Наполеон I Бонапарт

Мысли узника святой Елены

Кампании в Египте и Сирии (1798–1799 гг.)

Великие карьеры, великие достижения рождаются из встречи характера, гения и удачи.

Наполеон I Бонапарт

Глава I

Мальта

I. План войны с Англией в кампанию 1798 года. – II. Подготовка и состав Восточной армии. – III. Отплытие флота из Тулона (19 мая). – Об острове Мальта и об ордене святого Иоанна Иерусалимского. – V. Средства обороны Мальты. – VI. Колебания великого магистра и его совета. – VII. Военные действия; бои; перемирие (11 июня). – VIII. Переговоры и капитуляция (12 июня). – IX. Вступление армии в столицу Мальты; организация управления Мальтой. – X. Отплытие с острова (19 июня).

I. Договор в Кампо-Формио восстановил мир на материке. Германский император был удовлетворен условиями, которые ему предоставили. Франция вновь вступила во владение наследством галлов. Она отвоевала свои естественные границы. Первая коалиция, грозившая задушить республику в колыбели, была побеждена и распалась. Только Англия оставалась вооруженной. Она воспользовалась бедами, постигшими материк, чтобы завладеть обеими Индиями и установить свою тиранию на морях. Директория прекратила переговоры в Лилле, будучи уверенной, что восстановить равновесие в Индиях и свободу морей можно лишь путем удачной кампании на морях и в колониях.

На 1798-й год намечалось несколько планов кампании. Говорилось о высадке десанта в Англии с помощью плоскодонных судов, прикрываемых совместными действиями французской и испанской эскадр, но для подготовки требовалась сотня миллионов, на которую при тогдашнем расстройстве финансов нельзя было рассчитывать. К тому же вторжение в Англию требовало использования основных сил Франции, что явилось бы преждевременным вследствие состояния возбуждения, в котором находился еще материк. Правительство приняло следующий план: держать в лагерях на побережье Ла Манша 150 000 человек, которые станут угрожать Англии неминуемым вторжением, но на самом деле будут готовы в случае надобности выступить к Рейну; в то же время две небольшие армии численностью в 30 000 человек каждая будут действовать наступательно. Одна из них, взятая на корабли брестской эскадры, высадится в Ирландии, где ее дожидаются 100 000 повстанцев; другая, предназначенная для действия на Востоке, переправится на другую сторону Средиземного моря, в котором господствовала тулонская эскадра. Это нанесет сокрушительный удар английским колониям в Индии. Типпу-сагиб, маратхи, сикхи дожидались только сигнала. Командование Восточной армией представлялось необходимым возложить на Наполеона. Египет, Сирия, Аравия, Ирак ждали такого человека. Турецкая администрация пришла в упадок. Последствия этой экспедиции могли оказаться столь же велики, как счастье и гений того, кто должен был руководить ею.

Одновременно с высадкой армии на Востоке в Константинополь должно было прибыть торжественное посольство, располагающее средствами, нужными для достижения успеха. В 1775 г. мамлюки заключили договор с английской Индийской[1] компанией. С этого момента французские торговые дома подвергались оскорблениям и всяческим унижениям. По жалобе Версальского двора Порта[2] в 1786 г. направила против беев капудан-пашу Хасана; но со времени революции французская торговля вновь стала подвергаться преследованиям. Порта заявила, что она тут ничего не может поделать, а мамлюки – «люди жадные, безбожные и мятежные», и дала понять, что отнесется к экспедиции против Египта терпимо – так же, как отнеслась она к экспедициям против Алжира, Туниса и Триполи.

II. Английские эскадры ушли из Средиземного моря в конце 1796 г., когда неаполитанский король заключил мир. С этого времени трехцветный флаг[3] господствовал в Адриатике, в Леванте и вплоть до Гибралтарского пролива. Успешное продвижение Восточной армии зависело от того, насколько удастся сохранить в тайне подготовку к экспедиции. Наполеон в качестве главнокомандующего Английской армией объехал прежде всего лагери на Ла Манше, делая вид, что занимается только ими, но на самом деле занимаясь по-настоящему только Восточной армией. Из городов Фландрии и Бельгии, которые он посетил, Наполеон отправлял курьеров, которые доставляли его приказы на побережье Средиземного моря. Он взял на себя руководство всей подготовкой на суше и на море. Флот, конвой, армия – все это было приведено в состояние готовности за несколько недель. Он переписывался с генералами: Каффарелли – в Тулоне; Ренье – в Марселе, Бараге д’Илье – в Генуе; Дезэ – в Чивита-Веккии; Вобуа – на Корсике. Эти пять уполномоченных им лиц заготовляли продовольствие, собирали и вооружали суда с такой энергией, что 15 апреля войска совершили посадку на корабли в пяти портах. Командующим оставалось только ждать приказ об отплытии. Состав экспедиции был следующий.

Из тринадцати линейных кораблей, входивших в состав эскадры, «Амираль» был 120-пушечный, три – 80-пушечные и девять – 74-пушечные. В их числе были «Герье» и «Конкеран», старые и плохие корабли; на них были установлены только 18-фунтовые пушки. Среди кораблей конвоя находились два венецианских 64-пушечных корабля, четыре 40-пушечных фрегата и десять корветов и посыльных судов, служивших для охраны. Вице-адмирал Брюэйс – офицер старого флота, который за год до того командовал флотом в Адриатике, считался одним из лучшим военных моряков республики. Две трети кораблей имели хороших командиров, но одной третью командовали люди, неспособные к этому. Эскадра и армия имели запас продовольствия на сто дней и воды – на сорок.

Сухопутная армия состояла из пятнадцати пехотных полубригад, семи кавалерийских полков и двадцати восьми рот – артиллеристов, рабочих, саперов, минеров, а именно: из 2-й, 4-й, 21-й, 22-й полубригад легкой пехоты; 9-й, 18-й, 19-й, 25-й, 32-й, 61-й, 69-й, 71-й, 80-й, 85-й, 88-й линейных пехотных полубригад, каждая трехбатальонного состава (в каждом батальоне по девять рот); 7-го гусарского, 22-го конно-егерского, 3-го, 14-го, 15-го, 18-го, 20-го драгунского полков; шестнадцати артиллерийских рот; восьми рот рабочих, саперов и минеров; четырех рот артиллерийского обоза. Кавалерия имела комплект седел и сбруи, но только триста лошадей; артиллерия имела боеприпасов втрое против нормы, много ядер, пороха, инструментов, осадный парк и все необходимое для обороны побережья большой протяженности, 12 000 запасных ружей, различное оборудование, упряжь на 6000 лошадей. Комиссия наук и искусств имела своих рабочих, библиотеки, типографии – французскую, арабскую, турецкую и греческую – и переводчиков, владевших всеми этими языками. Пехоты – 24 300 человек, кавалерии – 4000, артиллерии – 3000, нестроевой состав – 1000. Всего 32 300 человек.

Генерал Бертье был начальником штаба армии. Генерал Каффарелли командовал инженерными войсками и имел в числе своих подчиненных ряд лучших офицеров этого рода оружия. Генерал Доммартен командовал артиллерией, ему были подчинены генералы Сонжис и Фотрие. Генералы Дезэ, Клебер, Мену, Ренье, Бон, Дюгуа были генерал-лейтенантами. В числе генерал-майоров называли Мюрата, Ланна, Ланюсса, Виаля, Во, Рампона, Жюно, Мармона, Даву, Фриана, Бельяра, Леклерка, Вердье, Андреосси.

Дезэ был наиболее выдающимся офицером во всей армии, энергичным, образованным, любящим славу ради славы. Он был маленького роста, обладал мало привлекательной внешностью, но умел и задумать операцию и сам провести ее во всех деталях. Он мог командовать и армией, и авангардом. Природа предназначила ему видную роль, будь то в армии или на гражданской службе. Он сумел бы управлять провинцией так же хорошо, как завоевать или оборонять ее.

Клебер был самым красивым человеком в армии. Он был ее Нестором[4]. Ему было 50 лет. Он говорил с немецким акцентом и держался немецких обычаев. Восемь лет он прослужил в австрийской армии в качестве пехотного офицера. В 1790 г. он был назначен командиром батальона добровольцев на своей родине – в Эльзасе. Он отличился при осаде Майнца, вместе с гарнизоном этой крепости перешел в Вандею, где прослужил один год, участвовал в кампаниях 1794, 1795 и 1796 гг. в составе Самбро-маасской армии. Он командовал ее главной дивизией, отличился, оказал важные услуги, приобрел репутацию искусного полководца. Но его саркастический ум нажил ему врагов. Ему пришлось покинуть армию за неподчинение начальству. Его перевели на полжалованья. В 1796 и 1797 гг. он жил в Шайо. Он находился в очень стесненном положении, когда в ноябре 1797 г. Наполеон прибыл в Париж. Он бросился в его объятия. Он был принят с почетом. Директория питала к нему большое отвращение, и он платил ей тем же. В характере Клебера была какая-то беспечность, позволявшая интриганам с легкостью обманывать его. У него имелись фавориты. Он любил славу, как путь к наслаждениям. Это был человек умный, смелый, знавший военное дело, способный на великие свершения, но только тогда, когда его принуждала к тому сила обстоятельств; в подобных случаях советы, которые давали ему собственная беспечность, а также фавориты, оказывались не ко двору.

Генерал Бон происходил из Валанс, в Дофинэ. Он служил в Восточно-пиренейской армии, где получил все свои чины. Это был мужественный солдат. В ходе предшествующих кампаний он отличился в составе Итальянской армии. В Сен-жоржском сражении он командовал левым флангом армии.

Генерал Каффарелли отличался такой энергией, которая не позволяла заметить, что у него не хватало одной ноги. Он прекрасно разбирался во всех деталях, связанных с его родом оружия. Но особенно отличался он высокими моральными качествами и глубокими административными знаниями во всех отраслях управления. Это был хороший человек, бравый солдат, верный друг, отличный гражданин. Он погиб со славою при осаде Сен-Жан-д’Акра[5] в момент, когда произносил очень яркую речь о народном образовании. Ему было поручено руководство комиссией ученых и художников, следовавшей за армией. Эта комиссия состояла из академиков Монжа и Бертолле, Доломье, Денона; главных инженеров путей сообщения Ленэра, Жирара; математиков Фурье, Костаза, Корансеза; астрономов Нуэ, Бошана и Мэшена; натуралистов Жоффруа, Савиньи; химиков Декостильса, Шальпи и Делиля; рисовальщиков Дютертра, Редутэ; музыканта Вийото; поэта Парсеваля; архитекторов Лепэра, Протэна, Норри; наконец, в ее состав входил Контэ – глава воздухоплавателей, универсальный человек, имевший вкус к искусству, знавший его и проникшийся его духом, особенно ценный в отдаленной стране, умевший все, способный воссоздать искусства Франции посреди аравийских пустынь. К этой комиссии было прикреплено человек двадцать студентов Политехнического и Горного училищ, среди которых отличились Жомар, Дюбуа старший, Ланкрэ, Шаброль, Розьер, Кордье, Реньо и др.

III. Когда все приготовления были закончены, произошел инцидент с Бернадоттом в Вене, заставивший опасаться возобновления войны на материке. Отплытие армии было отложено на 20 дней, что поставило ее под угрозу. Тайна была раскрыта, и в Лондоне успели узнать о всех приготовлениях, сделанных в Италии. Однако только 16 мая адмиралтейство отправило эскадру с Темзы в Средиземное море. 12 июня она подошла к Тулону. Французский флот отбыл оттуда 19 мая. Он опередил англичан на 25 дней. Он опередил бы их на 45 дней, если бы не столь глупая выходка Бернадотта.

Наполеон прибыл в Тулон 9 мая. Он сделал смотр армии. В своем приказе он объявил в основном следующее: «Солдаты вы являетесь одним из крыльев Английской армии… Римские легионы, которым вы подражали, пока еще не сравнявшись с ними, сражаясь с Карфагеном попеременно на этом же море и на равнинах Замы… На вас смотрит вся Европа… Вам предстоят великие свершения… Солдаты, матросы, вы являетесь предметом самых больших забот республики… Вы покажете себя достойными армии, часть которой составляете!..»

Марсельский конвой вышел в море под охраной двух фрегатов. 15-го суда его бросили якорь на тулонском рейде. Наполеон вступил на борт «Ориана» – 120-пушечного корабля. Это был один из лучших кораблей, обладавший всеми качествами, каких можно было пожелать. 18-го с оконечности Саблеттского мыса были замечены английские корабли. Это был легкий отряд Нельсона из трех кораблей. 19-го флот вышел в море. В ночь с 20-го на 21-е он обогнул Корсиканский мыс, причем попал в шторм. Генуэзский конвой присоединился назавтра, корсиканский – 26-го, на траверсе пролива Бонифачо. 2 июня с кораблей флота был замечен мыс Карбонара – оконечность Сардинии. Корвет, направленный в Кальяри, установил, что на кораблях легкого английского отряда под командованием Нельсона имелись повреждения, вследствие чего последнему пришлось стать на ремонт на Сен-Пьерском рейде. Адмирал хотел было атаковать его[6] там, но английский бриг, преследуемый посыльным судном «Корсир», был принужден выброситься на берег Сардинии. Экипаж был взят в плен. Он сообщил, что Нельсон ожидает прибытия из Англии десяти кораблей. Флот крейсировал в море три дня в ожидании конвоя из Чивита-Веккии, который не прибыл к первому условленному месту встречи. 4-го флот снова двинулся в путь, и с кораблей был замечен остров Маретимо. 5-го одно посылочное судно сходило на Сицилию и успокоило губернатора, который был очень встревожен. Один фрегат был направлен в Неаполь, один в Тунис, один в Триполи и один – к Мессине.

Эскадра двигалась в отличнейшем порядке, тремя колоннами; две состояли из четырех кораблей, а центральная – из пяти. Капитан 1 ранга Декрэ был послан в дозор с легкой эскадрой, состоявшей из фрегатов и быстроходных корветов. Конвой, охраняемый двумя венецианскими 64-пушечными кораблями, четырьмя фрегатами и большим количеством мелких судов, со своей стороны высылал дозоры во все стороны. Он имел приказ в случае нападения на флот вражеской эскадры укрыться в дружественном порту.

По всем линейным кораблям были распределены отборные войска. Три раза в день они проводили артиллерийские учения. Наполеон командовал как сухопутными, так и военно-морскими силами. Ничего не делалось иначе, как по его приказу. Он направлял движение флота.

Он часто жаловался на то, что линейные корабли держатся слишком далеко друг от друга, но никогда не вмешивался ни в какие детали, требовавшие знаний и опыта в морском деле. 3 июня, на высоте мыса Карбонара, адмирал Брюэйс представил ему на утверждение приказ, предусматривающий посылку четырех линейных кораблей и трех фрегатов навстречу конвою, вышедшему из Чивита-Веккии. Наполеон написал на полях: «Если через 24 часа после выделения этих кораблей будут замечены десять английских, у меня окажется только девять кораблей вместо тринадцати». Адмирал ничего не смог возразить.

9 июня на рассвете были замечены Гоцо и конвой из Чивита-Веккии. Таким образом, вся армия оказалась в сборе.

IV. Из семи языков, составляющих орден святого Иоанна Иерусалимского[7], три были французскими. Не имея возможности признать существование в своих владениях ордена, основанного на преимуществах, даваемых происхождением, республика его упразднила, присоединила его владения к владениям других духовных орденов, а рыцарей зачислила на пенсию. В качестве ответной меры великий магистр Роан отказался принять французского поверенного в делах. Французские торговые суда допускались в его порты, только спрятав трехцветный флаг. Между республикой и орденом не было никаких дипломатических отношений. Англичан же орден принимал и оказывал им предпочтение; им предоставлялась всевозможная помощь; власти следили за укомплектованием английских эскадр и снабжением их продовольствием. Со складов великого магистра было выдано 20 тысяч фунтов пороха вице-королю Корсики Эллиоту. Но решающим для судьбы ордена явилось то, что он отдался под покровительство императора Павла – врага Франции. Был создан православный приорат, что оскорбляло римско-католическую религию и клир. Россия стремилась к господству над этим островом, имеющим столь большое значение в силу своего положения, удобства и безопасности его порта и мощи укреплений. Ища покровительства на севере, орден не принял во внимание и поставил под угрозу интересы держав юга. Наполеон решился овладеть островом, но лишь в том случае, если это удастся сделать без ущерба для достижения основной цели.

Мальта расположена в 20 лье от Сицилии и в 60 от берегов Африки. Этот остров имеет 6–7 лье в длину, 4 в ширину и 20 в окружности. Западный и южный берега – обрывисты, но на северном и восточном – очень много бухт и прекрасных якорных стоянок. Остров Комино, имеющий в окружности 300 туазов, расположен между Мальтой и Гоцо. Гоцо имеет 4 лье в длину, 2 в ширину, 10 в окружности. Население трех островов составляло 100 000 душ. Поверхность Мальты – это скала, прикрытая 8–10 дюймами почвы. Главным произведением является хлопок – лучший в Леванте. Древней столицей Мальты является Знатный Город[8], находящийся в центре острова. Город Ла-Валетта, основанный в 1566 г., несколько раз осаждался турками. Он располагает наилучшим портом Средиземного моря, имеет 30 тысяч жителей, красивые дома, прекрасные набережные, великолепные склады для ржи, изящные фонтаны. Укрепления отличаются большой протяженностью, построены из тесаного камня, все склады – вне пределов досягаемости бомб. Различные фортификационные сооружения, батареи и форты – многочисленны и нагромождены друг на друга. Генерал Каффарелли сказал в шутку, осматривая их на следующий день после сдачи: «Хорошо, что в них были люди, чтобы открыть нам ворота». Он намекал на множество рвов, эскарпов и контрэскарпов, которые пришлось бы преодолеть, если бы ворота остались запертыми.

В 1789 г. орден извлекал из различных стран христианского мира от 18 до 20 миллионов ренты (в том числе 7 миллионов из Франции). В XIV веке он унаследовал владения тамплиеров. После изгнания его с Родоса Карл V уступил ему три острова – Мальту, Комино и Гоцо. Это было сделано с условием, что он[9] станет защищать берега Испании и Италии от варварийских пиратов. Ему легко было это сделать. Он мог иметь 6–7 линейных 74-пушечных кораблей, столько же фрегатов и вдвое больше мелких судов, с тем чтобы одна треть их постоянно крейсировала перед Алжиром, Тунисом и Триполи. Он мог бы положить конец варварийскому разбою, принудив пиратов жить в мире. В этом случае орден заслужил бы благодарность всего христианского мира. Половины его доходов было бы достаточно, чтобы достигнуть этого великого и благодетельного результата. Но рыцари, по примеру других монахов, присвоили имущество, которое было им предоставлено ради общественного блага и нужд всего христианского мира. Роскошь приоров, бальи, командоров вызывала возмущение всей Европы. Монахи, по крайней мере, отправляют требы, они полезны в духовной жизни; но эти рыцари ни на что не годны, ничего не делают, не оказывают никаких услуг. Они, однако, были обязаны высылать караваны судов. В этих целях четыре или пять галер ежегодно совершали прогулку по Средиземному морю, тщательно избегая при этом варварийских пиратов, и посещали порты Италии, Испании или Франции, где им устраивалась торжественная встреча. Они были правы; их суда не были способны принять бой с алжирскими фрегатами. Варварийские пираты безнаказанно нападали на Сицилию, Сардинию и берега Италии. Они опустошали побережье в районе, расположенном по прямой линии от Рима. Орден сделался бесполезным. Когда орден тамплиеров, созданный для охраны Иерусалимского храма и сопровождения паломников на дорогах, ведущих от Антиохии, Птолемаиды и Яффы к гробу Господню, был переведен в Европу, существование его стало бесцельным, он пал и должен был пасть.

V. За несколько месяцев до описываемых событий великий магистр Гомпеш унаследовал сан великого магистра Роана. Это был человек пожилой, больной, нерешительный. Бальи, командоры, сенешалы, должностные лица ордена были старики, не участвовавшие в войнах, холостяки, проведшие жизнь в самом приятном обществе. Очутившись на Мальте, как в ссылке, они желали умереть у себя на родине. Их не вдохновлял ни один из мотивов, в силу которых люди пренебрегают большими опасностями. Кто мог заставить их рисковать жизнью ради сохранения бесплодной скалы посреди моря? Религиозные чувства? Они были мало религиозны. Сознание собственной полезности? То гордое чувство, которое побуждает человека идти на жертвы, потому что он защищает родину и себе подобных? Они ничего не делали и никому не приносили пользы. Мальта располагала для своей обороны 800 или 900 рыцарей, мало пригодных к военным действиям и разобщенных между собой, подобно тому как были разобщены обычаи и интересы наций, к которым они принадлежали; 1500–1800 плохих солдат – итальянцев, немцев, французов, испанцев, большей частью дезертиров или авантюристов, которые с тайной радостью отнеслись к возможности соединить свои судьбы с судьбой самого знаменитого полководца Европы; и 800–900 ополченцев. Эти ополченцы, гордые, как и все островитяне, давно уже чувствовали себя оскорбленными наглостью и высокомерием рыцарей-дворян. Они жаловались на то, что являются у себя на родине иностранцами, не допускаемыми к занятию почетных и доходных должностей. У них не было привязанности к ордену. Они видели во французах защитников своих прав. К тому же самая организация ополчения находилась в небрежении, ибо орден давно уже не опасался вторжения турок и, напротив, боялся установления гегемонии коренных жителей. Если фортификационные сооружения и материальные средства обороны были обширны, то моральный фактор сводил их к нулю. Капитуляция Мантуи, почетные условия, предложенные Вурмзеру, представлялись умственному взору всех и каждого. Если уже настал час капитуляции, то предпочитали сдаться воину, который внушил высокое представление о своем великодушии. Город на Мальте не мог, не хотел и не должен был защищаться. Он не смог бы выдержать суточной бомбардировки. Уверившись в том, что он может сметь, Наполеон осмелился!!!

VI. 8 июня, когда конвой из Чивита-Веккии появился перед Гоцо, великий магистр, предчувствуя опасности, угрожавшие ордену, собрал Большой совет, чтобы обсудить столь важные обстоятельства. «Французская эскадра сосредоточивается в пределах видимости с наших берегов. Если она потребует разрешения на вход в порт, на что нам решиться?» Мнения разделились. Одни думали, «что необходимо дать сигнал тревоги, загородить цепью вход в порт, взяться за оружие, объявить остров на военном положении; такая подготовка произведет впечатление на французского главнокомандующего; необходимо в то же время не пренебрегать ничем из того, что может завоевать ордену расположение главнокомандующего и важнейших его офицеров; это единственный способ отвести от себя грозу». Другие, напротив, говорили, «что назначение ордена – вести войну с турками, что они не должны выказывать какого-либо недоверия при приближении христианского флота; что дать при виде его сигнал тревоги, который обычно давался лишь при виде Полумесяца[10], значит вызвать и навлечь на город ту самую грозу, которую хотели от себя отвести; французский главнокомандующий, возможно, не имеет никаких враждебных намерений, если мы не выкажем ему никакого недоверия, он, может быть, пойдет своим путем, не тревожа нас!!» Пока продолжалась эта дискуссия, подошел весь флот. 9-го в полдень он появился у входа в порт, на расстоянии пушечного выстрела. Французский адъютант потребовал разрешения на вход, чтобы можно было запастись водой. Члены совета, считавшие, что нужно обороняться, снова стали с жаром доказывать, «насколько неосторожно будет отдаться связанными по рукам и ногам на милость иностранной армии, намерения которой неизвестны; хуже этого ничего произойти не может; сдаться на милость победителя никогда не поздно; с республикой нет никаких дипломатических отношений; неизвестно даже, находятся ли с ней в состоянии мира или войны; и, наконец, если нужно погибнуть, то лучше сделать это с оружием в руках, а не в результате собственной трусости». Противная партия доказывала, что будет крайне неосторожно провоцировать эту грозную армию, которая находится уже на расстоянии пушечного выстрела; что через несколько часов после начала военных действий она овладеет сельскими местностями Мальты и Гоцо; что тогда не останется другого выхода, как запереть ворота столицы, и что, будучи блокирована с суши и с моря, последняя не сможет обороняться из-за недостатка продовольствия; что рожь, правда, имеется, но зато отсутствуют все другие продукты питания; что французам не понадобится и суток, чтобы соорудить несколько мортирных батарей и начать бомбардировку крепости с суши и с моря; что тогда придется ожидать восстания ополченцев, которые, будучи и без того плохо настроены, не останутся безучастными свидетелями сожжения их домашних очагов; что военные действия покажут чрезвычайную слабость ордена и тогда будет потеряно все; а между тем имеется возможность, раз уж это абсолютно необходимо, вести переговоры с выгодой для себя и поставить условия, почетные для ордена и выгодные для отдельных лиц!!

Дискуссия была оживленной. Большинство Совета высказалось за применение оружия. Великий магистр велел призвать господина Каруссона, одного из коммерсантов города, который вел дела французов. Он поручил ему сообщить волю Совета главнокомандующему. В то же время он дал сигнал тревоги. Ворота заперли, зажгли печи для каления ядер, распределили обязанности между командирами. Все ополченцы взялись за оружие и отправились на батареи. Командор Буаредон де Рансюэ, принадлежавший к овернскому «языку», протестовал против этих мер. Он заявил, что, будучи французом, никогда не поднимет оружие против Франции. Несколько рыцарей присоединились к его мнению. Их арестовали и отправили в тюрьму. Князь Камилл де Роан взял на себя командование ополчением острова, имея в качестве подчиненного бальи де Клюни. Командор де Месгриньи отправился на остров Гоцо, рыцарь Вален – на остров Комино. Рыцари распределились по батареям и башням, окружавшим остров. Весь день и всю ночь царило крайнее возбуждение.

9-го, в 10 часов вечера, господин Каруссон сообщил главнокомандующему о своей миссии. Он получил приказ ответить великому магистру следующими словами: «Главнокомандующий возмущен тем, что вы не желаете разрешить набирать воду более чем четырем кораблям одновременно; действительно, сколько времени понадобится 400–500 судам для того, чтобы получить подобным способом воду и все остальное, в чем они сильно нуждаются? Этот отказ тем более удивил главнокомандующего, что ему известно, какое предпочтение оказывается англичанам и какую декларацию обнародовал ваш предшественник. Главнокомандующий решил взять силой то, что должны были ему предоставить, руководствуясь законами гостеприимства, которые являются основой вашего ордена; я видел, сколь значительны подчиненные ему силы, и предвижу, что остров не сможет обороняться… Главнокомандующий не пожелал, чтобы я вернулся в город, который он считает себя обязанным рассматривать впредь как вражеский… Он отдал приказ о том, чтобы религия, обычаи и собственность мальтийцев уважались».

Одновременно корабль «Ориан» дал сигнал к бою. Генерал Ренье двинулся в путь с марсельским конвоем, чтобы с рассветом высадиться на острове Гоцо. Генерал Дезэ с конвоем из Чивита-Веккии под прикрытием кораблей контр-адмирала Бланке-Дюшайла бросил якорь в бухте Марса-Сироко. Генуэзский конвой бросил якорь в бухте св. Павла.

На Мальте всю ночь с величайшим нетерпением ожидали возвращения консула. Когда стало известно, что он остался на борту корабля и военные действия начались, всех охватили растерянность и недовольство. Одно чувство владело всеми – сознание невозможности и опасности обороны.

VII. 10-го на рассвете «Ориан» дал сигнал высадки. Наполеон высадился с 3000 человек между городом и бухтой св. Павла, капитан 2 ранга Мютар командовал десантными шлюпами. Как только они подошли на расстояние выстрела к башням и батареям, последние открыли огонь. На него отвечало несколько канонерок, вооруженных 24-фунтовыми пушками. Шлюпы продолжали движение вперед в отличнейшем порядке. Море было спокойным, что являлось необходимым, так как высадка производилась на скалы. Вражеская пехота противодействовала десанту. Вступили в действие стрелки. За один час батареи и башни были взяты и противник прогнан из города. Генерал Барагэ-д’Илье овладел бухтами св. Павла и Мальты. Преодолев слабое сопротивление, он захватил батареи, башни и всю южную часть острова; он взял 150 пленных и потерял убитыми трех человек. Генерал Дезэ высадил 21-ю легкую полубригаду во главе с генералом Бельяром. Он захватил все батареи Марса-Сироко. К полудню Мальта[11] была окружена со всех сторон. Французские войска находились под ее грозными стенами, на расстоянии половины пушечного выстрела. Крепость вела огонь по тем стрелкам, которые подходили слишком близко. Генерал Вобуа направился к Знатному Городу, имеющему крепостную ограду, и овладел им, не встретив сопротивления. Генерал Ренье овладел всем островом Гоцо, который защищали 2500 человек, большей частью коренные жители, и взял в плен всех оборонявших его рыцарей. В час дня шлюпы приступили к выгрузке двенадцати орудий и всего необходимого для оборудования трех платформ для мортир; в операции участвовали также шесть бомбард и двенадцать канонерок, вооруженных 24-фунтовыми пушками. Несколько фрегатов подошли к порту, 11-го вечером город можно было бомбардировать 24 мортирами, одновременно с пяти направлений. Главнокомандующий в сопровождении генерала инженерных войск Каффарелли осмотрел расположение батарей, которое тут же приказал вычертить. Между четырьмя и пятью часами осажденные сделали вылазку. Адъютант Мармон отбросил их, взяв несколько пленных. По этому случаю он был произведен в бригадные генералы. В семь часов вечера, незадолго до наступления темноты, показалась большая толпа жителей, желавших выйти из города. Это было предусмотрено, и им отказали в пропуске. Когда раздались пушечные выстрелы, возвещавшие тревогу, большая часть жителей острова со своими семьями и скотом поспешила укрыться за стенами столицы, что еще увеличило беспорядок. Главнокомандующий вечером вернулся на «Ориан». Час спустя он получил следующее письмо от батавского консула:

«Великий магистр и его Совет поручили мне указать вам, гражданин генерал, что, запретив вам вход в порты… они желали лишь узнать, какого рода отступлений от обязательств, которые налагает на них нейтралитет, вы добивались… Поэтому великий магистр и его Совет просят, чтобы вы прекратили военные действия и сообщили, каковы ваши намерения, которые, конечно, находятся в соответствии с великодушием французской нации и хорошо известным характером знаменитого полководца, который ее представляет».

Генерал Жюно, его[12] старший адъютант, немедленно отправился на Мальту и в два часа утра подписал следующее соглашение о перемирии: «Объявляется сроком на 24 часа, считая с 6 часов вечера сего 11 июня 1798 г. и до 6 часов вечера завтрашнего, 12-го дня того же месяца, перемирие между армией Французской республики под командованием генерала Бонапарта, представителем коего является бригадный генерал Жюно, старший адъютант названного главнокомандующего, и великим магистром ордена святого Иоанна Иерусалимского.

Подписано: Жюно, Гомпеш».

VIII. 11-го на рассвете представители великого магистра явились на борт «Ориана» с полномочиями, необходимыми для заключения соглашения о сдаче крепости. Во главе их находился командор Буаредон де Рансюэ, которого освободили из тюрьмы, после чего народ нес его на руках как триумфатора и он был принят великим магистром. 10-го в течение всего дня смута в городе все усиливалась. При получении каждого нового известия о взятии батарей и башен и об успехах осаждающих жители устраивали беспорядки. Подготовка к бомбардировке возбуждала недовольство ополченцев. Несколько рыцарей было убито на улицах, и ненависть, которая давно зрела в сердцах жителей, неудержимо прорвалась наружу. Те члены Совета, которые особенно энергично призывали к сопротивлению, теперь всего более добивались покровительства французского главнокомандующего, ибо именно они являлись прежде всего мишенью для народного возмущения. Акт о капитуляции был подписан на борту «Ориана» 12 июня, в 2 часа утра.

«Статья 1. Рыцари ордена святого Иоанна Иерусалимского передадут французской армии город и форты Мальты. Они отказываются в пользу Французской республики от прав суверенитета и собственности, как в отношении этого города, так и в отношении островов Мальта, Гоцо и Комино.

Статья 2. Республика употребит свое влияние на Раштадтском конгрессе, чтобы обеспечить великому магистру пожизненное владение княжеством, равноценным тому, которое он теряет, а в ожидании этого станет выплачивать ему пенсию в 300 000 франков. Кроме того, ему будет выдана сумма, равная этой пенсии за два года, в качестве возмещения за его движимое имущество. В течение того времени, пока он останется на Мальте, ему будут оказываться те же воинские почести, что и прежде.

Статья 3. Рыцари ордена святого Иоанна Иерусалимского, являющиеся французами и находящиеся в данный момент на Мальте, чей статус будет определен главнокомандующим, смогут вернуться на родину; пребывание их на Мальте будет им зачтено как пребывание во Франции.

Французская республика сделает Цизальпинской, Лигурийской, Римской и Гельветической республикам представления об объяснении настоящей статьи общей для рыцарей этих наций.

Статья 4. Французская республика сделает другим державам Европы представления о сохранении за рыцарями соответствующих наций их прав на собственность Мальтийского ордена в этих государствах.

Статья 5. Рыцари сохраняют свое имущество на островах Мальта и Гоцо, на правах частной собственности.

Статья 6. Жители островов Мальта и Гоцо, как и в прошлом, будут свободно исполнять обряды римско-католической, апостольской веры; они сохранят привилегии, которыми пользуются; не будет наложено никакой контрибуции.

Статья 7. Все гражданские законы, введенные при правлении Ордена, сохраняют свою силу и будут соблюдаться».

Во исполнение статей, подписанных 12 июня (24 прериаля) представителями Французской республики и Мальтийского ордена, была достигнута договоренность о следующем:

«Статья I. Сегодня, 12 июня, форт Маноэль, форт Тиньи, замок святого Ангела, укрепления Бормолье, Коттонары и города Побед будут переданы в полдень французским войскам.

Статья II. Завтра, 13 июня, форт Риккацоли, замок св. Эльма, укрепления городов Валетты, Флорианны и всех других будут переданы в полдень французским войскам.

Статья III. Сегодня, в 10 часов утра, французские офицеры явятся к великому магистру, чтобы получить у него приказы комендантам различных портов и укреплений, которые должны быть переданы французам. Их будут сопровождать мальтийские офицеры. Офицеров будет столько, сколько будет передано фортов.

Статья IV. Такие же меры, как означенные выше, будут приняты в отношении фортов и укреплений, подлежащих передаче французам завтра, 13 июня.

Статья V. Одновременно с передачей фортификационных сооружений будет осуществлена передача артиллерии, складов и документов инженерных войск.

Статья VI. Находящиеся на острове войска Мальтийского ордена смогут оставаться в занимаемых ими казармах впредь до иного распоряжения.

Статья VII. Адмирал, командующий французским флотом, назначит офицера, который примет сегодня корабли, галеры, суда, склады и прочее имущество военно-морского флота Мальтийского ордена».

Обнародование этого соглашения о капитуляции успокоило умы, положило конец мятежу и восстановило порядок. Наполеон написал епископу Мальты, чтобы успокоить священников, которые были сильно встревожены: «Я с подлинным удовлетворением узнал, господин епископ, о вашем хорошем поведении и приеме, оказанном вами французским войскам при вступлении их в Знатный Город. Вы можете заверить ваш клир, что римско-католическая апостольская вера не только будет уважаться, но и что священникам этой религии будет оказываться особое покровительство… Я не знаю человека более почтенного и заслуживающего уважения, чем священник, который, проникшись подлинным духом евангелия, уверен в том, что долг его требует послушания светской власти и поддержания мира, спокойствия и единения среди своей паствы… Я желаю, господин епископ, чтобы вы тотчас же явились в город Ла-Валетта и своим влиянием поддержали порядок и спокойствие среди народа. Я сам отправлюсь туда сегодня вечером. Сразу же по прибытии моем в город вы представите мне всех священников и руководителей монашеских орденов… Будьте уверены, господин епископ, в моем желании дать вам доказательства уважения и почтения, которые я питаю к вашей особе».

IX. 12-го, в 8 часов утра, порты и форты Мальты были переданы французским войскам. Было объявлено, что назавтра прибудет главнокомандующий. Но в час пополудни он высадился инкогнито, обошел крепостные стены, побывал во всех фортах и явился с визитом к великому магистру, чем сильно его озадачил. 13-го на рассвете эскадра вошла в порт. Это было великолепное зрелище. Триста судов встали на якорь без всякого беспорядка. В этом прекрасном порту могло разместиться втрое большее число судов. Склады Мальты были заполнены. На рейде стоял 64-пушечный линейный корабль ордена и еще один находился на стапелях. Чтобы увеличить количество легких судов флота, адмирал забрал две полугалеры и две шебеки. Он взял на эти суда матросов, служивших ордену. Триста турок, находившихся в качестве невольников на каторге, приодели и распределили по линейным кораблям. За армией последовал легион, составленный из батальонов, названных мальтийскими. Он был сформирован из солдат, служивших ордену. На службу[13] поступили также гренадеры гвардии великого магистра и несколько рыцарей. Некоторые жители, говорившие по-арабски, пожелали быть прикомандированными к генералам и различным учреждениям.

Три роты ветеранов, составленные из всех старых солдат ордена, были отправлены на Корфу и на Корсику. В крепости имелось 1200 пушек, 40 000 ружей, 1 миллион фунтов пороха. Начальник артиллерии велел погрузить на суда все, что он счел нужным для пополнения и укомплектования материальной части. Эскадра запаслась водой и продовольствием. Склады ржи были очень велики, их содержимого хватило бы городу на три года. Фрегат «Сансибль» отвез во Францию трофеи и несколько редкостей, которые главнокомандующий отправил правительству. Генерал Барагэ д’Илье, который в силу непостоянства своего характера пожелал вернуться в Париж, получил разрешение на отъезд, причем ему было поручено доставить штандарт ордена. Все мальтийские рыцари – французы и итальянцы – получили паспорта для въезда во Францию в в Италию. По условиям капитуляции все остальные эвакуировались с острова. К 18 июня на Мальте не оставалось больше ни одного рыцаря. Великий магистр 17-го отплыл в Триест. Найденная в казнохранилище серебряная посуда стоимостью в миллион была по прибытии в Каир перечеканена в монету.

Генерал Вобуа с 4000 человек гарнизона был оставлен комендантом острова. Чтобы оборонять последний, нужно было иметь 8000. Генерал Бертье приказал послать туда 6000 человек из запасных частей, находившихся в Тулоне, направил туда же 1000 человек с Корсики, 1500 из Чивита-Веккии и 1500 из Генуи. Чтобы полностью снабдить гарнизон, не хватало соленого мяса и медикаментов. Он сообщил об этом военно-морским властям в Тулоне. Наполеон дал почувствовать Директории необходимость переправить на Мальту эти подкрепления, а также все, чего не хватало гарнизону, дабы обеспечить нормальное несение службы в этой важной крепости. 8000 человек могли бы удержать господство над островом и оказались бы тогда в состоянии получать пополнения. Море оставалось свободным в течение июня, июля, августа, сентября. Но Директория, как обычно, ничего не сделала. Вобуа был предоставлен самому себе.

X. Завоевание Мальты вызвало во Франции взрыв энтузиазма, а в Европе – большое удивление. Армия была ослаблена на 4000 человек, но пополнила свой состав 2000 человек мальтийского легиона. 19 июня, как раз через месяц после того, как он покинул тулонский рейд, флагман дал сигнал к отплытию. Взятие Мальты замедлило движение армии только на шесть дней. Стало известно, что курс будет взят сначала на Кандию. Мнения относительно последующего назначения разделились. Собираются ли возвысить снова Афины или Спарту? Будет ли трехцветное знамя водружено на серале[14] или же на пирамидах и развалинах древних Фив? Или же из Алеппо направятся в Индию???

Эти сомнения перекликались с сомнениями Нельсона.

Глава II

Описание Египта[15]

I. Египет. – II. Пустыни Египта. – III. Население древнее и современное; человеческие расы: копты, арабы, мамлюки, османы, сирийцы, греки и др. – IV. Распределение собственности, финансы. – V. Чем стал бы Египет под властью Франции. – VI. Поход на Индию.

I. Египет составляет часть Африки. Расположенный в центре Старого Света, между Средиземным морем и Индийским океаном, он является естественным складочным местом для торговли с Индией. Это обширный базис, окруженный со всех сторон пустыней и морем. Занимая пространство между 24° и 32° северной широты и 26° и 32° восточной долготы (от Парижа), он окаймлен с севера Средиземным морем, с запада – Ливийской пустыней, с юга – Нубийской, с востока – Красным морем и Суэцким перешейком, отделяющим его от Сирии. Для защиты своих границ Египет не нуждается в крепостях. Их заменяют ему пустыни. На него можно напасть только с моря или через Суэцкий перешеек.

В Египте редко идет дождь – на побережье все же чаще, чем в Каире, а в Каире – чаще, чем в Верхнем Египте. В 1798 г. в Каире однажды шел дождь в течение получаса. Роса выпадает очень обильная. Зимой температура опускается в Нижнем Египте до плюс два градуса по Реомюру, а в Верхнем повышается до плюс десяти градусов. Летом она достигает 26–28 градусов в Нижнем Египте и 35–36 градусов в Верхнем. Стоячие воды, болота не испускают никаких нездоровых испарений, не порождают никаких болезней, что объясняется исключительной сухостью воздуха. Мясо, выставленное на солнце, скорее высушивается, чем загнивает. На протяжении июня, июля и августа дуют постоянные ветры с севера и северо-запада. В эти месяцы суда затрачивают от десяти до двенадцати дней на переход из Марселя в Александрию, 60–70 – на переход от Суэца в Индию. В январе, феврале и марте господствуют юго-восточные ветры. Это время возвращения из Индии и переходов из Александрии в Европу. Хамсин – восточный или южный ветер. Это местный сирокко. Повсюду он неприятен и утомителен; в некоторых частях пустыни он опасен, он вредит урожаю и произведениям земледелия.

Египет – одна из самых прекрасных и плодородных, а также наиболее интересных стран мира. Это колыбель наук и искусств. Там встречаешь самые большие и самые древние памятники, созданные руками человека. Если бы у нас был ключ к иероглифам, которыми они покрыты, то мы узнали бы неизвестные сейчас вещи относительно первого периода развития общества. Египет состоит: 1) из Нильской долины; 2) из трех оазисов; 3) из шести пустынь. Нильская долина – единственная его часть, представляющая ценность. Если бы Нил был отведен в Красное море или в Ливию до Сиенского катаракта[16], Египет стал бы всего лишь необитаемой пустыней, ибо эта река заменяет ему дождь и снег. Нил – бог этих мест, их добрый дух и регулятор всех отраслей производственной деятельности; это – Озирис, подобно тому, как Тифон – это пустыня…

II. Египетские арабы это земледельцы, бедуины[17] или марабуты[18]. Земледелец живет в предоставленных ему или купленных им деревнях; но и здесь он длительное время остается диким. В этих деревнях не видно мечетей, порядочных домов, они состоят из одинаковых хижин, без деревьев. Все там напоминает о пустыне и свирепом характере бедуина. Мужчины – воинственны. Они разводят лошадей. Они непокорны, неохотно переносят иго власти, нелегко выплачивают дань, иногда дерутся с арабами-бедуинами. Они считают себя представителями высшей породы по сравнению с другими феллахами[19], которых они нередко обижают. Впрочем, они предприимчивы и трудолюбивы. Мамлюки никогда не живут среди них. По мнению арабов, будь то землевладельцев или бедуинов, феллахи являются их подданными, а мамлюки и турки – узурпаторами.

Арабы-марабуты не вооружены, не имеют лошадей, обязаны принимать у себя бедуинов и заботиться об их нуждах. Кочевые племена или бедуины почти все в той или иной мере занимаются земледелием; но они всегда живут в палатках, никогда не располагаются в домах или хижинах, часто меняют свое местонахождение и кочуют из конца в конец принадлежащей им пустыни, чтобы обеспечить стойбищем своих верблюдов и пользоваться водою из колодцев.

Арабы-бедуины – самая большая язва Египта. Из этого не следует, что их надо уничтожить; напротив, они необходимы. Без них эта прекрасная страна не смогла бы поддерживать никаких связей с Сирией, Аравией, оазисами, королевствами: Сеннар, Дарфур, Абиссиния, Триполи, а также Феццан. Без них перевозка грузов с Нила к Красному морю, из Кены в Косейр, из Каира в Суэц стала бы невозможной. Убыток, который понесла бы страна от их уничтожения, был бы весьма значителен. Бедуины держат большое количество верблюдов, лошадей, ослов, баранов, быков и т. д., которые составляют часть богатств Египта. Натуральная сода, египетская кассия, камедь, тростник, камыш, для добывания которых надо углубиться в пустыню на несколько дневных переходов, были бы потеряны. Уничтожить их[20] было бы возможно; но из внутренней части Африки и из Аравии явились бы многочисленные племена с целью захватить их страну, являющуюся предметом вожделений всех этих кочевых племен. Когда Нил вздымается и происходят сильные наводнения, как, например, в 1800 г., весть об этом передается из уст в уста, достигает Центральной Африки, и многочисленные племена проходят по 500 лье, чтобы стать лагерем в затопленной таким необычным наводнением пустыни, произвести посев и жить там. Племена египетских арабов противятся тому, чтобы иностранцы приходили жить в их владениях. Нередко им приходится драться. Это сопротивление сдерживает племена Великой пустыни. Уничтожить бедуинов было бы все равно, что островитянам уничтожить все корабли, потому что большое число этих последних используется пиратами. Когда Египтом управляли с твердостью и справедливостью, арабы были усмирены; каждое племя отвечало за свою часть пустыни и прилегающей к ней части границы. Это царство справедливости положило конец злоупотреблениям, и племена, подобно мелким вассалам, обеспечивали спокойствие в стране, а не нарушали его.

Подчинение арабов имеет большое значение для процветания Египта. Это предварительное условие всякого прогресса. Чтобы подчинить арабов, необходимо: 1) занять оазисы и колодцы; 2) организовать полки верблюжьей кавалерии, приучить их к пребыванию в пустыне в течение целых месяцев, без возвращения в долину; 3) создать большую администрацию и суд для рассмотрения дел, наказания и наблюдения за кочевыми племенами. Основы подобной организации были заложены в 1799 г. Сначала были приняты два образца башен. Первый – высотою в 24 фута, в два этажа, с двумя пушками на платформе, кордегардией на 40 человек гарнизона, рвом, контрэскарпом, контрэскарповой галереей, плацдармами и наружным рвом, с оградой, снабженной бойницами, каждая сторона которой должна была иметь протяжение в 200 туазов, причем заключенное в этой ограде пространство простреливалось картечью с башни. В ограде находился продовольственный склад, способный питать гарнизон в течение ста дней, и резервный склад для полка верблюжьей кавалерии с десятидневным запасом. На одном из плацдармов были предусмотрены колодцы, тщательно выложенные камнем и содержащиеся в превосходном состоянии, а также цистерна для дождевой воды. Башня второго образца имела 15 футов в высоту, один этаж, две пушки на платформе, 15 человек гарнизона, склад с продовольствием, необходимым этим 15 человекам в течение 100 дней, резервный склад для роты верблюжьей кавалерии с десятидневным запасом, один или несколько колодцев, цистерну и наружный ров, каждая сторона которого равнялась 100 туазам. В 1800–1801 гг. должно было быть построено 20 башен первого образца и 40 второго, а именно: 8 – в пустыне Бахейра, 8 – в пустыне Малого оазиса, у пирамид и Файюма; 2 – в самом этом оазисе; 10 – в пустыне Большого оазиса; 5 – в самом этом оазисе; 5 – у колодцев на дорогах в Исну и Асьют; 8 башен – в четвертой и пятой пустынях, на пяти дорогах в Косейр; 12 – в Суэцкой пустыне, независимо от фортов Суэца, Аль-Ариша и Тины. Эти башни господствовали бы над двенадцатью важнейшими источниками воды: Катия, Мансура, Зави, Рафия, оазис Тумилат, Бир-Саба и т. д. Гарнизон этих башен должен был состоять из: сержанта артиллерии и 9 канониров, всего по десяти человек на одну малую башню; сержанта артиллерии, капрала и 13 канониров – всего по 15 человек на одну башню первого образца; итого: 760 канониров. Полки верблюжьей кавалерии должны были выделить по 5 человек на каждую малую башню и по 25 на каждую большую. Эти башни должны были служить опорными пунктами и защитою для такого же числа деревень, которые, находясь в сфере обстрела и за оградою, были бы гарантированы от нападений бедуинов. Крестьяне, пользующиеся такой защитой, смогли бы заниматься земледелием, пасти скот, обеспечивать продовольствием проходящие караваны и вести с ними торговлю.

Было решено создать шесть полков верблюжьей кавалерии, по одному на каждую пустыню, возложив снабжение их продовольствием и выплату жалованья на прилегающие к ним области. Каждый полк должен был состоять из 900 человек, 750 дромадеров[21] и 250 лошадей, переносящих запас продовольствия на 50 дней. Один дромадер переносит 4 квинтала.

Каждый солдат был вооружен копьем, ружьем со штыком, имел патронташ, 100 патронов, мешок. Каждым полком должен был командовать бей – полковник, под начальством которого находились: кахья – майор, два адъютанта, четыре киашифа – капитана, четыре лейтенанта и младших лейтенанта; таким образом, на роту приходилось по три офицера и еще барабанщик, два трубача и 225 человек. Каждому полку придавалось по две пушки, которых тащили шесть верблюдов. Следовательно, для сдерживания пустыни требовалось 5400 человек, то есть расход в 4 миллиона. Это не составляет и десятой части убытков, которые причиняют стране бесчинства бедуинов. Шестью полками должны были командовать великий шейх пустыни (дивизионный генерал), два кахья (бригадные генералы), шесть беев (полковников), двадцать четыре киашифа (подполковника), один киашиф артиллерии и один инженерных войск.

При великом шейхе пустынь должен был состоять диван[22] в составе одного кахья, четырех улемов[23] и писаря, которому надлежало разбирать спорные дела, возникающие между арабами и феллахами, а также между племенами. Была создана бригада французских солдат, посаженных на 1500 дромадеров. Было сказано:

1) Племена, кочующие по шести пустыням Египта, должны будут – через посредство их шейха[24] и шести знатных лиц – принести присягу на верность великому шейху пустыни.

2) Племена получат фирман инвеституры[25], в котором будет указана территория принадлежащей им части пустыни и определено количество всадников и верблюдов, которые они должны предоставить султану Египта. Общая численность этих контингентов была установлена в 5000 всадников на лошадях и 2000 на дромадерах, а также в 700 верблюдов, по одному ездовому на трех верблюдов.

3) По смерти шейха его сан принимает наследник, который в течение трех месяцев обязан явиться к великому шейху для принесения присяги и получения фирмана; при этом ему выдается почетный ментик.

4) Один из десяти старейшин племени будет находиться вместе со своей семьей в Каире, в качестве ответственного лица и для сношений с диваном по делам пустынь. Шестеро детей в возрасте от 10 до 18 лет будут обучаться при мечети Аль-Азхар основам Корана, а также арабскому и французскому письму и счету.

5) Великий шейх пустынь придет на помощь племенам, на территорию которых вторгнутся племена великих пустынь. Всякий спор между двумя племенами будет рассматриваться диваном, а решение последнего – передаваться представителю племени, который перешлет его своему вождю, бею пустыни, для исполнения.

6) Всякий спор между племенами и феллахами рассматривается диваном. Виновниками всякого оскорбления, нанесенного в пустыне египтянам, считаются арабы соответствующего племени; всякое оскорбление, нанесенное на границе каким-либо арабом, считается нанесенным членом данного племени.

7) Сопровождение караванов путешественников в пределах каждой пустыни и предоставление верблюдов являются обязанностью племени.

Возникающие в связи с этим затруднения рассматриваются диваном.

8) После рассмотрения дела диваном великий шейх присуждает племя к уплате лошадьми, верблюдами, быками, баранами штрафа, соответствующего тарифу, установленному за убийство или нанесение раны. Убытки феллахов возмещаются племенем, которое, кроме того, приговаривается к штрафу в порядке наказания и взыскания издержек.

9) В случае убийства или ранения улема, мультазима[26], имама[27], шейх-аль-беледа[28] или европейца племя обязано выдать дивану преступника, либо вместо него – одного из 50 старейшин племени, который доставляется в диван и приговаривается к смерти, наказанию палками или тюрьме, в зависимости от тяжести проступка, совершенного членом племени.

10) Когда племя проявляет непослушание, оно объявляется на подозрении. Заявление об этом делается представителю племени, который доводит о нем до сведения своего вождя, и месяц спустя племя обязано выдать в качестве заложников 12 старейшин. Если оно объявляется мятежным, этот приговор направляется всем беям и на все башни; ему закрывается доступ к воде и пастбищам; колонны дромадеров преследуют его и уничтожают. Его часть пустыни передается другому племени.

11) Арабам воспрещается иметь пушки, ружья со штыками, крепостные ружья, возводить какие бы то ни было укрепления, проделывать бойницы в стенах помещений духовных братств и домов.

12) Каждый год великий шейх будет лично объезжать различные пустыни, либо поручать это своим кахья. Великий шейх и бей пустыни будут заботиться о снабжении башен и других фортов, регулярно направляя туда караваны, сопровождаемые отрядами верблюжьей кавалерии. Караваны паломников, а также торговые с момента вступления в пустыни Египта будут сопровождаться отрядами полка верблюжьей кавалерии, платя за эскорт по установленному тарифу.

III. Поверхность Египта составляет 45 000 квадратных лье, из них менее 4000 приходится на долину Нила, 400 на три оазиса и 40 000 – на пустыни. Долина Нила имеет население в три миллиона жителей; население пустынь и оазисов – от 160 000 до 200 000. Историк Иосиф[29] определил население Египта в 7 500 000, Амру[30] – в 26 000 000, живущих в 26 000 городов и деревень. Шесть веков спустя арабские географы определяли его в 5 000 000, живущих в 4900 городов или деревень. Могут ли 4000 квадратных лье предоставить возможность существования и прокормить население в 20 000 000, то есть 5000 человек на квадратный лье? Во Фландрии на квадратный лье приходится 2400 человек, значит, эта цифра вдвое больше фландрской. Но следует помнить, что эти квадратные лье покрываются во время паводка водами Нила; что там нет ни пустошей, поросших вереском, ни гор, ни ландов[31], которые нужно вычесть из общей цифры, что вся земля там пригодная для обработки; что нильский ил устраняет надобность в паровых полях и позволяет снимать три урожая в год; и что, наконец, сама почва более плодородна, а южные народы отличаются большей трезвенностью. Следовательно, население могло достигать 5000 на квадратный лье.

Эфиопы и короли кочевых народов, царствовавшие в Египте, смешали кровь народов центральной Африки и пустынной Аравии с кровью египтян. За 500 лет до рождества христова персы, а 200 лет спустя – греки принесли в Египет кровь Мидии, Ирака и Греции; еще через 300 лет Египет стал римской провинцией; там поселилось много жителей Италии. К моменту арабского вторжения в VII в. египтяне были католиками.

Прошло немного лет, и большинство коренных жителей стали мусульманами. В настоящее время невозможно отличить мусульман, происходящих от семей, которые поселились в Египте в период арабского вторжения и после него, от потомков древних жителей – христиан, принявших ислам, за исключением, впрочем, знатных родов, имеющих подобно шейхам Аль-Бекри и Сада исторические генеалогии. Копты, остающиеся еще христианами, – коренные жители страны. Их насчитывается 80 000–100 000 душ. Они не воины. Это – деловые люди, сборщики податей, банкиры, писцы. Они имеют своих епископов, церкви и монастыри; они не признают папу.

Мамлюки обосновались в Египте в Х в. У них были свои султаны, Саладин Великий являлся мамлюком. Они царствовали в Египте и Сирии до XVI в. Селим, император османов, покончил с их господством и присоединил Сирию и Египет к своей империи. Он оставил 40 000 человек для охраны своих завоеваний и разделил их на семь отрядов ополчения: шесть, состоящих из османов, и один – из мамлюков. С этой целью он собрал все, что пережило поражение последних. Он поручил управление страной паше, 24 беям, корпорации эффенди[32] и двум диванам. Из этих 24 беев один был кахья или заместителем паши; трое являлись комендантами крепостей Александрия, Дамиетта и Суэц; они получали приказы непосредственно из Константинополя; пятый был казначеем; шестой – эмир-хаджи[33], на седьмого была возложена доставка дани султану[34]; четверо командовали войсками в пограничных областях. Остальные 12 беев оставались в распоряжении паши. Большой диван состоял из бея-кахья, казначея, первого эффенди, четырех муфтиев[35], четырех великих шейхов и семи представителей семи отрядов ополчения. Ага[36] янычар был старшим из генералов. Седьмой отряд – мамлюкский, состоявший из самых красивых и храбрых воинов, сделался и самым многочисленным. Первые шесть отрядов ослабели, вскоре в них осталось только 7000 человек, в то время как одних мамлюков было больше 6000. В 1646 г. произошел полный переворот. Турки были удалены из крепостей, и мамлюки завладели всем. Их начальник принял титул шайх-аль-беледа Каира. Паша впал в ничтожество. В 1767 г. шейх-аль-белед Али-бей объявил себя независимым, стал чеканить собственную монету, захватил Мекку, начал войну в Сирии, вступил в союз с русскими. Беями стали тогда и остаются поныне одни мамлюки. В 1798 г. каждый из двадцати четырех беев имел более или менее многочисленную дружину. Наиболее слабые имели по 200 мамлюков. Отряд Мурад-бея достигал 1200. Эти 24 бея составляли сообщество, подчинявшееся наиболее влиятельным из них. Они делили между собой все владения и должности.

Мамлюки рождаются христианами, покупаются в возрасте 7–8 лет в Грузии, в Мингрелии, на Кавказе, доставляются константинопольскими торговцами в Каир и продаются беям. Они – белые и являются красивыми мужчинами. Начиная с самого низшего положения при дворе бея, они постепенно возвышались, становясь мультазимами в деревнях, киашифами или губернаторами провинций и, наконец, беями. В Египте их род не продолжался. Обычно они вступали в брак с черкешенками, гречанками или иностранками. У них не бывало детей или же дети, рождавшиеся от этих браков, умирали, не достигнув зрелости. От браков с коренными жительницами у них рождались дети, доживавшие до старости; однако род их редко продолжался до третьего поколения, что вынуждало их пополнять свои ряды путем покупки детей на Кавказе. Количество мамлюков – мужчин, женщин и детей – исчислялось в 1798 г. 50 тысячами. Они могли выставить 12 000 всадников.

Оттоманская раса, турки или османы состоит из потомков родов, которые завоевали страну в XVI в. или же обосновались там позднее, прибыв из Турции в качестве эффенди, кади[37], эмиров или для занятия должностей в шести отрядах ополчения, либо, наконец, по торговым делам. Эта раса, включая женщин, детей и стариков, насчитывала в 1798 г. 40 000 человек; все они жили в Каире, Александрии, Дамиетте и Розетте.

Магрибинцы происходят из Марокко, Туниса, Алжира и Триполи. Это потомки паломников, направлявшихся в Мекку и вступивших по пути туда в брак с негритянками или женщинами из Абиссинии, Сеннара, Барбара или дочерьми сирийцев, греков, армян, евреев, французов. В 1798 г. их насчитывалось 100 000 душ.

IV. Мультазимы – сеньеры и владельцы деревень. Они назначают на все общественные должности, ведают сбором податей, осуществляют полицейские и административные функции. Каждая деревня имеет: 1) шейх-аль-беледа – это староста – и несколько шейхов, служащих ему помощниками; должности эти по существу наследственные, и сын становится преемником отца; 2) шахеба или делегата; он избирается феллахами, это их человек, он ведет кадастр всех затопляемых земель, налагаемых на них податей и взносов, делаемых феллахами в течение года; 3) мешеда – своего рода судьи-кудесника; 4) саррафа – копта, присылаемого управляющим мультазима для пребывания в течение года в общине и руководства составлением списков и взимания платежей; это сборщик; 5) хаули или землемера; это – один из феллахов деревни, который производит обмер ежегодно затопляемых земель; 6) гафиров; это сельские стражники, которые охраняют урожай, водные источники и дамбы, и, завидев бедуинов, дают сигнал тревоги; 7) имама; это священник; 8) брадобрея и столяра, которые оплачиваются общиной и содержатся на ее счет.

Мультазим имеет право продавать, отчуждать и закладывать свою деревню, которая после его смерти переходит к его наследнику – по закону или по завещанию. Последний получает от губернатора фирман инвеституры и уплачивает ему единовременный налог, равный трехлетнему доходу с земли. Феллах является пролетарием или собственником. Если он пролетарий, то живет тем, что заработает за день, занимается каким-нибудь ремеслом или держит лавочку. Он может владеть двумя видами собственности: 1) домом, обстановкой, скотом, деньгами, 2) собственностью типа «атар», то есть неотъемлемым правом на обработку поля. Это право он может отчуждать и закладывать и передает его своему наследнику. Он обрабатывает свое поле, как считает нужным, никому в этом не отчитываясь, коль скоро вносит оброк мультазиму. Если мультазим умирает, не оставив наследника, вся его собственность переходит к правительству. Если феллах умирает, не оставив наследника, его собственность первого рода отходит к правительству; но его атар, или второй род собственности, переходит к мультазиму, который обязан перепродать его другому феллаху. Имеются земли, обработкой которых занимается сам мультазим, другие он сдает в аренду на один год или несколько лет, третьи он заставляет обрабатывать феллахов в порядке барщины. Такие земли называются «васия»[38]. Площадь земель «васия» относится к площади земель «атар», как 10:10 000. В Верхнем Египте имеются только земли «атар», а «васия» вовсе отсутствуют.

Феллах выплачивает мультазиму «маль-аль-хур», то есть оброк. Последний обязан вносить подати государю и местным властям. Размер «маль-аль-хура» зависит от характера паводка, культуры, которой было засеяно поле, и числа снятых урожаев. Существует тариф, предусматривающий размер оброка с каждого феддана[39] земли при любых из упомянутых условий. Феддан, с которого получают индиго, сахар, лен, рис и т. д., облагается выше, чем засеянный рожью. Тариф «маль-аль-хура» был установлен императором Селимом в XVI в.; но происшедшие с тех пор изменения в монетной системе и произвол мультазимов, более сильных, чем бедные феллахи, привели к его удвоению – либо посредством введения дополнительных сборов, именуемых новыми киашифскими сборами, либо с помощью повышения старинных сборов. Совокупность всех этих сборов составляла «маль-аль-хур» 1798 г., который превышал старинный более чем вдвое.

Мультазим выплачивает из собранного «маль-аль-хура»: 1) «мири» или подать государю, размер которой не изменялся со времени установления его императором Селимом в 1520 г.; 2) сборы на киашифов; избыток, который называется «фаиз», составляет доход мультазима. Имеется несоответствие между этим доходом и тем, что выплачивает мультазим в форме «мири» и сбора на киашифов. По подсчетам коптов, в обычные годы «маль-аль-хур» дает 30 миллионов франков. Сбор на киашифов составляет 20 %, или одну пятую – 6 миллионов. «Мири» составляет 6 400 000 франков, то есть немного более одной пятой. Следовательно, «фаиз» или доход мультазимов составляет 17 600 000 франков – около трех пятых.

Кроме того, феллах уплачивает местные сборы, размер которых меняется; эти сборы не входят в «маль-аль-хур». Их определяют в шесть миллионов. Таким образом, общая сумма поземельных налогов в Египте составляет 36 миллионов франков, не считая продукцию «васия» и «ризк»[40] и владений мечетей, госпиталей, священных городов Мекка и Медина, с которых никаких налогов не взимается. «Вакфы» представляют собой владения благотворительных учреждений, также освобожденные от всяких налогов. Они состоят из садов, зданий и ренты с мультазимов, идущей на те же цели. Часть «маль-аль-хура» в провинциях Верхнего Египта (то есть Саида) – Асьют и Миния и половине провинции Бени-Суэйф вносится рожью и ячменем. Эти провинции сдают в качестве «маль-аль-хура» 1 800 000 ардебов ржи, пшеницы и ячменя, и, значит, площадь обрабатываемых земель составляет в них 900 000 федданов. Всего же в этих провинциях 1 700 000 федданов земли. Это составляет одну треть всего Египта, причем площадь затопляемых земель достигает почти 1700 квадратных лье (из расчета 25 лье на градус).

В 1798 г. персональное обложение давало 2 миллиона франков; сборы с должностных лиц, христиан и таможен – 6 миллионов; мелкие сборы давали в совокупности 2 миллиона; итого – 10 миллионов. Из этих 10 миллионов один заносился на счет государя, в качестве «мири». Таким образом, в целом налоги и сборы с Египта составляли 46 миллионов франков, включая 16 миллионов «фаиза» мультазимов; «мири», шедший государю, равнялся в целом 7 400 000 франков.

Взимание «маль-аль-хура» поручается исключительно коптам. Они действуют в качестве управляющих мультазимов, сборщиков на службе у губернаторов и различного рода саррафов. Они образуют секретное сообщество и делят между собой барыши, которые весьма значительны; 1) они устанавливают размер натуральных сборов с феллахов; 2) они наживаются на местных расходах; 3) пользуясь разницей в монете, они принимают патак[41], достоинством в 90 медин, за 82–83 медины, причем феллах теряет 8–9 %. 4) Наконец, они получают незаконные доходы, предоставляя льготы феллахам при составлении податных списков и земельных кадастров, а также применяя тариф, установленный для менее выгодных культур. Хорошо осведомленные лица оценивают незаконные доходы коптов от составления кадастров в 8 миллионов франков. Шейх-аль-беледы также получают большие доходы. Зная об этом, мультазимы, до урегулирования счетов, заставляют их вносить ежегодную ренту или взимают с них иные поборы. Незаконные доходы шейх-аль-беледов определяются в 6 миллионов франков. В-третьих, мамлюкские губернаторы провинций и окружные начальники также взимают поборы лошадьми, верблюдами, продуктами, деньгами. Эти поборы оцениваются в 4 миллиона франков. Наконец, арабы требуют уплаты за покровительство или произвольно налагают контрибуции. Это оценивается в 9 миллионов. В конечном счете за все должен платить феллах. Названные четыре больших язвы обременяют земли на сумму в 27 миллионов. Если бы все это шло в казну, доход ее возрос бы до 73 миллионов франков, а за вычетом 17 миллионов «фаиза» составлял бы 56 миллионов. Один миллион в Египте равен 3 миллионам во Франции, поскольку рожь продается по 3 франка за квинтал, дневной труд мужчины оплачивается 8 су, а прокорм лошади обходится в 6 су, стоимость различных продуктов, домашней птицы и т. д. составляет одну пятую цены, по которой они продаются во Франции. 50 миллионов в Египте соответствуют 150 миллионам во Франции.

При Птолемеях подати давали 168 миллионов. После завоевания Амру в VII в. они давали 144 миллиона. В течение 40 месяцев французского управления стране пришлось выдержать: 1) завоевательную войну 1798 г.; 2) войну и вторжение великого везира в 1800 г.; 3) вторжение англичан в 1801 г. Тем не менее за эти 40 месяцев французская казна извлекла из нее 80 миллионов. Мамлюки облагали Египет со своей стороны, армия великого везира – со своей, английская армия тоже дорого обошлась стране. Арабы полностью использовали этот период кризиса. Доходы Египта в нынешнем его состоянии можно определить в 50 миллионов. Господин Эстев, ведавший финансами, исчислял доходы за 1801 г. 48 миллионами франков, причем страна была охвачена войной, а торговле на Средиземном море препятствовали крейсировавшие в нем вражеские корабли.

V. Египет может уже сейчас (1799) обеспечить содержание армии в 50 000 человек и эскадры в 15 линейных кораблей, частью на Средиземном море, частью на Красном, а также многочисленной флотилии на Ниле и на озерах. Его территория может предоставить все необходимое, кроме леса и железа, которые он будет получать из Албании и Сирии и из Европы в обмен на свои произведения. Его доходы составляют 50–60 миллионов. Но какого процветания смогла бы достигнуть эта прекрасная страна, если бы ей выпало счастье пользоваться в течение десяти лет мира благами французского управления? В этот промежуток времени укрепление Александрии было бы завершено; этот город стал бы одной из сильнейших крепостей Европы[42]; ее население было бы весьма значительным; строительство верфи было бы закончено; через канал Рахмания Нил постоянно вливался бы в старый порт, что обеспечило бы проход самых крупных джерм[43]; вся торговля Розетты и почти вся торговля Дамиетты сосредоточились бы в этом порту, равно как и военные и военно-морские учреждения. Александрия сама по себе стала бы богатым городом; воды Нила, разлившись вокруг нее, сделали бы плодородными большое количество пригородных земель, и проживание на этих землях явилось бы одновременно приятным, полезным для здоровья и безопасным; открылось бы сообщение между двумя морями[44]; в Суэце были бы созданы верфи; город и порт были бы прикрыты фортификационными сооружениями; оросительные каналы, отходящие от магистрального, и обширные цистерны давали бы воду окрестностям города; в порту Миос-Ормос, который стал бы служить базой красноморской эскадре, были бы построены новые поселения и фортификационные сооружения; озера Мадия, Буруллус и Манзала были бы осушены полностью или в значительной мере, что вернуло бы сельскому хозяйству чрезвычайно ценные земли; растения, дающие колониальные товары, а именно: сахар, хлопок, рис, индиго, покрыли бы весь Верхний Египет, заменив произведения Сан-Доминго; несколько шлюзов и нагнетательных насосов позволили бы регулировать систему затопления и орошения.

Но чем станет эта прекрасная страна после 50 лет процветания и хорошего управления? Воображению предстает волшебная картина! Тысяча шлюзов обуздает и будет распределять воды паводка по всем частям страны; 8 или 10 миллиардов кубических туазов воды, которые пропадают каждый год в море, распределялись бы между всеми низменными районами пустыни, озером Мерис, озером Мареотис и Безводной рекою, до оазисов и значительно дальше на запад, а в восточном направлении поступали бы в Горькие озера и во все низменные районы Суэцкого перешейка и пустынь между Красным морем и Нилом; большое количество нагнетательных насосов и ветряных мельниц поднимали бы воду в водохранилища, оттуда ее можно было бы брать для орошения; многочисленные эмигранты из внутренней части Африки, Аравии, Сирии, Греции, Франции, Италии, Польши, Германии учетверили бы население; торговля с Индией вернулась бы на свой древний путь благодаря необоримой силе естественных условий; к тому же, господствуя в Египте, Франция господствовала бы и в Индостане.

Но я уже слышу, как говорят, что столь могущественная колония не замедлила бы провозгласить свою независимость. Это, без сомнения, так. Как во времена Сезостриса и Птолемеев, великая нация заселила бы эти ныне столь пустынные земли; своей правой рукой она опиралась бы на Индию, а левой – на Европу. Если бы только местные условия определяли благосостояние и величину городов, то Александрия в большей степени, нежели Рим, Константинополь, Париж, Лондон, Амстердам, была бы призвана играть роль столицы мира.

VI. От Каира до Инда так же далеко, как от Байонны до Москвы. Армия в 60 000 человек, посаженных на 50 000 верблюдов и 10 000 лошадей, имея с собой запас продовольствия на 50 дней и воды на 6 дней, достигла бы за 40 дней Евфрата и через 4 месяца оказалась бы на берегу Инда, среди сикхов, маратхов и народов Индостана, с нетерпением ждущих своего часа, чтобы сбросить гнетущее их ярмо!!!

После 50 лет владения Египтом цивилизация распространилась бы во внутренней части Африки через Сеннар, Абиссинию, Дарфур, Феццан; несколько больших наций были бы призваны насладиться благами искусств, наук, религии истинного бога, ибо именно через Египет к народам Центральной Африки должны придти свет и счастье!!!

Глава III

Завоевание Нижнего Египта

I. Переход от Мальты к берегам Египта; высадка в Марабуте; марш на Александрию (1 июля). – II. Штурм Александрии (2 июля); арабы – бедуины; эскадра встает на якорь у Абукира. – III. Марш на Каир; бой у Рахмани (10 июля). – IV. Бой у Шубрахита (13 июля). – V. Марш до Эмбабы. – VI. Битва у пирамид (21 июля). – VII. Переправа через Нил; вступление в Каир (23 июля). – VIII. Бой у Салихии; Ибрагим-бей изгоняется из Египта (11 августа). – IX. Возвращение Наполеона в Каир; он узнает о гибели эскадры (15 августа). – X. Если бы французы вели себя в Египте в 1250 г. так же, как в 1798-м, они бы достигли успеха; если бы в 1798 г. они вели себя, как в 1250 г., они были бы разбиты и изгнаны из страны.

I. После семи дней весьма спокойного плавания эскадра подошла к Кандии. Этот знаменитый Крит чрезвычайно возбуждал французское любопытство. На следующий день фрегат, отправленный в Неаполь, присоединился к адмиралу, принеся весть о том, что Нельсон с тринадцатью 74-пушечными линейными кораблями появился перед этой столицей 20 июня, а оттуда направился к Мальте. Получив эти известия, Наполеон приказал взять курс на мыс Арас, то есть на 30 лье западнее, чтобы подойти к Африке с наветренной стороны Александрии и, таким образом, не показываться перед этим портом, пока не будут получены данные о том, что там происходит. Туда был направлен фрегат, чтобы принять на борт французского консула. Если его прогонят, он должен был взять ложный курс. 29 июня с легкой эскадры был замечен мыс Арас. Одна из шебек остановила каботажное судно, вышедшее 28-го из Александрии. Последнее сообщило, что в этом городе нет ничего нового. 31-го были замечены башня Арабов, Помпеева колонна и город Александрия. Французский консул сообщил, что Нельсон с тринадцатью 74-пушечными линейными кораблями и одним фрегатом появился 28 июня перед Александрией, заявив, что он занят поисками французской армии, а затем отплыл в направлении Караманийского берега[45]; что турки, будучи весьма встревожены, днем и ночью заделывают бреши в стенах; что христианам угрожает нож. Морские офицеры не опасались встретиться в открытом море с эскадрой, настолько уступавшей в силе их собственной, но боялись быть атакованными, когда они будут заняты высадкой сухопутной армии или после этой высадки. Они особенно рассчитывали на храбрость этих ветеранов Итальянской кампании, взявших столько трофеев.

Наполеон приказал высадить десант в тот же вечер. Конвой приблизился к суше на высоте Марабута. Флагманский корабль, столкнувшись с другим, был вынужден встать на якорь в трех лье от берега. Море было бурным, и солдаты с большим трудом сели в шлюпки и преодолели рифы, которые закрывают вход на рейд Александрии и находятся перед участком взморья, избранным для десантной операции. 19 человек утонули. Адмирал подал руку главнокомандующему, чтобы помочь ему спуститься в его катер, и когда последний стал удаляться, воскликнул: «Счастье покидает меня». Эти слова оказались пророческими!!! Перед высадкой десанта был издан приказ, в котором говорилось: «Солдаты… вы наносите Англии наиболее чувствительный удар, в ожидании того, чтобы нанести ей удар смертельный… вы преуспеете во всех ваших предприятиях… судьба вам благоприятствует… через несколько дней мамлюки, оскорбившие Францию, не будут более существовать… народы, среди которых вы будете жить, имеют символ веры: „Нет бога, кроме бога, и Магомет[46] – пророк его!“ Не противоречьте им… Римские легионы любили все религии… Грабежи бесчестят армии и приносят выгоду лишь немногим… Город, который лежит перед вами, город, куда вы вступите завтра, построен Александром!!!»

В 9 часов вечера генерал Мену высадился первым у Марабута. У него был провансальский лоцман, бывавший в этих местах. Главнокомандующий после утомительного и довольно рискованного перехода на катере в час ночи вступил на берег подле гробницы святого Сиди-аль-Палабри. В 3 часа он велел дать сигнал сбора и произвел смотр высадившимся уже войскам. В наличии оказалось 4500 человек из всех полков. Ярко светила луна. Беловатая сухая почва Африки была освещена как днем. После долгого и опасного плавания люди очутились на взморье древнего Египта, населенного восточными нациями, чуждыми нашим нравам, нашим обычаям и нашей религии; однако под давлением обстоятельств было срочно необходимо с горстью людей, без артиллерии, без кавалерии, штурмовать и взять приступом крепость, защищаемую вооруженным и фанатизированным населением. Сколько опасностей, сколько событий, сколько случайностей, сколько утомительных трудов впереди!.. Дезэ с 600 человек своей дивизии остался для охраны плацдарма и организации войск по мере высадки их на сушу. Маленькая армия двинулась вперед тремя колоннами. Мену, командовавший левой, имел 1800 человек; Клебер, командовавший центральной, – 900; Бон, командовавший правой, – 1200; всего 3900 человек. Главнокомандующий шел пешком; не было еще выгружено ни одной лошади.

Флот, состоявший из почти трехсот судов, среди которых насчитывалось много первоклассных, представлял собой зрелище, не перестававшее волновать жителей Александрии в течение всего вечера 1 июля. Если этот флот намеревался овладеть их городом, то, как они полагали, кораблям следовало направиться на абукирский рейд; в этом случае для высадки армии потребовалось бы столько времени, что они[47] получили бы передышку в несколько дней. Они удвоили свою энергию, чтобы завершить вооружение. Но в час ночи комендант города Кораим узнал от одного араба-бедуина, что неверные овладели фортом Марабут, море покрыто их шлюпками, а взморье почернело от высаженных на нем солдат. Тогда он сел на коня и поскакал туда во главе двадцати мамлюков. На рассвете он столкнулся с ротой французских стрелков из боевого охранения, атаковал ее, отрубил голову командовавшему ею капитану и с триумфом возил ее по улицам Александрии. Это зрелище наэлектризовало население. В 5 часов на флангах армии были замечены первые бедуины, а вскоре после этого их оказалось уже 400 или 500. То были воины племени хенади – наиболее свирепые арабы в этих пустынях. Они были почти голые, черные и худые; их лошади казались клячами; за исключением шлема, каждый из них был дон Кихотом, как его изображают на гравюрах; но их клячи передвигались с быстротой молнии; пущенные в галоп, они могли остановиться с разбега – качество, присущее лошадям в этих местах. Увидев, что армия не имела кавалерии, они осмелели и ринулись в интервалы между колоннами, а также пытались атаковать их с тыла. Был момент, когда всех охватила тревога. Сообщение с местом высадки было прервано. Солдаты остановились, чтобы перестроить ряды. Со своей стороны Дезэ выставил посты и приготовился к бою.

Если бы 500 арабов являлись мамлюками, то в этот первый момент, когда солдаты были поражены, а их возбужденное воображение – открыто для восприятия любых впечатлений, они достигли бы больших успехов. Но эти арабы были столь же трусливы, сколь храбры были мамлюки, произведшие атаку часом раньше. Французские стрелки построились по четыре в ряд и, не колеблясь, двинулись навстречу этой коннице. Марш армии замедлился; она опасалась засад. После восхода солнца жара стала невыносимой. Северо-западный ветер, столь освежающий в это время года, поднялся только к 9 часам. Арабы взяли дюжину пленных, которые сильно возбудили их любопытство. Они восхищались белизной их кожи, и некоторые из пленных, возвращенные несколько дней спустя, сообщили забавные и вместе ужасные подробности о нравах этих людей пустыни.

II. В 6 часов Наполеон заметил Помпееву колонну, а вскоре затем зубчатую стену ограды Арабов; затем одни за другими стали видны минареты города и мачты турецкой каравеллы, стоявшей на якоре в порту. В 8 часов, находясь на расстоянии пушечного выстрела от города, он поднялся на пьедестал Помпеевой колонны, чтобы осмотреть крепость. Стены были высокие и очень толстые; чтобы пробить их, понадобились бы 24-фунтовые пушки; однако в них имелось много наспех заделанных брешей. Эти стены были покрыты людьми, видимо, охваченными сильным волнением. Это были кавалеристы, пехотинцы, вооруженные ружьями и копьями, женщины, дети, старики и т. д. Наполеон отдал приказы. Мену штурмовал ограду справа, близ треугольного форта, Клебер – в центре; Бон направился на абукирскую дорогу, чтобы проникнуть в город через Розеттские ворота. Началась перестрелка. Хотя орудия осажденных стреляли плохо, они произвели некоторое впечатление на осаждающих, у которых пушек не было вовсе. Французские стрелки с присущей им сметкой залегли в песчаных дюнах. Все три атаки удались; стена была преодолена. Генералы Клебер и Мену были ранены, идя на штурм во главе своих гренадеров. Дивизия Бона не встретила таких препятствий и хотя была наиболее удаленной, первая взобралась на вторую стену, ограждающую полуостров, где расположен современный город. Бон штурмом овладел ею. Стрелки проникли на улицы. В стенах домов имелись бойницы. Возникла сильная перестрелка. Главнокомандующий направился на высоту форта Каффарелли. Он послал явившегося к нему капитана турецкой каравеллы с предложением сдаться. Этот офицер сумел дать понять шейхам, улемам и знатным лицам, что городу грозит полное уничтожение. Они подчинились.

Наполеон въехал в город, окруженный ими, и остановился в доме консула Франции; это было в полдень. На углу одной из улиц пуля, выпущенная из окна дома, задела его левый сапог. Егеря его охраны поднялись на крышу, вошли в дом и нашли в забаррикадированной комнате одного турка с шестью ружьями. Его убили на месте. Французы потеряли убитыми и ранеными 300 человек; потери турок составили 700–800 человек. Комендант Кораим вместе с наиболее отважными из своих людей перебрался на остров Фарос. Его там блокировали. Всю ночь длились переговоры, которые привели к благоприятному исходу. Кораим капитулировал, присоединился к французскому главнокомандующему, объявил себя его рабом, принес присягу. Ему были поручены полицейские функции в городе, ибо анархия есть самый большой враг, которого следует страшиться завоевателю, особенно в стране со столь отличным языком, нравами и религией. Кораим восстановил порядок, провел разоружение населения, предоставил армии все, в чем она нуждалась. К Наполеону привязалось и сохранило ему верность также и другое важное лицо, пользовавшееся большой популярностью: шейх Аль-Месри, улем, шериф[48] и глава церкви в городе, весьма почитаемый за ученость и святость. Более просвещенный, нежели его соотечественники, он имел представление о правосудии и хорошем управлении, которое представляло собой контраст во всем, что его окружало. Кораим пользовался влиянием благодаря своей отваге, храбрости его главных рабов и большому богатству; шейх Аль-Месри – благодаря своим добродетелям, благочестию и справедливости, которая руководила всеми его действиями.

2-го вечером конвой, имея впереди два 64-пушечных линейных корабля и фрегаты, служившие охраной, вошел в старый порт; артиллерия, инженерные войска, административные учреждения выбрали для себя места расположения и склады; их личный состав работал всю ночь, выгружая лошадей, обоз и материальную часть. Генерал Дезэ в тот же вечер выступил из города и занял позицию в полутора лье, на дороге в Даманхур, примкнув своим левым флангом к озеру Мадия.

