошлин?

Судья не скрыл глубокого удивления варварству нашей Британии, которую я склонен был считать, как и юбералльцы свою, лучшей из стран мира.

– Ваши законы, – сказал он, – устанавливаются по произволу недостойных правителей, и вполне понятно, что их никто не хочет исполнять добровольно. Наши законы – это выражение совести каждого из подданных, это голос их крови, против которого, если бы они и хотели, они не могли бы пойти. Вы, наверное, – пояснил судья, – мало заботились о чистоте вашей нации, допустили засорение своей крови кровью чуждых и низших народов, и потому нация ваша не обладает единой душой. У нас, подданных великого государя Юбераллии, одни мысли, одни чувства, одни суждения; эти мысли, чувства и суждения и выражают наши законы. Если бы завтра, – с гордостью добавил он, – пожар уничтожил все книги, в которых эти законы содержатся, то любой из наших подданных, прислушиваясь только к голосу своей совести, восстановил бы их, не изменив при этом ни единой буквы.

Прислушиваясь к голосу своей совести, каждый подданный прекрасно знал, когда надо платить налоги и в каком размере, как охранять порядок на улицах, когда надо вступать в ряды армии и сколько времени там оставаться, когда и как провинившемуся следует явиться на суд.

– Да, конечно, у нас тоже совершаются преступления, но, в отличие от вашего отечества, преступник не может их долго скрывать. Мучения совести заставят его рано или поздно явиться ко дворцу и просить милости императора.

Определение меры наказания оставлено за императором, так как преступник в раскаянии склонен преувеличивать свою вину, государь же проявляет в этом случае присущее ему милосердие.

Вспомнив о большом количестве виденных мною в городе полицейских, я спросил:

– Зачем же в таком случае полиция?

– А кто поможет заблудившемуся найти дорогу, слепому перейти улицу, утешить плачущего, успокоить убитого горем? Она нужна уже и потому, что подданные все время просят об увеличении стражи, а малейшее уменьшение количества полицейских вызывает возмущения и даже бунты.

Все население страны живет одной семьей в мире и любви друг с другом. Как и во всякой семье, каждый из членов ее несет свои обязанности: одни – герцоги, графы, лорды – несут труды по управлению областями, чиновники выполняют указы правительства и принимают от населения налоги и добровольные приношения, помещики пекутся о благосостоянии фермеров, живущих на их земле, владельцы мануфактур – о счастье своих работников. Население не проявляет по отношению к правящим низкого чувства неблагодарности, вознаграждая их по заслугам богатством и почетом. Фермеры добровольно несут своим помещикам все плоды своей земли, а помещик дает им все необходимое, чтобы они вечно благодарили своего господина. Работники и батраки никогда не жалуются на размеры получаемой от хозяина платы.

– Как вы добились этого? – спрашивал я, – В нашей стране только угроза выселения с участка заставляет фермера платить аренду, а работник всегда считает недостаточной получаемую им плату. И чем дальше, – пояснил я, – тем чаще и чаще возникают недоразумения между работниками и хозяевами, так что в скором времени стране грозит опасность разделиться на два враждующих лагеря, ненавидящих друг друга, как смертельные враги.

С глубоким сожалением слушали придворные государя такие рассказы. Варварство Британии потрясало их, а военный министр даже не раз выразил желание поскорее подчинить мое отечество скипетру мудрого государя Юбераллии.

– У нас тоже бывают недоразумения, – объяснили мне, – но иного характера. Фермеры стараются отдать своим господам больше, чем требуется, работники добровольно уменьшают размеры получаемой платы. Эти случаи разбирает сам император – плата, которую устанавливает он, не может не быть справедливой.

Каждый из подданных знает, что смысл его существования в подчинении высшим, и всегда готов на всякие жертвы. Денно и нощно мечтают они о выполнении своих обязанностей, ежечасно выражая преданность императору и покорность высшим сословиям, без которых низшие не могли бы существовать.

– Если лорд, – говорили мне, – не будет давать фермеру хлеба, тот умрет с голода.

Я осмелился возразить, что фермер может и сам скушать собранный им хлеб, не отдавая его помещику.

– Может быть, так и бывает в вашей варварской стране, – ответили мне, – но у нас каждый твердо знает свой долг. Долг фермера – обрабатывать землю, а долг помещика – есть самому и кормить своих фермеров.

Подданные его величества настолько проникнуты чувством любви к императору и высшим сословиям, что часто, как влюбленные, забывают об обеде.

– Некоторые не обедают по две недели, потому что желудок не господин их, а раб.

Хотя в этом не ощущается особенной надобности, члены низших сословий во всем ограничивают себя. Они не любят роскошных одежд, сытных и жирных блюд, просторных и теплых жилищ, свинине они предпочитают вареную картошку, а большим домам и дворцам – тесные землянки. Меня уверяли даже, что если бы правительство вздумало внедрить в нравы низших сословий привычку к обильной пище, теплой одежде и просторным квартирам, то неминуемо вспыхнула бы революция.

– Мы терпим добровольную бедность, потому что не хотим применять насилия.

Предваряя дальнейшее, приведу здесь один случай, как нельзя более иллюстрирующий истину этих слов. Выйдя однажды с провожатым на улицу, я спросил нищего, стоявшего с протянутой рукой на площади перед дворцом:

– Что заставило тебя просить милостыню?

– Я – лентяй, – ответил нищий, – и вдобавок отягощен пороками. Не давайте мне ни одного леера, я все равно пропью.

По-видимому, сознание своей порочности причиняло большие страдания этому представителю высшей из существующих в мире наций. Об этом говорили его изможденное лицо, впавшие глаза и вся его исхудалая фигура.

Его искренность умилила меня, и я дал ему монету в три леера.

– Возьми, – сказал я, – и пропей. Выпей за здоровье его величества императора.

Мой провожатый не одобрил моего поступка и весьма укоризненно взглянул на нищего. Нищий немедленно подошел к полицейскому и отдал полученные от меня деньги со словами:

– Дарю эту монету своему императору.

Я спросил провожатого:

– А полицейский не присвоит этих денег?

– Никогда. Он оказался бы недостойным своей должности и завтра же, как преступник, пришел ко дворцу просить милости государя.

Таковы были и все чиновники лучшей из стран. Никто не брал взяток, не притеснял подчиненных, не превышал власти, не пользовался своим положением в корыстных целях. Недостойный администратор сам отказывался от должности, так что император не принимал жалоб на действия своих чиновников.

– Для чего? Если чиновник виноват – он сам покается, а если он не кается, значит, не виноват.

Поразительно было полное единомыслие жителей государства в наиболее важных вопросах. Разногласия существовали только в мелких житейских делах: в отношении пищи, архитектуры жилищ, обстановки комнат. Так, во время моего пребывания в стране дебатировались два основных вопроса:

– Какие юбки должны носить женщины?

И второй:

– В каком порядке подавать кушанья за обедом?

В отношении первого вопроса существовало несколько мнений. Одни считали, что следует носить короткие юбки выше колен, другие предпочитали юбки со шлейфом, третьи всячески пропагандировали кринолины, четвертые высказывались за восточные шаровары. Каждая женщина имела право выбрать любую юбку, что лишний раз подтверждало отсутствие принуждения; в Европе этот важнейший для женщин вопрос разрешают фабриканты сукон и портные, мнение которых, называемое модой, носит принудительный характер.

Но этот вопрос не так занимал население, как второй. Здесь было только две партии: одни утверждали, что надо так же, как и у нас в Европе, начинать с легкой закуски и заканчивать сладким, другая – наоборот. Король отдавал предпочтение второй партии, в чем я убедился за первым же обедом, но никого не принуждал покамест принять свое мнение: споры продолжались.

Я сам видел, как двое три часа спорили и не садились за стол: они не могли договориться, с чего начинать обед. Когда же они сели, оказалось, что на обед у них имеется всего-навсего картошка с хлебом, и спорили они, собственно, впустую.

Не так ли бывает и у нас, когда мы спорим о политике?

То, что у нас в Британии называется политикой, отсутствовало совершенно. И к чему, если все были довольны правительством, управлением императора, его министров и чиновников; никто не думал о том, чтобы сместить их и самому занять освободившееся место. А ведь только борьба за теплые места заставляет британцев так много времени отдавать этому бессмысленному занятию. Член парламента надрывает свой голос, думая, что это приведет его к министерскому портфелю, кандидат в парламент расходует время и деньги, чтобы в качестве депутата с лихвой возместить свои расходы, избиратель хлопочет за своего кандидата, ожидая от него в будущем каких-нибудь привилегий.

Не было политики – не нужны были и газеты. Их заменял официальный бюллетень, помещавший отчеты о приемах и обедах императора и заявления подданных, благодаривших императора и министров за мудрое управление страной.

Слушая все эти рассказы, я вспоминал об Англии с ее разбойниками, депутатами, карманными ворами, шерифами, палачами, священниками, убийствами, воровством, мошенничеством, взяточничеством и благодарил Бога, что он привел меня в эту благословенную страну.

Полное отсутствие принуждения удивительным образом сочеталось с неограниченной властью императора, которой не было поставлено никаких пределов. Конечно, не было в этой стране ни парламента, ни выборов, ни голосований.

– Что может дать голосование, – совершенно справедливо говорили мне, – если вопросы ясны и так, их незачем обсуждать и голосовать. А если вопросы не ясны императору и его министрам, то как они могут быть ясны кому-нибудь из подданных?

Мои рассказы о выборных судьях и губернаторах вызывали смех.

– Как может убийца выбирать судью, плательщик налога – сборщика? Может быть, вы разрешите и собаке выбирать ту цепь, на которую ее посадят? Выборы есть и у нас, но выбирает тот, кто не может ошибаться, – его величество император.

Всемогуществу императора не было границ. Я сам скоро убедился в этом. Однажды по его желанию я познакомил императора с нашим государственным строем и в заключение сказал, что парламент в Англии все может сделать – не может только сделать мужчину женщиной и наоборот.

– А я могу, – сказал император.

И тотчас же, вызвав придворного, который чем-то заслужил его немилость, сказал:

– Отныне ты – женщина.

И что же? Назавтра этот придворный явился к обеду в женском платье с большим декольте и стал говорить весьма приятным сопрано. Очень скоро он был выдан замуж за одного офицера личной гвардии императора.

Сначала подобное превращение показалось мне несовместимым с законами природы, но, поразмыслив, я не нашел в этом факте ничего сверхъестественного. В самом деле, если у нас в Англии король или лорд, герцог или министр, банкир или богатый купец признают человека умным и талантливым, тотчас же человек этот становится таким в глазах всего общества. Почему же, предоставляя сильным мира право раздачи умственных качеств, мы отрицаем это право в отношении качеств физических? Не потому ли, что, придавая большую цену уму, мы только в этом отношении постарались поскорее освободиться от слепого произвола природы.

Как велика была страна, пользовавшаяся столь мудрым управлением? Обратившись к географической карте, я увидел, что она занимает весь мир.

– Не попал ли я на другую планету?

Узнав, однако, по очертаниям извилистые берега Европы и подвешенную к ней грушу африканского материка, я сообразил, что нахожусь на земном шаре. Но тогда, судя по цвету, в который эти страны были окрашены, и Англия, и Франция, и Польша, и Московия, и Татария, и даже Китай являются колониями лучшей из стран мира. Успокоило меня только примечание, гласившее, что эти колонии в незапамятные времена отпали от Юбераллии и покамест считают себя самостоятельными, что, однако, их не избавит в будущем от благоденствия под скипетром мудрого монарха этой страны. Дело в том, что, по принятому здесь мнению, Бог, создавая землю, предназначил ее исключительно для юбералльцев, которые и должны были господствовать над всем миром. Но до воцарения нынешнего императора юбералльцы мало заботились о выполнении этой миссии и в наказание Бог отнял от них большую часть владений, которую они и должны сейчас при помощи военной силы отнять от недостойных представителей низших рас.

Но пока военной силы было недостаточно для выполнения божественной воли, император и двор твердили о своем миролюбии и уверяли меня, что карта была ошибочно раскрашена литографом, который, чтобы скрыть ошибку, составил примечание к карте. Тем не менее, эта явно ошибочная карта служила руководством во всех школах страны, и каждое новое издание воспроизводило ту же самую ошибку.

Все, что узнал я, живучи во дворце, о Юбераллии, возбудило во мне страстное желание своими глазами видеть жизнь избранного народа, тем более что многие из сведений явно противоречили тому, что я увидел в первый же день своего пребывания в стране. Однажды, развеселив императора своими рассказами, я в почтительной форме выразил свое желание.

– Тебе предоставлена высшая милость, – сказал государь, – жить при дворце. Зачем же ты просишь худшего?

Но все-таки караул с моей комнаты был снят, и я получил разрешение на ежедневные прогулки по городу. Мне запрещено было лишь выходить за городские стены.

Глава шестая

Гулливер первый раз выходит на улицы столицы. Посещение таверны. Волшебное зеркало исправляет неблагоприятное впечатление, полученное Гулливером от посетителей трактира. Гулливер узнает о разногласиях среди жителей Юбераллии и о врагах императора. Бородатый вопрос и его разрешение. Какими средствами достигается полное единодушие в стране. Гулливер перестает восхищаться.

Признаюсь, с некоторым трепетом вступил я на камни, одевавшие просторную площадь перед императорским дворцом. Жива была еще память о первом дне моего пребывания в стране. Я поторопился миновать толпы просителей, ожидавших выхода государя, – а вдруг чья-то чуждая воля направит меня к ступенькам трона и заставит раскаяться в не совершенных мною преступлениях. А вдруг полицейский, мирно созерцающий картину самоэкзекуций, возьмет меня за руку и вежливо подведет к одной из страшных машин…

Успокоился я, только очутившись на узкой городской улице, лишь сравнительной малолюдностью отличавшейся от большинства европейских городов.

Прежде всего я зашел в лавку торговца готовым платьем, чтобы приобрести недостающий мне головной убор. Золотая монета, которую я дал торговцу, вызвала в нем некоторое любопытство и отчасти сомнение, но раздумывал он недолго. Бросив монету на весы, он дал мне в качестве сдачи несколько железных монет с грубо отчеканенным на них портретом императора. Монеты эти принимались во всей Юбераллии наравне с золотыми, денежной единицей был леер, равный приблизительно шиллингу.

Королевские обеды, кстати сказать, ухудшавшиеся с каждым днем, особенно на нашем конце стола, мало удовлетворяли меня, склонного, как и многие мои соотечественники, к пороку чревоугодия. Первым же выходом я воспользовался с тем, чтобы, зайдя в трактир, вознаградить себя за долговременное воздержание. Трактирщик, убедившись, что я могу хорошо заплатить, подал мне лучшего вина и приготовил поросенка под хреном.

Обстановка трактира мало отличалась от обстановки наших портовых таверн, посещаемых матросами и их подругами. Нравы были те же: так, при мне один из посетителей, довольно-таки невзрачный и оборванный субъект, пользуясь невнимательностью хозяина, ухитрился стащить с прилавка кусок колбасы. Трактирщик изгнал воришку, применив для этой цели не методы убеждения, как я предполагал, а довольно-таки крепкие кулаки, причем пользовался этим орудием по всем правилам бокса.

На мой вопрос, что это за человек, трактирщик объяснил, что это бродяга и что о нем давно плачет веревка.

– Почему же, сознавая свою порочность, он не идет ко дворцу просить милости императора? – спросил я.

Трактирщик пробормотал что-то не совсем понятное, вроде того, что человека тоже кормить нужно, что для работы нужны здоровые руки, а больного и в тюрьме даром кормить не станут. Я, признаться, не понял смысла этого рассуждения, но от дальнейших вопросов воздержался.

Роскошный обед мой привлек всеобщее внимание: посетители, большинство которых довольствовались своим любимым блюдом – картошкой, с завистью смотрели на меня, а один даже подошел к моему столу и остановился в позе просящего подачки.

– Вы голодны? – вежливо спросил я.

– Нет! – твердо ответил он. – В нашей стране нет голодных.

Мне очень понравился этот ответ, и я, положив на тарелку порядочный кусок поросенка, угостил бедняка. Другой посетитель, увидев мою щедрость, последовал примеру товарища и получил стакан вина. Я полюбопытствовал, что это за люди.

Это были работники военных мастерских императора.

– У вас большая семья и вам не хватает заработка? – спросил я одного из них.

Он побледнел, опасливо оглядел присутствующих и громко отрапортовал:

– Нет, благодаря щедрости его величества я получаю гораздо больше, чем нужно для содержания семьи. Я живу хорошо и ни в чем не ощущаю недостатка.

– А почему же, – спросил я, разглядывая его заплатанный камзол и деревянные башмаки, – почему вы так плохо одеты?

Он смутился, прикрыл ладонью видневшуюся из-под рваной рубахи волосатую грудь и, повернувшись к висевшему на противоположной стене большому зеркалу, ответил:

– По щедрости императора мы все прекрасно одеты.

Зеркала я до сих пор не замечал. Но, посмотрев на него, я еще раз удивился прекрасным качествам этого гениальнейшего из изобретений лучшей из стран мира. Оказалось, если верить зеркалу, я разговаривал не с оборванным бродягой, а по меньшей мере с лондонским джентльменом, так изящен был отраженный зеркалом костюм моего собеседника.

Оторваться от зеркала я уже не имел сил.

Мало того, что моя собственная особа выглядела в нем во всей свойственной ей красоте и великолепии – я думаю, что в этом случае оно никого не хотело обмануть, – но преобразилась вся обстановка трактира, его стены, мебель, посуда. Я завтракал в первоклассном парижском отеле, плохонький эль в глиняных кружках выглядел в этом зеркале, как янтарное вино в дорогом хрустале, и даже картошка казалась каким-то невиданным лакомством, достойным жилища самих богов.

Сколько бы времени наслаждался я этим зрелищем – не знаю, если бы из глубины зеркала медленной и важной походкой не двинулась ко мне бородатая фигура представительного человека, манерами напоминающего по крайней мере владетельного арабского шейха, какими они изображены в сказках Шехерезады. Фигура эта скоро заполнила все зеркало и, заслонив его, выросла перед моим столом в виде низкорослого трактирщика с красным носом и растрепанной выщипанной бородкой.

– Не слушайте этих бездельников, ваше сиятельство, – сказал он, грубо отогнав от моего стола попрошаек. – Попробуйте накормить одного – наберется сотня. Разве накормишь этакую свору?

– Неужели у вас так много голодных? – опросил я.

Трактирщик побледнел так же, как побледнел перед тем рабочий, и так же твердо отчеканил:

– В нашей стране нет голодных. Император кормит всех нас, и мы вполне довольны нашей жизнью, ваше сиятельство.

И тотчас же, позабыв о своей декларации, добавил:

– Держать трактир с этаким народом. Ей-богу, больше сопрут, чем купят.

Слова этих людей были подобны штанам на огородных пугалах: под ними не ощущалось живого тела.

Выйдя из трактира, я хотел было зайти в театр, но оказалось, что подобного рода развлечения неизвестны жителям этого города. Полицейский даже не понял, о чем я спрашиваю, и мне поневоле пришлось бесцельно бродить по улицам, полупустым и мрачным, как беднейшие кварталы Лондона.

Я видел оборванных, грязных и злых людей, завистливо осматривавших мой кафтан, казавшийся им щегольским. Я видел сотни изнуренных голодом и лишениями чернорабочих, через силу тащивших тяжелые тачки на постройке какого-то военного укрепления. Я видел распоряжавшихся ими надсмотрщиков, управлявших бичами не хуже своих коллег на американских плантациях. Я видел избушки без крыш на окраине города, голых ребятишек с раздутыми животами, женщин, надорванных непосильной работой. Я видел преступников, выглядывавших из-за решеток огромных домов, и, наконец, видел золоченые кареты, разодетых дам, праздных господ, драгоценные безделушки в окнах у ювелиров, переполненные посетителями шантаны. В порту слонялись безработные докеры, на рынках шмыгали мелкие воришки, на бульварах сидели непотребные женщины, нахально предлагавшие свои услуги.

Нищета, преступления, роскошь – все особенности больших городов Европы были свойственны и этому городу. Ничто не говорило о том, что я нахожусь в стране, осуществившей все лучшие мечты человечества.

Поражало обилие военных: черные, коричневые, серые мундиры, повязки, украшенные ломаным крестом, встречались всюду; бульвары, рестораны, улицы были переполнены ими. Держались военные полными хозяевами, третировали штатских, как это бывает и у нас в Британии во время войны.

Но войны, сколько я знал, Юбераллия ни с кем не вела.

Не менее многочисленна была и полиция, зорко следившая за порядком. Стоило задержаться на углу улицы, стоило начать слишком громкий разговор, чтобы это вызвало внимание заботливого стража. Стоило нескольким в особенности плохо одетым людям остановиться у дверей кабачка или на перекрестке, чтобы полицейский немедленно же попросил их разойтись. Мой опытный глаз не мог также не заметить большого количества слишком внимательных штатских, державшихся преимущественно в особо людных местах.

Одним словом, ничто не подтверждало сведений, которые я получил во дворце. Теряясь в противоречивых догадках и предположениях, я заготовил целый ряд вопросов, чтобы при случае задать их придворным.

Вернувшись во дворец к обеду, я узнал, что мне не поставили прибора.

– Разве вы не пообедали в городе? – ехидно спросил меня заведующий королевским столом.

Я понял, что посещение трактира истолковано здесь, как косвенный упрек в скупости.

Несмотря на то, что я вышел без провожатого и за мной, как мне казалось, никто не следил, императору были известны все подробности моего путешествия. Он знал, где я был, что делал, что говорил, – он не знал только, о чем я думал.

Длинноносый судья восполнил и этот пробел: от его прозорливости не укрылись даже мои мысли. Он счел, впрочем, своим долгом только дружески предупредить меня:

– Будьте осторожны, чужестранец, – сказал он. – Вы можете сделаться жертвой обмана наших врагов, старающихся всячески очернить мудрое правление его величества.

Я поспешил выразить удивление, что столь мудрое правительство может иметь врагов.

Судья вздохнул.

– Они завидуют счастью наших подданных и делают все, чтобы смутить их. Вы знаете, что может сделать мелкая злоба и зависть. Вы видели голодных, нищих, замученных тяжелой работой. Не верьте этим притворщикам. Спросите, чем они недовольны, и они сами сознаются, что им нечего желать. Они могут только благодарить императора.

Многое мог бы я возразить своему собеседнику, если бы не боялся, что в качестве последнего аргумента он выдвинет ту чудесную машину, которая каждый день сбрасывает непокорные головы на камни площади у императорского дворца.

Хотя я едва не навлек на себя немилость императора, все же я был доволен своей прогулкой. Она позволила мне узнать о жизни страны больше, чем двухмесячное пребывание в стенах дворца. Придворные, правда, по-прежнему старались внушить мне, что население страны пользуется исключительным благополучием, но скрыть наличия недовольных уже не могли.

Вот что я узнал от придворных.

Было время, когда Юбераллию раздирали междоусобицы. Как и у нас в Британии, разнообразные партии стремились захватить власть над государством, разнообразные теории и верования стремились властвовать над умами. Основным вопросом, заставившим больше всего пролить крови и чернил, был, по словам придворных, вопрос о том, какие бороды следует носить истинным юбералльцам – длинные или короткие. Вздорность предмета разногласий не могла смутить меня: достаточно было вспомнить о непримиримой вражде остроконечников и тупоконечников в Лилипутии, о партиях низких и высоких каблуков там же, борьбу сторонников веры без дел и дел без веры у нас в Европе, чтобы не слишком удивляться особой заботе, проявленной населением Юбераллии к этому природному украшению мужской половины человеческого рода. Ведь даже такой умный человек, как мой предшественник по путешествиям в необыкновенные страны Томас Мор, и тот сложил голову на плахе, защищая привилегию священников на внебрачное сожительство со своими экономками[7].