Бертье приказал расклеить по городу и раздать жителям большое количество прокламаций на французском, арабском и турецком языках, содержание которых в основном сводилось к следующему: «Кадии, шейхи, улемы, имамы, чорбаджии[49], народ Египта!! Довольно беи оскорбляли Францию; час возмездия наступил… Бог, от которого зависит все, сказал: царству мамлюков пришел конец… Вам скажут, что я пришел погубить религию ислама… отвечайте, что я люблю пророка и коран, что я пришел восстановить ваши права… Во все века мы были друзьями великого султана… Трижды счастливы те, кто выскажется за нас! Счастливы те, кто останутся нейтральными, у них будет время, чтобы узнать нас. Горе безумцам, которые поднимут на нас оружие, они погибнут!! Деревни, которые захотят отдаться под наше покровительство, поднимут на минарете главной мечети флаг султана, а также армии… С деревнями, жители которых совершат враждебные действия, будет поступлено по закону военного времени; если такие случаи будут иметь место, их сожгут. Шейх-аль-беледы, имамы, муэдзины утверждаются на занимаемых должностях».

Главнокомандующий написал паше письмо, которое было доставлено ему в Каир офицером с турецкой каравеллы. В письме говорилось: «Французское правительство несколько раз обращалось к Высокой Порте, требуя наказания беев и прекращения оскорблений, которым подвергалась наша нация в Египте; Высокая Порта заявила, что мамлюки – люди жадные и капризные… и что она лишает их имперского покровительства… Французская республика посылает сильную армию, чтобы положить конец разбоям, подобно тому, как она это делала несколько раз в отношении Алжира и Триполи… Итак, выйди мне навстречу».

700 турецких рабов, освобожденных на Мальте, были отправлены по суше на родину. Среди них были уроженцы Триполи, Алжира, Туниса, Марокко, Дамаска, Сирии, Смирны и самого Константинополя. Их хорошо кормили, хорошо одевали, с ними обращались уважительно. Им были выданы денежные суммы, достаточные для покрытия дорожных расходов. Сердца их были наполнены благодарностью. Они распространили по всей Турецкой империи весть о победе французов, свое мнение об их могуществе и добрых намерениях в отношении мусульман; они не уставали славить великодушие Наполеона; им едва хватало запаса слов, чтобы выразить переполнявшие их чувства. Они произвели самое приятное впечатление на всем Востоке.

Армия нуждалась в лошадях для своей кавалерии, верблюдах для перевозки материальной части и продовольствия. Ресурсы, которые могла предоставить Александрия, были незначительны. Одни только арабы Бехейры могли удовлетворить все нужды. С другой стороны, важно было завоевать их симпатии, чтобы предохранить коммуникации и тылы армии. Кораим направил им на дромадерах свободные пропуска. Он был их покровителем, и они поспешили явиться на его зов. 4 июля 30 шейхов племен хенади, ауладали и бениаунус прибыли в главную квартиру. Вид этих людей пустыни возбудил любопытство солдат, а все, что они видели во французской армии, – возбуждало большое любопытство в них самих. Они прикасались ко всему. Они подписали договор, по которому обязались держать открытой дорогу из Александрии в Даманхур даже для отдельных лиц; представить в 48 часов 300 лошадей по цене в 240 ливров и 500 дромадеров по цене в 120 ливров; сдать в наем 1000 верблюдов с погонщиками; вернуть всех взятых ими пленных. Они ели и пили вместе с главнокомандующим. В качестве задатка и в подарок им была выдана тысяча луидоров. Армия поздравила себя с этим счастливым событием, которое казалось и счастливым предзнаменованием. Назавтра они вернули 12 солдат, взятых ими в плен, представили 80 лошадей и сотню верблюдов. Остальных они обещали сдать в ближайшие дни.

Между тем эскадра все еще не входила в порт, оставаясь в открытом море. Турецкие лоцманы отказались провести в порт 74-пушечные линейные корабли и тем более 80-пушечные. Капитану Баррэ было поручено проверить фарватеры и произвести промер глубин. Однако поскольку корабли эскадры были загромождены большим количеством артиллерии и прочего армейского имущества, адмирал пожелал стать на якорь на абукирском рейде, чтобы освободиться от него и облегчить корабли. Он указывал на то, что под парусами на это потребуется неделя, а на якорной стоянке он сделает все за 3 дня. Между тем 13 июля капитан Баррэ представил свой рапорт. Он заявил, что эскадра может входить без всяких опасений. Наполеон немедленно послал адмиралу соответствующий приказ. Но рапорт капитана Баррэ подвергся критике. Адмирал собрал своих контр-адмиралов и капитанов 1 ранга. Этот военно-морской совет решил, что необходима проверка. Между тем главнокомандующий покинул Александрию и направился в Каир. Отбывая, он послал адмиралу повторный приказ войти в порт Александрии; если же это будет признано невозможным, он должен идти на Корфу и получить там приказ французского посланника в Константинополе; если же такого приказа не оказалось бы, ему надлежало идти в Тулон и взять там под свою охрану готовившийся к выходу в море конвой, на котором находилось 6000 человек, отставших от своих полков по причине болезни или отпуска, в связи с быстротой и секретностью движения войск к Тулону.

Генерал Клебер, нуждавшийся в отдыхе для лечения своей раны, был оставлен в Александрии в качестве коменданта города и провинции, с гарнизоном в 8000–9000 человек[50]. Полковник Кретэн, один из лучших офицеров инженерных войск, получил инструкцию относительно фортификационных сооружений крепости. Имелось много препятствий; он преодолел их все и за несколько месяцев соорудил форты на трех господствующих высотах; в этой работе он применил все секреты своего искусства. Марабут, Фарос и подступы к портам были защищены батареями 36-фунтовых пушек и дальнобойных мортир. С тех пор всякий раз, как англичане пытались к ним приблизиться, им приходилось в этом раскаиваться.

III. Армия двинулась на Каир. Она состояла из шести дивизий под командой генералов Дезэ, Ренье, Бона, Дюгуа и Виаля; резерва в 2600 человек под командой генерала Мюрата и двух бригад спешенной кавалерии численностью в 1500 человек каждая, под командой бригадных генералов Зайончека и Андреосси. Пешая и конная артиллерия состояла из 42 пушек, 4 кузниц, 6 запасных лафетов, 50 зарядных ящиков, запряженных 500 лошадей или мулов; остальные боеприпасы были навьючены на мулов. Общая численность составляла 21 000 человек всех родов войск.

Контр-адмирал Перрэ, отважный моряк из порта Сэн-Валери-сюр-Сомм, взял на себя командование Нильской флотилией, состоявшей из двух полугалер, трех полушебек, четырех посыльных судов и шести вооруженных джерм, то есть из пятнадцати судов с командами из французских моряков общей численностью 600 человек. Нельзя было терять времени, чтобы вступить в столицу, воспользовавшись первым моментом растерянности и не дав противнику вооружить и укрепить этот большой город. 5 июля генерал Дюгуа двинулся на Розетту со своей дивизией и обеими бригадами спешенной кавалерии. Контр-адмирал Перрэ с флотилией отправился к озеру Мадия, чтобы переправить через него войска. 6-го генерал Дюгуа, следуя берегом моря, достиг устья Нила и овладел фортом Жюльен в то самое время, как контр-адмирал Перрэ прошел богаз[51] и бросил якорь перед Розеттой. Генерал Мену принял на себя командование в этой провинции. Его рана требовала отдыха. В качестве гарнизона ему был оставлен батальон пехоты, артиллерийская батарея без упряжек, пятьсот спешенных кавалеристов с седлами, которых он должен был обеспечить лошадьми, и, наконец, два вооруженных судна. Контр-адмирал Перрэ собрал баржи, необходимые для погрузки бригад спешенной кавалерии, их седел и обоза, продовольствия и боеприпасов. Он взял этот конвой под свою охрану. 9-го он отплыл из Розетты и поднялся вверх по Нилу. Генерал Дюгуа со своей дивизией следовал за ним, поднимаясь по левому берегу.

Четыре остальные дивизии и резерв двинулись на Даманхур. Дезэ выступил 4-го и прибыл туда 6-го, Ренье выступил 5-го, Бон – 6-го, Виаль – 7-го на рассвете. Главнокомандующий с резервом выступил того же числа, в 5 часов пополудни. От Александрии до Дамиетты – 15 лье; это равнина, обычно удобряемая нильским паводком, но в силу ряда обстоятельств в 1797 г. этого не произошло. Было то время года, когда уровень Нила – самый низкий. Все колодцы высохли и, начиная с Александрии, армия нигде не могла найти воды до самого колодца Беда. Она не была подготовлена к маршу по такой местности. Она сильно страдала от жаркого солнца, отсутствия тени и воды. Она невзлюбила эти обширные пустыни и особенно арабов – бедуинов.

Последние в тот момент, когда они отправлялись в путь, чтобы сдать лошадей и верблюдов, в соответствии с александрийским договором, получили фетфу[52] улемов и шейхов Каира, приказывавшую им взяться за оружие для защиты религии пророка, которой угрожают неверные. Это изменило их прежде добрые намерения. Они заявили Кораиму, что поскольку их религия поставлена под угрозу, они считают договор аннулированным. Пять их племен, располагавшие 1800 лошадьми, открыли 7-го военные действия; эти арабы все время находились на флангах, в тылу и перед фронтом армии. Они с величайшей ловкостью укрывались в малейших складках местности и молниеносно набрасывались на всех солдат, выходивших из строя. Кавалерия армии была немногочисленной, лошади переутомлены и к тому же гораздо худшего качества, чем арабские. Французские колонны, окруженные бедуинами, напоминали эскадры, за которыми следуют акулы; или, как говорили солдаты, «объездные команды были тут за полицию». Эта полиция была суровой, но она способствовала поддержанию порядка. Солдат к ней привык. Он избавился от привычки тащиться и выходить из строя. Он больше не шел вперед без охранения с флангов. Обоз двигался в порядке посреди колонн. Лагеря разбивались самым тщательным образом, причем не забывалось ни одно правило станорасположения. «Франки»[53], у которых солдаты наводили справки в Александрии, охотно рисовали им самые соблазнительные картины: в Даманхуре они найдут всю роскошь Востока, жизненные удобства, богатую торговлю большого города, столицы обширной провинции; там все по-другому, чем в Александрии.

Наполеон двигался всю ночь. Он прошел бивуаки нескольких дивизий. В три часа ночи, когда луна зашла и мрак чрезвычайно сгустился, сторожевые огни дивизии Бона погасли; егеря охраны наткнулись на биваки. Один часовой выстрелил… Крик «К оружию!» поставил на ноги всю дивизию. Солдаты открыли огонь двумя шеренгами, который продолжался довольно долго; наконец, они признали друг друга. Армия была охвачена своего рода ужасом, воображение солдат было распалено, все было внове и все им не нравилось.

В 8 часов утра, после шестнадцатичасового марша, Наполеон увидел, наконец, Даманхур. Город был окружен пальмовым лесом. Мечетей было, как видно, много, в небе вырисовывались изящные силуэты их минаретов. На нескольких соседних холмах виднелись могилы святых. Город показал себя с наилучшей стороны; это была Модена, Кремона или Феррара. Но тут был допущен просчет. Дезэ направился навстречу главнокомандующему и повел его в своего рода ригу, без окон и дверей. Там собрались шейх-аль-беледы, шахебы, саррафы, имамы, главные шейхи, которые угостили его чашкой молока и галетами, испеченными в золе. Какое пиршество для штаба Итальянской армии! Не так встречали его в Милане, в Брешии, в Вероне, в ученой Болонье; пришлось, однако, только посмеяться над этим. «Франки», следовавшие за армией, и особенно Магаллон[54] сделались объектами насмешек солдат. Эти бедные люди знали из всего Египта только Каир, Розетту и Александрию. Спускаясь по Нилу на джермах, под беспокойными взглядами турок, они не входили ни в одну деревню и составили себе представление о стране на основании живописных зрелищ, которые можно было видеть с верхушек мачт.

Главная квартира расположилась на искусственном лугу, у опушки очень красивого леса акаций. Вода была хорошей и имелась в изобилии. Биваки находились в тени, не было недостатка в соломе, овощах, мясе. Оставались еще морские сухари. Как люди, так и лошади нуждались в отдыхе. Этот отдых был им дан 9-го. Бригадный генерал Мюирер, направившийся с одного бивака на другой, невзирая на предупреждение передовых постов, был настигнут четырьмя арабами в небольшой долине, в ста шагах от этих постов, и пронзен ударами копий. Это был выдающийся офицер, в армии о нем сожалели. 10-го перед рассветом армия снова была на марше. В 9 часов утра, у Рахмании, она достигла Нила и радостными криками приветствовала эту чудесную реку. Генералы и солдаты, не раздеваясь, бросились в нее, чтобы освежиться. Рахмания – поселок, не такой большой, как Даманхур, но окруженный более плодородной местностью и богаче первого.

Между тем 5 июля в Каир пришла весть, что армия неверных произвела высадку, штурмовала и взяла Александрию, что армия эта имеет весьма многочисленную пехоту, но лишена кавалерии. Беи и их киашифы испускали крики радости. В Каире устроили иллюминацию. «Это арбузы, которые надо разрезать», – говорили они. Не было мамлюка, который не обещал себе срезать сотню голов; эта армия, будь в ней хоть сто тысяч человек, будет уничтожена, потому что ей придется идти через равнины, окаймляющие Нил! Несчастные, с такими-то иллюзиями готовились они выступить навстречу французской армии!!! 5-го вечером один бей выступил с 600 мамлюками в направлении на Даманхур, чтобы собрать арабов Бехейры и замедлить продвижение армии. Он достиг Даманхура 10-го, в тот момент, когда дивизия Дезэ, составлявшая арьергард, снималась с биваков. Войска Дезэ двигались всей дивизией, сомкнутой колонной, с артиллерией в голове и в хвосте колонны и обозом в центре, между двумя бригадами. При виде врага он приказал построиться, приняв дистанцию между взводами, и продолжал марш, вступая в стычки с этой прекрасной кавалерией, которая, наконец, решилась атаковать его. Дезэ тотчас же скомандовал: «Повзводно, направо и налево, огонь двумя шеренгами!» Трудно описать удивление и растерянность мамлюков, когда они увидели стойкость этой пехоты и ужасающий огонь ружейный и картечью, который с такого большого расстояния повсюду нес им смерть. Несколько храбрецов погибли на штыках. Большая часть отряда удалилась за пределы досягаемости артиллерийского огня. Тогда Дезэ снова перестроил свою дивизию – из каре в походный порядок, потеряв в этом бою только четырех человек. Когда Мурад-бей узнал об этом странном случае, которого не мог объяснить, он разгневался на бея и киашифов, которые дали себя запугать количеством, словно мамлюки могли вообще считаться с пешеходами на равнине.

10-го, 11-го и 12-го армия провела в Рахмании. Флотилия и дивизия Дюгуа присоединились к ней 12-го утром. Флотилия была нужна, чтобы обеспечить маневр на обоих берегах, а также для борьбы с многочисленной и хорошо вооруженной флотилией мамлюков. Количество бедуинов возрастало с каждым днем. Французы оказались как бы блокированными в лагере Рахмания. Посты бедуинов находились на расстоянии ружейного выстрела от боевого охранения. Они заметили, что французские лошади ничего не стоят, что преисполнило их презрением к нашей кавалерии.

В этот момент расположение армии было таково: Клебер находился в Александрии с конвоем и эскадрой, которую полагали вошедший в порт; его гарнизон занимал Абукирский замок; у него был один полк пехоты – 69-й, тысяча канониров, саперов и рабочих, 2000 человек из запасных пехотных частей и спешенной кавалерии; всего 6500 человек линейных войск и 3500 человек, составлявших команды транспортных судов и организованных как национальная гвардия, что доводило численность гарнизона, независимо от эскадры, до 9–10 тысяч человек. Мену находился в Розетте с 1200 человек и тремя посыльными судами. Лагерь в Рахмании насчитывал 20 000 человек. Саперы укрепили мечеть, расположенную на высоте Даманхур; там находились 300 человек и две пушки, которые были найдены гарнизоном Александрии.

В Рахмании признали необходимым соорудить редут на 300 человек и установить три пушки, что и было сделано. Контр-адмирал Перрэ оставил там вооруженный баркас для несения полицейской службы на Ниле.

IV. 6-го Мурад-бей выступил из Каира с 3000 мамлюков, 2000 пеших янычар и многочисленной флотилией, состоявшей из 60 судов, в том числе 25 вооруженных. Он созвал к себе всех арабов Файюма. Он рассчитывал, что успеет вовремя прибыть в Даманхур для поддержки своего авангарда. За ним следовал Ибрагим-бей с еще более многочисленными силами. В Терране он узнал о деле у Рахмании, взятии Розетты и движении армии на Каир. Он направился в Шубрахит, соорудил там две 9-пушечные батареи и приказал возвести у деревни укрепление, куда поставил своих янычар. Его флотилия стала на якорь, примкнув левый фланг к деревне, а правый – к дельте.

12-го в 7 часов вечера французская армия встала лагерем в деревне Миния, в одном лье от Рахмании. Ей был дан приказ выступить в час ночи. Было чрезвычайно важно не дать Мурад-бею времени закончить сооружение ретраншементов и завершить сосредоточение своих сил. Как только взошла луна, армия была уже на марше. К 8 часам она заметила войска Мурад-бея, правый фланг которого, состоявший полностью из мамлюков, упирался в деревню Шубрахит; левый фланг, образованный двумя тысячами арабов, уходил в пустыню. Это зрелище всех преисполнило удивления. Каждого мамлюка обслуживали 3–4 человека, и арабы находились в постоянном движении. Линия Мурад-бея насчитывала, как казалось, от 15 000 до 18 000 человек.

Бедуины Бахейры перерезали, сообразно своему обычаю, коммуникации с Рахманией и гарцевали на наших тылах и флангах. Они окружили также Александрию, Даманхур и Розетту. Армия приняла боевой порядок и развернулась на пространстве в 1800 туазов, примкнув левым флангом к небольшой деревне у Нила, а правым – к большой деревне близ пустыни. Войска Дезэ образовали правый фланг, он приказал укрепить деревню, оставил в ней батальон и три пушки; он построил свою дивизию в одно каре протяжением по фронту в 150 туазов и по флангу – в 25; в 100 туазах позади деревни левый фланг, под командой генерала Виаля, построился таким же образом; остальные три дивизии расположились в промежутке между ними, взаимно прикрывая фланги, с центром немного позади. Кавалерия, разделенная на пять взводов, была размещена посреди каре; резерв – в двух деревнях, расположенных в 1000 туазах позади линии и отстоящих друг от друга на 800–900 туазов, причем каждую деревню забаррикадировали и разместили в ней полбатареи. Если враги умели оценить эти позиции, они должны были показаться им грозными. Из 36 имевшихся в наличии пушек 18 могли бить в одну точку.

В течение нескольких часов обе армии наблюдали друг за другом. Французы поджидали свою флотилию, но она стояла еще на якоре у Рахмании и не могла двигаться вверх по реке, пока не поднимется северный ветер, что произошло только в 8 часов. Солнце, игравшее на шлемах и панцырях мамлюков, придавала этому прекрасному войску особенный блеск. По восточному обычаю произошло большое число поединков между наиболее смелыми из мамлюков и неустрашимыми альпийскими стрелками. Мамлюк демонстрировал всю свою ловкость и храбрость, он вызывал наше восхищение. Он был привязан к своей лошади, которая, казалось, разделяла все его страсти; с саблей, подвешенной к запястью, он стрелял из своего карабина, мушкетона и четырех пистолетов и, разрядив таким образом шесть образцов огнестрельного оружия, огибал взвод стрелков и с поразительной ловкостью проскакивал между ними и боевой линией. Было замечено, что семь начальников, с отрядами отборных воинов, служивших им охраною, собрались в центральном пункте, на холмике; то были беи, державшие совет. В одно мгновение эта прекрасная конница, во главе с семью беями, пустилась вскачь и проникла в промежуток между каре генерала Ренье и каре генерала Дюгуа, где находился главнокомандующий, без сомнения, рассчитывая найти их открытыми с тыла и ударить им в спину. Картечь и ружейный огонь с фронта каре, тотчас же затем – с флангов и, наконец, с тыла – убили и ранили многих из них. Несколько храбрецов, бросившихся на каре с тыла, погибли на штыках. Но когда Мурад-бей заметил, что с тыла огонь столь же силен, сколь и с фронта, он поспешно удалился и атаковал две укрепленные деревни, где был поставлен резерв. Снова испытав действие картечи, он на галопе совершил поворот налево и остановился в полулье от правого фланга армии. На поле боя остались 60 мамлюков. Их останки порадовали солдат. У них есть обычай, отправляясь в бой, носить все свое золото в поясе. Независимо от этого, конь, одежда и оружие стоили много, и это заставило солдат понять, что страна, имеющая столь богатых защитников, не могла быть такой нищей, как они думали.

Французская линия осталась неподвижной. Она ожидала вторичной атаки. Наконец она завидела мачты флотилии. Был час пополудни. Четверть часа спустя на Ниле началась ужасающая канонада. Контр-адмирал, шедший впереди, приказал принять боевой порядок и миновал деревню Шубрахит. Он ударил в середину линии судов противника; врагу, располагавшему превосходством в силах, удалось взять на абордаж одну из его полугалер, и сам он оказался в опасности; но с помощью искусных маневров он спас флотилию. Как только Наполеон заметил опасность, угрожающую его военно-морским силам, он приказал линии пехоты двинуться вперед. Левая дивизия атаковала деревню Шубрахит. Турецкие батареи были сняты. Две тысячи янычар, которым грозила опасность быть отрезанными и окруженными французской армией, бежали после некоторого сопротивления. Мамлюки, испуганные и ничего не понимавшие во всем происходящем, держались вне пределов досягаемости артиллерийского огня и отступали по мере продвижения линии вперед. Огонь стрелков, разместившихся в домах деревни Шубрахит и вдоль дамбы, а также 8- и 12-фунтовых пушек и гаубиц, расставленных на берегу Нила, быстро изменил судьбы речного сражения. Турецкие моряки, как наиболее искусные, поняли опасность своего положения, повернули на другой галс и воспользовались ветром, чтобы удалиться, идя против течения. Остальные сделали это позднее, но у них уже не хватило времени; им пришлось поджечь свои суда. В это время года северный ветер обыкновенно прекращается в 4–5 часов пополудни. С другой стороны, еще до Шабура Нил делает изгиб. Следовательно, было возможно овладеть остатками флотилии. Пять дивизий армии, построившись в колонны, двинулись по пяти направлениям на дистанции развертывания, прямо через поле. Увидев, что его воины испуганы и обескуражены, Мурад-бей исчез из виду, поспешно направившись к Каиру.

В 6 часов пополудни армия встала лагерем у Шабура. Поняв, что они отрезаны, турецкие экипажи укрылись в дельте и подожгли свои суда; несколько из этих судов удалось спасти. Лагерь разбили в лесу из диких смоковниц. С наступлением ночи контр-адмирал Перрэ бросил якорь на высоте деревни. В этот день французы потеряли 300–400 человек убитыми и ранеными. Три четверти из них были матросы. Монж, Бертолле, секретарь Бурьен, находившиеся на флотилии, в момент опасности вели себя хладнокровно и безропотно. Мамлюки потеряли: 300 наиболее отважных всадников убитыми, ранеными и пленными; 400–500 пехотинцев и членов экипажей их флотилии; девять плохих железных пушек на морских лафетах, которые они свели в батарею и поставили у Шубрахита, и всю свою флотилию.

С этого момента Мурад-бей не надеялся более на спасение. Он понял, что равенство в вооружении отсутствует, что одного мужества недостаточно для победы и что пехота не столь уже достойна презрения, как ему казалось до тех пор. Действительно, 10 000 мамлюков не побоялись бы атаковать в открытом поле 50-тысячную армию османов. Они распространили по Каиру тысячи слухов. Все, что они увидели, все услышанные ими рассказы, все, что они узнали на собственном опыте, произвело такой переворот в их взглядах, что они склонялись к мысли о колдовстве. Французский султан – волшебник, который держит всех солдат связанными толстой белой веревкой, и в зависимости от того, в какую сторону он ее тянет, солдаты поворачиваются направо или налево, как один человек; они называли его отцом огня, чтобы передать интенсивность огня артиллерии, стрелявшей картечью, а также ружейного огня его пехоты.

Между тем арабы тревожили войска на марше, не давали отдельным отрядам отдаляться от армии, что крайне затрудняло доставку продовольствия. Генералы Зайончек и Андреосси высадились со своею бригадой в дельте и двинулись параллельно армии по правому берегу, не будучи вынуждены вести бои ни с арабами, ни с [другими][55] врагами; они заготовили припасы в изобилии и доставили их армии. За несколько дней они добыли сотню лошадей, что позволило им вести разведку. Бой у Шубрахита был славным для французской армии. Правда, у нее было на поле сражения 20 000 человек и 42 пушки, в то время как противник располагал фактически лишь 8000 воинов; но это был первый раз, когда она встретилась лицом к лицу с этой прекрасной и грозной кавалерией.

V. 13-е число утомило армию. Она сделала добрых 7 лье, не считая передвижений в ходе боя. Стояла сильная жара, марш по потрескавшимся от нее полям был очень трудным. Флотилия не могла сняться с якоря ранее 9 часов, когда поднимается северный ветер. Между тем нужно было двигаться во взаимодействии с нею, чтобы поддерживать связь с правым берегом и оказывать друг другу поддержку. 14-го армия выступила очень поздно и с наступлением темноты достигла Кум-Шерифа, где начинается оросительный канал, несущий воды Нила в провинцию Марьют. Солдаты находили в изобилии арбузы, эти исключительно освежающие плоды, и хотя ели их чересчур много, не испытывали от этого никаких неудобств. 15-го армия встала лагерем в арабской деревне Аль-Кам. В этот день она прошла всего 3189; лье. 16-го она достигла Абу-Нешаба; она сделала 4189; лье. Там пустыня подходила очень близко к Нилу. 17-го армия стала лагерем у Вардана, под сенью пальм. С правого берега она получила партию продовольствия. Она двигалась вперед небольшими переходами, выходя в путь в два часа ночи и становясь на отдых к девяти. Причиной этого была сильнейшая жара, трудность заготовки продовольствия, неудобства, создававшиеся арабами, из-за которых колоннам приходилось идти медленно, чтобы никто не отставал, необходимость дожидаться флотилии, на которую передавались больные и переутомленные, что позволяло не занимать промежуточных пунктов, а, значит, не ослаблять армию. Наконец, нужно было в любое время находиться в состоянии боевой готовности, ибо ежедневно поступали сведения об огромных приготовлениях в Каире.

Беи, янычары, арабы, ополчение выступили из города и двигались навстречу неверным. Генерал Зайончек встал на позицию в том пункте, где Нил разделяется на два рукава, образуя дельту; пункт этот именуется «Коровьим брюхом». Евреи во время блуждания по пустыне сожалели о египетских котлах, полных мяса, лука и различных овощей, которых, как они говорили, можно было есть досыта; французы не переставали громко вспоминать наслаждения Италии, в течение двух недель их неудовольствие все возрастало, они сравнивали этот варварский народ, речь которого не могли понимать, жилища этих жалких феллахов, столь же тупых, как их буйволы, эти высушенные солнцем, открытые и лишенные тени равнины, этот Нил – тщедушный ручеек, несущий грязную и мутную-воду, наконец, этих ужасных людей пустыни, таких уродливых, таких свирепых, и их женщин – еще более грязных, чем они сами, с цветущими и плодородными равнинами Ломбардии, с общительным, кротким и просвещенным населением венецианских владений. Они жаловались, что находятся в стране, где нельзя достать ни хлеба, ни вина. Им отвечали, что страна это не только не нищая, а, наоборот, самая богатая в мире; что у них будут хлеб и вино, как только они достигнут Каира; что местность, в которой они находятся, была житницей Рима и оставалась таковой для Константинополя. Ничто не могло успокоить возбужденные умы. Когда «франки» рассказывали о красоте и богатстве Каира, солдаты печально возражали: «Вы говорили нам то же самое о Даманхуре. Каир, быть может, в два или три раза больше, но все равно он окажется кучей лачуг, лишенных всего того, что может сделать жизнь сносной». Наполеон часто подходил к своим солдатам и говорил им, что «воды Нила, который в данный момент так мало соответствует своей репутации, начинают подниматься, и скоро он оправдает все, что они о нем слышали; что они становятся лагерем на копнах ржи, а скоро у них будут мельницы и печи; что эта земля, столь голая, однообразная и печальная, по которой они передвигаются с таким трудом, скоро покроется нивами и даст обильный урожай, который напомнит им о плодородии берегов По и о тамошнем изобилии; что у них есть чечевица, бобы, куры, голуби, что их жалобы преувеличены, что жара, без сомнения, чрезмерна, но станет переносимой, когда они будут на отдыхе и переформировании; что во время итальянских кампаний переходы в июле и августе также были весьма утомительными». Но эти речи давали лишь преходящий эффект. Генералы и офицеры роптали еще громче солдат. Тяготы этой войны являли собой особенно разительный контраст с дворцами и замками Италии.

Армия была охвачена смутной меланхолией, которую ничто не могло преодолеть, она была подвержена приступам тоски, и несколько солдат бросились в Нил, чтобы найти в нем быструю смерть. Ежедневно, расположившись на биваках, солдаты прежде всего чувствовали потребность высказаться. Выйдя из Нила[56], они принимались говорить о политике, предаваться отчаянию, жаловаться на печальное положение вещей. «Зачем мы пришли сюда? Директория нас сослала!» Иногда они принимались жалеть своего начальника, который всегда располагался на ночлег на берегах Нила и был лишен всего, подобно последнему солдату. Обед штаба состоял часто из тарелки чечевицы. «Это от него хотели отделаться, – говорили они, – но вместо того, чтобы вести нас сюда, почему он не дал нам сигнала выгнать его врагов из дворца, подобно тому, как мы выгнали клишийцев?»[57] Заметив, что всюду, где обнаруживались следы древней цивилизации, ученые останавливались и производили раскопки, они вообразили, что именно ученые посоветовали отправить экспедицию, чтобы разыскивать древности. Это настроило солдат против ученых. Они называли ослов учеными. Во главе Комиссии[58] стоял Каффарелли. У этого бравого генерала была деревянная нога. Он много двигался. Он обходил ряды, чтобы читать мораль солдату. Он говорил только о красотах страны, о великих последствиях этого завоевания. Иногда, выслушав его, солдаты роптали; но французская веселость брала верх. «Ей-богу, – сказал ему как-то один солдат, – вам на это наплевать, потому что у вас одна нога во Франции!!» Эти слова, передававшиеся с бивака на бивак, заставили смеяться все лагеря. Впрочем, солдат никогда не отказывал в помощи членам Комиссии искусств, которых в глубине души уважал; и когда эта первая вспышка миновала, Каффарелли и ученые стали пользоваться их уважением. Французская находчивость также помогала найти выход из положения. Одни толкли рожь, чтобы добыть муку, другие жарили зерно на сковороде, а затем варили жареным, получая здоровую и питательную пищу.

19-го армия достигла Улем-Динара, напротив начала дельты и в 5 лье от Каира. Она в первый раз увидела пирамиды. Все бинокли были направлены на эти величайшие и древнейшие памятники, созданные человеком. Три пирамиды виднелись в пустыне на горизонте. Они казались тремя огромными скалами. Но если приглядеться к ним внимательнее, правильность граней позволяет распознать руку человека. Была видна также мечеть Мокаттам. Ниже находился Каир. 20-го армия получила отдых, а затем ей был дан приказ приготовиться к бою. Противник занял позицию на левом берегу Нила, напротив Каира, между Эмбабой и пирамидами. У него была многочисленная пехота, кавалерия и артиллерия. Значительная флотилия, в составе которой находился даже фрегат, прикрывала его лагерь. Французская флотилия осталась позади. Она, впрочем, сильно уступала вражеской в численности. Поскольку Нил стоял очень низко, пришлось отказаться от всякого рода вспомогательных средств, которые находились на реке, и от услуг, которые она могла оказать. Мамлюки, аги, моряки, гордые своей численностью и занятой ими отличной позицией, ободряемые взглядами своих отцов, матерей, жен, детей, были исполнены задора и уверенности. Они говорили, «что у подножья этих пирамид, построенных их отцами, французы найдут себе могилу и закончат свой жизненный путь!!!»

VI. 21-го в 2 часа утра армия снялась с места. На рассвете она встретила авангард мамлюков, который исчез после нескольких пушечных выстрелов. В 8 часов тысячи солдатских глоток испустили крик радости при виде 400 минаретов Каира. Таким образом, им было доказано, что существует большой город, не идущий ни в какое сравнение со всем, что они видели со времени высадки. В 9 часов они заметили боевые порядки вражеской армии. Правый фланг, состоявший из 20 000 янычар, арабов и каирских ополченцев, находился в укрепленном лагере перед деревней Эмбаба, на левом берегу Нила, напротив Булака; этот укрепленный лагерь был вооружен 40 пушками; центр составлял кавалерийский корпус из 12 000 мамлюков, ага, шейхов и других знатных лиц Египта – все они были на лошадях и имели при себе 3–4 пеших слуг, так что всего в линии находилось 50 000 человек. Левый фланг, составленный из 8000 арабов-бедуинов, примыкал к пирамидам. Эта линия имела протяжение в три лье. Нил, от Эмбабы до Булака и старого Каира, едва вмещал флотилию, мачты которой казались лесом. Она состояла из трехсот судов. Правый берег был покрыт всем населением Каира – мужчинами, женщинами, детьми, которые поспешили туда, чтобы наблюдать за битвой, от которой зависела их участь. Они придавали ей тем большее значение, что в случае поражения сделались бы рабами этих неверных.

Французская армия избрала тот же боевой порядок, который пришелся так кстати у Шубрахита, но встала параллельно Нилу, поскольку на этой реке господствовал противник. Офицеры штаба произвели рекогносцировку укрепленного лагеря. Он был защищен простыми траншеями, которые могли явиться некоторым препятствием для кавалерии, но чья ценность в случае пехотной атаки равнялась нулю. К работам только приступили, и велись они по плохому плану. Их начали лишь две недели назад. Пушки были железные, на морских лафетах; они являлись неподвижными, и ими нельзя было маневрировать. В пехоте было заметно мало порядка, и она была неспособна к действию на равнине. План ее состоял в том, чтобы обороняться за своими ретраншементами. Она не представляла большой опасности, равно как и арабы, ценность которых в деле равна нулю. Следовало опасаться только корпуса мамлюков; но он был не в состоянии сопротивляться. Дезэ, двигавшийся впереди, сделал захождение направо и прошел в двух пушечных выстрелах от укрепленного лагеря, подставив ему свой левый фланг, а затем направился против центра линии мамлюков. Ренье, Дюгуа, Виаль и Бон следовали за ним на некотором расстоянии. Напротив того пункта в линии противника, которую хотели прорвать, лежала деревня. Она послужила ориентиром. Около получаса армия двигалась в таком порядке и в полном молчании, но затем Мурад-бей, являвшийся главнокомандующим, догадался о намерении французского главнокомандующего, хотя не имел никакого опыта маневрирования в бою. Природа наделила его величием и блестящим мужеством и проницательностью. Он охватил мысленным взором все поле сражения с таким искусством, которое сделало бы честь самому законченному полководцу. Он понял, что погибнет, если позволит французской армии завершить свой маневр, и что, имея многочисленную кавалерию, ему следует атаковать французскую пехоту на марше. С семью или восемью тысячами всадников он устремился к ней с быстротой молнии, проскакал между дивизиями Дезэ и Ренье и окружил их. Этот маневр был проделан с такой быстротой, что одно мгновение сомневались, успеет ли генерал Дезэ занять оборонительную позицию. Его артиллерия застряла в пальмовом лесу. Но первые мамлюки, достигшие его дивизии, были немногочисленны. Залп сбросил половину из них на землю. Генерал Дезэ успел построить своих солдат в каре. Со всех четырех сторон его атакующих стала поражать картечь и ружейный огонь. Генерал Ренье, со своей стороны, не замедлил занять оборонительную позицию и открыть огонь со всех сторон. Дивизия Дюгуа, с которой находился главнокомандующий, изменила направление движения и очутилась между Нилом и войсками генерала Дезэ, отрезав этим маневром противника от лагеря Эмбаба и преградив ему путь к реке; вскоре она оказалась в состоянии открыть артиллерийский огонь в хвост мамлюкам. 45 или 50 наиболее отважных беев, киашифов, мамлюков погибли в самих каре. Поле сражения покрылось убитыми и ранеными. В течение получаса они[59] упорно гарцевали в пределах досягаемости картечи, переносясь из одного промежутка в другой, среди пыли, лошадей, дыма, картечи, пуль и стонов умирающих. Но, в конце концов, ничего не достигнув, они удалились за пределы досягаемости огня. Мурад-бей с 3000 всадников отошел на Гизу, по дороге в Верхний Египет. Остальные, очутившись позади каре, искали опоры в укрепленном лагере в тот момент, когда его атаковала дивизия Бона. Генерал Рампон с двумя батальонами захватил ров и дамбу, прервав сообщение между Эмбабой и Гизой. Находившаяся в лагере кавалерия, атаки которой были отбиты дивизией Бона, пыталась вернуться в Гизу. Но, остановленная Рампоном и поддерживавшей его дивизией Дюгуа, она заколебалась, стала метаться из стороны в сторону и, наконец, следуя естественному импульсу, пошла по линии наименьшего сопротивления и бросилась в Нил, где несколько тысяч человек утонуло. Ни один не смог достигнуть другого берега. Укрепленный лагерь не оказал никакого сопротивления. Пехота, видя разгром кавалерии, вышла из боя и стала переправляться через Нил на небольших баркасах или вплавь. Большая часть ее спустилась по левому берегу Нила и скрылась в открытой местности под покровом темноты. Пушки, верблюды, обоз попали в руки французов.

Мурад-бей произвел несколько атак в надежде восстановить связь со своим лагерем и облегчить отход находившимся в нем войскам. Все эти атаки не удались. К ночи он отступил и приказал поджечь флот. Нил тотчас же запылал. На этих судах находились сокровища Египта, которые погибли, к большому сожалению армии. Из 12 000 мамлюков только 3000 во главе с Мурад-беем отступили в Верхний Египет; 1200, которые оставались с Ибрагим-беем для обороны Каира, впоследствии отошли в Сирию; 7000 нашли свой конец в сражении, столь гибельном для этого храброго ополчения, которое никогда уже не поднялось вновь. Трупы мамлюков[60] несколько дней спустя доставили весть о победе французской армии в Дамиетту, Розетту и деревни Нижнего Египта. В начале сражения Наполеон сказал своим войскам, указывая им на пирамиды: «Солдаты, сорок веков смотрят на вас». Увидев, что сражение проиграно, арабы по своему обыкновению удалились и рассеялись в пустыне.

Если бы французская флотилия смогла прибыть вовремя, удалось бы достигнуть более решительного успеха. Она взяла бы пленных и спасла бы часть грузов. Весь день она слышала канонаду с поля сражения. Северный ветер заглушал эти звуки. Но к вечеру, когда ветер стих, огонь пушек усилился, стало казаться, что артиллерийский огонь продолжается. Команды судов решили, что сражение проиграно. Их вывело из заблуждения только большое число турецких трупов, которые нес Нил.

Главная квартира прибыла в Гизу в 9 часов вечера. На красивой даче Мурад-бея не оставалось ни одного раба. Ничто в ее внутренней планировке не напоминало дворцов Европы. Тем не менее офицеры с удовольствием взирали на этот хорошо меблированный дом, диваны, обитые лучшими лионскими шелками с золотой бахромою, следы роскоши и искусств Европы. Сад был полон прекраснейших деревьев, но в нем не было ни одной аллеи. Большой виноградник с самыми лучшими ягодами на лозах оказался драгоценным ресурсом. Слух о нем распространился по лагерю, и солдаты массами устремились туда; сбор винограда был произведен быстро. Дивизии, взявшие лагерь Эмбаба, имели теперь в изобилии все: они нашли там вещи беев и киашифов, буфеты, полные варенья и сладостей. Ковры, фарфор, серебряная посуда оказалась там в большом количестве. Всю ночь на фоне огненного вихря, бушевавшего на объятых пламенем 300 египетских судах, вырисовывались минареты Каира. Отблески пламени отражались даже на гранях пирамид. В дни, последовавшие за сражением, солдаты занимались вылавливанием трупов; на многих из них находили по 200–300 золотых монет. Французская армия потеряла 300 человек убитыми и ранеными. Противник потерял убитыми, ранеными, утонувшими или пленными 10 000 мамлюков, арабов, янычар, азабов[61] и т. д.

VII. На рассвете дивизия Виаля перешла на остров Руда, выделив один батальон на мекиас[62]. Стрелки переправились через канал и укрепилась на даче Ибрагим-бея. Дул сильный северный ветер, но флотилия не появлялась. Наконец, контр-адмирал Перрэ дал знать, что на него нельзя больше рассчитывать, что суда сели на мель, что он сможет прибыть только тогда, когда уровень Нила поднимется на фут. Это было крайне неприятно. В Каире было очень тревожно. Часть населения грабила дома беев, ставшие французской собственностью; другую часть его усиленно обрабатывал Ибрагим-бей, который стремился внушить жителям смелость и волю к сопротивлению. Но каирское ополчение было разбито так же, как и мамлюки в битве у пирамид; в нем участвовали все жившие в городе мужчины, которые смогли добыть оружие. Они впали в уныние и были обескуражены. Французы казались им больше чем людьми.

Письмо паше, написанное в Александрии и переведенное на арабский язык, распространялось по городу. К улемам и шейхам мечети Аль-Азхар был направлен драгоман[63]. Они собрались, взяли на себя управление городом и решили подчиниться. Ибрагим-бей и паша удалились в Бирка-аль-Хаджи. Депутация шейхов во главе с кахья[64] паши явилась в Гизу. Она уверилась в милосердии победителя. Город с величайшим беспокойством ожидал ее возвращения. Депутация была обрадована оказанным ей приемом и добрыми намерениями султана Кебира[65]. Генерал Дюпюи, прибыв в Каир в качестве военного коменданта, вступил в управление цитаделью и важнейшими позициями. Он велел расклеить следующую прокламацию главнокомандующего: «Жители Каира, я доволен вашим поведением… Я пришел, чтобы уничтожить род мамлюков, защищать торговлю и коренных жителей страны. Пусть все, кто охвачен страхом, успокоятся; пусть те, кто удалился, – вернутся. Пусть моление происходит сегодня, как обычно… Не бойтесь за свои семьи, дома, имущество и особенно за религию пророка, которого я люблю… Будет созван диван из семи лиц, которые соберутся в мечети Вер…»[66]

23-го и 24-го все, что было в Каире выдающегося, переправилось через Нил и явилось в Гизу, чтобы увидеть султана Кебира и заявить о своем подчинении ему. Наполеон не забыл ничего из того, что могло их успокоить и преисполнить уверенности в его благоприятных для них чувствах. Он имел идеального помощника в лице своего переводчика – гражданина Вантюра, который провел 40 лет в Константинополе и различных мусульманских странах; это был первый востоковед Европы; он переводил все его речи с легкостью и изяществом и таким образом, чтобы произвести нужный эффект.

25-го главнокомандующий совершил свой въезд в Каир и остановился в доме Эльфи-бея, на площади Эзбекия, в конце города. Этот дом имел очень красивый сад, из него можно было достигнуть по открытой местности Булака и старого Каира. Дома французов, венецианцев и англичан, живших в Каире, предоставили главной квартире кровати, стулья, столы и прочую мебель, используемую европейцами. Позднее архитектор Лепэр построил очень красивую лестницу и изменил всю планировку дома, приведя ее в соответствие с французскими нравами и обычаями.

Жены мамлюков были испуганы. Одной из первых забот главнокомандующего явилось успокоить их. Для этого он использовал влияние главной из них – жены Мурад-бея. Раньше она была женою Али-бея. Она пользовалась в городе большим уважением. Он направил к ней своего пасынка капитана Богарнэ, чтобы выразить ей почтение и передать фирман, закреплявший за нею владение всеми ее деревнями. Она была чрезвычайно богата, жила на широкую ногу, а сераль, который она возглавляла, состоял из полусотни женщин всех национальностей и цветов кожи. Ее придворным стоило большого труда удержать их; всем этим рабыням хотелось увидеть молодого и красивого француза. Ситти-Нафиза приняла посланца султана Кебира с достоинством и грацией. Она пригласила его в сераль; очень мило предложила ему прекрасно сервированный ужин и довольно дорогое кольцо. Впрочем, поскольку богатства мамлюков находились в руках их жен, а казна армии с большим трудом удовлетворяла нужды солдат, им пришлось, по обычаю страны, выкупить богатства мужей, внеся контрибуцию в соответствии с размерами их состояния.

Уверившись в безопасности личности и имущества, жители вскоре успокоились и в отношении такого важного для них дела, как религия. Имамы продолжали служить в мечетях, по-прежнему с высоты минаретов раздавались во все часы ночи возгласы муэдзинов. Улемы и великие шейхи явились предметом особого внимания и ласки Наполеона. Он закрепил за ними все их деревни, все их привилегии и окружил их еще большим почетом, чем тот, которым они пользовались раньше. Они образовали диван. Именно через них он правил страной.

Несмотря на приказ о сдаче оружия, большое число ружей продолжало оставаться в гаремах. Паша или бей с легкостью приказывал арестовать и избить палками непонравившегося ему жителя, не прибегая ни к каким формальностям, или даже отрубить такому жителю голову; но никогда он не нарушал неприкосновенности гарема. Мамлюк – раб своего господина повсюду, кроме как во внутренних покоях своего дома, где он неприкосновенен; к этому обычаю отнеслись с уважением. Воцарилось доверие. На Мурад-бея произвело большое впечатление почтительное отношение к его женам, и с тех пор он стал проявлять склонность к миру.

Весть о битве у пирамид с удивительной быстротой распространилась по всем пустыням и по всему Нижнему Египту. Циркуляры каирских улемов и руководящих религиозных деятелей оглашались и вывешивались во всех мечетях. Это позволило восстановить коммуникации с Александрией и Розеттой на тылах армии. Штаб ее получил донесения от генерала Клебера – коменданта Александрии, генерала Мену – коменданта Розетты и адмирала Брюэйса – командовавшего эскадрой. Последняя все еще стояла на якоре в Абукире, что вызвало удивление и недовольство главнокомандующего.

VIII. Армия уже десять дней находилась в Каире, не двигаясь дальше. Мурад-бей переформировал остатки своего войска в Нижнем Египте. Из Бельбейса Ибрагим-бей оказывал влияние на весь Нижний Египет. Он господствовал в Шаркие, части Кальюбии, в Дамиетте и части дельты. Он усиливался с каждым днем, получая все новые пополнения. Чтобы спокойно пользоваться благами Нижнего Египта, было чрезвычайно важно прогнать его за пустыню. Но солдаты с трудом привыкали к этой стране, хотя положение их значительно улучшилось.

2 августа генерал Леклерк направился в Аль-Ханка, чтобы наблюдать за Ибрагим-беем с более близкого расстояния. Аль-Ханка находится в 6 лье от Каира. Ему был дан приказ открыть там военную пекарню. Генерал Мюрат направился в Кальюбию, чтобы подчинить эту часть страны и набрать лошадей. Генерал Ренье встал лагерем в Куббе. 5 августа Ибрагим-бей ночью выступил из Бельбейса и окружил авангард в Аль-Ханке. Ружейный огонь и картечь сдержали его натиск. Услышав пушечные выстрелы, генералы Мюрат и Ренье, не теряя времени, поспешили к Аль-Ханке. Они прибыли вовремя, чтобы поддержать отступавший авангард. Они отбросили Ибрагим-бея к Бельбейсу. Наполеон поручил Дезэ командование войсками в Каире. Он рекомендовал ему усилить подготовку к экспедиции в Верхний Египет, а сам приступил к новым операциям во главе армии. Как только последняя узнала, что предстоит покинуть Каир, раздался ропот. Недовольство приняло небывалые прежде формы мятежа и заговора. Полки посылали друг к другу делегации. Некоторые генералы сговорились между собой. «Неслыханно, чтобы в самое жаркое время года войска заставляли идти в безводные пустыни, подвергая их, при отсутствии тени, воздействию лучей тропического солнца».

Однако 7-го на рассвете дивизии встали в ружье. 9-я линейная полубригада должна была двигаться впереди. Именно в ней господствовало самое плохое настроение. Главнокомандующий появился перед ее фронтом, выразил ей свое недовольство и приказал полковнику сделать пол-оборота направо и вернуться в город, сурово сказал при этом: «Солдаты 9-й, я в вас не нуждаюсь». Он приказал 32-й полубригаде выступить повзводно и стать в голове армии. Этого оказалось достаточно, чтобы покончить с заговором. 9-я полубригада, после долгих ходатайств, добилась разрешения участвовать в экспедиции. Она шла последней. 7-го армия заночевала в Аль-Ханке, 8-го – в Бельбейсе. Она следовала по краю пустыни, но имея слева обработанные земли, большое число деревень и тянувшийся почти без перерыва пальмовый лес. Бельбейс – большое поселение с несколькими тысячами жителей; это административный центр. Двенадцатью часами ранее Ибрагим-бей ушел оттуда и отступил на Салихию. 9-го армия встала лагерем в пальмовом лесу Кораим. За несколько дней до этого к границам Египта прибыл меккский караван. Эмир-ага со своим эскортом присоединился к Ибрагим-бею. Арабы племен хувейтат и биллис решили, что смогут, не подвергаясь никакой опасности, воспользоваться этим случаем, чтобы ограбить его. Они захватили все товары. Аль-Маруки, один из главных купцов, бросился с двумя своими женами в ноги главнокомандующему и молил о покровительстве. У него отняли двух рабов и на 100 000 экю товаров. Эта несчастная семья была принята. Она была тронута французским вниманием и любезностью. Женщины, насколько можно было судить по деликатности их манер, изящным ручкам, грациозной походке, звуку голоса и большим черным глазам, были красивы. Поиски были произведены с таким усердием и энергией, что все товары удалось найти. Караван был переформирован и отправлен под хорошей охраной в Каир, что вызвало горячую благодарность в городе и торговом мире.

10-го, в 2 часа пополудни, авангард вступил в пальмовый лес Салихии, и кавалерия, в числе 350 всадников, достигла мечети. Там еще находился Ибрагим-бей со своими домочадцами. Тревога была поднята только что, и он навьючивал на верблюдов свои сокровища и усаживал на них своих жен. Ибрагим-бей держался хорошо. У него было 1200 мамлюков и 500 арабов. Пехота была еще в двух лье. Две пушки конной артиллерии и 60 офицеров на лошадях присоединились к кавалерии. Но жара была удушающей. Пехоте было трудно поспевать за кавалерией по зыбучим пескам. Между тем пушки начали канонаду. Французская кавалерия произвела тогда несколько атак. Она захватила двух верблюдов, на которых были навьючены два маленьких легких ружья, и 150 других верблюдов с различными малоценными предметами, которых Ибрагим-бей бросил, чтобы ускорить свой марш. Придя в отчаяние при виде того, как ускользает столь прекрасная добыча, полковник Лассаль произвел новую атаку, в которой потерял человек тридцать убитыми и ранеными, но не смог прорвать арьергард противника, состоявший из 600 мамлюков. Ибрагим-бей продолжал свой отход, углубляясь в пустыню. Он остановился в Катии, откуда добрался до Аль-Ариша и Сирии. Он был принят Джеззар-пашой. В бою у Салихии 500 арабов отделились от Ибрагим-бея. Они заняли позиции на его флангах и послали к французам делегацию с просьбой разрешить им атаковать его одновременно с французской кавалерией. Но они слишком берегли себя, чтобы напасть на этих грозных мамлюков; один из этих последних обращает в бегство 20 арабов. Адъютанты Сулькусский, Дюрок, Богарнэ, полковник Дестрэ, который был тяжело ранен, отличились в этой атаке. Салихия лежит в 30 лье от Каира и в 76 от Газы; это последний пункт, которого достигает в наше время нильский паводок. За пальмовым лесом Салихии начинается безводная пустыня, отделяющая Африку от Азии. Необходимо было построить там форт; он должен был служить одновременно часовым, наблюдающим за пустыней и складочным местом для армии, вынужденной маневрировать вдоль этой границы или даже желающей отправиться в Сирию. Генерал Каффарелли дю Фальга дал соответствующие инструкции относительно строительства системы фортификационных сооружений.

12-го дивизия Дюгуа выступила на Дамиетту, которой овладела без труда. Первый город Нижнего Египта после Каира, она являлась большим торговым центром. Ее таможня приносила такой же доход, как александрийская. Генерал Дюгуа обнаружил весьма значительные склады риса, принадлежащего беям. Он выставил батарею для защиты богаза. Он овладел озером Манзала, замком Тина. Бригада, состоявшая из офицеров инженерных войск, пехотного авангарда в составе трех батальонов, эскадрона кавалерии и артиллерийской батареи, заняла позицию у Салихии. Остальная часть армии вернулась в Каир. 12-го ночью люди, прибывшие из Дамиетты, передали неопределенные слухи о большом морском сражении у Абукира, в котором победили французы, и о сожжении значительного числа кораблей; на эти слухи не обратили никакого внимания.

IX. На полпути из Кораима в Бельбейс курьер из Александрии передал генералу Бертье вести из Франции, доставленные посылочным судном, благополучно вошедшим в порт. Письмо-военного министра извещало его о законе 22 флореаля и предлагало объявить о нем приказом по армии. Директория и законодательный корпус кассировали часть выборов, произведенных избирательными коллегиями. Таким образом, они посягнули на суверенитет народа. Это вызвало самую отрицательную реакцию в армии. «В Париже засела кучка адвокатов, которые все время болтают о принципах, а на самом деле хотят только власти; они издеваются над нами», – говорили солдаты. Тот же курьер доставил известие, более важное для армии: Клебер сообщал об уничтожении эскадры. Это несчастное событие имело место в Абукире 1 августа. Курьер провел в пути 12 дней, будучи вынужден ехать с пехотной охраной. «Прибыв к Александрии, – сказал Наполеон, – я просил у судьбы, чтоб она сохранила мою эскадру в течение пяти дней; она предоставила 30 дней, но адмирал не пожелал поставить свои корабли в безопасное место, введя их в порт. Между тем ему требовалось на это только шесть часов. Что-то неумолимо-фатальное преследует наш флот. Это великое событие будет иметь последствия, которые скажутся и здесь, и далеко отсюда». Жители Каира с искренним удовлетворением встретили возвращение армии. Улемы мечети Аль-Азхар при утреннем туалете главнокомандующего представили ему крупнейших купцов; они выразили свою благодарность за покровительство, оказанное каравану; они выразили надежду на скорое занятие Верхнего Египта, необходимого для снабжения и благосостояния Каира.

Гибель эскадры погрузила французов в уныние. «Вот мы и покинуты в варварской стране, без коммуникаций, без надежды вернуться домой», – говорили они. Главнокомандующий обратился к офицерам и солдатам: «Ну что ж, – сказал он, – теперь мы вынуждены совершать великие подвиги, и мы их совершим, основать великую империю – и она будет нами основана. Моря, на которых мы не господствуем, отделяют нас от родины; но никакие моря не отделяют нас ни от Африки, ни от Азии. Нас много, у нас не будет недостатка в людях для пополнения наших рядов. Не будет у нас и недостатка в боеприпасах, их мы имеем много; а если потребуется, Шальпи и Контэ изготовят новые». Это наэлектризовало умы. Жалобы прекратились. Стали устраиваться на месте всерьез. Все французы призывали друг друга показать себя достойными собственной репутации!! Самым большим препятствием оказался недостаток денег и трудности, с которыми было связано добывание их.

Во всех провинциях Нижнего Египта была создана администрация. Большое число лошадей прибыло в центральное ремонтное депо в Каире. Взимались подати. Три плоскодонных канонерских лодки, вооруженные каждая одной 24-фунтовой пушкой и четырьмя 4-фунтовыми, с осадкою всего в два фута, были построены на верфи в Каире. Одна спустилась в озеро Буруллус, а две другие – в озеро Манзала. Каждая из этих канонерских лодок могла брать до 200 человек. На них были четыре каика[67] с осадкой всего в фут, на каждом из которых была установлена 3-фунтовая пушка. Благодаря этому господство над указанными озерами стало полным. Офицеры инженерных войск энергично вели работы по восстановлению Александрийского канала; в него влились воды Нила; крепость была снабжена водой, три цистерны заполнены, и навигация, продолжавшаяся 6 недель, позволила снабдить склады рожью, рисом и другими продуктами питания, необходимыми для этого важного пункта. Офицеры – коменданты провинций – с большой энергией подавляли мятежи, вызванные неугомонными арабами. Это привело к нескольким незначительным стычкам, которые закрепили в умах людей Востока сознание превосходства французской армии.

28 августа Дезэ отправился, наконец, в Верхний Египет с четырьмя или пятью тысячами человек всех родов войск, в том числе 500 кавалеристами на отличных лошадях и флотилией, обеспечивавшей ему превосходство на Ниле и каналах. Мурад-бей полностью очистил провинции Гиза и Бени-Суэйф, и через несколько дней трехцветный флаг был водружен на обоих берегах, на расстоянии до 40 лье от Каира. Арсенал, склады пороха и артиллерийские были сосредоточены в Гизе, а крепостная ограда, состоявшая из высокой стены, была усилена редутами, флешами и хорошими батареями. Каирская цитадель была приведена в достойный вид. Связь с Александрией, Розеттой и Дамиеттой поддерживалась бесперебойно. Дача Ибрагим-бея, расположенная на правом берегу Нила, образовала предмостное укрепление на острове Руда и была превращена в госпиталь на 600 больных. В самом Каире два дома из числа самых больших были предназначены для той же цели. На протяжении июля и августа все отрасли управления были реорганизованы с необыкновенной энергией. Институт[68] открыл свои библиотеки, печатни, лабораторию механики и кабинет физики в одном из самых красивых дворцов города.

X. В 1798 г. французская эскадра прибывает к Александрии 1 июля в 10 часов утра. В тот же день она высаживает десант. На следующий день армия овладевает Александрией. 13-го она дает битву, 21-го – другую. 23-го она вступает в Каир; мамлюки уничтожены. Весь Нижний Египет с его столицей подчиняются за 23 дня.

Людовик Святой появляется перед Дамиеттой 5 июня 1250 г. На следующий день он высаживается на берег. Противник эвакуирует город Дамиетту, в который он вступает в тот же день. С 6 июня по 6 декабря, то есть в течение шести месяцев, он не трогается с места. В начале декабря он отправляется в поход. 17-го он достигает пункта напротив Мансуры, на берегу Ашмунского канала. Этот канал, в прошлом один из рукавов Нила, весьма широк и полон воды даже в это время года; там он[69] простоял два месяца. 12 февраля (1251), когда уровень воды понизился, он переправляется через канал и дает битву спустя восемь месяцев после своей высадки в Дамиетте.

Если бы 6 июня 1250 г. французы действовали так, как в 1798 г., они к 12 июня прибыли бы к Мансуре и нашли Ашмунский канал высохшим, ибо в это время года воды Нила стояли на самом низком уровне; к 25 июня они достигли бы Каира – в это время года главный рукав Нила имеет глубину всего в 5 футов; они завоевали бы Нижний Египет и столицу в том же месяце, в котором прибыли. Когда первый голубь доставил в Дамиетту весть о высадке Людовика Святого, в столице все были охвачены смятением; там не видели никакой возможности сопротивления. Депеша, прочтенная в мечетях, была встречена потоками слез. Каждую минуту ожидали вестей о прибытии французов к Мансуре и воротам Каира. Но в течение восьми месяцев у мусульман хватило времени прийти в себя и вызвать подмогу. Войска поспешно явились из Верхнего Египта, Аравии и Сирии. Людовик Святой был разбит, взят в плен и прогнан из Египта.

Если бы в 1798 г. французы маневрировали, как Людовик Святой, и в течение июля, августа, сентября, октября, ноября и декабря не покидали окрестностей Александрии, то в январе и феврале они натолкнулись бы на непреодолимые препятствия. Даманхур, Рахмания и Розетта были бы укреплены, прикрыты пушками и войсками, так же как и Каир и Гиза. На этих позициях сосредоточились бы и закрепились бы 12 тысяч мамлюков, 15–20 тысяч арабов на лошадях и 40–50 тысяч янычар, арабов или ополченцев. Паши Иерусалима, Акры, Дамаска, бей Триполи прислали бы подкрепление единоверцам. Каких бы успехов ни добилась французская армия в боях, завоевание стало бы невозможно, и ей пришлось бы вернуться на суда. В 1250 г. Египет был менее способен защищаться и в большей степени лишен защитников, чем в 1798 г.; но Людовик Святой не сумел этим воспользоваться, он провел восемь месяцев в молитве, в то время как их следовало провести на марше, в боях и за укреплением своего положения в стране.

Глава IV

Нильское морское сражение

I. Передвижение английских эскадр в Средиземном море на протяжении мая, июня и июля 1798 г. – II. Французская эскадра получает приказ войти в старый порт; она может это сделать; она этого не делает. – III. Адмирал становится на шпринг на абукирском рейде; неудовольствие главнокомандующего. – IV. Морское сражение (1 августа). – V. Влияние морского сражения на народ Египта. – VI. Влияние гибели эскадры на европейскую политику.

I. В феврале 1798 г. английское министерство узнало о том, что в Бресте, Рошфоре, Тулоне, Генуе, Ферроле и Кадиксе ведется усиленная подготовка к военным действиям; что на побережье Нормандии и Фландрии стоят 150 000 человек; что Наполеон – главнокомандующий Английской армией – в сопровождении нескольких наиболее выдающихся офицеров старого флота объезжает океанские порты. Министерство решило, что Франция намерена воспользоваться миром, недавно заключенным ею со странами материка, чтобы закончить свой конфликт с Англией схваткой один на один, и что объединенные эскадры Бреста и Кадикса переправят армии в Англию и Ирландию. Однако 12 мая оно узнало что Наполеон выехал 4-го в Тулон. Тотчас же оно отдало адмиралу Роджеру приказ направиться с десятью линейными кораблями к Тулону, чтобы усилить крейсировавшую перед этим портом эскадру адмирала Сен-Винцента.

Этот адмирал отплыл 16 мая от берегов Англии и 24-го прибыл к Кадиксу. Лорд Сен-Винцент без промедления отослал десять линейных кораблей для усиления крейсировавшего в Средиземном море легкого отряда Нельсона, который имел три линейных корабля. 12 июня Нельсон с тринадцатью линейными кораблями и двумя фрегатами появился перед Тулоном. Там он узнал, что флот вышел оттуда уже очень давно. Он последовательно побывал перед таламонским рейдом, на побережье Тосканы, и перед Неаполем, куда прибыл 18 июня. Лорд Сен-Винцент остался с двадцатью линейными кораблями перед Кадиксом, полагая возможным, что французская эскадра явится туда для соединения с испанской. Он отдал Нельсону приказ не считаться с нейтралитетом никакой державы, и направится ли французская эскадра к Константинополю, в Черное море или в Бразилию, – атаковать ее повсюду, где он решит, что это можно сделать с выгодой для себя. В этих инструкциях, которые были напечатаны, ничего не говорится об Египте. Нельсон узнал в Неаполе, что французская армия осаждает Мальту. Он взял курс на Мессину. Узнав, что французская эскадра овладела Мальтой, а затем покинула ее и направляется, видимо, к Кандии, он 22 июня прошел Мессинский пролив и направился к Александрии, куда прибыл 28-го – в то самое время, когда с французской эскадры был замечен мыс Арас – в 30 лье западнее и на ветре. Не получив в Александрии никаких сведений о ней, он отправился к Александретте, обследовал Дарданеллы и вход в Адриатическое море, а 18 июля бросил якорь в Сиракузах (Сицилия), чтобы набрать воды, полагая, что французская эскадра ушла в океан. Все же он направился 24 июля в Корону (Морея). Он опросил греческое судно, шедшее из Александрии, и узнал, что через три дня после появления перед этим портом английской эскадры туда прибыла французская, высадившая многочисленную армию, которая 2 июля овладела городом, а затем двинулась на Каир; что этот флот стоит на якоре в старом порту. Он взял курс на берега Египта, куда прибыл 1 августа.

II. Мы уже говорили, что адмирал Брюэйс хотел стать на якорь в Абукире, чтобы ускорить выгрузку армейских грузов, в то время как капитан Баррэ[70] производил обследование старого порта. Этот осмотр был закончен 12 июля. Капитан Баррэ доложил о нем в следующих выражениях:

«Александрия… (без даты) VI года (… 1798 г.)

Генералу Бонапарту

Мне было поручено вами и Брюэйсом снять план старого порта и произвести промеры глубин. 19 мессидора (7 июля) я вошел на рейд этого порта и приступил к своим операциям, которые продолжались до 24-го названного месяца (12 июля), когда я направил отчет о своей деятельности армиралу Брюэйсу и командиру отряда Дюмануару, который, одобрив меры, принятые мною для ввода эскадры, официально известил об этом адмирала, каковой ответил мне 2 термидора (20 июля). Прилагаю копию его письма к моему рапорту.

Подписано: Баррэ».[71]

Таким образом, ничего не должно было мешать в дальнейшем выполнению точного приказа, отданного Наполеоном адмиралу Брюэйсу: ввести эскадру в старый порт Александрии.

Однако, чтобы уклониться от ответственности, ибо приказ Наполеона являлся совершенно определенным и был повторен несколько раз, он сделал вид, что не придает веры рапорту адмирала Баррэ, и послал ему следующее письмо:

«Письмо адмирала Брюэйса гражданину Баррэ – командиру „Альсеста“, от 2 термидора VI года (20 июля 1798 г.)

Я получил, гражданин, ваше письмо от 30 мессидора и могу отозваться только с похвалой о Ваших заботах и трудах, направленных к обнаружению фарватера среди подводных рифов, преграждающих доступ в старый порт, что должно было обеспечить линейным кораблям совершенно безопасную стоянку в данном порту. То, что вы сообщаете, еще не представляется мне достаточно удовлетворительным, поскольку в порт нужно входить, пользуясь фарватером глубиною в 25 футов, а наши 74-пушечные корабли имеют осадку не менее 22-х; следовательно, чтобы отважиться на проход по этому фарватеру, не подвергаясь самому серьезному риску потери одного корабля, понадобится ветер „по заказу“ и спокойное море, тем более, что фарватер узок, а действие руля замедляется, когда под килем мало воды.

Быть может, ваши поиски помогут вам обнаружить что-либо более подходящее, и я поручаю вам не отказываться от продолжения их, пока вы не убедитесь, что в пространстве, заключенном между башней Марабут и восточным берегом, нет ничего лучшего, чем тот участок, где вами поставлены сейчас бакены. Будьте уверены, что я сумею оценить должным образом новое доказательство усердия, которое вы этим дадите, что, в соединении с выдающимися услугами, которые вы уже оказали, явится для вас надежной гарантией похвал и наград, которые вы получите от правительства.

Когда ваша работа будет завершена, вам нужно будет отчитаться в ней перед главнокомандующим, и, направив ему точный план произведенных вами промеров, вы одновременно изложите ему свои взгляды относительно типов кораблей, которые можно себе позволить ввести в старый порт, будучи уверенным, что они не подвергнутся риску.

Подписано: Брюэйс «.

III. Битва у пирамид, подчинение Каира и прокламации улемов успокоили весь Нижний Египет. Коммуникации с Розеттой и Александрией были восстановлены. 30 июля главная квартира получила оттуда известия в первый раз с того времени, как отбыла из Даманхура, то есть в первый раз за 20 дней. Из трех писем адмирала одно было от 10 июля; в нем говорилось, что комиссия, созданная для проверки работ капитана Баррэ, занята промером глубин в новом фарватере, который, кажется, следует предпочесть обычному. Вторым письмом, датированным 15-м числом, он сообщал о различных схватках, имевших место у абукирского колодца между матросами и арабами; несколько матросов было убито; сухопутные коммуникации с Александрией и Розеттой были прерваны. В третьем письме, от 20 июля, он передавал вести о Нельсоне, эскадру которого видели экипажи греческих судов, пришедших в Александрию; он писал: английская эскадра, как видно, крейсирует между Корфу и Сицилией; уступая в силе французской эскадре, она не решается к ней приблизиться; тем не менее, в порядке усиления мер предосторожности, он проверил свою стоянку и нашел, что занимает неприступную позицию; слева он прикрыт островом Аль-Бекейр, находящимся в 600 туазах впереди порта; остров этот он занял 550 солдатами пехоты с двумя 12-фунтовыми полевыми орудиями, ибо счел полезным обезопасить его от покушений врага; два его самые плохие линейные корабля – «Герье» и «Конкеран» – поставлены на шпринг крайними слева в линии; будучи прикрыты островом, они гарантированы от любых посягательств; в центре он поставил «Франклина», «Ориан» и «Тоннан» – один 120-пушечный корабль и два 80-пушечных; 74-пушечные корабли не смогут безнаказанно стать в сфере огня этой грозной батареи; правда, правый фланг ее висит в воздухе и находится очень далеко от суши, но противник не сможет обогнуть его, не упустив ветер, который в это время года постоянно дует с северо-запада; в подобном случае он[72] выведет в море корабли левого крыла и центра и атакует противника под парусами.

Главнокомандующий, чрезвычайно недовольный и раздосадованный этой диспозицией, принятой адмиралом, тут же направил своего адъютанта капитана Жюльена с приказанием явиться на борт «Ориана» и не покидать этот корабль, пока он не увидит всю эскадру на якоре в старом порту; он написал адмиралу, что за 20 дней у того было время установить, может ли его эскадра войти в старый порт или не может; почему же тогда он не вошел туда? Или же почему он, в соответствии с данным ему приказом, не отплыл на Корфу или в Тулон? Он повторяет свой приказ не оставаться на этой плохой позиции и немедленно поднять якоря; Абукир – открытый рейд, поскольку правое крыло не прикрывается там сушей; его[73] аргументация была бы убедительной, если бы ему угрожало нападение эскадры равной с ним силы; но маневры английского адмирала за последний месяц достаточно ясно показывают, что он ожидает подкреплений из-под Кадикса и что как только подкрепление присоединиться к нему, он появится перед Абукиром с 18, 20 или 25 линейными кораблями; нужно избегать всякого боя на море и возлагать надежды только на старый порт Александрии. У Аль-Кама на капитана Жюльена напал отряд арабов; судно, на котором он находился, было ограблено, а сам бравый офицер – зарезан, защищая свои депеши. Впрочем, он мог бы прибыть на место только на следующий день после катастрофы, которую был призван предупредить.

Все донесения из Александрии содержали жалобы на эскадру; в ней не было дисциплины, матросов отпускали на берег и на пляж, порты Александрии и Розетты были загромождены корабельными шлюпками; на судах прекратились учения, никогда не объявлялась тревога; в море не был выслан легкий отряд или даже хоть один фрегат; каждый день на горизонте появлялись подозрительные суда, причем за ними не посылалось погони; служба была поставлена таким образом, что каждую минуту эскадру могли захватить врасплох. Главнокомандующий послал адмиралу письмо, в котором выразил свое недовольство такими упущениями; он не мог себе представить, почему тот не воспользуется защитою от нападения, которую предоставлял старый порт Александрии; остров, к которому примыкала слева линия судов, поставленных на шпринг, был бесполезен, коль скоро на нем не установили штук тридцать орудий; следовало поставить там двенадцать 36-фунтовых железных пушек, четыре 16-фунтовых или 18-фунтовых бронзовых, с решеткою для каления ядер, и семь или восемь мортир системы Лагомер – только тогда левое крыло оказалось бы действительно в безопасности; для него[74] остаются непонятными причины, побудившие адмирала оставить в Александрийском порту два 64-пушечных корабля; эти два корабля – новые, прекрасно построены, имеют значительно менее глубокую осадку, чем 74-пушечные, их можно было, с выгодою для себя, поставить между крайним левым кораблем линии и островом; эти корабли следовало предпочесть «Конкерану» – старому судну, давно предназначенному на слом, который в Тулоне вооружили только 18-фунтовыми пушками; линию судов, стоявших на шпринге, можно было также усилить в целом одним фрегатом на каждый линейный корабль (у адмирала было всего одиннадцать)[75]; венецианские фрегаты были очень хороши и своими размерами и шириной превосходили французские 44-пушечные фрегаты; они были способны нести 24-фунтовые орудия, имели меньшую осадку, что было неудобством в смысле замедления хода, но зато являлось преимуществом, когда корабли стояли линией на шпринге; наконец, в конвое имелись шесть бомбард, десять канонерских лодок. Почему было не использовать их для усиления линии справа? В Александрийском порту на судах конвоя находилось 1500 матросов, адмирал мог усилить ими экипажи кораблей, доведя их до 100 человек сверх комплекта. Все эти размышления наводили на весьма грустные мысли и мучили главнокомандующего. Но вечером 2 августа он был совершенно успокоен прибывшей депешей от 30 июля. Адмирал писал ему: он только что получил официальное уведомление о битве у пирамид и взятии Каира, которое повлияло на арабов, немедленно подчинившихся; им найден фарватер для ввода кораблей в старый порт, на котором устанавливаются бакены, и через несколько дней его эскадра будет в безопасности, причем он просит разрешения сразу же после этого прибыть в Каир; он велел обследовать батареи, защищающие старый порт, и считает достойными самых высоких похвал офицеров артиллерии и инженерных войск, ибо все пункты идеально прикрыты; после же того как эскадра станет на якорь в старом порту, можно будет спать спокойно.

IV. 1 августа, в два с половиной часа пополудни, английская эскадра, шедшая под всеми парусами, появилась на горизонте Александрии. Дул сильный северо-западный ветер. Адмирал находился за столом со своими офицерами. Часть экипажей и шлюпок были в Александрии, Розетте или на берегу – на абукирском пляже. Его первым сигналом было объявление боевой тревоги; вторым явился приказ шлюпкам, находившимся в Александрии, Розетте и на берегу, вернуться на свои корабли; третьим – приказ экипажам транспортных судов, находившихся в Александрии, явиться на линейные корабли по суше для усиления их экипажей; четвертым – приказ находиться в боевой готовности; пятым – приказ подготовиться к выходу в море; шестым – в 5 часов 10 минут – приказ открыть огонь. Английская эскадра приближалась с величайшей быстротой, но в ее составе можно было заметить только одиннадцать 74-пушечных кораблей, один 50-пушечный и еще маленький корвет. Было 5 часов пополудни, казалось невозможным, чтобы с настолько незначительными силами английский адмирал захотел атаковать линию. Но два других линейных корабля находились к западу от Александрии, вне пределов видимости. Они явились к месту сражения только к 8 часам вечера. Состав линии стоявших на шпринге французских кораблей был следующий: слева – «Герье», «Конкеран», «Спартиат» и «Аквилон», все четыре – 74-пушечные, позади «Герье» находился 36-пушечный фрегат «Серьез»; в центре – «Пепль-Суверен» (74-пушечный), «Франклин» (80-пушечный), «Ориан» (120-пушечный), «Тоннан» (80-пушечный), «Артемиз» (40-пушечный фрегат), за флагманским кораблем стояли два маленьких корвета: справа – «Эрё» (74-пушечный), «Тимолеон» (74-пушечный), «Вильгельм Телль» (80-пушечный), на котором находился адмирал Вильнев, «Меркюр» (74-пушечный), «Женерё» (74-пушечный); за «Женерё» стояли фрегаты «Диана» и «Жюстис» (оба 44-пушечные) – лучшие на флоте. Английская эскадра двигалась в следующем порядке: 1) «Каллоден» (в голове); 2) «Голиаф»; 3) «Зэлэ»; 4) «Орион»; 5) «Одасье» 6) «Тезей»; 7) «Вангард» – флагманский корабль; 8) «Минотавр»; 9) «Беллерофон»; 10) «Дефанс»; 11) «Мажестье» (все 74-пушечные); 12) «Леандр» (50-пушечный) и «Мютин» – 14-пушечный корвет; 13) «Александр»; 14) «Суифтшюр» (последние два корабля находились за пределами видимости, к западу от Александрии).[76]

Общее мнение, царившее во французской эскадре, заключалось в том, что бой будет отложен на завтрашний день, если только в течение ночи противник не усилится другими кораблями, ибо казалось невозможным, чтобы Нельсон отважился на битву с теми лишь кораблями, которые он держал на виду. Приказ о боевой тревоге был выполнен очень плохо. На «Ориане» оставили палубные надстройки, сооруженные для размещения пассажиров. «Герье» и «Конкеран» высвободили только по одной батарее и загромоздили батарею, находившуюся со стороны суши. Брюэйс, видимо, собирался выйти в море, но дожидался матросов из Александрии, которые явились только в 9 часов вечера. Между тем вражеские силы находились на расстоянии пушечного выстрела, и, к большому удивлению обоих флотов, французский адмирал не давал сигнала открыть огонь. Приказ Нельсона состоял в том, чтобы, бросив якорь, атаковать французские корабли один на один, с тем чтобы каждый английский корабль резал нос французскому. «Каллоден», который должен был атаковать «Герье», – крайний слева корабль французской линии, – при попытке пройти между «Герье» и островом Аль-Бекейр сел на мель. Если бы на этом острове были поставлены тяжелые орудия, ему пришлось бы спустить флаг; во всяком случае он оставался бесполезен на всем протяжении битвы. Следовавший за ним «Голиаф» прошел между ним и французской линией. Он хотел бросить якорь и резать нос «Герье», но, будучи увлечен течением и ветром, обошел этот корабль, который не смог использовать батарею правого борта, так как она была загромождена. Капитан «Голиафа» был поражен тем, что ни «Герье», ни «Конкеран» не дали по нему ни одного залпа, хотя на них развевался французский флаг; впоследствии он с удивлением узнал причину этого противоречия. Если бы «Герье» стоял на четырех якорях поближе к острову, обойти его было бы невозможно. «Зэлэ» повторил маневр «Голиафа», за ним последовал «Орион», но был атакован французским фрегатом «Серьез». Эта отважная атака замедлила его движение, он бросил якорь между «Франклином» и «Пепль-Суверен». Английский флагманский корабль «Вангард» бросил якорь, чтобы резать нос «Спартиату» – третьему кораблю французской линии. «Дефанс», «Беллерофон», «Мажестье», «Минотавр» последовали его примеру, и все левое крыло и центр французской линии – до восьмого корабля «Тоннан» – оказались вовлеченными в сражение. Пять же правых кораблей не приняли в нем никакого участия. Французский флагманский корабль и двое его «матросов»[77], значительно превосходившие вражеские корабли, совершали чудеса. Английский корабль «Беллерофон», потеряв снасти и мачты, был вынужден спустить флаг. Два других 74-пушечных корабля, потеряв мачты, были вынуждены удалиться; и если бы в этот момент контр-адмирал Вильнев вышел в море с кораблями правого крыла и атаковал английскую линию находившимися под его командой пятью линейными кораблями и двумя фрегатами, победа досталась бы французам. Английский линейный корабль «Каллоден» сел на мель, «Леандр» был занят тем, что старался помочь ему сняться с нее; правда, в пределах видимости появились «Александр» и «Суифтшюр», но они находились еще далеко от места сражения, «Беллерофон» же спустил флаг. «Леандр», видя, в каком опасном положении оказался английский флот, оставил «Каллодена» и ринулся в бой. Наконец, прибыли «Александр» и «Суифтшюр», которые атаковали «Франклина» и «Ориана». Исход сражения еще совершенно не определился, и оно продолжалось с примерно равными шансами для обеих сторон. С французской стороны «Герье» и «Конкеран» более не стреляли, но это были самые плохие корабли; со стороны англичан тоже были выведены из строя «Каллоден» и «Беллерофон». Английские корабли пострадали больше французских вследствие превосходящей силы огня «Ориана», «Франклина» и «Тоннана». Казалось вероятным, что огонь будет продолжаться таким образом всю ночь и что адмирал Вильнев, наконец, примет участие в сражении. Но около 9 часов вечера на «Ориане» возник пожар. В 10 часов он взорвался, что и решило исход боя в пользу англичан. Взрыв его был ужасающим; сражение было прервано на полчаса. Затем французская линия возобновила огонь. «Спартиат», «Аквилон», «Пепль-Суверен», «Франклин», «Тоннан» поддержали честь своего флага. До трех часов утра огонь оставался ожесточенным, с трех до пяти он ослабел с обеих сторон, а в 5 часов вновь усилился, став таким же бешеным, как прежде. Что произошло бы, если б «Ориан» принимал в этом участие? К полудню 2 августа исход сражения определился. Только тогда адмирал Вильнев словно впервые заметил, что на протяжении 18 часов идет бой. Он обрезал канаты и вышел в море с 80-пушечным «Вильгельмом Теллем», «Женерё» и фрегатами «Диана» и «Жюстис». Остальные корабли, составлявшие правое крыло, выбросились на берег, почти не приняв участия в бою.

Потери английской эскадры и возникший на ней беспорядок были таковы, что через 24 часа после начала сражения на «Тоннане» развевался еще французский флаг, но ни один из кораблей Нельсона не был в состоянии атаковать его – настолько пострадала английская эскадра. Он[78] с удовольствием увидел, что «Вильгельм Телль» и «Женерё» спасаются бегством. Его не соблазняла мысль о преследовании их. Своей победой он был обязан тупости и небрежности капитанов «Герье» и «Конкерана», несчастному случаю с «Орианом» и дурному поведению адмирала Вильнева. Брюэйс выказал величайшее мужество. Несколько раз раненный, он отказался спуститься на перевязочный пункт. Он умер на своем мостике и с последним вздохом отдал боевой приказ. Командир «Ориана» Каза-бьянка, выдающиеся офицеры Тевенар, Дюпти-Туар погибли со славой. С Каза-бьянка находился его сын. Увидев, что пламя охватывает корабль, он пытался спасти ребенка и привязал его к плавающей в море стеньге; но этот красивый мальчик был поглощен волнами при взрыве. Сам Каза-бьянка погиб при том же взрыве вместе с «Орианом», держа в руке национальное знамя. Мнение моряков обеих эскадр едино: Вильнев мог обеспечить победу французов; он мог сделать это в 8 часов вечера, он мог сделать это в полночь после гибели «Ориана», он мог сделать это еще и на рассвете. Этот адмирал заявил в свое оправдание, что ожидал сигнала адмирала[79]; но в клубах дыма этот сигнал не удалось прочесть. Нужен ли сигнал, чтобы придти на помощь товарищам и принять участие в битве? К тому же «Ориан» взорвался в 10 часов вечера, сражение закончилось на следующий день, около 12 часов. Следовательно, Вильнев командовал эскадрой в течение 14 часов. Этот офицер в генеральском чине не был лишен морского опыта, но был лишен решимости и энергии. Он обладал достоинствами капитана порта, но не имел качеств солдата. На высоте Кандии «Вильгельм Телль» и «Женерё» разделились. «Вильгельм Телль» отправился на Мальту с двумя фрегатами; «Женерё» под командой отважного Лежуаля вошел в Адриатическое море и погнался за посланным с поручением «Леандром» – 50-пушечным кораблем, участвовавшим в Абукирском сражении; он захватил его после четырехчасового боя и привел на Корфу. Англичне потеряли в этом[80] сражении 800 человек убитыми и ранеными. Они захватили семь линейных кораблей; два линейных корабля и один фрегат сели на мель и попали в их руки; один линейный корабль и один фрегат сели на мель и были сожжены у берега их экипажами; один линейный корабль взорвался; два линейных корабля и два фрегата спаслись. Число пленных и убитых достигало почти 3000 человек. 3500 человек прибыли в Александрию, в том числе 900 раненых, возвращенных англичанами. Командиры кораблей «Герье» и «Конкеран», «Эрё», «Меркюр», «Тимолеон» покрыли себя стыдом. Капитаны фрегата «Серьез», кораблей «Спартиат», «Аквилон», «Пепль-Суверен», «Франклин», «Тоннан» заслужили величайшую похвалу [81].

V. Тысяча солдат морской пехоты или матросов, спасшихся с эскадры, были включены в состав артиллерийских и пехотных частей армии; полторы тысячи составили морской легион из трех батальонов; еще одна тысяча была использована для пополнения экипажей двух 64-пушечных линейных кораблей, семи фрегатов и бригов, корветов и посылочных судов, которые находились в Александрии. Начальник военно-строительных работ флота Лерой энергично занялся спасательными работами. Ему удалось спасти несколько пушек, ядра, мачты, куски дерева. Капитан 1-го ранга Гантом – начальник штаба эскадры, бросившийся в воду, когда «Ориан» был охвачен пламенем, и достигший берега, был произведен в контр-адмиралы и взял на себя командование военно-морскими силами армии.

Адмирал Брюэйс своим хладнокровием и неустрашимостью исправил, насколько это от него зависело, допущенные им ошибки, а именно: 1) то, что он не выполнил приказ своего начальника и не вошел в старый порт Александрии; он мог сделать это, начиная с 8 июля; 2) то, что он оставался на якоре у Абукира, не принимая при этом должных мер предосторожности. Если бы он держал в море легкую эскадру, то уже на рассвете был бы предупрежден о приближении противника и не был бы захвачен врасплох; если бы он вооружил остров Аль-Бекейр и воспользовался двумя 64-пушечными линейными кораблями, семью фрегатами, бомбардами, канонерками, которые стояли в порту Александрии, а также матросами, находившимися в его распоряжении, то обеспечил бы себе большие шансы на победу; если бы он поддерживал хорошую дисциплину, ежедневно объявлял бы тревогу, два раза в день проводил учебные стрельбы и по крайней мере два раза в неделю лично осматривал свои корабли, то батареи правого борта на «Герье» и «Конкеране» не были бы загромождены. Тем не менее, несмотря на все его ошибки, если бы «Ориан» не взорвался, а адмирал Вильнев пожелал бы принять участие в бою, вместо того чтобы оставаться праздным наблюдателем, французы смогли бы еще рассчитывать на победу. Образ действий Нельсона был отчаянный и не может быть рекомендован как образец, но сам он и английские экипажи проявили такую энергию и искусство, какие только было возможно проявить, в то время как половина французской эскадры выказала столько же неспособности, сколько и малодушия.

Через несколько дней после сражения Нельсон покинул воды, омывающие Египет, и направился к Неаполю. Он оставил крейсировать перед Александрией три линейных корабля. Командиры сорока неаполитанских судов, входивших в состав конвоя, пожелали вернуться в Неаполь. Они вступили в переговоры с английской эскадрой. Им разрешили выйти из порта, но в момент выхода они были захвачены, выведены в море и сожжены; их экипажи были взяты в плен. Это событие имело наилучшие последствия для армии. Оно вызвало величайшее негодование генуэзцев и других матросов с берегов Италии, находившихся на судах конвоя; с этого времени они стали действовать заодно с армией и служили ей со всем усердием, на какое были способны.

После боя у Салихии главнокомандующий вступил в переговоры с Ибрагим-беем. Этот бей прекрасно понял, почему именно положение его было плачевным. Он находился в распоряжении Джеззар-паши, пользуясь репутацией владельца больших сокровищ. Со всех сторон ему грозила опасность. Ему было предложено сохранить за ним и всеми его мамлюками право собственности на все их деревни, а также на их дома, платить им жалованье за счет республики – беям, как генералам, киашифам, как полковникам, а его лично возвести в сан государя с соответствующими почестями. К этому предложению прислушались. Один из доверенных киашифов явился в Каир. Но через неделю после прибытия туда он получил отзывавшее его письмо Ибрагим-бея. Ибрагим писал ему: уничтожение эскадры изменило положение вещей; не имея более возможности получать подкрепления, будучи со всех сторон окружены врагами, французы кончат тем, что будут побеждены.

Через несколько дней после битвы у пирамид главнокомандующий написал Мурад-бею письмо и послал к нему негоцианта Розетти – ловкого человека, друга мамлюков и консула Венеции. Он[82] сделал ему те же предложения, что и Ибрагим-бею. К этому он присовокупил пост губернатора одной из провинций Верхнего Египта – до того времени, когда удастся облечь его суверенной властью в Сирии. Мурад-бей, чрезвычайно высоко ставивший французскую армию, принял это предложение и заявил, что полагается во всем на великодушие французского полководца, нацию которого он знает и уважает; что сам он удалится в Исну и будет управлять долиной, от «двух гор» до Сиены[83] с титулом эмира; что он считает себя подданным французской нации и предоставит в распоряжение главнокомандующего для использования по его усмотрению отряд в 800 мамлюков; что за ним и его мамлюками будет закреплено владение всеми принадлежащими им деревнями и прочим имуществом и что он примет предложение относительно предоставления ему территории в Сирии, если главнокомандующий распространит на нее свою власть, но хочет лично договориться по этому вопросу с главнокомандующим, которого горячо желает видеть. Розетти уехал с этой депешей. Он надолго задержался в Бени-Суэйфе и перед отъездом из этого города получил от Мурад-бея новое письмо, в котором говорилось, что, будучи уведомлен командующим английской крейсерской эскадрой о гибели французского флота в Абукире, он не может принять на себя никаких обязательств; что если бы он подписал таковые, то стал бы их придерживаться; но, оставаясь еще свободным, он решил сам попытать счастья.

Кораим – этот комендант Александрии, который первым подчинился французскому оружию и оказал важные услуги, вступил в переписку с командующим английской крейсерской эскадрой. Он предстал перед военно-судной комиссией и был приговорен к расстрелу. Несколько дней главнокомандующий колебался; но ввиду критического положения вещей, требовавшего наказания в пример другим, он пожертвовал своими симпатиями к этому человеку. В Газе высадились английские агенты, которые вошли в сношение с Ибрагим-беем, Джеззар-пашой и арабами Суэцкой пустыни. Другие высадились поблизости от башни Арабов, взбунтовали племена Бахейры, пустыни, Большого и Малого оазисов, завязали переписку с Мурад-беем, снабдили арабов деньгами, боеприпасами и оружием. В ноябре полк французской кавалерии был очень удивлен, очутившись среди арабов, вооруженных английскими ружьями со штыками. Дурное влияние Абукирского сражения ощущалось даже в самом Каире. Друзья англичан распространяли там преувеличенное представление о последствиях их победы. Но после того как эскадра Нельсона удалилась от берегов Египта, удалось убедить шейхов в том, что ее преследовала другая французская эскадра. К тому же армия усиливалась на глазах. Кавалерия энергично пополнялась прекрасными конями. Отдохнувшая пехота привыкала к стране. Вскоре, когда жаркий сезон миновал, она сделалась совсем иной. Лошади для артиллерийских упряжек доставлялись в том количестве, какое требовалось. Передвижения всех родов войск, частые смотры и учения с каждым днем укрепляли в умах арабов мнение о могуществе французской армии, и несколько недель спустя от ощущений, вызванных абукирской катастрофой, не осталось и следа.

VI. Нельсон прибыл в порт Неаполь, где его приняли, как триумфатора. Король и особенно королева открыто выказали свою ненависть к французской нации. Следствием этого явилась война. В ноябре 1798 г. неаполитанский король вступил в Рим во главе 60-тысячной армии; но он был разбит, отброшен, изгнан из Неаполя и вынужден искать убежища на Сицилии. Россия и Австрия присоединились к Англии и в марте 1799 г. возобновили войну второй коалиции. Как только Порта узнала о вторжении в Египет, она выразила неудовольствие, однако умеренное. Джеззар-паше, посылавшему гонца за гонцом с просьбами о помощи и полномочиях, был в ответ дан приказ: обороняться в Сирии, если он будет там атакован, но не начинать никаких военных действий и сохранять хладнокровие; султан ожидает объяснений из Парижа и не забыл, что французы – старейшие союзники империи. Англия, Австрия, Россия и Неаполь предприняли совместные демарши, чтобы втянуть Порту в войну с республикой. Император[84] Селим постоянно отвечал отказом. Он заявил, что ожидает объяснений; но на самом деле совсем не хотел ввязываться в войну с Францией – врагом его природных врагов – России и Австрии. Он прекрасно понимал, что коль скоро его армии окажутся скованными в пустынях Аравии, Константинополь станет жертвой ненависти и честолюбия русских.

Один придворный, пользовавшийся особенным доверием Селима, прибыл в Каир через Дерну с караваном паломников. Он посетил главнокомандующего. Он сообщил ему истинные намерения Порты. Он требовал – и это тут же было ему обещано – подтверждения права собственности города Мекки на все его владения, назначения османа эмир-агой и формирования отряда из мусульманских войск для охраны меккского каравана; наконец – объяснений главнокомандующего относительно его планов (при этом он заверил его в том, что Порта исполнена решимости ничего не делать поспешно и не дать увлечь себя никаким страстям). Этот придворный провел в главной квартире более сорока дней. Он имел основание быть довольным тем, что сообщили ему каирские шейхи о настроениях султана Кебира и французов; он отплыл из порта на Красном море, под предлогом поездки в Мекку, и в декабре прибыл в Константинополь. Но к этому времени Порта была уже увлечена потоком событий; уничтожение абукирской эскадры поставило ее в полную зависимость от английской и русской эскадр. Письма французских офицеров, перехваченные крейсерской эскадрой и пересланные Порте английскими министрами, также оказали влияние на ее настроение. Эти офицеры проявили такое недовольство, описывали положение армии, как такое критическое, что диван решил, что союзникам будет нетрудно вновь овладеть Египтом; в то же время он опасался, что если англичане станут хозяевами Египта, то они оставят его за собой, как грозились сделать. Это соображение – более, чем какое-либо другое, – побудило его объявить войну республике.

Глава V

Религиозные дела[85]

I. Улемы мечети Аль-Азхар. – II. Фетфа. – III. Праздник Нила и пророка. – IV. Имам Мекки. – V. Нравы.

I. …Политические деятели, изучавшие внимательнее других дух народов Египта, рассматривали религию, как главное препятствие на пути к установлению французского господства. Чтобы утвердиться в Египте, говорил Вольней в 1788 г., придется выдержать три войны: первую – против Англии, вторую – против Порты, а третью – наиболее трудную из всех – против мусульман, составляющих население этой страны. Последняя потребует таких жертв, что ее, быть может, следует рассматривать, как непреодолимое препятствие. Хотя французы стали хозяевами Александрии и Каира и победили в сражениях у Шубрахита и пирамид, положение их было непрочным. Их только терпели правоверные, которые, ошеломленные стремительностью событий, уступили силе, но уже оплакивали открыто торжество идолопоклонников, присутствие которых оскверняло священные воды. Они стенали от позора, который это присутствие навлекало «на первый ключ» к священной Каабе[86]; имамы напыщенно декламировали те стихи корана, которые наиболее враждебны неверным.

Необходимо было приостановить распространение этих религиозных идей; в противном случае армия, несмотря на одержанные ею победы, оказалась бы под угрозой. Она была слишком слаба и утомлена, чтобы вести религиозную войну. В XI и XII веках крестоносцы царствовали в Антиохии, Иерусалиме, Эдессе, Птолемаиде, но они были столь же фанатичны, как и мусульмане. В анналах всемирной истории нельзя найти примера усилия, подобного тому, которое предприняла тогда Европа. Несколько миллионов европейцев нашли смерть на полях Сирии, и все же после нескольких призрачных успехов крест был низвергнут, мусульмане одержали победу. Предсказание Вольнея начинало осуществляться; нужно было либо вернуться на суда, либо примирить с собою религиозное мышление, избежать анафем пророка, не допустить зачисления нас в ряды противников ислама; нужно было убедить, завоевать доверие муфтиев, улемов, шерифов, имамов, чтобы они истолковали коран в пользу армии.

Школа или университет мечети Аль-Азхар – самая знаменитая на Востоке. Она была основана Саладином. Шестьдесят докторов богословия или улемов обсуждают там вопросы веры, толкуют священное писание. Она была единственной, способной подать пример, увлечь за собой общественное мнение Востока и определяющих его четырех сект. Эти четыре секты – шафеиты, малекиты, ханбалиты, ханафиты расходятся между собой только по вопросам обрядности; каждая из них имела в Каире своего главу – муфти. Наполеон не упустил ничего из того, что могло привлечь их на его сторону, польстить им. Это были старцы, почтенные по своим нравам, образованию, богатству и даже по рождению. Ежедневно, после восхода солнца, они и улемы мечети Аль-Азхар стали, до наступления часа молитвы, являться во дворец. Эта процессия заполняла всю площадь Эзбекия. Они прибывали верхом на мулах с богатой упряжью, в окружении своих слуг и большого числа палочников. Французская стража брала на караул и оказывала им самые большие почести. Когда они входили в залы, адъютанты и переводчики также встречали их с почетом, угощали их шербетом и кофе. Через несколько минут входил главнокомандующий, усаживался на диване рядом с ними и старался внушить им доверие обсуждением корана, приглашая их разъяснить ему наиболее важные места и высказывая большое восхищение пророком. По выходе из дворца они отправлялись в мечети, где собирался народ. Там они говорили ему о всех своих надеждах, успокаивали это многочисленное население с его недоверием и дурными намерениями. Они оказывали армии подлинные услуги.

Французская администрация не только не посягнула на владения мечетей и религиозных организаций, но и охраняла их с пристрастием, которое могло быть результатом только искренней склонности главнокомандующего к мусульманской религии. Основным принципом политики турок и мамлюков было отстранение шейхов[87] от отправления правосудия и от дел управления – они боялись, как бы те не стали слишком могущественными. Для этих почтенных старцев явилось приятным сюрпризом, когда в их ведение было передано уголовное и гражданское судопроизводство, а также спорные административные вопросы. Это быстро подняло их авторитет в народе. Не прошло и месяца со времени вступления французской армии в Каир, как настроение шейхов изменилось. Они искренне привязались к султану Кебиру. Они были поражены тем, что победа неверных, которой они так боялись, обеспечила их торжество; это для них французы одержали победу у пирамид! Французы относились внимательно и деликатно ко всем их деревням и всей их личной собственности. Никогда еще эти люди, стоявшие одновременно во главе религиозных организаций, знати и судов, не пользовались бо льшим уважением; никогда еще их покровительства не добивались так не только мусульмане, но даже и христиане – копты, греки, армяне, жившие в этой стране. Последние воспользовались приходом армии для того, чтобы сбросить иго обычаев, не страшась мусульман. Как только главнокомандующий узнал об этом, он их обуздал. Все вошло в свою колею. Древние обычаи были полностью восстановлены, что наполнило радостью сердца мусульман и внушило им полное доверие.

Со времени революции французская армия не исполняла обрядов какой-либо религии. Она вовсе не бывала в церквах в Италии и не стала чаще бывать в них в Египте. Это обстоятельство было замечено проницательным оком улемов, столь ревностно и тревожно относившихся ко всему, что имело отношение к их культу. Оно оказало на них самое благоприятное влияние. Если французы не были мусульманами, то, по крайней мере, было доказано, что они и не идолопоклонники; султан Кебир, несомненно, находился под покровительством пророка. Из тщеславия, свойственного всем людям, шейхи с удовольствием рассказывали о ласковом приеме, который он им оказывал, о почестях, которыми их осыпали, обо всем, что они говорили или воображали, что сказали. Их пристрастие к Наполеону было очевидным, и одним из догматов веры стало: «Французы никогда не победили бы правоверных, если бы их вождь не пользовался особым покровительством пророка. Армия мамлюков была непобедимой, самой храброй на Востоке; если она не оказала никакого сопротивления, то это потому, что была греховной, неправедной. Этот великий переворот предсказан в Коране в нескольких местах».

Затем султан Кебир затронул струнку арабского патриотизма: «Почему арабская нация подчинена туркам? Почему в плодородном Египте, священной Аравии господствуют выходцы с Кавказа? Если Магомет спустился бы сегодня с небес на землю, то куда бы он направился? В Мекку? Но тогда он оказался бы не в центре мусульманской империи. В Константинополь? Но это светский город, где неверных больше, чем верующих, там он очутился бы среди врагов его; нет, он предпочел бы священные воды Нила, поселился бы в мечети Аль-Азхар, этом первом ключе к священной Каабе». Когда эти почтенные старцы слышали такие речи, лица их расплывались в улыбке, они наклонялись вперед и, скрестив руки, восклицали: «Тайиб! Тайиб!» – о, это истинно так!

Когда Мурад-бей был отброшен в Фиваиду, Наполеон сказал им: «Я хочу восстановить Аравию, кто помешает мне? Я уничтожил мамлюков – самое храброе войско Востока. Когда мы достигнем полного согласия между собой и народы Египта узнают, сколько добра я хочу им сделать, они искренне привяжутся ко мне. Я хочу возродить времена славы Фатимидов»[88]. Эти речи стали предметом обсуждения всей каирской знати. То, что она увидела у пирамид, заставило ее поверить во всемогущество французской армии. Она окружила главнокомандующего своим вниманием, видя в нем человека, избранного провидением. Шейх Аль-Мохди – самый красноречивый, образованный и молодой из всех в Аль-Азхаре, являлся в то же время тем, кто пользовался его наибольшим доверием. Он переводил обращения арабскими стихами. Отдельные строфы заучивались наизусть и поныне повторяются в пустынях Африки и Аравии.

С тех пор как улемы образовали диван[89], ведавший делами управления, они получали отчеты из всех провинций и знали о смутах, порождаемых недоразумениями и самым именем неверных. Султан Кебир в своих беседах с ними стал все более горько жаловаться на неблагонамеренные проповеди, с которыми имамы выступали по пятницам в мечетях; но выговоры и увещания, с которыми шейхи обращались к этим беспокойным имамам, оказались недостаточными. Наконец, когда он счел момент благоприятным, он сказал десяти из главных шейхов, наиболее ему преданным: «Нужно положить конец этим беспорядкам; мне нужна фетфа Аль-Азхара, приказывающая народу принести присягу на верность». Это предложение заставило их побледнеть; душевное волнение отразилось на их лицах; выражение последних стало печальным и унылым. Шейх Аль-Шаркауи – глава улемов Аль-Азхара – взял слово и сказал после продолжительного раздумья: «Вы хотите пользоваться покровительством пророка, он любит вас; вы хотите, чтоб арабы-мусульмане поспешили встать под ваши знамена, вы хотите возродить славу Аравии, вы не идолопоклонник, сделайтесь мусульманином; 100 000 египтян и 100 000 арабов из Аравии, Медины, Мекки сомкнутся вокруг вас. Под вашим водительством и дисциплинированные на ваш манер, они завоюют Восток, и вы восстановите родину пророка во всей ее славе». В то же мгновение старческие лица осветила улыбка. Все пали ниц, призывая покровительство небес. Со своей стороны главнокомандующий был удивлен. Его неизменным мнением было, что всякий человек должен умереть, не изменив своей религии. Но он быстро сообразил, что всякие разговоры и дискуссии по этим вопросам окажут хорошее влияние. Он ответил им: «Есть две большие трудности, препятствующие тому, чтобы я и моя армия сделались мусульманами; первая – это обрезание, вторая – вино; мои солдаты приучены к вину с детства, я никогда не смогу убедить их отказаться от него». Шейх Аль-Мохди предложил поручить шестидесяти шейхам Аль-Азхара открыто поставить этот вопрос и обсудить его. Вскоре во всех мечетях распространился слух о том, что великие шейхи денно и нощно поучают султана Кебира и главнейших генералов догматам веры и даже обсуждают содержание фетфы, которая облегчила бы, насколько возможно, это великое событие[90]. Самолюбие всех мусульман было польщено, радость была всеобщей! Это самолюбие повторяло им, что французы восхищены Магометом, что их вождь знает коран наизусть и признает, что в этой премудрой книге заключены прошлое, настоящее и будущее; но что его останавливает обрезание и запрещение пророком пить вино. Имамы и муэдзины всех мечетей в течение сорока дней находились в величайшем возбуждении. Но это возбуждение было полностью в пользу французов. Последние не считались более неверными. Все, сказанное пророком, не могло более относиться к победителям, которые повергли свои лавры к подножью столпа ислама. В народе ходили тысячи слухов. Одни говорили, что сам Магомет явился султану Кебиру, сказав ему: «Мамлюки правили, следуя только своим капризам; я выдал их тебе. Ты предоставил власть шейхам, улемам; поэтому все тебе удается. Но нужно завершить то, что ты начал. Признай догматы моей веры и следуй им; это вера самого бога. Арабы ждут только этого сигнала; я дам тебе завоевать всю Азию». Эти речи и ответы, приписываемые султану Кебиру, распространялись в тысячах различных вариантов. Он воспользовался этим, чтобы распустить слух о том, что испросил годичный срок для подготовки своей армии и Магомет ему этот срок предоставил; что обещал построить большую мечеть; что вся армия станет мусульманской и что великие шейхи Ас-Сада и Аль-Бакри рассматривают его как мусульманина.

II. Четыре муфти, наконец, представили составленную и подписанную ими фетфу. В ней было сказано: что обрезание представляет собой дополнение[91], что оно не было введено пророком, а лишь рекомендовалось им, что можно поэтому быть мусульманином, не будучи обрезанным; что же касается второго вопроса, то можно пить вино и быть мусульманином, но это значит жить во грехе без надежды на награду, обещанную избранным. Наполеон выразил свое удовлетворение решением первого вопроса, радость его казалась искренней. Все эти старые шейхи разделяли ее. Но он выразил большое огорчение по поводу второй части фетфы. Как убедить его солдат принять новую религию, когда это означает самим признать себя грешниками, взбунтовавшимися против велений неба? Шейхи признали, что это трудно, и заявили, что со времени постановки этих вопросов они в своих молитвах неустанно просят помощи у бога Измаила. После продолжительной беседы, в которой не все шейхи проявили себя одинаково твердыми в своих убеждениях, причем одни не видели никакого выхода, а другие полагали, напротив, что в фетфу можно внести некоторые изменения, шейх Аль-Мохди предложил: оставить в фетфе только первую часть, что окажет благоприятное действие на страну и просветит тех людей, чьи мнения расходятся с ее содержанием; вторую же часть сделать предметом новой дискуссии; быть может, удастся получить консультацию у шейхов и шерифов Мекки, которые такого высокого мнения о своей эрудиции и влиянии на Восток. Это предложение было принято. Фетфа была обнародована во всех мечетях; в пятницу, после молебна, когда имамы имеют обыкновение произносить проповедь, они разъяснили фетфу и единодушно и энергично высказались. в пользу французской армии.

Вторая фетфа явилась предметом горячей и длительной дискуссии и переписки с Меккой. Наконец, будучи бессильны подавить сопротивление всех несогласных, равно как привести ее в полное соответствие с точным текстом корана и заветов пророка, муфти выработали фетфу, в которой говорилось: что новообращенные смогут пить вино и быть при этом мусульманами, если искупят свой грех добрыми делами и благотворительностью; что коран предписывает раздавать в качестве милостыни или обращать на благотворительность не менее одной десятой своего дохода; те же, кто, став мусульманами, будут продолжать пить вино, должны будут довести средства, раздаваемые в качестве милостыни, до одной пятой своего дохода. Эта фетфа была принята и казалась способной примирить между собой все точки зрения. Совершенно успокоившись, шейхи полностью посвятили себя служению султану Кебиру и поняли, что ему понадобится, по крайней мере, год, чтобы просветить умы и преодолеть сопротивление. Он приказал представить ему чертежи, планы и сметы для подготовки строительства мечети, достаточно большой, чтобы вместить всю армию в день, когда она признает закон Магомета. Между тем генерал Мену публично перешел в ислам. Став мусульманином, он посещал мечеть в Розетте. Он не просил никаких послаблений. Весть об этом наполнила радостью сердца всех жителей Египта и не оставила сомнений в искренности намерений французов. Повсюду шейхи проповедовали, что Наполеон, не будучи неверным, любя коран, выполняя миссию пророка, является истинным служителем священной Каабы. Этот переворот в умах сопровождался переворотом в управлении. Все, что было трудно, стало легко; все, что прежде удавалось приобрести с оружием в руках, теперь стало поступать по доброй воле, без усилий. С этого времени паломники, даже самые фанатичные, неизменно оказывали султану Кебиру такие же почести, как мусульманскому государю; примерно с того же времени при появлении главнокомандующего в городе правоверные стали падать ниц; они вели себя по отношению к нему так, как имели обыкновение вести себя по отношению к султану.

III. В день 18 августа, когда ниломер[92] на острове Руда показал 14 локтей, диван и кади[93] приказали прорвать дамбу канала Повелителя Правоверных. Это – церемония, в которой жители Каира принимают наибольшее участие. Еще до восхода солнца 200 000 зрителей усеяли оба берега Нила в старом Каире и у острова Руда. Несколько тысяч малых и больших барок, украшенных флагами и знаменами, дожидались момента, когда можно будет войти в Нил. Часть французской армии в парадной форме была выстроена тут же. Султан Кебир, окруженный своим французским штабом, четырьмя муфти, улемами, великими шейхами, шерифами, членами дивана, имея справа от себя Аль-Бакри, потомка пророка, а слева – Ас-Сада, потомка Хасана, выехал из своего дворца, проследовал через весь город и прибыл в павильон у устья канала. Он был принят кади и шейхами ниломера. Был оглашен протокол, констатирующий уровень, достигнутый Нилом, доставлены и проверены на глазах у публики использованные меры. Было объявлено, что «маль-аль-хур» подлежит уплате. Оглашение этого акта, подписанного и объявленного во всеуслышание, сопровождалось артиллерийским залпом и радостными кликами этой огромной толпы зрителей. Кади прорвал дамбу со всеми обычными церемониями. Потребовался час, чтобы река унесла ее. Нил устремился в канал с высоты 18 футов. Вскоре после этого маленькая барка, на которой находился шейх ниломера, вошла в реку первой, а за ней последовали другие, покрывшие собою Нил. Они дефилировали целый день. Генеральный казначей Эстев разбросал значительную сумму в мелкой монете. В павильоне был сервирован роскошный обед. Султан Кебир искренне подчинился всем формальностям, которых требовал обычай от правителя страны.

Нил предвещал паводок более сильный, чем за последние перед тем несколько лет. В городе была устроена иллюминация, и празднество продолжалось всю эту ночь и следующие восемь ночей. Вскоре площади Каира сделались озерами, некоторые улицы – каналами, сады – затопленными лугами, над которыми высились деревья. В течение сентября весь Египет являл зрелище моря, если смотреть на него с вершины пирамид, горы Мукаттам или дворца Саладина. Это было восхитительное зрелище. Минареты и вершины мавзолеев как бы плавали в воздухе над поверхностью вод, которые бороздили во всех направлениях тысячи больших и малых парусников, занятых перевозками, обеспечением коммуникаций и обслуживанием нужд населения. Солдаты больше не жаловались, что Нил не оправдал своей репутации. Они больше не говорили, что это ручей, несущий грязную, мутную воду. В рукавах Нила высота воды достигала 27–28 футов, в большинстве каналов – 8, 10 и 12 футов, а на поверхности земли – 4, 5 и 6 футов. В декабре Нил вернулся в свое русло или в каналы. Постепенно показалась вновь земля. Тысячи земледельцев занялись вспашкой и обработкой ее. Они сеяли всякого рода злаки и овощи; наконец, несколько недель спустя, был снят первый урожай. Эти цветущие равнины, покрытые густыми всходами, имели очаровательный вид. Солдату показалось, что он вернулся в прекрасную Италию. Какой контраст с суровым видом этих иссушенных и выжженных равнин в июне и июле, то есть всего шесть месяцев назад!

В конце августа в этом году (1798) отмечался праздник пророка. Армия разделяла радость и удовлетворение жителей. Город был иллюминован цветными плошками. Каждая мечеть, каждый дворец, каждый базар, каждое здание отличались своими украшениями. Устраивались фейерверки. Армия в парадной форме произвела ряд эволюций под окнами дворца Бакри. Главнокомандующий и весь состав штаба нанесли ему визит. При этом присутствовали все улемы и муфти. Усевшись на земле на подушках, они распевали магометанские литании. Эти почтенные старцы целый час декламировали арабские стихи во славу Магомета. Все они с силою раскачивались сверху вниз. В момент, указанный молитвой, залп ста пушек, установленных в цитадели Гизы, на судах флотилии, а также всех полевых батарей, приветствовал стих, который возвещает о прибытии пророка в Медину – начало хиджры[94]. Шейх дал обед на пятидесяти столиках – по пяти приборов на столик. В середине стоял столик султана Кебира и Бакри. Полковые оркестры один за другим исполняли серенады, отражая всеобщую радость. Все площади города были заполнены бесчисленными толпами народа, разделившимися на круги в 60–100 человек, которые стояли, прижавшись друг к другу, и все время раскачивались либо сверху вниз, либо вперед и назад с такой силой, что некоторые теряли сознание. Члены духовных братств, рассеянные по всем этим кругам, возбуждали сильнейшее любопытство и пользовались почтением народа. Непринужденность и веселье, с которыми мусульмане предавались всем этим церемониям, искренность, радость и братство, которые характеризовали их отношения с солдатами, позволяли судить о развитии общественного мнения и о том, сколь велико было достигнутое сближение.

1 вандемьера, в день праздника республики, мусульмане, в благодарность за участие армии в празднике Нила и пророка, предались радости с полной непринужденностью. На площади Эзбекия была сооружена пирамида. На балюстраде, окружавшей пьедестал, расположились муфти, кади, улемы, великие шейхи. Выслушав обращение главнокомандующего и проделав ряд эволюций, армия прошла церемониальным маршем. Предоставление почетного места на этом празднестве знатным людям страны было с величайшим удовлетворением отмечено народом. Главнокомандующий дал обед на сто персон, со всей роскошью, какую можно было продемонстрировать в Париже. Вечером состоялись бега и всякого рода игры, развлечения для народа и солдат. Новым зрелищем, от которого французы ожидали большого результата, явился пуск воздушного шара, осуществленный Контэ. Шар поднялся и исчез в великой Ливийской пустыне. Место, где он опустился, осталось неизвестным, на нем[95] никого не было, но находились стихи на турецком, арабском и французском языках. Он, впрочем не вызвал любопытства у мусульман. Но если он не произвел эффекта, на который рассчитывали, то породил различного рода слухи. Правоверные говорили, что он служит средством связи султана Кебира с Магометом. Шейх Аль-Мохди много смеялся над этим слухом, ходившим в народе. Он сочинил на эту тему прекрасные арабские стихи, которые распространились по всему Востоку.

IV. В Мекке царствовал шериф[96] Халеб. Каирские улемы написали ему о прибытии французской армии и о покровительстве, оказываемом ею исламу. Он ответил, как человек, стремящийся предохранить большие интересы, которые были у него в Египте. Он царствовал над бедной местностью, для которой Египет был почти единственным источником средств существования – ржи, ячменя, овощей. Мекка, пришедшая в сильный упадок, все же сохраняла некоторые остатки прежнего процветания благодаря караванам с Запада и Востока. Караваны с Востока собирались в Дамаске и оттуда же отправлялись в путь, западные – отправлялись из Каира. Шериф написал султану Кебиру и присвоил ему звание служителя священной Каабы, что стало известно и распространилось по стране через посредство мечетей, возымев хорошее действие. Шериф Мекки – суверенный правитель, имеет свои войска; но Джидда, порт Мекки, принадлежит султану, который держит там гарнизон. Он посылает туда пашу, который позволяет себе вмешиваться в управление самим городом[97]. Политика Константинополя состоит в том, чтобы уменьшить, как только возможно, религиозное влияние шерифа Мекки. Султаны являются халифами[98]; по существу им удалось свести это влияние к нулю. Французский главнокомандующий вел прямо противоположную политику. Он был заинтересован в том, чтобы возвысить авторитет этого мелкого владетеля в религиозных делах, поскольку тот нуждался в Египте для удовлетворения своих нужд. С ростом этого влияния соответственно уменьшалось влияние муфти Константинополя. Он[99] не только допускал, но и способствовал всеми средствами сношениям улемов с шерифом, который не замедлил осознать, сколь выгодна была такая политика для его интересов, для повышения его авторитета. Шериф стал желать укрепления французской власти над Египтом и, насколько от него зависело, всемерно этому способствовал.

Кахья[100] паши был назначен эмир-агой. Этот выбор всех удивил; но он был вызван влиянием Порты. Она выразила пожелание, чтобы этот важный для религии пост был занят османом. Эмир-аге было передано все имущество и все права, связанные с отправлением этой должности. Он набрал отряд в 600 человек для сопровождения каравана[101]. Вскоре он стал пользоваться большим авторитетом и реальным влиянием. Ковер, который ежегодно посылает Каир для священной Каабы с караваном паломников, сделан из шелка, богато вышитого золотом; он изготовляется в мечети Султан-Калаун. Был отдан приказ сделать этот дар богаче обычного и вышить на нем большее количество изречений.

Офицеры инженерных войск, занятые фортификационными работами, повредили несколько могил. Весть об этом распространилась и вызвала величайшее недовольство. Около 6 часов вечера народный поток заполнил площадь Эзбекия и поднял шум под окнами султана Кебира. Охрана закрыла шлагбаумы, встала в ружье. Главнокомандующий был за обедом. Он подошел к окну со своим переводчиком, гражданином Вантюром, который объяснил ему, что это признак доверия, освященный обычаем способ представлять петиции государю. Вантюр спустился вниз, приказал открыть шлагбаумы, успокоил охрану, велел выбрать депутацию из двадцати человек. Эти люди поднялись в апартаменты главнокомандующего и были приняты с величайшим уважением. С ними обращались, как с великими шейхами. Им подали кофе и шербет. Затем их ввели к главнокомандующему; они изложили свои жалобы. Ряд могил осквернен, французы ведут себя, как неверные или идолопоклонники. Лица, входившие в состав депутации, были большей частью улемами или муэдзинами, то есть людьми, которые обычно крайне фанатичны. Они говорили с жаром, но их жалоба была принята. Об офицерах французских инженерных войск отозвались с осуждением. Был послан приказ немедленно прекратить работы, и муфти выполнили все необходимые формальности, предписываемые в подобных случаях ритуалом. Делегаты были чрезвычайно польщены; они выразили свое удовлетворение собравшемуся народу; поднявшись на подобие помоста, они отчитались в сделанном депутацией. Отчет был встречен возгласами радости. Затем они отправились к оскверненным могилам. Работы были уже прекращены. Гордые своей победой, успокоив свою совесть, они прошли через весь город, распевая стихи Корана. Наконец они вошли в мечеть Аль-Азхар, где служил один имам; он помолился за султана Кебира и за то, чтобы пророк всегда поддерживал в нем настроения, благоприятные исламу.

Мечети получали доход с большого количества земель и вкладов; но эти доходы нередко растрачивались администрацией мечетей. Султан Кебир, желая продемонстрировать свой интерес ко всему, что интересовало религию, подтвердил действительность всех вкладов, которыми пользовались мечети, мавзолеи, другие религиозные учреждения. Узнав, что мечеть Хасана очень плохо управляема, он однажды отправился туда в час молитвы. Все молящиеся вышли и окружили его, удивленные столь необычным зрелищем. Он велел позвать имамов, ведавших содержанием мечети. «Почему, – сказал он им, – этот храм божий так плохо содержится? Что сделали вы с доходами мечети? Разве для вас и ваших семей верующие дарили ренты и земли, или же они подарили их для содержания мечети и религиозных нужд?» Он тут же велел выбрать шестерых старейшин квартала и приказал отчитаться перед ними в использовании доходов мечети. Это встретило живейшее одобрение общественного мнения. Из отчетности стало ясно, что администрация должна мечети значительные суммы. Эти суммы были возвращены дебиторами и употреблены на украшение мечети. Наполеон повторил ту же сцену во всех мечетях, где имелись злоупотребления. Путешествуя по стране, он проявлял о них такую же заботу. Повсюду он заставлял возвращать растраченные суммы, в результате чего в храмах повсеместно развернулись ремонтные и другие работы. Жалобы на тех, кто присваивал доходы мечетей, посылались анонимно или за подписью жалобщика, и он внимательно следил за отчетностью и возвращением присвоенных сумм, что необыкновенно радовало народ – и по причине его религиозности, и в силу того, что видеть, как заставляют раскошеливаться людей, ведающих общественными фондами, – для него всегда счастье.

V. Жены беев или киашифов иногда испрашивали аудиенции у султана Кебира. Они являлись, окруженные многочисленной свитой. Лица их были закрыты в соответствии с обычаем страны. Невозможно было судить о том, насколько они красивы; но маленькие ручки, тонкая талия, более или менее мелодичный голос, манеры, являющиеся следствием благосостояния и хорошего воспитания, раскрывали их сан и положение в свете. Они целовали руку султана Кебира, подносили ее к своему лбу и сердцу, усаживались на дорогих шелковых подушках и заводили разговор, в котором проявляли столько же ловкости и кокетства, сколько могли бы проявить наши европейские женщины, получившие наилучшее воспитание, чтобы добиться того, за чем пришли. Будучи рабынями своих мужей, они имеют тем не менее права, защищаемые общественным мнением; например, право ходить в бани, где завязываются интриги и устраивается большая часть браков. Ага янычар Каира, выполнявший функции начальника полиции и оказывавший большие услуги армии, однажды, в качестве вознаграждения, просил султана Кебира руки одной вдовы; эта вдова была красива и богата. – «Но откуда вы знаете, что она красива, вы ее видели?» – «Нет». – «Почему вы просите ее руки у меня, согласится ли она на это?» – «Без сомнения, если вы ей прикажете». Действительно, как только эта вдова была поставлена в известность о намерении главнокомандующего, она подчинилась. Между тем эти двое супругов никогда не виделись и не знали друг друга. В дальнейшем большое количество браков совершалось таким образом.

Когда женщины едут в Мекку, они лежат в своего рода закрытых паланкинах из ивовых прутьев с занавесками, которые ставят поперек верблюда. Иногда эти корзины подвешиваются с обеих сторон седла, причем поддерживается равновесие; в подобном случае один верблюд несет двух женщин.

Жена генерала Мену продолжала после своей свадьбы посещать бани в Розетте[102]. Там перед ней заискивали все женщины, которым было очень любопытно узнать, как она живет. Она рассказывала им о деликатности и заботливости ее мужа, о том, что за столом ей подают первой и ей же достаются лучшие куски, что для перехода из одного помещения в другое ей подают руку, что муж неустанно ухаживает за ней, старается исполнить все ее желания, удовлетворить все нужды. Эти речи возымели такое действие, что вскружили голову всем женщинам Розетты, и они направили в Каир султану Кебиру петицию с просьбой приказать египтянам во всем Египте обходиться с ними по обычаю французов.

Привлек к себе внимание народа институт. Библиотека, все математические и физические приборы, камни, растения и другие предметы, относящиеся к естественной истории и добытые учеными в этой стране, были собраны в его дворце или в саду. Местным жителям потребовалось много времени, чтобы понять, что представляет собой это сборище серьезных и пытливых людей; они не управляли, не занимались административными делами, религия не была их целью; жители решили, что они фабрикуют золото. В конце концов жители, однако, получили правильное представление о деятельности института, и ученых стали уважать не только богословы и знатные люди, но и низшее сословие, ибо они часто имели дело с рабочими и, руководя ими, сообщали нужные сведения из области механики или химии. Это завоевало им глубокое уважение народа.

Шейх Аль-Мохди, присутствуя на заседании института, получал через переводчика разъяснения о том, что там говорилось. Обсуждался доклад Жоффруа о рыбах Нила. Он попросил слова и сказал, что, как заявил пророк, бог сотворил 30 тысяч видов живых существ: 10 тысяч на суше и в воздухе и 20 тысяч в водах. Кстати говоря, это был самый ученый и образованный из всех шейхов, большой книжник. Однажды, когда великие шейхи находились у главнокомандующего, офицер, прибывший из Кельюба, доложил ему, что арабы племени биллис совершили налет на бедную деревню и убили одного феллаха. Наполеон выказал большое негодование и приказал одному из офицеров штаба отправиться туда с 300 всадниками и наказать разбойников. Поскольку он говорил с большим жаром, один из шейхов сказал ему: «Почему ты сердишься? Разве убитый феллах брат твой?» – «Да, – ответил султан Кебир. – все, кто послушен мне, – мои дети». – «Тайиб, тайиб[103], – сказал шейх Аль-Шаркауи, – то, что ты сказал, – справедливо, ты говоришь, как пророк!!!» Полчаса спустя он не преминул рассказать об этом в большой мечети, заполненной огромной толпой, что очень обрадовало народ, вскричавший: «Бог велик, бог – справедлив, все идет от бога, все возвращается к нему, все мы – божьи».

Глава VI

Восстание в Каире

I. Заседание Большого дивана Египта. – II. Порта объявляет войну Франции. – III. Брожение в городе. – IV. Народное восстание. – V. Возвращение священных книг. – VI. Фортификационные работы.

I. Три четверти деревень остались без мультазимов. Последние погибли на поле сражения у пирамид. Положение казалось благоприятным для того, чтобы изменить систему землевладения, введя западные законы. Однако мнения на этот счет разделились. Те, кто не желал никаких новшеств, говорили: не следует лишаться средства вознаграждения офицеров армии и увеличения числа сторонников Франции; своеобразные обстоятельства, существующие в Египте, позволяют облагать только урожай, полученный с полей; площадь, пригодная к обработке, ежегодно изменяется в зависимости от территории, затопляемой при паводке; продукция одного и того же поля неодинакова и зависит от культуры, которая на нем разводится, что вызывает необходимость в подсчете количества этой продукции при каждой уборке урожая; участие и авторитет мультазимов необходимы для руководства и наблюдения за всеми этими операциями, столь деликатными по самой своей сущности; к тому же важнее привязать к себе среднее сословие, способное к благодарности, нежели толпу, которая на Востоке еще более невежественна, легковерна и неблагодарна, чем на Западе; самое важное – это не затрагивать ничьих интересов и не допускать никаких несправедливостей, результаты которых так долго сказываются на кредите и настроениях общества. Верно, что все, что относилось к земельной собственности и налоговому обложению, было еще окружено мраком.

Другие указывали, что из 3 миллионов жителей Египта 2 миллиона 600 тысяч составляют крестьяне, положение которых значительно улучшится, а благосостояние повысится в результате освобождения от оброка земель «атар», что преисполнит их симпатии к Франции; то, что говорится о необходимости облагать только снятый урожай, верно повсюду и в особенности в Египте, но участия мультазимов тут вовсе не требуется, а хорошая система взимания податей, охватывающая всю страну, будет действовать лучше и более справедливо.

За 60 лет, истекших с того времени, как мамлюки захватили всю власть в стране, учреждения, защищавшие интересы народа, были упразднены. Общественное мнение требовало законов и настоящих судебных органов, способных обеспечить жителям пользование двумя великими благами общественного порядка – безопасностью для личности и для имущества. При том положении, в котором мы находились, было в некоторых отношениях выгодно поставить народ этой страны в такое положение, когда он будет вынужден сам раскрыть свой характер и тайные мысли, а это позволило бы французам определить, на что они могут надеяться и чего им следует опасаться от игры страстей. Это породило идею созвать Великий диван в составе всей знати и депутатов от провинций и вызвать в нем дискуссию по всем важным вопросам, представляющим общественный интерес. Большой диван собрался на свое первое заседание 1 октября и проявил наилучшие настроения по отношению к новому порядку вещей. Он одинаково ненавидел мамлюков и османов. Правление тех и других было в равной степени противно принципам корана. Первые, рожденные неверными, переходили в ислам неискренне; вторые были жадны, капризны и невежественны. Образованные люди понимали совершенство принципов, которые управляли нациями Европы; их соблазняла перспектива счастья, которое принесет им хорошая система правления, а также уголовное и гражданское правосудие, базирующееся на здравых идеях. Слава и счастье арабского отечества были дороги всем; это была такая струнка, затрагивая которую в дальнейшем можно было ожидать исполнения всех надежд.

Ход дискуссии в ассамблее был чрезвычайно медленным, то ли в силу спокойного и молчаливого характера людей Востока, то ли из-за непривычки к ней, то ли, наконец, вследствие различий в обычаях различных провинций и трудности наведения справок о прошлом в стране, где ничего не издается. Но мало-помалу все образовалось и стали терять меньше времени. Будучи запрошен о своем мнении по важнейшему вопросу – следует ли сохранить законы и обычаи, регулирующие право владения, или же следует предпочесть введение законов Запада, где право собственности на имущества неприкосновенно, а передача владений допускается по завещаниям, дарственным или на основании добровольных актов купли-продажи, притом в согласии с установленными законами и формами, – Большой совет не стал колебаться. Он единодушно заявил: законы Запада соответствуют духу книги истины; именно в этом духе правили Аравией халифы Омейяды, Аббасиды и Фатимиды; феодальный принцип – вся земля принадлежит султану – был принесен монголами, татарами и турками; их[104] предки подчинились ему с отвращением. В диване развернулась горячая дискуссия по вопросу об упразднении мультазимов и освобождении от оброка земель «атар». Имамы боялись за владения мечетей, мультазимы располагали большинством в ассамблее, только шейх-аль-беледы, явившиеся депутатами от деревень, настаивали на освобождении их от оброка. Прежде всего удовлетворили интересы имамов, установив, что всякого рода земли, принадлежащие мечетям, будут сданы в долгосрочную аренду на 99 лет; мультазимы громко жаловались на несправедливость, какой явится отобрание их владений, но их оставалось мало, и мультазимам было предложено сохранить за ними так называемые земли «васия», которыми они владели, а также предоставить компенсацию за потерю земель «атар» в виде земель «васия», находящихся в других общинах. При этом новом порядке вещей, каков должен был быть размер «мири»? Одни говорили, что его можно довести до половины урожая, другие полагали, что он не должен превышать одной четверти – иначе пострадает земледелие. В течение двадцатидневной работы ассамблеи обсуждались и другие вопросы. Просвещение распространялось, но чрезвычайные события отвлекли внимание от великих идей, которые должны были оказать такое большое влияние на благосостояние этого народа и его взгляды, навеки связав его с Западом.

II. Французское правительство отменило экспедицию в Ирландию. Ирландцы, которым была обещана мощная поддержка, восстали; они долго выдерживали натиск английских войск, но затем были покорены. Поскольку Порта не получила никаких объяснений, а французский посол, о предстоящем приезде которого ее известили, не прибыл, она уступила давлению Англии и России и объявила войну республике. В то время как Париж забыл или пренебрег всем, о чем условились при разработке плана кампании 1798 года, Наполеон пунктуально исполнял все, им обещанное. Прибыв в Александрию, он добился привязанности офицеров турецкой каравеллы; он написал паше, пригласил его остаться в Каире, но последний, вынужденный следовать за Ибрагим-беем, оставил там только своего кахья[105]; он приказал повсюду вывешивать флаг султана рядом с французским, велел продолжать молиться в мечетях за константинопольского султана; он пошел навстречу пожеланиям Порты, назначив на пост эмир-аги османа – самого кахью. Когда каравелла получила от капудан-паши[106] приказ вернуться в Константинополь, он приказал произвести на ней ремонт, снабдил ее за собственный счет продовольствием и отправил с нею господина Бошана – ученого астронома, долго жившего в Константинополе и на Черном море; он поручил ему дипломатическую миссию. Через Дамаск он вступил в сношения с реис-эффенди[107]. Но успеху всех его действий мешали молчание и инертность Люксембургского кабинета.

Порта распространила власть Джеззар-паши на всю Сирию. Ему подчинялись Алеппо, Триполи, Дамаск, Иерусалим и Яффа. В конце октября она назначила его сераскером[108] Египта. В качестве такового он направил шейху Сада фирман, содержавший объявление султаном войны Франции. Наполеон отправился на обед к шейху. Оставшись наедине с ним, он категорически потребовал от него выдачи оригинала фирмана. Сада сначала отрицал, что знаком с ним, потом заколебался, впал в противоречие и, наконец, отдал фирман. Между тем по городу распространились тысячи слухов. Рассказывали, что капудан-паша прибыл в Яффу, где высадил армию, составленную из османов, которая после присоединения армии Джеззара, набранной в Алеппо, Дамаске и Иерусалиме, стала бесчисленной; она осушала все колодцы Сирии. Эти вести привели в уныние диван. Он был напуган тем, что силы Порты присоединились к силам Англии и России, и стал сомневаться в исходе войны. Наиболее горячие головы охладели, те же, кто был холоден и робок, сделались нашими врагами. Со своей стороны, Ибрагим-бей в Сирии и Мурад-бей в Верхнем Египте не проводили время в бездействии. Мамлюки забрасывали провинции угрозами шейх-аль-беледам, которые перешли на сторону французов и перестали выплачивать им фаиз.

III. Французские инженерные войска непрерывно трудились над укреплением и вооружением цитадели. Сначала они исправили ту часть ее, которая обращена к открытой местности, что не привлекло внимания народа; но когда по ходу работ они занялись укреплениями, обращенными к городу, и разрушили большое число киосков и домов, а также мечеть, загромождавшие валы, и на развалинах установили мощные батареи, жители стали громко высказывать беспокойство: «Почему на нас наводят пушки; разве мы не друзья? Не имеют ли французы дурных намерений?»

Город был разделен на 50 кварталов, каждый из которых был обнесен оградой. Ворота их закрывались и открывались по воле начальников кварталов. Малейшая небрежность в этом деле прерывала коммуникации и приводила к стычкам с солдатами. Существование подобных постоянных баррикад было опасным для французской власти, порождало в народе самоуверенность и наглость. Созыв Большого дивана, настроение которого было весьма благожелательным, показался удобным предлогом для разрушения всех этих барьеров. Заранее подготовившиеся инженерные войска занялись этим с большой энергией. Владельцы недвижимости, злонамеренные лица стали протестовать против этих новшеств: «Зачем менять то, что было всегда?» Они обратили внимание на совпадение разрушения оград с вооружением цитадели и взысканием чрезвычайного налога. Настроение ухудшилось; через несколько дней в городе стало замечаться брожение. «У нас требуют денег, – говорили они, – сумма, хотя и велика, но может быть внесена; но в то же время разрушают наши барьеры и наводят на нас пушки. Каковы же планы этих людей Запада? Они собрали всех знатных людей Египта под предлогом заседаний дивана, но разве эти люди не заложники, которых они решили заполучить в свои руки, чтобы одним ударом уничтожить все, что есть в Египте великого и способного сплотить народ?»

Генерал Дюпюи был комендантом. Он являлся хорошим и смелым офицером, но был горяч и весьма вспыльчив. Он происходил из Тулузы. Живость гасконца плохо уживалась с восточной степенностью. Он не придавал никакого значения собственным словам и с легкостью угрожал жителям применением телесного наказания. В Европе хорошо знают, что подобные угрозы бессмысленны, поскольку они выходят за пределы полномочий того, кто к ним прибегает; что для применения телесного наказания необходим ряд публичных формальностей; но в условиях абсолютистского режима, когда представители власти могут позволить себе что угодно, всякий, кому угрожали, считал себя погибшим и жил чрезвычайно тревожно.

6 октября после утреннего туалета султана Кебира шейх Аль-Шаркауи сообщил, что в мечеть Аль-Азхар прибыл человек из Смирны, находился там десять дней и был им взят под наблюдение; у этого человека удалось исторгнуть признание в том, что Джеззар поручил ему начать священную войну против вождя французов; он[109] принял решение не поднимать шума, чтобы не лишать себя возможности предотвращать в будущем аналогичные преступления; он ограничился отсылкой этого фанатика в Сирию в сопровождении двух своих офицеров; но желательно усилить меры предосторожности, ибо возможно, что в других мечетях находятся другие личности, питающие такие же замыслы.

IV. Большой диван распределил между различными купеческими корпорациями Каира сумму в 6 миллионов, подлежавшую выплате в качестве займа. Распределение вызвало большие споры, рассмотрение которых во дворце кади[110] привлекло множество людей. Этот дворец сделался модным местом встреч; он открывался с восходом солнца, и там проводили часть утра. 22 октября толпа была более многочисленной, чем обычно; лестницы и дворы здания были заполнены любопытными, привлеченными вестью о том, что одна из корпораций подала жалобу на своего старшину. Туда явился ага[111] полиции; он предупредил о том, что большое число злонамеренных лиц возбуждает толпу. Но поскольку жители Каира любят поговорить, отличаются живостью характера и чрезвычайно любопытны, генерал Дюпюи был привычен к подобного рода тревожным известиям. Он все же направился ко дворцу, но слишком поздно. Он оставил свой патруль драгун во дворе и поднялся к кади. Видя, что умы сильно возбуждены, он посоветовал этому должностному лицу отложить рассмотрение дела на завтра, что тот и сделал. Дюпюи с трудом пробился сквозь толпу к своему коню. Драгун толкали со всех сторон. Одна из лошадей опрокинула магрибинца. Этот свирепый человек, прибывший из Мекки, выстрелил из пистолета, убил всадника и вскочил на его коня. Французский отряд атаковал и разогнал народ. Генерал Дюпюи выехал со двора, но едва он показался на улице во главе своего патруля, его ударил копьем какой-то человек, стоявший там, как на посту. Он упал замертво. По городу тут же распространился слух о том, что султан Кебир убит, что французы сбросили маску и избивают правоверных. Муэдзины с высоты минаретов призывали правоверных к защите мечетей и города. Купцы закрыли свои лавки. Солдаты ринулись отовсюду в казармы. Злонамеренные лица закрыли ворота тех оград, которые еще не были разрушены. Женщины, вышедшие на террасы, издавали ужасающие вопли. Население бросилось к дому генерала дю Фальга, который неосторожно поселился подле главной мечети. Жители были сильно возбуждены против офицеров инженерных войск, потому что именно они разрушали барьеры, руководили фортификационными работами в цитадели и нередко оскверняли могилы при строительстве укреплений. В один миг дом был опустошен, книги и инструменты растащены, а пять или шесть лиц, находившиеся в нем, умерщвлены. Их головы носили по улицам, а затем повесили на двери главной мечети. Вид крови возбуждает фанатиков. Пришедшие в ужас знатные лица запираются в своих домах, но народ исторгает их из жилищ и с торжеством ведет в мечеть Аль-Азхар; он образует диван обороны, организует ополчение, выкапывает из земли оружие, не забывает ничего из того, что может обеспечить безнаказанность мятежа.

По счастливому стечению обстоятельств, едва занялся рассвет, Наполеон переправился через Нил для посещения арсенала в Гизе. Он вернулся в город к 9 часам. По виду жителей кварталов, через которые он проезжал, ему нетрудно было установить, что именно происходит. Он приказал вызвать главных улемов, но все дороги были уже перехвачены. Все перекрестки охранялись караулами повстанцев, началось строительство насыпей и стен, армия была в боевой готовности, каждый солдат на своем посту. Главные шейхи пытались просветить народ относительно неминуемых последствий, которые будет иметь его поведение; они ничего не смогли добиться; они были вынуждены примкнуть к движению, которое было неодолимо. Шейх Сада был избран председателем дивана мятежников; эта ассамблея состояла из сотни имамов, муэдзинов, руководителей магрибинцев – людей, принадлежавших исключительно к низшим классам. Она выпустила обращение, в котором заявила, «что Порта объявила войну Франции; что Джеззар-паша, назначенный сераскером, уже прибыл в Бельбейс со своей армией; что французы собираются спасаться бегством и разрушили барьеры в целях разграбления города в момент ухода». Всю ночь с высоты четырехсот минаретов Каира раздавались пронзительные голоса муэдзинов, сотрясавших воздух проклятиями по адресу всех врагов бога, неверных, идолопоклонников. Таким образом прошел весь день 22-го, вся ночь с 22-го на 23-е. Повстанцы использовали это время, чтобы сорганизоваться. Слышались ружейные выстрелы, но не часто. Дело принимало весьма серьезный оборот; усмирение Каира могло стать очень трудной задачей. Но еще больше пищи для размышлений давали неизбежные последствия, которые все это должно было иметь. Нужно было подчинить этот большой город, избегая всего того, что могло обострить положение до крайности и исключить возможность примирения народа Египта с армией. Была расклеена прокламация на арабском и турецком языках, имевшая целью просветить жителей относительно ложных известий, которыми пользовались злонамеренные лица, чтобы ввести их в заблуждение. «Неверно, что Джеззар перешел через пустыню; разрушение барьеров соответствует правилам хорошего управления; вооружение цитадели со стороны города явилось лишь выполнением одного из военных правил; жителям напоминалось о битве у пирамид и о поведении султана Кебира по отношению к ним; в заключение предлагалось перенести спор на разрешение дивана». Эта прокламация оказала дурное влияние. Вожаки воспользовались ею, чтобы уверить народ в том, что французы испугались, а это придало ему наглости. Муфти заявили, что надеяться не на что и нужно незамедлительно применить силу; что арабы пустынь двинулись в поход; что племена, находившиеся ближе всего к городу, прибудут в тот же день. Действительно час спустя стало известно, что биллис и терабинцы в числе 700–800 человек совершают враждебные акты и действуют на коммуникациях с Булаком. Адъютант Сулькусский выехал из Каира с 200 всадников, перешел через канал по мостику, атаковал бедуинов, убил некоторых из них и преследовал остальных на расстоянии нескольких лье. Он очистил все окрестности города, но сразу же после этого был ранен. Под ним убили лошадь, он упал на землю и был пронзен десятком копий. Сулькусский был поляк, хороший офицер, член Института Египта. Его смерть явилась чувствительной потерей.

Генерал артиллерии Доммартен с батареей из четырех мортир и шести гаубиц выступил из Булака, чтобы закрепиться на высотах форта Дюпюи. В час пополудни 30 мортир и гаубиц цитадели и батареи форта Дюпюи подали сигнал к атаке. В мечети Аль-Азхар разорвалось несколько бомб; час спустя в нескольких кварталах города начались пожары. В 3 часа мятежники сделали вылазку из ворот Побед, чтобы овладеть батареей форта Дюпюи. Их было 7000–8000 стрелков, в том числе 700–800 на лошадях. Минареты и весь купол мечети Хасана покрылись стрелками, которые пытались перебить канониров цитадели, но тщетно. Генерал Доммартен для защиты своих батарей располагал тремя батальонами и 300 всадников. Он приказал атаковать повстанцев в штыки. Повстанцы были отброшены; кавалерия взяла из их числа 400 пленных. Главнокомандующий тотчас же дал сигнал к атаке четырем заранее подготовленным колоннам. Каждая из них состояла из двух батальонов, а проводниками им служили оставшиеся верными копты, сирийцы и янычары. Все четыре достигли мечети Аль-Азхар в тот самый момент, когда в нее входили пораженные ужасом беглецы, участвовавшие в атаке форта Дюпюи. Мечеть была взята штурмом. К семи часам вечера все успокоилось. Огонь прекратился. Ага полиции арестовал 80 из 100 членов, входивших в состав дивана обороны. Их поместили в цитадели. Ночь была молчаливой и мрачной. Знатные люди, укрывшиеся в своих гаремах, испытывали сильное беспокойство. Они не знали, как будут судить об их поведении и не возложат ли на них ответственность за народный мятеж. Около 4000 человек уехали до рассвета, пересекли пустыню и укрылись в Суэце. Пламя полностью пожрало только три дома, да еще около двадцати пострадало от него; мечеть Аль-Азхар была едва затронута пожаром. Потери французов достигли 300 человек (в том числе сотня убитых). Тридцать больных, прибывших из Бельбейса, проходили через город в момент, когда вспыхнул мятеж; они были умерщвлены. Самой чувствительной потерей явилась гибель человек двадцати офицеров штаба и инженерных войск, а также членов комиссии искусств, которые были зарезаны в самом начале мятежа. Они оказались изолированными в различных кварталах. Порядочное количество французов было спасено честными горожанами. Все, что обладало богатством и образованием, сохранило верность и оказало значительные услуги европейцам. 24-го в 6 часов утра военно-судная комиссия констатировала, что 80 человек, заключенных в цитадели, входили в состав дивана обороны, и распорядилась расстрелять их. Все это были люди, отличавшиеся буйным и непримиримым характером.

V. С восходом солнца 60 шейхов и имамов главной мечети явились во дворец. Они не ложились спать уже трое суток. У них был вид людей виновных и мучимых тревогой. Между тем их ни в чем нельзя было упрекнуть. Они оставались верны, но не смогли противиться бурному потоку народного движения. Шейх Сада не явился, сославшись на нездоровье. Его плохим поведением можно было пренебречь; если бы французы показали, что им об этом известно, то пришлось бы отрубить ему голову. При тогдашнем же настроении умов его смерть принесла бы больше неудобств, чем выгод; его имя уважали на всем Востоке; казнить его – значило превратить его в мученика. Главнокомандующий передал ему, что его не удивляет, что человек в его возрасте, в разгар столь странных событий, чувствует себя плохо, но что он желал бы видеть его завтра, если это возможно. Наполеон принял шейхов, как обычно, и сказал им: «Я знаю, что многие из вас проявили слабость, но я хочу верить, что ни один не является преступником; неблагодарность и мятеж – это то, что более всего осуждается пророком… Я не хочу, чтобы хоть один день в Каире не происходило обычного богослужения; мечеть Аль-Азхар была взята штурмом, в ней текла кровь, идите и очистите ее. Все священные книги были взяты моими солдатами, но, действуя в моем духе, они принесли их мне – вот они, я их вам возвращаю. Тех, кого постигла смерть, достаточно для моей мести. Скажите народу Каира, что я хочу продолжать быть милостивым и милосердным. Он был предметом особого покровительства с моей стороны, он знает, как я любил его, пусть же он сам судит о своем поведении. Я прощаю всем, но хорошенько объясните им, что то, что произошло и еще произойдет, давно уже записано, и что никто не в силах остановить меня; это все равно, что захотеть остановить судьбу… Все, что произошло и еще произойдет, записано в книге истины». Эти старцы бросились на колени, стали целовать книги корана; среди последних имелись чрезвычайно древние. Один экземпляр принадлежал Хасану, другие – Саладину. Они выразили свою благодарность скорее выражением лица, нежели словами. Они отправились в мечеть Аль-Азхар. Мечеть была заполнена перепуганными людьми. Она была очищена. Трупы были преданы земле. Омовения и другие церемонии, предписываемые обычаем, препятствовали обычным молитвам. Шейх Аль-Шаркауи поднялся на кафедру и повторил то, что сказал султан Кебир. Народ успокоился. Он молил пророка о предстательстве, чтобы призвать благословение господне на этого великого и милостивого правителя. 24-го были убраны барьеры, очищены улицы, восстановлен порядок.

25-го шейх Сада явился к утреннему туалету[112] и был принят, как обычно. По его лицу нетрудно было судить об охватившем его страхе. Он запинался и произносил бессвязные речи. Желая поздравить султана Кебира с избавлением от угрожавших ему опасностей, он возблагодарил бога за то, что тот вызвал бунт, а затем дал восторжествовать справедливости; судорожным движением, словно желая вернее обеспечить себе прощение, он схватил и поцеловал руку султана Кебира. Весь день 25-го народ занимал выжидательную позицию, но, наконец, как будто успокоился и предался радости. Он признал, что все заслужили смерть и что под властью менее милостивого правителя для Каира наступил бы его последний день.

Французская армия не разделяла радости и удовлетворения жителей. Офицеры и солдаты роптали, выражая свое недовольство. Они осуждали эту крайнюю снисходительность. «Зачем постоянно ласкать этих старых шейхов, этих ханжей?.. Это они все затеяли, это им надо было отомстить за кровь французов, убитых столь предательским образом. К чему вечно их ласкать? Остается только наградить этих старых лицемеров за их ужасающее поведение». Наполеон никак не реагировал на ропот армии, которая лишь много позднее осознала, насколько мудрым было его поведение. Увидев, как шейх Сада целовал руку главнокомандующему, Клебер, только что прибывший из Александрии, спросил у него, кто этот старик с таким смущенным видом, на лице которого написано такое сильное волнение? «Это вождь восстания», – ответили ему. – «Как! И вы не прикажете его расстрелять?» – «Нет, этот народ слишком чужд нам и нашим обычаям; я предпочитаю, чтоб у него были вожди вроде того, который не может ни сесть на коня, ни действовать саблей, чем видеть во главе его таких людей, как Мурад-бей и Осман-бей. Смерть этого бессильного старца не принесет никакой пользы и будет иметь для нас более гибельные последствия, чем вы предполагаете». События, происшедшие много времени спустя, напомнили об этом разговоре[113].

Улемы обнародовали ряд обращений; последние внесли успокоение в районы, где уже начались восстания. Некоторые из них, разосланные по провинциям, произносили горячие речи; их сердца были исполнены благодарности за великодушное к ним отношение. Они более чем когда-либо уверились в том, что Наполеон любит коран и пророка, что он был искренен, когда заверял их в своем желании видеть счастливым народ Аравии. В городе и провинции распространялись тысячи слухов: «В момент восстания Магомет явился султану Кебиру и сказал ему: „Народ Каира преступен, ибо ты был добр к нему, поэтому ты победишь; твои войска вступят в Аль-Азхар, но отнесись с уважением к священным предметам и книгам закона; ибо, если ты не будешь великодушным после победы, я перестану быть с тобой и впредь ты будешь терпеть поражение за поражением“«. Это было смесью суеверия и тщеславия; выходило, что все сделал пророк, который продолжал покровительствовать им. Это событие, которое могло иметь столь несчастные последствия, укрепило власть французов в стране. В дальнейшем жители всегда оставались верными им и сохраняли чувство благодарности за столь великодушное прощение. Но Большой диван был распущен, присутствие его членов было сочтено желательным в провинциях. Осуществление разработанных ранее проектов было отложено до заключения мира с константинопольским султаном либо до того момента, когда важные события военного характера рассеют еще угрожавшие стране грозовые тучи.

VI. На холме, где начальник артиллерии установил свою батарею мортир и гаубиц, капитан инженерных войск Бертран построил кирпичный форт; этот форт господствовал над наиболее мятежным кварталом и вместе с цитаделью держал его под перекрестным огнем; с него также простреливались большая дорога, подходящая к воротам Побед, а также ущелье, отделяющее цитадель от горы Мукаттам. Большая мечеть с очень высокими стенами, расположенная на канале Повелителя Правоверных по пути в Бельбейс, прикрывавшая городскую стену с северной стороны, была превращена в форт, названный в честь Сулькусского; этот форт мог вмещать несколько батальонов и склады; для обороны его достаточно было небольшого числа солдат. На высоте, господствующей над городом с северо-запада, на полпути в Булак, соорудили башню, названную фортом Камэн; он защищал площадь Эзбекия и подступы к городу. На холме, расположенном близ сада института, поднялся форт, названный Институтским; с него простреливалось все пространство между Каиром, старым Каиром и Нилом; этот форт обеспечивал коммуникации с островом Руда; он же прикрывал госпиталь, открытый в доме Ибрагим-бея. Этот госпиталь был обнесен стеной с бойницами в виде верка, служившего предмостным укреплением для острова Руда. Ниломер был использован для установки батарей, начало акведука в старом Каире превратили в форт. Кроме того, был создан ряд укрепленных позиций от Каира до острова Руда и Гизы, расположенной напротив него, на левом берегу Нила. Этот большой город оказался окруженным фортами, в которых находились батареи, способные обстреливать зажигательными бомбами и снарядами одновременно все кварталы; те же форты, для охраны которых было достаточно 500 человек, защищали все подступы к городу. Был организован отряд из местных жителей для оказания вооруженной помощи полиции и купцам, а также для наблюдения, в соответствии с обычаями страны, за кофейнями, сборищами, общественными местами, рынками.

Устранение всех внутренних барьеров совершенно изменило облик города. Лавки, кофейни, постоялые дворы и небольшие мануфактуры, открытые европейцами, получили новый стимул к развитию и предоставили армии удобства, которые сделали менее болезненным для нее сознание ее отдаленности от Европы.

VII. Повстанцы, бежавшие из Каира и обосновавшиеся в Суэце, нарушали покой страны. Через них шла переписка Ибрагим-бея, находившегося в Сирии, с Мурад-беем, находившимся в Саиде. Эта переписка приводила в движение все племена пустыни. Необходимо было занять этот важный город[114], чего до тех пор не сделали, поскольку, чтобы достигнуть его, надо пройти совершенно иссушенную пустыню, без воды, без тени, и этот 42-часовый переход необычайно утомителен в летнее время. Нужно было избегать всего, что способно было возбудить недовольство солдат. Но к концу октября жара спала, и прекрасные дни осени вызвали удовлетворение в армии. Она, наконец, освоилась в этой стране, снабжалась отличным хлебом, рисом, кипрским вином, финиковой водкой, пивом, мясом, птицей, яйцами и всевозможными овощами. Жалованье офицеров и солдат, выплачиваемое в тех же размерах, что во Франции, представляло вчетверо большую ценность в связи с дешевизной всех продуктов. Интендант Дор регулярно выдавал кофе «мокка», причем каждое отделение имело свой кофейник. Взамен фургонов и обозных повозок он снабдил каждый батальон верблюдами в количестве, достаточном для перевозки воды, продовольствия, санитарной части и обозных грузов. Генералы и старшие офицеры имели собственные кровати, палатки, верблюдов, и все было, наконец, организовано в соответствии с обычаем страны. Солдат вернулся к своему естественному настроению; он был исполнен задора и предприимчивости. Если он еще на что-то жаловался, то только на бездействие, продолжавшееся уже несколько месяцев. Это изменение в его настроении породило еще большую перемену в его взглядах на страну. Он убедился в том, что окружающая местность плодородна, обильна, здорова, понял, какие большие выгоды отдельным лицам и республике в целом может предоставить основание в этой стране колонии на прочных основаниях.

Дивизионный генерал Бон 8 ноября выступил в поход с 1200 солдат пехоты, 200 всадниками и двумя пушками. Он встал лагерем в Бирка-аль-Хаджи, на берегу озера, наполненного нильской водой, в пяти лье от Каира, на пути в Суэц. К нему прибыло все необходимое для перехода через пустыню. Один верблюд переносит два меха с водой в количестве, достаточном для утоления жажды 400 человек или 40 лошадей в течение одного дня. Приходилось везти с собой дрова для варки супа, и хотя переход через пустыню до Суэца длится всего три дня, из предусмотрительности был взят двадцатидневный запас продовольствия, десятидневный – воды и дров, что потребовало тысячи верблюдов. Генерал Бон не встретил никаких препятствий, вступил в Суэц, приказал немедленно приступить в фортификационным работам для защиты небольшого гарнизона, который он хотел там оставить. Инженеры военно-морского флота построили на верфи в Каире четыре канонерки, вооруженные 24-фунтовыми пушками. Они их разобрали; верблюды доставили их в Суэц, где они были вновь собраны и проконопачены. Трехцветное знамя взвилось над Красным морем. Канонерки плавали в северной части этого моря – до Косейра и Ямбо.

В северной своей части Красное море делится на два рукава: один, именуемый Суэцким морем[115], имеет от 5 до 10 лье в ширину и 50 лье в длину; другой, именуемый заливом Акаба, вдается в сушу приблизительно на 30 лье и имеет 3–5 лье в ширину. На оконечности его расположен город Айла или Элат, находящийся в 60 лье от Суэца, на пути караванов, направляющихся в Мекку. В Айле есть небольшой форт с турецким гарнизоном; там имеются колодцы, в изобилии дающие пресную воду. Этот форт принадлежал идумейцам, соперничавшим с Тиром; он был портом Иерусалима. Пустыня Тор находится между Суэцом, Аль-Акабой и горой Синай. Она населена тремя арабскими племенами численностью в 4000–5000 душ каждое. Там находят руины, не оставляющие никакого сомнения в том, что некогда в этой местности существовали города. В долине Фаран растут деревья и кустарники, из которых арабы выжигают уголь.

В конце декабря главнокомандующий выехал из Каира с академиками Монжем и Бертолле, инженером Ленэром, своим штабом, 200 человек конной охраны и 400 дромадерами. Он хотел лично побывать на берегах Красного моря и изучить следы канала двух морей. Со времени восстания он не отлучался из Каира. Было полезно приучить этот большой город к его отсутствию. Из Каира в Суэц есть три пути. Первый проходит через деревню Басатин в двух лье к югу от Каира, оттуда он направляется на восток и входит в долину Блуждания, а еще через 8 лье достигает колодцев Гандели; этих колодцев – восемь, вода в них солоноватая, караваны, направляющиеся из Сирии в Верхний Египет, останавливаются у этих колодцев; от колодцев Гандели дорога ведет к Красному морю, находящемуся на расстоянии 16 лье; сделав еще 9 лье по берегу, путешественники прибывают в Суэц; всего от Каира до Суэца по этому пути – 35 лье, а до Красного моря – только 26. В этой пустыне выпадают дожди. Было бы легко соорудить через каждые 4 лье пути по цистерне для нужд путешественников, а на берегу моря создать запас пресной воды для судов. Этим путем чаще всего пользовались жители Мемфиса. Вторая дорога ведет из Каира к озеру Бирка-аль-Хаджи (5 лье); от этого озера, за которым она проходит по безводной пустыне до замка Аджеруд, являющегося пунктом третьей остановки меккского каравана, – 23 лье; от Аджеруда до Суэца – 5 лье; всего – 33 лье. Третья дорога проходит через Бельбейс. От Каира до Бельбейса – 12 лье; через пустыню до Аджеруда – 19 лье; до Суэца – 5 лье; всего – 36 лье, из них только 19 лье по пустыне. Расстояние от Суэца до Каира по прямой – 27 189; лье; от Суэца до большой пирамиды у Гизы – 31 лье. Этих лье приходится 25 на градус.

24 декабря на берегах озера, именуемого Бирка-аль-Хаджи, был разбит лагерь. К нему присоединились несколько купцов, ехавших в Суэц по делам. 25-го за два часа до рассвета находившиеся в лагере тронулись в путь. Весь день караван двигался по бесплодным пескам; погода стояла хорошая, солнце грело, но не причиняло неудобств. Марш через пустыню однообразен, навевает сладкую меланхолию. Арабы, служившие проводниками, ориентировались, не ища следов. В течение дня караван сделал два привала – каждый по полчаса, а ночью он стал лагерем у дерева хамра, в 14 лье от Бирка-аль-Хаджи. Хамра является предметом поклонения арабов; проклятия и анафемы провозглашаются по адресу тех, которые окажутся настолько нечестивыми, что прикоснутся к этому чуду пустыни. Солдат не взял с собой дров для бивака; он страдал от холода; его положение лишь в незначительной степени облегчал огонь, который он пытался разжечь с помощью костей и сухих растений высотой в 7–8 дюймов, которые он нашел в соседней с лагерем долине. Эти растения служат пищей верблюдам. 26-го, за 2 часа до рассвета, караван снова двинулся в путь. Солнце еще не вставало, когда он прошел мимо колодца Аль-Бетар. Это необычайная по ширине яма глубиной в 50 туазов, арабы вырыли ее в надежде найти воду, но были вынуждены отказаться от этого намерения. Неподалеку от него разглядели, но только при свете луны, старую акацию; она была испещрена письменами… и другими свидетельствами почитания со стороны паломников, которые, возвращаясь из Мекки, оказывают почести этой первой растительности, возвещающей о приближении к водам Нила. В 2 часа пополудни Наполеон прибыл в Аджеруд. Дорога проходит в 500 туазах оттуда. Аджеруд – маленький форт, построенный на небольшом возвышении, господствующем над обширной территорией. Он имеет двойную кирпичную ограду, очень глубокий колодец; вода имеется там в избытке, но солоновата; она становится менее соленой, если подержать ее несколько часов на воздухе; эта вода – отличное питье для лошадей, верблюдов и других животных; люди пользуются ею только при последней крайности. В этом форте есть мечеть, караван-сарай и помещение на 150 солдат. Наполеон назначил туда коменданта, поставил гарт низон из пятнадцати человек с двумя пушками. В Суэц прибыли к ночи; главнокомандующий предпочел остаться в своей палатке и отказался от приготовленного для него дома.

Суэц лежит на берегу Красного моря, в 2600 туазах от оконечности залива и в 400–500 туазах от устья древнего канала. В свое время город достиг значительного процветания. Арабские географы описывают его, как оазис. Вода поступала, вероятно, через канал. Там выпадает достаточно дождя, чтобы, собирая воду в резервуары, можно было располагать ею в достаточном количестве не только для нужд города, но и для земледелия. В настоящее время там нет ничего; цистерны вмещают мало воды и плохо содержатся; вода для людей доставляется из Моисеевых источников, а для лошадей и верблюдов – из суэцкого источника, находящегося в одном лье от города, на пути в форт Аджеруд. В городе есть прекрасный базар, несколько красивых мечетей, остатки красивых набережных, около 30 магазинов и дома для населения в 2000–3000 душ. Во время пребывания караванов и судов из Джидды Суэц действительно имеет такое население; но когда приезжие кончают свои дела, там остается только 200–300 несчастных. Рейд находится в одном лье от города; суда бросают там якоря на глубине в 8 сажен; он имеет в окружности одно лье; с городом он сообщается фарватером шириной в 60–80 туазов и глубиною в 10 футов при отливе, то есть 15–16 при приливе. Дно хорошее, якоря держатся в нем крепко, оно илистое. Рейд покрыт рифами и песчаными банками. Для выхода из него нужен юго-восточный ветер, который редко дует в этих местах.

VIII. Наполеон потратил день 27-го на осмотр города и отдачу приказов о сооружении батареи для защиты фарватера и порта. 28-го он выехал на коне, чтобы посетить Моисеевы источники. В 3 часа утра он пересек Мадию – заливчик шириной в 3/4 лье, который при отливе можно переходить вброд. Контр-адмирал Гийом вышел в море на канонерке, приняв на борт саперов, инженеров и нескольких ученых. Моисеевы источники находятся в трех лье от Суэца, их насчитывается девять. Это ключи, бьющие из холмиков, возвышающихся на несколько туазов над поверхностью земли. Они берут начало в горах, расположенных в четырех лье от этого места. Эти источники находятся в 700 туазах от моря. В этом месте можно видеть развалины акведука и нескольких складов, построенных венецианцами в XV веке, когда они пытались преградить португальцам путь в Индию. Саперы начали раскопки и продолжали их до наступления ночи. Главнокомандующий сел на коня, чтобы вернуться в Суэц. Прибывшие морем возвратились на борт канонерки. В 9 часов вечера егеря авангарда стали кричать, что они погружаются в воду. Позвали проводников; солдаты развлекались тем, что поили их водкой, и от них невозможно было получить никаких сведений. Люди сбились с пути. Егеря шли на огонь, который они приняли за свет, горящий в Суэце; на самом деле, как вскоре заметили, это был свет фонаря в каюте канонерки, который ежеминутно менял место. Егеря сориентировались и определили местоположение Суэца. Они двинулись вперед на расстоянии 50 шагов один от другого, но, пройдя 200 туазов, егерь, шедший впереди, закричал, что он погружается в воду. Пришлось вернуть эту линию к исходному пункту; после рекогносцировки в нескольких направлениях ей повезло, и она нащупала правильное. В 10 часов утра эскадрон стоял в боевом порядке посреди впадины, – лошади по брюхо в воде; ночь была темной, луна должна была взойти только в полночь, на море замечалось легкое волнение и ветер как будто свежел, продолжался прилив, идти вперед было столь же опасно, как и отходить назад. Положение стало настолько критическим, что Наполеон сказал: «Неужели мы пришли сюда, чтобы погибнуть, как фараон? Это будет прекрасной темой для римских проповедников». Но эскорт состоял из солдат, прослуживших в армии по 8 – 10 лет и весьма сообразительных. Верный путь был найден некими Луи – квартирмейстером и Карбонелем – бригадиром. Луи вернулся навстречу эскадрону, он достиг суши, но нельзя было терять ни минуты. Вода поднималась все выше. Дю Фальга больше всех затруднял продвижение из-за своей деревянной ноги; двое солдат ростом в 5 футов 10 дюймов, прекрасных пловцов, взялись спасти его; это были люди чести, заслуживавшие всяческого доверия. Успокоившись на этот счет, главнокомандующий поспешил выбраться на сушу. Оказавшись под ветром, он услышал позади себя крики горячо споривших между собой людей. Он предположил, что двое унтер-офицеров бросили дю Фальга. Он повернул назад, но оказалось, что произошло нечто прямо противоположное: дю Фальга приказывал унтер-офищерам оставить его. «Я не хочу, – говорил он, – стать причиной гибели двух смельчаков; невероятно, чтоб мне удалось спастись, вы находитесь позади всех, раз уж я должен умереть, то пусть я умру один». Появление главнокомандующего прекратило эту ссору. Все поспешили к суше и достигли ее. Каффарелли отделался тем, что потерял свою деревянную ногу, но это и так случалось с ним каждую неделю. Потери были невелики и ограничивались несколькими карабинами и плащами. В лагере царила тревога. Некоторым офицерам пришла мысль зажечь костры на берегу, но у них не было топлива. Они разрушили один дом, на что ушло порядочно времени. Первый костер был зажжен на берегу тогда, когда эскадрон уже выбирался на сушу. Солдаты старших возрастов, учившие катехизис, рассказывали про бегство Моисея и гибель фараона, и этот случай долго оставался темой их разговоров.

19-го арабы Тора, которые после визита французских канонерок узнали о прибытии султана Кебира в их местность, явились просить его о покровительстве. Тор находится на берегу моря, это порт горы Синай. Эти арабы доставляют в Каир уголь и прекрасные фрукты, а оттуда вывозят все необходимое. Монахи горы Синай показали Наполеону книгу с надписями, сделанными рукою Магомета, Саладина и Селима, которые рекомендовали этот монастырь отрядам своих армий. По их просьбе он вписал туда такую же рекомендацию, которая должна была послужить им охранной грамотой в случае прибытия французских патрулей.

IX. 30-го штаб покинул Суэц. Палатки, обоз и эскорт были направлены в Аджеруд, где в 4 часа пополудни разбили лагерь. Наполеон в сопровождении академика Монжа, нескольких генералов и офицеров штаба следовал по берегу Красного моря и объехал впадину. Повернув затем назад, в направлении Суэца, он обнаружил в 400–500 туазах от этого города остатки каменной кладки, которые привлекли его внимание. Он продолжал путь в этом направлении перпендикулярно морю и, отъехав 60–80 туазов, очутился на трассе древнего канала, вдоль которой следовал в течение пяти часов. Приближалась ночь, а до лагеря оставалось еще семь лье пустыни – поэтому он помчался туда галопом. Несколько раз он колебался в выборе направления, но, наконец, достиг лагеря в сопровождении только трех или четырех человек, у которых были наилучшие лошади; остальные находились позади. Он приказал зажечь большие костры на холме и на минарете мечети форта Аджеруд, а также каждые четверть часа стрелять из пушки; это продолжалось до 11 часов вечера, когда все благополучно добрались до лагеря, никто не заблудился.