Как бы то ни было, скоро все население страны разделилось на два враждующих лагеря. К одному принадлежали лучшие люди страны, все те, кого благородство, богатство и знатность поставили во главе нации – они считали, что следует носить длинные бороды; к другому лагерю, объединявшему главным образом нищее и необразованное население, ремесленников, фермеров, батраков и чернорабочих, принадлежали сторонники коротких бород.

Нынешний император, вступивший на престол после того, как его предшественник был благодаря проискам короткобородых изгнан из страны, не оправдал ожиданий этой партии, помогавшей ему добиться власти. Получив императорский скипетр, он отрекся от своих заблуждений и, объявив себя сторонником длинных бород, предписал всем своим подданным в трехдневный срок переменить свои убеждения. Большинство населения поспешило выполнить это мудрое предписание, и длинная борода восторжествовала. По приказу императора никому не разрешалось стричь бороду короче десяти куртов, кроме преступников, выбритый подбородок которых свидетельствовал о их принадлежности к самому презренному из сословий государства.

Длинная и окладистая борода стала считаться признаком высшей расы. Короткобородые, открыто выступившие против императора, были разбиты, многие из них казнены, многие заключены в тюрьмах, многие скрылись в соседней стране – Узегундии, а те из них, которые остались на свободе, были весьма существенно урезаны в своих правах. Чтобы быть последовательным, император лишил также всяких прав тех лиц, борода коих не доросла до установленной нормы, а молодых людей из низших сословий причислил прямо к сословию преступников, и они отбывали на принудительных работах несколько лет, пока их подбородки не приобретали достойного высшей расы украшения.

Большие затруднения доставили императору женщины. Но так как они не могли при всем желании отрастить бороды в установленный императором срок, то все они, не будучи формально зачислены в сословие преступников, приравнивались к ним в правах: так, они не могли иметь имущества, свидетельствовать на суде, наследовать, заниматься торговлей, и являлись полной собственностью тех лиц, которых судьба сделала их мужьями. Но, к чести правителей Юбераллии, нужно сказать, что эти ограничения считались временными и действовали лишь до тех пор, пока у женщин не вырастет борода.

Все эти меры не замедлили оказать свое благотворное действие. И страна наслаждалась бы полным счастьем, если бы оставшиеся на свободе тайные сторонники короткобородых не продолжали смущать простых и доверчивых людей, распространяя среди них нелепицы и небылицы.

Так, они утверждают, что установленные императором порядки привели народ к голоду и нищете, они внушают фермерам и батракам, что те получают от своих трудов только ничтожные крохи, они отрицают, что провозглашенное императором единомыслие и единодушие населения основано на единстве расы и крови, и смеют говорить об угнетении и зажимании рта. Они не хотят верить, что законы страны являются выражением совести подданных, и, отрицая добровольность выполнения этих законов, называют лучшую из стран страной мракобесия, лицемерия и лжи.

– Мы боремся с ними до сих пор, – сказал судья, – и очень успешно. Из ста преступников, являющихся ко дворцу, девяносто пять – короткобородые или их обманутые приспешники.

– И эти враги приходят ко дворцу добровольно? – спросил я.

Судья смутился, и я в этот момент заметил на его лице то же выражение, какое не раз наблюдал у своих случайных уличных собеседников, и даже таким же нарочито твердым тоном он отрапортовал:

– Как бы низко ни пал человек, кровь высшей расы рано или поздно заговорит в нем.

Не доверяя тому, что одни мучения совести могут заставить преступника добровольно положить свою голову под топор гильотины, я потратил немало настойчивости и остроумия, чтобы добиться разрешения этого вопроса, и в конце концов узнал, что без особых поощрительных мер голос крови не говорит в преступнике. Почти всегда приходится прибегать к «отеческому внушению», заменяющему нераскаянному его потерянную совесть.

Органом, выполнявшим эту важнейшую функцию, был так называемый «совет отцов», состоявший из виднейших сановников государства. Сотни чиновников, находящихся в распоряжении этого совета, имели каждый по сотне тайных агентов. Агенты эти должны были ежедневно сообщать чиновникам обо всех как совершенных, так и задуманных преступлениях, и чтобы не пропустить ни одного, пользовались услугами осведомителей, которых было так много, что из троих собравшихся в общественном месте людей двое, во всяком случае, были из их числа.

Так как никто не знал ни агентов, ни осведомителей, а следовательно, никому не было известно, кто из троих собравшихся обязан, под страхом тяжелого наказания, донести о преступлении, то доносили обычно все трое. Страх наказания за недонесение являлся и вознаграждением осведомителей, так что вся эта обширнейшая и полезнейшая организация ничего не стоила государству.

Донесения рассматривались чиновниками, самые важные – советом отцов, который и определял меру наказания и внушал преступнику мысль явиться перед дворцом и просить милости императора. Многочисленная полиция в случае сопротивления могла очень вескими доводами подтвердить внушение совета отцов или чиновника, могла, наконец, проводить ко дворцу преступника, забывшего туда дорогу.

Продолжая пользоваться предоставленной мне льготой, я ежедневно выходил на городские улицы, но уже не пытался больше разговаривать с незнакомыми людьми или заходить в таверны и рестораны. Наблюдениями своими я тоже ни с кем не делился, зная, что это принесло бы мне непоправимый вред.

Правда, нового я узнал мало. Заметил я лишь одно, не замеченное мною прежде, – обилие тупых физиономий. Туп был половой в трактире, туп был кучер наемного экипажа, туп был лавочник, продававший хлеб и колбасу, тупы были парикмахер и хозяин трактира, хотя обе эти последние профессии у нас в Европе славятся своим остроумием.

Зная, что каждый из этих людей мог в любую минуту, повинуясь голосу своей совести или отеческому внушению, добровольно пойти на виселицу, я не удивлялся их тупости. Я понимал, что это была маска, под которой они могли чувствовать себя в сравнительной безопасности, маска, от долгого употребления ставшая как бы вторым лицом.

В подтверждение приведу следующий поразительный разговор.

Я как-то спросил у фермера, пришедшего к королю с просьбой о наказании за утайку от помещика двух бушелей пшеницы, что заставило его прийти сюда.

– Голос моей совести, – ответил он.

– Так тебя же повесят, – не унимался я.

– Никто не может меня повесить, кроме меня самого.

– А тебе хочется быть повешенным? – в упор спросил я.

– Да, – ответил он, низко склонив голову и не глядя мне в лицо. – Да, если такова будет милость императора.

Глава седьмая

Неосмотрительность едва не навлекла на Гулливера тяжелой кары. Законы о браке. Гулливеру делают исследование крови, и он добивается полного оправдания. Придворные развлечения, музыка и танцы.

Рассказывая по порядку обо всех приключениях, которые довелось мне испытать в этой удивительной стране, я не скрою и таких, которые суровый читатель может счесть компрометирующими меня. Мое посещение Гуигнгнмии позволило мне раз навсегда отделаться от адской привычки к лжи, лукавству, обману и двуличию, глубоко коренящейся в естестве всей человеческой породы; эта правдивость и заставляет меня, ничего не скрывая и не прикрашивая, изложить один эпизод, когда я по простой неосмотрительности чуть не навлек на себя наказания, последствия которого давали бы о себе знать до самой моей смерти.

Я уже рассказывал о горничной, когда-то удивившей меня своим волшебным зеркалом. Кстати в Юбераллии не было других зеркал; волшебные зеркала висели в гостиницах и ресторанах, на перекрестках людных улиц, во дворцах богачей и в хижинах бедняков. Это прекрасное изобретение, способное украсить скудную радостями человеческую жизнь, не мешало бы позаимствовать и нам.

На горничную возложены были несложные заботы обо мне: она убирала мою комнату, отдавала в стирку мое белье, зашивала кафтан и иногда ходила в лавку по моим поручениям – словом, она по мере возможности облегчала мне тяжесть жизни на чужбине, вдали от родных и друзей.

Это была веселая и миловидная девушка, в ее лице даже не было следа той тупости, которая была свойственна большинству населения лучшей из стран. Появляясь в темной моей комнатке, она вносила радость и свет в это невзрачное помещение. Наконец, она еще не потеряла способности понимать шутки – словом, она нравилась мне больше всех остальных обитателей дворца.

Не зная обычаев страны и не имея ни малейшего представления о том, что делает здесь мужчина, желая показать, что какая-либо из женщин ему не противна, я по английскому обычаю попытался поцеловать ее, крепко прижав для этой цели к дверному косяку.

Вместо того, как сделала бы на ее месте любая дама Англии и континента, чтобы покраснеть и прошептать: «Ах, оставьте, оставьте» – и в то же время как бы невзначай еще крепче прижаться ко мне, она закричала так, словно по крайней мере шайка разбойников вломилась во дворец. И она в самом деле, как признавалась потом, подумала, что я хочу ее задушить, потому что ласка у этого народа выражалась совсем другими приемами. Для этой цели они

. . . . . . . . . .

. . . . . . . . . .

. . . . . . . . . .

. . . . . . . . . .

Сэр Ричард Симпсон вряд ли пропустит эти строки – и напрасно: ведь в них я только с беспристрастием ученого описал нравы и обычаи неведомой страны.

На крик прибежал привратник.

Коли бы дело было в Англии, я дал бы привратнику шиллинг, разъяснил бы недоразумение, и все обошлось бы благополучно. Но здесь, где все знали, что из троих по крайней мере двое должны донести совету отцов о совершенном преступлении, мы, не зная, кто из нас донесет, донесли все трое.

Дело оказалось нешуточным. Оно возбудило при дворе и в городе самые разнообразные толки, а враги, – я впервые узнал, что у меня есть враги, – воспользовались этим случаем, чтобы, оклеветав меня в глазах государя, добиться моей окончательной гибели.

Таким врагом оказался первый тенор империи, певший хриплым петушиным голосом и завидовавший мне как конкуренту. Почему он назывался первым тенором, я не знаю – в сущности, он был единственным, так как с воцарением нынешнего императора и по его приказу все население страны стало петь басом. Но пусть не подумает читатель, что я коварными и низкими происками оттолкнул великого артиста от императорского трона, – он виноват сам. Дело в том, что мои рассказы действительно помогали императору заснуть во время послеобеденного отдыха, в то время как петушиное пение моего конкурента способно было только нарушить его дремоту. Вторым врагом оказалась жена военного министра, неизвестно почему принявшая за насмешку мою похвалу ее стройному стану; впрочем, это делает честь ее мужу, так как здесь мало кто понимал иронию.

Эти враги, узнав о моем проступке, постарались очернить меня в глазах государя. Так, они донесли, что я не ем сладкого, разделяя вредное заблуждение, что это блюдо перед обедом портит аппетит. Не значит ли это, что я втайне являюсь сторонником коротких бород? А самое главное, ссылаясь на неизвестность моего происхождения и странный способ, избранный мною для путешествия в страну, они обвинили меня в том, что, принадлежа к низшей расе и притом к самому вредному и злобному ее племени, представители которого указом императора были навеки изгнаны из пределов страны, я покушался контрабандным путем заразить через посредство горничной своей нечистой кровью кровь высшей расы, нарушив тем самым благодетельное единомыслие и единодушие жителей государства.

Серьезность этого обвинения будет ясна читателю, если он примет во внимание, что законодательство Юбераллии, оберегая чистоту крови своей нации, запретило все смешанные браки, а браки с представителями изгнанной национальности объявило недействительными и подлежащими очень суровому наказанию. Самый брак обставлен был весьма затруднительными церемониями: требовалось медицинское свидетельство о здоровье жениха и невесты и их родителей, родословный список пяти предшествующих поколений для выяснения, не было ли в числе предков одного из врачующихся представителей изгнанного племени. Требовалось соответствие цвета волос, глаз и ширины плеч, а для невесты также определенная ширина бедер. Браки между лицами, принадлежащими к разным сословиям, не разрешались вовсе.

Утверждались браки министерством народонаселения, следившим за тем, чтобы они давали здоровое и чистокровное потомство. Основными качествами, которых требовало министерство, были: белокурые волосы, голубые глаза и преданность императору. Как устанавливалась в ребенке наличность последнего качества, я не знаю, но догадываюсь, что таковым и являлась та особенность физиономии, которую я по неведению наименовал тупостью. Дети высших сословий, не удовлетворявшие этим качествам, зачислялись в низшее.

Позднейшие мои исследования выяснили происхождение этих законов. Император, будучи в молодости кавалеристом, вступив на престол, окружил себя кавалерийскими генералами, те по естественной склонности привлекли к делу управления страной коннозаводчиков, которые, заняв вакантные места в академии наук, выработали учение о чистоте расы и вместе с тем правила для вступления в брак. Не знаю, каких лошадей выращивали на своих конюшнях эти академики и министр народонаселения, но дети, которых я видел в городе, имели явную тенденцию к измельчанию. Я склонен объяснить этот факт пристрастием населения к вареной картошке.

И вот на основании всех этих законов и правил мне было предъявлено обвинение, что я ухаживал (что было доказано) за представительницей высшей расы, принадлежа сам (что еще не было доказано) к низшей расе, да еще к изгнанному из государства племени. Последствия этого преступления заключались в том, что я, как нарушивший закон размножения, должен был добровольно лишить себя способности совершать подобные преступления в дальнейшем.

Читатели, а надеюсь, и в особенности читательницы, поймут, каково было мне даже подумать об этом, мне, который в глазах королевы зарекомендовал себя таким неисправимым ловеласом. И что бы осталось от моего положения при дворе, так как после этой операции, которой, правда, подвергались, и тоже добровольно, многие святые люди, память которых чтит христианская церковь, стала ли бы так милостиво относиться ко мне королева?

Впрочем, даже сейчас, вспоминая об этом, я волнуюсь, и читатель Бог знает что подумает обо мне.

Что бы вам ни говорили – все это клевета, распространенная моими врагами.

В ближайший же день я явился на суд императора. Он милостиво выслушал меня и, не поверив наветам врагов, приказал выяснить, действительно ли моя кровь заражена примесью крови ненавистной расы. А так как при всем желании представить родословные списки я не мог, приказано было произвести исследование моей крови.

Доктор явился ко мне в сопровождении фельдшера и принес соответствующие инструменты. Будучи хирургом, я не мог не обратить внимания на то, что инструменты эти недостаточно чисты, и предпочел собственной бритвой сделать надрезы на всех тех частях тела, которые были указаны доктором. Кровь была взята из правой руки, левого бедра и из груди, как раз против сердца.

Как производилось исследование, какие для этой цели употреблялись аппараты, я не знаю. Только через день мне было торжественно сообщено, что кровь моя чиста от всяких нежелательных примесей, и даже больше – я принадлежу к одной из самых близких аборигенам страны наций – чуть ли не потомкам древних юбералльцев, некогда властвовавших нашей страной. Но так как, не пользуясь счастьем жить под мудрым владычеством здешнего императора, предки мои допускали изредка браки с лицами, принадлежавшими к низшим расам, кровь моя все-таки ставила предел моему возвышению: так, я не мог исполнять обязанностей министра, не мог входить в состав личной гвардии короля, не мог также быть императором, хотя о последнем я, признаться, и не мечтал.

Подвергся также специальному исследованию цвет моих волос, объем черепа и его строение. Отзыв был положительный, и я был признан способным вступить в брак с любой представительницей расы, кроме дочерей первого министра и короля. От этого я терял очень мало, так как ни у того, ни у другого дочерей не было.

Тем более никто теперь не мог мне запретить ухаживать за горничной его величества, которая была весьма напугана всей этой историей и очень волновалась за меня. Зато радость ее, когда я с честью вышел из затруднений, вполне вознаградила эту честную и достойную девушку за все пережитые ею неприятности.

Добившись, несмотря на происки врагов, полного оправдания и даже возвысившись до звания члена высшей из существующих на земле наций, я почувствовал себя во дворце еще крепче прежнего. Приключение это, столь неприятное во всех других отношениях, сблизило меня с населением дворца и многих заставило держаться со мною на равной ноге. Я полагаю, что тайной причиной этого была их неуверенность в том, смогли бы они в одинаковом со мной положении с такой же честью, как я, доказать чистоту своего происхождения.

Я уже не жил затворником под лестницей дворца: я участвовал теперь во всех увеселениях, устраиваемых при дворе почти ежедневно. Я посещал придворные балы, причем научился прекрасно танцевать неизвестные Европе танцы – разбой и бомба – излюбленные танцы страны. Не обладая достаточным знанием анатомии и терминов, составляющих привилегию специалистов танцевального искусства, я не берусь сейчас подробно описать эти танцы и отложу задачу до специального исследования, которое постараюсь окончить в будущем году. Но чтобы дать хоть некоторое представление о них, скажу, что оба танца были разновидностью пехотных маршей, требовали быстрых движений, были, как говорят, очень полезны для развития мускулатуры и, кроме того, создавали бодрое настроение, чрезвычайно ценившееся в стране.

Из музыкальных инструментов всем прочим предпочитался барабан, несколько смягченный трензелями и бубнами.

Глава восьмая

Торжество всенародного сожжения книг. Правила присуждения ученых степеней. Медицинская наука и ее достижения в Юбераллии. Гулливер привыкает к жизни в лучшей из стран и вполне доволен своей участью.

Описывая развлечения двора, я должен упомянуть о парадах воинских частей, происходивших на площади перед дворцом два раза в неделю, о спортивных состязаниях под открытым небом, причем к последним, после того как на одном из таких состязаний победили представители низшей расы, допускались только чистокровные аборигены страны. Императору нравились больше всего всенародные торжества, связанные по обычаям страны с поднесением подарков императорской чете, о которых дальше я буду говорить подробно.

Первым из празднеств, на котором я удостоился присутствовать, был праздник всенародного сожжения книг.

Я уже говорил, что при дворце не было библиотеки; общедоступных библиотек и книжных лавок не было и во всем городе, и во всей стране, а в единственное книгохранилище допускались только министры и высшие чины государства, и то лишь по специальному на каждый раз разрешению императора.

Отсутствие книг доставило мне в первое время моего пребывания в Юбераллии немало неприятных минут, пока я не отвык от любимого развлечения. Но и этого мало – оказалось, что в Юбераллии уже много лет не печатают никаких книг, кроме небольшого количества учебников, а в то же время во всех городах и местечках ежегодно совершается торжественное их сожжение, обставленное парадами, речами, играми и весельем.

Установлен этот обычай с восшествием на престол ныне благополучно царствующего императора. Приняв бразды правления, он своим трезвым и ясным умом, умеющим видеть самый корень вещей, признал, что книги являются одной из помех на пути установления всеобщего единомыслия, а следовательно, достижения мира, силы и благосостояния страны. Но так как вредная привычка к чтению слишком въелась в нравы населения, он с мудрой постепенностью подошел к выполнению своей задачи.

Сначала были сожжены все книги, в которых доказывалось преимущество ношения коротких бород; это было первое всенародное сожжение, длившееся три дня. Костры пылали не только на площади перед дворцом, но и на всех площадях и перекрестках города. Студенты и профессора университета танцевали и пели, расположившись вокруг костров. Члены академии наук должны были в полном составе перепрыгнуть через самый большой из костров, и те, кто не сумел этого сделать, были навеки исключены из ученого сословия.

С тех пор и установилась в Юбераллии любопытная система раздачи ученых степеней: так, кандидат должен был перепрыгнуть через костер из книг шириной в одну сажень, магистр – в полторы, доктор – в три сажени. Особая комиссия наблюдала, чтобы огонь достигал определенной высоты и чтобы у экзаменующегося не обгорели фалды его одежды.

Вторым этапом мероприятия было сожжение всех книг, написанных сторонниками коротких бород, хотя бы книги эти и не содержали ничего вредного для блага государства: трудно оспаривать целесообразность этой меры, ибо что кроме вреда могли принести сочинения государственных преступников.

Следующий шаг опирался на совершенно справедливое рассуждение. Ведь книга по существу своему предназначена для того, чтобы по ней учиться и учить других. Но могут ли представители низшей расы чему-нибудь, кроме дурного, научить высшую расу? Конечно, нет. Следовательно, и все книги, написанные представителями низшей расы, хотя бы они касались совершенно безобидных вопросов, были изъяты и сожжены.

То же и с низшими классами общества, из которых у нас в Европе выходит большое количество ученых и писателей. Чему может научить сын бедного фермера и сам голоштанник представителей высших сословий? Если бы он был умнее лорда, то не лорд управлял бы им, а он лордом, а раз этого нет, то и его наука – ложная наука. Книги, написанные такими людьми, были приговорены к сожжению.

Само собой разумеется, что и книги, написанные чиновниками, ничего кроме вреда принести не могут: дело чиновника исполнять приказания своего начальства, а не учить людей чином повыше себя.

Затем были уничтожены все бесполезные книги, и понятно почему. Когда же было достигнуто полное единомыслие, оказалось, что не все книги, доказывавшие необходимость ношения длинных бород, одинаково хороши – были отобраны худшие из них и сожжены.

Что касается романов, стихов, повестей, путешествий и тому подобной литературы, об отсутствии которой я больше всего жалел, то лучшие из этих книг были зачитаны до корешков, а худшие, как и всегда, прямо с полок книжной лавки пошли на домашние надобности и обертку товаров.

В обращении, таким образом, оставались лишь учебники, но и их было ограниченное количество, так как грамотность в Юбераллии считалась ненужной лицам физического труда, потому что от этого они не стали бы лучше работать, чиновникам – потому что располагает к рассуждениям, а это, как известно, мешает выполнять предписания начальства, не нужна бедным, потому что не сделает их богаче, не нужна и богатым, потому что, и не зная грамоты, они прекрасно пройдут весь свой жизненный путь, не ощутив при том никакого неудобства.

Для немногих, сохранивших пристрастие к чтению, ежегодно издавалось полное собрание сочинений императора и его первого министра, причем сочинения этого последнего считались полезными и талантливыми только пока он исполнял эту должность. Стоило ему выйти в отставку, как они признавались вредными и бездарными и сжигались на очередном празднике.

Книги, посвященные военной науке и технике, – а другой науки, кроме, пожалуй, медицины, в Юбераллии не было, – уничтожению не подлежали, но их и не печатали из опасения, что соседи воспользуются содержащимися в них достижениями и изобретениями. Эти сочинения хранились в потайных библиотеках, доступных только специалистам, что, впрочем, не мешало соседям каким-то образом немедленно выведывать их содержание и осуществлять у себя полезное изобретение даже раньше самих изобретателей.

Что же в таком случае сжигалось на торжествах?

Сжигались прошлогодние указы императора.

Мера эта, странная на первый взгляд, по рассмотрении оказывается столь же мудрой, как и все другие установления государства.

Дело в том, что император, представлявший в своем лице живую душу высшей из человеческих рас, не мог ошибаться: это было бы отрицанием правильности всей системы. А император ошибался не чаще, но и не реже других, ибо человеческой породе ошибки свойственны. В результате все королевские указы и распоряжения считались действующими, хотя бы они и противоречили друг другу. Вообразите, какой кавардак воцарился бы в стране, если бы не периодическое уничтожение этих указов. Мера эта, проведенная в Англии с ее многообразными обычаями, прецедентами, указами, распоряжениями и решениями королевского суда, навеки избавила бы нас от сословия адвокатов, делающих правосудие недоступной роскошью для бедняка.