Остатки канала двух морей хорошо заметны. Берега его находятся на расстоянии 25 туазов друг от друга. Всадник, находящийся посереди канала, совершенно скрыт и невидим. 31-го встали лагерем в долине, расположенной в 10 лье от Аджеруда, где в изобилии росли маленькие колючие растения, которые так любят верблюды. Там паслись без охраны несколько сот молодых животных этого вида. 1 января 1799 г. встали лагерем на расстоянии ружейного выстрела от Бельбейса; фортификационные работы у Бельбейса сильно продвинулись вперед. Из-за недостатка камня офицеры инженерных войск применили кирпичи, высушенные на солнце и сделанные из нильского ила, весьма пригодного для этой цели. 3-го главнокомандующий отправился с 200 человек на дромадерах и лошадях в направлении вади Тумилат. В 4 часа пополудни он достиг расположенного посреди пустыни колодца Бир-Саба. Стояла чрезвычайно сильная жара, в колодце не хватало воды, и вкус у нее был, как у барежских вод. Пока производилась раздача этой отвратительной воды, один из людей заметил приближавшегося дромадера; сидевший на нем человек слишком поздно заметил французские войска, но пытался удалиться. Он вез в Верхний Египет депеши от Ибрагим-бея и Джеззар-паши. Он сообщил, что на сирийской границе начались военные действия, что армия Джеззар-паши вступила на территорию Египта, авангард ее занял оазис Аль-Ариш и приводит форт в обороноспособное состояние. На ночь стали бивуаком в оазисе, среди рощи; ночь была довольно холодной. Вой шакалов – своего рода волков пустыни, голос которых напоминает человеческий, – заставил нескольких часовых дать сигнал боевой тревоги, так как они решили, что лагерь атакован бедуинами. На следующий день Бертье нашел следы канала, пересекавшего вади Тумилат и направлявшегося далее к Бубасте, на пелузийском рукаве Нила, где в него вливалась вода этой реки. Остатки канала имеют здесь такие же размеры, как в стороне Суэца.

Между тем в Суэц прибыла флотилия из Джидды, доставившая очень большое количество кофе и индийских товаров. Наполеон пересек пустыню и вернулся в этот город. Суда имели водоизмещение в 400–500 тонн. Из Каира прибыл караван; Суэц ожил и приобрел вид индийского города. Наполеон принял там агентов, возвращавшихся из Индии. Выехав оттуда, он пересек перешеек в другом направлении и прибыл в Салихию; он нашел укрепления гарантированными от внезапного захвата, склады заполненными ячменем, бобами и боеприпасами. Он послал два батальона с артиллерией в Катаю; колодцы были в хорошем состоянии. Офицеры инженерных войск построили хороший редут, палисады которого имели стороны протяжением в 50 туазов; там были оборудованы огневые позиции, с которых пушки держали под огнем все колодцы, очищенные несколько недель спустя. Блокгаузы, заготовленные в Каире, были собраны в редуте, чтобы служить складами. Караваны верблюдов, доставившие из Каира и Дамиетты рис, муку, ячмень и бобы, снабдили продовольствием склады этого оазиса. Когда Джеззар узнал, что в Катаю прибыл отряд французской пехоты и там строится редут, он отказался от дальнейшего продвижения вперед, опасаясь поставить под угрозу свои войска. Генерал Ренье, главная квартира которого находилась в Бельбейсе, направил в Салихию сильный авангард для поддержки поста Катая.

Главнокомандующий вернулся в Каир через две недели после выезда оттуда. Он нашел все в удовлетворительном состоянии. О движении Джеззара на Египет было известно, но это не вызывало беспокойства; доверие было полным. Перед Александрией показались в море несколько английских транспортов и канонерок. Это тоже не произвело впечатления. Александрийские батареи потопили несколько бомбард. Мурад-бей был изгнан из Верхнего Египта, трехцветный флаг развевался над сиенским катарактом, вся страна была подчинена; большой и малый оазис, а также область племен барабра были единственными убежищами, где могли укрыться мамлюки от постигшей их беды.

X. Наполеон решился перенести войну в Сирию. Повсюду энергично велась подготовка. Прежде чем покинуть Египет, он решил посмотреть вблизи и измерить знаменитые пирамиды. Он провел в этом районе несколько дней, совершил несколько поездок по пустыне в направлении Малого оазиса. Верхний и Нижний Египет были спокойны. Деятельность дивана полностью развернулась, и жители Каира сохранили от своего восстания только воспоминание о милосердии, которому были обязаны своим спасением.

Арабы никогда не могли выдержать огонь французской пехоты. Мамлюки, которые сначала пытались противостоять ему, в конце концов признали превосходство французов и невозможность преодолеть его. Опыт битв у Шубрахита, у пирамид, у Седимана научил их не презирать более пешие войска. С этого времени отряд в сто человек пехоты мог передвигаться по стране в любом направлении; если бы он наткнулся на 700 или 800 мамлюков, последние поостереглись бы атаковать его. В трех битвах французские каре были построены глубиною в шесть шеренг; долгое время каждый солдат носил с собой кол длиной в 4 фута и диаметром в фут, с двумя восьмидюймовыми цепочками на обеих сторонах; эти колья служили прикрытием пехоте. Но когда превосходство французского солдата было признано противником, от этих предосторожностей отказались. Каре стали строиться только в три шеренги, а нередко солдаты ограничивались двумя. Офицеры имели приказ открывать огонь двумя шеренгами, когда кавалерия находилась на дистанции в 120 туазов, ибо если бы стали дожидаться, пока она окажется совсем близко, как считали нужным некоторые, то поскольку лошади скакали во весь опор, не было бы возможности остановить их. Кавалерии, если она хороша, требуется только… чтобы преодолеть это расстояние; за это время солдат может успеть выстрелить только… Стрелки, действовавшие против бедуинов и мамлюков, шли всегда по четыре в ряд и строились в батальонные каре, что приводило в замешательство кавалерию. Это не значит, что не было случаев, когда один стойкий стрелок ружейным выстрелом валил с лошади всадника, но такие случаи нельзя принимать за правило.

Арабы никогда не дожидались атаки французской кавалерии – разве что их приходилось четверо на одного. Мамлюки, напротив, бравировали своим презрением к ней. Но когда французские кавалеристы пересели на местных коней, они сумели дать им отпор. Один мамлюк был сильнее одного француза; он был лучше натренирован и вооружен. Сто мамлюков могли биться со ста французами, имея шансы на успех. Но при столкновении двух отрядов, численность каждого из которых превышала 200 всадников, шансы находились на стороне французов. Мамлюки сражаются беспорядочно; они поднимают пыль столбом на крыльях, чтобы обойти с флангов и атаковать линию с тыла. Отряд из трехсот французов строился тремя линиями, разворачивался направо и налево по отношению к первой линии, и кавалерия противника, уже приступившая к маневру, чтобы обойти первую линию с флангов, останавливалась с целью обойти с флангов эту новую линию; третья линия совершала тот же маневр, и вся новая линия одновременно атаковала противника; тогда мамлюки обращались в бегство, уступая поле битвы. Французские кавалеристы, как и мамлюки, с помощью ремня привязывали свои пистолеты к седельной шишке. Саблю они носили на запястье, с которым она соединялась темляком. Ружья драгун иногда бывали полезны, но это сопряжено с целым рядом неудобств, если эскадрон не отделен от противника препятствием, исключающим возможность атаки. Французская пехота, кавалерия и артиллерия в равной степени обладали значительным превосходством. Французская кавалерия никогда не передвигалась большими отрядами, без сопровождения конной артиллерии. Мамлюки перед атакой стреляли из шести видов оружия: из ружья, из мушкетона и двух пар пистолетов, которые они носили – одну на седельной луке, другую – на груди. Копье нес один из саис, следовавших за ними пешком. Это было отважное и прекрасное ополчение.

Это было смесью суеверия и тщеславия; выходило, что все сделал пророк, который продолжал покровительствовать им. Это событие, которое могло иметь столь несчастные последствия, укрепило власть французов в стране. В дальнейшем жители всегда оставались верными им и сохраняли чувство благодарности за столь великодушное прощение. Но Большой диван был распущен, присутствие его членов было сочтено желательным в провинциях. Осуществление разработанных ранее проектов было отложено до заключения мира с константинопольским султаном либо до того момента, когда важные события военного характера рассеют еще угрожавшие стране грозовые тучи.

VI. На холме, где начальник артиллерии установил свою батарею мортир и гаубиц, капитан инженерных войск Бертран построил кирпичный форт; этот форт господствовал над наиболее мятежным кварталом и вместе с цитаделью держал его под перекрестным огнем; с него также простреливались большая дорога, подходящая к воротам Побед, а также ущелье, отделяющее цитадель от горы Мукаттам. Большая мечеть с очень высокими стенами, расположенная на канале Повелителя Правоверных по пути в Бельбейс, прикрывавшая городскую стену с северной стороны, была превращена в форт, названный в честь Сулькусского; этот форт мог вмещать несколько батальонов и склады; для обороны его достаточно было небольшого числа солдат. На высоте, господствующей над городом с северо-запада, на полпути в Булак, соорудили башню, названную фортом Камэн; он защищал площадь Эзбекия и подступы к городу. На холме, расположенном близ сада института, поднялся форт, названный Институтским; с него простреливалось все пространство между Каиром, старым Каиром и Нилом; этот форт обеспечивал коммуникации с островом Руда; он же прикрывал госпиталь, открытый в доме Ибрагим-бея. Этот госпиталь был обнесен стеной с бойницами в виде верка, служившего предмостным укреплением для острова Руда. Ниломер был использован для установки батарей, начало акведука в старом Каире превратили в форт. Кроме того, был создан ряд укрепленных позиций от Каира до острова Руда и Гизы, расположенной напротив него, на левом берегу Нила. Этот большой город оказался окруженным фортами, в которых находились батареи, способные обстреливать зажигательными бомбами и снарядами одновременно все кварталы; те же форты, для охраны которых было достаточно 500 человек, защищали все подступы к городу. Был организован отряд из местных жителей для оказания вооруженной помощи полиции и купцам, а также для наблюдения, в соответствии с обычаями страны, за кофейнями, сборищами, общественными местами, рынками.

Устранение всех внутренних барьеров совершенно изменило облик города. Лавки, кофейни, постоялые Дворы и небольшие мануфактуры, открытые европейцами, получили новый стимул к развитию и предоставили армии удобства, которые сделали менее болезненным для нее сознание ее отдаленности от Европы.

VII. Повстанцы, бежавшие из Каира и обосновавшиеся в Суэце, нарушали покой страны. Через них шла переписка Ибрагим-бея, находившегося в Сирии, с Мурад-беем, находившимся в Сайде. Эта переписка приводила в движение все племена пустыни. Необходимо было занять этот важный город, чего до тех пор не сделали, поскольку, чтобы достигнуть его, надо пройти совершенно иссушенную пустыню, без воды, без тени, и этот 42-часовый переход необычайно утомителен в летнее время. Нужно было избегать всего, что способно было возбудить недовольство солдат. Но к концу октября жара спала, и прекрасные дни осени вызвали удовлетворение в армии. Она, наконец, освоилась в этой стране, снабжалась отличным хлебом, рисом, кипрским вином, финиковой водкой, пивом, мясом, птицей, яйцами и всевозможными овощами. Жалованье офицеров и солдат, выплачиваемое в тех же размерах, что во Франции, представляло вчетверо большую ценность в связи с дешевизной всех продуктов. Интендант Дор регулярно выдавал кофе «мокка», причем каждое отделение имело свой кофейник. Взамен фургонов и обозных повозок он снабдил каждый батальон верблюдами в количестве, достаточном для перевозки воды, продовольствия, санитарной части и обозных грузов. Генералы и старшие офицеры имели собственные кровати, палатки, верблюдов, и все было, наконец, организовано в соответствии с обычаем страны. Солдат вернулся к своему естественному настроению; он был исполнен задора и предприимчивости. Если он еще на что-то жаловался, то только на бездействие, продолжавшееся уже несколько месяцев. Это изменение в его настроении породило еще большую перемену в его взглядах на страну. Он убедился в том, что окружающая местность плодородна, обильна, здорова, понял, какие большие выгоды отдельным лицам и республике в целом может предоставить основание в этой стране колонии на прочных основаниях.

Дивизионный генерал Бон 8 ноября выступил в поход с 1200 солдат пехоты, 200 всадниками и двумя пушками. Он встал лагерем в Бирка-аль-Хаджи, на берегу озера, наполненного нильской водой, в пяти лье от Каира, на пути в Суэц. К нему прибыло все необходимое для перехода через пустыню. Один верблюд переносит два меха с водой в количестве, достаточном для утоления жажды 400 человек или 40 лошадей в течение одного дня. Приходилось везти с собой дрова для варки супа, и хотя переход через пустыню до Суэца длится всего три дня, из предусмотрительности был взят двадцатидневный запас продовольствия, десятидневный – воды и дров, что потребовало тысячи верблюдов. Генерал Бон не встретил никаких препятствий, вступил в Суэц, приказал немедленно приступить в фортификационным работам для защиты небольшого гарнизона, который он хотел там оставить. Инженеры военно-морского флота построили на верфи в Каире четыре канонерки, вооруженные 24-фунтовыми пушками. Они их разобрали; верблюды доставили их в Суэц, где они были вновь собраны и проконопачены. Трехцветное знамя взвилось над Красным морем. Канонерки плавали в северной части этого моря – до Косейра и Ямбо.

В северной своей части Красное море делится на два рукава: один, именуемый Суэцким морем, имеет от 5 до 10 лье в ширину и 50 лье в длину; другой, именуемый заливом Акаба, вдается в сушу приблизительно на 30 лье и имеет 3–5 лье в ширину. На оконечности его расположен город Айла или Элат, находящийся в 60 лье от Суэца, на пути караванов, направляющихся в Мекку. В Айле есть небольшой форт с турецким гарнизоном; там имеются колодцы, в изобилии дающие пресную воду. Этот форт принадлежал идумейцам, соперничавшим с Тиром; он был портом Иерусалима. Пустыня Тор находится между Суэцом, Аль-Акабой и горой Синай. Она населена тремя арабскими племенами численностью в 4000–5000 душ каждое. Там находят руины, не оставляющие никакого сомнения в том, что некогда в этой местности существовали города. В долине Фаран растут деревья и кустарники, из которых арабы выжигают уголь.

В конце декабря главнокомандующий выехал из Каира с академиками Монжем и Бертолле, инженером Ленэром, своим штабом, 200 человек конной охраны и 400 дромадерами. Он хотел лично побывать на берегах Красного моря и изучить следы канала двух морей. Со времени восстания он не отлучался из Каира. Было полезно приучить этот большой город к его отсутствию. Из Каира в Суэц есть три пути. Первый проходит через деревню Басатин в двух лье к югу от Каира, оттуда он направляется на восток и входит в долину Блуждания, а еще через 8 лье достигает колодцев Гандели; этих колодцев – восемь, вода в них солоноватая, караваны, направляющиеся из Сирии в Верхний Египет, останавливаются у этих колодцев; от колодцев Гандели дорога ведет к Красному морю, находящемуся на расстоянии 16 лье; сделав еще 9 лье по берегу, путешественники прибывают в Суэц; всего от Каира до Суэца по этому пути – 35 лье, а до Красного моря – только 26. В этой пустыне выпадают дожди. Было бы легко соорудить через каждые 4 лье пути по цистерне для нужд путешественников, а на берегу моря создать запас пресной воды для судов. Этим путем чаще всего пользовались жители Мемфиса. Вторая дорога ведет из Каира к озеру Бирка-аль-Хаджи (5 лье); от этого озера, за которым она проходит по безводной пустыне до замка Аджеруд, являющегося пунктом третьей остановки меккского каравана, – 23 лье; от Аджеруда до Суэца – 5 лье; всего – 33 лье. Третья дорога проходит через Бельбейс. От Каира до Бельбейса – 12 лье; через пустыню до Аджеруда – 19 лье; до Суэца – 5 лье; всего – 36 лье, из них только 19 лье по пустыне. Расстояние от Суэца до Каира по прямой – 27 189; лье; от Суэца до большой пирамиды у Гизы – 31 лье. Этих лье приходится 25 на градус.

24 декабря на берегах озера, именуемого Бирка-аль-Хаджи, был разбит лагерь. К нему присоединились несколько купцов, ехавших в Суэц по делам. 25-го за два часа до рассвета находившиеся в лагере тронулись в путь. Весь день караван двигался по бесплодным пескам; погода стояла хорошая, солнце грело, но не причиняло неудобств. Марш через пустыню однообразен, навевает сладкую меланхолию. Арабы, служившие проводниками, ориентировались, не ища следов. В течение дня караван сделал два привала – каждый по полчаса, а ночью он стал лагерем у дерева хамра[116], в 14 лье от Бирка-аль-Хаджи. Хамра является предметом поклонения арабов; проклятия и анафемы провозглашаются по адресу тех, которые окажутся настолько нечестивыми, что прикоснутся к этому чуду пустыни. Солдат не взял с собой дров для бивака; он страдал от холода; его положение лишь в незначительной степени облегчал огонь, который он пытался разжечь с помощью костей и сухих растений высотой в 7–8 дюймов, которые он нашел в соседней с лагерем долине. Эти растения служат пищей верблюдам. 26-го, за 2 часа до рассвета, караван снова двинулся в путь. Солнце еще не вставало, когда он прошел мимо колодца Аль-Бетар. Это необычайная по ширине яма глубиной в 50 туазов, арабы вырыли ее в надежде найти воду, но были вынуждены отказаться от этого намерения. Неподалеку от него разглядели, но только при свете луны, старую акацию; она была испещрена письменами…[117] и другими свидетельствами почитания со стороны паломников, которые, возвращаясь из Мекки, оказывают почести этой первой растительности, возвещающей о приближении к водам Нила. В 2 часа пополудни Наполеон прибыл в Аджеруд. Дорога проходит в 500 туазах оттуда. Аджеруд – маленький форт, построенный на небольшом возвышении, господствующем над обширной территорией. Он имеет двойную кирпичную ограду, очень глубокий колодец; вода имеется там в избытке, но солоновата; она становится менее соленой, если подержать ее несколько часов на воздухе; эта вода – отличное питье для лошадей, верблюдов и других животных; люди пользуются ею только при последней крайности. В этом форте есть мечеть, караван-сарай[118] и помещение на 150 солдат. Наполеон назначил туда коменданта, поставил гарнизон из пятнадцати человек с двумя пушками. В Суэц прибыли к ночи; главнокомандующий предпочел остаться в своей палатке и отказался от приготовленного для него дома.

Суэц лежит на берегу Красного моря, в 2600 туазах от оконечности залива и в 400–500 туазах от устья древнего канала. В свое время город достиг значительного процветания. Арабские географы описывают его, как оазис. Вода поступала, вероятно, через канал. Там выпадает достаточно дождя, чтобы, собирая воду в резервуары, можно было располагать ею в достаточном количестве не только для нужд города, но и для земледелия. В настоящее время там нет ничего; цистерны вмещают мало воды и плохо содержатся; вода для людей доставляется из Моисеевых источников, а для лошадей и верблюдов – из суэцкого источника, находящегося в одном лье от города, на пути в форт Аджеруд. В городе есть прекрасный базар, несколько красивых мечетей, остатки красивых набережных, около 30 магазинов и дома для населения в 2000–3000 душ. Во время пребывания караванов и судов из Джидды Суэц действительно имеет такое население; но когда приезжие кончают свои дела, там остается только 200–300 несчастных. Рейд находится в одном лье от города; суда бросают там якоря на глубине в 8 сажен; он имеет в окружности одно лье; с городом он сообщается фарватером шириной в 60–80 туазов и глубиною в 10 футов при отливе, то есть 15–16 при приливе. Дно хорошее, якоря держатся в нем крепко, оно илистое. Рейд покрыт рифами и песчаными банками. Для выхода из него нужен юго-восточный ветер, который редко дует в этих местах.

VIII. Наполеон потратил день 27-го на осмотр города и отдачу приказов о сооружении батареи для защиты фарватера и порта. 28-го он выехал на коне, чтобы посетить Моисеевы источники. В 3 часа утра он пересек Мадию – заливчик шириной в 3/4 лье, который при отливе можно переходить вброд. Контр-адмирал Гийом вышел в море на канонерке, приняв на борт саперов, инженеров и нескольких ученых. Моисеевы источники находятся в трех лье от Суэца, их насчитывается девять. Это ключи, бьющие из холмиков, возвышающихся на несколько туазов над поверхностью земли. Они берут начало в горах, расположенных в четырех лье от этого места. Эти источники находятся в 700 туазах от моря. В этом месте можно видеть развалины акведука и нескольких складов, построенных венецианцами в XV веке, когда они пытались преградить португальцам путь в Индию. Саперы начали раскопки и продолжали их до наступления ночи. Главнокомандующий сел на коня, чтобы вернуться в Суэц. Прибывшие морем возвратились на борт канонерки. В 9 часов вечера егеря авангарда стали кричать, что они погружаются в воду. Позвали проводников; солдаты развлекались тем, что поили их водкой, и от них невозможно было получить никаких сведений. Люди сбились с пути. Егеря шли на огонь, который они приняли за свет, горящий в Суэце; на самом деле, как вскоре заметили, это был свет фонаря в каюте канонерки, который ежеминутно менял место. Егеря сориентировались и определили местоположение Суэца. Они двинулись вперед на расстоянии 50 шагов один от другого, но, пройдя 200 туазов, егерь, шедший впереди, закричал, что он погружается в воду. Пришлось вернуть эту линию к исходному пункту; после рекогносцировки в нескольких направлениях ей повезло, и она нащупала правильное. В 10 часов утра эскадрон стоял в боевом порядке посреди впадины, – лошади по брюхо в воде; ночь была темной, луна должна была взойти только в полночь, на море замечалось легкое волнение и ветер как будто свежел, продолжался прилив, идти вперед было столь же опасно, как и отходить назад. Положение стало настолько критическим, что Наполеон сказал: «Неужели мы пришли сюда, чтобы погибнуть, как фараон?[119] Это будет прекрасной темой для римских проповедников». Но эскорт состоял из солдат, прослуживших в армии по 8–10 лет и весьма сообразительных. Верный путь был найден некими Луи – квартирмейстером и Карбонелем – бригадиром. Луи вернулся навстречу эскадрону, он достиг суши, но нельзя было терять ни минуты. Вода поднималась все выше. Дю Фальга больше всех затруднял продвижение из-за своей деревянной ноги; двое солдат ростом в 5 футов 10 дюймов, прекрасных пловцов, взялись спасти его; это были люди чести, заслуживавшие всяческого доверия. Успокоившись на этот счет, главнокомандующий поспешил выбраться на сушу. Оказавшись под ветром, он услышал позади себя крики горячо споривших между собой людей. Он предположил, что двое унтер-офицеров бросили дю Фальга. Он повернул назад, но оказалось, что произошло нечто прямо противоположное: дю Фальга приказывал унтер-офищерам оставить его. «Я не хочу, – говорил он, – стать причиной гибели двух смельчаков; невероятно, чтоб мне удалось спастись, вы находитесь позади всех, раз уж я должен умереть, то пусть я умру один». Появление главнокомандующего прекратило эту ссору. Все поспешили к суше и достигли ее. Каффарелли отделался тем, что потерял свою деревянную ногу, но это и так случалось с ним каждую неделю. Потери были невелики и ограничивались несколькими карабинами и плащами. В лагере царила тревога. Некоторым офицерам пришла мысль зажечь костры на берегу, но у них не было топлива. Они разрушили один дом, на что ушло порядочно времени. Первый костер был зажжен на берегу тогда, когда эскадрон уже выбирался на сушу. Солдаты старших возрастов, учившие катехизис, рассказывали про бегство Моисея и гибель фараона, и этот случай долго оставался темой их разговоров.

19-го арабы Тора, которые после визита французских канонерок узнали о прибытии султана Кебира в их местность, явились просить его о покровительстве. Тор находится на берегу моря, это порт горы Синай. Эти арабы доставляют в Каир уголь и прекрасные фрукты, а оттуда вывозят все необходимое. Монахи горы Синай показали Наполеону книгу с надписями, сделанными рукою Магомета, Саладина и Селима, которые рекомендовали этот монастырь отрядам своих армий. По их просьбе он вписал туда такую же рекомендацию, которая должна была послужить им охранной грамотой в случае прибытия французских патрулей.

IX. 30-го штаб покинул Суэц. Палатки, обоз и эскорт были направлены в Аджеруд, где в 4 часа пополудни разбили лагерь. Наполеон в сопровождении академика Монжа, нескольких генералов и офицеров штаба следовал по берегу Красного моря и объехал впадину. Повернув затем назад, в направлении Суэца, он обнаружил в 400–500 туазах от этого города остатки каменной кладки, которые привлекли его внимание. Он продолжал путь в этом направлении перпендикулярно морю и, отъехав 60–80 туазов, очутился на трассе древнего канала, вдоль которой следовал в течение пяти часов. Приближалась ночь, а до лагеря оставалось еще семь лье пустыни – поэтому он помчался туда галопом. Несколько раз он колебался в выборе направления, но, наконец, достиг лагеря в сопровождении только трех или четырех человек, у которых были наилучшие лошади; остальные находились позади. Он приказал зажечь большие костры на холме и на минарете мечети форта Аджеруд, а также каждые четверть часа стрелять из пушки; это продолжалось до 11 часов вечера, когда все благополучно добрались до лагеря, никто не заблудился.

Остатки канала двух морей хорошо заметны. Берега его находятся на расстоянии 25 туазов друг от друга. Всадник, находящийся посереди канала, совершенно скрыт и невидим. 31-го встали лагерем в долине, расположенной в 10 лье от Аджеруда, где в изобилии росли маленькие колючие растения, которые так любят верблюды. Там паслись без охраны несколько сот молодых животных этого вида. 1 января 1799 г. встали лагерем на расстоянии ружейного выстрела от Бельбейса; фортификационные работы у Бельбейса сильно продвинулись вперед. Из-за недостатка камня офицеры инженерных войск применили кирпичи, высушенные на солнце и сделанные из нильского ила, весьма пригодного для этой цели. 3-го главнокомандующий отправился с 200 человек на дромадерах и лошадях в направлении вади[120] Тумилат. В 4 часа пополудни он достиг расположенного посреди пустыни колодца Бир-Саба. Стояла чрезвычайно сильная жара, в колодце не хватало воды, и вкус у нее был, как у барежских вод. Пока производилась раздача этой отвратительной воды, один из людей заметил приближавшегося дромадера; сидевший на нем человек слишком поздно заметил французские войска, но пытался удалиться. Он вез в Верхний Египет депеши от Ибрагим-бея и Джеззар-паши. Он сообщил, что на сирийской границе начались военные действия, что армия Джеззар-паши вступила на территорию Египта, авангард ее занял оазис Аль-Ариш и приводит форт в обороноспособное состояние. На ночь стали бивуаком в оазисе, среди рощи; ночь была довольно холодной. Вой шакалов – своего рода волков пустыни, голос которых напоминает человеческий, – заставил нескольких часовых дать сигнал боевой тревоги, так как они решили, что лагерь атакован бедуинами. На следующий день Бертье нашел следы канала, пересекавшего вади Тумилат и направлявшегося далее к Бубасте, на пелузийском рукаве Нила, где в него вливалась вода этой реки. Остатки канала имеют здесь такие же размеры, как в стороне Суэца.

Между тем в Суэц прибыла флотилия из Джидды, доставившая очень большое количество кофе и индийских товаров. Наполеон пересек пустыню и вернулся в этот город. Суда имели водоизмещение в 400–500 тонн. Из Каира прибыл караван; Суэц ожил и приобрел вид индийского города. Наполеон принял там агентов, возвращавшихся из Индии. Выехав оттуда, он пересек перешеек в другом направлении и прибыл в Салихию; он нашел укрепления гарантированными от внезапного захвата, склады заполненными ячменем, бобами и боеприпасами. Он послал два батальона с артиллерией в Катаю; колодцы были в хорошем состоянии. Офицеры инженерных войск построили хороший редут, палисады которого имели стороны протяжением в 50 туазов; там были оборудованы огневые позиции, с которых пушки держали под огнем все колодцы, очищенные несколько недель спустя. Блокгаузы, заготовленные в Каире, были собраны в редуте, чтобы служить складами. Караваны верблюдов, доставившие из Каира и Дамиетты рис, муку, ячмень и бобы, снабдили продовольствием склады этого оазиса. Когда Джеззар узнал, что в Катаю прибыл отряд французской пехоты и там строится редут, он отказался от дальнейшего продвижения вперед, опасаясь поставить под угрозу свои войска. Генерал Ренье, главная квартира которого находилась в Бельбейсе, направил в Салихию сильный авангард для поддержки поста Катая.

Главнокомандующий вернулся в Каир через две недели после выезда оттуда. Он нашел все в удовлетворительном состоянии. О движении Джеззара на Египет было известно, но это не вызывало беспокойства; доверие было полным. Перед Александрией показались в море несколько английских транспортов и канонерок. Это тоже не произвело впечатления. Александрийские батареи потопили несколько бомбард. Мурад-бей был изгнан из Верхнего Египта, трехцветный флаг развевался над сиенским катарактом, вся страна была подчинена; большой и малый оазис, а также область племен барабра были единственными убежищами, где могли укрыться мамлюки от постигшей их беды.

X. Наполеон решился перенести войну в Сирию. Повсюду энергично велась подготовка. Прежде чем покинуть Египет, он решил посмотреть вблизи и измерить знаменитые пирамиды. Он провел в этом районе несколько дней, совершил несколько поездок по пустыне в направлении Малого оазиса. Верхний и Нижний Египет были спокойны. Деятельность дивана полностью развернулась, и жители Каира сохранили от своего восстания только воспоминание о милосердии, которому были обязаны своим спасением.

Арабы никогда не могли выдержать огонь французской пехоты. Мамлюки, которые сначала пытались противостоять ему, в конце концов признали превосходство французов и невозможность преодолеть его. Опыт битв у Шубрахита, у пирамид, у Седимана научил их не презирать более пешие войска. С этого времени отряд в сто человек пехоты мог передвигаться по стране в любом направлении; если бы он наткнулся на 700 или 800 мамлюков, последние поостереглись бы атаковать его. В трех битвах французские каре были построены глубиною в шесть шеренг; долгое время каждый солдат носил с собой кол длиной в 4 фута и диаметром в фут, с двумя восьмидюймовыми цепочками на обеих сторонах; эти колья служили прикрытием пехоте. Но когда превосходство французского солдата было признано противником, от этих предосторожностей отказались. Каре стали строиться только в три шеренги, а нередко солдаты ограничивались двумя. Офицеры имели приказ открывать огонь двумя шеренгами, когда кавалерия находилась на дистанции в 120 туазов, ибо если бы стали дожидаться, пока она окажется совсем близко, как считали нужным некоторые, то поскольку лошади скакали во весь опор, не было бы возможности остановить их. Кавалерии, если она хороша, требуется только…[121] чтобы преодолеть это расстояние; за это время солдат может успеть выстрелить только…[122] Стрелки, действовавшие против бедуинов и мамлюков, шли всегда по четыре в ряд и строились в батальонные каре, что приводило в замешательство кавалерию. Это не значит, что не было случаев, когда один стойкий стрелок ружейным выстрелом валил с лошади всадника, но такие случаи нельзя принимать за правило.

Арабы никогда не дожидались атаки французской кавалерии – разве что их приходилось четверо на одного. Мамлюки, напротив, бравировали своим презрением к ней. Но когда французские кавалеристы пересели на местных коней, они сумели дать им отпор. Один мамлюк был сильнее одного француза; он был лучше натренирован и вооружен. Сто мамлюков могли биться со ста французами, имея шансы на успех. Но при столкновении двух отрядов, численность каждого из которых превышала 200 всадников, шансы находились на стороне французов. Мамлюки сражаются беспорядочно; они поднимают пыль столбом на крыльях, чтобы обойти с флангов и атаковать линию с тыла. Отряд из трехсот французов строился тремя линиями, разворачивался направо и налево по отношению к первой линии, и кавалерия противника, уже приступившая к маневру, чтобы обойти первую линию с флангов, останавливалась с целью обойти с флангов эту новую линию; третья линия совершала тот же маневр, и вся новая линия одновременно атаковала противника; тогда мамлюки обращались в бегство, уступая поле битвы. Французские кавалеристы, как и мамлюки, с помощью ремня привязывали свои пистолеты к седельной шишке. Саблю они носили на запястье, с которым она соединялась темляком. Ружья драгун иногда бывали полезны, но это сопряжено с целым рядом неудобств, если эскадрон не отделен от противника препятствием, исключающим возможность атаки. Французская пехота, кавалерия и артиллерия в равной степени обладали значительным превосходством. Французская кавалерия никогда не передвигалась большими отрядами, без сопровождения конной артиллерии. Мамлюки перед атакой стреляли из шести видов оружия: из ружья, из мушкетона и двух пар пистолетов, которые они носили – одну на седельной луке, другую – на груди. Копье нес один из саис[123], следовавших за ними пешком. Это было отважное и прекрасное ополчение.

Глава VII

Завоевание Верхнего Египта

I. План кампании. – II. Покорение провинций Бени-Суэйф и Файюм; битва у Седимана (7 октября); бой у Миния-аль-Файюм (8 ноября). – III. Асьют и Гиза – две провинции Верхнего Египта – покорены; бой у Сауаки (3 января); бой у Тахты (8 января). – IV. Дезэ овладевает Асуаном; мамлюки изгоняются из Египта; бой у Самхуда (22 января); бой у Фив (12 февраля); бой у Кены (12 февраля); бой у Абуманы (17 февраля). – V. Поход Мурад-бея на Каир; бой у Суамы (5 марта); гибель французской флотилии (6 марта); бой у Коптоса (8 марта). – VI. Окружение старого Хасана в пустыне Фиваиды; бой у Бир-аль-Бара (2 апреля); бой у Гирги (6 апреля); бой у Гехины (10 апреля). – VII. Разграбление и сожжение Бени-Адина (18 апреля); бой у Асуана (16 марта); старый Хасан убит. – VIII. Взятие Косейра (29 мая).

I. Если бы на следующий день после битвы у пирамид одна дивизия французской армии занялась преследованием Мурад-бея, она нигде не встретила бы сопротивления; за две недели она овладела бы всем Верхним Египтом. Однако необходимо было дождаться, пока будет завершено пополнение конницы, а также подъема вод Нила до уровня, необходимого для навигации. Враги воспользовались этой передышкой, которая длилась два месяца. Они вышли из состояния полного отчаяния. Впечатление от этого сражения ослабело. Они получили помощь от ряда племен и заверения в верности от ряда провинций. Субсидии, которые они получили после гибели французского флота, через посредство английской эскадры, крейсировавшей перед Александрией, вернули им надежду – эту первооснову всякого действия и всякой энергии.

К сентябрю Мурад-бей располагал значительной сухопутной армией и флотилией. Киашифы, которых он направил на Аравийский полуостров, чтобы призвать мусульман на помощь правомерным и молить о поддержке шерифов с зелеными тюрбанами, – возвратились. Они достигли цели. Они доложили ему, что многочисленные когорты арабов ямбо, славящихся своим мужеством, готовятся к переправе через Красное море и высадке в Косейре.

Хасан-бей в течение восемнадцати лет находился со своей дружиной в ссылке в Исне и жил на незначительный доход с первой зоны долины Нила. Он был нищ, но породнился, через посредство браков, с двумя большими арабскими племенами области Сеннар. Он пользовался большим авторитетом среди племен Фиваиды и бедуинов пустыни Большого оазиса. Оставшиеся у него 250 мамлюков, способных к службе в коннице, были отборным отрядом, соединявшим со знанием местности испытанную храбрость, дух, закаленный несчастьями, и хитрость пожилых людей. Этот старец остался непримиримым. Ни взятие Каира неверными, ни подчинение им Мурад-бея не могли умерить его ненависти. В то же время он видел во французах мстителей. Он ожидал от них улучшения своей судьбы, ибо стремился к распространению своей власти на весь Саид.

25 августа Дезэ с 5000 человек, в том числе 600 кавалеристами, 300 артиллеристами и саперами и 4300 пехотинцами, в сопровождении флотилии из восьми судов – полугалер, посыльных и полушебек, с французскими экипажами, – выступил из Каира. Это была одновременно важная военная операция и чрезвычайно интересная научная экспедиция. Впервые со времени крушения Римской империи представители цивилизованной нации, заботящейся о развитии науки и искусств, намеревались посетить, измерить и произвести раскопки в величественных развалинах, которые столько веков занимают ученый мир. Никто не смог бы лучше руководить этой операцией, нежели Дезэ; никто не стремился к этому с большим пылом. Будучи молод, он со страстью предавался войне; ненасытно честолюбивый, он знал, как прославит его завоевание этой колыбели искусств и наук. Самые названия – Фивы, Коптос, Филэ – заставляли его сердце трепетать от нетерпения. В подчинении у него находились генералы Фриан и Бельяр, заместитель командира флотилии Донзело, артиллерийский полковник Ла-Турнери. 21-й полк легкой пехоты, 61-й и 88-й полки линейной пехоты – отличные части, посаженные на суда в Чивита-Веккии, являлись наиболее многочисленными во всей армии. Они уже два месяца стояли лагерем к югу от Гизы, и Дезэ использовал это время, чтобы подготовить их к кампании. Кавалеристы были посажены на арабских коней, столь же хороших, как кони мамлюков, и добытых ремонтерами либо в бою, но эта кавалерия не была многочисленной. Пополнение конницы производилось с трудом, страна еще не вполне подчинилась. Ряд ученых и художников пожелали следовать за Дезэ. Исполнение их просьб было сопряжено с двойным неудобством: пришлось бы подвергнуть опасностям войны ценных людей и замедлить ход военных действий. Один только Денон получил разрешение последовать в качестве добровольца за главной квартирой дивизии.

Для завоевания Верхнего Египта Дезэ понадобилось пять месяцев: сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь, январь. 2 февраля он овладел Асуаном. Он употребил еще пять месяцев на подавление восстаний и закрепление своих завоеваний. Проведенная им кампания делится на шесть периодов. Первый продолжался сто дней; наиболее важным военным событием этого периода было сражение у Седимана, результатом его явилось завоевание провинций Бени-Суэйф и Файюм. Второй занял пятьдесят дней декабря и января; бои у Сауаки и Тахты – единственные военные события этого периода, в течение которого были завоеваны провинции Миния, Асьют и Гирга. Третий продолжался тридцать дней января и февраля 1799 г.; наиболее важным событием этого периода был бой у Самхуда; будучи изгнаны из долины, потеряв все, мамлюки искали убежища в оазисах, в области Барабра – за порогами и в пустынях Фиваиды; трехцветное знамя развевалось теперь над всем Египтом. Четвертый охватывает сорок дней февраля и марта 1799 г.; Мурад-бей, Эльфи-бей, Хасан-бей, Хасан из Ямбо, пользуясь походом армии в Сирию, возвращаются в долину, идут на Каир, намереваясь соединиться там и одним ударом отвоевать Верхний и Нижний Египет; они терпят неудачу в этом предприятии; важными военными событиями являются уничтожение части французской флотилии Верхнего Египта и бой у Коптоса. В пятый период остатки войск шерифов Ямбо опустошают провинции Асьют и Гирга; их преследуют. Шестой охватывает май и июнь; Верхний Египет полностью покорен; Мурад-бей и Эльфи-бей в сопровождении небольших отрядов блуждают в пустынях; бой у Бени-Адина влечет за собой гибель этого красивого поселка; Косейр занимается генералом Бельяром. Сирийская армия возвращается в Каир. Во всем Египте – Верхнем и Нижнем – царит полное спокойствие.

Инструкция, которую Наполеон дал генералу Дезэ в связи с проведением этой кампании, сводилась к следующему: идти на Мурад-бея, разбить его, воспользоваться поражением для того, чтобы преследовать его по пятам и отбросить за пороги и в оазисы; по мере продвижения вперед – укреплять в наиболее важных пунктах мечети, которые станут господствовать над Нилом, предохраняя судоходство. Если, как следует ожидать, после этого триумфального марша возникнут восстания местного характера, он подавит их, и эти бои обеспечат, наконец, действительное подчинение страны. Но сначала надо занять всю долину. Дивизия силою в 1200 сабель, которая в это время пополняла убыль в конском составе, 1500 пехотинцев из третьих батальонов, оставшихся в Каире, и восемь барок, сконструированных для этой экспедиции инженерами военно-морского флота, в скором времени будут готовы поддержать его, послужат для него резервом и источником восполнения убыли в его войсках.

II. 30-го Дезэ прибыл в Бени-Суэйф. Мамлюки не оказали ему никакого сопротивления. Они сосредоточились в Файюме, в количестве 18 000 человек пехоты и кавалерии, имея флотилию из 180 судов (в том числе двенадцать вооруженных пушками). Флотилия стояла на якоре в канале Иосифа. Из Бени-Суэйфа Дезэ мог двинуться на Файюм, находившийся в четырех лье справа от него, и дать бой Мурад-бею. Но он решил, что, продолжая двигаться вверх по течению Нила, он достигнет Дарут-аль-Шерифа – городка, где берет начало канал Иосифа, и тем самым перехватит вражескую флотилию и запрет ее в канале; спустившись затем вдоль этого канала, он силами своих сухопутных войск и флотилии одной победою овладеет Файюмом и сокровищами беев, находившимися на их судах, что явится решающим ударом, если только, чтобы избежать катастрофы, Мурад-бей со своей флотилией и армией не упредит его у Асьюта; но в таком случае Файюм, будучи эвакуирован, падет сам собой и не замедлит его марша. В результате этого плана он продолжал подниматься вверх по течению реки и 4 сентября прибыл в Абу-Гирга. Мурад-бей, разгадав намерение своего врага, приказал флотилии подняться по каналу Иосифа и войти в Нил у Дарут-аль-Шерифа, а затем встать на якорь напротив Асьюта. Сам же он со своим войском остался, не двигаясь, в Файюме, господствуя над левым берегом канала Иосифа, вдоль которого растянул свой правый фланг, установив, таким образом, связь с Асьютом, имея позади себя, в перпендикулярном направлении, малый оазис. 5-го вечером Дезэ в Абу-Гирге получил известие об этом движении флотилии. 6-го на рассвете он выступил с батальоном 21-го полка легкой пехоты в направлении собственного правого фланга и сделал восемь больших лье. Он прибыл в Бахнасу и перерезал канал Иосифа; но было уже слишком поздно. Вражеская флотилия прошла этот пункт, за исключением двенадцати судов с обозными грузами, которые он захватил после легкой перестрелки. На одной из этих барок было семь пушек. 7-го он вернулся в Абу-Гиргу, где провел несколько дней. Он уверил себя в том, что раз Мурад-бей эвакуировал свою флотилию, то сам он направится через пустыню в Верхний Египет. Он утвердился в намерении продолжать свой поход, поднимаясь вверх по Нилу, и двигался без передышки до Асьюта, куда прибыл 14 сентября. При приближении его вражеская флотилия, чтобы избежать столкновения, продолжала подниматься вверх по реке до Гирги. Мурад-бей спокойно оставался в Файюме; но когда он увидел, что французы находятся в 60 лье впереди него, он прервал их коммуникации с Каиром, взбунтовал провинции Минья и Асьют, что сделало положение Дезэ критическим. Последний не мог маневрировать на флангах противника, сохранившего свои коммуникации с Верхним Египтом через пустыню и к тому же имевшего позади себя оазис. Что делать в таком положении? Упорствовать в осуществлении своего плана? Это значило бы рискнуть всем. Наиболее мудро было бы уступить и не противодействовать комбинации противника. Так он и поступил. Он отошел на Дарут-аль-Шериф и вдоль канала Иосифа спустился в Файюм. Вражеская флотилия снова спустилась до Дарут-аль-Шерифа и Абу-Гирги и, наконец, очутилась напротив Бени-Суэйфа; вся эта область приняла ее с победными криками. Если французы отступают, то, значит, они разбиты! Между тем французская армия испытывала очень большие затруднения. Суда на каждом шагу садились на мель. Она преодолела все эти препятствия. 3 октября она прибыла в поселок Аль-Лахуна, у входа в Файюм, овладела каменным мостом через канал, что позволило ей маневрировать на обоих берегах. После двухмесячного утомительного марша, во время которого было пройдено 200 лье, она достигла ничуть не больше, чем за первые дни.

Потеряв терпение от мелких стычек, маршей и контрмаршей, Дезэ двинулся прямо на Мурад-бея, который находился в таком же настроении. Армии встретились. Войско мамлюков усеяло все высоты Седимана, посреди пустыни и в одном лье от канала Иосифа. Оно насчитывало 2000 мамлюков с их грозными саблями, 8000 арабов на конях и столько же в пешем строю, имело 4 пушки. У французов было 3400 человек пехоты, 600 – кавалерии, всего же 4500 человек и 8 пушек. Дезэ построил из своей пехоты и конницы одно каре; для разведки он использовал малое каре из трех рот стрелков. Началась канонада. Малое каре из стрелков неосторожно отдалилось от главных сил, и Мурад-бей, правильно оценив положение, атаковал его. Храбрый офицер, капитан Валетт, командовавший малым каре, приказал солдатам стрелять только в упор. Они хладнокровно выполнили этот неосторожный приказ. Сорок наиболее отважных мамлюков погибли на штыках. Но лошади были пущены во весь опор, каре было прорвано и солдаты изрублены; они погибли бы все, если бы большое каре не приблизилось, чтобы защитить их. Картечь и ружейный огонь сдержали мамлюков и заставили их удалиться на расстояние пушечного выстрела. Между тем артиллерия противника, поддержанная пехотой, выдвинулась вперед и заняла огневые позиции, опасные для французов. Чтобы избавиться от нее, они пошли прямо на пушки. Арабская пехота после оживленной, но короткой перестрелки дрогнула, и пушки были захвачены. Встревоженный Мурад-бей пытался, пустив свою конницу в галоп, отбить пушки, но был отброшен, а арабы удалились в пустыню. Сражение было выиграно, но потери Дезэ были значительны: 400 убитыми, ранеными и пленными, то есть один из девяти. Мамлюки потеряли 500 отборных воинов, в том числе трех беев и нескольких киашифов. Столько же потеряли и арабы. Арабы-бедуины, потеряв вкус к войне, бросили Мурад-бея. Последний собрал свои силы за озером Гарак, намереваясь отойти в малый оазис, если его станут преследовать. Дезэ остановился в деревне Седиман, где захватил часть неприятельского обоза. На следующий день он отошел на Файюм. Несколько дней спустя жители этой провинции подчинились. Мурад-бей обманулся в своих надеждах. Когда атака малого каре удалась, ему показалось было, что он снова станет баловнем фортуны!! Тщетная надежда! Коварная покинула его навсегда.

Весь октябрь Дезэ занимался организацией управления Файюмом. Он отправил в Каир большое количество барок с рожью, овощами и фуражом и получил взамен боеприпасы и предметы обмундирования. У него было много больных воспалением глаз; всех их он направил в госпиталь Ибрагим-бея[124]. Его полки получили из своих запасных частей соответствующее количество здоровых солдат. Но он не преследовал мамлюков, дал им передышку. Оправившись от первоначального смятения, они пошли на Бахнасу, на канале Иосифа, причем флотилия, стоявшая на якоре у Абу-Гирги, прикрывала их слева. Таким образом, они стали господами всего Верхнего Египта, от Бени-Суэйфа, и всего канала Иосифа – от Бахнасы. Дезэ занимал левым флангом Бени-Суэйф, правым – Файюм.

В конце октября в Верхний Египет пришло известие о том, что Порта объявила войну Франции, сераскер Джеззар идет на Каир, этот большой город восстал и все французы перебиты. Умы пришли в брожение. Мурад-бей, умевший пользоваться всем, направил в несколько пунктов мамлюков, которые одновременно подняли восстание в большей части Файюма. Дезэ выступил из столицы этой области, двинулся на деревни, поднявшие знамя восстания. На марше путь его скрестился с путем повстанцев, которые, со своей стороны, договорились, выйдя из различных пунктов, встретиться в Минье. 8 ноября они овладели первыми домами этого города; гарнизон состоял из 300 французов, кроме того, имелось 150 больных. Полковник Хепплер был комендантом. В госпитале находился генерал Робэн. В Восточной армии больные имели обыкновение держать ружье у постели. В этот момент большое число их страдало воспалением глаз, более или менее запущенным, но они могли сражаться. Враги овладели городом, не встретив большого сопротивления. Они предались грабежу и в беспорядке рассеялись по городу. Генерал Робэн воспользовался этим. Он прежде всего собрал всех солдат, находившихся в госпитале, а оттуда двумя колоннами беглым шагом атаковал противника, перебив 200–300 человек. Остальными овладел панический страх, и они спаслись бегством. Жители из мести присоединились к французам. Когда Дезэ узнал, что его путь скрестился с путем повстанцев, он повернул вспять и всю ночь шел по их следам. Он испытывал сильную тревогу за свой госпиталь в Минье. Он прибыл туда на следующий день на рассвете и узнал о хорошем поведении гарнизона и больных и об одержанной ими победе.

Главнокомандующий был, однако, недоволен этой медлительностью. «Вот уже три месяца, – писал он Дезэ, – как вы покинули Каир, и вот вы все еще в Файюме». Дезэ не хватало конницы. Бои, подобные бою у Седимана, в перспективе обещали ему: в случае поражения – полную гибель, в случае победы – невозможность воспользоваться ею. Подкрепление силой в 1200 сабель было, наконец, сформировано и вышло из Каира с батареей легкой артиллерии и шестью хорошо вооруженными военными кораблями, борта которых были надежно защищены; всеми этими силами командовал генерал Даву – отличный офицер, впоследствии маршал и князь Экмюльский. Среди вооруженных кораблей находился «Итали» с несколькими салонами, в которых мебель была обшита лионскими шелками, – они предназначались для главной квартиры.

III. По прибытии этих подкреплений Дезэ поднялся по суше вдоль правого берега канала Иосифа, походившего в этот момент на Сену в наиболее прекрасных местах по ее течению. Земля была покрыта посевами, горох и бобы были уже в стручках, цвели апельсиновые деревья. Местность между этим каналом и Нилом – самая красивая, какую можно встретить. Деревень там так много, что одновременно видны тридцать – сорок. Мурад-бей избегал всякого столкновения и удалился сначала в Асьют; французы энергично преследовали его. Они прибыли в Минью 20 декабря. Этот город, расположенный на левом берегу Нила, – большой и довольно красивый. Они захватили там четыре джермы, севшие на мель; на одной из них находились 12-фунтовые орудия, мортира и 15 железных пушек. На следующий день они заночевали в Мелауи-аль-Арише. Этот город красивее, чем Минья; он имеет 10 000 жителей. Любители древностей посетили по пути развалины Гермополиса. 24-го Дезэ вступил в Асьют, 29-го – в Гиргу, главный город Саида. Провинция Асьют богата; там есть прочно и изящно построенные цистерны, утоляющие жажду людей и лошадей, а также хороший шлюз – единственный во всем Египте, где следовало бы иметь тысячу таких шлюзов. Поселок Бени-Адин отличается многолюдством. Там останавливаются дарфурские караваны. Жители его – гордые и фанатичные – встретили победителя с угрожающим видом. Это явилось предзнаменованием восстания, которое несколько месяцев спустя привело их к гибели. Несчастные были далеки от предположения, что вскоре их жизнь будет зависеть от милости тех самых солдат, которых они принимали столь высокомерно и негостеприимно.

Гирга расположена на одинаковом расстоянии от Каира и Асуана; она меньше Асьюта, но больше Миньи. В этой области царит такое изобилие, что, несмотря на пребывание армии и снабжение ее, фунт хлеба стоил там су, дюжина яиц – два су, пара голубей – два су, утка весом в 12 фунтов – 10 су.

Мурад-бей продолжал свое бегство, предаваясь черной меланхолии. Его досада прорывалась наружу всякий раз, как ему удавалось взять в плен несколько стрелков. «Как, – восклицал он, – и это они меня победили! Неужели я никогда не смогу разбить этих человечков?» Проезжая через поле своей славы…[125] в нескольких лье от Гирги, он остановился там на час; говорят, он расплакался, размышляя над испытаниями, которые послала ему теперь судьба; в 1788 г., на этом самом поле, он с 5000 мамлюков разбил Хасана – капудан-пашу Порты, под началом которого находилось 16 000 из числа лучших османских солдат, поддержанных 2000 мамлюков Хасан-бея. Присутствие духа Мурад-бея, его глазомер и стремительность принесли ему полную победу. Вскоре после этого он вступил в Каир как победитель. А ныне, отброшенный к краю обитаемой земли, он скоро не будет, подобно несчастным бедуинам, иметь иного убежища, кроме пустыни! Ужасающее существование; он напрасно молит о смерти; час его еще не пробил!

Между тем противные ветры удерживали флотилию[126] в 20 лье позади войск; она не имела прикрытия; ее можно было сжечь, что сорвало бы поход Дезэ или значительно замедлило бы его движение. Мурад-бей поручил эту операцию Осману, который с 300 мамлюками сделал крюк через пустыню и, оказавшись в тылу французской армии, прервал коммуникации между Асьютом и Гиргой, взбунтовал население, возбудив в нем надежду найти на судах великие сокровища. Ему удалось прервать коммуникации Гирги с флотилией.

Эти новости чрезвычайно встревожили Дезэ. Если он потеряет флотилию, ему придется вернуться в Каир, эвакуировав весь Верхний Египет. Он подумывал уже об оставлении Гирги с целью спуститься вниз по течению Нила и поставить свой лагерь под защиту судовой артиллерии. Это отступление, сопровождаемое наступлением Мурад-бея, увеличило бы размах восстания. Он принял более мудрое решение: остаться в Гирге с пехотой и направить генерала Даву с отрядом в 1200 человек конницы и шестью пушками для восстановления коммуникаций.

Даву прибыл 3 января к воротам деревни Сауаки, где образовалось первое сборище повстанцев. Несколько тысяч вооруженных людей защищали улицы деревни, которые они забаррикадировали, После боя, длившегося час, французская конница прорвала линию противника, сбросила в Нил большое количество повстанцев, зарубила триста из них, разрушила баррикады, разоружила население и усмирила все окрестные деревни. Оттуда он направился в большую деревню Тахта. Он прибыл туда 8 января. После некоторой подготовки он преодолел баррикады, сбросил в реку часть их защитников и перебил большое число других. Подвергшись в это время атаке тысячи арабов и мамлюков, он сделал поворот кругом и обратил их в бегство. Он потратил несколько дней на разоружение и усмирение всех окрестных деревень и восстановление коммуникаций с флотилией, которая 17 января, воспользовавшись попутным ветром, бросила якорь у Гирги, слева от лагеря. Это соединение устранило повод для тревоги, которую ощущал Дезэ, и он смог теперь продолжить свой завоевательный поход. Но эти помехи заставили его потерять 18 дней, а потеря времени на войне невозместима.

IV. Мурад-бей узнал о поражениях своих войск, но одновременно с этим получил известие о примирении с ним Хасан-бея и прибытии шерифов из Ямбо. Хасан уступил, наконец, влиянию одной рабыни – гречанки, которую любил. Он согласился предать забвению прошлое и использовать свою дружину и влияние для борьбы с врагами мусульманского имени. Он присоединился к Мурад-бею с 3000 человек, в том числе 250 мамлюками. Этот старец пользовался большим авторитетом во всем Верхнем Египте. 2000 шерифов из Ямбо под командой Хасана уже прибыли. Хасан из Ямбо был своего рода военным дервишем[127]; неустрашимый в присутствии врага, он был особенно опасен в силу того энтузиазма, который умел возбуждать в своих солдатах и в правоверных, когда обращался к ним с кафедры в мечетях. Эти шерифы из Ямбо считались самыми храбрыми пехотинцами во всей Аравии. Каждый из них был вооружен карабином, парой пистолетов и копьем. Все они носили зеленые тюрбаны в качестве потомков племени пророка. Их обуревала жажда крови и грабежа. Мурад-бей приписывал свои предыдущие поражения отсутствию хорошего пехотного авангарда, способного служить примером; он решил, что теперь у него есть то, что принесет ему победу. Еще две тысячи шерифов собрались в Ямбо, где ожидали судов для переправы через Красное море.

У Мурад-бея оказались теперь от 12 000 до 14 000 человек; у него зародился новый и смелый план. Он решил идти на Гиргу, когда Дезэ ее оставит, поддержать повстанцев и закрепиться там; очутившись, таким образом, в тылу у Дезэ, он заставил бы последнего вернуться и вести бой за каждый дом, от чего Мурад-бей ожидал благоприятных результатов. С этой целью он оставался в пустыне, на левом берегу канала Верхнего Египта. Дезэ выступил из Гирги 20-го и пошел между Нилом и каналом. Но 22-го, на рассвете, обе армии встретились на высоте Самхуда, двигаясь в противоположных направлениях. Они были отделены друг от друга каналом, который высох. Французская армия состояла из 5000 человек пехоты и кавалерии и 14 пушек; на Ниле она располагала многочисленной военной флотилией. Египетская армия состояла из 1800 мамлюков, 7000 арабов на конях, 2000 пеших шерифов из Ямбо и еще 3000 пеших арабов, без артиллерии; всего – 13 000–14 000 человек. Как только обе армии увидели друг друга, они вступили в бой. Первая построилась в три каре: два пехотных – на флангах – и одно кавалерийское – в центре. Левым, расположенным со стороны Нила, командовал генерал Бельяр, правым, расположенным слева от канала, – генерал Фриан, центральным, оседлавшим канал, – генерал Даву. Мамлюки избрали обратный боевой порядок: кавалерия на флангах, пехота – в центре. Мурад-бей со своими мамлюками образовал правое крыло со стороны Нила; его пехота стояла в центре, напротив Самхуда; арабы составляли левое крыло, находившееся в пустыне. Французы особенно рассчитывали на свою пехоту, мамлюки – на кавалерию.

Шерифы из Ямбо были исполнены нетерпения. Их вождь Хасан с 1500 шерифами и тысячью пеших арабов ринулся к оврагу перед городом; отважный полковник Рапп с ротой стрелков 21-го полка легкой пехоты и 50 всадниками атаковал его, опрокинув в овраг тысячу шерифов, но при этом сам был ранен, а взвод драгун – отброшен; шерифы стали испускать победные крики; полковник Ла-Турнери выставил два легких орудия на таком расстоянии от оврага, чтобы они могли простреливать его картечью; в то же время французский батальон со штыками наперевес кинулся на шерифов, перебил большое число их, остальные в беспорядке покинули овраг; сотня заперлась в мечети, где ее перерезали. Мурад-бей в нерешительности оставался свидетелем этого пехотного боя. Но вскоре снаряды и ядра стали сеять смерть в его рядах; у него не было артиллерии, чтобы отвечать на этот огонь. «К чему рассуждать, – сказал старый Хасан-бей, – у кого смелое сердце, тот пусть следует за мной…» Он обогнул левый фланг французской армии, охватил каре генерала Беллиара и стал кружиться вокруг него под ужасающим артиллерийским (картечью) и ружейным огнем. Хасан-бей, который впервые участвовал в бою против европейцев, понял тогда, что храбрость – лишь один из элементов победы. Он был вынужден выйти из сферы артиллерийского огня. Батареи были подтянуты к Самхуду; три роты легкой пехоты вошли туда беглым маршем; первые же ядра, поразившие гордых шерифов Ямбо, обратили их в беспорядочное бегство; арабы удалились и рассеялись в пустыне. Тогда Даву двинул в бой свою конницу и три легких орудия; он атаковал Мурад-бея и неотступно преследовал его до подступов к Фаршуту. До прибытия туда Хасан из Ямбо, задыхаясь от ярости, забаррикадировался в одной деревне. Даву был вынужден дождаться пехоты, которая штурмом овладела деревней; исход этого боя ни на мгновение не вызывал сомнений; 300 отборных мамлюков, 400 наиболее отважных шерифов Ямбо и 200 арабов остались на поле битвы.

Шейх-аль-белед Фаршута был последним потомком знаменитого князя Хаммана. Этот Хамман – вождь одного из племен арабов Магриба – в шестнадцатом столетии переселился из Туниса в Фаршут. Там он преуспел и впоследствии установил свое господство над частью Верхнего Египта. Это племя звалось дауара. Шейх его правил всей местностью от Асьюта до Асуана. Однако он выплачивал 250 000 ардебов ржи паше в Каире и беям. Государи из этого дома, которые царствовали один за другим в течение 150 лет, были обожаемы; память о них поныне дорога жителям этой местности. В 1768 г. Али-бей выступил против князя Хаммана, который двинулся навстречу ему с 25 000 всадников. Хамман проиграл сражение близ Асьюта. В следующем году он умер в Исне. Его дети откупились от победителя, сохранили свои жизни и добились мира, пожертвовав большей частью своих сокровищ. Последним представителем этого дома был шейх-аль-белед Фаршута. При приближении мамлюков он спрятался. Мурад-бей приказал искать его. Когда его, наконец, привели, он довел победителя до бешенства, ибо плохо скрыл тайную радость, которую доставили ему поражение и падение врагов его дома. Охваченный яростью, Мурад-бей срубил голову этому последнему правителю столь знаменитого рода. Как только французы прибыли к этому месту, они сочли долгом оказать ему посмертные почести.

Мурад-бей продолжал свое отступление, поднимаясь вверх по Нилу. Хасан из Ямбо перешел через реку и направился к Кене, чтобы ждать там второго отряда шерифов, уже высадившихся в Косейре. Французская армия заночевала 22-го в Ху. 23-го она прибыла в Дендеру и стала биваком среди величественных развалин. 24-го, обогнув отрог Ливийского хребта, вдающийся в долину Нила, она увидела, наконец, знаменитые руины Фив – города двухсот врат. Присущее им величие произвело большое впечатление на всех; несколько часов было посвящено осмотру их. 25-го января армия заночевала в ущелье Двух гор и 26-го прибыла в Исну. Мамлюки бежали при приближении победителя. Они сожгли свои обозы и палатки и разделились на несколько отрядов. Мурад-бей, Хасан-бей и восемь других беев с их мамлюками кинулись в область барабра; Эльфи-бей укрылся в большом оазисе. Дезэ занял Исну, укрепил ее, создал там военную пекарню, склады и большой госпиталь. По мере продвижения вверх по Нилу долина становится все более узкой, судоходство все более затрудняется. Фриан со своей бригадой остался в Йене, чтобы наблюдать за Эльфи-беем и Хасаном из Ямбо. Армия прошла через Идфу (в древности Аполлинополис Великий – крупный поселок в 10 лье от Исны) и мимо развалин большого храма на высоте, которая господствует над течением реки (жители зовут их цитаделью). Генерал предоставил только один час для осмотра этих руин – он спешил настичь врага. Он перешел через прилегающие к Нилу сланцевые холмы; солдаты с трудом передвигались по этой местности. Затем он двинулся по следам древне-римского шоссе, остатки которого были еще заметны, и заночевал в деревне Бибан – напротив прекрасного острова того же названия.

2 февраля он стал биваком напротив Асуана на левом берегу. 3 февраля он переправился через реку в городе. В этом месте Нил имеет ширину в 500 туазов. В первый раз Дезэ покинул левый берег. Мамлюки все время оставались на нем, потому что равнина шире с этой стороны, местность более плодородна и оттуда ближе к оазисам, в то время как если бы они маневрировали по правому берегу, их могли бы прижать к Красному морю.

Остров Элефантина, именуемый местными жителями «Островом цветов», велик и весьма плодороден. Он расположен напротив Асуана, в 3500 туазах от острова Филэ; древняя стена ограждает это пространство, образующее треугольник, двумя сторонами которого является Нил. Пороги находятся между островами Элефантина и Филэ. От Асуана до порогов – 3000 туазов (если следовать извилинам Нила). Вверх по течению от порогов Нил делится на протоки, образуя три острова; остров Филэ, расположенный в 200 туазах от правого берега, где течение наиболее сильно; остров Бега и остров Хеффа, которые вместе имеют 1200 туазов[128]. На острове Филэ находилась могила Озириса; он был местом паломничества. Остров Филэ полон памятников. Там никогда не было городов, почва его не обрабатывалась. Он находится вне пределов современного Египта, ибо расположен к югу от асуанских порогов.

Выше острова Филэ долина имеет всего 600 футов в ширину. Две горы сближаются и остаются разделенными только руслом реки, которая в пределах видимости течет перпендикулярно к этому острову. Генерал Бельяр захватил 150 судов – остаток флотилии мамлюков; поскольку воды Нила стояли очень низко, их не смогли провести через пороги. Они были ограблены жителями соседних деревень, которые укрылись со своей добычей на острове Филэ, считая его неприступным.

Генерал с 300 солдат выступил 5-го в поход, чтобы установить характер барьера, отделявшего его от области барабра, где нашел убежище Мурад-бей. Ему пришлось перейти через высокие горы, отвесно вздымающиеся над Нилом и преграждающие бечевник. Он достиг первой деревни барабра. Находившиеся там на постое мамлюки дали сигнал тревоги. Возвращаясь, он по пути предложил находившимся на острове Филэ сдаться. Презренные грабители ответили гиканьем и совершенно смехотворными провокациями. Они говорили, что они не мамлюки, никогда не сдадутся и не обратятся в бегство перед христианами. Не было возможности доставить суда для переправы через Нил, но саперы построили плот; на него вступило 40 стрелков, которых прикрывал огонь четырехфунтовой пушки, стрелявшей картечью. Они высадились на этом знаменитом острове Филэ; там они нашли имущество, награбленное на судах флотилии мамлюков. Французы с любопытством осмотрели развалины памятников, которыми славился этот остров. Дезэ перенес свою главную квартиру в Исну, оставив генерала Бельяра в Асуане для наблюдения за областью барабра.

Между тем город заставил Хасан-бея покинуть со своей дружиной, женами и сокровищами страну барабра. Чтобы оставить больше места Мурад-бею, он спустился вдоль правого берега, направляясь к перешейку Коптос, где он владел деревнями и располагал агентурой. Генерал Даву, узнав о приближении его к Фивам, перешел через Нил с 22-м егерским и 15-м драгунским полками и 12 февраля захватил его врасплох. Французы имели превосходство в численности, но мамлюки хвастались, что каждый из них стоит двух драгун. Хасана стеснял его обоз и гарем с охраной, имевшие слабое прикрытие. Этот мужественный старец с замечательным хладнокровием встретил все угрожавшие ему опасности. Битва велась с ужасным ожесточением. Гарем с охраной был спасен и скрылся. Обе стороны понесли одинаковые потери. Бей проткнул одного драгуна; под ним убили коня. Его помощник Осман-бей был ранен. Не имея более возможности стать лагерем в долине, Хасан отправился в пустыню и расположился у колодцев Гитты.

Полковник Конру выступил из Исны с 300 солдат своего полка, перешел через Нил и прогнал из Кены Хасана из Ямбо, отбросив его в пустыню. Однако несколько дней спустя к последнему присоединился отряд, высадившийся в Косейре. С этим пополнением он совершил ночной переход, чтобы захватить врасплох Конру и перерезать его отряд. Однако 11-го в 11 часов вечера французское боевое охранение подняло тревогу и выдержало первый натиск врагов, которые, имея в качестве проводников местных жителей, проникли в город с четырех концов. Конру беглым шагом атаковал сначала одну колонну, затем последовательно разбил все остальные и прогнал их из города; при этом он был ранен. Полковник (впоследствии дивизионный генерал) Дорсенн, командовавший пешими гренадерами, заменил его. Испуганные шерифы сосредоточились в финиковой роще, на расстоянии одного лье от Кены. Когда взошла луна, Дорсенн атаковал их, сбил с занимаемой позиции и отбросил далеко в пустыню.

На рассвете прибыл генерал Фриан с 7-м гусарским полком. Он занялся преследованием шерифов, которые сосредоточились у Абуманы. Он охватил их тремя колоннами, прогнал из деревни и завершил разгром их. Полковник Сюлли, взяв батальон 88-го полка, прошел с ним 5 лье по пустыне без воды и верблюдов; если бы эти солдаты не добились своего, все они погибли бы от жажды. К счастью, шейх, служивший им проводником, провел их к лагерю арабов из Ямбо кружным путем. Они появились там неожиданно, захватили всех верблюдов с бурдюками, продовольствие, многочисленные стада и обоз шерифов, которые были большими грабителями.

V. Область барабра не имела больше фуража, а потому не могла обеспечить войско Мурад-бея. Этот вождь намеревался идти на Донголу, когда получил известие о том, что Наполеон покинул Каир и направился в Азию. Он тут же принял решение. Что мог он потерять? Он сделал крюк по пустыне и пошел на Каир, оставив Дезэ у себя в тылу. Он назначил Эльфи-бею, занимавшему малый оазис, рандеву у Асьюта. Хасан-бей соединился с шерифами и двинулся по правому берегу реки, вниз по ее течению – на Асьют и Каир. Этот план был приятен старому Хасану, столько лет не видевшему родного дома и мест, которые он так любил ребенком. Мысль об освобождении «первого ключа священной Каабы», об омовениях в главной мечети Аль-Азхар снова пробудила фанатизм шерифов.

Дезэ, находясь в Исне, завершал усмирение подчиненных ему провинций, занимался организацией системы правосудия и управления, когда курьеры, одновременно прибывшие с разных направлений, привезли известие о том, что Мурад покинул область барабра, опередил его на три перехода и был замечен между Исной и Асьютом; что Эльфи-бей покинул оазис; что шерифы и Хасан-бей вышли из пустыни и двигаются по правому берегу Нила, вниз по течению реки. Он разгадал план своих врагов. Он приказал генералу Бельяру оставить Асуан и идти к Исне со всеми своими войсками, чтобы составить его арьергард и удержать Саид. Он приказал Фриану собрать воедино свои отряды и двинуться форсированным маршем на Асьют; флотилии своей он приказал спускаться вниз по Нилу, следуя за Фрианом. Сам он выступил 2 марта.

Генерал Фриан прибыл 5 марта в Сауама, одновременно с авангардом, который должен был подготовить квартиры в этом большом поселке; его встретили ружейными выстрелами. Поселок занимали три или четыре тысячи крестьян; это были повстанцы. Авангард отошел в направлении колонн, которые с барабанным боем вступили в город с трех концов и сбросили в Нил несколько сот повстанцев. Назавтра он продолжал движение на Гиргу и Асьют. К нему присоединился генерал Дезэ. Между тем Мурад-бею и Эльфи-бею также удалось соединиться в Асьюте. Они узнали там, что Наполеон взял Аль-Ариш и вступил в Сирию, но что в Каире остается больше французов, чем в Верхнем Египте, что они занимают цитадель и что жители стоят за них; шейхи мечети Аль-Азхар и все старейшины заявили, что если мамлюки приблизятся к городу, они выступят на стороне французов, что они хотят и дальше жить спокойно. С другой стороны, Дезэ преследовал их по пятам, находясь от них на расстоянии всего двух переходов; им предстояло очутиться между Дезэ, который ударит на них с тыла, и каирскими французами, которые атакуют их с фронта; поэтому они решили выждать исхода сирийской экспедиции. Мурад-бей укрылся в Большом оазисе, Эльфи-бей – в Малом; много мамлюков рассеялось по стране, переодевшись в феллахов.

Между тем на правом берегу Хасан-бей и шерифы, едва соединившись на высоте Кены, узнали, что французская флотилия задерживается противными ветрами в Баруле. Они выступили, чтоб атаковать ее. Флотилия состояла из двенадцати судов, вооруженных тяжелыми орудиями и перевозивших обозные грузы, складское имущество, барабаны и музыкальные инструменты оркестров частей; на ней находилось 300 солдат слабого здоровья или охромевших. Хасан распределил своих людей по обоим берегам реки. Начался бой. Враги занимали острова и минареты. У них не было пушек. Картечь с судов сначала сеяла смерть на обоих берегах. Но боеприпасов не хватило. На судах было ранено много солдат. «Итали» сел на мель; ему угрожал захват врагом. Командир Моранди поджег его и взорвал; сам он погиб при этом смертью славных. Другие суда были захвачены. Их экипажи и находившиеся на них солдаты были зарезаны. Все обозные грузы, барабаны и т. п. стали трофеями шерифов. Французы потеряли в этом бою 200 матросов и 300 слабосильных солдат, несших гарнизонную службу; всего – 500 человек. Это были самые большие потери, понесенные ими в эту кампанию. Эта катастрофа, память о которой жила долго, оказала чувствительное влияние на солдат, которые резонно упрекали своего командующего в том, что он не поставил флотилию под защиту одного из фортов и напрасно понадеялся на то, что она сможет следовать за армией в то время года, когда воды Нила стоят так низко.

Генерал Бельяр, узнав, что Хасан движется по берегу Нила, вниз по течению реки, выступил из Исны, перешел на правый берег и направился к Кене. В пути он узнал, что, по слухам, произошло большое сражение, что французы разбиты, потеряли много людей и в особенности огромные богатства и большой обоз. Достигнув высоты Коптоса, он встретил неприятельскую армию, возвращавшуюся с триумфом. Впереди нее на пиках несли головы французов; к армии примкнула толпа жителей, надевших на себя одежду европейцев, вооруженных их оружием и маршировавших под звуки музыкальных инструментов; это была ужасающая какофония. Беспорядок и опьянение этой толпы напоминали настоящие сатурналии. Хасан из Ямбо возглашал пророческим голосом, что время гибели французов, наконец, настало; что в дальнейшем они будут только терпеть поражение; что каждый шаг правоверных будет победным. Вскоре вступили в действие стрелки, французов насчитывалось 1800 человек; с ними была четырехфунтовая пушка, картечь которой сдержала сначала яростный натиск шерифов и прикрыла движение колонны. Последняя продолжала спускаться, примыкая правым флангом к Нилу, сопровождаемая и окруженная этой вооруженной толпой. Сделав одно лье, она была встречена огнем батареи из четырех орудий, снятых с флотилии, которые арабы из Ямбо выгрузили на берег и поставили на огневые позиции. По сигналу своей артиллерии шерифы ринулись на французское каре с обычным для них пылом. Но 15-й драгунский полк ударил им во фланг и изрубил многих из них; поле битвы покрылось трупами. Генерал воспользовался этим моментом, чтобы двинуться на батарею, причинявшую ему неудобства. Он уже почти захватил орудия, когда был атакован Хасан-беем с его мамлюками; но карабинеры 21-й легкой полубригады[129] сделали полуоборот направо и, приняв на себя атаку, отбили ее; захваченные орудия были повернуты против врага. Эти два успеха изменили ход битвы. Шерифы бросились в деревню Бену, где укрылись в мечети и в замке, в стенах которых проделали бойницы. Бой длился весь день и всю ночь. Орудия, взятые у противника, были использованы с успехом. Всю ночь продолжались пожары, слышались стоны умирающих. Хасан из Ямбо заперся в замке; он заявил, что хочет умереть смертью мучеников. Враги сплотились под прикрытием этого замка; но он взлетел в воздух вместе с его защитниками, и обломки его обрушились на обе армии. Там были сложены бочки с порохом, найденные на французских судах; они загорелись; Хасана из Ямбо настигла здесь смерть. Потерявшие голову враги разбежались во все стороны. В этом ожесточенном бою шерифы потеряли 1200 человек; французы, имея только единственную четырехфунтовую пушку, сражались один против шестерых. Этот бой делает честь генералу Бельяру. Он спас в нем свою колонну и Верхний Египет, который пришлось бы завоевывать заново, если бы Хасан одержал победу; этот бой происходил 5 и 6 марта.

VI. Дезэ узнал в Асьюте о гибели флотилии, бое у Коптоса и критическом положении, в которое попал было Беллиар; ему стало также известно, что у последнего вышли боеприпасы. Он тотчас же собрал оставшиеся у него вооруженные суда и поднялся вверх по Нилу. Он смог прибыть со своей флотилией в Кену только 30 марта. Снабдив продовольствием свои войска, он принял все меры к окружению Хасан-бея, стоявшего лагерем напротив Гитты. Хасан не мог долго там оставаться, так как запас продовольствия, который он привез с собой, подходил к концу; нужно было помешать ему заготовить новый; Дезэ блокировал его в пустыне. Местность в пустынях перешейка Коптос – пересеченная и непроходимая из-за обилия холмов; единственные проходы – это ущелья; их три: одно, выходящее к Нилу у колодца Бир-аль-Бар, другое у деревни Хагази, третье у Редекии, напротив Идфу. Дезэ встал лагерем у Бир-аль-Бара с половиной своих войск. Он послал генерала Беллиаpa со второй половиной – занять Хагази. Он счел выход у Редекии непригодным, ибо, чтобы воспользоваться им, нужно было сделать крюк в 45 лье по безводной пустыне. Таким образом, Хасан не мог более ни получать продовольствие, ни выйти без боя, он должен был погибнуть. 2 апреля Хасан, умирая от голода, покинул свой лагерь у Гитты, чтобы выйти в долину у Бир-аль-Бара. Он встретился с 7-м гусарским полком под командой полковника Дюплесси. Завязавшийся бой велся с ужасающим ожесточением. Мамлюки были более многочисленны; Дюплесси был убит Осман-беем, которого он схватил за горло; казалось, что исход боя решится в пользу мамлюков, но Дезэ прибыл на помощь своему авангарду. Увидев, что выход заперт значительными силами, Хасан вернулся в пустыню и снова стал лагерем у Гитты. Несколько дней спустя он покинул его и, сделав крюк в 45 лье, достиг выхода у Редекии, поднялся вверх по течению Нила до Омбоса, провел некоторое время на острове Мансурия, а оттуда отправился в Асуан. Как только Бельяр узнал об этом, он начал преследование и прибыл в Редекию через три дня после того, как там прошел Хасан. Он нашел кровавые следы мамлюков, трупы десятка наиболее старых из них, а также 25 жен и 60 лошадей, оставшихся в пустыне; не имея продовольствия и воды, они погибли от сильнейшей жары. Между тем остатки шерифов из Ямбо спустились вниз по течению Нила, не имея более иной цели, как награбить и убежать. Они достигли Харги – деревни на правом берегу, перешли на левый берег, проникли в Гиргу, где их не ждали, и появились на базаре. Преследовавший их полковник Норан вошел в город сразу же вслед за ними и перебил часть их. Командир 22-го егерского полка полковник Ласалль – энергичный и весьма достойный офицер – атаковал их со своим полком и батальоном 88-го, маневрировал так, что сумел окружить их в огороженном месте, и перебил всех. Среди убитых нашли тело шерифа, наследовавшего Хасану. Такова была судьба четырех тысяч шерифов из Ямбо; только 500 или 600, большей частью раненых, снова увидели родину. Между тем поведение арабов из Ямбо вызвало недовольство шерифа Мекки; он написал им, указав на последствия такого поведения. Он направил посланника в Каир, к султану Кебиру, чтобы дезавуировать этот враждебный акт, который приписывал тесной связи одного из племен Ямбо с Мурад-беем. Он дал заверения в том, что ни одно другое племя не последует этому примеру и что вся Аравия останется спокойной. В том же смысле написал он непосредственно генералу Дезэ, находившемуся в Косейре. Этот духовный глава мусульман опасался, что подобные акты могут побудить французов разрушить мечети, преследовать мусульман, конфисковать богатые вклады, которыми Мекка владела в Египте, и прервать коммуникации между Меккой и всей Африкой. Наполеон успокоил его и сохранил дружественные отношения с этим служителем священной Каабы, который не уставал славить французского султана и призывать на него благословение пророка.

VII. В течение февраля и марта в Саиде были получены известия об успехах Сирийской армии, взятии Аль-Ариша, бое у Газы и штурме Яффы. Среди пленных, взятых в Яффе, было 260 уроженцев этой провинции; их отправили назад на родину, где они утвердили репутацию французского оружия. Это оказало хорошее влияние на настроение населения. Но в мае распространились вести о первой неудаче под Сен-Жан-д’Акром, причем утверждалось, что Дамасская армия окружила французскую в ее лагере. Восстание эмир-хаджи, явившееся следствием этих слухов, придало им еще больше правдоподобия. Хасан-бей с середины апреля находился в Асуане. Поселок Бени-Адин, близ Асьюта, имеющий 20 000 жителей, является складочным местом для торговли Дарфура с Египтом. Население там более фанатично, дико, свирепо, отличается более темной кожей, чем в любой другой местности Египта. Как мы уже говорили, когда французы вступили туда в первый раз, они были плохо приняты. С того времени они избегали пребывания в этом поселке и не останавливались там на ночлег. Взгляды жителей, их вид и речи всегда были угрожающими. Они гордились своими богатствами; подсчитано, что во время нахождения там большого каравана в поселке хранится на 6 миллионов товаров, предназначенных для Дарфура, Каира или Александрии; в марте этого года упомянутый большой караван, состоявший из 10 000 верблюдов и 6000 невольников, прибыл под охраной 2000 вооруженных магрибинцев, жестоких, как великая пустыня; они были возмущены торжеством этих человечков с Запада, кожа которых бесцветна. Спешившиеся мамлюки и остатки шерифов соединились в Бени-Адине, ставшем вскоре очагом восстания.

Мурад-бей, который сначала отнесся с недоверием к повстанцам, присоединился к ним, когда его приободрили печальные для французов вести из Сирии. Он направил в Бени-Адин беев и киашифов из своей дружины для руководства, организации и придания авторитета этому сборищу. Генерал Даву, встревоженный ростом числа повстанцев, собрал свои силы воедино и выступил во главе 2000 кавалеристов, пехотинцев и артиллеристов. Повстанцы численностью в 6000 человек были хорошо вооружены и подготовлены; они ожидали Мурад-бея. Оба полководца встретились. Французская конница атаковала авангард бея, который, имея только 300 всадников, был отброшен к оазису. В то же время Бени-Адин был окружен. После оживленной перестрелки баррикады были преодолены; победители беглым шагом вошли в поселок, убивая всякого, кто попадался им на пути. Противник закрепился в домах с бойницами, которые стали добычею огня. Армия потеряла полковника Пинона, одного из наиболее отважных кавалерийских офицеров Франции. Грабеж обогатил солдат, которые обнаружили в караване четыре – пять тысяч черных рабынь, много верблюдов, бурдюки, страусовые перья, камедь, слоновую кость, большие ящики с золотым песком, много золотых монет. Среди пленниц оказалась дочь короля Дарфура.

В Верхнем Египте оставался теперь только Хасан-бей, который со времени выхода из пустыни Косейра спокойно владел Асуаном. Потому ли, что не было точных данных об его силах, или же вследствие предположения, что он уже ушел за пороги, оставив в Асуане только свой арьергард, генерал послал из Исны капитана Рено всего лишь с 200 человек пехоты, приказав овладеть городом; эти 200 человек должны были погибнуть. Как только Хасан узнал об их малой численности, он радостно улыбнулся, надеясь утолить свою жажду мести кровью неверных. Со 180 мамлюками, 200 арабами и 300 пехотинцами он пошел навстречу этому изолированному отряду, состоявшему из горсти пехотинцев без пушек. Капитан Рено, обнаружив замечательное присутствие духа и отнюдь не опешив при виде такого большого числа нападающих, построил свои каре и сказал, обернувшись к солдатам: «Товарищи, солдаты Итальянской армии не считают врагов; цельтесь хорошенько, пусть каждый убьет того, в кого целится, и я ручаюсь за успех». Действительно, первый же залп сбросил на землю 100 мамлюков; остальные спаслись бегством. Через пару часов Рено вступил в Асуан; он захватил обозы и раненых. Час гибели старого Хасана настал. Он был ранен ударом штыка, так же как и Осман-бей, и оба они умерли несколько дней спустя. У капитана Рено было убито только четыре человека и ранено пятнадцать. Это самый блестящий бой во всей египетской войне.

Мурад-бей с 400 человеками влачил жалкое существование в глубине пустыни; Хасан-бей и грозные мамлюки его дружины погибли; не оставалось больше ни одного шерифа из Ямбо. Дезэ управлял своими провинциями так же талантливо, как энергично он провел кампанию. Благодаря этому воцарились справедливость и порядок, спокойствие было полным. Хотя его управление было весьма суровым, жители назвали его «справедливым султаном». Он возложил на общины ответственность за все происходившее на их территории. Одиночный французский солдат – с оружием или без него – мог пройти всю провинцию, не подвергаясь никакой опасности. Подати вносились регулярно.

На протяжении апреля и мая Восточная армия занимала три угла: район Александрии, Асуана и Сен-Жан-д’Акра. Это треугольник периметром в 300 лье и площадью в 30 000 квадратных лье. Переписка главной квартиры из…[130] Сен-Жан-д’Акра в Сирии с Верхним Египтом велась через посредство полка дромадеров, который пересекал пустыню по пути из Газы в Суэц. Между Асуаном и Бени-Суэйфом было создано несколько фортов; форт в Кене был главным из них, ибо защищал ущелья Косейра. Все эти форты располагали батареями, которые господствовали над Нилом с его судоходством, а также вмещали склады и небольшие госпитали. Чтобы выразить помощнику свое удовлетворение, Наполеон послал ему сначала саблю, взятую у пленных, захваченных в Александрии, с надписью: «Сражение у Седимана». В дальнейшем он подарил ему кинжал, украшенный бриллиантами, который носил Мехмед-паша, взятый в плен в Абукирском сражении; на одной стороне клинка было написано: «Наполеон – Дезэ, победителю Верхнего Египта», а на другой: «Фивы о ста вратах, Сезострис Великий».

VIII. Оставалось занять порт Косейр, Большой и Малый оазис. В мае стоит слишком сильная жара и переход через пустыню чересчур утомителен; поэтому экспедицию в оазисы пришлось отложить на ноябрь. Но занятие Косейра не терпело отлагательств. Там уже было объявлено о предстоящем прибытии судов с товарами из Аравии, Джидды, Ямбо; в обмен на эти товары суда должны были взять в обратный рейс рис, рожь и прочее продовольствие, необходимое полуострову, особенно Мекке и Медине. Генерал Бельяр провел все подготовительные мероприятия к переходу через пустыню, взятию и укреплению Косейра. Перешеек Коптос представляет собой часть пустыни, заключенной между Нилом и Красным морем, – в том месте, где река всего ближе подходит к морю. От Кены до Фив – 11 лье; излучина Нила протяжением в 9 лье подводит реку к Красному морю на расстояние, равное в среднем 25 лье. Эти 25 лье пространства называются перешейком Коптос. Если подняться от Фив вверх по течению Нила до Абукильгана, расположенного на 5 лье выше, то расстояние между рекой и морем увеличится до 40 лье, так как река течет здесь на запад, а Красное море, находящееся напротив, удаляется от нее в противоположном, восточном направлении. Если подняться до Асуана, то здесь расстояние от моря достигает приблизительно 60 лье; если же спуститься вниз по Нилу до высоты Гирги, то окажешься примерно в 40 лье от Красного моря; в Асьюте соответствующее расстояние равняется 50 лье. Часть Нила, составляющая изгиб выше Кены, протяжением в 9 лье, является, следовательно, единственной, расстояние от которой до моря (по прямой) равняется всего 25 лье.

Чтобы попасть от Нила к Красному морю через полуостров Коптос, нужно следовать по ущельям между горами. Имеется шесть различных ущелий, среднее протяжение которых составляет 34 лье; а значит, учитывая наличие изгибов, для прохода через них требуется 42-часовый марш. Из двух единственных портов Красного моря, которые сообщаются ныне с Нилом – Косейра и Суэца, – Косейр находится в 29 лье от Кены по прямой и в 34–35 лье, если следовать по ущелью, Суэц же лежит в 27 лье от Каира. Из шести путей, ведущих через полуостров Коптос в Косейр, хорошо известны только три. Большинство этих ущелий выходят в небольшой оазис Гитта, откуда к Нилу ведут два пути. Один направлен к Кене и достигает обработанных земель у деревушки Бир-аль-Бар; другой направлен к Фивам и от деревушки Хагази поднимается вдоль Нила. Третье известное нам ущелье ведет прямо из Косейра в долину Нила, выходя в нее напротив Идфу, у деревни Редекия; последнее ущелье имеет в длину немногим более 45 лье, это то, через которое спасся Хасан-бей; таким образом, чтобы преградить все пути к Нилу, нужно занять деревни Бир-аль-Бар и Хагази или колодцы Гитты, и, наконец, ущелье Редекия, напротив Идфу.

На девяти лье, составляющих протяжение излучины Нила, которая образует одну из сторон полуострова Коптос, последовательно существовали три города, являвшиеся центрами торговли с Красным морем. Коптос был в IV веке знаменитым, могущественным и богатым городом (развалины его можно видеть в одном лье от Нила); Коптосу наследовал Куш, расположенный несколько выше и южнее: Куш все еще большой город, но он пришел в сильный упадок, население его состоит сплошь из коптов; наконец, севернее, на оконечности излучины, находится третий – городок Кена. Кена является в настоящее время складочным местом для торговли нильской долины с Красным морем. Она не достигла такого процветания, как Коптос или Куш, потому что современная красноморская торговля не может сравниться с тою, которая существовала до открытия мыса Доброй Надежды.

Генерал Бельяр выступил 25 мая из Кены с двумя батальонами, двумя пушками и сотней всадников. Ему понадобилось три часа, чтобы достичь колодца Бир-аль-Бар, где он остановился, чтобы пополнить свой запас воды; затем он заночевал в пустыне, в 5 лье от колодца. В час ночи взошла луна, к рассвету он был в Гитте. Гитта имеет три очень больших колодца, выложенных кирпичом, с перилами; к ним могут спускаться и животные. Там есть форт и караван-сарай; это один из военных постов, которые Птоломей Филадельф построил на пути Береники. Отдохнув несколько часов в Гитте, генерал заночевал в пустыне, в 5 лье от этого пункта. 27-го, с восходом луны, он двинулся в путь и после десятичасового марша достиг колодца Аль-Хава; он стал лагерем в пустыне. Наконец, 28-го он прибыл к колодцу Амбага; это оазис, там есть акации, речка, солоноватая вода; оттуда до Косейра – два часа пути. Таким образом, на переход что, считая по 1850 туазов в час, составит около 65 800 туазов, или 33 лье (по 25 лье на градус). Арабы абабде кочуют по всей этой пустыне. Они похваляются, что могут выставить 2000 вооруженных воинов. У них мало лошадей, но много верблюдов, что позволяет им совершать переходы через пустыню от Нила до Красного моря и Сеннара.

Город Косейр лежит на берегу Красного моря, примерно в ста лье южнее Суэца (по прямой), под 26°7’ северной широты и 32°1’36’’ долготы (от Парижа)[131]. Он имеет в окружности 400–500 туазов. Пресную воду туда везут за 9 лье. Замок господствует над всем городом; там есть цистерна с водой, пригодной для животных. Вокруг этого города раскинулась пустыня. Население появляется в ней только тогда, когда приходят суда из Джидды и Ямбо. В это время там можно видеть много арабов из Ямбо и египетских купцов. Жители с восторгом встретили французские войска. Пробыв там два дня, генерал Бельяр вернулся в Кену, оставив в форту Косейра коменданта, гарнизон, продовольствие и пушки. Порт Косейр защищен от восточных и северных ветров, но подвергается действию западных. Старый Косейр, находящийся на севере, является, по мнению некоторых, древней Береникой.

14 июня торжественный въезд в Каир Наполеона во главе армии, возвращавшейся из Сирии, утвердил спокойствие во всем Египте.

Глава VIII

Сирия[132]

Пустыня, которая отделяет Сирию от Египта, простирается от Газы до Салихии; протяжение ее равно 70 лье. Чтобы пересечь ее, караванам требуется 80 часов. Газа находится в 100 лье от Каира. Эта пустыня делится на три части: 1) от Салихии до Катии – 16 лье пространства, покрытого сухим песком; там нет ни тени, ни воды, ни каких-либо следов растительности; караваны проходят это расстояние за 20 часов. Французские войска тратили на этот переход двое суток, но для верблюдов, повозок и артиллерии требовалось трое суток. Близ Катии находятся зыбучие пески, чрезвычайно утомительные для обозов. Катия – оазис; там было два колодца с горьковатой, но все же пригодной к употреблению водою; там имелось также около тысячи пальм, под сенью которых могут отдохнуть 4000–5000 человек. Предполагают, что Катия была лагерем Александра; оттуда 5 лье до развалин Пелузия, а от форта Тина – 4 лье до берега моря. Таким образом, база в Катии может снабжаться судами, выходящими из Дамиетты и следующими по озеру Манзала до Тины, либо же выходящими из богаза[133] Дамиетты, следующими вдоль побережья Средиземного моря и разгружающимися на взморье, напротив Катии.

Вторая часть простирается от оазиса Катия до оазиса Аль-Ариш. Протяжение ее – 25 лье. Караваны тратят на переход ее 32 часа; французской армии требовалось для этого трое с половиной суток. На этом пути имелось три колодца, у которых делались остановки, но колодцы эти могли обеспечить водой только один-два батальона; первый из них – Бир-аль-Абу (6 189; лье), второй – Бирка-Айш (7 189; лье), третий – Масудия (8 лье), расположенный в трех лье от Аль-Ариша. Следуя в этом направлении, все время находишься в 2–3 лье от Средиземного моря – вплоть до Масудии, где начинается взморье. В трех лье к северу от Бир-аль-Абу находится гора Касий. Если бы были созданы посты во всех этих местах ночлега, то было бы возможно снабжать их водой, продовольствием и фуражом морским путем. Джермы, вышедшие из Дамиетты или Яффы, выгружали бы свои грузы на взморье, в трех лье от колодцев. Однако даже в случае, если бы войска двигались по тем местам, где находились озера короля Бодуэна, было бы предпочтительнее устроить посты для ночлега на берегу моря. Эти укрепленные склады охраняли бы судоходство. Аль-Ариш – оазис гораздо более протяженный и плодородный, нежели Катия. Там имеются шесть колодцев, могущих удовлетворить нужды армии в 15 000–20 000 человек, а также несколько тысяч пальм, под сенью которых может отдохнуть эта армия. Там была большая деревня с каменными постройками и фортом; в ней насчитывалось 500–600 жителей; форт и деревня находятся в полулье от моря, что облегчает снабжение устроенного там склада. На берегу моря виднеются развалины древнего города Ринокорур. Он находился на месте Аль-Ариша и располагал молами и портом, что способствовало судоходству.

Третья часть этой пустыни тянется от Аль-Ариша до Газы (15 лье). Караваны проходят ее за 23–24 часа. Французским войскам требовалось для этого трое суток. В четырех лье от Аль-Ариша находится могила святого Карут, еще через 4 лье расположен колодец Зави; в четырех лье от Зави – колодец Рафия; в двух лье за ним – замок Хан-Юнус; там начинается Сирия. От Хан-Юнуса до Газы – 7 лье; это больше не пустыня; это нечто среднее между пустыней и обработанной местностью. Весь этот путь идет вдоль берега моря, на расстоянии одного – полутора лье от него. Рафия была некогда большим городом, там еще видны развалины. Следовательно, большой армии нужно 12 суток для перехода через великую пустыню и Суэцкий перешеек, считая одни сутки пребывания в Катии и столько же в Аль-Арише.

Известно, что во все исторические эпохи полководцы, совершавшие походы из Египта в Сирию или из Сирии в Египет, рассматривали эту пустыню, как препятствие тем более значительное, чем больше было у них лошадей. Древние историки сообщают, что когда Камбиз решил проникнуть в Египет, он вступил в союз с одним арабским королем, который провел в пустыне канал с водой; это, несомненно, обозначает, что он усеял пустыню верблюдами, несшими воду. Александр стремился завоевать расположение евреев, чтобы они служили ему при переходе пустыни. Однако в древние времена это препятствие было не столь значительным, как сейчас, потому что там существовали города и деревни, а людская предприимчивость успешно боролась с трудностями. Ныне от Салихии до Газы не осталось почти ничего. Значит, армия должна совершить этот переход постепенно, создавая этапные пункты и склады в Салихии, Катии, Аль-Арише. Если эта армия выходит из Сирии, она должна сначала создать большой склад в Аль-Арише, а затем перенести его в Катию, но поскольку эти операции чрезвычайно затяжные, противник получает время, необходимое для подготовки к обороне.

Переход через эту пустыню летом представляет собой весьма утомительную и сложную операцию: 1) горячий песок; 2) недостаток воды; 3) отсутствие тени – могут погубить армию или же настолько ослабить и обескуражить ее, что это даже невозможно себе представить. Зимой данное препятствие становится куда менее значительным. В это время года нет таких неудобств, как горячий песок и невыносимая жара; требуется меньшее количество воды. Легко понять поэтому, что наличие в Аль-Арише крепости, способной помешать противнику пользоваться водою колодцев и тенью от пальм, было бы весьма ценным. Армия, которая захотела бы осадить ее, страдала бы на стоянке от солнечных лучей и была бы вынуждена получать продовольствие, фураж, дрова, фашины и воду из Газы. После взятия Аль-Ариша пришлось бы потратить немало недель для заполнения этого склада, чтобы он мог удовлетворить все нужды армии во время осады Катии. Ибо продовольствие, фашины, воду для осады Катии пришлось бы доставлять со склада в Аль-Арише. Прежде чем решиться на оставление Катии, пришлось бы создать там большие склады, способные удовлетворить нужды армии при переходе к Салихии. Эта армия, обессиленная переходом через пустыню от Катии до Салихии, могла бы быть разбита другой армией, уступающей ей в численности. Если она потерпит поражение до прибытия в Каир, то у нее будет только одна линия отступления, причем она окажется обремененной огромным количеством верблюдов, несущих воду. Армия, разбитая и отброшенная в пустыню, не может больше занять там какую-либо позицию; она может остановиться только у Газы.

Армия, защищающая Египет, может сосредоточиться либо у Аль-Ариша, чтобы воспротивиться обложению этой крепости, либо у Катии, чтобы заставить противника снять осаду с Аль-Ариша, или же ждать врага либо у Катии, либо у Салихии; любая из этих альтернатив имеет свои преимущества. Из всех преград, которые могут прикрывать границы империи, пустыня, подобная описанной, несомненно, является самым большим. На втором месте стоят такие горные цепи, как Альпы, на третьем – реки; ибо, если задача доставки продовольствия для армии является настолько трудной, что ее редко удается решить полностью, то эта трудность возрастает в двадцать раз, когда приходится тащить с собой воду, фураж и дрова – три вещи, обладающие большим весом, и перевозка которых затруднительна, между тем как в обычных условиях армии находят их на месте.

Глава IX

Завоевание Палестины

I. Решение начать войну в Сирии (1799 г.). – II. Армия делится на три корпуса. – III. Переход через пустыню; через Суэцкий перешеек; бой у Аль-Ариша (9 февраля); ночной бой (15 февраля); взятие форта (21 февраля). – IV. Авангард блуждает по пустыне (22 февраля); бой у Газы (26 февраля). – V. Марш на Яффу; осада и взятие города (6 марта). – VI. Чума в Яффе; заключение перемирия с агой Иерусалима (10 марта). – VII. Бой у Набуллуса (15 марта). – VIII. Взятие Хайфы; прибытие к Акре[134](18 марта).

I. Французские колонии в Вест-Индии были потеряны. Предоставление свободы чернокожим и события, происходившие на Сан-Доминго в течение восьми лет, не оставляли надежды на восстановление старой колониальной системы. К тому же возникновение на Сан-Доминго новой державы, управляемой чернокожими и находящейся под покровительством республики, повлекло бы за собой разорение Ямайки и английских колоний. В этих условиях Франция нуждалась в новой большой колонии, способной заменить ей американские.

Со времени последней борьбы, которую Франция вела с Англией в Индостане, она потеряла там все свои опорные пункты. У нее оставалась только прекрасная, но небольшая колония – о. Иль-де-Франс[135]. Англичане же, напротив, настолько расширили свои владения и утвердили свое владычество в Индии, что стало трудно атаковать их там непосредственно. Они были хозяевами всех портов; они держали там 125 000 солдат, в том числе 30 000 европейских; правда, эти войска прикрывали большую территорию. Типпу-сагиб, маратхи, сикхи и другие воинственные и неподчинившиеся им народы могли выставить массу воинов, готовых присоединиться к французской армии. Но для того, чтобы вести, с надеждой на успех, войну на столь отдаленном театре, нужно было иметь промежуточную позицию, служащую плацдармом. Египет, находящийся в 600 лье от Тулона и в 1500 лье от Малабара, и являлся таким плацдармом. Прочно утвердившись в этой стране, Франция раньше или позже стала бы хозяйкой Индии. Обширная торговля Востока вернулась бы на свой древний путь через Красное и Средиземное море. Таким образом, с одной стороны, Египет заменил бы Сан-Доминго и Антильские острова; с другой стороны, он должен был послужить этапом на пути к завоеванию Индии.

Александр проник в Индию, переправившись через Инд в верхнем течении этой реки; он осуществил свое возвращение в Вавилон через Гедрозию или Мекран. Если его армия пострадала, то это объясняется тем, что она не располагала всем необходимым для этого перехода. Имея суда, можно переправиться через океан; для того, кто имеет верблюдов, пустыни перестают быть препятствиями. Из Египта армия на верблюдах может достичь Басры за 30–45 дней; из Басры она может за 40 дней достигнуть границ Мекрана; на своем пути она найдет Шираз – большой и красивый город. Весь Керман представляет собой плодородную область, где она сможет в изобилии запастись продовольствием для перехода через пустыню до Инда. Эти пустыни менее иссушены, чем аравийские. Выступив из Египта в октябре, она к марту достигла бы места назначения. Там она очутилась бы среди сикхов и маратхов.

Французская армия насчитывала только 30 000 человек, но имевшихся в наличии частей было достаточно для увеличения ее до 60 000. Действительно, в ней было 480 рот пехоты, 60 рот кавалерии, 40 рот артиллерии, саперов, минеров, рабочих артиллерийского обоза; следовательно, она могла принять в свой состав 30 000 рекрутов из местных жителей. Их предполагалось набрать следующим образом: 15 000 чернокожих рабов из Сеннара и Дарфура и 15 000 греков, коптов, сирийцев, юных мамлюков, магрибинцев и мусульман из Верхнего Египта, привычных к пустыне и высоким температурам жаркого пояса.

Египет мог предоставить все: 10 000 лошадей, 1500 мулов, 50 000 верблюдов, бурдюки, муку разных сортов, рис и прочее, необходимое для этой операции. Прочное овладение этой страной являлось, следовательно, фундаментом всего здания. Перед отъездом из Франции Наполеон подсчитал время и средства, потребные для завоевания Египта, имея в виду совершить поход на Инд раньше или позже – в зависимости от более или менее благоприятных настроений в среде народов Востока и более или менее счастливого хода событий. Он льстил себя надеждой, что первых 15 месяцев, с июля 1798 г. до октября 1799 г., будет достаточно для завоевания страны, набора рекрутов, лошадей и верблюдов, снаряжения и вооружения армии, и что осенью 1799 г. и зимой 1800 г. он сможет следовать к месту назначения со всей армией или частью ее, ибо 40 000 человек, в том числе 6000 на конях, 40 000 верблюдов и 120 полевых орудий было, по его мнению, достаточно, чтобы поднять Индостан. Еще во Франции было условлено, что в октябре или ноябре 1798 г. правительство направит три 74-пушечных корабля, четыре фрегата и пять транспортов с 3000 человек для пополнения гарнизона Иль-де-Франса и крейсирования в индийских морях; что как только будет принято решение относительно срока выступления армии к Инду, эскадра в составе пятнадцати линейных кораблей, шести фрегатов и пятнадцати больших транспортов выйдет из Бреста с 5000 солдат, продовольствием и боеприпасами. Эта эскадра должна была установить связь с сухопутной армией на побережье Мекрана. Оказав армии всемерное содействие в деле овладения какой-либо крепостью (Сурат, Бомбей или Гоа), она должна была разделиться на небольшие отряды, чтобы крейсировать в морях от Инда до Китая. Три отряда должны были отплыть с Иль-де-Франса, чтобы создать склады в трех заранее обусловленных портах мекранского побережья. Войсковые части, которые будут находиться на Иль-де-Франсе, численностью в 3000 человек, со штатным расписанием в 6000, должны быть пополнены 1500 белых колонистов и 1500 чернокожих. Эти 6000 человек должны послужить для охраны указанных промежуточных станций или этапных пунктов, а затем последовать за армией, когда она пройдет их.

Успех штурма Александрии, победы у Шубрахита и пирамид, благоприятное настроение улемов, которые устранили самое большое препятствие – религиозный фанатизм, позволяли надеяться в определенный момент, что Мурад и Ибрагим-бей подчинятся. Но уничтожение эскадры привело к двоякому результату: оно помешало мамлюкам подчиниться и позволило противнику установить тесную блокаду побережья. Прекратились сношения с Францией, откуда ожидали второй конвой с 6000 солдат, уже взятых на суда в Тулоне, равно как и большое количество обмундирования, вооружения и т. д. Наконец, гибель эскадры заставила императора[136] объявить войну республике.

После битвы у Седимана и восстания в Каире снова имели место переговоры с Мурад- и Ибрагим-беем; они были склонны подчиниться и служить под французскими знаменами; но они получили известие о том, что Порта намерена ввести в бой две армии. Они решили дождаться исхода этого предприятия. Обе армии насчитывали по 50 000 человек; одна формировалась на Родосе, другая в Сирии; они должны были выступить одновременно в июне 1799 г. Первая должна была высадиться в Дамиетте или Абукире; вторая – перейти через пустыню от Газы до Салихии и двигаться на Каир. В то же время должны были начать действовать мамлюки, арабы и партизаны. В первые дни января 1799 г. стало известно, что из Константинополя в Яффу доставлено 40 пушек и 200 зарядных ящиков. Их обслуживали полторы тысячи канониров, обученных французскими офицерами. В Яффе, Рамле, Газе были созданы большие запасы сухарей, пороха, бурдюков для перехода через пустыню. Авангард Джеззар-паши численностью в 4000 человек прибыл в Аль-Ариш. Один из его генералов – Абдаллах – находился в Газе с другими 8000 солдат; он дожидался подхода 10 000 человек из Дамаска, 8000 из Иерусалима, 10 000 из Алеппо и такого же количества из провинции Ирак. На Родосе было уже сосредоточено 8000 человек. Ожидали еще 10 000 албанцев, 9000 янычар из Константинополя, 15 000 из Малой Азии, 8000 из Греции; турецкая эскадра и транспорты готовились к выходу из Константинополя.

Страх перед этим вторжением повернул вспять развитие общественной мысли в Египте; больше ничего нельзя было сделать. Если бы к родосской армии присоединилась английская дивизия, это вторжение стало бы чрезвычайно опасным. Наполеон решил взять инициативу в свои руки, самому перейти через пустыню, громить сирийскую армию по мере подхода различных дивизий, овладеть всеми складами и крепостями (Аль-Ариш, Газа, Яффа, Акра), вооружить христиан Сирии, поднять восстание друзов и маронитов, а затем действовать сообразно обстоятельствам. Он надеялся, что при получении известия о взятии Сен-Жан-д’Акра мамлюки, арабы Египта, сторонники дома Дахэра[137] присоединятся к нему; что к июню он станет хозяином Дамаска и Алеппо; что его аванпосты будут находиться на горах Тавр, причем в его непосредственном подчинении будут 26 000 французов, 6000 мамлюков и арабских всадников из Египта, 18 000 друзов, маронитов и других сирийцев; что Дезэ будет готов прийти ему на помощь из Египта во главе 20 000 солдат, в том числе 10 000 французов и 10 000 завербованных в армию чернокожих. В этом положении он сможет воздействовать на Порту, принудить ее к миру и согласию на его поход в Индию. Если судьба будет благоприятствовать осуществлению его планов, он еще успеет прибыть на Инд в марте 1800 г. с сорокатысячной армией, несмотря на потерю флота. Он имел агентов в Персии и знал, что шах не будет противодействовать проходу армии через Басру, Шираз и Мекран. Ход событий опроверг его расчеты. Тем не менее Сирийская кампания достигла одной из поставленных целей – уничтожения турецких армий; она спасла Египет от ужасов войны и упрочила господство над этой страной, завоеванной в результате блестящих побед. Вторая цель была бы достигнута еще и в 1801 г., после Люневилльского договора, если бы Клебер остался жив.

II. На 1 января 1799 г. Восточная армия насчитывала 29 700 человек строевого и нестроевого состава, в том числе: 22 000 человек – в пехоте; 3000 – в кавалерии; 3200 – в артиллерии и инженерных войсках; 600 гидов[138]; 900 нестроевиков, рабочих, чиновников гражданской администрации. Всего – 29 700 человек, распределенных между тремя корпусами следующим образом:

Генералы Дезэ, Фриан, Бельяр, Даву, Ласалль командовали в Верхнем Египте; генералы Дюгуа, Ланюсс, Мармон, Альмейрас – в Нижнем; генералы Клебер, Бон, Ренье, Ланн, Мюрат, Доммартен, Каффарелли дю Фальга, Виаль, Во, Жюно, Вердье, Лагранж входили в состав сирийской армии.

Каждая дивизия Сирийской армии имела шесть полевых орудий, кавалерия и охрана имели по шесть орудий на конной тяге – всего 36 орудий. Парк имел четыре 12-фунтовые пушки, четыре 8-фунтовые, четыре гаубицы, четыре 6-дюймовые мортиры, всего – 16 орудий; итого – 52 орудия с двойным против нормы количеством боеприпасов, инструментами и минным парком. Осадный парк из четырех 24-фунтовых орудий, четырех 16-фунтовых, четырех 8-дюймовых мортир со всем необходимым был погружен в Дамиетте на шесть небольших шебек; было невозможно тащить через зыбучие пески пустыни настолько тяжелые орудия. Такой же осадный парк, нагруженный на три фрегата – «Жюнон», «Куражез» и «Альсест», находился на александрийском рейде под командованием контр-адмирала Перрэ. Таким образом, главнокомандующий принял удвоенные меры предосторожности, дабы иметь уверенность, что он не останется без тяжелых орудий, которые считались необходимыми для осады Яффы и Акры.

Каирская знать имела те же интересы, что и Наполеон; она с удовольствием взирала на операцию, которая должна была отдалить театр войны от ее домашних очагов, перенеся его в Сирию. Надежда видеть Египет, Сирию и Аравию под властью одного государя была ей приятна. Она назначила делегацию из пяти наиболее образованных шейхов, чтобы проповедовать в мечетях и настроить умы мусульман в пользу армии, защищать мусульманские интересы перед французами и возбуждать арабский патриотизм. В составе этой делегации находились лица, уважаемые на всем Востоке. Отбытие этой делегации великих шейхов произвело сильнейшее впечатление на все население Египта. Туземцы радовались успехам французов, их умы, которые удалось просветить в отношении этих тонких материй, открылись для новых и прежде совершенно неизвестных им идей.

Начальник военно-строительных работ Сюси был болен; его рана не заживала; он пожелал вернуться во Францию. Он уехал из армии и в Александрии был принят на борт большого транспорта вместе с 200 инвалидов – слепых или с ампутированными конечностями. Плавание протекало сначала удачно, но в связи с истощением запаса воды судно пристало к берегу Сицилии, чтобы набрать свежей. Свирепые островитяне напали на судно, зарезали Сюси и несчастных солдат, которые избегли стольких опасностей и бед в стольких сражениях; виновники этого столь ужасного преступления не были наказаны; говорили, что они получили за него награду!!!

Сирийской армии требовалось в общей сложности 3000 верблюдов и 3000 ослов для перевозки продовольствия, воды и обозных грузов, а именно: 1000 верблюдов для перевозки двухнедельного запаса продовольствия на 14 000 человек, а также на 3000 лошадей кавалерии, штаба и артиллерии и 2000 верблюдов для перевозки запаса воды на три дня, поскольку этот запас можно было возобновить в Катии и Аль-Арише. 3000 ослов были распределены из расчета один осел на десять пехотинцев, что давало возможность каждому солдату взять с собой 15 фунтов клади.

III. 20 декабря один из генералов Джеззара – Абдаллах – встал лагерем в Газе с двенадцатитысячной армией; 2 января 1799 г. он занял Аль-Ариш четырехтысячным отрядом. Генерал Ренье, который с начала января держал гарнизон в форте Катия, 23 января перенес свою главную квартиру в Салихию, а 5 февраля – в Катаю, откуда он выступил 6-го, а 8-го прибыл к колодцам Масудия, вызвав тревогу в Аль-Аришском лагере. Был захвачен в плен мамлюкский гонец Ибрагим-бея; он дал весьма преувеличенные сведения. Встревоженный генерал Ренье тут же отправил к главнокомандующему курьера на дромадере, чтобы донести о критическом положении, в котором он должен был очутиться.

Прибыв в 8 часов утра на расстояние пушечного выстрела от Аль-Ариша, он встал на позицию. Турки занимали форт и позицию перед деревней Аль-Ариш, дома которой построены из камня; они в них забаррикадировались под прикрытием артиллерии форта. Как только противник установил малочисленность французской кавалерии, он бросил свою конницу на фланги и тыл французского отряда. Турки обороняли все колодцы и пальмовый лес. Французы стояли биваком на песчаном холме, без воды, без тени, без фуража, без дров. Каждую минуту ожидали подхода из Газы Абдаллаха с остальными его войсками и двенадцатью пушками, предназначенными для вооружения форта, в котором имелось только три орудия. Позиция противника была очень сильной. Ренье понял это, но, уступая силе обстоятельств, приказал атаковать ее. Он подготовился наилучшим образом. После оживленной артиллерийской перестрелки 85-й полк штурмом овладел деревней Аль-Ариш; 500 турок были убиты или взяты в плен, остальные 2500 бежали в форт, где были блокированы; турецкая кавалерия отступила и стала на позицию в полулье от Аль-Ариша, оседлав дорогу на Газу; ее прикрывал большой овраг. Ренье потерял 250 человек убитыми или пленными, что вызвало ропот в армии, которая винила в этом его; эти упреки были несправедливы; генерал сделал то, чего требовали осторожность и обстоятельства.

11-го вечером на выручку гарнизону Аль-Ариша прибыл из Газы Абдаллах с 8000 человек. Он стал за своей конницей, на правом берегу оврага Эгиптус. Положение Ренье становилось очень критическим, но дивизия Клебера, которая погрузилась на суда, стоявшие в Дамиетте на озере Манзала, высадилась у форта Тина, близ развалин Пелузия, в двух лье от Катии. 6 февраля она поспешно продолжала свой марш на Аль-Ариш, куда прибыла 12-го утром.

Генерал Клебер приступил к блокаде форта. 12-го утром генерал Ренье сосредоточил свою дивизию в пальмовом лесу, с левой стороны оврага, напротив дивизии Абдаллаха; 13-го и 14-го он занимался рекогносцировкой местности, разработкой диспозиции, инструктированием офицеров, которым предстояло командовать его колоннами, а в ночь с 14-го на 15-е осуществил одну из самых прекрасных операций, какие только возможны на войне. В 11 часов вечера он выступил из своего лагеря, двинулся направо и на протяжении одного лье следовал вдоль оврага Эгиптус; затем перешел его, построил войска в боевой порядок, примкнув левым флангом к оврагу и расположив правый со стороны Сирии; таким образом, он занял позицию, перпендикулярную к левому флангу армии противника; в самом глубоком молчании дивизия разбилась на полковые колонны; таких колонн было, следовательно, три, причем они находились на дистанции развертывания друг от друга, а артиллерия была поставлена в промежутки; в 200 шагах от каждой колонны он сосредоточил гренадеров, которым придал по 50 всадников, что довело численность каждого отряда до 200 человек. После этого он в том же порядке двинулся на врага; как только были встречены первые часовые, он остановился и уточнил свое местоположение. Три отряда гренадеров по трем разным направлениям ринулись во вражеский лагерь; каждый из них имел с собой несколько потайных фонарей, каждый солдат перевязал рукав белым платком; к тому же разница в языке облегчала опознание врага. В один миг смятение охватило лагерь Абдаллаха. Ренье с центральной колонной достиг палатки паши, который едва успел спастись пешком; несколько киашифов Ибрагим-бея были захвачены в плен; противник оставил на поле сражения 400–500 убитых, 900 пленных, всех своих верблюдов, большую часть лошадей, все свои палатки и обоз. Абдаллах бежал, объятый ужасом, и собрал свою дивизию только в Хан-Юнусе. У Ренье было убито только три человека и ранено пятнадцать – двадцать; 17-го он стал лагерем на позиции, которую занимал ранее противник, прикрывая осаду Аль-Ариша. Этот бой во всех отношениях делает честь хладнокровию и мудрым распоряжениям генерала.

В первых числах февраля перед Александрией появились два английских линейных корабля и около пятнадцати других судов. Они бомбардировали город, но береговые батареи вели огонь с такой меткостью, что канониры вскоре были выведены из строя. Стало очевидным, что целью противника является приостановить движение армии на Сирию, угрожая Александрии. Родосская армия была еще не готова.

Главнокомандующий отбыл из Каира с дивизиями Бона и Ланна. 9 февраля он стал лагерем в Аль-Ханка, а 10-го – в Бельбейсе. Он отправился в лагерь Бирка, где находилась делегация дивана; это был совершенно восточный лагерь. Каждый из пятнадцати шейхов имел по три палатки, убранство которых характеризовалось азиатской роскошью. Он позавтракал с ними, осмотрел их лагерь и к вечеру вернулся в свою главную квартиру в Бельбейсе. 11 февраля он расположился на ночлег под пальмами Кораима; едва только успели разбить палатки, как прибыл на дромадере курьер с депешами от генерала Ренье, написанными утром 9 февраля у колодца Масудия. Он сообщал, что полученные им данные заставляют его думать, что вся армия Джеззара находится на марше и что большой отряд ее прибыл в Аль-Ариш; что положение его посреди этой огромной пустыни станет весьма трудным. Это побудило главнокомандующего немедленно продолжать свой путь. Он сел на дромадера и после марша, продолжавшегося всю ночь, прибыл в Аль-Ариш 15 февраля на рассвете, когда заканчивался ночной бой; он направился в лагерь Абдаллаха и выразил войскам свое удовлетворение по поводу их ночных подвигов. Главная квартира, резервные парки, дивизии Бона и Ланна заночевали 12-го в Салихии, 13-го в Аль-Арасе, 14-го в Катии, 15-го в Бир-аль-Абде, 16-го в Бирка-Айше, 17-го в Масудии, а 18 и 19 и 20 февраля прибыли в Аль-Ариш.

Поражение Абдаллаха, видимо, не оказало влияния на гарнизон форта, который был явно полон решимости оказать самое упорное сопротивление. Генерал Каффарелли соорудил две батареи: одну из восьми 8-фунтовых пушек и четырех гаубиц, в 150 туазах от форта, для ведения настильного огня, другую для пробития бреши. Последнюю он расположил в 10 туазах от форта, воспользовавшись стоявшим там каменным складом; эта батарея состояла из четырех 12-фунтовых пушек. 18-го первая батарея повела обстрел форта и подавила его артиллерию, приведя ее к молчанию. 12-фунтовые пушки находились в резервном парке, они могли прибыть самое раннее – 20-го. Генерал Доммартен приказал удвоить упряжки: два из этих орудий были доставлены 19-го утром, он тут же усилил ими батарею; за 5 или 6 часов в стене форта была пробита брешь. Генерал Бертье предложил гарнизону сдаться; гарнизон этот не возглавлялся каким-либо авторитетным лицом; им командовали четыре начальника. Они направили двоих из своей среды, чтобы дать ответ на предложение о сдаче; они имели приказ защищать форт до конца и были исполнены решимости повиноваться ему; они не хотели ничего слушать. Наконец, они, со своей стороны, предъявили ультиматум о заключении двухнедельного перемирия с тем, что по истечении этого срока они сдадут форт, если им не придут на помощь. Эти начальники выражались решительно и выказали готовность пойти на риск штурма. Французы находились настолько близко к форту, что были слышны речи имамов к солдатам и молитвы, которые они читали. Все эти люди были фанатизированы. Штурм, успех которого был вероятен, мог бы обойтись в 400–500 человек, а наше положение не позволяло идти на такую жертву. В то же время нельзя было терять ни минуты. Абдаллах собрал свои силы в Хан-Юнусе и каждый день получал подкрепления. Поведение гарнизона достаточно ясно показывало, что он рассчитывал на подмогу. Запас воды в колодцах Аль-Ариша истощался, необходимо было кончать с этим делом.

Генерал Доммартен сосредоточил в одном месте дивизионные гаубицы; 20 февраля утром он произвел бомбардировку форта. Канониры забросили туда 800–900 снарядов с такой меткостью, что они сеяли ужас и смерть среди гарнизона. Каждый снаряд убивал или ранил кого-либо, ибо все они разрывались в маленьком форту, где люди были прижаты один к другому. Гарнизон тогда переменил тон и дал сигнал сдачи; после тщетных споров четыре начальника подписали предложенный им акт о капитуляции. Гарнизон сложил оружие на гласисе, выдал лошадей, поклялся отправиться в Багдад через пустыню, не поднимать оружие против Франции на протяжении этой войны и не возвращаться в течение года ни в Египет, ни в Сирию; на протяжении первых шести лье пути на Багдад его сопровождал эскорт. В бою за деревню Аль-Ариш и при артиллерийском налете на форт 700 человек из его состава были убиты, ранены или взяты в плен; 300 из этих магрибинцев просили о зачислении их на военную службу. В форту имелись 250 лошадей, сотня верблюдов, три пушки. Пленные, знамена, пушки были отправлены делегации дивана в Салихию, а оттуда – в Каир; они фигурировали при триумфальном въезде через ворота Побед[139]. Инженерные войска заделали брешь, снова привели форт в хорошее состояние, построили четыре люнета, что увеличило вместимость форта и позволило простреливать лощины, находившиеся совсем близко.

IV. Генерал Клебер, командовавший авангардом, выступил 22 февраля до рассвета; ему нужно было заночевать у колодца Зави, чтобы на следующий день прибыть в Хан-Юнус; он имел приказ при наличии возможности поставить аванпост в Хан-Юнусе; от Аль-Ариша до Хан-Юнуса – 14 лье. Главнокомандующий выступил 23-го в час пополудни со ста дромадерами и 200 солдат конной охраны. Он ехал рысью, чтобы догнать авангард; прибыв к могиле святого Каруб, он обнаружил большое число рвов, где арабы закапывают рожь и овощи; ни один не был разрыт. Прибыв к колодцу Зави, он не нашел следов авангарда. Погода стояла прохладная, а в пустыне часто случалось, что солдаты предпочитали удвоить переход, лишь бы добраться до лучшей местности. Когда отряд достиг колодца Рафия, солнце уже заходило; там он также не обнаружил никаких следов дивизии; наконец, он достиг высоты напротив Хан-Юнуса. Деревня лежит в лощине; было еще не совсем темно, он заметил большое число палаток; лагерь был слишком велик, чтобы быть лагерем генерала Клебера. Вскоре после этого подразделение охраны дало несколько выстрелов из карабинов по боевому охранению противника; один из егерей прискакал галопом и доложил, что стрелял из карабина по мамлюкам Ибрагим-бея и видел весьма значительный лагерь, где пехота становилась в ружье, а кавалеристы садились на коней. Легко представить себе удивление штаба. Что же стало с авангардом? Лошади были очень утомлены; за девять часов они сделали 12 лье; предстояло преследование многочисленной кавалерии на свежих лошадях, нужно было поспешно начать отход; колодцы Рафия находились слишком близко, и к 11 часам вечера отряд прибыл к колодцу Зави. Патрули, направленные вдоль берега моря через пустыню, не доставили никаких новостей.

В 3 часа ночи патруль из двенадцати всадников на дромадерах, возвращавшийся из Гайяна, привел араба, найденного в маленькой хижине: он сторожил стадо верблюдов. Тот сказал, что в трех лье от Аль-Ариша французы покинули Сирийскую дорогу и пошли напрямик в направлении Гайяна, то есть на Карак. Главнокомандующий немедленно отправился в путь, взяв этого араба в качестве проводника. На рассвете он встретил трех или четырех драгун авангарда, которые сообщили ему самые плачевные вести. Клебер сбился с пути и в течение 15 часов марша не замечал своей ошибки; но в 5 часов пополудни несколько солдат, удивленных тем, что не видят могилы святого, у которой, по словам жителей Аль-Ариша, они должны были найти рвы с овощами, сообщили о своих сомнениях офицерам, а последние довели о них до сведения генерала. Предупрежденный таким образом, Клебер уточнил свое местоположение и понял, что сбился с пути. За авангардом следовало только несколько верблюдов с водой; сварив суп, авангард, как только взошла луна, снова отправился в путь, чтобы вернуться по своим следам к колодцу Зави; он знал, что главнокомандующий должен был следить за ним, и сильно тревожился, пока в 10 часов главнокомандующий не появился. Как только солдаты узнали его серый походный сюртук, они приветствовали его несмолкаемыми криками радости. Уныние было настолько сильным, что несколько человек сломали свои ружья. Наполеон велел дать сигнал сбора, и когда дивизия собралась, сказал солдатам, «что не бунтом могут они помочь своим бедам; что в случае крайности лучше зарыться головой в песок и умереть с честью, нежели устраивать беспорядки и нарушать дисциплину». Он сообщил им, что они находятся недалеко от колодца Зави, что навстречу им идут верблюды с водой; в полдень дивизия Клебера прибыла к колодцу Зави – одновременно с прибытием туда из Аль-Ариша остальной части армии и верблюдов резерва. Не хватало только пяти человек, умерших от жажды или заблудившихся. Ланн принял командование авангардом и в тот же вечер заночевал в Хан-Юнусе. Пленные показали, что за два дня до этого при виде охраны главнокомандующего Абдаллах сел на коня и со всей своей кавалерией продвинулся до Рафии. Но поскольку ночь стала очень темной, он прекратил преследование из опасения попасть в какую-нибудь засаду. Великая пустыня была пройдена. В Хан-Юнусе имелись большие сады; вода в колодцах была хорошая и в количестве, достаточном для того, чтобы не только удовлетворить текущие нужды, но и наполнить бурдюки; от этой деревни до Газы больше нет колодцев.

Армия перешла границу Африки и находилась в Азии. Хан-Юнус – первая деревня Сирии. Предстоял переход через Святую землю[140]. Солдаты увлекались всякого рода предположениями. Для всех был праздником поход на Иерусалим; этот знаменитый Сион возбуждал воображение каждого и вызывал различные чувства. Христиане показали им в пустыне колодезь, где богоматерь, идя из Сирии, отдыхала с младенцем Иисусом. При генералах состояло в качестве толмачей, интендантов или секретарей большое количество сирийских католиков, которые немного говорили на «линга-франка» – итальянском жаргоне; они разъясняли солдатам все традиции их легенд, изобилующих суевериями.

День 24 февраля армия провела в Хан-Юнусе; 25-го она выступила до рассвета; в трех лье оттуда она встретила авангард Абдаллаха и захватила несколько пленных. Этот полководец прикрывал город Газу; он получил подкрепление. Под его командой находилось 12 000 человек, в том числе 6000 конницы. Он каждую минуту ждал подхода армии иерусалимского аги, а также 14 пушек из яффского полевого парка; следовательно, численность его армии должна была достигнуть тысяч двадцати. Его пехота была недисциплинированной; ее нужно было как-то принимать во внимание только до тех пор, пока она останется за стенами Газы. Кавалерия состояла из трех категорий воинов: мамлюков Ибрагим-бея – это были отборные войска; но этот бей, пришедший в Сирию с тысячью человек, имел теперь только 500–600 всадников; арнаутов[141] Джеззар-паши насчитывалось 3000 человек (на конях); дели из Дамаска[142] было две тысячи. Количество арабов в лагере, в соответствии с их обычаем, то уменьшалось, то возрастало; пленные считали, что их там всегда было не менее тысячи. В 3 часа пополудни обе армии завидели друг друга. Правый фланг армии Абдаллаха был примкнут к большому холму, именуемому Хеврон, куда Самсон принес ворота Газы. Этот холм расположен напротив Газы, от которой отделен долиною шириной в 700–800 туазов. Вся его конница находилась у него на левом фланге. Он занимал не город Газа, а только тамошний форт, где имелись тяжелые орудия. Наполеон поручил командование левым флангом Клеберу, а центром – генералу Бону. Вся конница под командованием Мюрата находилась на правом фланге; и поскольку она сильно уступала вражеской в численности, он поддержал ее тремя пехотными каре генерала Ланна. Гусары доставили несколько пленных, которые сообщили, что иерусалимский ага еще не прибыл, а артиллерия парка в Яффе еще не выступала из этой крепости из-за отсутствия упряжек. Абдаллах располагал, следовательно, лишь 10 000–12 000 человек всего при двух орудиях; его не следовало страшиться. Генерал Клебер ринулся в долину между Газой и правым флангом противника и оказался в тылу врага. Конница, поддержанная каре генерала Ланна, обогнула левый фланг, в то время как генерал Бон с центром двинулся на противника с фронта. Как только эти маневры были замечены турками, последние отошли, оставив все свои позиции. Только мамлюки Ибрагим-бея вели себя мужественно; они опрокинули три головных эскадрона генерала Мюрата; но, атакованные во фланг, они были вынуждены отступить. Чорбаджии, хотя и были несколько лучше арабов, далеко уступали мамлюкам и даже при тройном превосходстве в численности не могли померяться силами с драгунами. Последние преследовали противника по пятам на протяжении двух лье. Но турки очень подвижны; у них совершенно не было обоза и имелись только два артиллерийских орудия, которые они бросили. Мамлюки Ибрагим-бея прикрывали отход; Абдаллах потерял 200–300 человек. Потери французской армии составили человек шестьдесят убитыми, ранеными или пленными.

Шейхи и улемы Газы вручили ключи своего города. Прокламации дивана мечети Аль-Азхар, следовавшего за армией, примирили с нами жителей; они не изменили своего настроения за все время войны. В тот же вечер форт был окружен, и под влиянием жителей ага, состоявший в нем комендантом, сдал его на рассвете. Там находилась артиллерия, склады и запас бурдюков турецкой армии. Газа расположена в полулье от моря; высадка десанта у этого города чрезвычайно затруднительна; там нет ни порта, ни причалов. Город стоит на красивом плато, имеющем два лье в окружности. Когда-то этот город был крепостью. Александр осаждал его, столкнулся с трудностями и был тяжело ранен. Ныне, однако, это только совокупность трех жалких поселков, население которых составляет 3000–4000 душ. Равнина Газы красива, обильна, покрыта рощами оливковых деревьев, орошается множеством ручьев; на ней находится большое число красивых деревень.

Армия встала лагерем в плодовых садах вокруг города; она заняла высоты сильными отрядами. Среди ночи она была разбужена явлением природы, от которого отвыкла. Загремел гром, в воздухе засверкали молнии, с неба низвергались потоки дождя. Солдаты стали испускать радостные крики; вот уже почти год, как они не видели и капли дождя; это климат Франции, – говорили они. Но когда миновал первый час дождя, ливень, от которого негде было укрыться, надоел им; вскоре долина оказалась затопленной; главнокомандующий приказал перенести свои палатки на высоту Хеврон. Армия почувствовала, в какой плодородной местности она находится. В течение четырех дней она отдыхала после утомительного перехода через пустыню; она в изобилии получила продовольствие отличного качества. Земля была жирной, размытой, небо было покрыто тучами. Через несколько дней от этого стала страдать солдатская обувь.

Бертье воспользовался периодом отдыха, чтобы направить прокламации в Иерусалим, в Назарет и в Ливан. Это были прокламации султана Кебира, обращенные к туркам; это были обращения улемов мечети Аль-Азхар к правоверным мусульманам, а также письма к христианам. Эти прокламации были составлены на арабском языке; главная квартира имела свою типографию. Иерусалим лежал вправо от пути, по которому следовала армия, там рассчитывали завербовать значительное количество христиан и найти важные для армии ресурсы; но ага принял меры к обороне этого города. Вся армия была охвачена праздничным настроением в связи с предстоящим вступлением в этот столь знаменитый Иерусалим; несколько старых солдат, воспитанных в семинариях, распевали духовные гимны и «Плач Иеремии», которые можно слышать на святой неделе в церквах Европы.

V. Выступив из Газы, армия взяла влево и пошла по равнине шириной в 6 лье. Слева от нее находились дюны, окаймляющие берег моря, а справа – первые отроги гор Палестины, высота которых возрастает на протяжении четырех – пяти лье, а затем постепенно понижается до самого Иордана. 1 марта, сделав переход в семь лье, армия стала лагерем в Эсдуде; она перешла вброд через поток, текущий из Иерусалима и впадающий в море у Аскалона. Этот последний город знаменит осадами и сражениями, происходившими во время крестовых походов. В настоящее время он лежит в развалинах, а порт обмелел. Наполеон потратил три часа на осмотр поля аскалонского сражения, в котором Годфруа разбил армию султана Египта и мавров Эфиопии. Это сражение принесло христианству столетнее обладание Иерусалимом. Тассо воспел его в прекрасных стихах о гробе господнем. Эсдуда страшились из-за тамошних скорпионов. Когда армия становилась лагерем на развалинах этих древних городов…[143] в палатке главнокомандующего всякий вечер читалось вслух священное писание. Точность и правильность описаний была поразительной, после стольких веков и перемен они все еще соответствуют характеру местности. 2 марта, после перехода в 7 лье, армия стала лагерем в Рамле – знаменитом городе, расположенном в семи лье от Иерусалима. Население его – христианское; там находится несколько мужских монастырей. Имеются фабрики мыла; много оливковых деревьев, отличающихся толщиной. Разъезды армии побывали в трех лье от священного города. Армия была охвачена жгучим желанием увидеть поскорей Голгофу, гроб господень, плато соломонова храма; она испытала чувство горечи, получив приказ повернуть направо. Необходимо было, однако, поскорее занять Яффу, многочисленный гарнизон которой был занят укреплением ее. Яффа имеет единственный на побережье рейд, начиная от Дамиетты. Овладение им было необходимо для того, чтобы открыть морское сообщение с последним городом и принять суда с рисом и сухарями, а также осадный парк. Идти на Иерусалим, не заняв Яффы, значило бы нарушить все правила предосторожности. В первой половине марта беспрестанно шел дождь, вследствие чего пало много верблюдов, так как эти животные не переносят грязи под ногами и сырого климата. От Рамлы до Яффы – 5 лье.

Армия стала лагерем перед Яффой. Гарнизон укрылся за стенами города и был блокирован. Дивизия Ланна составила левый фланг осадной армии, генерала Бона – правый; Клебер был выделен для наблюдения за противником на реке Нахр, в одном лье от Яффы, на пути к Акре. Ренье, командовавший арьергардом, прибыл в Рамлу только 5-го. Яффа находится в 90 лье от Дамиетты, с которой ведет большую торговлю. Набережные ее довольно красивы. Ее население составляло 7000–8000 душ, в том числе несколько сот греков. Там имелось несколько монастырей, в том числе один, называвшийся монастырем отцов святой земли. Он[144] расположен на холме. Там есть два источника, в изобилии дающие прекрасную воду. Со стороны суши он был прикрыт стенами в виде полувосьмиугольника, с башнями на углах. Стены были очень высокие, но без рвов; башни были вооружены артиллерией. Южная сторона была обращена к Газе, средняя – к Иерусалиму, третья – к Сен-Жан-д’Акру. Сторона, обращенная к морю, которая образует среднюю линию восьмиугольника, немного вогнута. Окрестности представляют собой небольшую долину, покрытую плодовыми и иными садами; местность эта – пересеченная, что позволяет приблизиться к крепости на полпистолетного выстрела, не будучи обнаруженным. На расстоянии целого пушечного выстрела находится холм, господствующий над местностью; это была естественная позиция для армии, но поскольку этот холм совершенно гол и далеко отстоит от источников воды, в то же время подвергаясь действию палящих лучей солнца, предпочли стать в долине между лагерем и этой позицией, охраняя последнюю с помощью постов. Снабжение обеспечивалось складами Газы и Рамлы. Овощи можно было в изобилии найти на месте. Армия стала лагерем под апельсиновыми деревьями; апельсины были зрелые, небольшие, белые, но очень сладкие. Они были очень приятны солдатам.

Вся пехота Абдаллаха, во главе с ним самим, укрылась в Яффе. Там было много артиллерии; в городе находился весь отряд топчи, то есть константинопольских канониров. Инженерные войска и артиллерия употребили весь день 4-го на разведку крепости. В ночь с 4 на 5 марта они заложили траншею и соорудили три батареи. Плацдармы и параллели были не нужны, оказалось достаточным отрыть несколько ходов сообщения. В ночь с 5-го на 6-е артиллерия установила на трех батареях двадцать орудий; две батареи, предназначенные для ведения настильного огня, имели по четыре 8-фунтовые пушки и по две гаубицы; батарея, предназначенная для пробития бреши, состояла из четырех 12-фунтовых пушек и четырех гаубиц. Гарнизон предпринял две вылазки, прикрываясь огнем своей артиллерии и ружейным огнем, который велся через бойницы; но обе они имели лишь преходящий успех и были энергично отбиты. Эти вылазки представляли собой зрелище, не лишенное интереса. В них участвовали солдаты десяти различных национальностей, одетые каждый на свой манер; это были магрибинцы, албанцы, курды, анатолийцы, караманийцы, дамаскинцы, уроженцы Алеппо, чернокожие из Тэку. Среди пленных оказалось три албанца из гарнизона Аль-Ариша, которые сообщили, что весь этот гарнизон прибыл в Яффу, нарушив условия капитуляции и свою клятву.

6 марта каждая батарея дала залп из двух орудий, после чего генерал Бертье направил к коменданту Яффы парламентера, который сказал ему: «Господь милостив и милосерден. Главнокомандующий Бонапарт поручил мне передать вам, что Джеззар-паша начал военные действия против Египта, захватив форт Аль-Ариш; что бог, который стоит на страже справедливости, дал победу французской армии, и она взяла обратно этот форт; что именно в результате этой операции главнокомандующий вступил в Палестину, откуда он хочет изгнать войска Джеззар-паши, которому никогда не следовало входить туда; что крепость обложена со всех сторон; что батареи, предназначенные для ведения настильного огня и снабженные бомбами, а также батарея, предназначенная для пробития бреши, за два часа разрушат все оборонительные сооружения; что главнокомандующий Бонапарт жалеет о тех бедах, которые обрушатся на город в целом, если он будет взят штурмом; что он предлагает свободный выход гарнизону и покровительство городу, а потому откладывает открытие огня до 7 часов вечера». Офицер и трубач были приняты; но четверть часа спустя армия с ужасом увидела их головы, насаженные на пики, которые выставили на двух самых больших башнях, а трупы их – сброшенными со стен к подножью осадных батарей. Артиллерия открыла огонь; батарея, предназначенная для пробития бреши, разрушила часть кладки башни, которую обстреливала, брешь была признана пригодной для штурма; командир саперного батальона Лозовский с 25 карабинерами, 15 саперами и пятью рабочими артиллерии подготовил ложемент и расчистил пространство перед брешью. 22-й полк легкой пехоты стоял построенным в колонну за складкой местности, служившей плацдармом. Он ожидал сигнала, чтобы броситься к бреши. Главнокомандующий стоял на насыпи батареи, показывая жестом командиру этого полка полковнику Лежену маневр, который тому предстояло выполнить; в этот момент пуля сбила с него шляпу, прошла в трех дюймах от его головы и поразила насмерть полковника, рост которого равнялся 5 футам 10 дюймам. «Уже второй раз с того времени, как я воюю, рост в пять футов два дюйма спасает мне жизнь», – сказал вечером главнокомандующий. Генерал Ланн встал во главе 22-го полка, за которым последовали другие полки дивизии; он проник в брешь, прошел через башню, направил свои части направо и налево вдоль стены и захватил все башни; вскоре он достиг цитадели, которую занял. Дивизия Бона, имевшая задачу произвести ложную атаку на правом фланге, взобралась на валы с помощью лестниц, как только среди осаждающих возникло смятение. Ярость солдат достигла предела, они перебили всех; город был разграблен и пережил все ужасы, достающиеся на долю города, взятого штурмом. Наступила ночь. Около полуночи была обнародована всеобщая амнистия, действие которой, однако, не распространялось на лиц, входивших в состав гарнизона Аль-Ариша. Солдатам было запрещено дурно обращаться с кем бы то ни было; удалось прекратить огонь, у мечетей, где укрылись жители, у некоторых складов и общественных мест были поставлены часовые. Пленных собрали и разместили вне стен города; но грабеж продолжался; только на рассвете порядок был полностью восстановлен. Пленных оказалось 2500, в том числе 800 или 900 из гарнизона Аль-Ариша. Последние, после того как они поклялись не возвращаться в Сирию раньше как через год, сделали три перехода в направлении Багдада, но затем обходным путем прибыли в Яффу. Таким образом, они нарушили свою клятву; их расстреляли. Остальных пленных отправили в Египет с трофеями, знаменами и т. д. Абдаллах спрятался и переоделся в одеяние одного из монахов ордена святой земли; он вышел из Яффы, добрался до палатки главнокомандующего и пал ниц перед ним. С Абдаллахом обошлись так хорошо, как он мог бы пожелать. Он оказал некоторые услуги и был отправлен в Каир. Семьсот погонщиков верблюдов, слуг и солдат были египтянами, они с полным доверием сослались на шейхов и были спасены. Бросаясь ночью к солдатам, они кричали «Месри, Месри»[145], как сказали бы: «Французы, французы». Прибыв в Египет, они стали хвалиться уважением, которое им оказали, как только стало известно, что они – египтяне. 500 солдатам гарнизона удалось спастись от ярости солдат, выдав себя за жителей. В дальнейшем они получили пропуска, которые позволили им уйти за Иордан.

На следующий день улемы совершили обряд очищения мечетей, и молебны состоялись, как обычно; шум стал стихать. Был захвачен парк полевой артиллерии в составе 40 пушек; это был парк армии, формировавшейся в Сирии; он состоял из 4-фунтовых пушек и 6-дюймовых гаубиц с зарядными ящиками – все они были французского образца. Тридцать пушек, которыми были вооружена крепость, были все бронзовыми, но самых разнообразных калибров. В складах находились сухари в форме параллелепипедов, изготовленные десять лет назад; они были доставлены из Константинополя и годились в пищу. Офицеры армии вооружились множеством ханджаров[146], а солдаты – большим количеством штуцеров и турецких ружей, являющихся предметами роскоши. Потери, которые понес город от грабежа, исчислялись миллионами, но солдаты распродали все по дешевке; жители выкупили свои вещи за одну десятую их стоимости. Многие военные порядком нажились. Как бывает в подобных случаях, эти деньги пригодились при осаде Акры. Было также найдено много кофе, сахара, табаку и всякого рода шалей. Это несколько изменило одеяние солдат; в основе своей оно осталось европейским, но приняло восточный оттенок.

На следующий день после взятия города прибыл на рейд и был захвачен конвой из шестнадцати судов, груженных рисом, мукой, растительным маслом, порохом, патронами, отплывший из Акры два дня назад. Контр-адмирал Гантом сменил на них экипажи и направил в Хайфу. В ходе этого штурма отличились генерал Андреосси, полковник Дюрок, командир батальона Эмэ.

VI. Марш через пустыню был весьма утомителен, а переход от чрезвычайно сухого климата к сырому и дождливому отразился на здоровье солдат. Госпиталя, открытого в монастыре монахов ордена святой земли, не хватало. Число больных достигло 700, коридоры, кельи, дортуары, двор были забиты ими. Главный хирург Ларрей не скрывал своих тревог; несколько человек умерло через сутки после поступления в госпиталь; болезнь их прогрессировала с большой быстротой, были обнаружены симптомы чумы. Болезнь начиналась с рвоты; температура поднималась очень высоко, больные страшно бредили; в паху у них появлялись бубоны, и если сразу же затем последние не прорывались, больной умирал. Монахи ордена святой земли заперлись и не пожелали больше общаться с больными, санитары дезертировали, госпиталь был до такой степени покинут, что не хватало питания, и офицерам медицинской службы приходилось все делать самим. Тщетно опровергали они тех, кто хотел видеть симптомы чумы в том, что, по их словам, являлось лишь известной злокачественной лихорадкой, именуемой «бубонной». Тщетно показывали они пример, удвоив заботливость и рвение; армию охватил страх. Одной из особенностей чумы является то, что она более опасна для тех, кто ее боится; почти все, кто позволил страху овладеть собой, умерли от нее. Главнокомандующий избавился от монахов ордена святой земли, послав их в Иерусалим и Назарет; он лично отправился в госпиталь, его присутствие принесло утешение больным; он приказал оперировать нескольких больных в своем присутствии, бубоны проткнули, чтобы облегчить наступление кризиса; он прикоснулся к тем, которые казались наиболее потерявшими присутствие духа, чтобы доказать им, что они страдают обычной, незаразной болезнью. Результатом всех принятых мер явилось сохранение армией уверенности в том, что это не чума; лишь несколько месяцев спустя пришлось все же согласиться с тем, что это была чума. Впрочем, не пренебрегали и обычными мерами предосторожности; было строго приказано сжечь без разбора все захваченное при разграблении города; однако к подобным предосторожностям прибегают в госпиталях всякий раз, как начинаются эпидемии злокачественных лихорадок.

Бертье написал Джеззару: «Со времени моего прибытия в Египет я несколько раз сообщал вам, что не имел намерения вести с вами войну; что моей единственной целью было изгнать мамлюков; вы не ответили ни на одно из предложений, которые я вам сделал. Я сообщил вам о своем желании, чтобы вы удалили Ибрагим-бея от границ Египта, как можно дальше от…[147] Провинции Газа, Рамла и Яффа находятся в моей власти; я великодушно обошелся с теми частями ваших войск, которые сдались мне на милость победителя; я был суров с теми, кто нарушил законы войны. Через несколько дней я двинусь на Сен-Жан-д’Акр, но к чему мне укорачивать на несколько лет жизнь старца, которого я не знаю? Что означают несколько лишних лье по сравнению с протяженностью страны, которую я уже завоевал? И, поскольку бог дает мне победу, я хочу, по его примеру, быть милостивым и милосердным не только по отношению к народу, но и по отношению к знати… Станьте снова моим другом, будьте недругом мамлюков и англичан, я сделаю вам столько же добра, сколько причинил и могу еще причинить зла… 8 марта я двинусь на Сен-Жан-д’Акр, мне необходимо получить ваш ответ до наступления этого дня». Джеззар был весьма мало привязан к Порте. Переговоры с иерусалимским агой начались в Газе и продолжались во время похода и осады Яффы. После взятия этого города армия должна была двинуться в путь и через два дня достигнуть Иерусалима; население его было целиком христианским; он мог предоставить больше ресурсов, чем любой другой город Палестины. Но 10 марта главнокомандующий принял делегацию христиан, которые умоляли его спасти их; над ними был занесен нож; турки решили перерезать их, прежде чем оставить город и перейти Иордан; ага, который был ловким человеком, предложил в это же время перемирие; он обязался освободить и охранять христиан, ни в чем не помогать Джеззару, а после взятия Акры подчиниться победителю. Это было выгодно. Это значило не отказаться от посещения Иерусалима, а отложить его на неделю или две!

Контр-адмирал Гантом послал флотилии, стоявшей на якоре в Дамиетте, приказ отправиться в порт Яффа. Она прибыла туда 12 марта. На ней находился осадный парк, необходимый для Акры. Этот адмирал направил также курьеров на дромадерах в Александрию к контр-адмиралу Перрэ с приказом прибыть с тремя фрегатами в Яффу.

Солдаты уже целую неделю находились в бездействии, более длительное пребывание на месте могло отразиться на их здоровье только пагубно. Поэтому было предпочтительнее отвлечь их и занять умы военными операциями, нежели оставить их размышлять над яффскими болезнями и симптомами, которые обнаруживались каждый день. Когда же армия двинулась в поход, болезни прекратились.

VII. На следующий день после взятия Яффы Клебер направился в лес Мески. Разведывательные отряды, которые он посылал в горы, имели несколько ожесточенных схваток с противником, что и указало на присутствие последнего. В одной из этих стычек генерал Дюма, зашедший слишком далеко, потерял несколько человек и был тяжело ранен. Главная квартира прибыла в Мески 14 марта. Лес Мески – это зачарованный лес Тассо, самый большой в Сирии; он прославлен кровопролитным сражением между Ричардом Львиное Сердце и Саладином. От Яффы до Акры – 24 лье по дороге, идущей вдоль моря; по дороге же, проходящей через равнину, – 26 лье. Шесть ручьев, сбегающих с гор, протекают через середину этой равнины; предпочтительнее пользоваться дорогой, следующей по краю Ездрилонской равнины и огибающей гору Кармель, а не той, которая, следуя вдоль моря, упирается в узкий проход к Хайфе, ибо проход этот трудно форсировать, если его обороняют. 15 марта в полдень авангард прибыл к караван-сараю Какун. Он увидел кавалерию Абдаллаха, поддерживаемую четырьмя тысячами набуллусцев и стоявшую в боевом порядке параллельно дороге на Акру. Армия переменила фронт, выдвинув вперед левое крыло. Генерал Клебер командовал левым крылом, генерал Ланн – правым, генерал Бон – резервом. Противник был изгнан со всех своих позиций, сброшен с высот и преследуем так далеко, как было нужно, чтобы он никак не мог нас тревожить. Конница Джеззара направилась в сторону Акры по Ездрилонской равнине; набуллусцы вернулись в свой город. Вечером армия стала лагерем в Зайте. Войска генерала Ланна понесли в бою довольно значительные потери, у него было 250 раненых. Набуллусцы, то есть древние самаритяне, потеряли тысячу человек убитыми и ранеными, среди которых находилось несколько знатных лиц. Этот суровый урок некоторое время сдерживал их.

16 марта армия стала лагерем в Сабарине, куда прибыла довольно рано; она находилась у подножья горы Кармель и у выхода из Ездрилонской равнины, которую видела вправо от себя. Гора Кармель образует мыс, вдающийся в море в трех лье от Акры; он находится у левой оконечности бухты. Эта гора имеет в длину от 3 до 4 лье; она примыкает к горам Набуллуса, но отделена от них долиной. Гора Кармель со всех сторон крутая и с военной точки зрения является довольно сильной позицией. На вершине этой горы был монастырь и источники воды. Высота горы Кармель достигает 400 туазов; она господствует над всем побережьем и служит ориентиром мореплавателям, держащим курс на это побережье. У подножья ее протекает река Кейсун; устье ее находится в 700–800 туазах от Хайфы – небольшого города, лежащего на берегу моря, у подножья горы Кармель и на оконечности мыса Хайфа; он имеет население в 2000–3000 душ и небольшой порт; он располагает оградой древнего образца с башнями; над ним господствуют подходящие к нему на очень близкое расстояние отроги горы Кармель.

VIII. Армия стала лагерем на левом берегу Кейсуна. За нею находилась гора Кармель, левее ее (в трех лье) лежала Хайфа, а впереди (в семи лье) находился город Сен-Жан-д’Акр. Было важно овладеть Хайфой, чтобы иметь возможность принять там флот, вышедший из Яффы. Главнокомандующий вступил туда около 5 часов вечера, преодолев незначительное сопротивление. Джеззар вывез пушки. Остался склад со 150 тысячами порций сухарей, рисом, растительным маслом и т. д. Из Хайфы главнокомандующий увидел рейд Сен-Жан-д’Акра и заметил стоявшие там два английских 80-пушечных корабля – «Тигр» и «Тезей», которыми командовал коммодор сэр Сидней Смит; они прибыли на этот рейд из Константинополя два дня назад. Кавалерийский патруль продвинулся в направлении Тантуры, чтобы предупредить флотилию о том, что в этих водах крейсируют английские корабли, а также сообщить о вступлении армии в порт Хайфы. В одном лье за Тантурой флотилия была встречена и предупреждена, восемь судов с продовольствием, вышедшие из Яффы, вошли в порт 19 марта на рассвете, но командиры шестнадцати французских судов, на которых находился осадный парк, заколебались, легли было в дрейф, повернули на другой галс и ушли в море. Английские корабли погнались за ними. Те и другие вскоре скрылись из виду. Ночью перебросили два моста через Кейсун. В полдень армия двинулась на Сен-Жан д’Акр, который вскоре стал виден. К ночи она достигла мельницы Шердам. Пехота перешла там через реку. Эта мельница была в хорошем состоянии, во время осады там мололи зерно. За Кейсуном протекает Белус, через который нельзя было перейти вброд. Армия стала на позицию. Полковник Бессьер с 200 человек охраны и двумя пушками переправился через реку и, образуя авангард, занял позицию на правом берегу. Саперы всю ночь трудились над сооружением мостов; палатки главнокомандующего были расположены в полулье от берега моря, на левом берегу Белуса. 19 марта на рассвете авангард занял гору Мечети, которая господствует над всей равниной Сен-Жан д’Акра, а также и над городом, со стороны моря; таким образом, он находился перед главным городом Галилеи и на границе Сирийской впадины[148].

Глава X[149]

I. Война в Галилее; описание Сен-Жан д’Акра. – II. Народы Галилеи покоряются французам. – III. Двенадцать тартан с осадной артиллерией захватываются или рассеиваются; дела в Хайфе. – IV. Рекогносцировка Сен-Жан-д’Акра. – V. Первый период осады Сен-Жан д’Акра. – VI. Сражение у горы Табор (16 апреля). – VII. Крейсерство контр-адмирала Перрэ. – VIII. Второй период осады Сен-Жан д’Акра. – IX. Снятие осады Сен-Жан д’Акра. – X. Марш по Сирии и пустыне. – XI. Вступление армии в Каир (14 июня).

I. Сен-Жан д’Акр лежит в 30 лье к северо-северо-западу от Иерусалима, в 36 лье к юго-западу от Дамаска и в 10 лье к югу от развалин Тира. Он расположен в северной части бухты Хайфа, в трех лье от этого городка по морю и в четырех – по суше. Он окружен долиной в 8 лье длиной, которая начинается у мыса Белого и горы Сарон и заканчивается у горы Кармель. Ширина этой долины – от берега моря на западе до первых отрогов гор Галилеи на востоке – составляет 2 лье. Эти горы постепенно повышаются на протяжении 6 лье, вплоть до главного хребта, от которого опускаются к Иордану. От Акры до этой реки – 12–15 лье. Долину Акры пересекают шесть речек; главными из них являются: на севере…[150] которая протекает у подножья горы Сарон, она приводила в действие три мельницы; Белус, который впадает в море, в 1200 туазах южнее; Кейсун, спускающийся с горы Табор и вливающийся в море в 800 туазах к северу от Хайфы; склон горы Турон имеет длину в 3000 туазов, находится в 1200 туазах от города (к северо-востоку) и на таком же расстоянии от моря, в 4000 туазах от первых отрогов горной цепи; он опускается в сторону моря и этой цепи. Слева этот склон переходит в высокий холм, господствующий над городом, морем и всей равниной – его зовут горой Мечети; у подножья этой горы, с южной стороны, находится устье Белуса.

Армия стала лагерем на склоне горы Турон. Она занимала гипотенузу треугольника, в котором город являлся противоположным углом, а море – двумя другими сторонами. Дивизия Ренье составляла левый фланг, Клебера – правый, Ланна и Бона – центр; между ними, напротив большого склада, расположилась главная квартира, имея позади акведук. Интендант Дор устроил в этом складе полевую пекарню. На берегу Белуса, у подножья горы Мечети, стоял большой квадратный дом, в котором он открыл большой перевязочный пункт; госпитали же были созданы в Шафа-Арм, Хайфе, Рамле и Яффе. Все обратные склоны горы Галилеи покрыты оливковыми деревьями, дубами и другими деревьями; артиллеристы, минеры, войска и полевая пекарня снабжались оттуда. На правом берегу Белуса – вверх по течению его, в 400 туазах от горы Мечети, находится первая слева гора Галилеи, имеющая вид сахарной головы; более высокая, чем гора Мечети, она господствует как над правым, так и над левым берегом Белуса, ее зовут горой Пророка. С восточной стороны она прикрывала левый фланг обширного лагеря площадью в 10 квадратных лье, северной стороной которого являлась гора Сарон, западной было море, а южной – Белус, между горами Мечети и Пророка. Все горные дороги были преграждены рвами и засеками; на Белусе соорудили три моста с флешами. Никто из тех, кто не имел отношения к армии, не мог проникнуть в этот большой лагерь, где находились прекрасные пастбища, ржаные поля, плодовые и другие сады, леса, водные источники, мельницы и все необходимое для осады. Различные выходы находились под контролем боевого охранения кавалерии и пехотных патрулей.

Во время осады Акры христианами (1191), продолжавшейся три года, лагерь крестоносцев также находился на склонах Турона, но левый фланг тянулся до горы Мечети и левого берега Белуса включительно. В то время армии не имели пушек и лагери можно было расположить ближе к городам. Крестоносцы соорудили две линии ретраншементов – первый непосредственно у подножья Турона, второй опирался справа на высоту Пророка, а слева – на Турон; в случае форсирования второй линии ретраншементов, что случалось часто, осаждающие укрывались за первой. Саладин со своей деблокадной армией стоял лагерем перед Шафа-Арм, на высотах Каокоба, в двух лье к юго-востоку от горы Пророка, прикрывая дороги на Иерусалим, Дамаск и Ездрилонскую равнину.

Наполеон не хотел позволить вражеским патрулям проникать за Иордан, а потому сформировал четыре отряда для наблюдения за берегами этой реки; первый, под командованием полковника Ламбера, наблюдал за Кармелем, Ездрилонской равниной, взморьем и дорогами на Набуллус; он держал гарнизоны в Хайфе и Шафа-Арме; второй, под командованием генерала Жюно, занимал форт Назарет, наблюдая за Иорданом ниже Тивериадского озера; третий, под командованием генерала Мюрата, занимал цитадель Сафада, наблюдая за Иорданом выше Тивериадского озера и моста Якова; четвертый, под командованием генерала Виаля, наблюдал за выходами с горы Сарон и выставлял посты в направлении Тира. Эти четыре наблюдательных отряда ослабили армию на 2000 человек, но форты, которые служили им опорными пунктами, требовали лишь небольших гарнизонов. Колонны всегда находились в движении от лагеря к границам и от границ к лагерю, что придавало им видимость многочисленности. Армии снабжались: 1) со складов Хайфы, которые в свою очередь снабжали по суше и по морю склад в Яффе; 2) со складов в Шафа-Арм, в которых запасы пополнялись за счет местных ресурсов; 3) со складов в Сафаде, о пополнении которых заботился шейх Дахэр. Со времени сражения у горы Табор армия существовала за счет складов, созданных противником в Тиверии, на берегу Тивериадского озера. Фураж имелся в изобилии в долине Акры; в случае надобности его можно было заготовить и на Ездрилонской равнине.

II. Шейх Дахэр первым поспешил явиться в лагерь и предложить свои услуги. 19 марта, в 8 часов утра, армия перешла Белус и стала лагерем на склоне Турона. Между дивизией Ренье, имевшей приказ обложить город, и гарнизоном, который, засев в развалинах впереди города, не желал укрыться за стенами, происходила оживленная артиллерийская и ружейная перестрелка; в это время со стороны горы Пророка показалась группа в 300–400 всадников; это был шейх Дахэр, который в течение двух дней дожидался в Шафа-Арме подхода армии к Акре. В 10 часов утра он был представлен на высоте Мечети Наполеону, который пожаловал его ментиком в знак введения его в должность губернатора провинции Сафад. В то время как тот приносил присягу, ядро попало в лошадь, стоявшую в десяти шагах за ним. Этот князь оставался в лагере два дня; он получил обещание, что ему вернут наследство его отца. Несколько недель спустя он подписал конвенцию, в коей обязался выставить 5000 конных и пеших воинов, которые последуют за армией в походе за Иордан, охранять Акру и побережье от горы Белой до Цезареи и платить дань в размере половины своих доходов с области, которую ему предоставят. Этот шейх сохранил верность; он систематически вел переписку с Дамаском и в точности доносил о том, что там делалось; он примирил с нами бедуинов, которые не стали тревожить Сирийскую армию; он снабжал лагерь всем, что производила страна.

Несколько дней спустя явилась масса метуали[151] – мужчин, женщин, стариков, детей – в количестве 900 человек; из них только 260 были вооружены, причем половина имела коней, а вторая половина – не имела. Главнокомандующий пожаловал ментики трем вождям и возвратил им владения их предков. В прежнее время численность этих метуали достигала 10 000; Джеззар погубил почти всех; это были мусульмане-алиды[152], очень хорошие люди. Генерал Виаль перешел через гору Сарон и вступил в Сур – древний Тир; это была область алидов. Они взялись разведать побережье до подножья гор; они стали готовиться к военным действиям и обещали к маю выставить 500 хорошо вооруженных всадников для похода на Дамаск.

Монахи ордена святой земли привели население Назарета – мужчин и женщин в числе нескольких тысяч; христианское население Шафа-Арма, Сафада и др. массами являлось в лагерь. Радость этих христиан невозможно выразить; после стольких веков угнетения они видели единоверцев! Им доставляло удовольствие вести разговор о библии, которую они знали лучше, чем французские солдаты; они читали прокламации главнокомандующего, в которых он называл себя другом мусульман, и приветствовали эту линию поведения; это нисколько не отразилось на их доверии к нему. Наполеон пожаловал ментики трем из их вождей, которым было больше 90 лет; один из них имел 101 год от роду и представил ему свое потомство до четвертого поколения. Главнокомандующий пригласил его отобедать с ним. Этот старец не мог произнести и трех слов, не сопроводив их цитатой из священного писания. Верность этих христиан осталась непоколебимой в период как удач, так и неудач армии; они были ей полезны на всем протяжении осады; большое количество их всегда находилось в лагере. Базар отличался многолюдством и изобилием; они доставляли муку разных сортов, рис, овощи, молоко, сыр, живой скот, фрукты, фиги, сушеный виноград, вино; они заботились о больных так, как могли бы заботиться сами французы.

Мусульмане пашалыка[153] Акры разделяли радости и надежды христиан; они направили в лагерь делегацию; они горько жаловались на свирепость паши; на каждом шагу встречались люди, изуродованные по приказанию этого тирана; множество безносых являло отвратительное зрелище.

Климат Сирии имеет большее сходство с климатом Европы, нежели с климатом Египта. Жители там более любезны, более сердечны; даже мусульмане менее фанатичны. Солдатам там больше нравилось. Во все времена Египет был страной жрецов и богов. В Сирии было довольно много евреев; их волновали смутные надежды; среди них ходил слух, что Наполеон после взятия Акры отправится в Иерусалим и что он хочет восстановить храм Соломона. Эта идея льстила им. В Дамаск, Алеппо и даже в Армению были посланы агенты – христиане, евреи, мусульмане; они донесли, что присутствие в Сирии французской армии возбуждает все умы. Главнокомандующий принял тайных агентов и получил чрезвычайно важные сообщения из нескольких провинций Малой Азии; он отправил доверенных лиц в Персию. С этого времени и начались его сношения с Тегеранским двором.

III. 22 марта с горы Мечети были замечены два английских военных корабля; час спустя появились шесть небольших парусников, которые, как определил адмирал Гантом, являлись тартанами дамиеттской флотилии, на которые были погружены осадные орудия. Впоследствии стало известно, что два английских военных корабля преследовали их в течение 36 часов; шесть же остальных, пойдя по ложному маршруту, прибыли к берегам Франции. Среди этих последних находилось судно командира отряда капитана 2 ранга Юделэ. Сама по себе эта потеря не имела большого значения, но последствия ее были весьма печальными. Если бы эти суда вошли в Хайфу 19 марта, как они могли и должны были сделать, Акра была бы взята до 1 апреля, Дамаск – до 15-го, Алеппо – до 1 мая; после шести месяцев пользования всеми ресурсами Сирии армия оказалась бы в состоянии предпринять осенью что угодно. Мнения относительно причин дурного поведения капитана Юделэ, командовавшего этим драгоценным конвоем, разделились; одни приписывали его невежеству и малодушию; другие – желанию вернуться во Францию. Два английских линейных корабля располагали близ Хайфы очень плохой стоянкой, «Тезей», якорные канаты которого оказались перерезанными коралловыми рифами[154], был отнесен в море и в течение четверти часа терпел бедствие; это побуждало сэра Сиднея Смита к захвату Хайфы – единственной настоящей стоянки в заливе. Он опасался еще нескольких месяцев плохой погоды. 26 марта на рассвете он посадил на баркасы 400 человек. Командир эскадрона Ламбер, командовавший наблюдательным отрядом в этой крепости…[155] Он дал англичанам спокойно высадиться, построиться, вступить в город; но когда он увидел, что англичане входят в дома, он встретил их картечью из трех полевых орудий, а также ружейным огнем ста стрелков, засевших в двух домах с бойницами; в то же время два отряда в составе 30 драгун каждый ударили им во фланг и в тыл. Англичане, атакованные со всех сторон, рассеялись; 150 из них были убиты, взяты в плен или ранены. Баркас «Тигр», вооруженный тяжелой 32-фунтовой каронадой, попал в руки победителей. Снаряды и картечь сопутствовали уходившим в море баркасам не без того, чтобы перебить и поранить на них много народу. 1 апреля до рассвета турецкий фрегат, прибывший из Константинополя, бросил якорь на обычной стоянке, на расстоянии ружейного выстрела от Хайфы. Ламбер немедленно приказал вывесить знамя Оттоманской[156] империи. Когда рассвело, капитан сошел на землю, прибыв на большом баркасе, и был взят в плен с тридцатью гребцами и своим баркасом, вооруженным тяжелой 24-фунтовой каронадой. Эти два орудия пригодились при осаде; их включили в батарею, предназначенную для пробития бреши, где они хорошо послужили.