Для большего эффекта церемонии указы эти переплетались в деревянные переплеты из смолистых пород, а костер обливался нефтью. Пожарные в медных касках стояли у костра со шлангами, готовые предупредить пожар, если огонь перебросится на деревянные строения, окружающие площадь.

Церемония сопровождалась парадом воинских частей, шествием подданных ко дворцу и поднесением подарков императору, который, сидя на троне перед дворцом, любовался зрелищем. Затем народ и войска выстраивались на площади, первый министр говорил речь о вредоносности книг и под пение гимна подносил факел к костру.

К сожалению, мне не удалось увидеть экзамена на ученую степень. Правда, на торжество явился один доктор медицины, претендовавший на звание академика, и заявил о своем желании экзаменоваться. Доктор этот известен был изобретением средства, позволяющего заразным болезням вроде оспы и гнилой горячки в кратчайший срок выполнять свою роль в борьбе за чистоту и здоровье нации: средство гарантировало смерть по крайней мере половины заболевших.

Несмотря на то, что император и двор очень ценили доктора и изобретенное им средство, но освободить его от экзамена не могли. Увидев размеры костра, доктор предпочел отговориться недостаточной подготовкой и отложил экзамен до будущего года, обещая за это время повысить эффект своего лекарства до семидесяти процентов.

Врач этот отнюдь не являлся исключением: в противоположность ложной европейской гуманности, к больным и слабым физически в Юбераллии Относятся с презрением и если помогают им, то только с тем расчетом, чтобы вследствие этой помощи больной поскорее отправился в лучший мир.

– Иначе вся страна наша обратилась бы в лазарет, – говорили мне.

Больных и слабых не принимали даже в сословие преступников, так как они не могли работать; пока у них были кое-какие силы, они бродили по улицам и рынкам, занимаясь мелкими кражами, а потом умирали где-нибудь в лесу или на улице.

Сообразно этим взглядам тот врач считался наиболее искусным, который быстрее и вернее отправлял своих пациентов к праотцам. Мне пришлось на себе испытать искусство местных врачей.

Изредка страдаю я приступами лихорадки, подхваченной мною в тропиках во время одного из моих путешествий. Почувствовав приступ болезни, я по привычке попросил позвать врача.

Врач явился, глубокомысленно осмотрел меня, пощупал пульс, измерил температуру и, предварительно получив гонорар, приказал служителям раздеть меня догола и положить на землю в том самом дворике, который я видел из своего окна. Не пролежав и пяти минут, я взмолился вернуть меня в мою комнату, заявив врачу, что его средство сразу поставило меня на ноги. Врач не поверил мне и в подтверждение заставил меня протанцевать несколько самых сложных па, и когда мне это с большим трудом удалось, с самодовольной улыбкой заявил, что я не первый получаю исцеление с такой быстротой.

– Мое средство излечивает любую болезнь в полчаса.

Но тут же пожаловался, что он очень часто становится жертвой обмана: больные встают раньше времени и за это очень часто платятся жизнью. Он мог бы спасти и этих больных, но, к сожалению, только их смерть позволяет ему узнать об обмане.

Предупредив меня таким образом, врач ушел. Когда же дня через два он увидел меня здоровым, то очень удивился.

– Я был уверен, – сказал он, – что вы не прошли полного курса лечения. Вам следовало бы по крайней мере часа четыре пролежать на земле.

Меня заинтересовало, все ли лечатся по этой системе. Но кого я ни спрашивал, все отвечали, что предпочитают совсем не лечиться.

– Больные считают сами себя виновными в болезни, и кого постигает такое несчастье, тот отказывается от пищи и просит родственников не звать врача, чтобы не входить в излишние расходы.

Последнее было более чем благоразумно. Я тоже впоследствии следовал этому примеру и до сих пор наслаждаюсь полным здоровьем.

Прежде чем я освоился с жизнью в лучшей из стран и привык не нарушать принятых там обычаев, мне пришлось преодолеть целый ряд трудностей. И вряд ли бы я так скоро осилил их, если бы не догадка: я принял за правило во всех случаях жизни вести себя так, словно я имею дело не с людьми и вещами, а с их отражением в волшебном зеркале. Поступая так, я никогда не ошибался.

Так, разговаривая с оборванцем, я смело хвалил его наряд, удивлялся уму дурака, восхищался зрением слепою, красотой и молодостью сгорбленной старухи, мелодичностью барабанного боя и милосердием императора. Водовозную клячу я называл арабским жеребцом, покосившуюся набок хижину – коттеджем, зеленщика – негоциантом, мелкого воришку – государственным канцлером. И самый проницательный из моих собеседников не находил в этих утверждениях ни капли фальши.

Читатель может представить, как меня, отвыкшего в стране добродетельных гуигнгнмов от лжи и лицемерия, раздражал усвоенный в этой стране способ выражения своих мыслей. Но вспомнив, что и у нас в Англии не только при королевском дворе, но и в обществе обыкновенных горожан господствует та же условная ложь, я примирился с этой необходимостью.

Да и что, в сущности, менялось? Люди прекрасно понимали друг друга, и никто не обманывался в истинном смысле таких слов, как «милость императора», «добровольно явился», «отеческое внушение», «сознание своей вины». Голодный прекрасно знал, что он голоден, хотя его язык непроизвольно произносил заученное – «у нас нет голодных», притесняемый проклинал своего притеснителя, хотя и, проклиная, называл его не иначе, чем своим благодетелем.

Во всяком случае, даже и на этом языке мне удалось однажды высказать горькую правду в лицо самому королю: читатель узнает об этом, когда прочтет до конца мое правдивое повествование.

Хотя рассказы мои порядочно наскучили королю, я не видел с его стороны попыток избавиться от моей особы. Должность королевского рассказчика, которую я занимал, давала мне официальное положение при дворе и право на получение известного вознаграждения, впрочем, не деньгами, а натурой. Так вознаграждались и остальные придворные чины. Во дворце полюбили меня за веселый нрав и способность выдумывать новые и забавные развлечения, а первый министр даже не гнушался выслушать иногда мой совет по поводу тех или иных государственных дел, чрезвычайно ценя мои знания и опытность.

И если бы не тоска по родине и друзьям, оставленным на далекой и любимой родине, я был бы вполне доволен своим положением.

Глава девятая

Торжественные празднество, как средство поправления расстроенных финансов. Военные силы государства. Сословие преступников, его назначение и способы пополнения. Посещение императором лагеря преступников. Личная гвардия короля, как воплощение расовой совести.

Никогда столица Юбераллии не видела столько празднеств, торжеств и юбилеев, как той зимой, которую мне довелось пробыть при дворце императора лучшей из стран мира.

Не говоря уже об обычных торжествах этого рода, как день рождения императора, день вступления его на престол, день его торжественного коронования, – подданные проявили в этом году исключительную внимательность к самым ничтожным событиям из жизни императорского семейства, ознаменовав трауром смерть любимого пуделя королевы и торжественной иллюминацией рождение первенца у любимой кобылы.

Два раза праздновали в этом году день окончания постройки дворца – один раз в декабре, другой раз – в марте, потому что ввиду давности события получились разногласия в определении точной даты. Вспомнили также, что ровно 37 лет, 8 месяцев и 12 дней тому назад была изменена форма городской полиции, а через неделю праздновали день замены у чинов этой полиции старинных арбалетов ружьями новейшей системы.

Вызывали особое восхищение подданных и новые приказы императора: сопровождалось торжествами увеличение на два курта крестов, нашитых на рукавах гвардейцев, и отмечено даже ассигнование двухсот лееров на обивку мебели в приемной дворца.

Смысл этих праздников был в том, что все они сопровождались поднесением императору обильных подарков. Подарки эти принимались особыми чиновниками как деньгами, так и натурой, сбор происходил во всех городах и в деревнях, и ни один из подданных, как бы беден он ни был, не избавлялся от этой обязанности. Таким образом обилие праздников и торжеств, столь разорительное для европейских дворов, здесь являлось источником дополнительных ресурсов.

Но я не заметил, чтобы император и министерство финансов особенно разбогатели за эту зиму. Наоборот, качество наших обедов все ухудшалось, а равно уменьшалось и количество лиц, приглашаемых на эти обеды. Император даже отказал мне в скромной просьбе выдать новое обмундирование, и я всю зиму щеголял в своем необычном для этой страны и сильно поношенном костюме, к тому же не приспособленном к довольно-таки жестоким морозам.

Не заметил я также, чтобы средства, собираемые подобным путем, шли на развитие ремесла и торговли, способствующих, согласно известной доктрине, обогащению государства, или на создание обширного торгового флота, приведшего мое отечество к владычеству над самыми отдаленными странами мира: все шло на содержание огромной сухопутной армии, включавшей в свой состав даже и в мирное время около половины способного носить оружие населения страны.

Любое государство Европы разорилось бы, доведя армию до размеров армии лучшей из стран мира. Парламенты отказали бы в кредитах на ее содержание, финансисты не дали бы шиллинга такому правительству, а соседи постарались бы заблаговременно положить предел усилению его военной мощи.

Но армия Юбераллии никогда и ни в чем не чувствовала недостатка. Это было любимое детище императора, и, по словам придворных, все подданные разделяли эту любовь, и каждый не состоящий в ее рядах готов был последнее отдать на ее содержание.

– Подданные, – сказал мне военный министр, – готовы не есть масла, лишь бы армия получила новые пушки.

Особенно больших расходов требовала постройка вокруг границ Юбераллии каменной стены, раза в два превышающей знаменитую китайскую. Стена эта, по мнению императора, должна была навеки оградить страну от вторжения чужеземцев. Попытка министра финансов сократить эти расходы путем уменьшения платы занятым на постройке работникам не достигла цели. Работники немедленно потребовали увеличения количества надсмотрщиков и полицейских, а так как народолюбивый правитель Юбераллии не мог не выполнить этого требования, подкрепленного к тому же рядом возмущений и бегством с работ, то экономия от мудрой меры была ничтожна.

Но что могло остановить высшую из рас, если речь шла об усилении ее мощи? Как только подданные узнали о том, что правительство нуждается в дешевой рабочей силе, так толпы преступников стали осаждать дворец, выражая желание искупить вину на этих работах.

Стоило кому-нибудь, где-нибудь и когда-нибудь – расовая совесть не признавала давности – непочтительно отозваться не только об особе императора и его семье, но и о лошади, которая имела честь носить эту священную особу, о карете, в которой он проехал, об одежде, которую он носил, о его дворце, обеде, горничной королевы и привратнике, стоявшем у дверей дворца; стоило осудить распоряжение министра, приговор суда; стоило плохо отозваться об управляющем винными откупами, правителе области, чиновнике, собирающем подарки, или даже о полицейском; стоило пожаловаться на свою жизнь, голодному сказать, что он голоден, нищему, что он нищий, рабу, что он раб, – как все они немедленно чувствовали порыв раскаяния и являлись ко дворцу просить милости императора.

Так как все подобные преступления совершались почему-то главным образом мужчинами в зрелом возрасте и притом способными к тяжелым работам, то постройка не чувствовала недостатка в рабочей силе.

Кроме лиц, совершивших то или иное преступление против законов государства, сословие преступников включало подданных, самим своим рождением поставленных в этот разряд: таковы были потомки короткобородых, все их родственники, все представители изгнанной из государства расы и все лица, в жилах которых текла хотя бы капля ее презренной крови, таковы были и все молодые люди низкого происхождения, еще не отрастившие бороды установленного размера. Пребывание их в столь юном возрасте на каторжных работах способствовало, по мнению правительства, выработке в них уважения к законам государства и обостряло мало развитую у низших сословий расовую совесть.

Размещались преступники, составлявшие довольно-таки многочисленную категорию подданных, в тех огромных домах, которые я справедливо принял за тюрьмы, и исполняли самые тяжелые работы под надзором особых надсмотрщиков, обладавших полной властью над их жизнью и смертью. Положением своим они, как уверяли меня, были довольны, и редкий не добивался права отбывать наказание в двойном и тройном размере, ссылаясь на совершенные ими нарушения уставов тюрьмы. Государь милостиво удовлетворял подобные просьбы.

Впрочем, бегство из этих тюрем тоже не было редким явлением, но бежали преступники вовсе не с той целью, чтобы избегнуть наказания; они бежали с одной целью: чтобы, добровольно явившись ко дворцу, накинуть себе на шею намыленную веревку.

Вместе с государем посетил я однажды лагерь преступников. Он произвел на меня неблагоприятное впечатление: жили преступники в тесноте, спали вповалку на голом полу, на пропитание им выдавалось только три биттля картошки и один биттль хлеба, одежды не полагалось никакой – они донашивали свою, пока она не свалится с плеч, и только тогда им разрешалось обращаться за помощью к своим сердобольным согражданам. Помещение было заставлено многочисленными приборами, облегчавшими телесные наказания, которым преступники подвергались за малейшие провинности. Описывать эти приборы я не буду и не потому, что не смог бы толково их описать, а только из опасения, что какое-либо из европейских правительств соблазнится и вздумает ввести их в свой обиход.

Признаться, несмотря на то, что мне во время моих путешествий приходилось не раз быть самому и видеть других людей в самых отчаянных положениях, мне было больно смотреть на этих несчастных, изнуренных голодом, побоями и непосильной работой.

Но оказалось, что и тут я, как всегда, ошибался.

Изнуренный вид преступников объяснялся совсем другими причинами: их замучила совесть, подсказывавшая, что они недостаточно искупают свою вину. Они торжественно поднесли императору ценные подарки, для приобретения которых на две недели отказались от своей порции хлеба, и как один человек заявили, что им дают мало работы.

Государь милостиво выслушал преступников и разрешил им работать лишних три часа в сутки, отменив заодно и праздники, хотя об этом они и забыли попросить.

Преступники горячо благодарили своего государя.

Но не прошло и трех дней, как их одолел новый пароксизм раскаяния. Через своих надсмотрщиков они заявили императору, что не будут работать до тех пор, пока стража не будет усилена солдатами личной гвардии короля, причем на содержание этой стражи они отказывались от части своего и без того скудного пайка.

Государь удовлетворил и эту просьбу. Отряды гвардии разместились вблизи тюрем и бараков, места работы были оцеплены часовыми, часть преступников прикована к тачкам, а некоторые из них повесились у тюремных ворот, чтобы примером своим показать товарищам, какого наказания все они заслуживают.

Эти меры временно прекратили ставшую опасной для спокойствия и порядка гипертрофию совести у преступников.

Мое описание не будет полным, если я подробно не остановлюсь на описании личной гвардии короля, игравшей далеко не последнюю роль в государственном устройстве Юбераллии.

Эта воинская часть, носившая коричневую форму и ломаные кресты на рукавах, считалась лучшей воинской силой и служила образцом для всех прочих воинских организаций.

Доступ в нее был затруднен многочисленными ограничениями, касавшимися как физических качеств, так и, главным образом, происхождения, потому что лица, принадлежавшие к гвардии, должны были являться воплощением всех лучших свойств нации. Министр народонаселения мечтал даже о том, чтобы только этим лицам было предоставлено право оставлять после себя потомство, но осуществлению этой мечты мешала, с одной стороны, косность низших сословий, впитавших с молоком матери тот предрассудок, что лучше плохой ребенок, да свой, а с другой – предпочтение, оказываемое членами этой организации тому типу любви, жрецами которой были в древности многие знатные римляне, некоторые цезари и даже сам божественный Платон, тому типу, который не требует участия женской половины человеческого рода и, следовательно, не способствует его размножению. Из презрения к женщине, являвшегося одним из основных свойств высшей расы, гвардейцы вступали в брак только с лицами своего пола, причем браки эти Заключались официально и о них давался соответствующий приказ по команде.

Гвардия размещалась в просторных, хорошо обставленных казармах, причем никто, кроме высших начальников, не имел права на отдельную комнату: вся жизнь, не исключая самых интимных сторон, проходила у них на глазах друг друга.

Все гвардейцы были связаны клятвой верности императору, почитаемому ими за бога, при встречах обменивались особыми приветствиями и, вступая в гвардию, давали обет на всю жизнь ни разу не прикоснуться к книге и не написать ни одного письма. Это условие большинству было нетрудно выполнить, так как мало кто из них был грамотен.

Высшие сословия страны, из которых вербовалась гвардия, а за ними и вся страна приняли систему воспитания, не сходную с европейской. Если мы, особенно в последнее время, направляем все силы на развитие умственных способностей, то в основу педагогической системы Юбераллии положено воспитание характера, причем высшим проявлением характера считается способность к повиновению. Ум, по их мнению, опасен для формирования характера и потому его развивать не стараются, особенно же следя за тем, чтобы дети не приобрели пагубной привычки к рассуждениям.

– Если все будут рассуждать, – говорят они, – кто же будет повиноваться? Рассуждают только те, кому это необходимо, и то только в меру этой необходимости: таковы министры и высшие начальники. Остальные беспрекословно повинуются.

Поэтому грамота, развивающая склонный к рассуждениям ум, считается только терпимой и преподается лишь тем, кто в дальнейшем не мог бы без нее обойтись: будущим чиновникам – чтобы они могли прочесть приказы императора, купцам – чтобы они не ошибались в расчете следуемых с них пошлин, врачам – чтобы они усвоили несколько непонятных простым смертным слов, ибо без этого нельзя отправлять медицинской профессии – дети же лордов, которых готовят к службе в личной гвардии императора, грамоты не изучают.

Приказы по гвардии пишутся особыми чиновниками, которые и читают их перед фронтом. К таким чиновникам гвардейцы относятся с презрением, а так как они принуждены жить в тех же казармах, то любой преступник позавидовал бы участи этих людей. Если самому гвардейцу придется в каком-нибудь исключительном случае прикоснуться к книге или письменному приказу, он может сделать это, только надев перчатки.

Зато в деле повиновения начальникам гвардия достигла чудес. Я сам видел, как молодой гвардеец съел кал своего начальника и даже уверял потом, что это очень вкусно и питательно.

Ко всем не принадлежащим к гвардии, исключая, конечно, лордов и высших чинов государства, гвардейцы относятся как к неполноценным людям, общение с которыми считается в их среде позором. Так, мне ни разу не пришлось вступить в разговор ни с одним из гвардейцев, хотя я свободно разговаривал с самим императором: гвардейцы обходили меня, как чужестранца.

Для военных действий против внешнего врага личная гвардия не предназначалась; ею пользовались только внутри государства, так что она собственно составляла особую полицейскую часть. Гвардейцы были незаменимы в случаях явного неповиновения или сопротивления властям: обладая наиболее чистой кровью и являясь поэтому живым воплощением расовой совести, они одним своим появлением в тех местах, где грозило возникнуть преступление, заставляли немедленно раскаяться даже тех, кто никакого преступления не совершал, а преступник немедленно выражал желание потерять самую способность впредь совершать преступления, если бы даже для этого ему пришлось расстаться с жизнью.

Надо ли говорить, что император любил свою гвардию и, несмотря на свою скупость, берег ее как зеницу ока, не жалея для нее ничего. Точно так же, как говорили мне, любило гвардию и все остальное население страны, но в этом я несколько сомневаюсь. Появление гвардейца в людных местах всегда было связано с некоторой неловкостью и явно выраженным желанием публики поскорее разойтись по домам.

Когда я неосторожно выразил это сомнение одному из придворных, тот справедливо возразил мне:

– А разве не то же действие оказывает на нас наша совесть?

Глава десятая

Миролюбие правительства Юбераллии. Обилие мирных конференций. Посещение Юбераллии послами дружественной державы. Каким образом стремление к миру может вызвать войну. Гулливер исполняет обязанности летописца. Первая победа и возвращение императора. Как отозвалось на победу население лучшей из стран.

Огромная армия, вечные парады, ученья, маневры, передвижения войск к границам государства, – все говорило, казалось бы, о том, что правительство Юбераллии готовится к кровопролитной войне.

Но когда я однажды выразил вслух подобное предположение, то мне чуть было не пришлось предстать перед императором в качестве преступника, готового пойти на каторжные работы. Хорошо еще, что во дворце считались с моим чужестранным происхождением и снисходительно относились к проступкам, свершенным мною по неведению обычаев страны. Дело в том, что, по словам придворных, обилие войск свидетельствовало только о желании страны жить в мире со своими соседями, а военные приготовления имели целью только упрочить этот мир.

Правительство Юбераллии неоднократно выражало свое миролюбие в указах и манифестах, послы императора с этой же целью разъезжали по соседним государствам и, заверив в отсутствии у своего повелителя каких бы то ни было воинственных намерений, просили у них в виде премии взаймы более или менее крупные суммы.

Доверия эти заявления почему-то нигде не встречали, а одна из стран, неосмотрительно рискнувшая дать императору взаймы, поставила условием ни в каком случае не употреблять этих денег на военные нужды. Император пошел на это условие и, получив деньги, потратил их на выплату жалованья чиновникам. А дальше ему уже никто не мог помешать израсходовать собственные свои, предназначенные для чиновников, деньги на постройку двух военных кораблей.

Но несмотря на столь явно выраженные миролюбивые намерения, правительству лучшей из стран пришлось и очень скоро ввязаться в войну. Вспоминая все предшествовавшие катастрофе события, я полагаю, что только искреннее желание мира, проявленное императором Юбераллии, было причиной этой кровопролитной и несчастной для правительства лучшей из стран войны.

Ближайшим соседом Юбераллии была Узегундия, государство, населенное низшей расой, созданной самим богом для того, чтобы находиться в рабстве у жителей лучшей из стран. Но император, рискуя нарушить волю самого Создателя вселенной, великодушно терпел существование этого государства. И даже после того, как изгнанные из Юбераллии короткобородые и представители презренной расы нашли приют в Узегундии, император не предпринял против этой страны враждебных действий и, только опасаясь коварства и злобы своих смертельных врагов, приютившихся в Узегундии, построил на границах с этим государством новые укрепления и увеличил свою армию в два раза.

Узегундцы не могли понять великодушного шага императора – они тоже увеличили свою армию и тоже стали возводить укрепления. Непонимание дошло до того, что каждый раз, когда император из стремления к миру увеличивал количество своих войск, возводил укрепления, отливал новые пушки, узегундцы делали то же самое, обнаруживая этим свое стремление к войне.

Напрасно император доказывал своим беспокойным соседям, что им благоразумнее будет примириться с военным превосходством Юбераллии. Напрасно доказывал, что низшая раса нарушает законы самого Бога, стремясь в чем бы то ни было, а в особенности в военной мощи, сравняться с высшей из человеческих рас, населяющей Юбераллию. Коварный сосед не внимал никаким убеждениям и даже имел наглость возражать против того, что император при помощи своих агентов возбуждает юбералльцев, в ничтожном меньшинстве живущих на землях Узегундии, к восстанию против своих недостойных правителей.

– Каждый член высшей расы, где бы он ни жил, обязан подчиняться мне, – говорил император. – Этого требует кровь его расы.

Но и такая простая истина, как полная невозможность для юбералльца подчиняться существам, едва ли достойным звания человека, не доходила до разума ничтожных правителей Узегундии. Император все это терпел и, несмотря ни на что, продолжал мирные переговоры. Семнадцать мирных конференций состоялось между этими странами в течение одного только года и ни одна из них не привела к желательным результатам.