IV. Генерал Ренье обложил крепость. С этой целью он сражался целый день и к вечеру поставил часовых на расстоянии пистолетного выстрела от стен. Генералы Каффарелли и Доммартен, полковники Сансон и Сонжис использовали ночь с 19-го на 20 марта и день 20-го для рекогносцировки крепости; в 2 часа утра полковник Сансон произвел рекогносцировку рва, причем не обнаружил контрэскарпа; эта рекогносцировка была опасной, и в ходе ее он был тяжело ранен; офицеры инженерных войск и артиллерии льстили себя надеждой, что вступят в Акру так же легко, как в Яффу; полевые 12-фунтовые орудия показались им достаточными, чтобы проделать брешь в стене.

Пространство, занимаемое городом Акра, представляет собой трапецию, две стороны которой омываются морем, а две другие образованы стенами. Восточная сторона имеет протяжение в 300 туазов, ее прикрывали шесть небольших башен; северная имеет протяжение в 500 туазов, ее прикрывали семь небольших башен, а также дворец паши, являющийся своего рода цитаделью. Эти две стороны встречаются, образуя прямой угол. В этом углу находится большая и старая башня, которая господствует над городом и всеми стенами. Над нею в свою очередь господствует высота Мечети, удаленная от нее на 500 туазов. Старый порт совершенно обмелел; островок, на котором стоял маяк, прикрывал ограду с востока. На расстояние до 300 туазов от стен местность была усеяна развалинами древнего города и фортификационных сооружений; это были подземелья, башни, кладка стен. С северной стороны, близ большой башни, в город входил акведук. Этот акведук имел протяжение 6000 туазов, пересекал равнину и доставлял в цистерны города воду от подножья гор. Акра была необитаема в течение многих лет; она была восстановлена Дахэром, украшена и расширена Джеззаром, который построил там красивую мечеть и базар.

Генерал инженерных войск Каффарелли предложил атаковать восточный фас: во-первых, потому что над ним господствует, хотя и несколько издалека, гора Мечети; во-вторых, потому что другой фас – северный – находится под обстрелом орудий, стоявших во дворце паши; в-третьих, потому что к нему легче подойти. Если пробить брешь в куртине, то придется либо окопаться между двумя башнями, что сопряжено с большими трудностями и потерями, либо войти в крепость, не окапываясь, что рискованно. Если проделать брешь в башне, то коль скоро армия овладеет ею, у нее будет обеспеченный выход в город. Он предложил пробить брешь в большой башне: 1) как в наиболее удаленной от моря; 2) как самой большой и высокой, господствующей над всей крепостной оградой и всем городом; 3) как расположенной наиболее близко к акведуку, который должен был послужить плацдармом и параллелью. Верно, говорил он, что проделать брешь в кладке этого древнего сооружения будет более трудно, но 12-фунтовых пушек достаточно, чтобы пробить ее; со взятием же этой башни крепость падет сама собой; задача состоит не в том, чтобы взять Акру, а в том, чтобы взять ее, не потеряв при этом армии; потери очень быстро достигнут 7000–8000 человек, если пойти на риск боев с турками на улицах и в домах.

Осада Сен-Жан д’Акра продолжалась 62 дня, с 19 марта по 21 мая; она делится на два периода: первый с 19 марта по 25 апреля (36 дней); второй – с 25 апреля по 21 мая (26 дней); всего – 62 дня. В первый период осаждающие взорвали две мины, дважды устраивали ложементы, предприняли один штурм; осажденные сделали десять вылазок – все эти вылазки оказались гибельными для них. Во второй период осаждающие взорвали три мины, устроили семь ложементов, предприняли два больших штурма, проникли в крепость и остались там. Осажденные, используя линии контратаки, сделали двенадцать вылазок, потеряли много людей, но все время получали подкрепления, которые не только восполнили убыль, но даже увеличили их силы. Однако французский главнокомандующий все же взял бы город, несмотря на прибытие дивизии с Родоса, если бы не опустошения, производимые чумой, и не известия из Европы. Против республики составилась вторая коалиция, война возобновилась, и французская армия вступила в Неаполь, что рассматривалось, как прискорбное событие: ослабление армии на Адидже заставляло ожидать катастрофы.

V. В первый период осады артиллерия осаждающих состояла из двух каронад – 32-фунтовой и 24-фунтовой, взятых в Хайфе, четырех 6-дюймовых мортир и тридцати шести полевых орудий. Для нужд наблюдательных отрядов оставалось двенадцать орудий. 32-фунтовые и 24-фунтовые каронады не имели лафетов; рабочие парка соорудили их в несколько дней. Артиллерия не имела ядер этого калибра; в траншеях подобрали все валявшиеся там ядра такого калибра, выпущенные с валов крепости, а также тяжелыми орудиями двух английских линейных кораблей. Парк платил по 5 су за ядро; солдаты принялись за поиски и за несколько дней доставили 300 ядер обоих калибров; когда же они не смогли больше находить их, солдаты измыслили другие способы добычи; они обратились к кипучим страстям английского коммодора и прибегли к различным хитростям, чтобы разжечь их; то они высылали всадников гарцевать на взморье; то они тащили на дюны бочки и фашины, принимались копать землю, словно сооружали батарею; иногда они также ставили на рейде, близ берега, баркас, который доставили из Хайфы. Как только сэр Сидней Смит замечал, что противник предпринимает какие-то действия под дулами его орудий, он снимался с якоря, шел на всех парусах к берегу и выпускал ядра, которые подбирались солдатами. Вскоре парк был снабжен ими в изобилии.

21 марта офицеры инженерных войск заложили траншею в 150 туазах от города; она примыкала к аведуку, который являлся естественной параллелью, защищавшей от огня крепости. Артиллерия соорудила восемь батарей – две против островка с маяком, который противник вооружил; три – против трех башен, простреливавших подступы к бреши. Эти пять батарей состояли из шестнадцати 4-фунтовых орудий и четырех 8-фунтовых; шестая батарея имела четыре 6-дюймовые мортиры, направленные против большой башни; седьмая и восьмая батареи получили четыре 12-фунтовых, столько же 8-фунтовых пушек и две гаубицы; эти батареи должны были проделать брешь в восточном фасе большой башни; 22-го, 23-го и 24-го саперы подобрались ко рву на расстояние в 5 туазов по открытым ими коленам траншеи, а затем развернулись, соорудив большую параллель, которая прикрывала все маневры осаждающих. 23 марта был открыт огонь; за 48 часов оба орудия маяка были приведены к молчанию, равно как и тяжелые орудия, стоявшие на валах с той стороны, откуда предполагалось идти на штурм. 24-го начали действовать батареи, предназначенные для пробития бреши; в первые 48 часов они не произвели видимого действия, что было приписано непригодности 12-фунтовых пушек; офицеров инженерных войск открыто обвиняли в том, что они связались с древней каменной кладкой, которую не пробить и 24-фунтовым пушкам, как вдруг в 4 часа пополудни со страшным грохотом обрушился весь восточный фас большой башни. Вся армия и 30 000 зрителей, сбежавшихся со всей окружающей местности и усеявших высоты, издали радостный крик. Один офицер инженерных войск отправился на рекогносцировку бреши, но был атакован несколькими стрелками, расположившимися вдоль стен; тогда было послано 25 человек, чтобы прогнать их, и 25 саперов, чтобы расчистить пространство у бреши. Надеялись, что подобно тому, как это имело место в Яффе, Акра будет взята к вечеру. Но 25 саперов были остановлены контрэскарпом. Это явилось первой неприятностью. Джеззар, который погрузил на суда свои сокровища и своих жен, а затем и сам отправился на корабль, оставался на борту его всю ночь. Жители каждую минуту ожидали штурма и взятия крепости. Однако башни и стены остались усеянными солдатами, которые всю ночь вели беглый ружейный огонь. 26-го вечером паша успокоился, вернулся в свой дворец и предпринял вылазку, которая не удалась. Этот злосчастный контрэскарп парализовал все усилия осаждающих в течение четырех дней, то есть того срока, который потребовался для отрытия минной галереи и подготовки мины, которая была заряжена 28-го; она взорвала контрэскарп. Капитан штаба Майи был направлен к башне с пятью рабочими, десятью саперами и 25 гренадерами для устройства ложемента. Помощник майора Ложье с 800 солдатами стал за акведуком, в 15 туазах от бреши, чтобы подняться к ней, как только Майи даст ему сигнал о том, что в нее можно проникнуть. Дивизия Бона, построенная на плацдармах батальонными колоннами, предназначалась для поддержки Ложье и овладения крепостью; батальоны ее должны были двинуться к бреши один за другим. Но для достижения успеха было необходимо, чтобы ни один солдат не остановился в пути, несмотря на ужасающий ружейный огонь со стен.

Майи бросился в минную шахту, а оттуда ринулся в ров, причем его не остановили десять футов контрэскарпа, которые не были разрушены взрывом: минеры недостаточно глубоко ушли в землю. Достигнув подножья башни, он приставил к ней три лестницы и взобрался в первый этаж с 40 солдатами; тогда он дал сигнал Ложье, отряд которого двинулся беглым шагом и достиг края рва, полагая контрэскарп разрушенным; солдаты удивились, найдя его почти целым. Ложье с первым взводом бросился в ров и побежал к бреши…[157] Капитан, командовавший вторым взводом, был убит у края контрэскарпа; взвод остановился и, измерив на глазок глубину рва, бросился налево, чтобы найти менее глубокое место. Преследуемый огнем со стен, батальон развернулся, и солдаты его продолжали действовать рассыпным строем, в качестве стрелков; между тем Майи вскарабкался на платформу и сорвал оттоманский флаг; с ним находилось десятеро отважных, остальные были убиты или ранены. Ложье был убит при переходе рва. Те, кто следовал за ним, направились к лестницам, приставленным к башне; но эти лестницы оказались опрокинутыми; они отошли, чтобы принести другие, оставшиеся у минной шахты. Этот маневр принимают за бегство; солдаты отряда Майи, находившиеся в первом этаже башни, спускаются в ров; на платформе не остается никого, кроме Майи, одного сапера и двух гренадеров. Майи спускается в первый этаж, чтобы позвать на помощь, там его поражает пуля, которая пробивает легкие; он падает, истекая кровью. Гренадеры спускаются, чтобы помочь ему. Между тем главнокомандующий направился к минной шахте, чтобы установить, почему заколебалась колонна Ложье; он понял, как трудно преодолеть препятствие, которым являлся контрэскарп; для этого ничего не было приготовлено; он послал генералу Бону приказ не выходить из траншеи, так как штурм не удался.

Как только паша увидел оттоманское знамя сорванным с вершины башни, он отправился в порт и погрузился на суда. Весь гарнизон и жители – женщины, дети, старики – покидали город, бросались в барки или укрывались в мечетях. Все казалось потерянным, а город взятым, когда пять мамлюков, трое чернокожих из Дарфура и двое черкесов, храбрецов из личной охраны Джеззара, которые оставались во дворце, чтобы помешать жителям разграбить его, заметили, что на платформе башни находятся только два – три француза, причем количество их не возрастает. Они прокрались вдоль стены, взобрались на платформу, предприняли контратаку и не нашли никого, кроме одного сапера, который спасся бегством. Эти неустрашимые мусульмане спустились с платформы в нижний этаж и нашли там Майи и двух умирающих солдат; они отрубили им головы, снова поднялись на платформу, подняли оттоманский флаг и стали носить головы по городу. Отряд в 500 магрибинцев и арнаутов, поставленных у угла мечети для прикрытия посадки паши на суда, вернулся в башни; город был спасен. Этот штурм обошелся французской армии в 27 человек убитыми и 87 ранеными (в том числе половина из 40 человек, составлявших отряд Майи).

Английская эскадра под предлогом необходимости укрыться от бурь и ветров равноденствия ушла в море и исчезла уже 26 марта; на самом деле сэр Сидней Смит не хотел присутствовать при взятии города, которое он считал неизбежным. Но узнав, что штурм не удался, он вернулся в ночь с 5-го на 6-е на рейд. Он высадил эмигрантского полковника Филиппо, Дагласа[158] и сотню офицеров и канониров – своих наиболее отважных и опытных моряков. Он использовал артиллерию, захваченную у французов, – наши 24-фунтовые и 16-фунтовые пушки, наши прекрасные 6-дюймовые мортиры защищали теперь город, для обстрела и покорения которого они предназначались. Все способствовало успокоению гарнизона, который ежедневно получал с Кипра и из Триполи подкрепления, а также продовольствие и боеприпасы.

Генерал Каффарелли, руководивший осадою, приказал подвести новую мину. 1 апреля она обрушила контрэскарп; начальник артиллерии свел в батарею две каронады – 32-фунтовую и 24-фунтовую, огонь которых имел большие результаты. Со своей стороны, осажденные не теряли времени; брешь была сделана непригодной для нового приступа; ее заполнили бомбами, снарядами, заряженными гранатами, бочками с гудроном, фашинами, кусками дерева, покрытыми серой, железными шипами. Однако 25 человек, посланных для подготовки ложемента, выполнили приказ и преодолели все препятствия; но они вскоре оказались как на костре. Пятеро гренадеров сгорели, несколько человек было ранено, остальные поспешно вернулись в ложемент контрэскарпа. Тогда распространилось убеждение в невозможности взять город с помощью полевых орудий, имеющихся к тому же в столь малом количестве. Османы торжествовали и каждую ночь весело кричали французским канонирам: «Султан Селим бах-бах-бах; Бонапарт пиф-пиф-паф!» Оставалось надеяться только на подземную войну. Каффарелли повел минную галерею подо рвом, направив ее на большую башню. Осажденные прибегли к контрминам, но более искусные французские минеры обезвредили их.

Филиппо заявил, что опасность неотвратима, что каждую минуту можно ждать взятия города. Он побудил пашу предпринять вылазку, чтобы обнаружить минную шахту и уничтожить минеров. 7 апреля ночью три колонны, численностью в 1500 человек каждая, построились: первая – перед дворцом паши, вторая – у ворот, ведущих к морю, третья – вдоль берега моря. С южной стороны 150 англичан и 300 отборных турецких солдат под командой полковника Дагласа и майора[159] разместились за большой башней для прикрытия бреши. На рассвете все три колонны пошли в атаку; ружейный огонь усилился; противник, как и обычно, сначала продвинулся вперед. Английская колонна стремительно спустилась через брешь – ей нужно было пробежать только 15 туазов, чтобы овладеть шахтой. Английский майор уже достиг выхода из него, мину можно было считать погибшей, но тут резервный батальон охранения двинулся вперед со штыками наперевес, истребил, покалечил или взял в плен почти всех солдат этой колонны, которую он обошел справа и слева; примерно в это же время выступили резервы траншеи; турки были стремительно отброшены в крепость; несколько небольших колонн были отрезаны и взяты в плен. Эта вылазка обошлась осажденным в 800 человек, среди которых было 60 англичан. Раненые, принадлежавшие к этой нации, получали медицинскую помощь наравне с французами, а пленных поместили среди частей армии, словно это были нормандцы или пикардийцы; соперничество между двумя нациями исчезло на таком расстоянии от их отечеств и среди столь варварских народов. Турки выказали большую личную храбрость, напористость, преданность; но никакого искусства, никакого умения действовать сообща, никакого порядка, и это делало вылазки чрезвычайно гибельными для них. Убитый английский майор… был предан земле с воинскими почестями, капитан Райт был тяжело ранен. В этот первый период армия ни разу не имела возможности прийти на помощь солдатам, находившимся в траншее.

Али – чернокожий мамлюк Джеззара, одновременно его доверенное лицо, тайный убийца и палач, был предметом ненависти христиан, требовавших мести. Один из офицеров жандармерии приступил к допросу его. Наполеон пожелал его видеть; этот неустрашимый мусульманин сказал ему: «Всю свою жизнь я повиновался своему господину; позавчера я отрубил голову твоему мамлюку и отнес в спасенный мною город; вот, султан, моя голова, отруби ее, но отруби сам, и тогда я умру довольным; пророк сказал, что нельзя отвергать последнюю просьбу умирающего». Главнокомандующий протянул ему руку, приказал принести ему поесть. В дальнейшем он проявил благодарность. Он был убит в абукирском сражении, во время атаки отряда французской кавалерии, который он возглавлял.

VI. Паша Дамаска собрал в этом большом городе 30 000 человек – пеших и конных. Кавалерия Джеззара и Ибрагим-бея находилась на левом берегу Иордана и обеспечивала коммуникации Дамаска с Набуллусом; набуллусцы выставили 6000 воинов; они жаждали отомстить за оскорбление, нанесенное им в Какунском бою.

Порта приказала дамасской армии перейти Иордан, как только родосская армия высадится в Сен-Жан д’Акре, чтобы поставить нас между двух огней. Но опасности, которые угрожали крепости, и в особенности страх, который внушала подземная война, побудили Джеззара в качестве сераскера послать дамасскому паше приказ перейти, не мешкая, Иордан, соединиться с набуллусцами на Ездрилонской равнине и перерезать перед Акрой коммуникации лагеря с Египтом.

Сын Дахэра сообщил, что его дамасские агенты донесли об отбытии армии и о том, что она неисчислима. Положение французской армии становилось деликатным; из 13 000 человек, вступивших в Сирию, тысяча была убита или ранена в боях за Аль-Ариш, Газу, Яффу и в первый период осады Акры; тысяча больных находилась в госпиталях Назарета, Шафа-Арма, Рамлы, Яффы и Газы; две тысячи составляли гарнизон Катии, Аль-Ариша, Газы и Яффы; пять тысяч были необходимы при осаде для охраны парков и позиций; оставалось только 4000 человек, которых можно было использовать для наблюдения и борьбы с дамасской армией и набуллусцами, которых насчитывалось 40 000. Генерал Бертье, предвидя важные события, эвакуировал в Яффу госпитали Назарета, Шафа-Арма и Хайфы, а также перевязочные пункты Акры, равно как и тяжелые обозные грузы, пленных и все, что могло обременить собой армию, которая, употребляя морское выражение, оставалась лишь на одном якоре.

Армия паши Дамаска прибыла на Иордан двумя колоннами; первая, под командованием его сына, численностью в 8000 человек, заняла мост Якова и направила авангард для обложения форта Сафад; он тщетно пытался штурмом овладеть этим фортом. Его отряды заполнили всю Галилею. Сам паша с 25 000 человек стал лагерем на левом берегу Иордана, напротив брода…[160], который взял под охрану. Он послал свой авангард занять позицию на высотах Лубии, на правом берегу Иордана. Набуллусцы стали лагерем на Ездрилонской равнине.

Генерал Мюрат выступил из лагеря со своей подвижной колонной в составе 1000 человек всех родов войск; заставил противника снять осаду с Сафада, форсировал мост Якова, овладел лагерем сына паши, взял много пленных; палатки, обоз, верблюды, артиллерия попали в руки победителя; добыча была значительной. Молодой сын паши сделал ошибку, разослав так много людей отдельными отрядами; в момент, когда его атаковали, он не смог сосредоточить более 2000 человек. Как только остатки дивизии узнали о захвате моста Якова, они вернулись в Дамаск, обойдя истоки Иордана. Оттуда Мюрат направился к Тиверии, которой и овладел. В этом городе находились склады противника; там он нашел рожь, ячмень, рис, растительное масло и фураж в количестве, равном шестимесячной потребности французской армии.

Генерал Жюно занимал Назарет со своей обсервационной колонной. Как только он узнал, что авангард паши (3000 человек) перешел Иордан, он двинулся ему навстречу; он нашел его в Ханаанской долине и сдержал, хотя имел всего 400 человек. Этот бой был для него весьма почетным и покрыл славой драгунского полковника Дювивье, одного из наиболее отважных офицеров кавалерии французской армии. Главнокомандующий отдал генералу Клеберу приказ отправиться со своей дивизией на поддержку колонны генерала Жюно. Он присоединился к нему 11 апреля, имея под своим началом 2500 человек. Он двинулся на высоты Лубии, где находился авангард дамасского паши, доведенный путем посылки подкреплений до 7000 человек. Исход боя не вызывал сомнений, противник был разбит; но назавтра Клебер, опасаясь быть отрезанным от Акры, вернулся на свою позицию на высотах Назарета.

Тогда дамасский паша снова занял высоты Лубии и под их прикрытием передвинул остальную часть своей армии на левый фланг. Он стал лагерем на Ездрилонской равнине, присоединившись к набуллусской дивизии. Когда этот маневр был завершен, авангард его, ставший арьергардом, последовал за ним и оставил высоты Лубии, отказавшись от прямой связи с Дамаском. Клебер решил наказать пашу за этот рискованный фланговый марш. Он доложил главнокомандующему о том, что намеревается пройти между Иорданом и противником, чтобы отрезать последнего от Дамаска, с расчетом внезапно атаковать турецкий лагерь в 2 часа утра; что он надеется на такой же успех, какого достиг генерал Ренье в Аль-Арише. План Клебера был плохо продуман; он полагал, что перережет операционную линию противника, тогда как последний уже оставил иорданскую операционную линию, сменяя ее на набуллусскую; следовательно, движение противника этим приостановлено не было бы; он продолжал бы свой марш на Акру; в то же время осада осталась бы без прикрытия и была бы поставлена под угрозу. Надежда на возможность ночной атакой захватить противника врасплох была необоснованной. Генерал Ренье достиг успеха в Аль-Арише потому, что он два дня подряд производил со своими офицерами рекогносцировку дорог, по которым должны были следовать ночью его колонны, а также потому, что положение лагеря Абдаллаха являлось стабильным; но как мог генерал Клебер действовать ночью на местности, незнакомой как ему лично, так и его офицерам? Когда он обдумывал атаку, он находился в пяти лье от противника и не знал точно, где станет лагерем этот последний. Ему необходимо было бы оставаться по крайней мере сутки на виду у противника, чтобы произвести тщательную рекогносцировку местности вокруг мусульманского лагеря; но при наличии армии, настолько превосходившей его численностью, это было невозможно. Наполеон предвидел, что тот только к рассвету доберется до местности, которой не знает, будет охвачен всей этой армией и подвергнется величайшим опасностям, причем как эта дивизия, так и осадная армия будут в одинаковой степени поставлены под угрозу. Он немедленно выступил (15 апреля в час пополудни) с дивизией пехоты, всей конницей, находившейся в лагере, и резервной батареей, двигался до наступления ночи и стал лагерем на высотах Сафарии. 16-го на рассвете он взял направление на Сулин, следуя по ущельям, обходящим горы. В 9 часов утра глазам его открылась вся Ездрилонская равнина, а в трех лье к северо-востоку он разглядел через свой хороший бинокль у подножья горы Табор два небольших каре, вокруг которых клубился дым: это, несомненно, была французская дивизия, со всех сторон охваченная и атакованная очень большой армией. Ездрилонская равнина весьма плодородна; она была покрыта хлебами; рожь имела уже 6 футов в высоту. Наполеон построил свою дивизию в три полковых колонны; он приказал им двигаться на расстоянии в 400 туазов одна от другой, в таком направлении, чтобы перерезать путь отступления противника на Набуллус. Колосья ржи совершенно скрывали солдат, которые приближались к лагерю ничего не подозревавшего противника.

Клебер привел свой план в исполнение; он выступил в направлении Иордана и вернулся на тылы противника; день занялся прежде, чем он успех его нагнать; в 7 часов утра он очутился у него на виду; он напал на передовые посты, перерезав их. Но в лагере вскоре поднялась тревога; вся эта масса вскочила на коней и увидев, как мало французов, двинулась на них. Клебер был обречен. В качестве смелого и умного человека он сделал все, чего можно было от него ожидать; он выдержал и отбил большое число атак; но турки захватили все отроги горы Табор и все холмы, окружавшие французов. Наши старые солдаты понимали, сколь опасно их положение, и наиболее неустрашимые начинали желать, чтоб дали приказ заклепать пушки и вырваться из кольца через крутые высоты Назарета. Генерал Клебер совещался о том, как поступить, положение его было очень тяжелым, как вдруг солдаты вскричали: «Вот маленький капрал». Офицеры штаба доложили генералу Клеберу об этом слухе; он рассердился, доказал невозможность этого и приказал военному совету продолжать обсуждение. Но старые солдаты Наполеона, привыкшие к его маневрам, продолжали кричать; им казалось, что они увидели блеск штыков. Тогда Клебер поднялся на одну из высот и направил свою трубу в ту сторону; так же поступили офицеры штаба, но они ничего не обнаружили, да и сами солдаты решили, что стали жертвой оптического обмана; этот проблеск надежды исчез. Клебер решился, наконец, оставить свою артиллерию и раненых и приказал построиться в колонну, чтобы проложить себе путь. Вероятно, что солдаты заметили блеск штыков в тот момент, когда колонны находились в несколько более возвышенной и открытой местности. Главнокомандующий придавал большое значение скрытности своего маневра, что должно было дать ему возможность, заняв один холм, совершенно отрезать туркам путь к отступлению. Но внезапно его внимание было привлечено движением всей армии противника, которая смыкалась вокруг каре Клебера. Несколько офицеров штаба сошли с коней, направили в ту сторону свои трубы, увидели, что противник явно готовится атаковать Клебера всеми своими силами и что французские каре как будто расстроились; на самом деле происходило перестроение в колонну для атаки. Каждая секунда была дорога. Клебер оказался в окружении 30 000 человек, из коих более половины на конях; малейшее промедление могло оказаться гибельным. Главнокомандующий приказал одному каре подняться на дамбу. Солдаты и штыки были замечены друзьями и врагами. В то же время артиллерийский залп демаскировал движение войск. Вскоре было замечено, что солдаты Клебера снова строятся в каре, на остриях штыков подняты в знак радости их шапки; за этим последовал артиллерийский залп – сигнал опознания. Армия противника, удивленная и пораженная, сразу остановилась. Мамлюки Ибрагим-бея, наиболее подвижные в турецкой армии и находившиеся всего ближе к французам, поспешили, прижимаясь к земле, разведать, что это за новые войска; за ними последовали все набуллусцы, больше всех встревоженные тем, что эти колонны преградили путь к их родным местам. Три французских каре на минуту остановились, чтобы обеспечить взаимодействие. Отряд в 300 человек напал врасплох на лагерь, разграбил его и захватил раненых турецкой армии; он поджег палатки, что вселило страх в сердца турок. Несколько отрядов турецкой конницы приблизились к каре на расстояние ружейного выстрела, но, встреченные картечью, удалились. Со своей стороны Клебер двинулся вперед; соединение не замедлило совершиться; смятение и ужас, охватившие противника, достигли предела; эта армия бежала частью на Набуллус, частью на Иордан. Трудно передать чувство восхищения и благодарности солдат. Противник потерял много людей в различных атаках, предпринятых на протяжении утра; еще больше потерял он во время отступления. Несколько тысяч утонули в Иордане; дожди подняли уровень воды и сделали переход вброд весьма затруднительным. Клебер потерял 250–300 человек убитыми и ранеными. Потери колонны главнокомандующего составили 3–4 человека. Таково сражение у горы Табор. Наполеон взошел на эту гору, имеющую вид сахарной головы и господствующую над частью Палестины. Это сюда, если верить некоторым легендам, диавол перенес Иисуса Христа и предложил ему всю страну, которую можно видеть оттуда, если он поклонится ему.

Ночь с 16-го на 17 апреля Клебер провел в палатке главнокомандующего; он покинул ее в 3 часа утра, чтобы присоединиться к своей дивизии, стоявшей лагерем на Иордане. Весь день 17-го он преследовал остатки дамасской армии; солдаты овладели богатой добычей. 17-го вечером Клебер заночевал на том месте, которого достиг, и стал ожидать приказаний на 18-е. Наполеон обдумывал свое положение; в лагере у Акры осталось только 4000 человек, которые должны были держать в осаде восьмитысячный гарнизон, поддерживаемый двумя английскими 80-пушечными кораблями и все время получавший помощь; каждую минуту для поддержки его могла явиться родосская армия, движение которой было согласовано с движением дамасской; поэтому было необходимо срочно вернуть все войска в осадный лагерь; выделить оттуда можно было самое большее 2500 солдат Клебера, 500 кавалеристов и 12 пушек; в этом случае в лагере оставалось бы еще 6000 человек, то есть достаточное количество; но разумно ли поручить Клеберу с 3000 человек овладение большой столицей с населением в 100 000 жителей, наиболее злобных на всем Востоке? Не следует ли опасаться, что, убедившись в малой численности французов, они окружат их со всех сторон? С другой стороны, взятие Дамаска могло произойти самое позднее на завтрашнее утро (18-го или 19-го)[161]; это было очень соблазнительно; какие только выгоды не принесло бы армии это завоевание! Она нашла бы там лошадей, верблюдов, мулов, в которых нуждалась для восполнения убыли в них; кожи, сукна, полотна, предметы обмундирования; порох, оружие, деньги; там можно было легко взыскать контрибуцию в 7–8 миллионов франков; а самым большим приобретением для армии завоевателей не явилась бы разве слава, которой покрыло бы себя французское оружие? Сражение у горы Табор должно было восстановить его репутацию, несколько поколебленную сопротивлением Акры, но что произойдет, если в Каире, Триполи, Алеппо и Акре узнают, что французское знамя развевается над священным, древним и богатым Дамаском? Разве это не произведет того морального эффекта, который ожидали от взятия Акры? Метуали, арабы, друзы, марониты, все народы Сирии станут тогда под французские знамена. Как ни убедительны были все эти соображения, было невозможно пойти на такой риск, чтобы послать 3000 человек без поддержки; но если бы их удалось поддержать шестью тысячами набуллусцев, дело приняло бы иной оборот. 17-го главнокомандующий говорил об этом с представителями друзов и маронитов, которые сопровождали армию. Они заявили, что после такой великой победы, как одержанная у горы Табор, считают себя вправе принять определенные обязательства от имени своих наций, что было им приказано сделать лишь после взятия Акры; однако им понадобится, по крайней мере, две недели, чтобы выставить этот вспомогательный отряд. Дахэр не мог предложить сразу больше 200 человек; бедуины, которые составляли его силу, не хотели принимать на себя обязательств до взятия Акры и передачи ее в руки Дахэра. Но, раз до взятия Акры невозможно овладеть Дамаском, нельзя ли, по крайней мере, Клеберу получить с него контрибуцию, что потребует всего 48 часов? Потребовать контрибуцию и тотчас же уйти обратно за Иордан означало бы предпринять довольно невыгодную и вредную для последующих операций экспедицию, так как это могло бы повлечь за собой гибель живших в этом городе 18 000 христиан, которые должны были в дальнейшем пригодиться армии. 17-го утром были в наказание сожжены и разграблены три большие набуллусские деревни; представители Набуллуса умоляли пощадить их город и представили заложников. Клебер получил приказ отойти за Иордан и остаться для наблюдения на берегу этой реки.

18 апреля Наполеон заночевал в Назаретском монастыре; армия находилась в святой земле; все деревни были прославлены событиями ветхого и нового завета. Солдаты с интересом побывали на месте, где Олоферну отрубили голову, особенно восхищались чудом на свадьбе в Кане, так как у них не было вина[162]. Иордан представляли себе в виде широкой и быстрой реки, почти такой же, как Рейн и Рона, и очень удивились, увидя только ручеек, поменьше Эн или Уазы у Компьена. Вступив в Назаретский монастырь, армия почувствовала себя, словно в европейской церкви; он красив, все свечи были зажжены, священное писание раскрыто, армия присутствовала при Те Deum[163]; там был очень хороший органист; монахи-францисканцы были все испанцы и итальянцы, за исключением одного француза; они показали грот благовещения, где богоматери явился ангел Гавриил. Монастырь очень красив, в нем много помещений и кроватей; там разместили раненых; монахи ходили за ними. В погребах нашлось очень хорошее вино. 19 апреля Наполеон вернулся в лагерь Акры после отсутствия, длившегося всего пять дней. Сражение у горы Табор возымело ожидаемое действие; друзы, марониты, сирийские христиане, а несколько недель спустя – представители христиан Армении – во множестве стали являться во французский лагерь. Согласно тайной конвенции, заключенной с друзами и маронитами, главнокомандующий должен был принять на денежное довольствие 6000 друзов и 6000 маронитов под командованием их офицеров, которые должны были присоединиться к французской армии в Дамаске.

VII. Как только контр-адмирал Перрэ получил известие о вступлении армии в Сирию, он вышел из Александрии, с которой сэр Сидней Смит снял блокаду, и 15 апреля прибыл на рейд Яффы с фрегатами «Жюнон», «Альсест» и «Куражёз», которые и бросили там якорь. Там же он получил приказы и инструкции, гласившие, что ему необходимо приблизиться к Сен-Жан д’Акру, не будучи обнаруженным английским коммодором. Он заметил гору Кармель и выгрузил в бухточке Тантуры шесть орудий тяжелого калибра, равно как и большое количество боеприпасов и провианта. Эта важная операция была осуществлена в трех лье от английской эскадры. После этого он вышел в открытое море и стал крейсировать между Родосом и Акрой, чтобы перехватывать суда, шедшие в эту крепость. Он встретил конвой родосской армии, захватил два судна, на которых находилось 400 человек из состава этой армии, интендант, шесть полевых орудий и сумма в 150 000 франков. Он вернулся к берегам Сирии, высадил пленных, сообщил то, что ему стало известно, и получил новые инструкции. В ходе этого крейсерства он взял еще несколько призов; преследовал конвой из небольших судов с набуллусцами, которые хотели войти в Акру, и рассеял его. Поскольку он оказался на виду у английской эскадры, сэр Сидней Смит преследовал его, но не настиг; между тем его фрегаты были не очень быстроходны. Эта морская экспедиция весьма почетна для отважного контр-адмирала, который в течение месяца оставался в море и, можно сказать, блокировал Сен-Жан д’Акр на виду у английской эскадры, состоявшей из двух 80-пушечных линейных кораблей, фрегата и восьми – десяти посыльных судов. Это объясняется тем, что коммодор сэр Сидней Смит пытался входить во все подробности сухопутных операций, хотя не понимал их, да и вообще мало мог сделать в этой области, и запускал морские дела, которые знал, хотя в этой области мог сделать все. Если бы английская эскадра не прибыла в залив Сен-Жан д’Акра, этот город был бы взят до 1 апреля, поскольку 19 марта двенадцать тартан с осадным парком прибыли бы в Хайфу, а эти тяжелые орудия в 24 часа сравняли бы с землей укрепления Сен-Жан д’Акра. Захватив или рассеяв эти двенадцать тартан, английский коммодор, следовательно, спас Джеззар-пашу. Его помощь и советы относительно обороны крепости не имели большого значения. Было бы гораздо полезнее, если бы, высадив там Филиппо и полсотни английских канониров, он вовсе перестал заниматься сухопутными делами, занялся сохранением своего господства на море и полным прекращением морского сообщения между осаждающими и Дамиеттой и, наконец, захватил бы три фрегата или, по крайней мере, устроил за ними погоню. Ведь Акра была разрушена посредством тех боеприпасов и пушек, которые они доставили осаждающим.

VIII. В этот второй период осадный парк, независимо от артиллерии, которой он располагал в первый период, увеличился на два 24-фунтовых и два 18-фунтовых орудия, а также на две мортиры. 25 апреля взорвали мину под большой башней; результаты взрыва не полностью оправдали надежды минеров; подземный ход, выводивший к древним постройкам, спутал их расчеты; только половина башни была опрокинута; вторая же была лишь поколеблена; казалось, что башню разрезали бритвой. Триста турок, четыре орудия, все припасы, приготовленные для защиты бреши, были сброшены в ров. Лейтенант инженерных войск, 10 саперов и 20 гренадер закрепились в нижних этажах, но поскольку лестница, ведшая в верхние этажи, обрушилась, выбить оттуда противника не удалось. Укрепившийся в башне отряд был отозван, и в несколько часов 24-фунтовые орудия сравняли с землей эту часть башни. Офицер инженерных войск Лиэда руководил устройством ложемента в ее развалинах. Таким образом, французы овладели важнейшим пунктом крепостной стены; вход в крепость был открыт, но противник соорудил за большой башней ретраншемент. В ложементе поставили батареи для обстрела этого ретраншемента и подавления обороны дворца Джеззара и мечети. В то же время батарея, предназначенная для пробития бреши, начала действовать против второй башни того же фаса и к контрэскарпу повели минную галерею, чтобы взорвать его.

Артиллерия осаждающих взяла верх над артиллерией осажденной крепости, стены которой были почти совершенно разрушены. Крепость продолжала держаться только многочисленностью гарнизона и надеждами этого гарнизона на прибытие армии с Родоса. Морские коммуникации были открыты для него; каждый день он получал пополнения, а потому не только не ослабевал в результате ежедневных же потерь, а, наоборот, стал гораздо более сильным, чем в начале осады. Осажденные были очень храбры, они с редкой неустрашимостью атаковали траншеи, уничтожали фашины и туры батарей, идя при этом на почти верную смерть. Из каждых десяти участников подобных экспедиций, происходивших каждый день, девять гибло, но десятый возвращался в крепость, где его принимали с триумфом, что было достаточным для поддержания духа соревнования. Борьба один на один в коленах траншей и на плацдармах была настолько серьезным делом, что французским солдатам пришлось наточить все три грани их штыков, дабы помешать туркам вырывать их из рук. Осман обычно ловок, силен, храбр, метко стреляет; он идеально обороняется за стеной, но в открытом поле отсутствие взаимодействия, дисциплины и тактики делает его совсем нестрашным, изолированные усилия ничего не могут сделать против действия сообща. Все вылазки, которые предпринимал гарнизон, были для него гибельны; в этих вылазках он потерял свыше 9000 человек, в том числе две трети пленными. Выйдя из своих траншей, они тотчас же предавались присущей им порывистости; французским офицерам было легко, отходя перед ними, завлекать их в засады, что делало невозможным возвращение их в крепость.

К концу апреля Джеззар, не надеясь более удержать город, стал подумывать над эвакуацией его. Родосская армия, которая уже давно извещала о своем предстоящем прибытии, задерживалась, откладывая это прибытие со дня на день, в то время как городу угрожала опасность быть взятым штурмом. В этом деликатном положении полковник Филиппо, руководивший обороной, не усмотрел иной возможности затянуть осаду и тем дать Родосской армии возможность прибыть на место, как прибегнуть к линиям контратаки. Он сказал паше: «Вы превосходите противника своей артиллерией; ваш гарнизон на треть сильнее осадной армии; вы можете потерять столько же людей, не подвергаясь при этом опасности, так как вместо одного убитого вы получите трех новых солдат. Стоящая перед вами осадная армия насчитывает теперь не более 6000–7000 человек, поскольку часть ее используется для наблюдения на Иордане или же несет гарнизонную службу в Яффе, Хайфе, Газе, Аль-Арише или, наконец, сопровождает караваны. Если бы ваш гарнизон был столь же дисциплинированным, сколь и отважным, я предложил бы вам посадить бо льшую часть его на суда и высадить близ Набуллуса, чтобы вести военные действия на тылах французской армии и тем заставить противника снять осаду; но те примеры, которые каждый день показывают нам различные вылазки, пример дамасской армии, разбитой на Ездрилонской равнине горстью людей, убедительно свидетельствуют о том, каков был бы исход подобного предприятия. У вас остается одно средство спасения – идти на врага, пользуясь линиями контратаки. У вас есть рабочие руки, в изобилии имеется инструмент, тюки хлопка и шерсти, бочки, лесные материалы, мешки для песка – в этой войне преимущество будет на вашей стороне; она утомит осаждающих, будет им стоить больших потерь, а это подорвет их силу, поскольку у них нет никаких источников пополнения; тогда по прибытии родосской армии вы сможете заставить их снять осаду». Этот проект был принят. В последнюю неделю апреля осажденные соорудили перед морскими воротами и дворцом паши два больших редана в виде плацдармов, которые они вооружили 24-фунтовыми орудиями, и оттуда повели траншеи, из которых могли нанести удар по флангу атакующего противника, и прокопы на сближение с ложементом большой башни. Осаждающие были вынуждены соорудить батареи для борьбы с батареями реданов и траверзов; они в свою очередь повели траншеи, направленные против новых линий противника, что повлекло их в новые работы, замедлившие весь ход осады. Прибегнув к этому средству, осажденные выиграли 15 дней, в которых нуждались, что дало им возможность вовремя получить помощь с Родоса.

Этот совет военного инженера Филиппо был его лебединой песней. Он потратил столько усилий на проектирование этих работ и руководство ими, что получил солнечный удар и умер 1 мая. Он был французом, учился в военном училище в Париже, в одном классе с Наполеоном (класс профессора Монжа). Оба в один и тот же день держали экзамен у Лапласа и вступили в артиллерию в один и тот же год, то есть 14 лет назад. После революции Филиппо эмигрировал. Вернувшись во Францию в период реакции во фрюктидоре 1797 года, он способствовал бегству сэра Сиднея Смита из Тампля[164]. Он получил чин полковника английской службы и был направлен в Левант. Это был человек ростом в 4 фута 10 дюймов, но крепкого сложения. Он оказал важные услуги, однако на сердце у него было неспокойно; в последние минуты жизни он испытывал сильнейшие угрызения совести; он имел случай раскрыть свою душу французским пленным. Он негодовал на самого себя за то, что руководил обороной варваров против своих; родина никогда не теряет полностью своих прав! Полковник Даглас заменил Филиппо, но он не унаследовал ни его образования, ни его знаний. Саперы обеих армий двигались навстречу друг другу, работая бок о бок, так как их разделял слой земли толщиной всего в 2–3 туаза. Когда французские военные инженеры полагали, что находятся уже на фланге противника, минеры приготовляли пороховую мякоть, перерезали траншею противника, и все, что находилось за этим местом, убивалось или бралось в плен. Турки вскоре научились совершать тот же маневр. Три раза все траншеи противника были захвачены с боя, часть их была засыпана, но было невозможно удержаться в них, так как они простреливались огнем стрелков, размещенных в башнях, которые господствовали над местностью. Следовательно, нужно было упорствовать в применении этого способа ведения войны: траншея против траншеи.

4 мая брешь во второй башне была подготовлена для штурма, куртина между большой и второй башнями – сравнена с землей, подводка мины для подрыва контрэскарпа – завершена; 5-го утром должен был начаться генеральный штурм. Успех казался несомненным; но ночью военные инженеры осажденных разрезали контрэскарпы и повели двойную сапу против минной шахты, причем с такой энергией, что к рассвету обезвредили мину и уничтожили минеров, прежде чем дежурившие днем военные инженеры успели что-либо заметить. Пришлось отрывать новую минную шахту, что вызвало задержку на несколько дней, значение которой оценили не сразу. Предполагалось, что штурм состоится 9-го. Но 7-го утром заметили 30–40 судов, державших курс на взморье; это была деблокадная армия, которую осажденные давно ожидали с таким нетерпением. Главнокомандующий тотчас же приказал стать в ружье, а генералу Ланну поручил идти на приступ и взять крепость. Погода была тихая, слабый ветер дул с суши. Было мало вероятно, чтобы этот конвой мог достигнуть города раньше, чем через сутки. Генерал Ланн построил три колонны. Первая, под командой генерала Рамбо, вошла в крепость через брешь со стороны куртины; вторая, под командой заместителя генерала Ласкаля, вошла в крепость через большую башню; генерал Ланн стал во главе третьей, составлявшей резерв. Генерал Рамбо форсирует брешь, преследует турок в городе, захватывает два орудия и две мортиры противника; но с наступлением ночи ветер переменился, суда подошли и еще до рассвета высадили подкрепление; пришлось оставить занятую часть города и удовольствоваться удержанием ложемента большой башни. Генерал Рамбо был убит во время этого штурма.

На рассвете части родосской армии, гордые небольшим успехом, которого они достигли благодаря своей численности, сделали вылазку с двух плацдармов – у морских ворот и дворца паши. Они льстили себя надеждой на то, что захватят батареи осаждающих и заставят их снять осаду. Действительно, вначале вылазка имела большой успех; они овладели ложементом башни, половиной траншей и батарей; но вскоре трехтысячный отряд, обойденный с флангов, был отрезан от крепости; окруженный со всех сторон, он сложил оружие. Три тысячи других остались убитыми или ранеными на плацдармах и в траншеях. Только две тысячи вернулись в крепость. Исход этого боя снова изменил положение вещей; уныние охватило осажденных, новые надежды подняли дух осаждающих, которые бросились на штурм, овладели всей той частью города, которую уже занимали прежде, и забаррикадировались там; бои продолжались несколько дней и велись за каждый дом. Считая с начала осады, нападающая сторона понесла значительные потери; эта затяжная война с каждым днем увеличивала их; не было возможности овладеть городом, не потеряв тысячи людей. Чума свирепствовала ужасающим образом среди гарнизона, не было никакого средства, способного предохранить от нее армию; если бы последняя стала упорствовать в своем предприятии и штурмом овладела городом, она потеряла бы еще тысячу человек от чумы. Главнокомандующий много размышлял, взвешивал эти соображения; но снять осаду побудили его полученные днем 13-го новые данные о положении дел республики.

Начиная с апреля в ходе переговоров, которые часто происходили у траншеи, полковник Филиппо довел до его сведения об образовании второй антифранцузской коалиции, более могущественной, чем первая. Контр-адмирал Перрэ беседовал с капитанами ряда судов, вышедших из Неаполя; они сообщили ему, что французы вступили в этот город, прогнали короля и учредили республику. Наконец, путем допроса пленных из родосской армии, а также пленных англичан было с несомненностью установлено, что в Европе объявлена война и что французская армия вступила в Неаполь. Было легко предвидеть, что этот поход в Нижнюю Италию будет иметь гибельные последствия и что 30 или 40 тысяч французов, находящихся у Везувия, будет недоставать на Адидже. Главнокомандующий представил себе новое положение вещей. Директория, не пользовавшаяся уважением нации, быть может, низвергнута; если французские войска постигла неудача, операции Восточной армии становятся второстепенными; главнокомандующий стал думать только о средствах возвращения во Францию. Сирия, Галилея, Палестина не имели более никакого значения; нужно было вернуть армию в Египет, где она была непобедима; после этого он сможет покинуть ее и ринуться в поток событий, возникший перед его мысленным взором.

IX. Решение снять осаду было замаскировано удвоением силы огня; вся осадная артиллерия была сведена в батареи. Она непрерывно стреляла в течение шести дней; сравняла с землей все укрепления мечети и дворца Джеззара, а также внутренний ретраншемент. В течение этого времени раненые, больные, пленные и тяжелые обозные грузы направлялись в Яффу; госпитали в Рамле, Газе и Аль-Арише эвакуировались на Каир. 20 мая дивизия Ренье, находившаяся в траншее, покинула ее. Армия пошла вдоль побережья моря; генерал Клебер командовал арьергардом. С дюжину 24-фунтовых и 18-фунтовых пушек, а также орудий меньшего калибра, равно как и английские каронады, были испорчены и брошены в море. Осажденные обнаружили снятие осады только 21-го днем. Радость их была тем более велика, что они считали свое положение отчаянным; они ожидали, что город будет взят штурмом. Совершенно не имея кавалерии, Джеззар не смог преследовать французскую армию. 21-го в 8 часов утра авангард армии занял позицию в Цезарее, основные силы – в Тантуре, арьергард – в Хайфе.

В этот день был издан следующий приказ по армии:

«Солдаты!

Вы перешли через пустыню, отделяющую Африку от Азии, с большей быстротой, чем это могла бы сделать армия, состоящая из арабов. Армия, которая выступила в поход для завоевания Египта, уничтожена, вы захватили ее командующего, парки, обозы, бурдюки, верблюдов.

Вы овладели всеми крепостями, защищающими колодцы пустыни. Вы рассеяли на поле сражения у горы Табор орды, сбежавшиеся со всей Азии в надежде на ограбление Египта.

Наконец, после того как с горстью людей мы в течение трех месяцев вели войну в сердце Сирии, захватили 40 пушек, 50 знамен, 6000 пленных, сравняли с землей укрепления Газы, Яффы, Хайфы, Акры, нам предстоит вернуться в Египет; наступление времени, благоприятного для высадки войск, требует моего возвращения туда.

Через несколько дней вы могли надеяться захватить самого пашу в его же дворце. Но в это время года взятие замка Акры не стоит потери нескольких дней. К тому же храбрецы, которых мне пришлось бы там потерять, необходимы сегодня для более важных операций.

Солдаты, мы стали на утомительный и опасный путь. Мы лишили Восток возможности что-либо предпринять против нас в ходе этой кампании, но нам придется, быть может, отражать нападения части Запада.

Вы найдете при этом новые возможности покрыть себя славой; и если среди стольких боев каждый день приносит смерть какого-нибудь храбреца, нужно, чтобы появлялись новые храбрецы, способные в свою очередь занять место в той немногочисленной шеренге бойцов, которая в час опасности придает всем энергию и завоевывает победу».

Осада Акры продолжалась после заложения траншеи 62 дня; французская армия потеряла в ходе ее 500 человек убитыми, в том числе ряд выдающихся офицеров: дивизионного генерала Бона, бригадного генерала Рамбо, четырех заместителей генерала, десять офицеров инженерных войск, тридцать старших офицеров и штабных, капитана Круазье – адъютанта главнокомандующего, полковников Буайе (18-й линейный полк) и Вену (25-й) – заслуженных офицеров. Но наиболее чувствительной потерей была гибель генерала Каффарелли дю Фальга; он родился в Лангедоке; к началу революции он был капитаном инженерного корпуса; он любил революцию, но 10 августа[165] отказался принести новую присягу. Этот пример мужества позволяет судить об его принципиальности и силе его характера. Он был уволен из рядов армии, но затем вновь принят на службу; он познакомился с Наполеоном в 1797 г. после возвращения его из Италии и последовал за ним в Египет. 20 апреля он был ранен в траншее ружейной пулей, которая пробила ему локоть, пришлось ампутировать руку; находясь в Самбро-маасской армии, он уже потерял ногу. В течение шести дней он сильно страдал и все время бредил, но когда главнокомандующий входил в его палатку, он испытывал потрясение, к нему возвращалось сознание и в течение 15–20 минут он вел с ним беседу, не лишенную здравого смысла. Он умер 25 апреля, произнося очень яркую речь о народном образовании и отсутствии надежды на успешное функционирование центральных школ[166] и вообще системы, которой придерживались до этого времени. Число раненых достигло 2500, но 800 из них были ранены легко и выздоровели в самом лагере; 1700, в том числе 90 с ампутированными конечностями, были эвакуированы в Египет. Опасались того действия, которое окажет на них переход через пустыню в столь жаркое время года: ожидали, что половина из них погибнет. Поэтому приятным сюрпризом явился тот факт, что к моменту прибытия в Салихию из них погибли лишь очень немногие; офицеры медицинской службы приписывали это сухости воздуха, ибо влажность – это то, что всего более противопоказано раненым. Среди раненых находились генерал Ланн, полковник Дюрок и капитан Евгений Богарнэ[167].

Главнокомандующий в ходе этой осады был легко ранен, под ним убили лошадь. 4 мая, находясь в траншее, он был засыпан землей при разрыве бомбы; бригадиры его охраны, некие Домэсниль и Карбонель, находившиеся рядом с ним, закрыли его своими телами, чтобы предохранить от разрыва бомбы, которая действительно разорвалась вскоре после этого и легко ранила Карбонеля. Капитан Арриги был ранен пулей, которая сорвала шляпу с головы главнокомандующего и попала в рот этому офицеру.

В Акру последовательно прибыло 15 000 турок, к моменту снятия осады их оставалось только 5000. Таким образом, потери составили 10 000 убитыми, ранеными и пленными.

22 мая перед выходом из Тантуры главнокомандующему доложили, что 200 раненых, которых офицеры медицинской службы сначала признали способными эвакуироваться пешком, не могут сделать более одного перехода. Он тут же предоставил в их распоряжение всех своих лошадей; офицеры штаба поспешили последовать этому примеру. Один раненый гренадер боялся запачкать красивое вышитое седло и стоял в нерешительности: «Ступай, – сказал ему главнокомандующий, – нет ничего чересчур красивого для храбреца». Офицеры кавалерии спешились и прислали всех своих лошадей, годных под седло. Только убедившись, что все раненые уехали, главнокомандующий сел на одну из своих лошадей.

X. 22 мая лагерь был разбит в Цезарее. Наполеон выкупался в порту, который усеян обломками колонн из мрамора, гранита и порфира. Развалины этого города позволяют составить выгодное представление об его прошлом. 23-го армия стала лагерем в Абухабуре – порту набуллусцев; 24-го она переправилась через реку Буш по понтонному мосту и заночевала в Яффе, где провела несколько дней, чтобы взорвать фортификационные сооружения и завершить эвакуацию складов и госпиталей. Был отдан приказ выступить 27-го, но в час ночи адъютант Валетт, совершивший обход складов и госпиталей, чтобы проверить окончание эвакуации, доложил, что он еще нашел в госпитале 11 больных. Спросив у дежурного хирурга, почему их не эвакуировали, он услышал в ответ, что это больные чумой, что совет по делам эвакуации не признал их транспортабельными и что к тому же им остается жить не более суток. Но эти несчастные, увидев, что их хотят оставить, требовали, чтобы их лучше убили, чем предоставили жестокости турок; адъютант добавил, что дежурный хирург просил разрешения оставить подле каждого из них дозу опиума, которой они смогут воспользоваться в случае надобности. Немедленно были вызваны начальник медицинской службы Деженетт и главный хирург Ларрей; они подтвердили невозможность эвакуации зачумленных. Стали обсуждать вопрос о том, уместно ли разрешить хирургу оставить в распоряжении этих несчастных опиум. Деженетту это было противно. «Я имею право предоставлять больным только то, что может их излечить», – сказал он. Другие считали, что уместно поместить опиум в пределах досягаемости этих несчастных, что нельзя отказывать другому в том, что было бы желательно для тебя самого. «Я всегда буду готов сделать для моих солдат то, что я сделал бы для родного сына, – сказал Наполеон, – однако, поскольку в течение суток они должны умереть естественной смертью, я выеду только этой ночью, а Мюрат с 500 кавалеристами останется до двух часов пополудни завтрашнего дня». Он отдал хирургу, остававшемуся с арьергардом, следующий приказ: если к моменту отъезда последнего они еще не умрут, поставить у их постелей опиум, указав, как воспользоваться им в качестве единственного средства избавить себя от жестокостей турок. Английские корабли, крейсировавшие в этом районе, в то время находились далеко в море.

28 мая дивизия Ренье отправилась из Яффы в Замлу, а затем вдоль подножья иерусалимских гор. Поля были покрыты хлебами, сулившими наилучший урожай. Армия подожгла посевы, что было признано необходимым, 29-го утром она стала лагерем в Газе. В июне пустыня очень сурова, она нисколько не похожа на ту же пустыню в январе; тогда все было легко, теперь все стало трудно. Песок был раскаленным, солнечные лучи – невыносимыми. 2 июня армия стала лагерем в Аль-Арише. Фортификационные сооружения находились в хорошем состоянии; гарнизон располагал запасами на шесть месяцев, артиллерия оставила там несколько пушек, чтобы усилить вооружение крепости. 4-го она[168] стала лагерем в Катии. Форт, построенный из пальмового дерева, был достаточно прочным, чтобы оказать сопротивление арабам. 5-го главнокомандующий поехал осмотреть Тину и Пелузий; он прогулялся по берегу, на котором был убит великий Помпей. Жара была удушающей; объехав вокруг древней ограды города, он укрылся в тени обломка стены, оставшейся от древней триумфальной арки. Наконец, 7-го армия прибыла в Салихию. Нужно самому перенести девятидневные муки от отсутствия тени и особенно от жажды, чтобы представить себе ту радость, которую испытали солдаты, став лагерем посреди пальмового леса, где имелось сколько угодно отличной нильской воды. Тщательно проведенные переклички выявили наличие 11 133 человек. Не хватало, следовательно, 2000 человек. 500 было убито на поле брани, 700 умерли в госпиталях, 600 остались в гарнизонах Аль-Ариша и Катии, 200 ушли вперед; но из 11 тысяч, оставшихся в наличии, 1500 были ранены (в числе последних находилось 85 человек с ампутированными конечностями). Пять инвалидов с ампутированными конечностями умерли в пустыне. Из этих 1415 раненых 1200 к моменту Абукирского сражения вернулись в свои части. Потери, понесенные в Сирийской войне, составили 1400 умерших и 85 оставшихся с ампутированными конечностями, то есть около 1500 человек.

XI. Из Салихии генерал Клебер получил приказ отправиться в Дамиетту и расположиться там. Армия продолжала следовать на Каир, куда вступила 14-го с триумфом. Жители вышли ей навстречу и ждали ее в Куббе. Делегации ремесленных цехов и купеческих гильдий приготовили великолепные подарки, которые поднесли султану Кебиру. Это были прекрасные кобылицы с роскошной упряжью, красивые дромадеры, славившиеся своей быстротой; оружие, ценное своей обработкой; красивые чернокожие рабы и красивые негритянки, красивые грузины и красивые грузинки и даже дорогие шерстяные и шелковые ковры, кашмирские шали, кафтаны, кофе мокко самого дорогого сорта, персидские трубки, шкатулки, полные благовоний и ароматов. Французы, находившиеся в Каире, со своей стороны приготовили на открытом воздухе пиршество, чтобы отпраздновать прибытие товарищей; они обнялись с ними и пили в течение нескольких часов. Распространялось столько слухов относительно катастрофы сирийской армии, что, несмотря на отсутствие дивизии Клебера, направившейся прямо в Дамиетту, все удивлялись, видя армию столь многочисленной и мало ослабленной. В строю находилось 8000 человек. Французы, вернувшиеся из Сирии, испытали при виде Каира такое же удовлетворение, какое испытали бы при виде своей родины. Жители, которые чувствовали, что хорошо вели себя во время отсутствия армии, в течение нескольких дней предавались радости, празднуя это счастливое возвращение. Главнокомандующий въехал в город через ворота Побед, предшествуемый начальниками ополчения, главами цехов и гильдий, четырьмя муфти и улемами мечети Аль-Азхар. Месяцы, истекшие между этим моментом и Абукирским сражением, были использованы для принятия делегаций различных городов и провинций, спешивших приветствовать султана Кебира. Полки восполнили убыль большим числом людей, находившихся в запасных частях или вышедших из госпиталей. Было сформировано четыре роты из тяжело раненных и инвалидов с ампутированными конечностями; им была поручена оборона цитадели и башен. Кавалерия занялась пополнением конского состава, артиллерия доукомплектовалась, и уже к началу июля армия отдохнула и находилась в наилучшем состоянии.

Были получены вести из Сирии; Джеззар-паша не выступал из города, а войска его – из его пашалыка. Гарнизон Аль-Ариша высылал патрули до самого Хан-Юнуса, но они не встречали противника. Половина родосской армии была уничтожена в Сирии, но Мустафа – везир и трехбунчужный паша Румелии, сераскер, командовавший этой армией, – имел еще под своим началом три дивизии общей численностью в 15 000–18 000 человек. Он ожидал подхода еще одной янычарской дивизии, формировавшейся в Дарданеллах. Это было не опасно и не должно было возбуждать серьезной тревоги. Шейхи мечети Аль-Азхар обратились к народу со следующим воззванием:

«Советы диктуются законом… Прибыл в Каир бережно хранимый вождь французской армии генерал Бонапарт, который любит религию Магомета. Он остановился со своими солдатами в Куббе, здоровый и бодрый, и возблагодарил господа за милости, которыми тот его осыпает. Он вступил в Каир через ворота Побед, в пятницу 10-го дня месяца мухаррема 1204 года от хиджры, с превеликой свитой и торжеством. Было праздником видеть солдат в добром здравии… Этот день был великим днем, таких никогда не было видано. Все жители Каира вышли ему навстречу. Они увидели и признали, что это действительно главнокомандующий Бонапарт собственной персоной; они убедились, что все, что говорилось о нем, – ложно… Жители Верхнего Египта изгнали мамлюков ради своей безопасности и безопасности своих семей и своих детей, потому что наказание злых влечет за собой погибель добрых их соседей… Мы уведомляем вас, что Джеззар-паша, прозванный так за великие свои жестокости[169], ибо не делал никакого различия между своими жертвами, собрал множество злодеев, коих обнадежил обещаниями грабежа и насилий, и хочет прийти сюда, чтобы овладеть Каиром и провинциями Египта… Главнокомандующий Бонапарт выступил в поход и разбил солдат Джеззара; он взял форт Аль-Ариш и все бывшие в нем запасы… Он пошел затем на Газу, разбил все войска Джеззара, которые там находились, и они обратились перед ним в бегство, как птицы и мыши бегут от кошки… Прибыв в Рамлу, он снова захватил запасы Джеззара и две тысячи прекрасных бурдюков, которые были приготовлены там для похода в Египет, да предохранит нас от него Господь. Затем он отправился к Яффе и три дня осаждал ее; и так как заблудшие жители не пожелали подчиниться и признать его, отвергли его покровительство, он в гневе своем и по воле направляющей его силы предал их грабежу и смерти; около пяти тысяч погибло; он сравнял с землей их валы и дал разграбить все, что находилось за оградой. Это дело рук божьих, ибо бог велит вещам быть и они суть. Он пощадил египтян, почтил их, накормил и одел. В Яффе находилось около 5000 человек войск Джеззара, он их уничтожил всех, лишь очень немногие спаслись бегством. Из Яффы он двинулся к горе Набуллус, в место, именуемое Кайюн, и сжег на горе пять деревень. Случилось то, что было записано в книге судеб; господин вселенной всегда действует одинаково справедливо. Потом он разрушил стены Акры, не оставив камня на камне, и превратил их в кучу обломков, так что люди спрашивают, стоял ли когда город на этом месте… Таков конец построек, возведенных тиранами. Затем он вернулся в Египет по двум причинам: во-первых, чтобы сдержать обещание, данное египтянам, – возвратиться к ним через 4 месяца, а обещания суть для него священные обязательства; во-вторых, потому, что, как он узнал, некоторые злодеи из числа мамлюков и арабов в его отсутствие сеяли смуту, подстрекали к волнениям… Прибытие его рассеяло все эти слухи, все, к чему он всегда стремился, – это уничтожение злых, а мечта его состоит в том, чтобы делать добро добрым… Вернитесь же к богу, творения божьи; подчинитесь велениям его – земля принадлежит ему; следуйте его воле и знайте, что он обладает могуществом и передает его кому захочет: это то, во что он приказал вам верить… Когда главнокомандующий прибыл в Каир, он дал знать дивану, что любит мусульман и обожает пророка… что он обучается корану, который всякий день читает со вниманием… Мы знаем, что он намерен воздвигнуть мечеть, которая не будет иметь равных во всем мире, и принять религию Магомета».

Глава XI

Абукирское сражение

I. События, происшедшие в Египте на протяжении февраля, марта, апреля и мая. – II. На протяжении мая, июня и июля французская Брестская эскадра господствует в Средиземном море. – III. Передвижение беев в Нижнем Египте (в июле). – IV. Появление англо-турецкой эскадры у Абукира (12 июля). – V. Высадка родосской армии под командованием везира Мустафы; она овладевает фортом Абукир (16 июля). – VI. Положение обеих армий 24 июля. – VII. Абукирское сражение (25 июля); везир Мустафа, трехбунчужный паша, сераскер родосской армии, взят в плен. – VIII. Осада и взятие форта Абукир (12 августа 1799 г.).

I. Во время сирийской войны египтяне показали себя хорошими французами; предвосхищая добрые вести, они отказывались верить дурным. Генерал Дезэ покорил Верхний Египет, генерал Дюгуа поддержал спокойствие в Нижнем. Гарнизоны Каира и Александрии пополнились солдатами, вышедшими из госпиталей. Энергично велись фортификационные работы в крепостях, а также сооружение башен для защиты судоходства на Ниле. Небольшие набеги бедуинов отражались без труда и не оставили никакого следа. Улемы мечети Аль-Азхар проявили рвение и успешно просвещали народ, предотвращая всякого рода бунты. Имели место только два движения такого рода. Первое было связано с восстанием эмир-хаджи. Имущество и привилегии носителя этого сана были очень значительны. Ему требовалось 600 человек для охраны каравана паломников, следовавших в Мекку; он испросил и получил разрешение завербовать их в Шаркии. Он сохранял верность, пока французское оружие одерживало в Сирии победы; но когда ему показалось, что французы потерпели поражение под Акрой, он стал прислушиваться к инсинуациям агентов Джеззара и захотел заслужить прощение какой-нибудь огромной услугой. Он задумал овладеть Дамиеттой; 18 апреля он распространил воззвание, в котором сообщал, что султан Кебир убит под Сен-Жан д’Акром, а его армия уничтожена; он ожидал, что воззвание будет иметь большой успех, но оно почти не возымело действия. Только три деревни выступили на его стороне; одно из племен бедуинов прислало ему вспомогательный отряд в 200 всадников. Генерал Ланюсс во главе своей подвижной колонны выступил из дельты, перешел Нил, вступил в Шаркию и после ряда маршей и контрмаршей окружил эмира, предал смерти всех его приспешников и сжег три восставшие деревни; эмир-хаджи бежал в Иерусалим, куда прибыл всего с четырнадцатью спутниками.

Один из имамов пустыни Дерны, пользовавшийся репутацией великого святого среди арабов своего племени, вообразил или пожелал верить в то, что он – ангел Аль-Мохди[170]. Этот человек обладал всеми качествами, способными возбуждать фанатизм толпы; он был красноречив, прекрасно знал коран; он проводил все свое время в молитве; по его словам, он жил без пищи. Каждое утро, при восходе солнца, в момент, когда правоверные заполняли мечеть, ему торжественно приносили крынку молока; он столь же торжественно обмакивал в нее пальцы и проводил ими по губам; это была его единственная пища. Он увлек за собой 120 человек из своего племени, направился во главе их в малый оазис, встретил там караван из 300 магрибинцев, шедший из Феццана; он стал им проповедовать, был ими признан, и все они встали под его знамена. После этого он двинулся на Даманхур, напал врасплох и перерезал 60 французов из морского легиона, захватил их ружья и одну 4-фунтовую пушку. Слухи преувеличили значение этого небольшого успеха, и число его последователей намного увеличилось; феллахи изо всех районов провинции сходились в мечеть Даманхура, где он проповедовал и убедительно доказывал божественный характер своей миссии: «Пророк сказал, что он пошлет ангела Аль-Мохди на помощь правоверным, когда они окажутся в самом критическом положении. Между тем Аравия никогда не подвергалась большим опасностям, чем ныне; она стала добычей бесчисленного войска идолопоклонников с Запада. Те, кто сражаются в защиту ислама, будут неуязвимы; ни ядра, ни пули, ни копья, ни сабли ничего не смогут сделать с ними».

Полковник Лефевр, комендант небольшого порта Рахмания, будучи встревожен успехами этого обманщика, двинулся на Даманхур с 400 солдатами; ангел Аль-Мохди пошел навстречу ему с тысячью человек, вооруженных ружьями и тремя или четырьмя тысячами, вооруженными копьями и вилами. Французский полковник, будучи окружен со всех сторон, построил батальонное каре и, выдержав довольно неравный бой, длившийся несколько часов, отошел в порядке и вернулся в свой форт. Вдовы и дети убитых, а также те, кто был ранен, разразились жалобами и принялись горько упрекать ангела Аль-Мохди. Пули французов не должны были разить правоверных; почему же тогда столько убитых и раненых? Ангел Аль-Мохди прекратил этот ропот, сославшись на некоторые стихи корана; никто из тех, кто по-настоящему верил в него, не пострадал; те же, в кого попали пули, наказаны за недостаток веры. В результате его репутация упрочилась. Приходилось опасаться, что восстанет вся Бахейра. Это несчастье было предотвращено воззванием каирских шейхов, что дало генералу Ланюссу время, необходимое для того, чтобы выступить из Шаркии и атаковать 8 мая Даманхур. Он перебил всех, кто пытался оказывать сопротивление; среди убитых был найден труп самого ангела Аль-Мохди, хотя его последователи еще долго утверждали, что он жив и появится, когда для этого придет время. На египтян во все века легко было воздействовать именем божества, будь то бык Апис, Озирис или Магомет.

Командующий артиллерией генерал Доммартен получил приказ произвести инспектирование крепости Александрии и побережья, чтобы ускорить фортификационные работы. Он отплыл 17 июля из Каира на джерме… ружейные выстрелы, продолжал плавание. Он потерял убитыми и ранеными половину своего экипажа, получил четыре огнестрельные раны, от которых и умер в Розетте. Это был офицер, исполненный мужества. Генерал Сонжис заменил его на посту командующего артиллерией армии[171].

Перед Суэцом бросили якорь английский 50-пушечный линейный корабль и фрегат; они прибыли из Калькутты. Было похоже, что они хотят овладеть городом. Но, найдя его готовым к обороне, они 5 мая снялись с якоря, исчезли из виду и возвратились в Индостан.

II. Брестская эскадра в составе двадцати пяти линейных кораблей, в том числе четырех трехпалубных и восьми фрегатов, под командою адмирала Брюи, вышла из Бреста 26 апреля. Адмирал Бриджпорт, который блокировал этот порт с шестнадцатью линейными кораблями, заметил ее уход только через 36 часов. Он счел, что она предназначена идти в Ирландию, и отправился на высоту мыса Клир. Как только лондонское адмиралтейство узнало об этом событии, резервные корабли, стоявшие в портах Ламанша, были посланы на пополнение эскадр мыса Клир и Текселя. К концу мая эскадра Бриджпорта насчитывала 30 линейных кораблей, тексельская эскадра адмирала Дункана – 22. Эти две эскадры, насчитывавшие в общей сложности 52 линейных корабля, продолжали нести наблюдательную службу для обороны Ирландии. Французский флот направился в Египет и 4 мая прошел Гибралтарский пролив; но затем он изменил маршрут и 9 мая бросил якорь в Тулоне. Если бы он продолжал следовать по первоначальному маршруту, то еще до 16 мая прибыл бы к берегам Сирии; одного его присутствия было бы достаточно, чтобы обеспечить падение Акры, и в его распоряжение поступили бы конвои транспортных судов, которые Порта собрала на Родосе. Чтобы оправдать следование по ложному пути, адмирал сослался, как это в обычае у моряков, – на дурную погоду и необходимость ремонта. Он сказал также, что считал нужным соединиться с испанской эскадрой, как будто его собственная эскадра не была достаточно многочисленной, чтобы справиться с крейсировавшей в египетских водах, в которой было всего два – три линейных корабля. Одни приписывали это прискорбное поведение нерешительности и отсутствию твердости в характере адмирала, который потратил всю энергию, какою обладал, на переход от Бреста к проливу; другие объясняли это приказаниями, которые он получил в Кадиксе через курьера, прибывшего из Парижа. Они утверждают, что Директория отменила поход эскадры в Египет из опасения, чтобы Наполеон, узнав о происходящем в Европе, не вернулся в Париж и не воспользовался критическим положением правительства, потерявшего популярность в результате поражений, – в целях захвата власти. 20 мая Массаредо присоединился в Тулоне к французской эскадре с 21 испанским линейным кораблем. 27 мая Брюи вышел в море со своими 46 кораблями и крейсировал между Генуей и Ливорно, где выгрузил продовольствие и войска; 9 июня он, возвращаясь, прошел мимо Тулона, зашел в Картахену и Кадикс, а 8 августа бросил якорь в Бресте. Англичане, продолжавшие опасаться за Ирландию, не решились воспользоваться эскадрами адмирала Бриджпорта и адмирала Дункана: они ограничились тем, что поручили наблюдение за адмиралом Брюи эскадре лорда Сен-Винцента, состоявшей из 18 линейных кораблей. Брюи господствовал в Средиземном море на протяжении всего мая, июня и июля. Если бы 27 мая – в день выхода из Тулона – он взял курс на Александрию, то прибыл бы туда в середине июня; он покончил бы со всякой подготовкой к абукирской экспедиции, деблокировал бы и снабдил всем необходимым Мальту. Он не предпринял ни одной из этих операций. Между тем, крейсируя у берегов Италии, он поставил свою эскадру под бо льшую угрозу, чем если бы направился на Мальту и в Египет. А это доказывает, что его поведение обусловливалось политическими мотивами, ибо он не выслал даже легкую эскадру из 5–6 быстроходных кораблей, которая освободила бы от блокады Мальту, доставила бы Восточной армии известия и оказала ей некоторую поддержку. Он не соизволил послать хотя бы один фрегат армии из 30 000 французов, находившейся в этих отдаленных странах. Брюи был хороший моряк и не глуп, но в характере его не было твердости, и он всегда вел себя по-лакейски. Придется вечно сожалеть о том, что был упущен столь блестящий случай упрочить владение Мальтой и Египтом.

III. Снятие осады Сен-Жан д’Акра и отступление армии вскружили голову и без того легкомысленному английскому коммодору сэру Сиднею Смиту; он уверил себя в том, что Александрию можно взять с налета, а это принудит армию непобедимых капитулировать. Он сообщил о своем решении Патрона-бею – турецкому вице-адмиралу – и сераскеру родосской армии – везирю Мустафе, который имел еще 18 000 человек (остатки войск из его родосского лагеря) и 7000 отборных янычар, находившихся в его распоряжении в Дарданеллах. «С этими 25 тысячами человек он может покрыть себя бессмертной славой, ибо французская армия наполовину уничтожена, очень недовольна, обескуражена и готова взбунтоваться; она понесла огромные потери от огня верхних и нижних батарей английских линейных кораблей и фрегатов, выпустивших более 10 000 ядер; потери ее от перехода через пустыню в июньскую жару были не менее значительны». Принимая на веру эти утверждения, турецкие полководцы не хотели все же втягиваться в операции на равнине, не имея конницы и артиллерийских упряжек. Но мамлюкам и бедуинам пустыни было приказано сосредоточиться: Ибрагим-бею и Эльфи-бею, с арабами трех пустынь (Фиваиды, Отшельников и Суэцкой) – у вади Тумилат; Мурад-бею с арабами сирийской пустыни – у озера Натрон. Эти два отряда кавалерии обеспечивали Мустафа-паше 6000–7000 всадников; таким образом, он мог высадить на Абукирском полуострове армию численностью не менее 30 000 человек.

В действительности Эльфи-бей и Осман-бей с 300 всадниками из их дружин спустились по правому берегу Нила и 7 июля стали лагерем у колодцев Бир-Саба. Бригадный генерал Лагранж преследовал их и в ночь с 9 на 10 июля окружил их лагерь, захватил обоз, верблюдов, все продовольствие и взял в плен тридцать из числа наиболее смелых мамлюков. Оба бея после множества злоключений в самом плачевном состоянии вернулись в Нубийскую пустыню. Когда Ибрагим-бей узнал об этом конфузе, он находился уже всего в двух переходах от Газы; он вернулся в Сирию. В то же время Мурад-бей показался на границе Файюма, собрал несколько сот бедуинов и занял позицию у озера Натрон. Генерал Мюрат преследовал его с несколькими эскадронами всадников на конях и дромадерах, догнал, атаковал, захватил в плен 15 киашифов и 15 мамлюков, нескольких истребил, а остальных рассеял по пустыне. Мурад-бей совершил контрмарш, направился к пирамидам, поднялся на самую высокую из них и оттуда в течение всего дня 13-го объяснялся знаками со своей женой Сидэм, которая вышла на террасу своего дома. За этим князем, вождем прекрасного и отважного ополчения, следовало теперь всего несколько сот человек, павших духом и лишенных всего. Господин всей этой плодородной равнины не имел больше ничего. Несколько дней спустя жена его, встревоженная распространившимися в городе слухами о том, что она преступно передавала сведения противнику, явилась к главнокомандующему, чтобы устранить ущерб, который могли причинить ей эти слухи. Она была принята благожелательно и поняла, что у цивилизованных народов подобные доносы не принимаются в расчет. «Если бы вы пожелали видеть вашего мужа, – сказал ей главнокомандующий, – я бы согласился на 24-часовое перемирие, чтобы предоставить ему и вам эту радость».

Однако чего же хотел бей? К чему столько маршей по этим безводным пустыням в самое жаркое время года? К чему было приближаться к Каиру с востока и с запада, невзирая на столько засад и опасностей? Это указывало на наличие у него определенных планов. Наполеон счел целесообразным выехать из Каира и 14 июля стал лагерем у подножья пирамид с комиссией наук и искусств. В течение нескольких дней ученые рассматривали, измеряли, изучали эти памятники, которые вот уже сорок веков вызывают восхищение народов. Мурад-бей скрылся в пустыне и нашел убежище в Малом оазисе, не будучи настигнут.

IV. В лагере у пирамид 15 июля в 2 часа пополудни Наполеон получил известие о том, что тринадцать 80-пушечных и 74-пушечных линейных кораблей, девять фрегатов, тридцать канонерок и девяносто транспортов с турецкими войсками бросили 12-го вечером якорь на абукирском рейде. Таким образом, форт Абукир был уже обложен. Полагали, что он сможет обороняться две недели. Нужно было, не теряя времени, идти ему на выручку, ибо положение османов на полуострове оставалось критическим до тех пор, пока они не овладели этим фортом. Главная квартира направилась в Газу, и в 10 часов вечера Бертье разослал приказы, необходимые для того, чтобы вся армия пришла в движение – от Асуана до Дамиетты, от Аль-Ариша до Александрии. Вперед были посланы интенданты для заготовки припасов на пути. Главная квартира двинулась до рассвета, не возвращаясь в Каир.

Было несомненно, что это остатки родосской армии осуществляют план, от которого отказались в результате событий в Сирии; ибо разве это осторожно – имея в своем распоряжении 20 000–30 000 турок, – вступать в бой с Восточной армией? Тут стало понятно, что передвижения беев имели целью соединение с этой армией, которая, прибыв морем, была лишена кавалерии. Однако, чтобы обнаружить сколько-нибудь смысла в этой военной комбинации, необходимо было предполагать участие в ней английской дивизии. Главнокомандующий отдавал приказы таким образом, как если бы был уверен, что дело обстоит именно так. Дезэ получил приказ эвакуировать весь Верхний Египет и направиться в Каир; Ренье, находившемуся в Бельбейсе, было приказано оставить в Салихии 300 человек для наблюдения и идти форсированным маршем по кратчайшему пути на Рахманию; Клебер, находившийся в Дамиетте, получил такой же приказ, его запасной части и нескольких старослужащих солдат было достаточно для охраны Лесбэ. Дивизия Ланна – бывшая дивизия Бона – и конница, находившаяся в Каире, выступили в час ночи, взяв направление на Рахманию. Генерал Дюгуа остался в Каире, в качестве коменданта, с несколькими ротами греков. Старослужащие солдаты и запасные части образовали гарнизоны цитадели и Газы; таким образом, вся армия должна была сосредоточиться в одном лагере у Рахмании. После осуществления этой операции численность ее должна была составить 20 000 человек пехоты, 3000 человек кавалерии и 60 орудий с упряжками. Эти войска были лучшими в мире, они могли сделать все, что только в силах человека. 19 июля главная квартира прибыла в Рахманию, сделав 36 лье за три дня. Из Рахмании главнокомандующий написал шейхам мечети Аль-Азхар, что османо-английский флот встал на якорь у Абукира; высадил там армию, состоящую из арнаутов и русских, которую он намерен атаковать, окружить и целиком взять в плен; что пройдет немного дней, и они увидят, как в Каир, через ворота Побед, доставят знамена, орудия, пленников. Он рекомендовал им позаботиться о сохранении общественного спокойствия.

Эти последние[172] выпустили воззвания с целью просветить народ и предостеречь его против козней злоумышленников. Французы не эвакуируют Египет, а сосредоточиваются, чтобы атаковать и пленить армию из русских, арнаутов и англичан, высадившуюся в Абукире; они приказали молиться за того, кого охранял пророк и кто сражался за то, чтобы оградить страну от опустошений, приносимых войной. Египтяне сохранили спокойствие.

V. По прибытии в Рахманию узнали, что Мустафа высадился 14 июля и 16-го овладел фортом Абукир. Это неожиданное событие не сулило ничего хорошего. Абукирский полуостров заключен между морем и озером Мадия; сторона, обращенная к морю, – от Римского лагеря до Абукира, имеет протяжение в 8000 туазов, сторона, обращенная к озеру Мадия, – от форта Абукир до моста через Нильский канал, – 9000 туазов (она омывается водами абукирского рейда и озера Мадия). Перешеек от Римского лагеря до озера Мадия имеет протяжение в 1150 туазов; этот полуостров имеет форму треугольника; угол, вершиной которого является форт Абукир, – острый; он песчаный и покрыт пальмами, посредине его имеется колодезь, в изобилии дающий пресную воду, нередко можно также найти воду, пригодную для питья, если рыть колодцы на берегу моря. Между Александрией и Абукиром существует бухточка, куда могут заходить шлюпы. Взморье защищено от северо-западных ветров, которые дуют почти непрерывно в это время года. На этом полуострове находится большое число высоких дюн; с форта Абукир простреливается внутренний рейд и якорная стоянка; он окружен рифами, которые чрезвычайно затрудняют подход к нему судов. В 500 туазах, если следовать линии, продолжающей береговую, находится остров, пушки которого могут охранять стоянку нескольких линейных кораблей. Со стороны суши, приблизительно в 500 туазах от форта, в направлении Александрии, находится красивая деревня (у подножья холма Везира). В 100 туазах впереди этого форта находится несколько больших домов, которые носят название предместья Абукира. В 700 туазах к югу от холма Везира расположен большой утес, именуемый холмом Колодезь и находящийся примерно на равном расстоянии от форта и входа в озеро Мадия; он господствует над всем взморьем со стороны внутреннего рейда. В 800 туазах к юго-западу от холма Везира находится второй утес, именуемый горой Шейх, который господствует над берегом открытого моря. Эти три холма образуют треугольник; в середине его находится голая равнина, на которой там и сям попадаются пальмы.

В феврале, прежде чем отправиться в Сирию, генерал дю Фальга[173] приказал полковнику Кретэну снести деревню и предместье Абукира, дабы обнажить подступы к форту, и использовать материалы, оставшиеся от разрушенных построек, чтобы построить перед фортом хороший кирпичный равелин со рвами и контрэскарпом, – это позволило бы форту сопротивляться в течение двух недель после заложения траншеи. Но бригадный генерал Мармон, комендант этой провинции, воспользовавшись отдаленностью главной квартиры, приостановил выполнение приказа под предлогом, что дома деревни удобны для размещения его войск. Он полагал, что равелин можно заменить земляным редутом, который он и приказал полковнику возвести на холме Везира, расположенном между деревней и предместьем и господствующим над ними обоими.

Мустафа-паша высадился 14 июля, не встретив сопротивления; он стал лагерем на холмах Колодезь и Шейх и атаковал редут на холме Везир. Комендант форта… заперся в редуте с 300 человек, а в самом форту оставил капитана Винаша с 60 человеками. Редут был вооружен пятью пушками и успешно отражал атаки весь день. Но в 5 часов турецкие стрелки проникли в деревню, угрожая отрезать редут от форта. Редут был окружен и гарнизон его изрублен. 17-го в полдень форт, доведенный до… капитулировал[174]. С этого момента Мустафа не трогался с места. Он занял позиции на двух холмах – Колодезь и Шейх. Он дождался подхода своей кавалерии, упряжек и дарданелльской дивизии янычар. Он использовал 200 офицерских лошадей для своей охраны, а также для разведки. Авангард французской армии направился в Бирку, где предполагалось устроить лагерь для сбора всей армии. Отсюда она имела возможность ударить по левому флангу турецкой армии, если последняя двинется на Александрию, или по правому флангу, если она пойдет к Нилу. Работы по укреплению Александрии находились в таком удовлетворительном состоянии, какого только можно было желать; энергия и хорошие директивы, данные полковником Кретэном, принесли последнему похвалу главнокомандующего.