В таком положении были отношения между странами, когда состоялась восемнадцатая конференция. Насколько серьезно подошел к этой конференции император лучшей из стран, говорит тот факт, что он в доказательство своего миролюбия выставил к границам Узегундии почти всю армию. Противная сторона сделала то же самое, доказывая этим свои воинственные намерения.

Конференция прошла весьма успешно и закончилась торжественным посещением Юбераллии послами дружественной отныне Узегундии. Целью этого посольства было разрешение на месте мелких пограничных недоразумений и соглашение об уводе войск от границ.

Я имел счастье видеть в стенах дворца это посольство. Посол показался мне простым и симпатичным человеком. Улучив минуту, я успел задать ему только один вопрос.

– Неужели, – спросил я, – два таких государства разделяет вопрос о длине бороды?

– Вздор! – ответил посол. – Пусть этот мошенник, – так неуважительно отозвался он об особе его величества, зная, что я этого комплимента никогда не передам государю, – морочит своей бородой собственных подданных. Он разорил свой народ, обратил его в рабство, теперь подбирается к нашему. Дудки.

Мне очень понравилась речь посла и особенно ее стиль – я давно отвык от таких непринужденных высказываний. Видимо, условность и ложь не нашли достаточной почвы в Узегундии, так же как не привилось там, несмотря на все старания императора, учение о чистоте расы и превосходстве одной нации над другой, не заметил я и раболепства в отношениях между членами посольства – последний из секретарей беседовал с послом как равный с равным. Я бы с удовольствием продлил свой разговор, расспросив симпатичного посла о многих интересующих меня вопросах, но церемониймейстер императора, заметив беспорядок, прекратил нашу беседу.

Для решения пограничных споров была образована особая комиссия, а между обоими государствами провозглашен вечный мир и дружба. В ознаменование этой дружбы войска императора перешли границы и заняли несколько городов и местечек Узегундии. Склонное объяснять каждый шаг правительства лучшей из стран враждебными намерениями, правительство Узегундии заявило протест и потребовало увода войск. И может быть, император уступил бы, как всегда, но население занятых его войсками местечек выразило желание навеки стать подданными государя Юбераллии. Император по неизменному милосердию своему не мог не удовлетворить этой просьбы – и его новые подданные до сих пор наслаждались бы желанными свободой и довольством, а Юбераллия миром, если бы коварное правительство Узегундии изменнически не напало на войска императора.

В отличие от европейских порядков, объявление войны считалось здесь недостойным для правительства делом: оно только заключало мир. Война обычно начиналась сама собой и чаще всего без ведома миролюбивых правителей.

– Заговорили пушки, – объяснил мне военный министр.

Коли уж неодушевленные предметы начинают говорить – что делать правительству? Оставаться глухим и слепым и равнодушно смотреть, как военное снаряжение одного государства уничтожает военное снаряжение другого?

В борьбу неодушевленных вещей поневоле должны вступить люди, чтобы ускорить наступление желанного для всех мира. Как бы то ни было – война началась.

И столица, и страна пришли в движение. Дворец кипел, как улей. Вереница карет подвозила ко дворцу лордов и герцогов, подносивших императору ценные подарки и предоставлявших самих себя и своих людей в его распоряжение. Фермеры везли хлеб, птицу и живность в подарок армии. Все, кто еще не был под ружьем, стремились записаться добровольцами. Полиция сбилась с ног, проводя ко дворцу все новых и новых добровольцев, почему-либо забывших туда дорогу. Личная гвардия короля разбросалась по всей стране, пробуждая заснувшую совесть не явившихся к своим частям солдат и фермеров, забывших поднести свои подарки. Преступники вспоминали совершенные много лет назад преступления и тоже являлись ко дворцу с просьбой назначить их на каторжные работы. От воя и плача жен и детей уходивших на войну солдат в городе стоял такой гул, словно плакали самые стены.

Все население дворца встретило войну явным ликованием. Чувствовалось, что какое-то долго сдерживаемое напряжение наконец разрешилось. Чувствовалось, что здесь, начиная от императора и кончая привратником, только и ждали этого момента, только к нему и готовились.

И никто теперь не ссылался на миролюбие императора. Все придворные, которых я встречал в этот день, говорили:

– Наконец-то мы наслаждаемся войной.

Министры во главе с императором, разложив на столе огромную карту, обсуждали, какие области Узегундии следует завоевать немедленно, а завоевание каких областей надо отложить. Возобладало мнение, что следует завоевать всю Узегундию, а некоторые предлагали, не ограничиваясь одной страной, теперь же прихватить заодно и все те страны, которые могут в будущем дать приют изгнанным из Юбераллии короткобородым.

– Мир только тогда будет обеспечен, – сказал император, – когда мы сделаемся господами всей земли. И это тем более справедливо, что мы только выполним волю Бога, создавшего нас для владычества над всеми народами.

Противиться божьей воле было по крайней мере неразумно, и все согласились с мнением императора.

Оставалось только установить, в какие сроки какие области и государства должны будут пасть к ногам его величества, установить размеры контрибуции с побежденных стран, количество налогов, которые можно собрать с завоеванных провинций, предугадать, какие подарки поднесут императору жители вновь присоединенных областей в благодарность за избавление от ига своих недостойных правителей.

Император был так уверен в победе, что в тот же день выехал к войскам, чтобы лично принимать приветствия и подарки своих новых подданных.

Война потребовала напряжения всех сил, и я не мог оставаться праздным. Мне, как самому грамотному из придворных, поручено было составление реляций о победах.

Для этой цели дана была мне карта, на которой заранее было помечено, какие города и в какой день будут отняты от неприятеля. Чтобы сократить работу, я написал реляции на месяц вперед, подробно проставляя количество убитых, раненых, пропавших без вести и взятых в плен с той и с другой стороны, причем потери императора Юбераллии были ничтожны, а потери врага превышали всякое воображение.

Но я не ограничился только сухим перечислением фактов. Если бы согласился мой издатель, я привел бы целиком это свое произведение, по достоинствам равное только величию описываемых событий. Что Тит Ливий, что Тацит, что комментарии Цезаря, что Геродот и Фукидид перед этим произведением моего пера!

Как изобразил я героизм славных войск его императорского величества – и какими красками трусость и зверство его врагов! Какие подвиги показали славные солдаты лучшей из стран! Если бы вы только прочли, как один из низших офицерских чинов, которому ядром оторвало голову, не заметив этого, с обнаженной саблей ринулся в самую толщу врагов и взял в плен одиннадцать тысяч человек. За это государь наградил его орденом курицы – высшим орденом государства, дающим право на пожизненные бесплатные обеды в столовых общества призрения инвалидов.

Если бы вы прочли описание падения столицы Узегундии! Что перед ним знаменитое разрушение Трои! Десять месяцев длилась осада. Как голодал отрезанный от всего мира город! Чего только я не заставил есть его несчастных жителей! Вороны и крысы, павшие лошади и трупы своих же воинов – вот лучшие из блюд, входивших в меню этих несчастных. Даже сейчас, когда я вспоминаю о том, чем питались эти люди, меня тошнит от отвращения.

Вы прочтите, как солдаты личной гвардии короля, не дождавшись завязших где-то в грязи таранов, собственными лбами разрушили крепчайшую из стен, окружавших город, и как неустрашимо прорвалась вслед за ними вся армия императора.

А торжественный въезд в побежденную столицу, а встреча, которую устроили императору его недавние враги, а великодушие императора к побежденным? Стоит только сказать, что он, движимый единственно милосердием, разрешил всем своим врагам повеситься в любом месте и на любой веревке, не дожидаясь постройки специальных виселиц.

Перечисление одних подарков, поднесенных императору, заняло у меня сто двадцать страниц убористого текста.

К сожалению, я принужден отложить опубликование этой работы до осени будущего года.

Мои реляции, а в особенности описание военных действий, имели вполне заслуженный успех. Чиновник, заведовавший их печатанием, тотчас же распорядился немедленно опубликовать их, и они ежедневно, даже после заключения мира, выходили в свет и вывешивались на всех площадях ко всеобщему сведению.

Перейду к описанию дальнейших событий.

Не успели еще догореть костры иллюминаций, не успели разойтись торжественные процессии, которыми население страны ознаменовало начало военных действий, только что угомонился дворец и я, утомленный трудом, едва успел улечься на свою жесткую койку, как раздался ужасный стук в дверь, заставивший меня подумать, что в отсутствии императора на дворец напали разбойники, и пожалеть о том, что у моих дверей нет часового. В чем был, выскочил я к подъезду дворца. Выскочили и другие обитатели.

– Кто там? – намеренно суровым тоном спросил привратник.

Мы все шумели как могли, чтобы разбойники, испугавшись нашего многолюдства, оставили всякую мысль о нападении.

– Император, – произнес за дверью чей-то тихий и жалобный голос. Мы не поверили, но когда тот же голос сделался раздраженным и произнес несколько отчаянных ругательств, мы узнали нашего короля.

Он вернулся с фронта военных действий без свиты. Измученная лошадь бездыханной пала у порога. Одежда императора носила следы крови и грязи. Сам он был бледен и придерживался одной рукой за панталоны, словно боясь потерять что-то весьма драгоценное, находящееся в этой принадлежности его туалета.

– Ваше величество! Одни! Почему? – зашумели придворные, бросившись к государю, чтобы помочь ему подняться в императорские покои.

Но он отстранил всех и задыхающимся голосом тихо произнес:

– Победа. Победа.

И бегом побежал в свою спальню, где ждала его перепуганная королева.

Слух о победе немедленно разнесся по городу. Уже с утра десятки тысяч дезертировавших с фронта солдат – трусы есть везде, – узнав о победе, явились ко дворцу с просьбой о помиловании и обещанием искупить свое преступление в новых боях. Дезертиров под охраной гвардии отсылали на границу, но энтузиазм народа не иссякал, приходили все новые и новые толпы дезертиров, и казалось, что им не будет конца.

Откликнулось на победу и гражданское население. Собравшись ко дворцу, оно потребовало в ознаменование столь успешного начала военных действий конфисковать в пользу армии четвертую часть своего имущества.

Каюсь, я тоже вышел ко дворцу и кричал громче всех, в расчете на то, что мне терять нечего. Имущество мое, как вы знаете, состояло из кафтана и штанов, а золото, привезенное из Англии, я так хорошо зашил под заплатки штанов, что вряд ли кто сумел бы его отыскать.

Глава одиннадцатая

Конфискация четвертой части имущества. Мудрое решение судьи по вопросу о кафтане. Гулливер советует императору прекратить войну. Благоразумие императора и неосторожность Гулливера. Гулливер заключен в тюрьму.

На другой день утром, движимый любопытством, я спросил военного министра:

– Что слышно с фронта?

– Прочтите реляцию, – сказал он, подавая мне свежеотпечатанный листок, составленный мною самим еще до возвращения императора. Я с удовольствием прочел это прекрасное произведение, но любопытство мое так и осталось неудовлетворенным.

За обедом король был бледен и почти ничего не ел. В настроении придворных заметен был явный упадок: казалось, что победа не радовала никого.

Из новостей дня, кроме согласия императора на неотступные просьбы подданных о конфискации четвертой части имущества, отмечу также изданный уже по инициативе правительства закон о том, что подданные великого государя Юбераллии не любят мяса. Мясо тотчас же исчезло из дешевых трактиров и с рынка и осталось лишь во дворце и в дорогих ресторанах, где обедали знать и высшие воинские чины.

К сбору четвертой части имущества было приступлено немедленно. Из боязни, что подданные могут разорить себя, отдав вместо четверти половину или даже три четверти, справедливая оценка возложена была на специальных агентов, ходивших с этой целью из дома в дом.

Читатель знает уже, из чего состояло мое имущество. Штаны были сильно порваны и пестрели заплатами, а кафтан, после того как горничная починила и почистила его, имел вполне приличный вид.

Когда я предъявил эти вещи агенту, тот признал, что четвертой частью моего имущества является верх кафтана, сшитый из тонкого английского сукна, а подкладку и штаны великодушно оставил мне. Я не согласился, утверждая, что шелковая подкладка прекрасно сойдет за четверть имущества, и предлагал тотчас же спороть ее и отдать на нужды войны.

Мы спорили долго, всевозможными доводами убеждая друг друга, но к соглашению, по упрямству моему, свойственному и всем моим соотечественникам, прийти не могли. Спор должен был разрешить особый судья. Я пришел к нему вместе с кафтаном и сборщиком и заявил, что готов немедленно пожертвовать подкладку.

– Что же, – сказал судья, – раз вы ее жертвуете, она уже принадлежит государству.

Я начал было спарывать подкладку, но судья остановил меня.

– А что же вы даете как четвертую часть?

И потребовал от меня верх кафтана.

Так как он при этом покосился на штаны, я не возразил ни слова и положил кафтан на стол перед судьей. Покамест я проверял, не осталось ли в карманах какой-нибудь монеты, судья встал и, торжественно обратившись к собравшимся в значительном числе зрителям, произнес следующую речь:

– Господа, – сказал он, – вы видите прекрасный, трогательный пример. Вы видите, – все повышая и повышая голос, продолжал он, – этот человек – чужестранец. Как глубоко принял он к сердцу нужды нашего отечества. Он снял с себя последнюю одежду. Он жертвует ее императору. Неужели никто из вас, подданных страны, не последует его примеру?

Публика всколыхнулась, некоторые попытались было пробраться к двери, но не тут-то было.

Огромный жандарм, загородив дверь и широко расставив свои мощные руки, громко возгласил:

– Мы все последуем примеру этого доблестного чужестранца.

Через пять минут судейский стол был завален грудами лохмотьев.

Я поспешил поскорее уйти, так как побаивался, что дело дойдет до штанов. И не только потому, что в них скрывались все мои сбережения: я боялся еще жалкого вида своих голых ног, обросших рыжеватой английской шерстью.

Какие известия получал король через секретного курьера, ежедневно привозившего толстые пакеты с донесениями, о чем совещался государь с военным министром и с главнокомандующим армией, что говорил императору первый министр и что говорил первому министру император – все это мы узнаем потом, когда все эти деятели напишут свои мемуары. Я пишу свои и рассказываю только о том, что знаю.

Император, занятый государственными делами, больше не приглашал меня к себе. Лишенный возможности забавлять государя, я остался, в сущности, при прежнем занятии, забавляя теперь уже все население страны. Я писал реляции о военных действиях, нимало не беспокоясь о том, что происходило в действительности, облегчая тем задачу будущего историка Юбераллии, которому в противном случае пришлось бы самому переделывать поражения в победы, а историки, как известно, не обладают достаточным для этой цели воображением.

По моим реляциям знакомились с военными действиями даже придворные, не принадлежавшие к избранному кругу руководителей страны. По этим реляциям мы вели разговоры за обедом, восхищаясь мужеством и храбростью наших войск, талантами полководцев, повторяя особо выдающиеся эпизоды войны. А что любопытнее всего – по этим же реляциям выдавались и награды особо отличившимся солдатам и офицерам.

Не улегся и патриотический подъем населения: ежедневно проходили мимо дворца тысячи дезертиров, бежавших с фронта, и, даже не останавливаясь, чтобы выслушать приговор, под надежной охраной отправлялись на фронт. Особо злостные из них тут же на площади вешали себя, и их трупы, покачиваясь на тонких веревках, лучше всяких слов доказывали необходимость победоносно сражаться с врагом. Не прекращался и приток добровольных пожертвований – мне кажется, что уже и вторая четверть имущества перешла из карманов населения в широкие закрома государственного казначейства.

Мало того: понимая, что армия без хлеба не может воевать, население потребовало глубокого уважения к этому продукту. Первыми проявили уважение торговцы, повысив цены на зерно в три раза. Хлеб исчез с рынков и из дешевых трактиров. Поговаривали также о том, что подданным императора хлеб настолько же опротивел, как и мясо, и что они собираются целиком перейти на отруби, сосновую кору и картошку. Одна категория населения, а именно преступники, так и сделали. Чувствуя себя особо обязанными королю за его милости, они отказались от своей скудной порции хлеба.

Вообще эта многочисленнейшая категория подданных императора отличалась исключительным самоотвержением. Но даже двор и сам император были изумлены, когда в трех-четырех лагерях преступники бросили работу и, повесив нерадивых надсмотрщиков, потребовали так называемой децимации, то есть казни каждого десятого из их среды. Сделать это они считали необходимым в тех целях, чтобы, уничтожив десятую часть нечистого элемента, создать большее единство в нации и тем самым укрепить силу государства.

Правительство нашло эту меру вполне своевременной.

Я, признаться, принял все эти разговоры за шутки, но в этой серьезной стране, как я уже говорил, шуток не понимали. Сам я понял всю серьезность положения только тогда, когда мимо дворца продефилировала первая партия преступников и полицейские тут же стали отделять каждого десятого из них и те немедленно выполнили свое искреннейшее желание расстаться с земной юдолью.

Не хватало виселиц и гильотин, некому было убирать трупы, на прилегающих ко дворцу улицах не умолкал женский вой. И хотя я прекрасно знал, чем грозит мне, бездомному чужестранцу, вмешательство в чужие дела, я не мог стерпеть и, улучив минуту, когда король в уединении предавался своим занятиям, попросил его выслушать меня.

Против ожидания король принял мое предложение весьма благосклонно. Я заметил, что у него измученное бледное лицо, что он одряхлел за эти несколько недель.

– Ваше императорское величество, – сказал я, – не мне вмешиваться в дела вашего мудрого правления. Но я веду отчеты о славных делах и победах вашей несокрушимой армии – и могу вас заверить, что любая из европейских стран, в том числе и мое отечество, удовлетворилась бы тем уроком, который вы дали врагу, и предложила бы ему мир на почетных условиях.

Император понял меня. Он улыбнулся, а это было знаком его искреннего расположения.

– Твое отечество – варварская страна, – сказал он. – Если для нее достаточно и таких побед, то мы как представители высшей из наций не можем ими удовлетвориться.

– Ваше величество, – продолжал я, – ореол славы уже блистает над вашей головой. Весь мир считает вас мудрейшим из правителей, подданные благоденствуют под вашим скипетром и ежечасно благословляют вас. Все знают, наконец, о вашем искреннем миролюбии; поверьте мне, никто не примет вашего великодушного решения за признак слабости.

По лицу императора я видел, что речь моя понравилась ему. Может быть, слова мои были лишь подтверждением его затаенных мыслей. Может быть, то же самое говорили ему и другие советники. Может быть, я нашел только слова, какими следовало выразить эту мысль, чтобы ее с честью можно было преподнести вниманию всех подданных.

Успех разгорячил меня.

– Должен ли мудрый правитель слушаться своих подданных? Как неразумные люди могут распоряжаться человеком, обладающим божественным разумом? Следовало ли слушать каких-то глубоко порочных преступников и выполнять их глупую мысль о казни каждого десятого? Не лучше ли было бы лишить их вашей императорской милости и начать снова, назло им, выдавать каждому по биттлю хлеба ежедневно?

Несмотря на то, что я осудил одно из важнейших мероприятий правительства по борьбе со все нараставшим брожением среди низших и наиболее обездоленных войной слоев населения Юбераллии, грозившим вылиться в прямое восстание против императора, король выслушал мою речь спокойно. Видимо, эта жестокая мера не привела к желательным результатам.

– Государь, – в тех выражениях, которые единственно были возможны в этой стране, познакомил я императора с одним из трагичнейших событий нашей истории. – Государь, один из наших королей, который так же, как и ваше величество, заботился о счастье своих подданных, принужден был сам просить милости народа, и народ разрешил ему положить свою голову под топор палача.

Эти слова вывели короля из молчания.

– Да, – словно раздумывая, ответил он. – Это бывает. Чего не сделает мудрый правитель для блага своих подданных.

Успех сделал меня полубезумным.

– Я бы понимал, – продолжал я, – если бы ваше величество стремились к завоеваниям, но Бог и так наградил вас обширными владениями. Да и что мешает вашему миру с Узегундией?..

Тут язык мой понесся как лошадь без узды.

– Что? Вопрос о том, до какого размера следует отпускать бороду. Не все ли равно? Ведь этот вопрос…

Я не кончил. Лицо короля изменилось. Выпученными глазами он уставился на меня и как будто ничего не видел. Вот-вот он упадет в обморок.

Я понял, что сказал лишнее. Стараясь не смотреть на короля, я попятился к двери и, быстро пересчитав ступеньки лестницы, спрятался в своей каморке.

Я ожидал всего, только не этого. Король искренне верил в важность пресловутого вопроса.

Если бы я ему сказал, что не длинную бороду следует носить, а наоборот, короткую, он, может быть, и не был бы так разгневан. Но скептического отношения к важнейшему из государственных вопросов, отрицания за ним какого бы то ни было значения император не мог стерпеть.

Я до вечера просидел в своей комнате, упрекая себя за невоздержность языка в самых изысканных выражениях, какие только известны извозчикам нашей страны. Я не обратил даже внимания на необычную беготню во дворце, я даже не обрадовался, когда привратник с веселым лицом сообщил мне важнейшую новость:

– Враг предлагает перемирие.

Меня беспокоила только моя собственная участь.

Преступление было настолько необычно, что я даже не ходил просить милости императора. Той же ночью двое полицейских, заковав мои ноги в кандалы, отвели меня в одну из самых больших и благоустроенных тюрем империи, где мне отвели, правда, небольшую, но очень уютную комнатку.

А чтобы я мог спокойно обдумать всю тяжесть своего преступления, в эту комнату, несмотря на недостаток подобных помещений, кроме меня, никого не посадили.

Глава двенадцатая

Совет министров обсуждает вопрос о преступлении Гулливера. Несколько цитат из произведений философов Юбераллии. Решение совета министров и указ императора. Гулливер, сидя в тюрьме, с удивлением замечает, что о нем забыли.

Не буду уверять читателя, что я равнодушно перенес перемену в своей судьбе. Нет. Переход от жизни во дворце к тюремному режиму был очень чувствителен для меня. Я даже не мог понять, как могут подданные императора добровольно обрекать себя на заточение и даже при этом питаться одной картошкой. Признаюсь, что, оказавшись в положении преступника, я не почувствовал ни на минуту присущего этим последним отвращения к мясу, маслу и даже хлебу. Точно также я не испытывал неудовольствия от того, что меня не заставляют работать: как ни скучно было сидеть одному, вряд ли бы я добровольно пошел таскать тяжелые тачки.

Все это происходило, вероятно, оттого, что я не имел чести принадлежать к столь высокой разновидности человеческого рода, какой была нация, населяющая лучшую из стран.

Только к одному способу искупления своей вины я оказался способным: сидя на жесткой постели и выстукивая кандалами печальную мелодию, я жестоко раскаивался в своем преступлении.

– Дурак ты, дурак, – говорил я сам себе, – надо было не болтать таких глупостей. А раз уж сорвалось с языка, чего тебе стоило выпутаться.

И верно – но хорошие мысли приходят к нам слишком поздно. Ведь стоило мне, увидев изумление императора, добавить:

– Ведь длина бороды зависит от милости вашего императорского величества.

Кто бы тогда смог обвинить меня в недостойном высшей из рас скептицизме? Наоборот, я указал бы императору новые пути к разрешению этой проблемы.

– Дурак ты, дурак, – повторял я в горьком отчаянии.

А в это время во дворце совершался суд над моей ничтожной особой.

Преступление мое было столь необычным, что ни одним законом или указом оно не было предусмотрено. Главный судья потребовал было на этом основании отказаться от обсуждения моего дела, предоставив решение самому императору, но император, указав, что я чужестранец и что в моем отечестве без суда не могут даже посадить в тюрьму, потребовал, во избежание международных осложнений, чтобы мне отрубили голову по всем правилам судопроизводства.

Ради этого единственного случая предстояло издать новый закон.

Заседание кабинета министров, посвященное обсуждению закона, продолжалось, как говорят, три дня и три ночи: министры не могли прийти к единодушному, основанному на духе нации и подсказанному чистейшей в мире кровью решению. А ведь только такое они могли предложить императору.

Прения были ожесточенные, каких не было долгие годы. Вспоминались прецеденты, вытаскивались из архивов сохранившиеся от сожжения старые указы, стряхивалась пыль с сочинений давно забытых философов и мудрецов.

Но нигде, ни в указах, ни в архивах, ни в творениях мудрецов подобное преступление предусмотрено не было. А если мудрейшие люди и сам император не могли предусмотреть подобного случая, то возможен ли он?

– Такой случай невозможен, – сказал главный судья, обнюхивая длинным своим носом успевшее сделаться очень пухлым «дело так называемого Гулливера из Нотингемшира».

– Ни один человек в мире, – подтвердил начальник полиции, – не может даже возыметь подобной мысли, не то что высказывать ее вслух при самом императоре.

– Но ведь человек, называющий себя Гулливером, такие слова произнес, – сказал военный министр. – Об этом нам сообщил сам император. А разве мы можем не поверить императору?

– Человек, называющий себя Гулливером, должен быть наказан, – напомнил председатель совета отцов.

Все согласились, что, несмотря на невозможность преступления, оно было совершено и должно быть очень строго наказано.

Тогда взял слово первый министр.

– Мог ли быть совершен проступок, который невозможен? – сказал он. – Нет, не мог. Если бы он был совершен, то это значило бы, что «в объективном мире имеется возможность невозможного. Невозможность же подобной возможности очевидна». Так сказал многоученый Гелляций в своем бессмертном творении «Возможность невозможного».

Некоторые из министров возразили, что вряд ли следует сейчас заходить в подобные дебри.

– Отрубить голову, и все тут, – сказал начальник полиции. Он по самой должности своей всю жизнь вел борьбу как с книгами, так и с теми людьми, которые их читают, и вдруг кто-то при нем ссылается на какую-то книгу.

– Мы поступили бы неосмотрительно, – ответил первый министр. – Гелляций далее говорит, – продолжал он свою цитату, – «что, признавая возможность невозможного, мы тем самым обязываем себя признать и невозможность возможного. А подобную возможность отказывается принять здравый смысл…»

– Ну и что же? – спросил судья, которому не меньше чем начальнику полиции была несносна всякая философия.

– А вот что, – с язвительностью в голосе отпарировал первый министр. – Если возможно невозможное, то император может ошибаться. А если невозможно возможное, то невозможно, чтобы император управлял. А раз оба постулата правильны порознь, то, как говорит последователь Гелляция Ханрониус, они правильны и вместе. Тогда мы получим: император ошибся, невозможно, чтобы он управлял.

– Такого решения вы хотите, – озирая с высоты своей эрудиции своих малограмотных коллег, заявил первый министр.

Выходило, что, осуждая Гулливера, они совершают преступление, граничащее с бунтом против короля и его власти.

– Но ведь этот проклятый Гулливер все-таки сказал.

– Нет, хоть и сказал, а не говорил.

Наконец выступил министр финансов, которому тоже захотелось похвастать своей эрудицией.

– Сказал, но не говорил, – глубокомысленно начал он, приставив палец ко лбу, и, с трудом следя за развитием собственной мысли, продолжал: «Если невозможно действие, невозможна и его причина, невозможен и действователь», – так говорит Гелляций. А не менее мудрый Берданий к этому добавляет: «Мы можем признать возможность невозможного действия лишь в том случае, когда действователь невозможен». Значит, – обрадовался министр финансов, – Гулливер, совершивший невозможное, невозможен и сам. А раз он невозможен – его и не существует.

– Как не существует? – всполошился начальник полиции – А кому же я отпускал каждый день по три биттля картошки?

– Пустое, – возразил министр финансов, – я больше не отпускаю на это средств.

Я спокойно сидел и наигрывал на своих кандалах печальные мелодии и не знал, что меня решено признать несуществующим и обсуждают, могу ли я, не существуя, сидеть в тюрьме, возможна ли тюрьма, если она может вместить в себя невозможное, и тому подобные тончайшие вопросы метафизики.

А тем временем решался последний и наиболее важный из этих вопросов.

– Ведь король приказал казнить этого несуществующего Гулливера. Может ли несуществующий субъект, согласно обычаю, прийти к ступеням трона и просить о наказании? Может ли несуществующий субъект выслушать милостивые слова императора? Не значит ли это показать императору призрак и заставить его верить в существование этого призрака? А потом – как его казнить? Ведь казнить – значит уничтожить, а можно ли уничтожить несуществующее?

Ни Гелляций, ни Ханрониус, ни Берданий не касались в своих сочинениях такого важного вопроса, как вопрос об уничтожении несуществующего. Но здравый смысл говорил, что, раз вещь не существует, ее нельзя и уничтожить.

Следовательно, опять выходит, что нельзя казнить этого проклятого Гулливера.

– Да и не надо, – сказал министр финансов, – зачем его казнить, раз его нет на свете.

А более практичный начальник полиции добавил:

– Кормить не будем, и сам сдохнет. Зря мы только время потратили.

На этом же заседании был выработан проект указа, который и поднесен был на подпись его величества. Император нашел указ очень остроумным и приказал обнародовать его во всеобщее сведение.

Указ этот гласил буквально следующее:

Руководствуясь неизреченным Своим милосердием и божественной мудростью, могущественный и великий Император, Спаситель человечества, Повелитель всех народов, Князь света и Наследник солнца, Властитель звезд и луны, Охранитель всех тварей, Царь плодов, животных и птиц указом сим повелевает:

В течение последних месяцев среди подданных Моих распространилось необъяснимое и ни с чем не сообразное заблуждение, будто бы на наш остров на воздушном корабле спустился некий чужестранец, называющий себя капитаном Гулливером из Нотингемшира в Англии, и будто бы этот чужестранец по неизреченной милости Моей состоял при Моей особе в должности рассказчика своих необыкновенных приключений, а затем в должности летописца победоносной войны Моей с недостойным государем Узегундии, и будто бы он совершил преступление, достойное милостивого Моего разрешения на самоубийство посредством лишения головы.

Сим объявляю, что эти распространяемые злонамеренными и презренными, хитрыми и коварными врагами Моей божественной власти слухи имеют целью опорочить мудрое правление Мое и внушить подданным сомнение в неизменной Моей правоте и мудрости и тем добиться погибели страны, ее свободы и благоденствия.

Все Мои подданные, виновные в том, что после сего Моего указа будут считать упомянутого Гулливера существующим, все, кто заявит устно или письменно, на улице или дома, в общественном или присутственном месте, на рынке, в лавке, в трактире или в церкви, одному лицу или нескольким, или даже только себе самому, что видели означенного Гулливера и говорили с ним, видят его сейчас и говорят с ним, знали о его существовании или сейчас знают, признаются Мною виновными в бунте против Моей божественной власти и должны сознаться в своей вине в течение суток, каковое сознание Я не оставлю Своей милостью.

Дан в Юбераллии

Число, месяц, год

Подпись императора.

Повторяю – я сидел в тюрьме и ничего не знал. Правда, меня несколько удивляло то обстоятельство, что, несмотря на известную мне скорость судопроизводства, мое дело до сих пор еще не решено. Долго ли еще мне сидеть здесь и даром есть драгоценную картошку? Я похудел, отвык от дневного света. Как появлюсь я в таком виде на площади перед дворцом? Почему моих друзей и знакомых лишают удовольствия посмотреть из окна, с каким искусством произведу я над своей головой известную операцию?

И вдруг обо мне забыли.

Наступил час обеда, сторож не принес мне очередной порции картошки. Я постучал в дверь, чтобы напомнить ему, – я слышал за дверью его шаги, – но почему он остановился на полдороге и вернулся назад?

Прошел начальник тюрьмы и не заглянул в глазок моей камеры. Я снова постучал в дверь. Начальник тюрьмы слышал мой стук, но тоже прошел мимо.

Меня забыли.

Воображение нарисовало мне мою печальную участь, и я ткнулся ничком на жесткую постель.

Глава тринадцатая

Как, освободившись из тюрьмы, Гулливер только переменил место одиночного заключения. Гулливер узнает о назначенном ему наказании.

Если бы я был способен предаваться отчаянию, то может быть, сейчас, мой дорогой читатель, вы не смогли бы прочесть эту повесть и ничего не узнали бы о той удивительной стране, в которую я имел несчастье попасть. Но, повторяю, этой способности у меня никогда не было. Убедившись в том, что меня ждет голодная смерть за тюремной решеткой, я не предоставил дел их естественному течению, а всеми доступными мне средствами старался это течение изменить.

Я стучал в дверь, топал ногами по каменному полу тюрьмы, громко кричал. Еще вчера значительно меньший шум заставил бы сбежаться все свободное население тюрьмы, но сейчас, казалось, никто ничего не слышал.

Может быть, враги заняли город и тюремщики разбежались?

Нет. Вот совершенно явственно слышны четкие звуки шагов начальника тюрьмы. Вот шлепавшие шага сторожа. Я снова кричу, я снова стучу кулаками в дверь – и не получаю ответа.

Тюрьма существует, а я забыт.

Ну так я напомню о себе. Я сам пойду к начальнику, если он не идет ко мне. Я буду требовать свои три биттля картофеля. Буду требовать, чтобы сторож заходил ко мне. Чтобы начальник заглядывал в мой глазок. Буду требовать, чтобы меня наказали за шум и беспорядок. Пусть меня посадят в карцер. Пусть побьют, наконец.

Как истый британец я знаю свои права и умею отстаивать их, когда нужно.

Спрятанный на всякий случай в штанах небольшой кинжальчик помог мне разделаться с кандалами. Но с дверным замком вряд ли бы удалось мне так же легко расправиться, если бы не бесцеремонная ложь, въевшаяся в этой стране даже в неодушевленные вещи.

Замок оказался ложным.

Правда, он долго противился моим усилиям. Сломать или перепилить его я бы никогда не сумел. Но когда, забыв осторожность, я чересчур сильно нажал на дверь, она сама собой открылась. Да и зачем здесь, где преступники добровольно являются в тюрьму и не могут думать о бегстве, зачем здесь какие-то замки.

Был ранний час утра, когда я, открыв дверь, вышел в тюремные коридоры. Сторож спал. Я подошел к часовому.

– Разрешите пройти к начальнику тюрьмы, – сказал я, остановившись перед ним в самой почтительной позе.

У часового только чуть-чуть дрогнуло ружье.

Я повторил свою просьбу, но он даже не взглянул на меня. Он стоял как вкопанный, и ни один мускул не дрогнул на его лице. Не понимая причин этого молчания, я пошел вперед, надеясь хоть этим расшевелить окаменевшего часового. Но его не испугала даже опасность бегства такого важного преступника, каким был я.

– А что бы мне и в самом деле уйти из тюрьмы? – сообразил я и отважно зашагал по темным коридорам, не обращая ни малейшего внимания на стражу.

Никто не остановил меня.

– Так я и уйду, черт возьми, – решил я, дойдя до выходной двери. Часовой, стоявший у входа, заметив меня, отвернулся и как ни в чем не бывало зашагал вдоль стены.

«А может быть, во всем этом нет ничего необыкновенного?» – раздумывал я. Порядок освобождения преступников мне не был известен. Может быть, я оправдан судом императора и сам без посторонней помощи должен провести процедуру освобождения. Это вполне соответствовало бы принятым в стране обычаям.

Догадка эта увеличила мою смелость. Я спокойно вышел из тюремного двора и медленно пошел пустой улицей, едва озаренной начинавшимся рассветом.

Бессонная ночь давала знать о себе: следовало подумать о ночлеге. Не мешало бы и поесть – шутка ли, столько времени питаться одной картошкой, а два дня не есть ничего.

Опасаясь до поры до времени появляться близ дворца, я отыскал на городской окраине постоялый двор и решил сделать его своей временной резиденцией.

Войдя в трактир, я отвесил почтительный поклон всем посетителям и попросил кельнершу принести мне пинту эля, кусок жареной баранины и приготовить постель. Кельнерша, с испугом взглянув на меня, тотчас же выскочила за дверь. Прождав ее минут пять, я обратился к соседу, извозчику, допивавшему пятый стакан виски.

– Послушайте, милейший, умерли они все там, что ли?

Извозчик пьяными глазами уставился на меня, открыл было рот, поперхнулся и замолчал.

Я наконец рассердился. Я стукнул кулаком по столу, как это делают подвыпившие матросы в портовых тавернах.

– Эй, хозяин, подавай, что ли, – закричал я.

Красноносый и толстый владелец постоялого двора выскочил из кухни, но, увидев меня, остановился как вкопанный.

– Так-то у вас ухаживают за благородными посетителями, – сказал я.

Хозяин протер глаза и, не ответив ни слова, повернул ко мне толстый с обвисшими панталонами зад и скрылся за перегородкой.

«Не пойдет ли он за полицией, узнав во мне арестанта?» – подумал я и поторопился выйти из негостеприимного трактира.

Это происшествие разогнало сон, но тем сильнее давал знать о себе голод. Я зашел в крошечную таверну. Она была так пустынна, словно туда никто he заходил с самого сотворения мира. Но заспанная хозяйка не обрадовалась посетителю: увидев меня, она тотчас же скрылась, и все мои крики и требования остались без ответа.

Может быть, они не слышат меня? Может быть, я потерял голос, сидя в тюрьме? Но все живые существа, кроме людей, и слышали меня, и понимали. Лошадь, стоявшая у водопоя, подняла на мой окрик благородную голову и поклонилась мне. Я погладил умное животное по спине, оно ответило мне приветливым ржанием.

– Бедный еху, – говорила она, – бедный еху.

И я действительно был достоин жалости.

Уже не рассчитывая получить приют в открытых для всех посетителей гостиницах, я сделал попытку попросить ночлега в бедной семье. Выбрав домик почище, я постучал в окно. Молодое женское лицо выглянуло из-за занавески и тотчас же скрылось. Я думал, что она пошла открывать дверь, и терпеливо ждал. Прошло полчаса, то же лицо выглянуло снова из окна и снова спряталось.

В первый раз осенила меня догадка, что король облагодетельствовал меня какой-то особенной милостью. Не решил ли он уморить меня голодом, запретив кому бы то ни было давать мне приют и пищу?

Собрав последние силы, я двинулся ко дворцу. С прохожими я уже не пытался заговаривать, тем более что они старались обойти меня стороной и никто не бросил на меня не только приветливого, но даже и злобного взгляда. Полицейские и те не замечали меня, а чья-то карета едва не раздавила, причем кучер не крикнул даже обычного:

– Сторонись.

Я правильно рассчитал, полагая у королевского дворца найти разгадку.

На доске для самых важных указов, рядом с реляцией о том, что король, уступив просьбам узегундцев, выехал во главе посольства в столицу этой страны, висел приведенный выше указ о признании некоего Гулливера из Нотингемшира несуществующим.

Казнь, придуманная мне, превосходила утонченностью все те казни, о которых мне привелось рассказывать императору. А я еще думал удивить его изобретениями по этой части некультурных народов Востока.

Огромный город со своими ресторанами, тавернами, съестными лавками, рынками, гостиницами, постоялыми дворами оказался огромной тюрьмой, одиночной камерой, в которой при всей видимости свободы я должен умереть голодной смертью.

– Бедный еху, – вспомнил я ржание стоявшей у водопоя лошади. Мне оставалось только превратиться в это грязное животное.

Я пойду в лес, буду питаться плодами и ягодами, буду голыми руками ловить лягушек и ящериц, буду ночевать на деревьях или в пещере, буду, блуждая одичалыми глазами, зарывать в землю оставшиеся у меня, но теперь, увы, бесполезные золотые и железные монеты.

Размышляя так, я вышел из города, миновал заброшенные сейчас работы по постройке укреплений и, дойдя до густого леса, спрятался между деревьями.

Я уже не в силах был бороться с одолевавшим меня сном. Выбрав уютную полянку и наломав сосновых веток, я устроился на них как на постели и тотчас же крепко заснул.

Глава четырнадцатая

В лучшей из стран живут презренные еху. Каким образом эти низкие животные оказались лучше людей. Путешествие вокруг столицы Юбераллии. Как Гулливер стал невольным виновником бунта. Возвращение в город.

Разбудил меня звук человеческих голосов. Открыв глаза и увидев себя посреди леса, я вспомнил события вчерашнего дня, и эти голоса не обрадовали меня. Еще менее был я обрадован, когда, выглянув из-за ветвей, я увидел на этой прекрасной полянке – кого бы? – читатель удивится. Здесь находилась целая семья еху. Полуголые, завернутые в какие-то грязные тряпки, они копались в земле – наверное, прятали свои разноцветные камни.

Увидев этих презренных животных, я окончательно потерял всякую надежду на спасение. Сейчас они заметят меня, пользуясь моей слабостью, снимут с меня всю одежду, заберут драгоценные штаны и оставят больного и голодного издыхать среди темного леса.

О сопротивлении нечего было и думать. Как ни были слабы еху, я был еще слабее их. Нужна была сила, ловкость, быстрота движений, а я едва мог поднять собственную руку.

Надо спрятаться, чтобы еху не могли заметить меня.

Прижимаясь всем телом к земле, я пополз в глубь лесной чащи, но как ни был я осторожен, ветки хрустнули подо мной, и этот хруст выдал меня. Старый еху, ковырявший землю изогнутой палкой, бросил свою работу и направился ко мне. Наверное, он предполагал найти здесь какую-нибудь крупную дичь.

Забыв осторожность, я пополз быстрее и нечаянно поднял голову. Еху остановился. Он увидел меня.

Я думал только о спасении. Может быть, мне удастся разжалобить это грязное животное. Я взмолился к нему о пощаде, но голос изменил мне, и я услышал только свой невнятный стон.

Обросшая длинной грязной шерстью морда склонилась надо мной.

– Что с вами, господин? – услышал я довольно-таки приятный голос. В голосе этом чувствовалась жалость, сострадание, забота.

Новое открытие – в этой стране еху умеют говорить.

Преодолевая чувство гадливости, я взял протянутую мне руку и сел на землю. Самка и детенок еху бросили работу и подошли ко мне.

– Я голоден, – сказал я, – но у меня есть деньги.

С трудом достав железную монету, я протянул ее старому еху.

– Не надо мне ваших денег, господин, – ответил старик. – Я рад бы и так накормить вас, но у нас самих только и есть, что два биттля картошки.

Самка порылась в корзине, наполненной листьями и ягодами, и достала небольшой кусок хлеба и пару печеных картошек.

– Кушайте, – сказала она, подавая мне эту скромную пищу, – а мы как-нибудь обойдемся. Вы голоднее нас.

Маленький еху жадными глазами смотрел на монету.

– На эти деньги можно купить еще хлеба, – сказал он. – Я сейчас сбегаю.

Старый еху согласился.

– Я бы никогда не взял от вас денег, – сказал он, когда мальчишка скрылся за деревьями, – если бы у меня самого хоть что-нибудь было. Но у меня сейчас ничего нет. Мы только что отдали его величеству императору, да будет благословенна его жизнь, четверть своего имущества, мы только что поднесли ему в подарок последнего теленка, а вчера жена отнесла ее величеству королеве последнюю курицу. Мы решили раскопать эту полянку и посеять здесь хлеб и овощи. Может быть, сборщик подарков не разыщет нашего поля, и тогда мы как-нибудь перебьемся будущей зимой.

Это были не еху – это были фермеры его величества императора лучшей из стран.

Скудная пища несколько подкрепила мои силы. Не желая стать виновником гибели этих добрых людей, спасших – но надолго ли? – мою жизнь, я сказал им, кто я и к какому наказанию приговорен.

– Я знаю вас, – ответил старик. – В городе и даже в деревне я тоже бы вас не заметил. А здесь – лес.

Последние слова он произнес с чувством радости и восхищения, что есть еще на свете такой уголок земли, где человек может быть самим собою.

Мальчишка скоро вернулся с большой ковригой хлеба и кружкой плохого вина. Я разделил свой завтрак с новыми друзьями и заметил, что их аппетит не уступает моему.

– У меня было пол-акра земли, деревянный дом, лошадь и двухгодовалая телка. Я арендовал немного земли у герцога и получал от него хлеб и сено для своего скота. Но вот император, да продлит господь его жизнь, увеличил аренду в три раза и заставил нас по дешевой цене продавать свой хлеб. Тогда мне стало нечем платить долги его сиятельству герцогу, у меня отобрали дом и землю и отдали их моему богатому соседу. Меня лишили звания фермера, и я стал батраком. Герцог, да будет он счастлив, разрешил мне работать на его земле и дал мне кров и пищу. Мы бы прожили кое-как, если бы не война и подарки его величеству императору. Я отдал все, что имел, мы должны были умереть с голоду. Тогда я пошел ко дворцу и просил милости государя. Государь послал меня на работы. Я работаю теперь двенадцать часов в сутки и получаю, как преступник, три биттля картошки в день. Такова милость императора. Раньше я получал и хлеб, но теперь…

Я знал, что преступники отказались от хлеба.

– В каком же преступлении ты обвинил себя? – спросил я.

– Я сказал в присутствии своих соседей, что я голоден. За это дают один год работы и не запирают в тюрьму.

Фермер провел меня заросшей тропинкой к пещере, вырытой им посреди леса, и сказал:

– Здесь вы можете отдохнуть, никто не помешает вам. А завтра вечером мы опять придем сюда работать.

Я поблагодарил фермера за его заботы обо мне и предложил золотую монету. Он отказался.

– Я не могу взять этих денег, батракам и преступникам запрещено иметь золото. Если я сегодня же не отдам ее императору, меня обвинят в краже и повесят.

Как я ни сожалел, что не могу достойно отблагодарить этого доброго человека, мне пришлось согласиться с его доводами. Я крепко пожал на прощанье его грубую руку.

И этих людей я принял за еху!

Вспоминая даже теперь, когда пишу эти строки, с какой гадливостью принял я протянутую мне руку помощи, я до сих пор не перестаю горько упрекать себя.

Подкрепившись сном и оставшейся пищей, я снова почувствовал себя здоровым и крепким, способным, как всегда, переносить любые лишения и неудобства. Оставаться в пещере, на шее у доброго фермера, которому вдобавок я ничем не мог отплатить за его услуги, я считал неудобным. Далеко ли отсюда деревня? Разве не может нагрянуть сюда полиция? Кто-нибудь увидит меня, донесет на фермера, и я буду причиной его гибели.

– Нет, уж если кому погибать, пусть лучше погибну я.

Выбравшись из леса, я вышел на проселочную дорогу. Голода я не чувствовал, в кармане у меня лежал еще большой кусок хлеба, в канавке по бокам дороги краснели спелые ягоды. Я находился, наконец, на твердой земле – а что еще нужно, чтобы чувствовать себя не самым несчастным из потерпевших крушение мореплавателей. Привыкший, как и все путешественники, к превратностям судьбы, я с удовольствием вдыхал вольный воздух полей, не думая не только о завтрашнем дне, но и о том, где я найду приют сегодняшней ночью.