Несколько дней спустя, когда в Бирке собралось 8000 человек, этот лагерь был снят и перенесен на холм Колодезь, посреди полуострова.

Мустафа не имел никаких связей с внутренней частью Египта. Кавалерия александрийского гарнизона заняла все выходы с перешейка и держала их закрытыми. При таком положении можно было рассчитывать захватить его врасплох в лагере. Но один капитан инженерных войск, вышедший довольно поздно из Александрии, с ротой саперов и обозом, везшим инструмент, заблудился, не попал во французский лагерь, укрытый за утесами, и пошел на огни костров турецкой армии; десять саперов были взяты в плен. Турки с удивлением узнали, что французская армия находится в одном лье от них; они провели всю ночь под ружьем и подготовились к отражению атаки, которая казалась им неминуемой.

VI. 25 июля, до рассвета, армия двинулась в путь. Генерал Мюрат командовал авангардом, состоявшим из кавалерии, бригады Дестэна и четырех орудий (всего 2300 человек); Ланн командовал правым флангом численностью в 2700 человек с пятью пушками; Ланюсс командовал резервом численностью в 2400 человек, с шестью пушками; генерал Даву, прибывший в Каир в тот момент, когда армия принимала боевой порядок, получил приказ вести во главе 300 всадников наблюдение, с целью охраны коммуникаций между армией и Александрией и недопущения бедуинов на полуостров. Патрона-бей ввел в озеро Мадия двенадцать канонерок, которые тревожили правый фланг армии. Генерал артиллерии Сонжис выдвинул вперед две 24-фунтовые пушки, три 12-фунтовые и три гаубицы. Канонерки удалились, получив довольно значительные повреждения. Генерал Мену прибыл в 9 часов утра на побережье со стороны Розетты с двумя пушками и батальоном пехоты. Вражеские суда, опасаясь оказаться запертыми в озере, эвакуировали его, армию никто больше не тревожил на марше. Она остановилась на виду армии противника, которая была построена следующим образом: первая линия в 8000 человек была разделена на три отряда; правый занимал холм Шейх, левый – холм Колодезь, третий примыкал к домам предместья; вторая линия, численностью в 7000–8000 человек, оседлавшая холм Везир, правым и левым флангами примыкала к морю; резерв в 4000–5000 человек занимал деревню Абукир и форт; там находились обоз, парк и лагерь везира. Несколько канонерок стояли на шпринге в открытом море, поддерживая правый фланг линии противника; другие находились на внутреннем рейде, поддерживая левый фланг; тридцать полевых орудий были распределены между первой и второй линиями. Генерал Сонжис приказал выдвинуть вперед батареи тяжелой артиллерии, завязал дуэль с канонерками, прикрывавшими противника справа и слева, принудив их отойти. Одна из находившихся на рейде была потоплена, всем остальным были нанесены более или менее серьезные повреждения. После этого дивизии развернулись, кавалерия, построившись в три линии, стала в центре, бригада Дестэна – слева, дивизия Ланна – справа; Ланюсс с гидами стал во второй линии. На двух холмах – Шейх и Колодезь – можно было видеть недавно произведенные земляные работы. Янычары выглядели хорошо. Паша со своими тремя бунчуками находился на холме Везира; несколько английских офицеров гарцевали на расстоянии выстрела от французских линий. Со своим обычным любопытством они скоро приблизились к французской кавалерии на расстояние в десять шагов и вступили в разговор с ее офицерами, к великому негодованию и великому удивлению турок. В море, на расстоянии полутора лье от берега, виднелся лес мачт; это были военные корабли и транспорты, а также несколько катеров с турецкими и английскими морскими офицерами, среди которых можно было различить катер сэра Сиднея Смита. Последний находился на суше и исполнял свои функции заместителя паши, являясь его советником, хотя не имел никаких тактических знаний и никакого опыта ведения войны на суше. Сераскером армии был везир Мустафа – трехбунчужный паша, занимавший должность паши Румелии; последний пост является одним из самых важных в империи.

VII. Армии в течение двух часов стояли друг против друга в молчании, являющемся предвестником бури. Наконец, началась артиллерийская дуэль между турецкими батареями, расположенными на двух холмах, и батареями полевых орудий дивизии Ланна и Дестэна. Генерал Мюрат выслал вперед две кавалерийские колонны, по четыре эскадрона и три легких орудия в каждой; первая колонна направилась в промежуток между холмами Колодезь и Везир; турецкая пехота держалась стойко; огонь стрелков был очень силен с обеих сторон, но когда снаряды и ядра легких орудий, сопровождавших кавалерийские колонны, стали поражать противника сзади, он встревожился за свою линию отступления и потерял выдержку. Генералы Ланн и Дестэн, вовремя заметив это, беглым шагом взобрались на обе высоты; турки скатились вниз в долину, где их ожидала кавалерия; не имея возможности отступить, они были прижаты к морю – одни на берегу внутреннего рейда, другие – на берегу открытого моря. Преследуемые картечью и ружейным огнем, атакуемые кавалерией, эти беглецы бросились в волны. Они пытались достичь своих судов вплавь; но девять десятых были поглощены морем. Тогда центр первой линии турок двинулся вперед, чтобы прийти на помощь крыльям; этот маневр был неосторожным. Мюрат скомандовал развернуться поэскадронно направо и налево и охватил противника. Пехота Ланюсса, оставшаяся без прикрытия в результате этого маневра нашей кавалерии, беглым шагом двинулась вперед батальонными колоннами, на дистанции развертывания. Смятение охватило центр[175], зажатый между кавалерией и пехотой. Лишенные возможности отступить, турки не имеют другого выхода, как броситься в море, ища спасения в направлении налево и направо. Их постигает та же участь, что и первых, – они исчезают, поглощенные морем. Вскоре в волнах можно было заметить только несколько тысяч тюрбанов и шалей, которые море выбросило потом на берег; это все, что осталось от этих храбрых янычар, ибо они заслужили название «храбрых»!! Но что может сделать пехота без порядка, без дисциплины, без тактики? Сражение продолжалось всего час, а 8000 человек уже погибли: 5400 утонули, 1400 были убиты или ранены на поле сражения, 1200 сдались в плен; в руки победителя попали 18 пушек, 30 зарядных ящиков, 50 знамен.

После этого была произведена рекогносцировка второй линии вражеской армии; она занимала грозную позицию. Справа и слева она примыкала к морю и прикрывалась фланкирующим огнем канонерок и семнадцати полевых орудий. Центр занимал редут холма Везир. Казалось невозможным атаковать ее – даже после только что достигнутого успеха. Главнокомандующий собрался было занять позиции на двух захваченных возвышенностях, но он установил, что у подножья утеса Колодезь берег вдается в рейд в виде мыса; батарея, установленная у входа на этот мыс, смогла бы обстреливать с тыла весь правый фланг противника; действительно, она принудила его сосредоточиться между редутом и деревней, переменив фронт и отведя левый фланг назад. Этот маневр оставлял на левом фланге линии промежуток в 200 туазов, через который можно было совершить прорыв, что и было осуществлено. Ведомый полковником Кретэном, который стремился со славою вернуться в свой редут первым, Мюрат с 600 всадниками проник в этот промежуток. Между тем Ланюсс и Дестэн вели сильный артиллерийский огонь по центру и правому флангу противника. 18-й линейный[176], не вовремя брошенный в атаку, дрогнул в момент, когда редут был уже почти захвачен им, и оставил на гласисе 50 раненых. Турки, следуя своему обычаю, высыпали на гласис, чтобы отрубить головы этим несчастным и заслужить серебряный плюмаж. 69-я, возмущенная этой жестокостью, беглым шагом ринулась на редут и проникла в него. Кавалерия, пройдя между холмом Везира и деревней, ударила во фланг второй линии и прижала ее к морю, Ланн пошел прямо на деревню и закрепился в ней; оттуда он направился к лагерю паши, где находился резерв; вся эта оконечность полуострова превращается в поле резни, беспорядка и смятения. Паша, с ханджаром в руке, окруженный самыми отважными воинами, совершает чудеса храбрости; он получает тяжелую рану в руку от генерала Мюрата, которого в свою очередь ранит в голову выстрелом из пистолета. Наконец, он уступает необходимости и сдается в плен с тысячью своих воинов. Остальные, охваченные ужасом, бегут от смерти, ищут спасение в волнах, предпочитая морскую пучину милости победителя. Сэр Сидней Смит едва не был захвачен в плен и с трудом добрался до своей шлюпки. Три бунчука паши, 100 знамен, 32 полевых орудия, 120 зарядных ящиков, все палатки, обозы, 400 лошадей остались на поле сражения. От трех до четырех тысяч беглецов направились к форту, расположились в лежащей перед ним деревне и закрепились в ней. Все попытки выбить их оттуда не имели успеха.

Победа была полной. Главнокомандующий находился в редуте холма Шейх, когда неожиданным взрывом было уничтожено несколько пушек. Раздались тревожные крики – редут минирован; этот панический страх прошел через какую-нибудь минуту.

Полковник инженерных войск Кретэн был убит ружейным выстрелом; он был одним из лучших офицеров этого рода оружия. Командир 14-го драгунского полковник Дювивье был убит одним из офицеров паши, нанесшим ему удар ханджаром. Он покрыл себя славой; он был одновременно неустрашим, дерзок и осторожен; это был один из лучших кавалерийских офицеров Франции. Генерал Мюрат, получивший тяжелое ранение, больше всех способствовал славному исходу этого сражения. Главнокомандующий сказал ему на поле сражения: «Разве кавалерия поклялась сделать сегодня решительно все?» Адъютанту Жюиберу пробило грудь картечной пулей; тем, кто ободрял его, этот храбрый юноша ответил: «Мужества мне хватает, но я слишком страдаю». Командиру 18-го линейного полковнику Фюжьеру пушечным ядром оторвало обе руки. «Вы теряете одного из своих наиболее преданных солдат, – сказал он главнокомандующему, – когда-нибудь вы пожалеете, что не умерли, подобно мне, на поле сражения – смертью храбрых»[177].

Везира Мустафу доставили в лагерь у пристани и обращались с ним чрезвычайно любезно. На следующее утро главнокомандующий нанес ему визит, в результате которого паша направил в Константинополь тартану. Он посоветовал своему сыну и своему кахья, которые заперлись в форте, сдаться на капитуляцию, выговорив право вернуться с гарнизоном на эскадру. Это предложение было передано в форт; но османы единодушно отвергли его. Они поклялись оборонять эту позицию до последней крайности; пришлось заложить траншею. Дивизионному генералу Ланну было поручено руководить осадой, командиру саперного батальона Бертрану – ведать инженерной частью, а полковнику Фотрие – командовать артиллерией. Главнокомандующий отправился в Александрию.

Потери французов в этом сражении составили 200 убитыми и 550 ранеными. Турки потеряли в нем почти всю свою армию, 2000 убитыми, 3000 пленными, 10 000–11 000 утонувшими; из ее состава спаслось самое большее 1200 человек (считая и гарнизон форта). Две небольшие английские пушки, подаренные королем Англии султану Селиму, были переданы кавалерийской бригаде; на них выгравировали слова главнокомандующего, имена Мюрата…[178] Дювивье и номера кавалерийских полков.

VIII. Паша Мустафа осудил упрямство своего сына. Он снова написал ему, чтобы довести до его сознания, что тот неправ, не желая предотвратить пролитие драгоценной крови и воспользоваться своим положением, чтобы спасти храбрецов, которыми командовал. Для передачи этого письма было достигнуто соглашение о прекращении огня на несколько часов. Командир батальона Бертран воспользовался им, чтобы произвести рекогносцировку форта, но вскоре после этого снова завязалась перестрелка. Осажденные захватили несколько домов, которые были им нужны; возмущенный этим генерал Ланн хотел было выбить их оттуда, но военный инженер Бертран отговорил его: «Зачем нести потери в бою против отчаянных людей? Предположим, что нам это удастся – все равно в следующие дни придется опять нести потери, чтобы удержаться в деревне. Нужно оставить осажденных в покое на 2–3 дня, то есть на столько времени, сколько требуется, чтобы заложить траншею. Тогда противник будет удержан за оградой своего форта, причем это не будет стоить осаждающим ни единого человека».

28 июня противник, гордый своим небольшим успехом, сделал вылазку и захватил еще несколько домов деревни; после этого он стал дерзким и предпринял еще одну вылазку, угрожая редуту на холме Шейх. Ланн не смог удержаться, пошел на врага и отбросил его, но был ранен ружейной пулей, что вынудило его покинуть осадный лагерь. Генерал Мену принял от него командование. Траншея была заложена уже несколько дней назад, батареи – сооружены, их собирались размаскировать, когда осажденные, сделав новую вылазку, овладели одним из плацдармов. Генерал Даву, находившийся в траншее, атаковал противника во главе резерва, отбил деревню и отбросил осажденных в форт. Тогда вступили в действие три батареи тяжелых орудий и две батареи мортир. В ночь на 30-е минеры углубились в землю, чтобы взорвать контрэскарп. Но 2 августа на рассвете, без капитуляции, осажденные вышли толпой из форта, прося о пощаде. Этим несчастным не хватало воды; форт был завален 1200 трупами и телами более 1800 умирающих. Столь большое количество турецких раненых было обременительно. Их вернули на их флот, что послужило поводом к переговорам между штабами. Мустафа-паша сообщил, что уже полгода назад в Европе возобновилась война и что французские армии повсюду были разбиты. Английский коммодор передал пачку английских и франкфуртских газет; они содержали известия, относящиеся к апрелю, маю и июню месяцам.

Порта с полным основанием была недовольна и заявила о своем недовольстве коммодору сэру Сиднею Смиту, которого винила в этом гибельном предприятии. Джеззар также укорял его за то, что был им втянут в несколько неосторожных операций, стоивших ему больших потерь. Янычары с Кипра и судовые экипажи обвиняли вице-адмирала Патрона-бея в попустительстве и повиновении неверным, а потому предали его смерти. На что рассчитывал сэр Сидней Смит, советуя провести столь ошибочную операцию? Завоевать Египет посредством 18 000 человек недисциплинированной пехоты, без кавалерии, без артиллерийских упряжек? Побудить французскую армию вступить в переговоры о возвращении ее в Европу? Но он не мог не знать, что хозяином положения является Наполеон. Следовательно, его поведение нужно приписать полному невежеству этого офицера в вопросах сухопутной войны. Несколько месяцев спустя он совершил еще бо льшую ошибку, бросив на верную гибель на взморье у Дамиетты прекрасную дарданелльскую дивизию янычар. Если сэр Сидней Смит не проявил ни здравого смысла, ни разума в этой войне, то он выказал способность к интригам, ловкость и энергию в переговорах, которые происходили в Аль-Арише и в последующий период; он сумел напустить на себя важность и покорить этим Клебера.

Генералы Мюрат и Ланн были произведены в чин дивизионных, полковник Фотрие – в чин бригадного генерала, а Бертран – в чин полковника[179].

Газеты, которые любезно передал английский коммодор, сообщали о всех недугах, от которых страдала республика. Вторая коалиция оказалась победоносной; армии России и Австрии разбили генерала Журдана на Дунае, Шерера на Адидже, Моро – на Адде. Цизальпинская республика была уничтожена, Мантуя – осаждена; казаки достигли альпийской границы; Массена с трудом удерживался в горах Швейцарии.

Было совершено третье покушение на конституцию – якобинцы из Манежа[180] подняли голову, и при виде их Вандея взялась за оружие. С национальной трибуны громко призывали на помощь отечеству главнокомандующего Итальянской армии[181]. Варвар, залитый кровью несчастных поляков, нагло угрожал французскому народу. Нельзя было больше терять ни минуты; Наполеон решил отправиться на родину и спасти ее от ярости иностранцев и собственных сынов. От него не укрылось, что разгром французских армий был результатом плохих военных планов, принятых в Париже. Если бы армии Дунайская, Гельветская и Нижне-Рейнская составляли единую массу, если бы Неаполитанская и Итальянская армии соединились в марте на Адидже, республика не испытала бы никаких поражений. Русский полководец, который в апреле победил на Адидже, в июне допустил прибытие Неаполитанской армии на По…[182] Наполеон понял, что при виде его все переменится; три дня – 18 фрюктидора, 22 флореаля и 30 прериаля уничтожили конституцию 1795 года, которая не представляла собой более никакой гарантии ни для кого; ему будет легко стать во главе республики; он был полон решимости, по прибытии в Париж, придать ей новую форму и удовлетворить общественное мнение нации, которое с 1798 г. призывало его возглавить правительство. Закон 22 флореаля 1798 г. развеял все республиканские иллюзии, какие у него были.

Глава XII

Возвращение Наполеона на Запад

I. Наполеон принимает решение вернуться в Европу. – II. Контр-адмирал Гантом формирует легкую эскадру. – III. Клебер назначается командующим Восточной армией. – IV. Нужно уважать религию Пророка. – V. Инструкции об обороне границ. – VI. Планы наступления и обороны границ. – VII. Политические инструкции. – VIII. Прибытие во Фрежюс – 9 октября 1799 г. на рассвете.

I. Пока существует эта вторая коалиция и Франция вынуждена вести войну на своих границах, она не сможет оказать никакой помощи Восточной армии и Порта не пожелает прислушаться к каким-либо предложениям; поэтому окажется невозможным что-либо предпринять в Азии; придется ограничиться удержанием Египта, улучшением управления им, увеличением средств обороны его. Впрочем, Египту ниоткуда ничто не угрожало. Туземцы подчинились, большинство их привязалось к французам. Мамлюки ничего более не значили. Две армии, сформированные Портой в начале кампаний – в Сирии и на Родосе, были уничтожены. Первая потеряла 6000 человек в различных боях в районе Аль-Ариша, 8000 в Яффе, 6000 в Сен-Жан д’Акре; 30 000 были рассеяны у горы Табор; сорок орудий, составлявших парк ее полевой артиллерии, были захвачены в Яффе, равно как и ее склады и запас бурдюков. Вторая армия потеряла в Сен-Жан д’Акре 12 000 человек, а именно: 4000, составлявших первые два отряда, выделенные из состава этой армии на помощь гарнизону крепости, и 8000, прибывших 7 мая; 18 000 погибли только что на поле Абукирского сражения; в этом сражении был также захвачен парк ее полевой артиллерии в составе 32 орудий, и пленен ее главнокомандующий – везир Мустафа, румелийский паша. Порта не имела более ни одного организованного войскового соединения, если не считать семи или восьми тысяч янычар, составлявших арьергард Родосской армии, которые не успели прибыть в Абукир и находились в Дарданеллах. Великий везир, покинув Константинополь, переправился через Босфор и стал лагерем в Скутари с 4000 человек, составлявших его свиту. Ему нужно было много времени, чтобы собрать новую армию. Янычары Порты были не в силах бороться с французской армией. Несомненно, что в Египет могли прибыть европейские войска, которые высадились бы в Абукире или в Дамиетте, но с того момента, как вторая коалиция возобновила военные действия, Египет стал второстепенным объектом. В дальнейшем Англия стремилась отвоевать Египет в Милане, в Амстердаме или в Брюсселе, быть может, на равнинах Фландрии или Шампани.

Французская армия потеряла с 1 января 1799 г. в Сирии 700 человек, умерших в госпиталях, особенно от чумы, и 700 человек, убитых на полях сражений; кроме того, 200 человек, раненных в Сирии, умерли в госпиталях Египта. 650 человек было убито в Верхнем и Нижнем Египте на полях различных сражений или же умерли от ран (сюда входят и потери у Абукира); 400 человек умерло в госпиталях от болезней; следовательно, армия потеряла 2650 человек. Мы уже сказали, что на 1 января 1799 г. она насчитывала 29 700 человек, значит, на 1 сентября 1799 г. оставалось 27 050 человек, в том числе 400 старослужащих солдат, годных, однако, для несения гарнизонной службы в крепостях. Кавалерия насчитывала 3000 коней, могущих участвовать в кампании; артиллерия располагала весьма значительной материальной частью, способной обеспечить восполнение потерь, понесенных в нескольких кампаниях. Действовали арсеналы в Александрии и Газе; в госпиталях и лазаретах дело было поставлено не хуже, чем во Франции. Армия могла выставить на поле сражения 24 000 человек, не считая вспомогательных отрядов численностью в 2000; 3050 человек были либо старослужащими, либо больными, либо нестроевиками, либо состояли в кадрах запасных частей. Экипажи Александрийской и Нильской флотилий сюда не включены.

Покидая Францию, главнокомандующий был облечен военной властью. Ему была предоставлена от правительства свобода действий как в отношении мальтийских дел, так и в отношении египетских и сирийских, равно как и константинопольских и индийских. Он имел право назначать на любые должности и даже избрать себе преемника, а самому вернуться во Францию тогда и так, как он пожелает. Он был снабжен необходимыми полномочиями (с соблюдением всех форм и приложением государственной печати) – для заключения договоров с Портой, Россией, различными индийскими государствами и африканскими владетелями. В дальнейшем его присутствие являлось столь же бесполезным на Востоке, сколь оно было необходимо на Западе; все говорило ему, что момент, назначенный судьбой, настал!!!

II. Он посвятил в свое решение совершить переход в Европу контр-адмирала Гантома и приказал ему приготовить два фрегата – «Мюирон» и «Карэр» и две маленькие шебеки – «Реванж» и «Фортюн». Оба фрегата были венецианской постройки, и тоннаж их несколько превышал тоннаж французских 44-пушечных фрегатов. Этот небольшой отряд был снабжен трехмесячным запасом воды и четырехмесячным запасом продовольствия для экипажей и 400 пассажиров.

Пока в александрийском арсенале шли эти приготовления, главная квартира достигла Каира. Везир Мустафа прибыл туда несколькими днями раньше. При виде трофеев Абукирского сражения население Каира почувствовало удовлетворение. Наполеон чрезвычайно энергично заботился о всех нуждах армии. Он приказал закупить все имевшиеся каркассонские и ландресийские сукна любого цвета, ибо найти синие не представлялось возможным, и сам определил новые цвета мундиров каждого полка. Он внес в управление страной некоторые изменения, подсказанные опытом. Однако в ряде важных вопросов разбирались еще слишком плохо, чтобы можно было осуществить более значительные перемены. Трудности языкового характера и нежелание коптов давать разъяснения намного замедлили познание финансовых дел. Праздник пророка был отпразднован с торжеством, которое вызвало самую горячую признательность везира Мустафы и офицеров, плененных будь то в Абукире или в Сирии. На следующий день после этого праздника главнокомандующий отправил нескольких лучше всего настроенных из числа этих офицеров в Константинополь и Мекку. Их рассказы вызвали сенсацию, благоприятную для французов.

Комиссия наук и искусств ожидала подчинения Верхнего Египта, чтобы совершить туда путешествие. Господин Денон, сопровождавший главную квартиру Дезэ, вернулся. Зарисовки и заметки, находившиеся в его портфеле, возбудили дух соревнования в других ученых и художниках. Члены комиссии разместились на трех джермах, хорошо меблированных и вооруженных; они осмотрели, зарисовали и описали памятники Верхнего Египта. Они провели несколько месяцев в этом интересном путешествии, которого Европа дожидалась уже столько веков.

Контр-адмирал Гантом прислал донесение, датированное 13 августа, в котором говорилось, что все четыре судна будут готовы выйти в море 20-го; но что, однако, не следует надеяться на возможность сделать это с какими-либо шансами на успех до ноября месяца; тогда ветры станут дуть с юга, а длинные ночи будут благоприятствовать переходу. Но 19 августа, в 5 часов утра, в Каир прибыл дромадер с курьером генерала и доставил депешу, в которой говорилось, что, по счастливой случайности, английские корабли, крейсировавшие перед портом, неожиданно исчезли, оставив для наблюдения за ним только маленький бриг; что в результате этого 24-го в полдень его отряд станет на якорь вне фарватеров; что необходимо прибыть на побережье 24-го, до полудня, чтобы он смог выйти в море, и, воспользовавшись ветрами с суши, удалиться от берега. Это известие оставило главнокомандующему лишь столько времени, сколько нужно было, чтобы продиктовать свои последние инструкции и указать лиц, которые должны были сопровождать его; нельзя было терять ни минуты, чтобы воспользоваться этим счастливым стечением обстоятельств.

III. Генерал Дезэ был офицером, наиболее способным командовать Восточной армией, но он мог принести больше пользы во Франции. На втором месте стоял Клебер, на третьем – Ренье. Наполеону пришла было мысль увезти во Францию всех троих, поручив командование армией генералу Ланюссу; но, учитывая опасности, связанные с переходом, он понял, что будет правильнее предоставить командование Восточной армией способному полководцу; выбор его пал на генерала Клебера. Одновременно он продиктовал три памятные записки о положении дел и своих планах. Первая заключала в себе принципы, которые руководили им при управлении Египтом. В этой записке говорилось:

IV. Внутреннее управление. Араб – враг турок и мамлюков. Последние правили им только силой, власть их была только военной; турецкий язык столь же чужд туземцам, сколь и французский. Арабы считают себя от природы выше османов. Улемы, великие шейхи являются вождями арабской нации; они пользуются доверием и симпатией всех жителей Египта, и именно это во все времена возбуждало такую зависть турок и мамлюков и побудило последних держать их вдали от общественных дел. Я не счел нужным подражать этой политике. Мы не можем претендовать на то, чтобы оказывать непосредственное влияние на народы, которым мы столь чужды; мы должны дать им вождей, не то они выберут их сами. Я предпочел улемов и докторов богословия – во-первых, потому, что они являются естественными вождями народа; во-вторых, потому, что они являются толкователями корана, и что самые большие препятствия, с которыми мы столкнулись и еще столкнемся, порождены религиозными идеями; в-третьих, потому, что улемы – люди мягкие, любящие справедливость, богатые и придерживающиеся высоких моральных принципов. Это, бесспорно, самые честные люди страны. Они не умеют ездить верхом, не приучены ни к каким военным маневрам и мало пригодны к тому, чтобы возглавить вооруженное движение. Я заинтересовал их в моей системе управления. Я воспользовался ими, чтобы обращаться к народу, я образовал из них диваны правосудия; они явились тем средством, которым я воспользовался для управления страной. Я увеличил их богатства; я при всех обстоятельствах выказывал им величайшее почтение. Однако тщетно было бы заботиться таким образом о них, не проявляя самого глубокого уважения к религии ислама и допустив эмансипацию коптов – христиан, православных и католиков, которая изменила бы существующие отношения. Я желал, чтобы они проявляли еще больше покорности и уважения к учреждениям и лицам, связанным с исламом, чем это было в прошлом.

Порта обладала правом назначения всех кади. Я встретился с немалыми трудностями, когда решил изменить этот обычай и побудить улемов воспользоваться вновь прерогативой, которую они потеряли. Важно сохранить то, что мною сделано. Каир – второй ключ к священной Каабе; Мекка – центр магометанства. Политика константинопольских султанов состояла в дискредитации шерифа Мекки, ограничении и прекращении сношений улемов с Меккой. Мои интересы, естественно, толкали меня к ведению противоположной политики. Я оживил древние обычаи, приобрел дружбу шерифа и сделал все возможное для расширения и укрепления связей между мечетями и священным городом. Нужно не жалеть никаких усилий, чтобы убедить мусульман в том, что мы любим коран и уважаем пророка. Одно плохо обдуманное слово или действие могут уничтожить все, достигнутое за несколько лет. Я никогда не разрешал представителям администрации непосредственно воздействовать на персонал мечетей или принимать какие-либо меры в отношении их имущества. В таких случаях я всегда обращался к улемам и предоставлял действовать им. Во всех спорных вопросах французская власть должна быть на стороне мечетей и религиозных учреждений. Лучше потерять некоторые выгоды, но не давать повода для клеветы на секретные решения администрации по столь деликатным вопросам. Это средство было наиболее сильным из всех и всего более способствовало популярности установленного мною режима. Шестимиллионная контрибуция, которую мне пришлось наложить при моем прибытии на город, вызвала меньше ропота и была выплачена легче, чем это могло бы быть, потому что для распределения и взыскания ее я использовал только шейхов, и жители с удовлетворением отметили отсутствие притеснений и всякого рода актов произвола, которые бесчестили управление турок и мамлюков.

Копты ведают финансовыми делами и сбором податей; следует оставить за ними эти функции и следить за тем, чтобы турки не вмешивались в эту важную область управления, которую надо будет со временем передать в руки европейцев. Мамлюки не существуют более, как самостоятельная сила, они могут пригодиться в качестве подчиненного ополчения; это прирожденные враги арабов и шейхов; они могут оказать услуги во многих случаях. Мурад-бея и Ибрагим-бея можно будет привлечь на нашу сторону, возведя их в княжеское достоинство; других беев – произведя их в генеральский чин и вернув им их владения. Нужно, однако, следить за тем, чтобы беи никогда не располагали вместе больше чем 900–1000 всадниками. Их будут использовать вместе с шестью полками кавалерии на дромадерах, сформированными на этот предмет – для сдерживания арабов пустыни. Нужно овладеть всеми колодцами шести пустынь, чтобы непосредственно управлять всеми этими кочевыми племенами.

Не следует упускать из виду, что Александрия должна стать со временем столицей страны. Нужно, следовательно, от давать предпочтение розеттскому рукаву Нила перед дамиеттским; пускать в Бехейру больше воды, хотя бы и за счет Шаркии; восстановить канал Рахмания – Александрия; наконец, покровительствовать Александрийскому порту, предоставив ему монополию на торговлю с Европой и восстановив все его древние связи с Нижним Египтом, Файюмом и Бехейрой; постоянные фортификационные сооружения, склады, госпитали, арсеналы, ветряные мельницы, мануфактуры следует строить по преимуществу в Александрии, где нужно всеми средствами создать многочисленное население из греков, евреев и сирийских христиан.

Нужно покровительствовать Суэцу в ущерб Косейру, превратив его в единственное складочное место для импортного кофе и пряностей и экспортных товаров из Европы и Нижнего Египта. Торговля Косейра должна быть ограничена экспортом продукции Верхнего Египта. Нужно незаметно приучить страну к набору рекрутов для сухопутной армии и военно-морских сил. Особенно важно ежегодно приобретать несколько тысяч чернокожих из Сеннара и Дарфура и включать их в состав французских полков, по 20 человек на роту. Привыкшие к пустыне, к жаре экваториального пояса, они после трех-четырех лет обучения станут хорошими солдатами, преданными солдатами. Нужно приноровиться к обычаям людей Востока, отказаться от шляп и узких штанов и придать обмундированию наших солдат известное сходство с одеянием магрибинцев и арнаутов. Одетые таким образом, они приобретут в глазах жителей характер национальной армии; и это будет соответствовать существующему в стране положению.

V. Фортификационные сооружения. На Египет не может быть совершено нападение со стороны южной границы. Если несколько тысяч лет назад он был завоеван вторгшимися эфиопами, то это потому, что в верхнем течении Нила жили в то время многочисленные и могущественные нации, от которых нам остались только те величественные развалины, что можно видеть на острове Мероэ и на равнинах Сеннара. В равной мере на него не может быть совершено нападение и со стороны западной границы. Правда, в Х веке с этой стороны явились халифы – Фатимиды; но это потому, что в то время в Киренаике и стране мариотов имелись большие города и большое население, которые в настоящее время не существуют. К тому же Фатимидам не пришлось прибегнуть к силе; чтобы утвердиться в Египте, они воспользовались только влиянием религиозных воззрений. Дерна – первый город, который встречаешь сейчас на этой границе; он населен 7000 арабов и отделен от Александрии более чем 150 лье пустыни. Красное море прикрывает Египет с востока; это препятствие тем более значительно, что долина Нила отделена от Красного моря крутыми горами и безводными пустынями. Со стороны востока туда можно проникнуть, только перейдя через Суэцкий перешеек по маршруту: Газа – Аль-Ариш – Катия – Салихия. Этот путь проходит через пустыню протяжением в 70 лье, которая шесть месяцев в году почти непреодолима для армии и во всякое время года требует для прохода через нее большого количества верблюдов и бурдюков.

Положение Египта – в своем роде единственное. При протяжении сухопутных границ в 600 лье на него можно напасть только по одному пути. Именно по этому пути и вторгались в него Камбиз и его преемники – цари Персии, цари Сирии, а после них – Александр, Селевкиды, грозные мусульмане, багдадские халифы, татары, османы. Крепость в Аль-Арише, другая, меньшая – в Катии, форт в Салихии, небольшой форт в вади Тумилат, шесть башен у каждого из промежуточных колодцев от Аль-Ариша до Салихии и от Салихии до Суэца, намного увеличили бы значение естественного препятствия, каким является эта граница.

Я приказал разрушить деревню Аль-Ариш; нужно завершить сооружение каземата в форту, а также контрэскарповой галереи, контрэскарпов и реданов из кирпича, чтобы прилегающие к форту лощины перестали служить прикрытием и простреливались артиллерией.

Вооружение[183]

Северная граница прикрыта Средиземным морем. На этом побережье протяжением в 120 лье высадка десанта может быть произведена только в трех пунктах: Александрии, Абукире и Дамиетте. Александрия, будучи крепостью, административным центром и узлом обороны, не может быть захвачена врасплох; марабутский пляж входит в систему ее фортификационных сооружений. Пока французская армия владеет этим городом, ей можно оказывать поддержку, и Египет не может быть потерян безвозвратно. В качестве временной меры нужно восстановить стену Арабов, прикрыть ее контрэскарповой галереей и гласисом; отрыть у подножья стены глубокий ров шириной в десять туазов и глубиною в три, заполнив его водой из моря; построить четыре форта: один – впереди Розеттских ворот, один – у Помпеевой колонны, один – промежуточный и четвертый – со стороны форта Бань; прикрыть эти форты затопляемыми участками и рвами, полными воды, казематированным редутом на 200 человек. Форт мыса Смоковница, который должен быть закрытым со стороны горжи, форт Бань, форт Турецкий, форт Треугольник, Маяк, Малый Маяк, форт Турецкий в новом порту, оконечность стены Арабов – всего восемь фортов, будут иметь восемь береговых батарей, которые станут оборонять оба порта, причем огонь их будет перекрестным (на дистанции в 1500 и 1000 туазов). Форт Марабут имеет особенно большое значение, поскольку он защищает входы в фарватеры и пляж, пригодный для высадки десанта. Снеся мечеть, находящуюся на острове, и превратив ее в хороший каземат, можно придать этому форту исключительную обороноспособность. Как только это станет возможным, нужно будет перегородить стеной обе набережные старого и нового порта, чтобы обезопасить себя от внезапного нападения и в целях экономии средств, необходимых для обороны. Триста орудий всех калибров, гарнизон численностью в 6000 человек, в том числе 300 кавалеристов, 3000 моряков, составляющих экипажи военных кораблей и судов флотилии; 200–300 канониров на суше, 1000 старослужащих солдат и личного состава запасных частей, 1500 человек хорошей пехоты – явятся для этой крепости гарантией от всякого нападения. Абукир защищен фортом, который в нынешнем своем состоянии слишком слаб. Необходимо сделать его способным обороняться в течение двух недель после заложения траншеи, путем сооружения кирпичных верков. На острове Аль-Бекейр нужно построить казематированную башню, служащую укрытием для состава береговой батареи, способной обстреливать открытое море и внутренний рейд; то же самое надо сделать у входов в озеро Мадия. На холме Колодезь надо соорудить форт, вроде форта Кретэн, прикрывающий береговую батарею.

Самим фактом своего существования эти укрепления предотвратят высадку десантов, ибо пляж и рейд окажутся под перекрестным огнем батарей, стреляющих ядрами, снарядами и бомбами. В случае появления вражеской эскадры гарнизон Александрии выделит два батальона численностью в 400 человек каждый, эскадрон численностью в 180 человек и 8 полевых орудий, к которым присоединятся 6 полевых орудий трех фортов, что в общей сложности составит 14. Маневрируя между фортами, этот подвижной отряд сделает невозможной высадку какого бы то ни было десанта. В Дамиетте высадка десанта может быть осуществлена только в лучшее время года, но и в это время случается, что на рейде суда не держатся на якорях. Вооружение башни посреди богаза[184] и завершение укрепления Лесбэ, наконец, несколько прам[185] или канонерских лодок, поставленных на шпринг в фарватерах, смогут защитить этот пункт, менее важный, чем другие; будет достаточно 500 человек и 36 орудий всех калибров, включая шесть полевых.

Обеспечив оборону трех единственных пунктов, где может высадиться армия, надо позаботиться о каботажном судоходстве и прежде всего об отбытии и прибытии посылочных и торговых судов, чтобы поддерживать связь с Францией. С этой целью надо занять: 1) Аль-Баретун, где имеются развалины, вода, деревья, хорошая гавань. 2) Два пункта на побережье между портом и Александрией – для охраны каботажного судоходства. Форт Юлиан является достаточной защитой для розеттского фарватера. У выхода из буруллусского фарватера нужно поставить башню с двумя 18-фунтовыми пушками, полевым орудием, гарнизоном в 30 человек и плоскодонную канонерскую лодку, вооруженную двумя тяжелыми орудиями, могущую господствовать над озером и стать на шпринге у входа в него под защитой башни; то же самое надо сделать на озере Манзала, у входов в него в пунктах Диба, Омфара и Пелузий, что составит восемь тяжелых орудий, восемь 18-фунтовых пушек, четыре полевых орудия и 200 человек. В мои намерения входит направлять суда на Аль-Баретун и озеро Манзала. Завидев гору Кармель, эти суда пойдут вдоль побережья пустыни на Тину и станут разгружаться у берега озера.

VI. Оборона Египта. На Египет могут напасть: 1) армия, которая сосредоточится в Сирии, выступит из Газы, перейдет через пустыню Суэцкого перешейка и выйдет в долину Нила; 2) армия, которая высадится на побережье Средиземного моря; 3) обе упомянутые армии, действующие согласованно, причем одна, выйдя из Газы, проникнет в пустыню, а другая высадится на побережье Средиземного моря. Турецкая армия предпочтет первый способ, английская – второй; если же встанет вопрос о принятии третьего, то турки будут действовать со стороны пустыни, а англичане – со стороны моря.

1) Камбиз, Ксеркс, Александр Великий, Амр, император Селим вступили в Египет во главе одной армии, пройдя пустыню от Газы до Пелузия. Артаксеркс – царь Персии, напал на него с двумя армиями, из которых одна перешла через пустыню, а другая высадилась у Дибы; но он был разбит и потерпел неудачу. Один из его преемников – Ox – вторгся в Египет с тремя армиями; действовавшая с моря вошла в Нил и высадилась у Коровьего Брюха; вторая обложила Пелузий, готовясь к осаде его, третья двинулась на Бир-Саба. Египетский царь пошел против колонны, высадившейся у Коровьего Брюха, но она успела уже закрепиться там. Ох соединил свои три армии, захватил Мемфис и всю страну. Антигон – один из преемников Александра – двинулся по суше из Газы на Пелузий, а сын его – по морю; но флот был рассеян бурей, что обрекло экспедицию на неудачу. Антиох был разбит у Рафии Птоломеем Эвергетом, который перешел через пустыню и двинулся ему навстречу. Людовик Святой и Наполеон напали на него[186] с моря – одной армией; первый высадился в Дамиетте и после годичной кампании был разбит и пленен мамлюками. Второй высадился у Марабута, в первый же месяц овладел всем Нижним Египтом и столицей, а затем всей страной; он уничтожил власть мамлюков.

Турция – больше не государство; это совокупность независимых пашалыков, управляемых в соответствии с взглядами, интересами и страстями пашей. Она не может больше выставлять многочисленные армии, подобные тем, которые ужасали Европу в прежние века. Турецкое ополчение не имеет ни дисциплины, ни организации, ни боевой подготовки, ни тактики. Пятьдесят или шестьдесят тысяч человек, из которых половина на конях, а половина – пешие, вооруженных ружьями всех калибров и холодным оружием всех видов, образуют толпу, но не заслуживают названия армии. Турция способна выставлять только армии, вроде той, что действовала у горы Табор; высаженная в Абукире была составлена из отборных европейских войск. В турецкой армии численностью в 60 000 человек находится в строю едва 40 000 бойцов; она неспособна выдержать удар французской дивизии численностью в 6000 человек. Она обложит Аль-Ариш своим авангардом и эшелонирует свои дивизии, расположив их у колодцев Зави, Рафия и Хан-Юнус; ей потребуется 20 дней, чтобы взять Аль-Ариш; такой же срок понадобится ей и для взятия Катии. У французской армии будет время сосредоточиться в лесу Катии и ожидать противника у границ пустыни. Заняв такую позицию, 20 000 солдат Восточной армии разобьют 200 000 турок и отбросят их в пустыню.

2) Если английская армия захочет в одиночку завоевать Египет, численность ее должна составить 35 000 пехотинцев, 3000 кавалеристов, 1000 артиллеристов и штабных. Она высадится в Абукире, овладеет фортом Юлиан, городом Розеттой, озером Мадия. Обеспечив, таким образом, свои коммуникации, она осадит Александрию; она сможет взять эту крепость, прежде чем французская армия закончит концентрацию своих сил, или же разбить эту армию, если та попытается заставить ее снять осаду. Со взятием Александрии Египет будет потерян для Франции. Не покинув морского побережья, не потеряв из виду мачт своих кораблей, англичане завоюют эту прекрасную страну и гарантируют от нападения свои владения в Индии. Но в настоящее время Англия не может свободно располагать своей армией; она необходима ей для того, чтобы сдерживать Ирландию и охранять Португалию; формирование подобной армии, которое придется осуществить на Темзе, чтобы она могла действовать на Ниле, поглотит огромные суммы.

3) Поэтому более вероятно, что, если Египет подвергнется серьезному нападению, последнее явится комбинированной операцией. Турецкая армия численностью в 40 000–50 000 человек перейдет через пустыню из Газы в Салихию, 15-тысячная английская армия, имеющая в своем составе 500 кавалеристов и 500 артиллеристов, высадится на берегу Средиземного моря. Общая численность этих армий вдвое превысит численность Восточной армии. Какое время года наиболее благоприятно для подобной операции? В каком пункте побережья должна будет высадиться английская армия? Операция должна начаться 1 апреля; турецкая армия двинется на Аль-Ариш, заложит траншею; продовольствие и осадный парк будут доставляться ей водным путем; после весеннего равноденствия море спокойно. По взятии Аль-Ариша она обложит Катию; и туда все необходимое для нее сможет подвозиться морем – это будет в мае. Английский флот станет на рейде Дамиетты. В его составе будут канонерки, вооруженные 24-фунтовыми орудиями и имеющие осадку самое большее в 18 дюймов; эти канонерки войдут в озеро Манзала через три входа, овладеют им и вступят в сношения с турецкой армией. Английская армия займет позицию перед Дамиеттой позади Ашмунского канала; или же соединение двух армий совершится не так далеко – либо путем передвижения турецкой армии из Катии через косу, отделяющую озеро Манзала от моря (с наведением понтонных мостов через три входа в это озеро), либо путем комбинированного движения в район, лежащий впереди озера.

Как только этот план противника будет раскрыт, вся французская армия сосредоточится у Салихии; для этого ей потребуется несколько недель; ей придется эвакуировать Верхний Египет. Из лагеря у Салихии она двинется на Аль-Ариш, чтобы снять с него осаду и разбить турецкую армию, или же на Катию, если Аль-Ариш уже будет взят; или же, наконец, она выступит навстречу английской армии, чтобы атаковать ее до соединения с турецкой. На случай поражения она должна подготовить свое отступление на Александрию через дельту. Она может оборонять местность, изрезанную рукавами Нила, и выиграть время, необходимое для завершения эвакуации Каира. Она должна обороняться в Александрии до последней крайности, ибо сменяющиеся дни не похожи друг на друга; случайности изменяют политическое положение наций; наконец, чем больше французская армия затянет свое сопротивление, тем дольше будет она держать скованной английскую армию, а потери последней будут все возрастать.

Но если вместо высадки в Дамиетте английская армия высадится в Абукире, шансы будут более благоприятны для французской армии. В этом случае ей будет необходимо сосредоточиться у Александрии за возможно меньшее число дней и атаковать английскую армию до овладения последней фортом Абукир. Если французская армия одержит победу, Египет будет спасен; если же, напротив, она будет разбита, ей придется предоставить Александрию собственным силам, поспешно двинуться к Салихии – навстречу турецкой армии, разбить последнюю, прогнать в пустыню и затем снова повернуть на англичан; в этом положении родина еще может быть спасена. Но если французская армия снова будет разбита (турками), ей останется только одно: сосредоточиться в Александрии и обороняться там до последней крайности. Этот анализ показывает, сколь важно владение Аль-Аришем, который я считаю аванпостом или же одним из ключей страны. Оно будет разделять и держать в отдалении одна от другой две армии: ту, которая перейдет через пустыню, и другую, которая высадится на побережье Средиземного моря.

VII. Политика. Нужно назначить поверенных в делах в Сеннар, в Абиссинию, в Дарфур. Я предложил государям этих стран направить таковых в Египет. Все их сношения с Египтом являются торговыми; но, помимо коммерческих целей, я имел еще одну – приобрести средства к проникновению во внутренние области Африки и организации регулярной ежегодной закупки 10 000 рабов в возрасте от 14 до 18 лет. 20 000 будут включены в состав армии – по 20 на роту, а остальные образуют вспомогательные отряды с французским ядром. Это заменит подкрепления, если республика не сможет прислать таковых. Я приказал уже схватить две тысячи молодых мамлюков-рабов, – все они принадлежат сирийским вельможам. Их можно без промедления распределить по частям.

Республика имеет консула в Триполи; нужно настаивать на том, чтобы власти Туниса и Триполи направили в Каир поверенных в делах. Агенты этих властей будут очень полезны для установления сношений с Европой.

Султан Селим был принужден к войне с Францией; диван расположен к нам; гибель сирийской и родосской армий сняла с его глаз пелену. Это были лучше всего обученные войска империи; в состав их входило несколько полков европейского образца – все они погибли. Канониры, обученные на французский манер, и 80 пушек, отлитых нашими рабочими, представляют для Порты чувствительные потери; глаза ее теперь раскрыты, и она содрогается от ужаса при виде русских. Напишите великому везиру, что мы не хотим сохранить за собой Египет, что мы пришли туда только как в караван-сарай на пути в Индию. Через Каир ежемесячно проходят люди с положением – паломники, которые возвращаются из Мекки, – переправляются через Красное море, высаживаются в Косейре, спускаются по Нилу к Каиру и садятся на суда в Дамиетте. Встречайте их с почетом, сводите их с теми из великих шейхов, которые наиболее расположены к нам; поручайте им передавать Порте письма и устные послания – вы добьетесь успеха, если подле великого везира окажутся благодаря вам французские агенты, могущие информировать вас и противодействовать интригам англичан.

Вы должны заняться просвещением армии и уничтожить призраков, которых создает недоброжелательство. Россия не является противницей египетской экспедиции. Царь был бы настроен по отношению к Восточной армии скорее благожелательно, чем враждебно, если бы это не скомпрометировало его и не создало ему репутацию бесхарактерности. В действительности Египет представляет собой яблоко, которым раздор пользовался и будет пользоваться, чтобы заставить французов и османов браться за оружие. В случае поражения Восточной армии и эвакуации Египта дружба между обеими нациями снова стала бы такой, какой была она со времен Франциска I, ибо турки хорошо знают, что нас интересует не их территория, а Индия; что мы не стремимся унизить на берегах Нила полумесяц, а преследуем там английского леопарда. Следовательно, Россия никогда ничего не предпримет против этой армии.

Одни лишь англичане искренне желают прежде всего изгнать нас из Египта; но они упустили эту возможность. Поскольку вторая коалиция возобновила войну в Италии, Германии и на Севере, они нуждаются в своих вооруженных силах, чтобы иметь возможность извлечь пользу из событий. Если вторая коалиция будет побеждена и мир на материке восстановлен, Англия сможет свободно располагать своими войсками, потому что у нее не будет тогда других помыслов, кроме как об египетских делах и о своих интересах в Индостане. Но тогда она не будет больше пользоваться поддержкой Порты, которой придется тем больше считаться с Францией, чем полнее будет победа последней.

Чума – один из наиболее сильных врагов, представляющих угрозу для армии: в силу потерь, которые она причиняет; в силу ее морального воздействия на умы; в силу апатии, которая охватывает даже тех, кто излечивается от нее. Следует не допускать каких-либо отступлений от марсельских санитарных правил и тщательно следить за лазаретами.

VIII. Депеша адмирала Гантома, назначавшая днем посадки 24 августа, была совершенно неожиданной. Она противоречила планам главнокомандующего, который хотел бы отложить посадку на две недели, ибо ему нужно было еще многое устроить. Тем не менее колебаться не приходилось. 19 августа днем генерал Бертье разослал генералам Дезэ, Клеберу, Мену, Мюрату, Мармону, Бессьеру, членам Института – Монжу, Бертолле, Денону, Парсевалю и отряду гидов – приказ в самом срочном порядке явиться в Александрию. Главная квартира вечером погрузилась на суда на Ниле, остановилась в Менуфе, где командовал генерал Ланюсс, а 23-го прибыла в Рахманию, где высадилась на берег; лошади уже находились там; 24-го в 4 часа пополудни стали биваком в Римском лагере, близ Александрии, на берегу моря. Дезэ и Клебер не явились к месту сбора; первый командовал войсками в Верхнем Египте; второй находился в Дамиетте и явился только на следующий день. Между тем адмирал Гантом торопил с посадкой. Он тяжело пережил то, что ее отложили до вечера; его подгонял английский бриг, который в 3 часа пополудни подошел достаточно близко, чтобы увидеть фрегаты, стоявшие на якоре, и заметить, что они готовы к отплытию. Этот бриг немедленно взял курс на Кипр, вероятно для того, чтобы уведомить об этом английскую крейсерскую эскадру. Вскоре после того поднялся юго-восточный бриз, это было чудом в августе месяце, то есть в то время, когда еще дули северо-западные ветры, обычные для этого времени года. Адмирал пришел к выводу, что этот бриз способен унести отряд кораблей на 30–40 лье от сферы действия крейсерской эскадры, наблюдавшей за Александрией. Наполеон передал генералу Мену инструкции для генерала Клебера и приказ генералу Дезэ – вернуться во Францию, воспользовавшись зимней непогодой. Ему очень хотелось увезти его с собой. Генерал Мену был чрезвычайно огорчен; но он питал исключительное доверие к главнокомандующему и знал, насколько важно, чтобы Наполеон прибыл в Европу. Тут-то, прогуливаясь перед своей палаткой по пляжу, увлажняемому морскими волнами, главнокомандующий сказал ему: «Я приеду в Париж, разгоню это сборище адвокатов, которые издеваются над нами и неспособны управлять республикой; я стану во главе правительства, я сплочу все партии; я восстановлю Итальянскую республику и я упрочу обладание этой прекрасной колонией».

После этого разговора Наполеон вошел в свою палатку на берегу моря и продиктовал своему секретарю господину Бурьен письмо, адресованное генералу Клеберу, на основании которого последний счел себя вправе договариваться с противником и капитулировать[187].

Его последний приказ гласил:

«Солдаты, известия, полученные из Европы, побудили меня уехать во Францию. Я оставляю командующим армией генерала Клебера. Вы скоро получите вести обо мне. Мне горько покидать солдат, которых я люблю, но это отсутствие будет только временным. Начальник, которого я оставляю вам, пользуется доверием правительства и моим».

Посадка состоялась в 7 часов вечера; генералы Ланн, Мюрат, Мармон, господа Персеваль и Денон с половиной охраны отплыли на «Каррэре»; этим кораблем командовал капитан Дюмануар. Главнокомандующий, Бертье, Монж, Бертолле, Буррьен и вторая половина охраны отплыли на «Мюироне». Этот фрегат был назван в честь носившего такую фамилию адъютанта, который был убит при Арколе, прикрывая собственным телом главнокомандующего: Каррэр – фамилия артиллерийского генерала, убитого у Неймарка (Каринтия) в кампанию 1797 года. Эти два фрегата были красивы, велики, хорошо вооружены и способны выдержать бой; но поскольку они имели осадку на два фута меньше, чем у французских фрегатов, хотя корпуса их были длиннее и шире, то они плохо забирали ветер; при преследовании превосходящими силами они не могли уйти от погони. Две маленькие шебеки имели подводные части, обшитые медью. Они были быстроходны; ими предполагалось воспользоваться в случае преследования превосходящими силами, с тем что фрегаты отвлекут на себя внимание вражеских судов.

Этот маленький отряд вышел в 9 часов вечера и в 6 часов утра находился в 30 лье к западу от Александрии, за мысом Арас. Но вскоре после восхода солнца бриз совершенно стих и обычный северо-западный ветер снова стал дуть в полную силу; так продолжалось 15–20 дней. Иногда за сутки удавалось продвинуться на 2–3 лье в нужном направлении, но нередко суда оказывались отнесенными назад; они уклонялись под ветер, относимые течениями, которые в этом море дают себя чувствовать в направлении с запада на восток. Армейские офицеры принимались дразнить морских и с иронией спрашивали, когда же они бросят якорь в александрийском порту. Обиженный адмирал решил взять курс на Кандию. Но когда. он обратился с этим предложением к главнокомандующему, последний его отклонил и приказал адмиралу держаться возможно ближе к берегу и даже войти в залив Сидра, чтобы лучше спрятаться; он добавил, что скоро равноденствие, и тогда суда пойдут вперед; что дни, потерянные в этих неизведанных водах, – выигранные дни; что нужно стать выше насмешек невежд. Адмирал тем охотнее подчинился этому приказу, что он согласовался с приобретенным им опытом и всем, что ему было известно об этих морях. Наконец, подул ветер равноденствия. В 3–4 дня отряд обогнул мыс Бон, делая по 13 узлов; обогнув берег Африки, он пошел вдоль побережья Сардинии, затем вышел в открытое море, чтобы подойти к берегу в проливе Бонифачо, и следовал вдоль берега Корсики до мыса Кровавого – в заливе Аяччо. Не имея уверенности в том, что этот остров[188] все еще за Францией, шебека «Фортюн» проникла в залив, снеслась с рыбаками и дала сигнал входа. Отряд бросил якорь 30 сентября в 2 часа пополудни. Пассажиры высадились на берег; непогода задержала их там на 7 дней.

Подробности событий, происшедших в 1799 г. и в особенности на протяжении июля, августа и сентября, показали, какие опасности угрожают родине. Жубер был убит на поле сражения у Нови. При вести о прибытии Наполеона главы общин острова поспешили в Аяччо. Главнокомандующий употребил свое влияние, чтобы примирить враждующие партии и успокоить разгоревшиеся страсти. 7 октября, когда отряд находился на полпути между Корсикой и Провансом, на него налетел сильнейший шквал (ветер Либеччо). Потом он стих. Восьмого вечером корабли находились в 8 лье от Тулона и быстро продвигались вперед, однако в густом тумане. Было установлено, что они находятся посреди эскадры – притом в непосредственной близости от кораблей ее – судя по пушечным выстрелам с них. Еще на Корсике стало известно, что эскадра Брюи вернулась в океан. Следовательно, теперь корабли находились посреди вражеской эскадры. В 7 часов произошло прояснение, длившееся не более минуты, но позволившее установить, что отряд находился всего лишь на расстоянии выстрела от 74-пушечных линейных кораблей; трудно было решить, как поступить. Адмирал, отличавшийся большой впечатлительностью, приказал повернуть на другой галс, чтобы вернуться к Корсике. «Что вы делаете? – сказал ему главнокомандующий. – Уходя, вы себя выдаете; идите, напротив, на врага». Это удалось, не возникло никаких подозрений. Несколько минут спустя завеса тумана снова приподнялась. Адмирал поступил мудро, захватив в Аяччо две фелуки[189] – быстроходные суда с экипажами, состоявшими из матросов – местных уроженцев, хороших пловцов. Он хотел, чтобы пассажиры пересели на эти фелуки и отправились в Порто-Крос, куда они обязательно прибыли бы к ночи. Фрегаты же вернутся на Корсику. Однако это не встретило одобрения главнокомандующего, который приказал взять курс на Антиб. Несколько часов спустя стало ясно, что был найден правильный выход. Предупредительные пушечные выстрелы отдалились; вражеская эскадра, видимо, направлялась к Корсике. 9-го на рассвете отряд бросил якорь напротив Сан-Рафаэля, в заливе Фрежюс. После 45-дневного плавания он прибыл во Францию. Было замечено, что на протяжении всего плавания Наполеон всецело полагался на адмирала и никогда не выказывал беспокойства. Он ни в чем не имел своей воли. Он отдал только два приказания, которые дважды спасли его. Он отплыл из Тулона 19 мая 1798 г. Следовательно, он находился вне Европы 16 месяцев и 20 дней. За этот короткий срок он овладел Мальтой, завоевал Нижний и Верхний Египет; уничтожил две турецкие армии; захватил их командующего, обоз, полевую артиллерию; опустошил Палестину и Галилею и заложил прочный фундамент великолепнейшей колонии. Он привел науки и искусства к их колыбели.

Заключительные замечания Наполеона о Египетском походе[190]

Первое замечание (О плане кампании). Английский кабинет предпринял в 1801 г. войну в Египте с помощью армии, имевшей в строю 60 000 человек, из коих 34 000 англичан и 26 000 турок, а именно: 19 500 англичан, посаженных на суда эскадры адмирала Кейса и в марте высадившихся в Абукире; 7500, взятых из состава Индийской армии и высадившихся в Косейре в августе; 7000 человек резерва, которые отплыли из Лондона, из Гибралтара, из Германии и высадились в Абукире в июле; 6000 турок, посаженных на суда эскадры капудан-паши и высадившихся 25 марта в Абукире; наконец, 16 000 сосредоточенных в Палестине под командованием великого везира и прибывших в Египет в мае. С такими значительными силами английский кабинет имел право рассчитывать на успех. Но он принял оперативный план настолько порочный, настолько противный всем принципам военного искусства, что последний мог и должен был обречь экспедицию на провал: 1) Приказания, отправленные из Лондона в октябре месяце, не могли прибыть в Индию до конца января; дивизия, которая должна была отплыть оттуда, могла достичь Баб-эль-Мандебского пролива только в апреле месяце, то есть уже после южного муссона; северный муссон дул бы ей навстречу, и все лето она не смогла бы подняться вверх по Красному морю и добраться до Суэца. Но даже если бы она прибыла в Косейр и Суэц вовремя, она все равно не имела бы средств, необходимых для перехода через пустыню. Фактически суда с этой дивизией бросили якорь в Косейре в августе, через шесть месяцев после высадки генерала Эберкромби в Абукире; если она совершила переход через пустыню Коптос, то это потому, что великий везир, став хозяином Каира, смог предоставить ей 5000 верблюдов, чего он не сумел бы сделать, если бы союзники не одержали уже победы. Не следовало предпринимать никакой диверсии со стороны Красного моря; два фрегата и один корвет с десантным отрядом в 200 человек – вот и все, что следовало послать для занятия Суэца и Косейра; нужно было оставить Индостанскую армию в покое на берегах Ганга и соответственно увеличить армию Эберкромби. 2) Резерв, отплывший из Лондона и из Гибралтара, прибыл в Египет только через шесть месяцев после генерала Эберкромби. 3) 6000 человек капудан-паши прибыли в Абукир только через 20 дней после генерала Эберкромби. 4) Великий везир перешел через пустыню и вступил в Египет только три месяца спустя – в мае, так что вместо 19 500 англичан и 26 000 турок генерал Эберкромби явился в Египет только с 19 500 англичан, лишенными решительно всего. Если бы его разбили, как должно было случиться, то какую пользу принесли бы ему Индостанская дивизия, резервы капудан-паши и великого везира? 5) Генерал Эберкромби высадился без артиллерийских упряжек, без лошадей для своей кавалерии, не имея ничего из того, что необходимо армии; между тем он провел два месяца на Мальте и два месяца в Малой Азии, чтобы подготовиться к походу; за эти четыре месяца властям было бы нетрудно доставить ему 2500 лошадей, в которых он нуждался, поскольку их можно было закупить в Сицилии, Тунисе, Триполи, Дерне, на Кандии, в Греции, Малой Азии, на Кипре, в Алеппо, в Триполи сирийском, Акре, Яффе. Эти ошибки были совершены кабинетом, задумавшим план кампании. Это – новое доказательство плохой работы английских органов управления – наихудших в Европе.

Второе замечание (О маневрах генерала Эберкромби). В конце февраля генерал Эберкромби отбыл из Макри и 2 марта бросил якорь на абукирском рейде. Он правильно рассудил, что, завладев Александрией, убедит французов принять условия капитуляции в Аль-Арише[191] и, таким образом, достигнуть цели, поставленной его правительством, не идя на риск генерального сражения. Но: 1) Ему следовало дождаться лучшего времени года; в марте море в этих местах слишком бурное; ему надлежало прибыть к Александрии только 15 апреля. 2) Его кавалерии нужно было иметь с собой коней, а артиллерии – упряжки; не имея кавалерии и артиллерии с упряжками, он подвергал свою армию слишком большому риску. 3) Он совершил здесь ошибку, которую уже допустил в Голландии в 1799 г.: ему следовало соединиться в Макри с капудан-пашой, направиться вместе с ним на яффский рейд и принять там на суда 6000 человек великого везира, в том числе Ибрагим-бея с его конными мамлюками; тогда 15 апреля он явился бы на абукирский рейд с 19 500 англичан, 12 000 турок, в том числе 2500 кавалерии; он захватил бы Александрию врасплох – прежде чем французская армия успела бы прибыть из Каира на выручку этой крепости. 4) Достигнув Александрии 1 марта, генерал Эберкромби из-за плохой погоды высадился только 8-го; он был замечен за неделю до высадки; половина французской армии, то есть 10 000–12 000 человек, должна была бы уже находиться на взморье; поэтому ему следовало бы сняться с якоря, исчезнуть из района Абукира, создать угрозу высадки в Дамиетте, чтобы привлечь туда французскую армию, затем незаметно вернуться, следуя вне пределов видимости с суши, и осуществить высадку в Абукире. 5) Адмирал Кейс, под командой которого находились девять линейных кораблей, вооруженных для ведения боевых действий, и много мелких судов, на которых не было никаких войск, должен был бы предпринять три ложные атаки – одну у Марабута, одну у мыса Смоковниц, третью – у малого маяка, выделив для участия в них по два линейных корабля, от 8 до 10 фрегатов, корветов, транспортов или шебек, и угрожать высадкой в каждом из этих пунктов дивизии в 5000–6000 человек. Это приковало бы к ним все внимание генерала Фриана, заставило бы его вернуться в Александрию, оставив на взморье у Абукира самое большее 200–300 человек. Адмирал Кейс ничего не сделал, чтобы привлечь к себе внимание французов и облегчить высадку, что привело к гибели тысячу англичан и сделало операцию в целом чрезвычайно рискованной. 6) 8 марта в полдень высадка была осуществлена; английский генерал потерял остаток дня, а также 9-е, 10-е, 11-е и 12-е (четыре с половиной дня) – в условиях, когда нельзя было терять ни одного. Уже к 5 часам пополудни 8 марта ему следовало достигнуть позиции Римский лагерь, а 9-го – двинуться на город, которым он, вероятно, овладел бы. Вместо этого он выступил только 13-го; генерал Ланюсс, прибывший в город уже 11-го вечером, обезопасил его от всякого нападения. Если бы высадка совершилась в тот самый день, когда конвой был замечен в Александрии, то есть 1 марта, он имел бы 11 дней для овладения Александрией, прежде чем туда успели бы прибыть первые подкрепления из Каира. Если бы в 1798 г. Наполеон появился под стенами Александрии только через 13 дней после того, как бросил якорь у Марабута, он не достиг бы успеха. Он нашел бы стены снабженными бойницами и хорошо вооруженными, половину мамлюков уже прибывшей из Каира с огромным количеством арабов и янычар; но он двинулся на Александрию и штурмовал эти стены с горстью людей, не дожидаясь своих пушек – через 18 часов после того, как был замечен его флот. Одним из принципов военного искусства является: когда можно использовать внезапность, ее следует предпочесть пушкам. 7) Бой 13 марта ознаменовал неудачу экспедиции генерала Эберкромби. Он знал, что численность французской армии составляет 25 000 человек, что главнокомандующий был уведомлен о появлении его уже 13 дней назад. Осторожность оставляла ему только два выхода: первый состоял в том, чтобы вернуться на суда и ожидать на Кипре прибытия новых подкреплений из Англии, а также и тех, которыми командовали капудан-паша и великий везир; второй заключался в том, чтобы занять позицию за перешейком, к которому подошли суда, или на холме Шейх, расположенном на Абукирском полуострове, и укрепиться там; эта позиция была бы неприступной. Та же, которую он занимал в Римском лагере, с правым флангом, примкнутым к морю, и левым – к озеру Мадия, при протяжении ее в 1500 туазов, не годилась для 15-тысячного соединения, не имевшего ни кавалерии, ни артиллерии с упряжками; ему следовало ожидать в ближайшие дни атаки превосходящих сил противника, обладающего многочисленной и неустрашимой конницей, который при поддержке нескольких легких батарей прорвал бы его левый фланг и отсек его армию от флота, что повлекло бы за собой его гибель.

Третье замечание (О маршах и маневрах генерала Хатчинсона). 1) Этот генерал принял командование на следующий день после сражения 21 марта[192]. Он знал, что французская армия может через несколько дней получить подкрепление в виде дивизии генерала Беллиара численностью в 5000–6000 человек, это должно было побудить его оставить свою позицию в Римском лагере и занять другую – у места высадки. 2) Когда пять дней спустя прибыл капудан-паша с 6000 человек, ему следовало немедленно поставить их в строй, распределив между своими бригадами. 6000 турецких стрелков являлись хорошим подкреплением для европейской армии, в то время как, образуя один резерв, они не представляли большой ценности. 3) 13 апреля он проделал брешь в дамбе озера Мадия и создал озеро Мареотис; тем самым он оказал большую услугу Александрии: он сделал то, что следовало сделать французам 12 марта, поскольку благодаря этому крепость стала очень сильной и была гарантирована от всяких неожиданностей; между тем целью всей кампании являлось взятие Александрии. Таким образом, он пожертвовал главной задачей ради вспомогательной; левый фланг его позиции, без сомнения, стал лучше обеспечен, но того же можно было достигнуть, построив в воде хорошие редуты и поставив на шпринг в озере несколько плавучих батарей. 4) Марш на Рахманию при продолжающейся оккупации Римского лагеря, маневры, рассчитанные на соединение в июне с великим везиром в районе Каира, – все это порочные операции. Это великому везиру надо было идти на Александрию, чтобы соединиться с английской армией, а не этой армии – удаляться от важнейшего объекта и гоняться за второстепенными. Когда имеется возможность нанести удар в сердце, нельзя давать отвлечь себя какими-либо маневрами. 5) Когда 9 мая генерал Лагранж двинулся из Рахмании на Каир, генерал Хатчинсон имел прекрасную возможность закончить кампанию. Ему следовало поспешно вернуться в Римский лагерь с капудан-пашою, атаковать генерала Мену, ослабленного выделением отряда генерала Лагранжа; он отбросил бы его к стене Арабов и овладел бы городом в несколько недель. 6) В течение мая и до 22 июня, то есть в течение 41 дня, он подвергался двойной опасности: а) генерал Мену, у которого было в Александрии 9000 человек, мог с 6000 человек атаковать 4000 человек генерала Кута и захватить Римский лагерь; б) генерал Бельяр, у которого было в Каире 14 000 человек, мог разбить великого везира у Аль-Ханки и, отбросив последнего за пустыню, повернуть на генерала Хатчинсона с 10 000 человек и соединиться с генералом Мену. После боя у Аль-Ханки ему следовало опасаться и того, что генерал Беллиар, оставив своих больных, охромевших и старослужащих солдат, то есть 2000–3000 человек, в каирской цитадели, схватится с ним, пустив в дело все свои силы. Он избег бы всех указанных опасностей, если бы упорно держался основного принципа: вести все операции против Александрии и завоевать Египет, не теряя из виду мачты своего флота. 7) Но если он считал абсолютно необходимым идти на Каир, ему нужно было эвакуировать Римский лагерь и расположить лагерь генерала Кута у места высадки или на горе Шейх. 8) Чтобы представилась возможность маневрировать против генерала Беллиара, великому везиру следовало перейти через дельту и соединиться с англичанами на левом берегу розеттского рукава, на высоте Рахмании, – тогда генерал Хатчинсон смог бы двинуться на Каир с армией в составе 25 000 турок и 5000 англичан, а также с многочисленной нильской флотилией. 9) Когда 19 июня он построил мост через Нил, положение его было этим значительно улучшено, но ему не следовало останавливаться на этой полумере; нужно было расположить войска великого везира в лагере на левом берегу Нила, а после взятия Газы и уничтожения моста, наведенного-французами, обе армии стали бы действовать вместе на правом берегу, оставив в обоих случаях наблюдательный отряд на противоположном берегу. Фактически, если бы 22 июня в 2 часа утра генерал Беллиар вышел из Газы с 10 000 человек, он отбросил бы генерала Хатчинсона и капудан-пашу и захватил бы мост, прежде чем великий везир принял бы какое-либо решение. Если предположить, что последний укрепился бы в нескольких домах Каира, то, не заняв никакого важного форта, он был бы назавтра выбит оттуда. 10) Генерал Хатчинсон все время чувствовал, насколько опасно его положение; ему казалось, что он устраняет эту опасность, двигаясь очень медленно; правда, он все время заблуждался относительно численности войск генерала Бельяра, которую он преуменьшил вдвое. Он полагал, что войска, которые двигались на Аль-Ханка, – те же самые, что находились в Рахмании; он ошибался. Когда генерал Бельяр стал лицом к лицу с великим везиром, при нем не было ни одного из пехотинцев, находившихся в Рахмании. Военное искусство имеет неизменные принципы, основным назначением которых является: гарантировать армии от ошибок полководцев при определении силы врага, – ошибок, которые в большей или меньшей степени имели место всегда. 11) Генерал Кут переправился через озеро Мареотис и осадил Марабут с 5000 солдат; такого количества было недостаточно; ему нужно было иметь 7000; генерал Хатчинсон почувствовал это и пять дней спустя послал ему, в качестве подкрепления, англо-турецкий отряд, но сделал это слишком поздно. Каких только последствий не могла иметь одна эта ошибка!

Четвертое замечание (О маневрах генерала Фриана). 1) Губернатор Александрии генерал Фриан поспешил на абукирский пляж со всеми силами, какими располагал, чтобы воспрепятствовать высадке. Но ему следовало взять с собой больше артиллерии и соорудить две хорошие береговые батареи с 24- и 18-фунтовыми пушками и мортирами. 2) Поскольку возможность построить на утесе кирпичный форт была упущена, ему следовало возвести там редут из пальмового дерева, что он мог сделать за 36 часов; в Александрии не было также недостатка в мешках для песка. 3) Он допустил ошибку, ослабив свои силы на 300 человек, которых направил на противоположный берег озера Мадия. Если бы противник высадился со стороны Розетты, этот слабый отряд ничего не смог бы сделать; между тем 300 человек имели бы некоторое значение, если бы находились вместе с 1700, которые были при нем. Кто знает, что произошло бы, если бы эти 300 человек с четырьмя пушками находились на горе Колодезь? 4) В любом случае ему следовало поставить на высоту Колодезь шесть полевых орудий, поддерживаемых одним каре 75-й; ибо высота эта – ключ ко взморью; высадка не могла считаться обеспеченной, пока противник не овладел высотой Колодезь.

Пятое замечание (Генерал Ланюсс). 1) Генералу Ланюссу следовало избегать боя. 13-го ему следовало отойти на высоты перед Розеттскими воротами и даже, если потребуется, укрыться за стеной Арабов и под защиту орудий фортов. Поскольку англичане несколько часов дефилировали у него на глазах, он их пересчитал; следовательно, было неразумно сойти со своей позиции, чтобы бросить вызов вчетверо более многочисленной армии, в то время, когда он ожидал значительных подкреплений.

Шестое замечание (Генерал Лагранж). 1) Когда 10 мая генерал Лагранж двинулся из Рахмании на Каир, ему следовало оставить на форту решительного человека со 150 солдатами и приказать ему держаться до последней крайности; он смог бы задержать на 8–10 дней продвижение английской армии. Он[193] оставил там плохого коменданта с 40 солдатами и сам приказал привести в негодность боеприпасы и склады. Этот комендант сдался 10-го на рассвете, и если в этот момент на форту оказалось 110 человек, то это потому, что 60 или 70 остались там без приказа, упившись при разграблении складов. 2) Генералу следовало послать шлюп в канал Менуф и туда же направить разведывательный отряд, чтобы конвои отошли на Каир. 3) Почему в течение 20 дней, которые были им проведены в Рахмании, он не сосредоточил там гарнизоны Лесбэ и Буруллуса? Этим он увеличил бы свои силы на 700 человек, которых вместо того потерял. 700 человек составляли пятую часть его дивизии.

Седьмое замечание (Полковник Кавалье). Поведение полковника Кавалье не может быть оправдано[194]. По прибытии во Францию его следовало судить военным судом. Римляне казнили бы в его отряде каждого десятого. Солдат побудило капитулировать желание вернуться во Францию. Но вся ответственность ложится на командира. Зная настроение своих солдат, он должен был воспрепятствовать всяким переговорам, встречать парламентеров ружейным огнем, продолжать марш к Александрии и озеру Натрон. Полковник Кавалье был храбрый человек и выдающийся офицер, чрезвычайно преданный главнокомандующему: от этого его поведение в данном случае становится еще более достойным осуждения. Шестьсот сданных им верблюдов очень пригодились английской армии. Нужно издать во французской армии закон, запрещающий всякие переговоры с парламентерами. Наши солдаты такие добрые, такие дружелюбные, а наших офицеров так легко обмануть, что иностранцы систематически их надувают.

Восьмое замечание (Генерал Бельяр). 1) 13 мая вечером, когда генерал Лагранж соединился в Каире с генералом Беллиаром, под командованием последнего оказалось 14 000 человек, в том числе 500 старослужащих солдат, сотня гражданских чиновников, вооруженных и собранных в отряд образца национальной гвардии, 800 больных и 1500 других хилых солдат, рабочих и постоянного состава запасных частей. Этих трех тысяч человек было достаточно для охраны цитадели, Газы и фортов вокруг Каира; следовательно, он мог свободно распоряжаться 11 000 человек. Оставив в Каире в качестве резерва подвижную колонну из 1000 человек пехоты и конницы и нескольких пушек, он мог удалиться с 10 000 солдат (в том числе 1000 кавалеристов) и 24 пушками. Вместо этого он оставил для охраны города 8000 человек и пошел навстречу великому везиру всего с 6000 человек. 2) Впрочем, 6000 французов (в том числе 1000 кавалеристов) и 24 орудия с хорошей прислугой было более чем достаточно, чтобы разбить великого везира и отбросить его за пустыню. Великий везир привел с собой всего 16 000 турок, из коих четверть находилась в Дамиетте. В бою у Аль-Ханки участвовало 9000 османов: если бы генерал Беллиар не страдал недостатком решительности, ему достаточно было приказать барабанщикам дать сигнал к атаке, и он спас бы Египет, покрыв себя бессмертной славой. 16-го он заночевал бы в Бельбейсе, 18-го в Салихии; он вернулся бы в Каир 20-го или 21-го, перешел бы через Нил 23-го или 24-го, прибыл бы 27-го или 28-го в Террану и атаковал бы генерала Хатчинсона, с которым было 4000 англичан и 6000 турок капудан-паши. Английская армия была очень ослаблена болезнями; она еще не получала никаких подкреплений. 3) Генерал Беллиар возвратился 18 мая в Каир, не атаковав великого везира; в этот момент нужно было принять окончательное решение, двинувшись на Александрию по левому берегу Нила со всеми французами, находившимися в Каире, отправив туда же по реке все, чего нельзя было перевозить по суше, и оставив в цитадели 2000 человек. Великий везир не имел возможности взять цитадель, которая смогла бы обороняться долго. Когда же гарнизон ее потерял бы надежду на освобождение от блокады в результате соединения войск генералов Бельяра и Мену, он смог бы капитулировать на почетных условиях и солдаты этого гарнизона – большей частью хилые, старослужащие или выздоравливающие – были бы спасены. 4) 18 июня, то есть через 40 дней после боя у Аль-Ханка, генерал Хатчинсон прибыл, наконец, в район Газы, а великий везир на правый берег – напротив него, – обе армии были разделены Нилом. Если бы генерал Беллиар атаковал всеми своими силами одну или другую армию, он вышел бы победителем. Поражение одной из этих двух армий повлекло бы за собой отступление другой. С другой стороны, в случае неудачи, он все же успел бы нанести противнику большой урон, и его дела от этого не пошли бы хуже. 5) 19-го генерал Хатчинсон навел мост для установления связи с великим везиром, и это значительно улучшило его положение. Однако если бы, как это предлагал полковник Дюпа, генерал Беллиар атаковал противника на рассвете, сосредоточив свои силы на одном берегу реки, он захватил бы мост прежде, чем армия, находившаяся на другом берегу, успела бы перейти по нему. 6) 22 июня он еще не был окружен, английская армия находилась на левом берегу напротив Газы, а армия великого везира – напротив Каира, все верхнее течение Нила было еще свободно; англичан насчитывалось всего 4000 человек, а турок – 30 000, считая и 16 000 бедуинов или египетских войск, совершенно лишенных стойкости. У генерала Беллиара было 10 000 боеспособных солдат и 400 пушек; он был в изобилии снабжен всем, имел 70 000 снарядов и 200 000 фунтов пороха; поскольку он упустил все случаи разбить армии противника поодиночке, которые предоставила фортуна, ему оставалась славная перспектива оборонять крепость со всем упорством, которого требовали спасение армии, честь французского оружия и воинские уставы. Стараясь атаковать при вылазках преимущественно англичан, он в конце концов уничтожил бы этот небольшой отряд, который один только и придавал стойкость всей армии. Самое меньшее, он сумел бы выиграть август месяц. Тогда паводок, затопив всю местность, заставил бы противника прекратить осадные действия, поскольку он смог бы продолжать их только против той части стены, которая обращена к пустыне; таким образом, продержавшись 30 дней, генерал Бельяр смог бы выиграть время до ноября месяца, а за этот срок еще больше усилить свои укрепления; месяцы сменяются, но не походят друг на друга. На протяжении всего этого времени Александрию не тревожили бы. 7) Генерал Бельяр полагал, что перед ним – английское соединение численностью не менее 10 000 человек; но кто дал ему право держаться этого мнения? Если бы он предпринял вылазку со стороны Газы и развернулся в боевую линию, англичане показались бы и он смог бы сосчитать их. Если бы 21 июня был созван военный совет, последний единодушно принял бы решение взяться за оружие. Правила войны требовали, чтобы при принятии столь важных решений не держались одних слухов, а маневрировали – с целью принудить противника показаться и дать подсчитать свои силы. Списочный состав английского отряда равнялся 4000 человек. 8) Но, не принудив противника развернуть свои силы, не сражаясь, не попытав счастья, он[195] капитулировал!! Он сдал столицу Египта с ее складами, 400 пушками, фортами, не сделав ни единого ружейного выстрела!! Верно, что интересы генералов, офицеров и рядовых были ограждены с большой тщательностью. Из этих 14 000 человек 500 вступили в ряды мамлюков, а 13 723 были приняты в Абукире на суда и прибыли во Францию. Армия привезла с собой свои знамена, оружие, 50 пушек, много лошадей, огромный обоз, все редкости. Впрочем, условия этой капитуляции полностью соответствовали аль-аришским. Когда армии полагают, что из критического положения можно выйти без бесчестья посредством заключения конвенции, – тогда все потеряно. Это все равно, что доверить оборону и честь оружия старухам с веретенами. 9) Во время перехода из Каира в Абукир генерал Мур сопровождал с эскортом французскую армию, но последняя была более многочисленна, чем этот эскорт. При приближении к Абукиру английский генерал резонно опасался, как бы негодование не охватило французских солдат и последние не напали на англичан или не присоединились к Мену, чтобы спасти Египет. Офицер, доставивший во Францию известие об этой необыкновенной капитуляции, был задержан в марсельском лазарете; он отправил по начальству свое донесение и сведения о составе армии. Легко представить себе, какую боль это причинило первому консулу; первым его движением было арестовать генералов, участвовавших в военном совете, и с примерной строгостью наказать их за подобное нарушение всех воинских уставов. Дивизионный генерал, командовавший соединением, не имел права бросить своего главнокомандующего и армию в целом, чтобы спасти собственное соединение. Дивизия же генерала Беллиара была налицо в полном составе; она не потерпела ни единой неудачи, не померялась силами с противником и сложила оружие на основании соглашения тем более позорного и бесчестного, чем более выгодны для отдельных лиц были его условия. Все, что генерал привел в своем донесении в оправдание своего поведения, ссылаясь на политические соображения, не может быть принято во внимание. Он получил от республики право посылать ее солдат на смерть ради ее защиты, но не право спасать их за счет общественного блага. Он боялся прибытия из Индии английской дивизии, а 22 июня, в день капитуляции, эта дивизия находилась еще в красноморском порту Джидда, на побережье Аравии, в 300 лье от него! Он утверждал, что окружен весьма многочисленной английской армией, а сам не тронулся с места, не завязал ни единого боя, чтобы заставить ее развернуться; он ее не видел; она насчитывала всего 4000 человек! Он указывал на недостаток боеприпасов, а сам признавал, что мог дать 60 000[196] пушечных выстрелов. Он указывал на недостаток продовольствия, а склады были заполнены им! Сравнивать это позорное поведение со славным поведением Шевера в Праге, где маршал Белль-Иль оставил его с горстью солдат в качестве арьергарда и для облегчения своего отхода, – значит искажать значение слов. Шевер приносил себя в жертву своей армии; Бельяр принес в жертву армию и честь, чтобы спасти свое соединение.