Оборванные фермеры и батраки ковыряли скудную землю, немногочисленный чахлый скот разгуливал на бедных пастбищах, в деревне, у покосившихся избушек сидели голодные и голые ребятишки. Несмотря на то, что я и прежде не обманывался относительно благосостояния жителей лучшей из стран, действительность превзошла всякое воображение. Старый фермер был прав.

Знали ли работавшие на полях приказ императора, был ли известен всем им некий Гулливер из Нотингемшира – я не пытался проверить. Да и какой помощи мог ожидать я от этих несчастных людей?

В щегольской, запряженной шестеркой лошадей карете проехал знакомый мне граф, которого я часто видел во дворце. Конечно, он заметил меня и узнал, но по выражению его лица этого нельзя было установить.

Неподалеку, в стороне от дороги, находился и замок графа – огромное обветшавшее здание, похожее на крепость. Ворота замка были заперты, со стен глядели широкие рты медных орудий, вокруг стен ходили часовые. От кого же так ревниво оберегались собранные в замке сокровища? Не от любящих ли фермеров, не за страх, а за совесть работавших на своего господина и получавших от него все то, что им было необходимо для безбедной жизни?

Я прошел мимо замка, меньше всего рассчитывая на помощь его обитателей и зная, кроме того, что не найду в нем ничего такого, чего бы я не видел во дворце.

Когда, расположившись на отдых у дороги, я доедал остатки своих запасов, какой-то мальчишка, видимо не знавший еще о приказе императора, остановился передо мной в просительной позе. Как ни скуден был мой завтрак, вид его умоляющих глаз заставил меня отдать добрую половину хлеба. Получив эту порцию, он убежал, не сказав мне ни слова благодарности.

– А что если я пройду в глубь страны? Ведь там не знают о приказе, там неизвестно, наконец, мое лицо. У меня есть золотые монеты. Неужели мне не дадут в какой-нибудь лавчонке кусок хлеба и вареного мяса?

Но в деревнях никаких лавчонок не было, они давно были закрыты своими владельцами из-за отсутствия покупателей. Обращаться к фермерам было и вовсе бесполезно: их господин давно позаботился о том, чтобы они избавлены были от трудов по хранению излишков.

Солнце уже склонялось к западу, когда я достиг большого фабричного поселка. Здесь были и лавки и таверны, но владельцы были осведомлены обо мне не хуже своих столичных собратьев. Тщетно пытаясь найти выход из оригинального положения, в которое поставил меня приказ императора, я медленно шел улицей поселка Я настолько был погружен в свое раздумье, что не заметил, как чуть не сбил с ног какого-то прохожего. Тот весьма невежливо толкнул меня и злобно выругался.

– Он еще не знает о приказе, – обрадовался я, и ко мне снова вернулась надежда, что я найду здесь и ужин и ночлег.

В центре поселка расположена была довольно-таки крупная мануфактура, вроде тех, которые имеются и у нас в Манчестере и других городах, с той лишь разницей, что помещалась она в большом каменном доме, окруженном каменной же стеной, вышиной в два человеческих роста.

Работа уже кончилась, но во дворе почему-то стояла огромная толпа. Я не замедлил пробраться в самую гущу, где снова мог убедиться, что простой народ мало осведомлен о приказе. Мне уступали дорогу, некоторые косились на мое необычное одеяние. Почему бы не приобрести у кого-нибудь из этих людей кусок хлеба за ту железную монету, которую я предусмотрительно зажал в кулаке?

Но снова – в который раз – мне пришлось пережить горькое разочарование. Не успел я найти подходящий объект для своей коммерческой операции, как вдруг толпа умолкла, на крыльцо фабричной конторы вышел чиновник и – представляете вы себе мой ужас – стал читать и весьма громогласно императорский приказ о некоем Гулливере из Нотингемшира.

– А какое мне дело до этого Гулливера, – утешал я себя, постепенно пробираясь сквозь толпу поближе к чиновнику, – здесь меня все равно никто не знает.

Но как бы в ответ чиновник дополнил приказ сообщением, что означенный несуществующий Гулливер имеет рыжие волосы, серые глаза, средний рост и что нос этого Гулливера занимает на его лице господствующее положение…

– Коли так, я вам найду здесь в этой толпе десятков пять Гулливеров, – сообразил я, и, пробравшись к самому крыльцу, я на глазах чиновника забрался на какое-то возвышение, чтобы с наибольшим удобством наблюдать дальнейшее. Мое любопытство и уменье занять лучшее из всех возможных положений на этот раз не послужило мне на пользу.

– Означенный Гулливер, – продолжал чиновник, – одет в зеленый камзол и в красные штаны с разноцветными на них заплатами…

Так как меня нельзя было не заметить, все глаза обратились ко мне. Заметив это, я попытался было юркнуть в толпу, но какой-то молодой и глуповатый парень, вероятно, с целью помочь чиновнику точнее определить наружность никогда не существовавшего человека, неосторожно выскочил вперед и, показывая на меня пальцами, закричал:

– Да вот он, смотрите. Да вот он – Гулливер.

Мне только оставалось вежливо раскланяться с толпой, как это принято у нас в Британии, когда толпа приветствует знаменитого или знатного человека.

Последствия не замедлили: крепкие руки тотчас же зацапали парня и двое каких-то дюжих субъектов, по одежде не отличавшихся от работников мануфактуры, потащили его к крыльцу Несчастному грозила печальная участь быть первой жертвой нового закона.

Но тут произошло нечто такое, что заставило меня в корне изменить свой взгляд на характер юбералльцев. Казалось бы, голос расовой совести должен был заставить этого парня признать свою вину и покорно подчиниться своей участи. Ан нет. Парень был далек от того, чтобы добровольно пойти на виселицу. Он оказал сопротивление и, высвободив правую руку, оттолкнул одного из субъектов. Другого субъекта оттеснил бородатый мужчина, напомнивший мне своим видом безработного матроса, у которого нет денег, чтобы заплатить цирюльнику за бритье. Угрожающе подняв кулак, матрос закричал:

– Не выдадим, ребята!

– Наших бьют, – заревела толпа и тяжелой лавиной обрушилась на контору. Бородатый матрос успел схватить меня за ворот и, отбросив к стене, крикнул:

– Уходи поскорей.

Я сам понимал, что толпа может раздавить меня, но я не спешил бежать, а, прижавшись к каменной ограде, издали следил за событиями. То, что происходило, напоминало мне корабельный бунт, с той лишь разницей, что бунтовщики были лишены всех тех удобств, которые доставляет море. Так, двоих осведомителей, какими оказались дюжие субъекты, схватившие парня, удобнее было бы сбросить в море. Здесь же поступили наоборот, повесив их на высоком столбе рядом с колоколом, возвещавшим о начале и конце работы. Там же за компанию нашел себе место и чиновник, не успевший даже выронить из рук императорского приказа. Так, только в силу того, что дело происходило на суше, люди эти, вместо того чтобы быть свергнутыми вниз, заняли еще более высокое положение.

По принятому корабельными бунтовщиками ритуалу теперь следовало вытащить из трюма бочки с вином – здесь же некоторые из бунтовщиков двинулись к складам. Увидев, как выбрасывают из окон ковриги свежего хлеба, я решил воспользоваться этим случаем, чтобы пополнить свои запасы, но снова потерпел неудачу. Бородатый матрос остановил грабеж, заявив. что придется выдерживать долгую осаду и что хлеб еще пригодится.

Я не решился выступить с просьбой сделать маленькое исключение в пользу несуществующего Гулливера, тем более что дело принимало нешуточный оборот, и я не мог знать, как отнесется ко мне толпа, когда я снова обращу ее внимание на свою скромную особу. Я предпочел броситься к воротам, но так как они оказались запертыми, перелез через стену, что для меня, как старого моряка, не представило особых затруднений.

Здание мануфактуры уже было окружено полицией, пытавшейся прорваться внутрь двора. Осаженные бросали со стен кирпичи и камни, и как не было мне любопытно узнать, чем кончится вся эта история, я счел более благоразумным немедленно покинуть поселок, где я, как невольный виновник печальных происшествий, не мог себя чувствовать в безопасности.

Я был очень доволен, когда узнал, что поселок этот был пригородом столицы: путешествуя без определенной цели, я только обогнул за день резиденцию императора и, войдя в город через другие ворота, очутился вечером на улицах недавно покинутой мною столицы.

Глава пятнадцатая

Трагическое положение превращается в трагикомическое. Гулливер обеспечивает себя пищей и ночлегом. Жизнь человека-невидимки, ее удобства и преимущества. Прошлое Юбераллии. Новейшая философская система, бросающая свет на многое до сих пор непонятное для Гулливера. Бунт дезертиров и остроумный способ, каким первый министр расправился с бунтовщиками.

Что я собирался делать в этом негостеприимном месте, я не знал, да признаться, и не думал об этом. Все мои мысли и чувства занимал отчаянный голод, обострявшийся раздражающим запахом жареного мяса, доносившимся из открытых таверн и ресторанов. Еще больше раздражал меня стук тарелок и ножей.

Я не сдержался и зашел в одно из самых дорогих заведений. Народу было немного. Чиновник сидел за накрытым белой скатертью столом и доедал свой ужин. Он даже не взглянул на меня. Молодой дворянин за другим столиком ожидал заказанного им блюда: этот, узнав меня, проявил некоторое любопытство. Увидев на столе дворянина тарелку с хлебом, я подсел к его столику и, инстинктивно протянув руку, взял кусок. Дворянин поднял глаза, но, ничего не сказав, снова опустил их. Я стал смелее и протянул руку за вторым куском, потом за третьим, дворянин выказал явные признаки неудовольствия.

Я снова протянул руку и взял четвертый кусок.

– Проклятый Гулливер, – еле слышно прошептал дворянин.

Посетители ресторана всполошились. Чиновник в негодовании уронил вилку на пол. Кельнерша покраснела, дворянин виновато опустил голову. Я понял: не миновать ему милости его величества императора.

В этот момент подали жаркое и поставили тарелку перед самым носом дворянина.

– Благодарю вас, – сказал я, придвигая тарелку к себе.

Дворянин вскочил, как ошалелый, и бросился вон из ресторана. Я спокойно доел его ужин и даже закурил оставленную им сигару.

– Приятно, черт возьми, покейфовать в приличной обстановке.

Но так как заглядывавшие в двери ресторана посетители, увидев меня, торопились бежать куда-нибудь подальше, я, не желая наделать хозяину больших убытков, вежливо поблагодарил его за гостеприимство и вышел на улицу.

Так совершенно случайно нашел я выход из своего оригинального положения, и с этого дня жизнь моя обратилась в тысяча вторую ночь Шехерезады.

Прежде всего надо было позаботиться о ночлеге.

Незримый ни для кого явился я в лучшую из гостиниц и вошел в открытую дверь первой попавшейся комнаты. Постояльца не было дома, и я мог расположиться без помехи. Несколько ночей спал я не раздеваясь, теперь можно было позволить себе и эту роскошь. Я разделся и лег на мягкую пуховую постель.

Открывается дверь. Входит постоялец – судя по одежде – провинциальный чиновник, приехавший представляться ко двору, зажигает свечу и сразу же замечает беспорядок. Двумя пальцами он брезгливо сбрасывает со стула мои драгоценные штаны и кричит слугу.

Но прежде чем явился слуга, он, подняв свечу, заметил, что кто-то лежит на кровати.

– Черт возьми, неужели я попал в чужой номер? – сказал он и, чтобы утвердиться в догадке, подошел к кровати и стащил с меня одеяло. Я притворился, что сплю.

Чиновник не мог не узнать меня, он не раз имел удовольствие видеть меня во дворце. Осторожно закрыв меня, чтобы не разбудить, он спокойно сказал вошедшему слуге:

– Это не моя комната. Будь добр, отведи меня в тот номер, который я снял у вас сегодня утром.

Слуга начал всеми богами клясться, что господину понравилась именно эта комната, что вот здесь лежит и чемодан господина, но чиновник был непреклонен.

– Вот и кровать, мы положили для вашего сиятельства новый пуховик, – продолжал слуга, подходя к кровати. Но, увидев меня, он споткнулся от неожиданности и больно ушиб коленку.

– Я ошибся, господин, я ошибся, – закричал он, подпрыгивая на одной ноге.

Номер был освобожден, и с тех пор я невозбранно занимал его. Хозяин гостиницы приказал слуге никому не предлагать этой комнаты, хотя она и числилась свободной. В благодарность я оставил ему перед отъездом полную плату за помещение. Выражаю уверенность, что слуга не утаил этих денег, тем более что и сам он не мог пожаловаться на мою скупость: не имея возможности прямо оплачивать его услуги, я оставлял на столе мелкие деньги и съестное, и он, догадываясь, что эти подарки предназначены ему, никогда от них не отказывался.

Жизнь моя проходила довольно-таки интересно и весело, во всяком случае, я чувствовал себя лучше, чем во дворце. Я вставал, умывался, так как слуга никогда не забывал налить воды в мой умывальник, шел в какую-нибудь таверну или ресторан и, выбрав самого богатого и напыщенного посетителя, спокойно съедал его завтрак. Он ничего не терял, кроме небольшой суммы денег, так как обычно тотчас же заказывал второй, я же терпел некоторые неудобства, не имея возможности выбрать блюдо по своему вкусу. Чтобы не надоедать хозяевам трактиров, я не повторял визитов – город был большой и в нем имелось достаточное количество подобных заведений.

В свободное время я гулял по городу, сидел на бульваре, осматривал достопримечательности и сооружения столицы, и так как мне теперь были доступны такие места, куда никого не пускали, я имел возможность значительно пополнить запас своих сведений о Юбераллии и ее столице.

Я убедился, что столица лучшей из стран была когда-то действительно одним из красивейших и культурных городов мира. Об этом свидетельствовали многочисленные дворцы, ныне обращенные в казармы и соответствующим образом изуродованные. Стиль этих построек, насколько теперь можно было установить, напоминал классический, с явным предпочтением дорическому ордену. Остатки скульптурных памятников свидетельствовали о временах расцвета и этого искусства, но так как сейчас чьим-то распоряжением статуи, изображавшие голых мужчин и женщин, были одеты – мужчины в латы и панталоны, а женщины в современные платья, то о достоинствах этих произведений было трудно судить. Картины, оставшиеся в галереях, изображали исключительно батальные сцены, все другие были убраны и, может быть, сожжены, но и эти остатки говорили о высоком уровне, которого достигли художники древней Юбераллии.

Но особенно много следов осталось от бывшего когда-то здесь расцвета науки и литературы. Школы, в которых сейчас обучались военному строю вновь принятые в личную гвардию короля солдаты, сохраняли кое-где следы старых надписей, свидетельствовавших о том, что в этих самых зданиях были когда-то университеты. Встречавшиеся кое-где в мастерских остроумные машины и старинные, тонко и красиво выделанные вещи говорили о былом расцвете прикладных знаний и ремесел.

Я нашел даже в одном из полуразрушенных зданий остатки библиотеки и коротал дни, зачитываясь трудами философов и поэтов, по счастливой случайности уцелевших от всесожжения. В отличие от авторов, с которыми я был знаком, гордая мысль предшественников нынешнего поколения юбералльцев стремилась одной идеей охватить все противоречия мира, при помощи разума старалась проверить и самый разум. К сожалению, книги эти были изорваны, изъедены крысами, и я не смог бы сейчас изложить полностью хотя бы одну из этих весьма стройных философических систем.

С грустью смотрел я на остатки былого величия великолепной столицы. Такой же грусти бывает наполнен ученый, перелистывая сохранившиеся обрывки творений мудрецов классической древности или бродя среди развалин Афин и Рима. Тщетно ищет он в этих городах потомков Периклов и Сципионов – они обратились давно в жуликоватых торговцев губками или ленивых и лживых чичероне. Так же тщетно искал я следов возвышенной мысли в тупых и жирных лицах гвардейцев, в сморщенных физиономиях чиновников и в истощенных непосильным трудом и голодом представителях низших сословий Юбераллии.

С особенным интересом прочел я одно из новейших философских сочинений, относящихся к кануну уничтожения книгопечатания – сочинение, объяснившее мне очень много из того, что я до сих пор не понимал. Автор этого сочинения на протяжении двух тысяч страниц доказывал, что реален не предмет, а его отражение в зеркале, что только это отражение в действительности существует, а сам предмет иллюзорен и его бытие определяется лишь бытием отражения.

«Истинный философ, – писал автор, – не обратит взор свой к призрачной и тленной вещи, если он зрит ее нетленное и божественное отражение».

Только это отражение и может, по мнению автора, явиться объектом суждения и, следовательно, научного исследования, а так как известно из опыта, что подобные исследования всякий раз приводят к убеждению о непознаваемости отражения, то автор приходит к выводу, что все истинно реальное непознаваемо, а следовательно, по принятой в Юбераллии логике, только непознаваемое реально. Далее он вполне последовательно доказывает тщетность всяких попыток познания мира, потому что «нож разума ломается о его поверхность», а следовательно, и полную ненужность науки.

Припоминая отдельные высказывания императора и первого министра, я не мог не установить, что как они, так и все другие придворные и высшие чины государства разделяли мировоззрение автора этой любопытной книги, с той лишь поправкой, что признавали реальным отражение не во всяком, а лишь в волшебном зеркале.

Была ли эта книга уничтожена и в силу каких соображений, я установить не мог. Но можно догадаться, что распространение ее среди необразованного населения ничего, кроме вреда, не могло принести правительству лучшей из стран. Представьте себе, что было бы, если бы преступники, познакомившись с этим гениальным произведением и ссылаясь на него, потребовали, чтобы приговоры исполнялись не над тленными их телами, а над нетленными изображениями этих тел. И потому, вероятно, было признано более разумным скрыть эту непререкаемую истину от непосвященных.

Бродя невидимкой по городу, я мог теперь вдоволь насытить свое любопытство. Я заходил в дома богачей и в лачуги бедняков, невидимый сам, видел радость и горе, роскошь и нищету, приниженность и напыщенное самодовольство. Я увидел наконец то, о чем мог только догадываться, продолжая спокойную жизнь во дворце: все нарастающее недовольство населения, которое стало постепенно сбрасывать надетую на себя маску покорности, послушания и тупости. Неудачная война, связанная с неизбежными спутниками – голодом, поборами, эпидемиями, жестокость императора, приучившего народ не дорожить жизнью, – все это создавало почву для стихийных бунтов и возмущений. Бунт, которого мне пришлось быть очевидцем, был далеко не первым и не последним.

Император жестоко расправлялся с бунтовщиками: единственная мера, которую он признавал, была казнь каждого десятого из замешанных в бунте. Но эта мера только переполняла чашу недовольства, поэтому первый министр, оставшись по отъезде императора неограниченным хозяином страны, стал довольствоваться более мягкими наказаниями. Так, покончив при помощи отряда личной гвардии с бунтом в фабричном поселке, он казнил только нескольких зачинщиков, а остальных только перевел в положение преступников, оставив на прежней работе.

Но бородатый матрос остался на свободе, видно, ему удалось улизнуть. Я встретил его случайно на улице столицы, он прошел мимо меня, считая, как и все, мою особу за совершенно пустое место. Он и не мог поступить иначе, так как дело было на людной улице, а неподалеку вдобавок стоял полицейский. Но мне показалось, что, взглянув на меня, он добродушно ухмыльнулся. Зайдя в цирюльню, он вышел оттуда уже коротко остриженным и с бородой, не превышающей по длине узаконенных императором десяти куртов.

Я был доволен, увидев этого человека здравым и невредимым.

Бунт в поселке и не мог кончиться удачно для восставших – слишком близко была столица, чтобы они долго могли продержаться за каменными стенами мануфактуры, но вот бунт дезертиров окончился для правительства много хуже.

Несколько тысяч бежавших с фронта солдат, не пожелав просить милости императора, укрылись в лесах неподалеку от границы. Напрасно голос совести в лице агента совета отцов пытался убедить их, что благоразумнее явиться ко дворцу и накинуть на преступную шею каждого десятого из их числа отпущенную для этой цели императором намыленную веревку.

Голос совести был повешен на одиноко стоявшей березе, а дезертиры продолжали жить в лесу, питаясь от щедрот одного из герцогов, который, предоставив в их распоряжение свой наполненный продовольствием замок, бежал в столицу и осаждал первого министра просьбами о военной помощи против дезертиров.

Но первый министр не внял просьбам этого герцога. Не желая оставить без охраны резиденцию императора, он не мог выделить более или менее солидной части гвардии, а всякую другую воинскую силу справедливо считал ненадежной, потому что вряд ли в армии из тысячи человек нашлось бы десять ни разу не дезертировавших. Кто мог поручиться, что посланные на усмирение сами не присоединятся к бунтовщикам?

Мера, принятая первым министром, была чрезвычайно остроумна, хотя и не привела к положительным результатам. Особым приказом он объявил находившийся в лесах лагерь дезертиров «чрезвычайным лагерем принудительных работ», а самих дезертиров приказал считать заключенными в этом лагере преступниками. Порядок был таким образом восстановлен, причем ни с той, ни с другой стороны не было пролито ни единой капли крови.

Расчет первого министра был прост: так как правительство не выставило для охраны нового лагеря ни одного солдата и не послало в этот лагерь ни одного надзирателя, он справедливо полагал, что вновь испеченные преступники немедленно разбегутся, что и делали в подобных случаях заключенные в других лагерях, как только замечали, что они остались без охраны.

Но на этот раз он ошибся в расчетах.

Дезертиры не только не разбежались, – наоборот: дня не проходило, чтобы количество заключенных в новом лагере не увеличилось на сотню-другую бежавших с фронта солдат, и скоро лагерь получил огромную популярность. Туда толпами стали переходить преступники из других лагерей, предпочитая отбывать положенное им наказание именно в этом лагере, а не в каком-нибудь другом.

Так как дезертиры были обеспечены продовольствием и сохранили вооружение, лагерь этот представлял большую опасность для столицы. Выл ли и в этом бунте замешан известный читателю матрос, я не знаю, но город пестрел объявлениями, предлагавшими за его поимку огромные суммы. Но так как основной приметой, значившейся в объявлениях, была его огромная борода, я сомневаюсь, чтобы когда-нибудь его разыскали.

Не буду говорить о мелких возмущениях фермеров и преступников, обычно кончавшихся их полным разгромом: все это были пузыри, поднимавшиеся со дна, но они свидетельствовали о том, что недалек час, когда вся страна обратится в кипящий котел.

Глава шестнадцатая и последняя

Жизнь человека-невидимки имеет некоторые неудобства. Дети и собаки не хотят признавать указов императора. В гостях у первого министра. Популярность Гулливера. Посещение императорского дворца. Гулливер спасается бегством. Первые дни на корабле.

Как бы то ни было, но в столице поддерживался прежний порядок. Страх, внушаемый императором и в особенности его гвардией, был еще настолько велик, что ни один человек не рискнул открыто признать меня или заговорить со мной, даже если никто не смог бы этого увидеть.

Но и тут были некоторые исключения.

Однажды, бесцельно бродя по улицам, зашел я в один семейный дом. Увидев через окно, как многочисленное семейство сидит за столом и ведет оживленную беседу, я вспомнил о своей столь же многочисленной семье, оставленной мною в Ньюарке, и не мог пересилить желания провести вечер в подобной обстановке.

Дверь на мое счастье оказалась незапертой и, пройдя коридором, я вошел в столовую. Все вздрогнули и взглянули на меня.

– Никого нет, – сурово сказал хозяин.

– Это, наверное, ветер, – подтвердила хозяйка.

Дети уткнулись носами в тарелки, но их напряженно серьезные, вдруг покрасневшие и надувшиеся лица, казалось, были готовы лопнуть от смеха. Я подошел к столу и занял свободный стул.

Все замолчали. Слышен был только стук посуды. Хозяин старался прервать молчание, но никто не поддерживал его. Я, признаться, чувствовал себя неловко и думал уже избавить почтенное семейство от непрошеного гостя, как вдруг трехлетняя девочка подошла ко мне и заинтересовалась бронзовыми пуговицами моего камзола.

– Дядя! Дядя! – кричала она, теребя пуговицу. – Дядя, дай мне колокольчик.

– Где ты видишь дядю? – сердито закричал хозяин. Мать схватила ребенка и пыталась оттащить от меня. Девочка заплакала.

– Дядя, дядя, – продолжала кричать она, прицепившись к пуговице.

– Дяди нет, – подтвердил я.

Девочка подняла на меня заплаканные глазки и рассмеялась.

– Нету дяди, нету, – залепетала она, хватая меня и за пуговицы, и за нос и ероша мои волосы, – а пуговицы есть. А нос есть. А волосы есть.

Ребятишки, будучи не в силах сдерживать смех, громко захохотали. Хозяин был расстроен. В мрачном гневе поднялся он из-за стола. Я поспешил поставить девочку на пол и убежал, закаявшись с тех пор посещать семейные дома, так как дети вовсе не были склонны исполнять грозный приказ императора.

Вскоре я убедился, что этого приказа не исполняют и собаки. Произошло это в небольшой лавочке, куда я зашел, чтобы купить хлеба и колбасы. Мне повезло: какой-то помещик, готовясь, очевидно, к семейному празднику, закупал большое количество провизии. Некоторые из покупок нравились мне, и я по привычке спокойно перехватывал их по пути из рук продавца в руки покупателя.

Помещику это явно не нравилось. Он злился, но старался ничем не выдавать своей злобы. Увлеченный покупками, я не заметил, как он, выйдя укладывать в повозку очередную партию товара, вернулся в лавку в сопровождении огромной собаки. И вот, только попробовал я перехватить бутылку шипучего вина, как почувствовал, что кто-то с силой давит меня за горло. Я попытался стряхнуть нахала, не тут-то было: огромный пес готов был задушить меня и грозно рычал, теребя мой воротник.

Бороться было бесполезно. Я бросил бутылку и побежал из лавки. Пес долго еще преследовал меня, оторвал полу от моей куртки и до крови искусал ту часть моего тела, на которой держатся штаны.

Это происшествие научило меня остерегаться тех мест, вблизи которых находились собаки. Я заметил даже, что некоторые из трактирщиков поспешили обзавестись этими неприятными для меня животными, и если бы все они оказались настолько же догадливы, я мог бы лишиться последней возможности поддерживать свое существование. Но, к счастью, я не могу пожаловаться, чтобы хоть один день оставался без обеда.

Никто, собственно, не мешал мне вернуться в комнату под лестницей дворца, останавливала меня лишь близость императора, который мог каждый день вернуться и что хуже – не обязан был подчиняться собственному своему указу и мог изменить его не в мою пользу. Кроме того, в городе мне жилось свободнее и веселее, чем во дворце.

Но все-таки, чтобы не порывать окончательно с высшими кругами общества, я посетил дом первого министра. Зная, что в отсутствии императора он вполне заменял особу его величества, я даже предполагал, что он не побоится увидеть меня, но ошибся. Он только чуть-чуть улыбнулся, как бы поощряя мою смелость, но в течение вечера ни одним звуком не дал понять, что замечает мое присутствие.

К чести его я все же должен сказать, что во время моего присутствия он разговаривал только о таких предметах, которые могли интересовать меня. Так, он подробно рассказал о суде надо мной, причем подчеркивал свою роль изобретателя оригинального наказания, дав мне понять, что это изобретение сделано им исключительно для моей пользы. Насколько это справедливо, я судить не берусь.

Он утверждал также, что мои смелые речи помогли ему уломать императора отказаться от продолжения войны и прекратить массовые казни. В этом тоже может быть некоторая доля правды. Но что было несомненно, так это то, что первый министр был очень обрадован, увидев меня, и уж во всяком случае не собирался принимать против меня каких-либо исключительных мер, так как он весьма благодушно относился к моему преступлению.

– Мы должны ценить убеждения и верования других, – сказал он, – даже стараемся внушить веру в истинность этих убеждений, но подлинно великий государственный деятель должен быть сам совершенно свободен от них. Сознательно считая ложь за истину, если эта ложь полезна нам, сами мы не должны забывать, что все-таки это ложь. Император после многих лет поклонения и власти стал искренне считать себя непогрешимым и всесильным. А что из этого вышло?

Я не мог не оценить первого министра, как хитрого и тонкого политика, крупными шагами идущего к власти, которую император готов был выпустить из своих ослабевших рук. Каковы были его расчеты и намерения, я, конечно, не мог предугадать, но нельзя было не заметить, что все его распоряжения и приказы, несмотря на внешне благонадежную форму, содержат в ядре своем скрытое издевательство и приводят всегда к обратным результатам. Как мне казалось, он старался раздуть всеобщее недовольство, чтобы в благоприятный момент захватить в свои руки руководство движением, примкнув к недовольным. Но будучи беспристрастным, я должен сказать, что не позавидовал бы судьбе населения несчастной страны, если она, не заметив обмана, попадет в цепкие и тонкие руки этого прожженного политика.

Должен поделиться еще одним наблюдением. Я заметил, что здешние придворные и вообще высшие чины государства дома оказались значительно умнее, чем они были во дворце. Дома они шутили, рассказывали анекдоты, даже изредка посмеивались над принятой в стране ложью, но стоило им прийти на торжественный прием или на заседание, как они сразу же становились надутыми дураками. Я отмечаю этот факт потому, что вижу здесь существенную разницу с нравами Великой Британии. У нас наоборот – умнейший оратор парламента дома оказывается игрушкой глупой жены, а серьезнейший и справедливейший судья, сняв парик, становится весьма ограниченным человеком. Но это доказывает только, что если люди и одинаково скроены, то шитье их поручено разным портным: что один считает лицом, другой – изнанкой.

В моем положении человека-невидимки была одна, но очень существенная отрицательная сторона: никто не охранял меня и никто не отвечал за мою безопасность. Что стоило кому-нибудь прикончить меня в глухом переулке, – ведь труп мой никто не потрудился бы даже убрать с улицы, и, конечно, никакой речи не могло быть об ответственности за убийство.

Только моя осторожность, то обстоятельство, что я не пользовался два раза гостеприимством одного и того же человека, что я не злоупотреблял своими возможностями, приобретая лишь самое необходимое, чтобы только не умереть с голоду, а также и то, что я не нажил серьезных врагов во дворце, охраняло меня.

Но еще большую роль сыграла приобретенная мною за это время популярность.

Не преувеличивая скажу, что после императора я был самым известным лицом в стране. Там, где появлялся я, как-то нечаянно скапливалось большое количество публики: ей нравилась ловкость, с которой я обрабатывал свою жертву. Чтобы не оставаться в долгу, я старался разнообразить приемы, и полагаю, что после того как я исчез, многие пожалели об отсутствии тех развлечений, которые я доставлял жителям столицы.

В самом деле, разве можно было не смеяться над этим странным невидимым феноменом, который, однако, все превосходно видели. Не один анекдот рассказывали обо мне, конечно, не называя меня по имени. Я сделался как бы живой насмешкой над чудовищными нелепостями уродливого быта страны, лживостью и лицемерием ее правителей.

Мы еще недостаточно ценим смех и его страшную силу. Смех сильнее патетических речей, сильнее самых доказательных убеждений, сильнее приговоров самого строгого суда. Он вернее уничтожает, чем пули и картечь, виселицы и эшафоты. Нет лучшего средства к победе, чем сделать противника смешным. Под действием смеха не растает ли он, как тает снег, выброшенный из глубокого погреба на летнее солнце.

Самим существованием своим как человека-невидимки я окончательно подрывал систему лицемерия и лжи; демонстрируя всю нелепость этой системы. Я даже заметил, что люди осмелели за это время, чаще удавалось услышать искреннюю фразу или протестующий голос. Установленные императором Юбераллии порядки готовы были затрещать под напором народного недовольства, но я боялся, что еще раньше затрещат позвонки моей шеи, и все время обдумывал план бегства из страны.

Первый министр, по своему обыкновению ни к кому не обращаясь, как-то сказал в моем присутствии:

– Скоро вернется король. Он, наверное, пересмотрит некоторые указы.

Эти слова звучали, с одной стороны, предупреждением, а с другой – до возвращения императора они гарантировали мне безопасность. И вот я дошел до последней наглости.

Я не только явился во дворец и обедал за королевским столом, оттеснив для этой цели соперника своего – первого тенора королевства, но даже вошел в спальню королевы и расположился на ее кровати.

Королева пришла в сопровождении уже знакомой читателю горничной. В хорошем отношении обеих женщин у меня не было оснований сомневаться, и, высунув нос из-под одеяла, я ждал, что они будут делать.

Горничная, заметив меня, громко захохотала. Королева прикрикнула на нее, и обе остановились в дверях. Королева, первая преодолев смущение, сделала шаг вперед и, как бы не замечая ничего, стала раздеваться при помощи горничной. Потом, выслав горничную вон из комнаты, она несколько минут в нерешительности стояла перед кроватью, а потом легла рядом со мной.

Уверяю вас, дорогие мои читатели, что с моей стороны это была всего-навсего остроумная шутка. Прошу вас не делать никаких намеков и тем более не высказывать никаких предположений, порочащих честь этой прекрасной и добродетельной женщины.

Как бы то ни было, я провел во дворце всю ночь.

– Берегись, Гулливер, – сказала мне утром королева, – ты становишься слишком дерзок. Скоро приедет король – не думай, что твои похождения останутся для него тайной.

Это был единственный человек во дворце, не побоявшийся разговаривать со мной после императорского указа. Я поблагодарил ее за совет и ушел, уверив, что она видит меня в последний раз.

И действительно, случай представился очень скоро.

После долгого перерыва в гавань столицы прибыл корабль из Бразилии, нагруженный солеными огурцами. Как он попал сюда, какова была истинная цель его прибытия, почему он прибыл с таким малоценным грузом – все это осталось для меня тайной. Но как бы то ни было, ему была оказана торжественная встреча. Капитан пировал во дворце, и первый министр от имени императора распорядился, в знак особой милости, считать его огурцы бананами. Население набросилось на столь редкостный и экзотический продукт, и капитан, выручив порядочную сумму от этой оригинальной коммерции, готовился к отплытию.

Лучшего мне нельзя было ожидать.

Распростившись с городом, поблагодарив первого министра за гостеприимство, выразив при этом надежду, что я вижу его не последний раз, кивнув на прощанье королеве, смотревшей из окон дворца, я отправился к пристани. С собой захватил я только одно из волшебных зеркал, приобретенное мною в мебельной лавке.

К моим появлениям в самых неожиданных местах уже привыкли. Но береговая стража считала, по-видимому, императорский приказ необязательным для себя и явно чинила мне всяческие препятствия. Часовой, сделав вид, что не замечает меня, так, однако, расположился на мостках, что я должен был, чтобы попасть на корабль, или столкнуть его или перепрыгнуть через него. И то и другое было небезопасно.

Остановившись у мостков, я стал терпеливо ждать подходящего момента. Ждать пришлось очень долго. Уже подняты были паруса, а я все стоял и ждал, с каждой минутой теряя надежду на спасение.

Не знаю, удалось ли бы мне использовать этот единственный удобный для бегства момент, если бы не произошло то, чего я больше всего боялся: громогласный сигнал возвестил о прибытии императорского фрегата.

– Император прибыл! Император прибыл!

Волнение охватило всех. Часовой вытянулся во весь рост и взял на караул.

Я проскользнул мимо него и одним прыжком очутился на палубе корабля.

Долго бы мне пришлось объяснять капитану причину моего неожиданного и непрошеного появления, если бы не предусмотрительно сохраненное мною золото. Оно было красноречивее всяких слов, и я был принят на корабль в качестве пассажира.

Через полчаса я сидел в капитанской каюте, пил грог и рассказывал о своих приключениях.

Первые дни пребывания на корабле я часто забывал, что власть императора Юбераллии не распространяется на это судно, и серьезно продолжал считать себя невидимым.

Так, обедая за общим столом, я предпочитал, не ожидая, когда мне подадут тарелку, выхватывать первую попавшуюся из рук поваренка, пил эль из стакана, который наливал для себя капитан, не отвечал на обращенные ко мне вопросы, раздевался на палубе при всех и на ночь часто занимал чужую койку. Все эти странности, происхождение которых было известно, доставили экипажу корабля немало веселых минут.

Имевший какие-то секретные поручения корабль нескоро пристал к берегам Великой Британии. Я принужден был довольно долго путешествовать на нем, посетив при этом еще некоторые страны, о которых обещаю рассказать вам, мой читатель, если вы благосклонно примете эту правдивую и бесхитростную повесть.

Эпилог

Гулливер возвращается на родину. Встреча с семьей и друзьями. Рассказами Гулливера интересуются государственные люди. Возможность заимствования Великобританией порядков лучшей из стран. Мнение Гулливера.

27 сентября 1732 года корабль наш прибыл в Великобританию. Не могу описать того радостного чувства, с которым встретил я берега своей зеленой родины. Я горел нетерпением поскорее сойти на родную землю и даже недостаточно тепло попрощался с капитаном, о котором до сих пор вспоминаю с чувством величайшей признательности.

Не буду также останавливаться на описании радости моего семейства, увидевшего меня в полном здравии, и восторга, с которым я встречен был друзьями и соседями. Священника, бывшего виновником моего неожиданного отъезда, уже не было в местечке: он уехал, получив епископскую кафедру, которой и добивался. Теперь моя особа уже не могла интересовать его. По отъезде моем он обратил свою злобу на лошадей, оставленных мною в конюшне, и этим несчастным животным пришлось расплачиваться вместо меня. Они погибли в жестоких мучениях за нарушение законов церкви, не признававшей за животными права быть лучше человека.

Бедные гуигнгнмы. Презренные еху в лице недостойного своего сана служителя церкви отомстили вам за ваше нравственное превосходство.

Друг мой Эдвард Джонс, узнав о моем прибытии, в тот же день поспешил навестить меня. Он упрекал меня лишь за излишнюю поспешность, с которой я отрезал себе возможность возвращения на землю, хотя, по его словам, в этом и не было надобности. Шериф не мог арестовать капитана корабля, находящегося на своем посту, без специального приказа портовой администрации.

Больше всего Джонс жалел о том, что благодаря моей поспешности ему не удалось побывать в лучшей из стран.

– Я построил новый корабль, – сказал он, – мы еще отправимся с вами в дальнее плавание.

Как я и предполагал, материальный ущерб сэра Джонса был полностью возмещен ему моей супругой.

Рассказы мои о лучшей из стран мира и о порядках, в ней господствующих, возбудили всеобщий интерес. Паломники толпами приходили послушать меня. Невозможность каждому сотый раз повторять одно и то же и заставила меня написать эту книгу, как дополнение к моим первым четырем путешествиям.

Но не всех влекло ко мне только праздное любопытство.

Рассказами моими заинтересовались многие государственные люди Великобритании, занимающие и по сей час важнейшие посты в правительстве его величества, и видные члены парламента. Слушая мои рассказы, они всерьез задумывались над тем, нельзя ли ввести в обычаи нашей страны некоторые кажущиеся им несомненными достижения правительства Юбераллии в деле управления государством.

Так, многим нравился обычай преступников добровольно являться на суд императора. Нравился и обычай добровольных подарков государю и отсутствие в этой стране необходимости с трудом выколачивать налоги. Я не замедлил объяснить им истинный смысл этой добровольности, но мои объяснения нисколько их не разочаровали.

Многие хвалили императора за смелость, проявленную им в деле уничтожения книг, хотя считали сожжение крайней мерой, довольствуясь на первое время полным запрещением книжной торговли.

Но что нравилось всем и безусловно – это всемогущество законной власти Юбераллии, способной сделать злого – добрым, больного – здоровым, голодного – сытым, безобразного – красивым, бездарного и тупого – гениальным, все вообще видимое – незримым, а все существующее только возможным и то лишь в зависимости от усмотрения его величества короля.

Не скрывал я, какими путями достигалось это всемогущество, не скрывал я, что система, принятая в Юбераллии, привела к полному обнищанию страны и даже к отупению ее жителей, не скрывал и того, что я оставил страну в далеко не блестящем состоянии, – государственных людей все это мало беспокоило, и ничего, по их мнению, не говорило о непригодности самой системы.

При этом одни видели причину неудач в недостаточном понимании населением лучшей из стран мудрых забот своих властителей.

– Если бы население Юбераллии от чистого сердца отдавало себя и свое имущество в бесконтрольное распоряжение правительства, страна процветала бы. Но ведь они лгали каждым своим шагом, и справедливо, что нищета и голод были возмездием за эту ложь.

Другие не придавали никакого значения искренности подданных: пусть будет и ложь, только бы повиновались. Важно, говорили они, чтобы правительство правильно понимало нужды страны и направляло все силы к мирному процветанию, а не увлекалось мечтами о завоевании всего мира.

Один из крупнейших государственных деятелей, бывший первый министр, потерявший популярность после одной из кровопролитнейших войн, которой он был одним из вдохновителей, рассчитывает даже приобрести снова потерянную власть и влияние путем полного заимствования системы управления Юбераллии. В речах и докладах он не перестает доказывать, что эта система в быстрейший срок сделает наше отечество могущественнейшей из держав мира.

Он считает только, что единство чувств и мыслей, требуемое этой системой, может быть достигнуто и без выселения представителей низших рас, так как сам он вряд ли бы смог, подобно мне, доказать при дворе императора Юбераллии отсутствие в своей крови нежелательных примесей. Он полагает, что, избежав некоторых ошибок великого императора лучшей из стран, мы достигнем также и того земного рая, о котором этот величайший, по его мнению, деятель только мечтал.

Не думаю, чтобы этому бывшему политику удалось убедить представителей низших сословий королевства в преимуществах этого нового Эдема, в котором им, как и их товарищам в лучшей из стран, пришлось бы, подобно Адаму в старом Эдеме, только фиговым листком прикрывать свою наготу.

Огромным успехом пользовалось волшебное зеркало, привезенное мною из Юбераллии. Кто только ни стремился посмотреться в него! Потерявшие красоту и голос актрисы, депутаты, забаллотированные на выборах, потерпевшие крах банкиры, проторговавшиеся купцы, чиновники, отданные под суд за взятки, вожаки партий, потерявших влияние, побежденные полководцы, министры, получившие отставку, изгнанные своими народами короли. Все они, глядя в это зеркало, не могли понять, благодаря какой несправедливости потерпели они удары судьбы, и с новой силой возгоралась в них надежда вернуть утраченное. Не отказывались от утех, доставляемых зеркалом, и лица, к которым судьба покамест была благосклонна. Судья, глядя в него, считал себя неподкупным, писатель – талантливым, военный – храбрым, политик – дальнозорким, философ – мудрым, аббат – святым, развратник – нравственным, лентяй – трудолюбивым. Я не говорю уж о неодушевленных вещах – и те, отразившись в зеркале, приобретали недостающие им качества, соответственно повышаясь в цене.

Я очень жалел, что не вывез десятка два подобных зеркал, потому что от покупателей у меня не было отбоя.

Кто только ни мечтал приобрести это восьмое чудо вселенной! Старьевщики, торгующие поношенным платьем, издатели книг, отвергнутых читателем, банки с бронзовым вексельным портфелем, директора компаний с дутыми капиталами, лидеры партий, не выполнивших обещаний избирателям, правительства, выпускающие неполноценную монету, – все они наперебой осаждали меня и предлагали довольно-таки почтенные суммы.

Многие всерьез полагали, что если снабдить подобными зеркалами каждого из жителей страны, то всеобщее благосостояние наступит сразу и безо всяких переворотов. В этом я не разуверял никого и за крупную сумму продал зеркало одной из фабрик, до сих пор старающейся раскрыть секрет изобретения.

Долго не мог я отвыкнуть от усвоенного мною в Юбераллии способа выражения мыслей и часто называл предметы не теми именами, которых они заслуживали.

Так, бессовестных людей я называл дипломатами, бомбардировку мирных городов – демонстрацией, завоевание небольших государств – экспедицией, шпионаж – информацией, грабеж – налоговым обложением, разбой – колониальной политикой.

Я называл также трусость – осторожностью, бегство – переменой позиции, экзекуцию – убеждением, голод – отсутствием аппетита.

Привычка эта оказала мне немалую пользу в беседах с государственными людьми. Пользуясь этим языком, мы прекрасно понимали друг друга и даже могли высказывать вслух самые сокровенные мысли.

Но матросы и докеры, с которыми я сталкивался по профессии капитана дальнего плавания, фермеры и батраки, с которыми имел дела по имению, громко хохотали надо мной, когда я пытался объясняться с ними на этом языке.

Эти грубые и простые люди усвоили себе противоположную привычку.

Так, обыкновенную торговлю они называли грабежом, хозяина – кровопийцей, работу – каторгой, свое имущество – барахлом, полицейского – фараоном, парламентские дебаты – брехней.

Признаться, этот язык больше нравился мне. Он напоминал по своей ясности и недвусмысленности мудрое красноречие гуигнгнмов.

Фермер, спасший меня в лесах далекой Юбераллии, которою я несправедливо принял за еху, научил меня иначе, чем прежде, относиться к подобным ему людям и уметь сквозь показную грубость и грязь находить в них золотое сердце.

И когда человеческая злоба, тупость, хитрость, алчность, мракобесие и ложь, прикрытые лицемерием и ханжеством, чересчур раздражали меня и грозили очередным припадком мизантропии, – только к этим людям обращался я теперь за сочувствием и пониманием и всегда находил его.

Приложение

Л. Палей. Мих. Козырев. – «Дотошные люди»

Объектом рассказов Козырева является большей частью та самая жизнь современной русской деревни, которую описывают «Шутейные рассказы» Шишкова. Но тогда как «Шутейные рассказы» – веселые, юмористические, в рассказах Козырева силен элемент сатиры, сарказма. Это их достоинство, потому что юморист просто развлекает читателя, (сатирик же выполняет некую общественно-полезную функцию. Другое дело – насколько Козырев способен успешно это дело выполнить. На наш взгляд, ему недостает многого, и, в первую очередь, – глубины. Его сатира, правда, зла, но в ней незаметно того интереса к людям, какой отчетливо чувствуется и у Шишкова и у других наших юмористов (Инбер, Зощенко). От этого его рассказы неизменно поверхностны и большей частью отдают простым зубоскальством.

Между тем, у Козырева богатый материал. Жизнь деревни он, видимо, знает. В его рассказах и очерках – галерея отрицательных типов деревни: шкурник, самозванец-инвалид, липовый бедняк, ложный общественник, пьяницы, деревенские бюрократы и взяточники, неудачные сельсоветчики, комитетчики и кооператоры и т. п. Все эти лица показаны очень живо и наглядно. Конечно, такое сатирическое изображение жизни, «с одного боку», имеет свое, давно утвержденное, право на существование. Но в данном случае за ним не чувствуется никакой социальной установки. Впечатление такое, как будто автору нужен просто материал для сатиры, и он берет его, радуясь, что жизнь дает его столь много; так врач-корыстолюбец радуется обилию больных.

Некоторые рассказы, главным образом в отделе «Необыкновенные истории», выводят отрицательные типы горожан – взяточников, бюрократов, авантюристов, прогульщиков. Они умело сделаны и читаются с интересом. Козырев хорошо владеет сюжетом. Правда, он большей частью не прорабатывает сюжет глубоко, набрасывая лишь схему его. Поэтому рассказы имеют привкус газетного фельетона.

Кроме мелких рассказов в книге имеется небольшая сатирическая повесть «Нечистая сила», описывающая «чудеса», произведенные церковниками в уездном городе в связи с изъятием церковных ценностей. Повесть умело скомпонована в отношении сюжета и отличается яркой живописью людей и обстановки, но обладает всеми отмеченными выше недостатками рассказов Козырева.

Книжка отвратительно сброшюрована.

Н. Умрюхина. Козырев Михаил Яковлевич

Козырев Михаил Яковлевич [3(15).10.1892, г. Лихославль Тверской губ. – начало 1942, Саратов] – поэт, прозаик.

Родился в многодетной крестьянской семье, отец занимался кузнечным ремеслом. Младшая сестра Козырева, Антонина Яковлевна, – мать известного русского поэта Владимира Соколова и прозаика Марины Соколовой. В автобиографии Козырев напишет: «Читать научился сам, без посторонней помощи, и лет с четырех читал все, что попадалось под руки» («Утренники». Пг., 1922. Кн.2. С.120). После учебы в местной приходской школе юный Козырев поступает в Тверское реальное училище, которое заканчивает с медалью. Писать начал с 12 лет стихи, статьи, рассказы.

В 1909 в «Тверской газете» под псевдонимом Матвей Кредит печатаются его заметки о жизни родного Лихославля, в том же году публикуется и первое стихотворение Козырева.

В начале 1910-х Козырев учится в Петроградском политехническом институте на экономическом отделении. Работать по специальности Козырев не стал. Его детское увлечение определило дальнейшую судьбу.

С 1913 критические статьи Козырев печатаются в петроградских изданиях: «Современник», «Современный мир», «Мечта», Он знакомится с Д. Философовым, который вводит молодого писателя в литературную среду столицы, редактирует его произведения и публикует в 1915 в журнале «Голос жизни» рассказ «Комната». В Петрограде Козырев женится на поэтессе О. В. Ивойловой, выступавшей под псевдонимом Ада Владимирова, дочери Елены Гуро.

В 1914-15 его стихи появляются в альм. «Очарованный странник», в котором в это время сотрудничают И. Северянин, Е. Гуро, А. Владимирова, В. Хлебников, Ф. Сологуб, З. Гиппиус.

О времени революции и Гражданской войны Козырев писал в автобиографии: «…революция, советская служба, кочевье. Ездил, как и все, за мукой, за картошкой, за лучшей жизнью. Можно сказать – в вагоне провел революцию, наблюдая кочевую Русь и ее беспризорную жизнь» («Утренники». С.120). Только в 1920 Козырев сменил несколько мест работы.

В 1920 переезжает в Москву.

К 1921 написан рассказ «Крокодил. Три дня из жизни Красного Прищеповска», который вызывает ряд откликов в печати. Сатирико-фантастическое повествование о неразберихе в уездном городе, в реке которого, по слухам, появился крокодил, так и не будет опубликовано при жизни писателя (впервые – в книге: Козырев М. Пятое путешествие Гулливера и др. рассказы. М., 1991). В 1922 выходит первая книга Козырева («Морока. Настоящие рассказы». М., 1922), получившая высокую оценку на страницах петроградского альманаха «Утренники».

С начала 1920-х писатель – активный участник московской литературной жизни. Он входит в кружок «фантастических писателей» (П. Зайцев, М. Булгаков, С. Заяицкий, Л. Леонов, В. Мозалевский).

В 1923 произведения писателя печатаются сразу в нескольких московских альманахах: рассказ-«эпопея» «Покосная тяжба» в «Деревенских былях» и «Веселом альманахе», рассказ «Мертвое тело» в «Современниках», «Повесть о том, как с Андреем Петровичем ничего не случилось» в «Возрождении», роман «Неуловимый враг» в «Недрах». В это же время Козырев – член редколлегии еженедельника «Сегодня», позже принимает участие в журнале «Новая Россия».

С 1922 Козырев работает секретарем в салоне-предприятии «Никитинские субботники». Здесь выступают А. Белый, М. Булгаков, Л. Леонов, М. Пришвин и др. На заседаниях обсуждаются многие повести, рассказы, пьесы Козырева (в их числе «Поручик Журавлев», «Мистер Бридж», «Инвалид Чуфыркин», отрывок из романа «Девушка из усадьбы», комедия «Балласт» и др.). Некоторые из них потом вошли в многочисленные сборники, выпущенные издательством «Никитинских субботников», и в 4-томное СС (1928).

В 1923-27 на страницах сатирико-юмористических изданий («Крокодил», «Бегемот», «Лапоть», «Смехач», «Пушка», «Заноза», «Красный перец» и др.) появляются заметки, анекдоты, рассказы и фельетоны, подписанные различными псевдонимами Козырева (Беберий, Ганюша Беберя, Большой Фома, Матвей Кредит, Лузга Александр, Михаил Мухин).

С 1926 писатель работает секретарем в журнале «Лапоть». Специфика издания для крестьянства наложила отпечаток и на произведения Козырева. Он активно использует сказку (серия «сказки-складки про наши непорядки»), анекдот («на завалинке»), загадку, гадание. Фольклорные и церковные («Самоновейшие святцы») жанры автор наполняет сатирическим, злободневным содержанием. Мн. рассказы сюжетно и идейно просты, нравоучительны, с наивным оптимизмом концовки («Кулак», «Штрафовщики», «Слово»); они ориентированы на крестьянскую аудиторию и на актуальные для деревни темы: выборы в сельсовет, взаимоотношения крестьянина с начальством, проникновение городских реалий (бюрократизм, кооперация, спекуляция) в жизнь деревни, и конечно, старый и новый быт: «Никаких изменений! Да, наш быт стоит на мертвой точке, чтобы все переделать, надо сто революций» (По-новому // Муравейник. Веселые рассказы. М., 1926. С.5). Возможно, «устав от деревенских тем» (признание в письме И. Кремлеву-Свэну – РГАЛИ. Ф. 600. Оп. 2. Ед. хр. 166) и поссорившись с А. Григоровичем (редактор журнала «Лапоть»), Козырев уходит из журнала, начинает сотрудничать с «Бегемотом», а чуть позже занимает должность заведующего редакцией «Крокодила». Наиболее важные темы произведений, печатавшихся в «рабочих» журналах: личность и документ («Человек с документами», «Покойник»), бюрократизм («Музей», «Щетка»), ломка языка («Засорение», «Язык образца 1924 года», «Приставки»), современная беллетристика («Через сто лет»), журналистская работа («Газета», «Репортер Володин», «Хорошая пьеса», «Мытарства», «Красный журнал»). В серии «Библиотек» юмористических журналов выходят его книги: «Б-ка „Лаптя“» выпускает сборник рассказов «Гражданин Репкин» (М., 1926), «Коробочка» (М., 1927); «Б-ка „Смехача“» – «Товарищ из центра» (М., 1928); «Б-ка „Бегемота“» – «Необыкновенные истории» (М., 1927). Его произведения иллюстрируют известные карикатуристы – Кукрыниксы, К. Елисеев, М. Черемных, А. Романов.

Критика 1920-х (как в России, так и в эмиграции) не оставляет без внимания стихотворные и прозаические опыты писателя. Известный критик Н. Осинский на страницах газеты «Правда» рекомендует прозу Козырев массовому читателю (Побеги травы. Заметки читателя // Правда. 1922. 30 апр.). Литературный портрет Козырева-поэта появляется в известной книге Б. Гусмана «Сто поэтов» (Тверь, 1923): «Михаил Козырев знает, как это трудно – извлечь из запыленных городом душ таящиеся в них подлинные радости и муки…» (С.139). В далекой Италии замечает Козырева-прозаика М. Горький; в письме Вл. Ходасевичу от 13 авг. 1925 он упоминает Козырева в числе литераторов, активно работающих в Москве, благосклонно отзывается о его рассказе «Мистер Бридж». А.Воронский признает Козырева талантливым беллетристом. На страницах журнала «Книгоноша», «Красная новь», «Печать и революция», «Огонек» регулярно печатаются рецензии на книги Козырева. Порой автор обвиняется в мелкотемье (А. Вайсброд), в равнодушном отношении к действительности (Ф. Ж., В. Гольцев), поверхностности (А. Палей), подражательности (Н. Барютин). Иногда отзывы прямо противоположны: подчеркивается глубокий социальный анализ, добродушный мягкий юмор (А. Вайсброд), «подкупающая прямота» и свежесть взгляда (Огонек. 1927. № 37. С.2), оригинальность стиля (В. Львов-Рогачевский).

С середины 1920-х Козырев работает над повестью «Ленинград», пытается опубликовать ее. Однако выйдет в свет она лишь в 1991 (Завтра. Фантастический альм. М., 1991. Вып.2. С. 118–162). Временной акцент первоначального названия («1950») Козырев заменил пространственным, откликаясь на события тех лет (переименование Петрограда) и подключаясь к традиции петербургской темы русской литературы. В эти годы к феномену Петербурга-Ленинграда обращаются А.Грин, Е.Замятин, К. Вагинов, А.Толстой и др. Козырев, используя традиционные петербургские мотивы (маленький человек и государство, территориально-социальное разделение городского пространства, мотив преступления и наказания, спасения, сна, мотив карточной игры), наполняет их исключительно сатирическим содержанием, выстраивая весь образ города как перевернутое, искаженное отражение старого. Проснувшийся через 37 лет революционер наблюдает «воплощение» собственных идеалов. Вместо религии – идеология с иконами вождей, исповедником-политруком и литургиями-собраниями в клубе, вместо дворянской молодежи – верхушка привилегированных рабочих. Во всем царит классовый подход, суд совести заменен социальным, свобода печати – все переписывающей цензурой, книги шаблонны, меблировка комнат «рабочих» – одинакова, досуг – однообразен. В борьбе с системой герой прибегает к старым, подпольным средствам, однако подготовленный им мятеж подавлен, а сам он арестован. Бесперспективность социальных переворотов без перевоспитания человека отстаивает идейный противник героя, философ с толстовскими чертами.

В 1930-е Козырев переживает «таянье славы», его произведения печатаются все реже. Писатель принимает участие в коллективном романе «Инженер Гвоздев (Роман с идеологией)». Продолжается сотрудничество Козырева с И.Свэном, в соавторстве с которым в 1920-х были написаны драматические произведения («Балласт», «Дом сумасшедших», «После грозы»). В 1930-х их совместному перу принадлежат роман «Город энтузиастов», стихотворение «Молодой артиллерист», «Бьется сердце молодое», песня «Найти».

В 1936 Козырев работает над антиутопией «Пятое путешествие Гулливера», стилизованным продолжением романа Дж. Свифта. В Юбераллии, «лучшей из стран мира», легко угадываются черты фашистской Германии (борьба «высшей» расы с «низшими», кресты на рукавах и касках солдат, сожжение книг, былая слава университетов и др.).

В 1937 один из рецензентов рекомендовал книгу для юношества, однако при жизни автора она так и не была опубликована.

В 1940 Козырев пишет роман «Рост» о жизни деревни после революции: «Мало чем изменился быт основной деревенской массы: получив давно ожидаемую прирезку, многие, подобно Назару, решили, что тут и кончилась революция, и только отмахнулись от требований власти ответить на эту прирезку подъемом хозяйства» (РГАЛИ. Ф. 2230. Оп.1. Ед. хр.11).

В 1941 Козырев был объявлен «врагом народа» и арестован; его книги стали изыматься из библиотек. Он погиб в саратовской тюрьме в начале 1942. Родные, жившие в то время неподалеку, о его смерти узнали лишь годы спустя. Исчез русский писатель, запретили его книги, однако песни на его стихи, анонимные, считавшиеся народными, с удовольствием пели советские люди («Называют меня некрасивою…», «Недотрога», «Газовая косынка» и др.). Козырев был восстановлен в СП 10 июня 1963, однако его имя вернулось в историю литературы только в конце XX в.

Биография

КОЗЫРЕВ МИХАИЛ ЯКОВЛЕВИЧ

(1892–1941)

Писатель-сатирик, фантаст, беллетрист, поэт. Уроженец г. Лихославля. Родился 15 октября 1892 г. в семье кузнеца Якова Козырева. Отец – выходец из крестьян, но ум, смекалка и трудолюбие позволили ему нажить немалое состояние. Козыревым принадлежала большая часть леса, известного под названием Зайковского, несколько домов в Лихославле и большой надел земли, на котором располагалась семейная усадьба. Яков Козырев был серьёзно заинтересован, чтобы все его дети получили образование.

Михаил Козырев, старший сын, окончил приходскую школу, местное двухклассное училище, учился в реальном училище в Твери. Продолжил образование на экономическом отделении Санкт-Петербургского политехнического института (19101913), из которого был исключен за участие в политической деятельности.

Писать начал с двенадцати лет – сначала стихи, потом рассказы. Первое стихотворение опубликовано в «Тверской газете» в августе 1909 г. Во время учебы в Петербурге у Козырева появились связи в литературной среде. Однако поэтические опыты молодого писателя не привлекли внимание редакторов журналов и газет. Более успешны оказались его литературно-критические пробы. С 1913 г. статьи М. Я. Козырева публиковались в нескольких петербургских журналах – в «Мечте», «Очарованном страннике», «Современнике», «Современном мире». В 1915 г. один из его первых прозаических опытов (рассказ «Комната») был напечатан в журнале «Голос Жизни», и молодой талантливый автор стал вхож в литературную элиту Петербурга. В 1918 г. Козырев переехал в Харьков, потом – в Одессу. С 1920 г. жил в Москве. Из автобиографии: «Занимался чем попало: был бухгалтером, читал лекции в литературных школах и студиях, заведовал всякими секциями, типографией… Окончательно перешел на прозу с 1921 года, когда был написан первый послереволюционный рассказ „Крокодил“, не подлежащий пока оглашению в печати, и два рассказа, вошедшие в книжку настоящих рассказов» «Морока». Рассказ «Крокодил: Три дня из жизни Красного Прищеповска» был впервые прочитан 27 января 1923 г. на заседании литературного общества «Никитинские субботники», а напечатан лишь спустя 70 лет в 1991 г. Такая же судьба постигла и другие произведения автора.

В Москве М. Я. Козырев вошел в группу писателей, объединившихся при кооперативном издательстве «Никитинские субботники», и стал секретарем одноименного литературного общества. На заседаниях «Никитинских субботников» выступали: С. Городецкий, П. Антокольский, М. Булгаков, М. Цветаева, В. Вересаев, О. Мандельштам, М. Пришвин, Б. Пастернак, В. Иванов, Кукрыниксы, Л. Леонов и многие другие. В приложении к протоколу заседания от 6 января 1923 г. были краткие характеристики членов общества. О художественной манере Козырева сообщалось: «…пишет Гоголем» (в поисках стиля он тяготел к писательским приемам Н. В. Гоголя). К этому времени вышли книги: «Морока. Настоящие рассказы» (М., 1922), «Неуловимый враг. Американский роман» (Харьков, 1923). В те годы писатель был известен, прежде всего, как сатирик и один из наиболее часто публикуемых авторов тонких сатирических журналов. На страницах «Бегемота», «Смехача», «Крокодила», «Огонька» рассказы М. Я. Козырева печатались на протяжении двух десятилетий.

В 1928 г. издательство «Никитинские субботники» приступило к печати собрания сочинений писателя. Всего вышло четыре тома, хотя текстов к тому времени набралось на десять томов. К 1931 г. общий тираж его изданий составил более 40 тысяч экземпляров.

Михаил Яковлевич Козырев обладал разносторонним литературным талантом.

В его наследии – фантастические, приключенческие и криминальные романы, повести о любви, сказки, поэтические произведения (от футуристических экспериментов до стихотворений, ставших текстами известнейших городских романсов, воспринимаемых как народные: «Называют меня некрасивою», «Недотрога», «Газовая косынка» («Ты, смотри, никому не рассказывай…»), «Мама», «Эх, Андрюша»). Крупные прозаические формы – романы «Подземные воды» (1928) и «Город энтузиастов»(1929–1931; переиздавался три года подряд и принес писателю всероссийскую известность, дав название целой эпохе в образе «Шоссе энтузиастов»). Книга «Город энтузиастов» была написана в соавторстве с И. Л. Кремлевым-Свеном, секретарем Союза писателей СССР. Это знакомство сыграло трагическую роль в судьбе М. Я. Козырева. По некоторым источникам именно Свен донес на соавтора, что стало причиной ареста Козырева зимой 1941 г. в Москве. Вскоре писатель погиб в застенках Саратовской тюрьмы на очередном допросе. Его книги на долгие годы были изъяты из магазинов и библиотек.

Библиография

Михаил Козырев. Пятое путешествие Гулливера, и другие повести и рассказы / Михаил Козырев. – М.: Текст: Ред. – изд. фирма «РИФ», 1991. – 300, [2] с. – (Волшебный фонарь).

Михаил Козырев. Дотошные люди: [Рассказы]. – М.-Л.: «Земля и фабрика», тип. Госиздата «Красный пролетарий» в Мск., [1927]. – 188 стр., [4] стр. объявл. – (Б-ка сатиры и юмора).

Михаил Козырев. Чорт в Ошпыркове: [и др. рассказы]. – М.-Л.: Земля и фабрика, [1926]. – 32 стр. – (Б-ка сатиры и юмора).

Михаил Козырев. Рассказы. – Л.: тип. «Красной газеты» им. Володарского, 1926. – 36, [1] стр. – (Веселая б-ка «Бегемота»).

Михаил Козырев. Необыкновенные истории: [Рассказы] / На обл. портрет автора работы В. Сварога. – Л.: изд-во «Красная газета», тип. им. Володарского, 1927. – 40 стр. – (Веселая б-ка «Бегемота» «Б-ка журн. Бегемот»; № 36. (№ 3-й 1927 г.)).

Михаил Козырев. Мудреное дело: [Рассказы]. – [М.]: изд-во «Крестьянская газета», тип. изд-ва «Крестьянск. газета», [1927]. – 31 стр. – (Веселая б-чка «Лаптя»).

Михаил Козырев. Юмористические рассказы: ЦК Союза текстильщиков, тип. изд-ва «Крестьянская газета», 1928. – М. – 31 стр.

Михаил Козырев. Собрание сочинений. Том 3. Запрещенные слова – М.: кооп. изд-во писателей «Никитинские субботники», Центр. тип. Наркомвоенмора в Лгр., 1928.

На обложке фрагмент плаката. «1-е Мая 1920 года».

Электронное литературно-художественное издание

ЛИЧНАЯ БИБЛИОТЕКА ПРИКЛЮЧЕНИЙ

LVII

LEO

Примечания

1

Ричард Симпсон – фантастический издатель романа Свифта «Путешествия Гулливера», сообщающий в предисловии к роману биографические сведения о Гулливере.

2

Гуигнгнмы – лошади, населявшие страну, в которую Гулливер попал во время четвертого своего путешествия: это нравственно совершенные существа, в жизни которых Гулливер нашел образец добродетели и счастья.

3

Еху – грубые животные, населявшие страну гуигнгнмов. В образе еху Гулливер карикатурно изображает человеческие недостатки.

4

Тральрегдаб или Трильдогриб – это слово произносится двояко – один из городов, которые Гулливер посетил во время своего третьего путешествия. В этом городе все представляющиеся королю должны были лизать пыль у подножия его трона, причем плевать и вытирать рот во время аудиенции считалось большим преступлением.

5

По учению греческого философа Платона (430–348 гг. до Р.Х.), именовавшемуся в средние века «божественным», изложенному в его трактате о «Государстве», нормальное человеческое общество состоит из трех наследственных классов: 1) философы (аристократия духовная), управляющие государством; их добродетель – мудрость; 2) военные – охранители и защитники государства; их добродетель – мужество; 3) низшие классы, занятые физическим трудом; их добродетель – умеренность и воздержание.

Платон, или, вернее, итальянский писатель времен Возрождения, прикрывшийся этим именем, идеализирует в этом трактате средневековый государственный строй (первый класс – духовенство, пытавшееся властвовать над светскими государями, второй – рыцарство, третий – крепостные крестьяне), и так как строй этот в эпоху развития торгового капитализма явно клонился к упадку, выдвигает грубый коммунизм (общность имущества, жен и детей) в высших сословиях как меру его спасения. Государство Платона носит явно рабовладельческий характер, низшие сословия он обрекает на абсолютную покорность высшим и вечную нищету. Профессии, по его мнению, носят прирожденный физиологический характер: для сознательного отбора людей Платон рекомендует уничтожение людей с физическими недостатками и специальные браки для военного сословия, где наилучшие самцы соединяются с наилучшими самками.

Идеи Платона в настоящее время являются основой национал-социалистического учения о государстве, идеальное государство Платона считается фашистскими государствоведами возвышенным образцом целостного (тотального) государства, призванного спасти буржуазный строй.

6

Томас Мор (1478–1535) – автор «Утопии» – первый социалист-утопист, поставивший вопрос общественного производства в государственном масштабе и в эпоху зарождения капитализма давший критику его хищнической сущности. Социализм Мора носит производственный, а не потребительский характер, государственный строй «Утопии», несмотря на наличие монарха, – демократический.

Мировоззрение Мора резко отличается от крепостнических идей Платона своим гуманистическим характером, защитой низших классов населения от произвола и эксплуатации высших.

7

Томас Мор, автор «Утопии», был казнен в борьбе за католицизм, на учение которого о безбрачии духовенства намекает Гулливер.

Content

Михаил Яковлевич Козырев
Чорт в Ошпыркове

Чорт в Ошпыркове

Мудреное дело

Фома-Неверующий

Коробочка

Особенная судьба

Автомобиль

Мел молотый

Рука

Чудесная машина

Изобретатель

Путаница

Сказки Ганюшки Бебери

Деревенские разговоры

Плакальщик

Крепкий сон

Мудреное дело

Постник

Наука

На волоске

Молодой человек

Большое начальство

Дотошные люди

Инвалид Чуфыркин

«Долго ли нам терпеть»

Бедняк

Общественник

Гражданка

«Ефиоп»

Зло

Письмо

Опровержение

Свидетель

«Нота»

Друг председателя

Конец света

Быт

Неопалимая

Сатирическая тема

Просвещение

Приставки

Газета

Отчет

Шеф

Механика

Мелочи

Несчастье «селькора» Полушкина

Несознательность

Щетка

Деловой парень

Инициатива

Именины

Ревизор

Драмкружок

Семка-хулиган

Знакомство

Сатирический журнал

Сознательный

Хорошая пьеса

Трудные счеты

Пережитки

Раскаялся

Деньги

Самый скучный рассказ

На сто процентов

Спортсмен

Выдвиженец

Сознательный гражданин

Преступник

Род занятий

Шальные деньги

Жулики

Богатство республики

Трактористы

Старый обычай

Запрещенные слова

Сатирическая тема (в 2028 году)

Пятое путешествие Лемюэля Гулливера

Предисловие издателя

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая и последняя

Эпилог

Приложение

Л. Палей. Мих. Козырев. – «Дотошные люди»

Н. Умрюхина. Козырев Михаил Яковлевич

Биография

Библиография

Примечания