Но за этим первым движением консула последовали размышления, которые привели к изменению его решения. Генерал Бельяр был выдающимся офицером; он оказал большие услуги в ходе этой же кампании; он выказал большое мужество в Итальянскую кампанию; при Арколе он прикрыл своим телом Наполеона, и предназначавшаяся последнему пуля попала в него; по своим взглядам он являлся решительным сторонником удержания Египта и ожесточенным противником аль-аришской конвенции. Его марш на Аль-Ханка доказывает, что он хорошо понял, как надо поступить, но ему не хватало дерзости и твердости характера; природа не создала его для столь важных действий. Главнокомандующий оставил его без всяких приказаний. Всеобщее недовольство и отчаяние, вызванные в армии медлительностью, нерешительностью и отсутствием военного таланта у генерала Мену[197], лишили ее всякой надежды и всякого доверия. Генералы, которые подписали акт капитуляции, были выдающимися офицерами, и все они были решительно настроены против аль-аришской конвенции. Приличествовало ли в том блестящем положении, в каком находилась республика после Люневилльского мира, мира с Россией, Портой и Англией, поднявшего так высоко престиж Франции, помрачать блеск этой славы и огорчать нацию проведением следствия, позорящего храбрецов, которые в других случаях столько раз полностью заслужили признательность родины? Не было ли предпочтительнее закрыть глаза и приписать все происшедшее судьбе и полному ничтожеству главнокомандующего? Ибо, в конце концов, что ни делай, какую бы энергию ни проявляло правительство, сколь бы строгим ни было законодательство, армия львов под командой оленя никогда не будет армией львов.

Девятое замечание (Генерал Мену). 1) Генерал Мену должен был уже 3 марта получить донесение о появлении английского флота перед Александрией; однако он получил его только 4-го, во второй половине дня; это запоздание на сутки весьма прискорбно. Он уже 2 марта должен был узнать о захвате в плен 28 февраля на абукирском рейде английского военного инженера и познакомиться с бумагами другого инженера, который был убит; эти бумаги содержали достаточно ясные указания на экспедицию генерала Эберкромби. 2) Главнокомандующий, обманувшись, рассредоточил свои войска. В ночь с 4-го на 5-е генерал Ренье получил приказ о выступлении. Он отправился в главную квартиру, чтобы выразить огорчение, которое он испытывал от этих планов. Он напомнил главнокомандующему о том, что произошло, когда 12 июля 1799 г. Мустафа-паша появился перед Абукиром. Наполеон узнал об этом 15-го, находясь в лагере у пирамид, и немедленно разослал по всей армии приказ сосредоточиться у Рахмании. «Следует взять его поведение за образец, выступить в эту же ночь, эвакуировать Верхний Египет, оставить в Каире только старослужащих солдат, больных и несколько орудий». Генерал Мену остался глух и холоден; он настоял на выполнении своих приказов; на рассвете войска двинулись в расходящихся направлениях, что противоречило всем принципам военного искусства. Один из адъютантов Мену прибыл 12 мая в Александрию, в главную квартиру генерала Ланюсса (на высоте Римлян) и стал хвалить офицерам штаба мудрые распоряжения, которые сделал его генерал, получив известие о появлении флота перед Александрией. «Мой старый генерал, – сказал он, – не дал ввести себя в заблуждение; он понял, что действительная атака будет произведена совсем не там, где ему угрожают; он позаботился о Дамиетте, о выходе из пустыни и из Красного моря. Откуда бы ни показался враг, он убедится, что старый лис может заткнуть любую дыру в своем мешке». – «Боже, – воскликнул генерал инженерных войск Бертран, присутствовавший при этом разговоре, – а я-то полагал, что военное искусство состоит в том, чтобы сосредоточить все силы в важнейшем пункте, пренебрегая второстепенными; когда англичане овладеют Александрией – что станется с войсками, находящимися в Суэце, в Верхнем Египте, в Салихии!!» 3) Приняв решение сосредоточить свою армию у Александрии, Мену оставил генерала Бельяра с сильным гарнизоном в Каире, а также гарнизоны в Дамиетте, в…[198] и в Верхнем Египте, поэтому он вывел на поле сражения только 12 000 человек, хотя мог бы выставить 19 000; при наличии у него лишних 7000 человек исход сражения 21-го числа не был бы неопределенным[199]. 4) Следовало ли ему атаковать 21-го английскую армию? Последняя имела превосходство в пехоте, но сильно уступала в коннице. Можно было опасаться, что она получит подкрепление, ибо морской путь был для нее открыт; слабым звеном английского боевого порядка, несомненно, был левый фланг. В ночь с 20-го на 21-е французской армии следовало, переменив фронт и отведя левое крыло назад, оседлать дорогу на Каир, примкнув правым флангом к озеру Мадия, а левым – к Александрии; ей следовало также оставить на высотах перед Розеттскими воротами несколько взводов кавалерии и орудий, а также всех пехотинцев, которым была поручена защита крепостной ограды со стороны этих ворот. Едва забрезжил рассвет, армия, построенная в четыре – пять линий, должна была атаковать левый фланг противника, одновременно начав обстрел флотилии на озере из нескольких 24-фунтовых орудий. После того как левый фланг был бы оттеснен, вся французская кавалерия с 18 легкими орудиями направилась бы на тылы противника, со стороны его центра и правого фланга. Атакованный сзади, лишенный коммуникаций с озером, откуда поступали боеприпасы и где находились перевязочные пункты, поставленный под угрозу лишиться также пути к отступлению и совершенно не имея конницы для своей защиты, противник оказался бы в критическом положении.

Если же генерал Мену хотел наносить удар со стороны своего левого фланга, тогда в течение ночи центру и правому флангу французской армии надлежало отойти за левый фланг, которым командовал генерал Ланюсс, оставив на прежних позициях несколько орудий, взводов кавалерии и дромадеров. Передвинувшись на край своего левого крыла, армия пошла бы на дом Птоломея и, овладев им, закрепилась бы там; с первыми лучами солнца кавалерия проникла бы на тылы противника со стороны его центра и левого фланга, угрожая его коммуникациям; батарее тяжелой артиллерии следовало открыть огонь по канонеркам, поставленным на шпринг в открытом море, а также по правому флангу неприятельской армии. Подобная комбинация увенчалась бы полным успехом: холм[200] был бы взят; если бы центр и левый фланг английской армии попытались овладеть им, то этим частям пришлось бы двигаться под огнем всей французской артиллерии, в то время как французская конница и легкая артиллерия тревожили бы их с флангов и с тыла; это было мало вероятным. 5) После дела 21-го числа генералу Мену опять-таки следовало сосредоточить у Александрии все свои силы, чтобы иметь возможность дать новое сражение; он имел еще возможность собрать свыше 16 000 человек. 6) Когда в апреле месяце образовалось озеро Мареотис, генералу Мену следовало немедленно проложить через это озеро дорогу на Даманхур, использовав при этом все средства, находившиеся в его распоряжении: земляные насыпи, мосты на сваях, плотах, лодках. Глубина озера большей частью не превышала 3–4 футов; у выхода с этой дамбы ему следовало построить предмостное укрепление и поставить вдоль нее батареи для обороны от вражеских судов. Мосты имели важное значение, так как предоставили бы ему возможность маневрировать. 7) Когда в мае генерал Хатчинсон отправился на Нил, генералу Мену следовало с помощью обратного маневра сосредоточить свои силы у Александрии и воспользоваться разбросанностью английских сил для нападения на Римский лагерь, который оборонял генерал Кут; достаточно было, чтоб генерал Лагранж выиграл сутки. 8) В конце мая генерал Кут имел только 4000 человек; генерал Мену мог атаковать его с 6000 человек, успех был вероятен и стал бы решительным. 9) Генерал Мену после боя у Аль-Ханки должен был бы приказать генералу Бельяру двинуться на Террану с 10 000 человек, сам же выступить с 4000 человек и 800 верблюдами, и, достигнув озер Натрон, атаковать затем правый фланг генерала Хатчинсона в Терране, в то время как генерал Бельяр атакует его с фронта; он оставил бы в Александрии 6000 человек, чего было бы достаточно. 10) Укрепленный лагерь на высотах перед Розеттскими воротами был слишком обширен, ибо для охраны периметра требовалось 6000 человек, что парализовало армию; нужно было иметь просто три удачно расположенных форта, на расстоянии пушечного выстрела от стены, в которой находились Розеттские ворота, со рвами, наполненными водой, и гарнизоном в 1000 человек, что помешало бы противнику расположиться на холмах перед Розеттскими воротами. Генерал Мену получил бы тогда возможность укрепить Александрию со стороны Запада и привести эту сторону в состояние равновесия, создав первую линию на высоте форта Бань. Этот форт закрывает доступ в старый порт и находится в 500 туазах от озера Мареотис. 11) Надо было создать вторую линию перед этим фортом, примкнув ее слева к озеру Мареотис и связав с фортом Помпея. Этот злосчастный укрепленный лагерь со стороны Розетты и был источником всего зла…[201] 12) При том положении вещей, которое создалось к концу августа, было бы приличнее продолжать обороняться до последней крайности; таково было бы единодушное мнение офицеров, участвовавших в военном совете, если бы их заверили, что к 15 ноября им придет на помощь новая армия или же они получат известие о подписании предварительных условий мира[202]. Этот пример, как и тысяча других, которые можно заимствовать из истории, доказывает, что комендант крепости должен думать только о том, чтобы обороняться до последней крайности. Значит, надо было держаться, пока противник не преодолеет стену Арабов, не возьмет форт Кретэн и форт Каффарелли и не пробьет бреши, пригодной для штурма, в стене Перешейка; только тогда честь была бы спасена. Только тогда капитуляция, каковы бы ни были ее условия, явилась бы славной. Чтобы быть почетным, акт капитуляции должен заключать в себе плохие условия. В отношении гарнизона, выходящего из крепости по золотому мосту, всегда существует неблагоприятная для него презумпция.

Перевод – В.Я. Голант

Извлечения из различных произведений Наполеона[203]

Для ведения войны мне необходимы три вещи: во-первых – деньги, во-вторых – деньги и в-третьих – деньги.

Наполеон I Бонапарт

Из сочинения «Семнадцать замечаний на работу под названием „Рассуждения о военном искусстве“, изданную в Париже в 1816 г.»

Замечание 2-е. О пехоте[204]

У римлян была пехота двух родов: легкая, вооруженная метательным оружием, и тяжелая, вооруженная коротким мечом.

По изобретении пороха пехота все еще делилась на два рода: на аркебузиров, легко вооруженных и имевших назначение вести разведку и тревожить неприятеля, и на пикинеров, заменивших тяжелую пехоту.

За 150 лет, прошедших с того времени, когда Вобан заставил все европейские армии отказаться от пик и копий, заменить их ружьем со штыком, вся пехота сделалась легкой и получила назначение действовать в качестве застрельщиков и сдерживать врага. С этого времени существовал только один род пехоты. Егерские роты введены были в батальонах по аналогии с гренадерскими: батальон состоял тогда из девяти рот; полагали, что недостаточно одной отборной роты. Император Наполеон учредил роты вольтижеров, вооруженных драгунскими ружьями, для замены упомянутых егерских рот; он сформировал их из людей ростом менее 5 футов, чтобы, таким образом, воспользоваться разрядом малорослых призывников, который до того времени не нес службы, что делало бремя воинской повинности более тягостным для прочих разрядов. Это новшество позволило вознаградить многих старых солдат, которые, имея менее 5 футов роста, не могли поступить в гренадерские роты, а между тем храбростью своей заслуживали направление в отборные роты; такое сопоставление карликов и исполинов было сильным поощрением к соревнованию. Если бы в армии Наполеона были люди различного цвета, то он сформировал бы роты белых и черных. В государстве, среди жителей которого были бы одноглазые и горбатые, можно было бы извлечь немалую выгоду, сформировав роты одноглазых и горбатых.

В 1789 г. французская армия состояла из линейных полков и егерских батальонов: севеннских, виварэйских, альпийских, корсиканских, пиренейских. Из них, со времени революции, составлены были полубригады легкой пехоты, но не с тем, чтобы иметь пехоту двух родов: они обучались и вооружены были единообразно. Все различие состояло в том, что егерские батальоны набирались из жителей горных областей и сыновей лесничих, наиболее способных к службе на альпийских и пиренейских границах. Если же они оказывались в войсках, действовавших на севере, то их преимущественно употребляли при атаках высот и прочесывании лесов. Если в день сражения этим людям приходилось стоять в линии с прочею пехотой, то они прекрасно заменяли собой батальон линейных войск, потому что были обучены и вооружены совершенно так же. Нередко правительства организуют в военное время, под названием вольных батальонов или легионов, иррегулярные войска, которые укомплектовываются неприятельскими дезертирами либо людьми особенного направления ума или взглядов; но и тут нет двух родов пехоты. Есть только один род ее, и больше быть не может. Если люди, по-обезьяньи приверженные к античности, хотят подражать римлянам, то им надо формировать не легкую пехоту, а тяжелую, или батальоны, вооруженные мечами, потому что ныне вся европейская пехота несет службу легких войск.

Если бы пехота всегда могла высылать вперед в качестве застрельщиков только вольтижеров, то она перестала бы использовать силу огня; целые кампании проходили бы без единого ружейного выстрела с ее стороны; но это невозможно. Разве, когда вольтижеры посылаются в авангард или для прикрытия флангов и обозов, остальные четыре роты батальона могут отказаться от высылки застрельщиков и допустить, чтобы пули вражеских стрелков поражали их ряды? Неужели рота, отделяемая от батальона, должна отказаться от высылки застрельщиков, если ее не сопровождает отделение роты вольтижеров? Эта рота вольтижеров составляет только четвертую часть батальона, и в день сражения ее будет недостаточно для несения службы стрелков. Если бы по своей численности она составляла половину, даже три четверти батальона, то и тогда ее было бы недостаточно. В больших сражениях вся первая линия рассыпается в стрелки, иногда даже два раза; стрелков необходимо сменять через два часа, потому что они утомляются, а ружья их портятся и загрязняются.

Как, вольтижерам не нужно никакого порядка, никакой тактики, даже умения двигаться в бою? Разве им не приходится менять фронт, строиться в колонну, отступать в шахматном порядке? Нет: «Им ничего более не нужно, как уметь бегать и употреблять в дело ноги, чтобы избежать кавалерийской атаки». Как же можно предлагать тогда соединить вольтижеров воедино и образовать из них авангард? Как можно желать, чтобы они удалялись на 300 туазов от линии и действовали вперемежку с кавалерийскими взводами?

Незачем учить солдат бегать, ложиться, прятаться за деревом, но необходимо внушать им, чтобы в отсутствии своего начальника они не теряли присутствия духа и хладнокровия и не давали напрасным опасениям овладеть собою; чтобы всегда держались поблизости от товарищей, прикрывая друг друга с боков; чтобы они – до того, как высланные вперед неприятельские всадники успеют изрубить их – на ходу перестраивались в боевой порядок по 4 человека, а затем смыкались по 7 и 16 человек, до того как неприятельский эскадрон сумеет атаковать их; чтобы они успевали потом, без излишней поспешности, и часто поворачиваясь лицом к неприятелю, отступить к резерву, где на расстоянии ружейного выстрела остается капитан с остальной третью своих стрелков, построенных в боевой порядок. Когда роты соберутся таким образом, они должны перестроиться в батальонное каре, или переменить фронт, или начать отступать, поворачиваясь, если неприятель сильно теснит, по команде: «Пол-оборота направо, огонь!» словно повинуясь волшебной палочке, а затем продолжать отход к батальонному командиру, остающемуся с третью своего батальона в резерве. Потом батальон строится в колонну и отступает повзводно. По команде: «Стой! повзводно направо и налево! пальба рядами!» батальон строит каре и отражает атаку кавалерии. По команде «Отступление продолжать!» батальон перестраивается из каре в колонну по подразделениям или хладнокровно отступает в шахматном порядке к указанной ему позиции, прикрывая либо правый, либо левый фланг. Вот чему должно учить вольтижеров. И если бы можно было иметь пехоту двух родов – одну, назначенную для действия в качестве застрельщиков, другую для того, чтобы оставаться в линиях, то следовало бы назначать в первую лучше всего обученных людей. Действительно, роты вольтижеров, которые чаще других употребляются в застрельщики, маневрируют лучше всех в армии, потому что чаще других ощущают в этом необходимость. Кто извлекает подобные предложения[205] из латинских и греческих авторов, тот не понял этих авторов и с большею пользою употребил бы время на беседу с капралом вольтижеров, или со старым гренадерским сержантом; они дали бы ему более здравые понятия о военном деле.

Доныне батальоны, состоящие из большего или меньшего количества рот, строились в боевой порядок таким образом, что один офицер становился на правый, другой на левый фланг и один, или несколько, в центр, так что капитан[206] имел под своим начальством постоянно одних и тех же офицеров и сержантов, а последние тех же капралов и рядовых. Никому не приходило в голову, что можно всерьез сделать предложение строить роту в одну шеренгу, с протяжением фронта в 60 туазов; поставить капитана на правый, лейтенанта на левый фланг; построить таким же образом вторую и третью роты за первою, а шесть младших лейтенантов поставить замыкающими. Трое стоящих друг за другом капитанов батальона будут убиты одним ядром, трое лейтенантов – другим. Сверх того можно ли на левом фланге услышать команду капитана, стоящего на правом, когда едва слышна команда батальонного командира, находящегося в центре? И, наконец, как солдату различить голос своего капитана, когда все трое капитанов стоят в одном месте? Но, может быть, таким построением облегчается пальба рядами? Нет! ее гораздо удобнее производить по команде батальонного командира, потому что он находится в центре. Может случиться, что командир 1-й роты скомандует: «Вперед!», командир 3-й роты: «Стой!», командир 2-й роты: «Пол-оборота направо!» По команде: «Подразделениями направо!» батальон разделится на три линии, каждая из которых будет состоять из офицеров, унтер-офицеров и солдат всех трех рот, после команды «Повзводно направо!» во всех шести линиях окажутся офицеры, унтер-офицеры и солдаты всех трех рот. Если от такого батальона будет отряжена одна рота, то она построится для боя в одну линию, а остальная часть батальона в две линии? Какая нелепость! Какое незнакомство с основами батальонного учения! И такие правила предлагает французский генерал и тем подвергает мундир свой насмешкам Европы!! Почему наборщик в типографии не обратил на это его внимание? Наборщик, верно, бывал на войне или, по крайней мере, служил в национальной гвардии.

3000 вольтижеров[207] будут в авангарде, не образуя батальона; каждый взвод будет действовать на свой риск, каждый капитан станет главнокомандующим. Да и как составить батальоны из таких вольтижеров, которые не умеют маневрировать, не знают тактики, а каждой роте придать эскадрон легкой кавалерии, чтобы сажать пехотинцев за спиною кавалеристов? Правильно, что хотят обучить их бегать: это пригодится им, если их только не возьмут в плен, или не убьют в первый же день. Если взвод из 50 солдат не может на войне действовать с успехом, без предварительного обучения, то последнее еще гораздо более необходимо для целого батальона, а для бригады из 3000 человек эту необходимость надо возвести в куб. Если даже предположить, что эти 3000 вольтижеров обучены, умеют хорошо маневрировать, сформированы в батальоны, – то все же подобное смешение с кавалерией не принесет никакой пользы, а будет причиной гибели и кавалерии, и пехоты. Может ли кавалерист свободно маневрировать, имея за собой на лошади вольтижера? Может ли вообще легкая кавалерия оказать серьезное сопротивление, если она не поддерживается линейной? На войне ремеслом авангарда и арьергарда является маневрирование в продолжение целого дня. Нет сомнения, что кавалерист может, жертвуя собой, взять к себе на лошадь пехотинца, чтобы быстро перенести его на другой пункт позиции, но требовать от кавалерии действовать таким образом в авангарде и арьергарде значит не иметь ни малейшего представления о характере этих войск; кто выдвигает такое требование – и дня не провел при авангарде. Если бы это было выгодно, то уже давно все народы и все великие полководцы поступили бы таким образом.

Барабан подражает гулу орудий: это лучший из всех инструментов, он никогда не фальшивит.

Оборонительное оружие не может защитить от ядер, ружейных и картечных пуль. Оно не только бесполезно, но представляет то неудобство, что делает раны опаснее. Луки парфян были очень велики; в руках опытных и крепких стрелков они с такой силой выпускали стрелы, что те пробивали римские щиты. Это приводило в расстройство старые легионы римлян и было одной из причин поражения Красса.

Стрелки более прочих войск нуждаются в оборонительном оружии, потому что чаще других приближаются к неприятелю и больше подвергаются атакам кавалерии; но их нельзя обременять оружием, они должны быть как можно более подвижны. И если оборонительное оружие и приносило бы пользу линейной пехоте, то все же нельзя снабдить ее этим оружием, потому что все солдаты батальона должны нести службу стрелков.

Нет кадета, который при выходе из корпуса не мечтает вооружить стрелков двухствольными ружьями; но опыт одной кампании покажет ему все невыгоды, к которым привело бы применение их на войне.

Солдата не должно разлучать с пятью вещами: с ружьем, патронами, ранцем, с четырехдневным запасом продовольствия и с шанцевым инструментом. Облегчите по возможности ранец: пусть в нем будет одна только рубаха, пара башмаков, воротничок, носовой платок, огниво. Очень хорошо; но пусть он всегда имеет ранец с собой – если он однажды с ним расстанется, он более не увидит его. Теория войны и практика – вещи разные. В русских армиях было прежде принято снимать ранцы перед боем. Какие выгоды давал этот метод? Войска могли лучше смыкать ряды; пальба третьей шеренги могла стать полезной; солдат свободнее и ловче двигался и не так скоро утомлялся; опасение лишиться ранца, куда солдат обычно укладывает все свое имущество, еще сильнее приковывало его к позиции. Под Аустерлицем все ранцы русских были найдены сложенными на высоте Позориц; они были оставлены там при поражении. Несмотря на все, с виду убедительные доводы, которые можно привести в пользу этого обычая, опыт заставил русских отказаться от него. А девять вьючных лошадей[208] выгоднее употребить для перевозки аптечных запасов, боеприпасов и продовольствия.

Ротные офицеры унизят свое достоинство, если будут входить во все мелочные расчеты с солдатами. Они сделаются унтер-офицерами. Это дело фельдфебеля; и разве нельзя найти честного фельдфебеля? А если офицер будет обманывать, к кому же обратится солдат? Как неприятно будет капитану выслушивать жалобы солдата на лейтенанта, с которым он общается, держит стол, и который ровня ему. Хочется верить, что не найдется офицера настолько низкого, чтобы употребить во зло невежество солдата. Но последний, недоверчивый по природе, не будет питать меньше подозрений; не поколеблется ли от этого то высокое уважение, которое солдат, как того требует военная дисциплина, должен чувствовать к своему офицеру?

Палатки нездоровы, лучше располагаться на биваках: солдат спит ногами к огню и защищен досками или соломой от непогоды; сверх того, близость огня скоро осушает под ним землю. Палатки необходимы только тем офицерам, которые обязаны писать или работать с картами. У батальонных и полковых командиров и у генералов должны быть палатки, и им нельзя позволять ночевать на квартирах, потому что такое гибельное обыкновение было причиной многих несчастий.

Все нации Европы, по примеру французов, отменили палатки; если они еще употребляются в мирное время, то для сбережения леса, соломенных крыш и селений. Тень дерева, защищающая от солнца и жары, малейшее прикрытие от дождя предпочтительнее палатки. На перевозку палаток для одного батальона нужно пять лошадей, которых лучше употребить на перевозку продовольствия. Сверх того палатки служат объектами наблюдения шпионов и штабных офицеров противника, давая им сведения о численности и расположении ваших войск. И такое неудобство имеет место каждый день, каждое мгновение. Напротив, когда армия расположена в двух или трех линиях биваков, то издали виден только дым, нередко принимаемый неприятелем за туман. Нет возможности сосчитать всех огней, но очень легко сосчитать палатки и вычертить занимаемое ими положение.

Замечание 3-е. Кавалерия

1) Нужно ли управление легкой кавалерией подчинить управлению пехотой?

2) Нужно ли обучать легкую кавалерию той же тактике, что и линейную, или употреблять ее только для фуражировки и так, как действуют венгерская иррегулярная конница, мамлюки и казаки?

3) Можно ли использовать ее в авангарде, в арьергарде, на флангах армии – без поддержки линейной кавалерией?

4) Нужно ли упразднить драгунские полки?

5) Отделять ли в резерв всю тяжелую кавалерию?

6) Сколько иметь в армии родов кавалерии и в какой пропорции?

Легкая кавалерия посылается далеко от армии для разведки и, значит, не относится к пехоте; необходимо специально поддерживать ее линейной кавалерией. Во все времена существовало соперничество и соревнование между пехотой и кавалерией.

Легкая кавалерия необходима в авангарде, арьергарде и на флангах; следовательно, она не может быть придана определенному пехотному соединению и следовать за ним. Естественнее поставить ее в зависимость от командования линейной кавалерии, чем от командования пехотой, с которой у ней нет никакой связи; она должна иметь и собственное управление.

Кавалерии нужно большее число офицеров, чем пехоте; и следует обучать ее с большей тщательностью. Успех ее приобретается не одной быстротой, но и порядком, стройностью в движениях, построениях и правильным употреблением резервов. Если легкая кавалерия назначается в авангард, то необходимо разделять ее на эскадроны, бригады, дивизии, чтобы она могла маневрировать. Ибо авангарды и арьергарды ничего другого не делают: они то преследуют, то отступают в шахматном порядке, то перестраиваются в несколько линий или в колонны, то быстро переменяют фронт, чтобы охватить фланг неприятеля. Применяя все эти эволюции, авангард или арьергард в состоянии уклониться от боя с превосходящими силами неприятеля и от слишком ожесточенных схваток с ними, а, между тем, сдерживая их, дает время подоспеть – всей армии, развернуться – пехоте, принять решение – главнокомандующему, прибыть на место – паркам и обозам. Все искусство авангардного и арьергардного начальника состоит в том, чтобы сдержать неприятеля, не подставляя себя под удар, и заставить его потратить четыре часа, чтобы продвинуться на одно лье. Только практическим обучением достигаются такие результаты, и оно при всех обстоятельствах нужнее кавалерии, чем пехоте; нужнее авангарду и арьергарду, чем любым другим частям.

Венгерская иррегулярная конница, которую мы встречали в 1797, 1805 и 1809 годах, находилась в самом жалком состоянии. Если легкая кавалерия времен Марии-Терезии была грозной, то только благодаря хорошей организации и особенно в силу своей многочисленности. Полагать, что она превосходила гусар Вурмзера, драгун Латура и эрцгерцога Иоанна, значит составить себе ложное представление об этом деле; но никогда венгерская иррегулярная конница и казаки не составляли авангарда в австрийских и русских войсках, потому что, кто говорит «авангард» или «арьергард», имеет в виду маневрирующие части. Русские ценят обученный полк казаков наравне с тремя необученными. В этих полках ничто не стоит внимания, кроме самого казака: он хорошо сложен, силен, ловок, сметлив, хороший кавалерист и неутомим. Он рожден на коне, вырос среди гражданских войн и на равнине представляет собой то же самое, что бедуин в пустыне, что горный житель в Альпах. Он никогда не живет в доме, не спит в постели и на заходе солнца меняет место ночлега, чтобы не проводить ночь в месте, где он мог быть замечен неприятелем. Два мамлюка справлялись с тремя французами, потому что у них были лучшие лошади и сами они лучше ездят и лучше вооружены. У мамлюка пара пистолетов, мушкетон, карабин, шишак с забралом, кольчуга, несколько лошадей и несколько человек пешей прислуги. Но сотня французских кавалеристов не боялась сотни мамлюков; триста французов брали верх над таким же числом мамлюков, а тысяча разбивала 1500. Так сильно влияние тактики, порядка и эволюций! Кавалерийские генералы Мюрат, Леклерк, Ласалль, действуя против мамлюков, располагали свои войска в несколько линий. Когда мамлюки начинали охватывать первую линию, вторая линия двигалась на помощь ей, подаваясь вправо и влево. Мамлюки останавливались и смыкались, чтобы охватить фланги новой линии. В этот момент французы сами атаковали их и всегда опрокидывали.

Обязанность авангарда или арьергарда состоит не в наступлении или отступлении, а в маневрировании. Они должны состоять из хорошей легкой кавалерии, поддерживаемой резервом хорошей линейной кавалерии, прекрасных батальонов пехоты и хороших артиллерийских батарей. Войска эти должны быть хорошо обучены, генералы, офицеры и солдаты – одинаково хорошо знать тактику – каждый соответственно своему чину. Необученное войско производит в авангарде только беспорядок.

Признано, что в целях облегчения маневра эскадрон должен насчитывать 100 человек; три или четыре эскадрона должны состоять под начальством штаб-офицера.

Кирасы не нужны для всей линейной кавалерии. Драгуны на лошадях, ростом в 4 фута 9 дюймов с прямыми саблями и без кирас, относятся к тяжелой кавалерии; они должны быть вооружены пехотным ружьем со штыком, носить пехотный кивер, панталоны навыпуск, полусапоги, шинели с рукавами и иметь сумки настолько небольшие, чтобы, спешившись, их можно было перебрасывать через плечо на ремнях. Вся кавалерия должна быть снабжена огнестрельным оружием и быть в состоянии действовать спешившись. Три тысячи человек легкой кавалерии или столько же кирасир не должны останавливаться перед 1000 человек пехоты, занимающей лес или местность, неудобную для действий кавалерии; 3000 драгун должны, не колеблясь, атаковать 2000 человек пехоты.

Тюренн, принц Евгений Савойский и Вандом придавали большое значение драгунам и широко использовали их. В кампаниях 1796 и 1797 годов в Италии этот род оружия покрыл себя славой. Но в Египте, в Испании и в кампаниях 1806 и 1807 годов возник направленный против них предрассудок. Драгунские дивизии сосредоточены были в Амьене и Компьене для переброски их, без лошадей, в Англию, где они должны были действовать в пешем строю, пока их не удастся посадить на тамошних коней; генерал Барагэ д’Илье – их первый инспектор, начальствовал над ними; он приказал заготовить для них штиблеты и разместить в их среде много рекрутов, которых обучил одному пехотному строю. Таким образом, это не были больше кавалерийские полки; в кампанию 1806 года, до сражения при Иене, они действовали в пешем строю, но после него получили лошадей плененной прусской кавалерии, из которых три четверти были неспособны к службе. Все эти обстоятельства повредили им; но в 1813 и 1814 годах дивизии драгун успешно соревновались с кирасирами: драгуны необходимы для поддержки легкой кавалерии в авангардах, арьергардах и на флангах армии.

Кирасиры мало пригодны к авангардной и арьергардной службе, и если их употреблять там, то единственно для приучения к войне и поддержания боеспособности. Дивизия драгун из 2000 человек вместе с 1500 человек легкой кавалерии быстро переносится в нужный пункт, спешивается и до прибытия пехоты защищает мост, теснину, высоту. Каких только выгод не доставляют эти войска при отступлении! В армии кавалерия должна составлять четвертую часть пехоты и быть четырех родов (два легкой кавалерии и два тяжелой): фланкеры, ростом в 5 футов, с лошадьми в 4 фута 6 дюймов; собственно легкая кавалерия – лошади в 4 фута 7 или 8 дюймов; драгуны – лошади в 4 фута 9 дюймов; кирасиры – лошади в 4 фута 10 или 11 дюймов. При такой организации лошади всех пород будут годны для ремонта.

Фланкеров нужно придавать пехоте, потому что они вследствие низкого качества их лошадей мало способны к кавалерийским атакам. Если на каждую дивизию в 9000 человек назначить эскадрон в 360 человек, то фланкеры составят 1/25 часть пехоты. Они назначаются вестовыми к генералам, конвоируют обозы, используются для фуражировки, укомплектовывают бригады унтер-офицеров, помогают жандармам при перемещении пленных и осуществлении полицейских функций. Остальных фланкеров хватит для формирования нескольких отрядов, используемых для разведки и занятия важных позиций, на которых выгодно упредить неприятеля. Расположенные в боевом порядке за пехотой, под командой ее генералов, они пользуются благоприятным моментом, когда ряды неприятеля оказываются расстроенными для преследования его, протыкая беглецов копьями или беря их в плен. Их малорослые лошади не представляют интереса для кавалерийских генералов.

При открытии кампании каждый пехотный полк выделит роту в 120 фланкеров, обученную для действия в составе полков тяжелой кавалерии и из расчета: по одному на 10 кирасиров и на 5 драгун. Таким образом, при 360 кирасирах будет 36, а при стольких же драгунах 72 фланкера. Они будут служить ординарцами при генералах, конвоировать обозы и пленных, выполнять обязанности застрельщиков, осматривать местность, держать лошадей драгун, когда последние спешиваются.

При корпусе, состоящем из 36 000 человек пехоты, будет 9000 человек кавалерии, а именно: 2070 фланкеров (из них 1440 при четырех пехотных дивизиях; 420 при драгунах; 210 при кирасирах); 2700 конных егерей или гусар, 2100 драгун, 2100 кирасир.

Итого 4800 человек легкой и 4200 человек тяжелой кавалерии.

Замечание 4-е. Артиллерия

Если следовать этим правилам[209], то:

1) Артиллерийский дивизион должен состоять из двух гаубиц и трех 6-фунтовых пушек.

2) Артиллерийский парк сорокатысячной армии должен содержать 60 орудий (по 1 189; орудия на 1000 человек).

3) Такой парк будет состоять на 3/12 из 6-фунтовых пушек, на 4/12 – из 12-фунтовых пушек и на 5/12 из гаубиц, т. е. из пятнадцати 6-фунтовых пушек, двадцати 12-фунтовых и двадцати пяти гаубиц. Всего же из 60 орудий.

Генерал Грибоваль установил состав батареи в 8 орудий одинакового калибра (4-фунтовых, 8-фунтовых, 12-фунтовых пушек или 6-дюймовых гаубиц), потому что:

1) Батарея должна подразделяться на два или на четыре взвода.

2) Для обслуживания восьми орудий достаточно одной роты из 120 человек прислуги, имеющей резервную команду в парке.

3) Для повозок, обслуживающих восемь орудий, довольно одной роты обоза.

4) Один хороший капитан может командовать этими орудиями.

5) Повозки, обслуживающие батарею восьмиорудийного состава, задают достаточно работы одной кузнице; для такой батареи довольно двух запасных лафетов. Если же батарею составить из меньшего числа орудий, то в целом увеличится число кузниц, отвозов и запасных лафетов.

Наполеон упразднил 4-фунтовые и 8-фунтовые пушки и заменил их 6-фунтовой. Опыт показал ему, что пехотные генералы употребляли в дело 4– и 8-фунтовые пушки без разбора и независимо от результатов, которых хотели достигнуть. Он отменил также 6-дюймовые гаубицы и вместо них ввел 5-дюймовые или 7-фунтовые, потому что два заряда первого калибра весят столько же, как три заряда второго калибра, и, сверх того, калибр 5 189;-дюймовых гаубиц одинаков с калибром 24-фунтовых пушек, столь распространенных в нашей осадной и крепостной артиллерии.

Он составил пехотные батареи из двух 5 189;-дюймовых гаубиц и из шести 6-фунтовых пушек; или из двух 5 189;-дюймовых дальнобойных гаубиц и из шести 12-фунтовых пушек; конные батареи – из четырех 6-фунтовых пушек и двух гаубиц; впрочем, удобнее дать и этим батареям одинаковый состав с первыми (то есть две 5 189;-дюймовые гаубицы и шесть 6-фунтовых пушек). Парки его состояли на 12/20 из 6-фунтовых пушек, на 3/20 из 12-фунтовых пушек и на 5/20 из гаубиц.

Это изменило систему Грибоваля, но перемены были в его духе, и он не отверг бы их. Грибоваль сам многое переменил и многое упростил. При всем том артиллерия еще слишком тяжела и сложна; необходимо дальше упрощать и унифицировать, довести ее до крайнего предела простоты.

Заряд для 12-фунтовой пушки одинакового веса с двумя зарядами 6-фунтовой; не выгоднее ли иметь одну 12-фунтовую пушку вместо двух 6-фунтовых? Если при особенных обстоятельствах можно предпочесть 12-фунтовую пушку, то в обыкновенных случаях две 6-фунтовые пушки будут полезнее. Выгоднее ли одна гаубица двух 6-фунтовых пушек? Гаубицами можно удобнее поджечь деревню и бомбардировать редут, но они стреляют неметко; в обыкновенных случаях гаубица не стоит не только двух, но даже и одной 6-фунтовой пушки, а потому потребность в таких орудиях ограничена.

Наполеон увеличил число их в парках; но кто предлагает организовать парк на 5/12 из гаубиц, на 4/12 из 12-фунтовых пушек и только на 3/12 из 6-фунтовых пушек, тот обнаруживает совершенное незнание начал артиллерийской науки.

60-орудийный парк, организованный по правилам Наполеона, состоял из тридцати шести 6-фунтовых и девяти 12-фунтовых пушек и из пятнадцати гаубиц, что соответствовало 7 189; батареям; для них были потребны 32 повозки (кузницы, фуры, запасные лафеты), 81 зарядный ящик для 6-фунтовых пушек, 40 189; зарядных ящиков для 12-фунтовых пушек; 67 189; ящиков для гаубиц; 29 парковых повозок; 30 патронных ящиков и 20 повозок для понтонов; всего 400 повозок или по шести повозок на орудие. При таком положении наличие боеприпасов составляло 306 выстрелов на орудие.

Парк из 60 орудий, организованный в соответствии с предлагаемыми[210] правилами, состоял бы из пятнадцати 6-фунтовых и двадцати 12-фунтовых пушек и двадцати пяти гаубиц; поскольку батареи его состоят из пяти орудий, в парке будет 12 батарей, требующих 48 кузниц, фур и запасных лафетов; всего 424 повозки, или по 7 повозок на орудие; следовательно, на 64 повозки больше, чем в первом парке. Сколько лишних неудобств, какой тяжелый парк, какое излишество в людях, лошадях и материалах! 12-фунтовые пушки замедляют маневр, потому что они весят от 1500 до 1800 фунтов и легко двигаются только по шоссе. В императорском парке было 45 орудий, а в предлагаемом было бы только 35.

Но с 424 повозками, необходимыми для последнего парка, можно иметь, следуя системе императора[211], парк в 52 орудия, то есть 9 батарей; в них будет сорок две 6-фунтовых и двенадцать 12-фунтовых пушек и 18 гаубиц.

Теперь спрашивается, что предпочтительнее: пятнадцать 6-фунтовых пушек, двадцать 12-фунтовых и 25 гаубиц, или пятьдесят две 6-фунтовые, двенадцать 12-фунтовых пушек и 15 гаубиц?

Какая страсть писать о том, чего не знаешь!

Требуют, чтобы дивизия, по примеру римлян, представляла армию в миниатюре, а между тем лишают ее того, что всего нужнее, всего важнее, – артиллерии. Как можно отрядить в авангард или арьергард восьми- или девятитысячный легион с тремя пушками и двумя гаубицами? Если он встретит равносильную русскую, прусскую или австрийскую дивизию, то в такой дивизии окажется (при нынешней организации) 30 орудий. Несомненно, что артиллерия легиона будет вскоре приведена к молчанию и сбита, а пехота принуждена будет огнем неприятельской артиллерии отступить с позиции или удерживать ее ценой пролития драгоценной крови.

Господин де Грибоваль, служивший в Семилетнюю войну в австрийской армии, одаренный артиллерист, установил численность парка из расчета в 4 орудия на батальон в 1000 человек или 36 орудий на 9-тысячную дивизию или 160 орудий на 40-тысячную армию. В императорском парке положено было 120 орудий на 40-тысячный армейский корпус или на четыре дивизии пехоты, одну дивизию легкой кавалерии, одну дивизию кирасир и одну – драгун. Из числа этих 15 батарей две батареи состояли при каждой пехотной дивизии, три находились в резерве, а остальные четыре были конные, из коих одна – при легкой кавалерии, другая – при драгунской дивизии и две – при кирасирской. Этот парк имел семьдесят две 6-фунтовые пушки, восемнадцать 12-фунтовых и 30 гаубиц; к парку принадлежали около 600 повозок, считая в их числе орудия, зарядные ящики с двойным против нормы количеством боеприпасов и патронные ящики пехоты.

На каждое орудие императорского парка приходилось в среднем по 30 лошадей и 35 человек. По предлагаемой же системе на одно орудие нужно в среднем 40 человек и 35 лошадей. Для батареи в 8 орудий потребовалось бы 272 человека и 240 лошадей, что составляет два хороших эскадрона.

Те, которые извлекают из древних писателей понятия о современной войне, скажут, что в 40-тысячной армии выгоднее иметь лишних 3600 лошадей и 4000 пехотинцев, чем 120 орудий; или иметь только 60 орудий и зато лишних 1500 лошадей и 2000 человек пехоты; но они ошибутся. Пехота, кавалерия и артиллерия армии должны находиться в определенном численном соотношении, эти рода войск не могут заменить один другого. Случалось, что неприятель мог одержать на наших глазах победу в сражении, он стоял на сильной позиции, имея 50 или 60 выгодно расположенных орудий. Тщетно было бы атаковать его, даже располагая превосходством в 8000 человек пехоты и 4000 кавалерии. Нужна была батарея равной силы, под защитой которой продвигались и развертывались бы атакующие колонны. Соотношение трех родов оружия было во все времена предметом размышлений великих полководцев. Все они согласны в том, что:

1) на 1000 человек должно быть 4 орудия, так что численность артиллерийской прислуги составит 1/8 часть армии, и

2) кавалерия должна составить 188; численности пехоты.

Надежда ворваться на батарею и овладеть пушками посредством холодного оружия или перебить канониров при помощи стрелков – это просто химера; иногда это случается; и разве мало есть примеров захвата больших трофеев посредством нечаянного нападения? Но вообще нет пехоты, будь она самая храбрая, которая без помощи артиллерии могла бы безнаказанно пройти 500 или 600 туазов под огнем шестнадцати орудий, выгодно расположенных и обслуживаемых хорошими канонирами; не пройдя и двух третей пути, солдаты будут перебиты, переранены, рассеяны. Полевая артиллерия стреляет ныне так метко, что нельзя согласиться с Макиавелли, который, проникнутый римскими и греческими идеями, советует артиллерии дать один залп и потом отойти за свою линию.

Хорошая пехота является, без сомнения, первой в армии; но если ей придется долго действовать против артиллерии, намного превосходящей ее собственную, то она будет деморализована и понесет поражение. В первых кампаниях революции из всех родов оружия французской армии артиллерия была наилучшим. Не было примера, чтобы неприятель штыковой атакой захватил 20 выгодно расположенных орудий, сведенных в батарею. В бою при Вальми, в сражениях при Жемаппе и Нордлингене наша артиллерия была многочисленнее неприятельской (хотя у нас часто бывало только по два орудия на 1000 человек, поскольку армии наши были очень многочисленны). Может случиться, что полководец, более искусный в маневрировании, чем его противник, и имеющий лучшую пехоту, достигнет в первый период кампании некоторых успехов, несмотря на то, что артиллерийский парк его значительно слабее; но в решающий день генерального сражения он будет жестоко наказан за слабость своей артиллерии.

80 провиантских фур совершенно недостаточно для 40-тысячной армии; они могут перевозить только 1520 квинталов груза, двухдневный запас муки и водки. Опыт показал, что армии следует иметь при себе месячный запас продовольствия; десятидневный должен находиться на людях и на вьючных лошадях и двадцатидневный должен везти парк. Для этого нужно 480 повозок, в том числе 240 войсковых и 240 реквизированных. На каждую дивизию придется батальон обоза из трех рот; каждая рота должна располагать кадрами для 40 повозок, в том числе двадцати, предоставляемых вместе с лошадьми армией, и двадцати реквизированных; на дивизию будет, следовательно, приходиться 120 повозок, а на армейский корпус – 480 (210 человек на батальон).

Замечание 5-е. Боевой порядок

Римская армия располагалась в лагере и на боевой позиции всегда в одном и том же порядке. Она умещалась в квадрате, сторона которого имела от 300 до 400 туазов; она затрачивала несколько часов, чтобы укрепиться в этом лагере, после чего полагала свое расположение неприступным. Для боя римляне строились в три линии, на расстоянии 50 туазов одна от другой; кавалерия ставилась на фланги. Штабные офицеры, которым поручалась разбивка лагеря или расположение войск на боевой позиции, исполняли это механически и не нуждались ни в верном взгляде, ни в опытности, ни в дарованиях. Ныне, напротив того, искусство выбирать место для лагеря или для боя связано со столькими соображениями, что непременно требует опытности, верного взгляда и дарований. Это дело самого главнокомандующего, потому что в одной и той же местности можно различным образом расположиться лагерем или принять боевой порядок.

Семпроний потерпел поражение при Треббии и Варрон при Каннах несмотря на превосходство в силах, потому что они, по обычаю римлян, построили войско в три линии, между тем как Ганнибал построил свое в одну линию. Карфагенская кавалерия превосходила римскую качеством и количеством. Римляне, атакованные одновременно с фронта, с тыла, с флангов, потерпели поражение. Но если б оба римских консула приняли боевой порядок, сообразуясь с обстоятельствами, то они не были бы охвачены противником и, может быть, вышли бы из боя победителями!

Должна ли армия занять один лагерь или несколько, по числу корпусов или дивизий? На какое расстояние должны быть выставлены авангард и боковые отряды? Какое протяжение фронта и какую глубину дать лагерю? Где расположить кавалерию, артиллерию, обозы? Во сколько линий расположиться и на каком расстоянии должны они находиться одна от другой? Поставить ли кавалерию в резерве за пехотою или на флангах ее? Следует ли с начала сражения ввести в действие всю артиллерию (поскольку каждое орудие имеет достаточно снарядов для ведения огня в продолжение 24 часов), или оставить половину орудий в резерве?

Решение всех этих вопросов зависит от следующих обстоятельств:

1) От силы армии вообще и от численности пехоты, кавалерии и артиллерии.

2) От соотношения сил обеих армий.

3) От морального фактора.

4) От поставленной цели действий.

5) От характера поля сражения.

6) От позиции, занимаемой неприятельской армией, и от характера ее главнокомандующего.

Невозможно и не следует возводить что-либо в абсолют. В современной войне нет естественного боевого порядка.

Обязанности главнокомандующего ныне труднее, чем они были в древние времена; верно также, что в новейшие времена влияние его на судьбу сражений более ощутительно. В армиях древности главнокомандующий, находясь в 80 или 100 туазах от неприятеля, не подвергался никакой опасности и мог спокойно управлять действиями своей армии.

В современных армиях главнокомандующий, даже в 400 или 500 туазах от неприятеля, все еще находится под огнем его батарей и подвергается большой опасности; в то же время он настолько удален, что не в состоянии следить за всеми движениями неприятеля. Нет сражения, в котором он не был бы вынужден приблизиться на ружейный выстрел. Действие нынешних орудий тем эффективнее, чем выгоднее они расположены. Батарея, которая господствует над неприятелем и поражает его продольным огнем, может решить успех боя. Поля наших сражений обширнее, и поэтому требуется изучение большего пространства. Для командования современной армией нужно несравненно больше опытности и военных дарований, чем требовалось для руководства армией древних.

Замечание 6-е. Об оборонительной войне[212]

1) Приносили ли крепости, расположенные на границе Фландрии, пользу или вред?

2) Является ли предложенная новая система экономной, требует ли она меньшего числа войск для гарнизонов и можно ли предпочесть ее системам Вобана и Кормонтаня?

3) Каким способом армия должна прикрывать столицу? Отступать ли к ней или занять укрепленный лагерь, опирающийся на одну из крепостей? Или маневрировать так, чтобы неприятель не мог оттеснить ее ни к столице, ни к крепости?

Система, принятая для обороны границ Фландрии, принадлежит, в значительной мере, Вобану, но этот инженер принужден был воспользоваться сооруженными до него крепостями. Он возводил новые крепости для прикрытия шлюзов, для распространения наводнений, для охранения важнейших теснин между большими лесами или горами. Мы находим на этой границе крепости первого, второго, третьего и четвертого классов. Они оцениваются в 400 или 500 миллионов и, будучи построены на протяжении ста лет, ежегодно обходились в 4 миллиона. Для охраны их от нечаянного нападения и угрозы поджога артиллерией достаточно 50 000 человек национальной гвардии: Лилль, Валансьен, Шарлемон могут доставить убежище целым армиям, так же, как и укрепленные лагери при Мобеже и Камбрэ. Вобан превратил целые местности в укрепленные лагери, прикрытые реками, затопляемыми участками, крепостями, лесами; но он никогда не утверждал, что одними крепостями можно совершенно закрыть границу. Целью его было облегчить путем укрепления границы действия слабейшей армии против сильнейшего неприятеля, предоставить ей благоприятные условия местности, чтобы дать ей возможность удержаться, помешать наступлению противника, атаковать его с выгодой для себя и выиграть время до прибытия подкреплений.

В период неудач Людовика XIV эта система крепостей спасла столицу.

Принц Евгений Савойский провел целую кампанию в осаде Лилля; осада Ландреси позволила маршалу Виллару изменить ход войны. Сто лет спустя, в 1793 г., при измене Дюмурье, фландрские крепости снова спасли Париж. Союзники потеряли целое лето на взятие крепостей: Кондэ, Валансьен, Лекенуа и Ландреси. В 1814 г. та же линия крепостей принесла много пользы. Чтобы миновать их, союзники принуждены были, с нарушением нейтралитета Швейцарии, идти через теснины Юры и, даже обойдя их таким образом, должны были отрядить значительную часть армии (превосходящую по численности все гарнизоны) на обложение их. Когда Наполеон переправился через Марну и стал маневрировать на тылах противника, крепости на этой границе – не будь измены, открывшей ворота Парижа, – сыграли бы большую роль: армия Шварценберга была бы вынуждена встать между ними, что привело бы к большим событиям. В 1815 г. они также могли принести большую пользу. Без политических событий в столице англо-прусская армия не отважилась бы перейти Сомму до прибытия на Марну русских и австрийских войск, и можно утверждать, что те крепости, которые оставались верными, оказали влияние на условия договоров и на действия союзных монархов в 1814 и 1815 годах.

Предложенная новая система сопряжена с бо льшими издержками, требует больше войск для гарнизонов и при всем том гораздо слабее вобановой. Три линии по шести больших крепостей в каждой составят в целом 18 больших крепостей, окруженных каждая четырьмя фортами, которые, будучи отдалены от крепостей, потребуют убежищ, гарнизона силою в батальон, 25 орудий, а также таких работ, какие нужны для сооружения самой крепости. Следовательно, три линии будут стоить столько же, сколько 36 больших крепостей; но все четыре изолированных форта могут быть обложены неприятелем и взяты в первую неделю осады, даже до завершения циркумвалационной линии, для которой они явятся идеальным фланговым прикрытием и опорой; еще до заложения траншей неприятель, на виду у гарнизона, овладеет половиной материальной части, захватит отборные батальоны, что, конечно, отразится на моральном состоянии гарнизона.

Позиция, которую сможет занять армия между этими фортами, вовсе не обеспечена. Неприятель, расположившись перпендикулярно к одному из фортов, в несколько дней сравняет его с землей, а потом постепенно овладеет и остальными. Для этого ему достаточно полевой артиллерии, с придачею тридцати 24-фунтовых пушек. Эта система позволяет неприятелю прорваться между двумя крепостями в пункте, удаленном на два перехода от каждой; при системе же Вобана можно прорваться только на расстоянии двух или трех лье от двух крепостей. Крепости, предусмотренные новой системой, более подвержены нечаянному нападению.

Как оборонять столицу: непосредственно прикрывая ее или заняв укрепленный лагерь в тылу? Первый способ надежнее: он позволяет препятствовать переходу через реки и теснины, выбирать удобные позиции в поле и усиливать себя подкреплениями за счет всех войск, находящихся внутри страны, между тем как неприятель незаметно ослабляется.

Второй способ – самый невыгодный: армия, запершаяся в укрепленном лагере, подвергается опасности быть разбитой или по крайней мере обложенною неприятелем, в каковом случае ей придется пробиваться с оружием в руках, чтобы добыть себе хлеб и фураж. Для прокормления армии в 100 000 человек ежедневно требуется 400–500 повозок. Если армия вторжения имеет на треть больше пехоты, артиллерии и кавалерии, то она помешает прибытию обозов и, не блокируя лагерь герметически, как при блокаде крепостей, – до того затруднит снабжение, что в лагере распространится голод.

Остается третий способ: маневрировать в открытом поле, не позволять противнику оттеснить себя к обороняемой столице и не запираться в тыловом укрепленном лагере. Этот способ требует хорошего войска, хороших генералов и хорошего главнокомандующего. Вообще действия, имеющие целью прикрыть столицу или другой пункт фланговыми маневрами, требуют выделения особого корпуса[213] и влекут за собою все невзгоды, сопряженные с раздроблением сил, при действиях против сильнейшего неприятеля.

Когда после боя при Смоленске, в 1812 г., французская армия направилась прямо к Москве, генерал Кутузов прикрывал этот город последовательными маневрами, пока, прибыв в укрепленный лагерь под Можайском, не остановился и не принял сражения; проиграв его, он продолжил свой марш и прошел через Москву, попавшую в руки победителя. Если бы вместо того он отступил к Киеву, то увлек бы за собой французскую армию, но в таком случае ему пришлось бы отрядить особый корпус для прикрытия Москвы; ничто не помешало бы французам послать против этого корпуса другой, сильнейший, что заставило бы его эвакуировать эту важную столицу.

Подобные вопросы весьма смутили бы Тюренна, Виллара, Евгения Савойского. Рассуждать догматически о том, что не проверено на опыте, – есть удел невежества. Это все равно, что решать с помощью уравнения второй степени задачу из высшей математики, которая заставила бы побледнеть Лагранжа и Лапласа. Все такие вопросы из области высшей тактики суть неопределенные физико-математические задачи, которые допускают несколько решений, но только не посредством формул элементарной геометрии.

Замечание 7-е. О наступательной войне

…Истинные правила ведения войны это те, которыми руководствовались семь великих полководцев, подвиги коих сохранила для нас история: Александр, Ганнибал, Цезарь, Густав Адольф, Тюренн, принц Евгений и Фридрих Великий.

Александр провел 8 кампаний, в ходе которых завоевал Азию и часть Индии; Ганнибал – 17 (одну в Испании, 15 в Италии и одну в Африке); Цезарь – 13 (восемь против галлов, пять против легионов Помпея); Густав Адольф – 3 (одну в Ливонии – против русских и две в Германии – против Австрийского дома); Тюренн – 18 (девять во Франции и девять в Германии); принц Евгений Савойский – 13 (две против турок, пять в Италии, против французов, и шесть на Рейне и во Фландрии); Фридрих – 11 (в Силезии, в Богемии и на берегах Эльбы). Основательно изложенная история этих 83 кампаний составила бы полное руководство к изучению военного искусства и послужила бы источником всех правил оборонительной и наступательной войны.

Александр в 334 г. до р. х. переправился через Дарданеллы с примерно 40-тысячной армией, в которой кавалерия составляла около восьмой части. Он форсировал Граник на виду у грека Мемнона, командовавшего на азиатских берегах армией Дария, и употребил весь 333 г. на утверждение своей власти в Малой Азии. В этом содействовали ему греческие колонии, расположенные на берегах Средиземного и Черного морей, как, например, Сарды, Эфес, Таре, Милет и проч. Персидские цари позволяли провинциям и городам руководствоваться собственными законами. Персидская монархия являлась объединением союзных государств и не представляла собой единой нации, чем облегчалось ее завоевание. Поскольку Александр стремился лишь к овладению престолом Дария, то он с легкостью присвоил себе права последнего, уважая обычаи, нравы, законы всех этих народов, которые не почувствовали никакой перемены в своем положении.

В 332 г. он встретился с Дарием, который с 600-тысячной армией занял позицию у Тарса на берегах Исса, в Киликийских ущельях, разбил его, потом проникнул в Сирию, овладел Дамаском, где хранились сокровища великого царя, и осадил Тир; эта великолепная столица всемирной торговли задержала его на девять месяцев. После двухмесячной осады Газы Александр овладел ею, прошел в семь дней пустыню, вступил в Пелузий, в Мемфис и основал Александрию. Он не встретил никаких препятствий, потому что интересы Сирии и Египта всегда были связаны с интересами Греции, аравийские племена ненавидели персов, причем отвращение их основывалось на религии, а наемные греческие войска сатрапов перешли на сторону македонян. Менее чем в два года он покорил, после двух сражений и четырех или пяти осад, побережье Черного моря от Фазиса до Византии, берега Средиземного моря до Александрии, всю Малую Азию, Сирию и Египет.

В 331 г. он снова перешел через пустыню, расположился в Тире, вступил в Дамаск, перешел Евфрат и Тигр и на Арбельских полях разбил Дария, который вышел ему навстречу с армией еще более многочисленной, чем на Иссе; Вавилон открыл перед ним свои ворота.

В 330 г. он форсировал ущелье перед Сузою и овладел этим городом, Персеполем и Пасаргадою, где находилась гробница Кира. В 329 г. он снова пошел на север, взял Экбатану и распространил свои завоевания до Каспийского моря, наказав Бесса, подлого убийцу Дария; он проник в Скифию и нанес поражение скифам. В этот поход он опозорил столько побед убийством Пармениона. В 328 г. он форсировал Окс и, присоединив к себе 16 тысяч новобранцев, прибывших из Македонии, покорил соседние народы. В этом году он собственной рукой убил Клита и потребовал от македонян божеских почестей, от воздаяния которых они отказались; в 327 г. он переправился через Инд, победил в сражении Пора, взял его в плен, но обошелся с ним как с царем. Он намерен был переправиться через Ганг, но войско отказалось от этого.

В 326 г. он посадил часть своей армии на 800 судов и поплыл вниз по Инду; достигнув океана, направил Неарха с флотом вдоль берегов Индийского моря[214] к Евфрату. В 325 г. он перешел в 60 дней пустыню Гедрозии, вступил в Караманию, последовательно возвратился в Пасаргаду, Персеполь и Сузу и вступил в брак с Статирою, дочерью Дария. В 324 г. он снова направился на север и, пройдя Экбатану, закончил свою жизнь в Вавилоне, где умер от яда.

Его способ ведения войны был методическим и заслуживает величайших похвал. Ни один из его обозов не был перехвачен. Войско его возрастало по мере движения вперед; всего слабее было оно при Гранике, то есть в начале похода; на Инде оно было уже втрое сильнее, не считая отрядов, оставшихся в покоренных провинциях под командованием губернаторов и состоявших либо из македонян-инвалидов, или утомленных походами, либо из греческих наемных войск, бывших на службе у сатрапов, либо, наконец, из иностранцев, живших среди туземцев этих стран. Александр заслуживает той славы, которой пользовался столько веков у всех народов. Но что, если бы он потерпел поражение при Иссе, где Дарий находился на его пути отступления, примыкая левым крылом к горам, а правым к морю, между тем как македоняне примкнули справа к горам, слева к морю, а тылом к Киликийским ущельям? Что, если бы Александр был разбит при Арбеллах, где Тигр, Евфрат и пустыня находились у него в тылу, на расстоянии 900 лье от Македонии, без укрепленных пунктов? Что, если бы он был разбит Пором, имея в тылу реку Инд?

В 218 г. до р. х. Ганнибал выступил из Карфагена, перешел Эбро и незнакомые карфагенянам Пиренеи; потом – Рону, Альпы и в первом своем походе стал твердою ногою посреди цизальпинских галлов, постоянных неприятелей, иногда победителей римского народа, чаще побежденных, но никогда не покоренных им.

Не более как в шесть месяцев прошел он 400 лье, не оставив в тылу ни одного гарнизона и не учредив ни одного складочного пункта. Он не сохранил коммуникаций ни с Испанией, ни с Карфагеном, с которым только после сражения при Тразимене установил сообщение через Адриатическое море. Никогда никто не приводил в исполнение такого великого, такого обширного плана! Экспедиция Александра была гораздо менее смелой и гораздо более легкой; она имела гораздо больше шансов на успех. Однако эта наступательная война велась методически. Жители Цизальпинской Галии, Милана и Болоньи сделались для Ганнибала карфагенянами. Если бы он оставлял на пути крепости и складочные пункты, то ослабил бы себя, поставил бы под угрозу успех своего предприятия и стал бы уязвим повсюду.

В следующем году он перешел Апеннины, разбил римскую армию в Тразименском сражении, обошел Рим и, достигнув нижних берегов Адриатического моря, открыл сообщение с Карфагеном.

В 216 г. 80 000 римлян атаковали Ганнибала и были им разбиты при Каннах; если б победитель преследовал остатки неприятельского войска, то через шесть дней вступил бы в Рим и Карфаген, сделался бы властелином мира! Все же последствия битвы при Каннах были огромны: Капуя отворила свои ворота, все греческие колонии и множество городов Нижней Италии перешли на сторону Ганнибала и отложились от Рима.

Ганнибал следовал правилу: держать свои войска сосредоточенными; занимать гарнизоном один только укрепленный пункт, где находились заложники, военные машины, знатные пленные и больные, полагаясь в отношении охраны коммуникаций на верность союзников. Он продержался целых шестнадцать лет в Италии, не получая подкреплений из Карфагена, и эвакуировал ее только по приказу своего правительства, поспешив на спасение отечества; счастье изменило ему при Заме, и Карфаген перестал существовать. Но если бы он был разбит при Треббии, при Тразименском озере или при Каннах, то не мог бы подвергнуться большим несчастьям, чем те, которые претерпел после битвы при Заме; понеся поражение под самыми стенами столицы, он все же не смог спасти свое войско от полного уничтожения.

Цезарю был 41 год от роду, когда он, в 58 г. до р. х., через 140 лет после Ганнибала, предпринял первую свою кампанию: гельветы, в числе 300 тысяч, покинули свою страну, чтобы переселиться на берега океана. Из них 90 тысяч были вооружены. Они вступили в Бургундию. Жители Отэна призвали на помощь Цезаря. Он выступил из Вьенны – крепости в римских владениях, – двинулся вверх по Роне, перешел Сону у Шалона, настиг гельветское войско в одном переходе от Отэна и после упорного сопротивления разбил его. Принудив гельветов воротиться в свои горы, он переправился обратно через Сону, овладел Безансоном и перешел через Юру, чтобы остановить Ариовиста. Он встретил его в нескольких переходах от Рейна и отбросил за реку. Это поле сражения находилось в 90 лье от Вьенны, а поле сражения с гельветами – в 70. В продолжение этого похода он постоянно держал в совокупности шесть легионов, составлявших его войско, предоставляя союзникам охранять его коммуникации; у Цезаря всегда имелся запас продовольствия: на месяц в лагере и еще на один месяц – в крепости, где, по примеру Ганнибала, он держал заложников и размещал магазины и госпитали. Остальные семь кампаний в Галлии совершены по тем же правилам.

Зимой 57 г. бельги выставили армию в 300 тысяч, поручив ее Гальбе, королю Суассона. Цезарь, уведомленный о том своими союзниками, жителями Реймса, поспешно двинулся в этом направлении и расположился на реке Эн. Гальба, видя невозможность атаковать его в лагере, переправился через реку и пошел к Реймсу; но Цезарь сорвал его расчеты, и бельги рассеялись. После того и прочие города этой лиги покорились один за другим. На Самбре, около Мобежа, напали на него нервии, и так неожиданно, что Цезарь не успел построить свои войска в боевой порядок. Из восьми легионов, составлявших его армию, шесть были заняты укреплением лагеря, а два находились еще позади с обозом. Счастье изменило ему в этот день; треверская конница отпала от него и распустила повсюду слух о совершенном истреблении римского войска; несмотря на это, он победил.

В 56 г. Цезарь, выступив в поход, без остановок достиг Нанта и Ванна, послав сильные отряды в Нормандию и Аквитанию. Ближайшим опорным пунктом его была Тулуза (в 130 лье), отделенная от него горами, реками и лесами.

В 55 г. он перенес войну в сердце Голландии, в Цюфтен, где 400 тысяч варваров переправились через Рейн, чтобы захватить земли галлов; Цезарь разбил их наголову, большинство истребил, остальных отбросил за Рейн, снова переправился через Рейн у Кельна, прошел Галлию, сел в Булони на корабль и высадился в Англии.

В 54 г. с пятью легионами он снова переплыл Ламанш, овладел берегами Темзы, взял заложников и до наступления равноденствия переправился обратно в Галлию. Поздно осенью, получив известие, что 15 когорт, стоявших во главе с его подчиненным Сабином около Трира, были вырезаны и что Квинт Цицерон обложен в своем лагере при Тунгерне, Цезарь двинулся с 8 или 9 тысячами человек навстречу Амбиоригу, разбил его и выручил Цицерона.

В 53 г. он подавил восстание жителей в Сансе, Шартре, Трире, Льеже и потом вторично переправился через Рейн.

Галлы были разъярены, и всюду вспыхивали восстания. Зимою 52 г. произошли массовые выступления; даже столь верные жители Отэна приняли участие в войне; римское иго было ненавистно галлам. Цезарю советовали отступить в римские владения или перейти Альпы. Он отказался от того и другого. С десятью легионами, бывшими под его начальством, он перешел Луару, осадил среди зимы Бурж, овладел этим городом на виду у армии Верцингеторикса и начал осаду Клермона. Последнее предприятие не удалось; он лишился заложников, магазинов и ремонтных лошадей, находившихся в Невере, – его складочном месте, которым овладели отэнцы. Ничто не представлялось более критическим, чем его положение. Его подчиненного Лабиэна тревожило население Парижа. Цезарь призвал его к себе и всеми своими силами осадил Алесию, где заперлось галльское войско. 50 дней употребил он на сооружение контр – и циркумвалационных линий. Галлия выставила новую армию, более многочисленную, чем та, которую только что потеряла; одни лишь жители Реймса остались верными римлянам. Вскоре галлы явились[215] для освобождения этого города. Трое суток они вместе с гарнизоном совокупными усилиями старались уничтожить римлян в их расположении, но Цезарь восторжествовал над всеми. Алесия пала, и Галлия была покорена.

В продолжение этой великой борьбы вся армия Цезаря находилась в его лагере; у него не было уязвимых мест. Он воспользовался своею победою, чтобы снова завоевать симпатии жителей Отэна. Он зимовал среди них, но часто совершал экспедиции в пункты, расположенные на расстоянии ста лье друг от друга, и сменял войска.

Наконец, в 51 г. он осадил Кагор, где погибли последние из галлов[216]. Галлия сделалась римской провинцией; подати с нее обогащали ежегодно римскую казну восемью миллионами.

В походах гражданской войны он побеждал, следуя тем же правилам, но подвергался гораздо большим опасностям. Он перешел Рубикон с одним только легионом, присоединил к себе тридцать когорт в Корфиние и в три месяца выгнал Помпея из Италии. Какая быстрота! Какая стремительность! Какая смелость!

Пока собирали суда для перехода через Адриатическое море и перенесения войны в Грецию, где находился тогда его соперник[217], Цезарь перешел Альпы и Пиренеи, прошел Каталонию с 900 всадниками, которых едва достаточно было для конвоя, подступил к Лериде и в сорок дней подчинил себе легионы Помпея под начальством Афрания. Пройдя без остановки от Эбро до Сиерра-Морены, он усмирил Андалузию и совершил торжественный въезд в Марсель, только что взятый его войсками. Наконец он является в Рим и после девятидневной диктатуры снова покидает его и направляется в Брундисий, где становится во главе двенадцати легионов, собранных Антонием.

В следующем, 48-м г. он переплыл с 25 тысячами Адриатическое море и сдерживал несколько месяцев все силы Помпея, до присоединения к нему Антония, который успешно совершил переход через море, невзирая на неприятельский флот. Тогда Цезарь двинулся вместе с ним на Диррахий, опорный пункт Помпея, и обложил его. В нескольких милях от этого города, на берегу моря, последний разбил свой лагерь. Тогда Цезарь, не довольствуясь обложением Диррахии, осадил и вражеский лагерь; он использовал вершины окружающих его холмов, построив на них 24 форта, и таким образом создал контрвалационную линию протяжением в 6 лье. Но Помпей, имея в тылу море, получал через него продовольствие и подкрепления благодаря своему флоту, который господствовал в Адриатике; пользуясь своей центральной позицией, он атаковал Цезаря и нанес ему поражение, которое стоило последнему до 30 знамен и нескольких тысяч отборных солдат – ветеранов. Счастье, казалось, изменяло Цезарю, он не мог надеяться на получение подкреплений из Италии, потому что море было для него заперто; все преимущества были на стороне Помпея. Цезарь, после марша в 50 лье, перенес войну в Фессалию и на полях Фарсальских разбил Помпея. Помпей, оставшись почти в одиночестве, несмотря на господство на море, принужден бежать, прибывает с мольбой о помощи к берегам Египта, где находит смерть от руки подлого убийцы.

Несколько дней спустя Цезарь, преследуя его по пятам, вступает в Александрию; но тут жители этого большого города и войско Ахиллы осаждают его во дворце и в амфитеатре. Наконец, после девяти месяцев опасностей и беспрерывных сражений, в условиях, когда проигрыш хотя бы одного из них повлек бы за собой его гибель, он одерживает победу над египтянами.

В продолжение этого времени Сципион, Лабиэн и царь Юба господствовали в Африке с четырнадцатью легионами, остатками партии Помпея. Их многочисленные эскадры перерезали морские коммуникации. Катон, находясь в Утике, воспламенял ненависть во всех сердцах. Цезарь с малым войском переплывает море, высаживает войска в Адруметте, сначала терпит неудачи, но в конце концов после прибытия всей его армии наносит при Тапсе поражение Катону, Сципиону и Юбе. Катон, Сципион и Юба кончают с собой. Ни крепости, ни многочисленные эскадры, ни клятвы и долг народов не смогли спасти побежденных от превосходства и энергии победителя.

В 45 г. сыновья Помпея собрали в Испании остатки войск, разбитых при Фарсале и Тапсе, и оказались во главе армии, превосходившей ту, которой командовал их отец. Цезарь покидает Рим, в 23 дня достигает Гвадалквивира и разбивает Секста Помпея при Мунде. В этом сражении, едва не потерпев поражение, когда легионы его дрогнули, Цезарь, по слухам, хотел лишить себя жизни. Лабиэн пал в бою, а голову Секста Помпея положили к ногам победителя. Через шесть месяцев, в мартовские иды, Цезарь был умерщвлен в сенате.

Если бы Цезарь был побежден при Фарсале, Тапсе, Мунде, то он подвергся бы участи Помпея Великого, Метелла, Сципиона, Секста Помпея. Помпей, которого римляне так любили, что прозвали «Великим», когда ему еще не было 24 лет; Помпей, победитель в восемнадцати походах и в трех частях света; Помпей, так прославивший римское имя, – окончил поприще свое после поражения при Фарсале, хотя владел морем, а соперник его не имел флота.

Правила Цезаря были те же, коими руководствовались Александр и Ганнибал: держать свои силы в совокупности, не иметь уязвимых мест, устремляться с быстротою на важнейшие пункты, использовать моральный фактор, славу оружия, страх, который они внушали, а также политические средства для обеспечения верности союзников и удержания в повиновении покоренных ими народов.

Густав-Адольф, переплыв Балтийское море, овладел островом Рюгеном, Померанией и устремился к Висле, Рейну и Дунаю. Он дал два сражения; победив при Лейпциге, он одержал победу и при Люцене, но последняя стоила ему жизни. Краткая карьера его ознаменована смелостью, быстротою маневра, отличной организацией и храбростью войск. Густав-Адольф был воодушевлен принципами Александра, Ганнибала, Цезаря!

Тюренн проделал пять кампаний до Вестфальского мира; восемь – в промежуток времени от Вестфальского до Пиренейского мира и пять между Пиренейским миром и кончиною его, последовавшей в 1675 г. Его маневры и марши в кампаниях 1646, 1648, 1672 и 1673 гг. полностью соответствуют принципам Александра, Ганнибала, Цезаря и Густава-Адольфа.

В 1646 г., выступив из Майнца, Тюренн двинулся вниз по левому берегу Рейна до Везеля, переправился на правый берег этой реки, пошел вверх до реки Лан, соединился со шведскими войсками, переправился через Дунай и Лех и прошел, таким образом, по неприятельской земле 200 лье; достигнув Леха, он собирает в кулак все свои войска, предоставив, подобно Цезарю и Ганнибалу, союзникам охрану своих коммуникаций или, по крайней мере, решив временно обходиться без резервов и коммуникаций, оставив за собой один только складочный пункт.

В 1648 г. он переправился в Оттенгейме через Рейн, соединился в Ганау со шведскими войсками, двинулся к реке Редниц, отошел к Дунаю, через который переправился у Диллингена, разбил Монтекукули при Цусмерсгаузене, затем переправился через Лех у Райна и через Инн у Фрейсингена; устрашенный баварский двор покинул Мюнхен. После этого Тюренн перевел свою главную квартиру в Мюльдорф, наложил контрибуцию на этот город и опустошил всю страну в наказание за вероломство курфюрста.

В 1672 г. Тюренн должен был, под главным начальством Людовика XIV, завоевать Голландию; он пошел вниз по левому берегу Рейна до того места, где эта река разделяется на несколько рукавов, переправился через нее и овладел шестьюдесятью укрепленными пунктами. Авангард его достиг уже Наардена. Неизвестно, в силу какой фатальной причины Тюренн остановился там и не вступил в Амстердам. Голландцы опомнились, открыли шлюзы и затопили страну. Французская армия, ослабленная оставлением гарнизонов в крепостях, ничего больше не предприняла. Король возвратился в Версаль и передал маршалу Люксембургу главное командование. Тюренн же с отдельным корпусом перешел Рейн и поспешил на помощь союзникам короля – епископам Министерскому и Кельнскому. Он направился вверх по правому берегу Рейна, прибыл к Майну и тут задержал сорокатысячную армию великого курфюрста до того времени, как последний, соединившись с армией герцога Лотарингского, принудил Тюренна отступить за Рейн. Это позволяло курфюрсту переправиться в Страсбурге через Рейн, но Кондэ вовремя подоспел к этому городу, разрушил мост и снова не допустил курфюрста осуществить свой план. Тогда последний пошел к Майнцу, где на расстоянии выстрела от крепости он навел мост и заполнил левый берег своими отрядами. Тюренн зимою перешел по мосту в Везеле на правый берег Рейна, нанес поражение великому курфюрсту, оттеснил его к Эльбе, принудил подписать 10 апреля сепаратный мир с Францией. Эти столь смелые и длительные марши Тюренна изумили всю Францию. Но пока они не увенчались успехом, они оставались объектом критики посредственных умов.

В кампании 1674 года Монтекукули взял инициативу в свои руки и переправился через Рейн, чтобы перенести войну на левый берег. Тюренн не обратил на это внимания, сам перешел в наступление, переправился через Рейн и принудил Монтекукули возвратиться на правый берег. Потом он расположился лагерем при Вильштедте, чтобы прикрыть Страсбург, находившийся в двух лье позади него, и мост в Оттенгейме, находившийся в четырех лье правее. Монтекукули же расположился за Кинцигом, в 1–1189; лье от французского войска, примыкая к крепости Оффенбург, занятой его гарнизоном. Позиция Тюренна была невыгодна. Ему следовало лучше вступить в сражение, чем подвергаться опасности лишиться моста у Оттенгейма и пути к отступлению, или же страсбургского моста.

Если бы Монтекукули сделал шестичасовой ночной переход без отдыха в направлении на Оттенгейм, то, имея операционную линию на Фрибург, он захватил бы Оттенгеймский мост, прежде чем французы успели бы подоспеть к нему. Однако он ничего этого не сделал, топтался на месте и ограничился удлинением левого крыла. Он надеялся одними демонстрациями принудить противника оставить вильштедтский лагерь и очистить дорогу на Страсбург. Тюренн тоже ничего не сделал и, растянув правое крыло, ухудшил свое положение; наконец, заметив, в каком рискованном положении находится его армия, он разрушил мост у Оттенгейма, навел другой у Альтенгейма – на два лье ближе к Страсбургу и Вильштедтскому лагерю. При всем том он был все еще слишком далек от Страсбурга; следовало навести мост в одном лье от этого города.

Монтекукули, изменив свой план, решился перейти Рейн ниже Страсбурга, приказал жителям этого города, которые все ему продались, приготовить суда для моста, а затем двинулся вперед, чтобы принять их. Но Тюренн немедленно занял острова, устроил преграду из кольев и ретраншементы на реке Ренхен. Монтекукули, заметив, что он отрезан от Оффенбурга и корпуса Капрары, был вынужден отказаться от своего намерения.

В этом походе Тюренн сделал большую ошибку, которая могла бы повлечь за собой гибель войска, если бы против него действовал принц Кондэ; он навел мост в Оттенгейме, в четырех лье от Страсбурга, вместо того чтобы навести его в одном малом лье. Но он доказал, что стоит несравненно выше Монтекукули тем, что: 1) принудил последнего отказаться от собственной инициативы и следовать его инициативе; 2) не позволил ему вступить в Страсбург; 3) захватил мост, приготовленный жителями Страсбурга, и 4) встав на Ренхене, отрезал Монтекукули от Оффенбурга и корпуса Капрары, что, несомненно, принудило противника отступить через Шварцвальдские горы и явилось апогеем успехов, достигнутых в эту кампанию.

Принц Евгений Савойский в кампанию 1697 г. победил турок, разбив их при Занте и принудив их к заключению мира. В 1701 г. он вторгся в Италию через Триент с тридцатитысячной армией, перешел Адидже у Карпи, проник в провинцию Брешиа, отбросил маршала Катина за Олио и разбил Виллеруа при Кьяви. В 1702 г. он захватил врасплох Кремону, но проиграл сражение при Лучаре. В 1704 г. он командовал во Фландрии и одержал победу при Гохштете. В 1705 г. он действовал в Италии против Вандома и потерпел неудачу при Кассано. В 1706 г. он выступил из Триента, направился по левому берегу Адидже, переправился через нее на виду у французской армии, пошел по левому берегу По, вверх по течению, перешел Танаро на глазах герцога Орлеанского и, обойдя все линии французов, соединился под Турином с герцогом Савойским, атаковал их правый фланг между Сессией и Дорией и заставил отступить. Этот маневр – образец смелости.

В 1707 г. он вторгся в Прованс и осадил Тулон. В 1708 г. он начальствовал над войсками на Рейне, сражался при Уденарде и четыре месяца осаждал Лилль. В 1709 г. он одержал победу при Мальплаке; в 1710 г. взял Кенуа и осадил Ландресси. Маршал Виллар спас Францию при Денене. Мир 1724 г. закончил эту войну. В кампанию 1716 г. против турок принц Евгений овладел Темешваром, осадил и взял Белград и принудил Порту к миру. В 1733 г. он совершил последний поход; но преклонный возраст сделал его робким, он не решился рискнуть своей славой в восемнадцатом сражении и позволил маршалу Бервику взять на глазах его Филиппсбург.

Фридрих при вторжениях своих в Богемию и Моравию, в действиях на Одере, Эльбе и Заале следовал большей частью правилам этих великих полководцев. Он особенно полагался на дисциплину, храбрость и тактическое искусство своих войск.

Наполеон проделал 14 кампаний: две в Италии, пять в Германии, две в Африке и Азии, две в Польше и России, одну в Испании и две во Франции.

В первой итальянской кампании в 1796 г. Наполеон выступил из Савоны, перешел горы в слабо прикрытом месте, там, где Альпы соединяются с Апеннинами, разобщил австрийскую и сардинскую армии, овладел крепостью Кераско, при слиянии рек Танаро и Стуры, в двадцати лье от Савоны, и устроил там свои магазины. Он заставил короля сардинского уступить ему крепость Тортону, лежащую в двадцати лье восточнее Кераско, по направлению к Милану; утвердился тут, перешел По в Пьяченце, взял крепость Пиццигетоне на Адде, в 25 лье от Тортоны, двинулся потом к реке Минчио, овладел Пескиерою на линии Адидже, в 30 лье от Пиццигетоне, занял на левом берегу этой реки стены и форты Вероны, господствовавшие над тремя каменными мостами этого города, а также Порто-Леньяго, что дало ему еще один мост через эту реку. В таком положении он оставался до взятия Мантуи. От лагеря при Вероне до Шамбери, ближайшего складочного пункта на границе Франции, он владел четырьмя крепостями, где находились его магазины и госпитали; для них требовалось не более четырех тысяч человек гарнизона, состоявшего из выздоравливавших и новобранцев. Таким образом, на этой линии протяжением в сто лье у него было по одному складочному пункту через каждые четыре перехода. Когда, по взятии Мантуи, Наполеон направился в Церковную область, то Феррара, на реке По, была его первым, а Анкона, у подножия Апеннин, – в шести или семи переходах от Феррары, – вторым складочным пунктом.

В 1797 г. он переправился через Пьяве и Тальяменто и укрепил, в восьми переходах от Мантуи, Пальма-Нову и Озопо. Потом, перейдя Юлийские Альпы, он исправил старинные укрепления Клагенфурта, в пяти переходах от Озопо, и расположился на горе Земмеринг. Здесь он находился в 80 лье от Мантуи, но на этой операционной линии у него были три крепости и через каждые пять или шесть переходов имелся опорный пункт.

В 1798 г. Наполеон открыл военные действия на Востоке взятием Александрии; укрепил этот большой город и сделал его средоточием своих магазинов и формирований. Во время похода в Каир он приказал построить форт в Рахмании, в 20 лье от Александрии, и вооружил в Каире цитадель и несколько фортов. В Салихии, в 20 лье от Каира, при входе в пустыню, на пути в Газу, он построил форт. Достигнув этой деревни, войско находилось в 15 переходах от Александрии и имело на этой операционной линии три опорных пункта.

В кампанию 1799 г. он прошел 80 лье по пустыне, осадил Сен-Жан д’Акр и выдвинул наблюдательный отряд к Иордану, в 250 лье от Александрии, своего главного опорного пункта. В Катии (в 20 лье от Салахии), в Аль-Арише (в 30 лье от Катии) и в Газе (в 20 лье от Аль-Ариша) построены были форты. Таким образом, на этой операционной линии протяжением в 250 лье находилось восемь пунктов, достаточно укрепленных, чтобы сопротивляться противнику, которого следовало здесь опасаться, и потому в эти четыре кампании ни один его курьер, ни один обоз не были перехвачены. В 1796 г. несколько одиночных солдат было убито в окрестностях Тортоны; на Ниле, между Розеттою и Каиром, задержано было несколько джерм; но то и другое случилось в самом начале кампании. Сформированные в Египте полки на одногорбых верблюдах так свыклись с пустынею, что коммуникации между Каиром и Сен-Жан д’Акром, как и между Верхним и Нижним Египтом, оставались все время открытыми. С 25-тысячной армией он занимал тогда Египет, Палестину и Галилею, то есть пространство в 30 тысяч квадратных лье. Между его главной квартирой перед Сен-Жан д’Акром и главной квартирой Дезэ в Верхнем Египте было 300 лье расстояния.

В кампанию 1800 г. соблюдаемы были те же правила. Германская армия[218], прибыв на Инн, овладела крепостями Ульм и Ингольштадт, что давало ей два больших складочных пункта. При заключении перемирия в Пфуллендорфе необходимость потребовать передачи этих крепостей была упущена из виду. Обладание ими Наполеон считал столь необходимым условием успеха своих действий в Германии, что передача их сделалась условием sine qua non[219] для продления перемирия.

Галло-батавская армия, находившаяся в Нюрнберге, прикрывала на Дунае левое крыло, а армия, действовавшая в Граубюндене, – правое крыло в долине Инна. Когда резервная армия спустилась с Сен-Бернара, то Иврея послужила первым складочным пунктом. Даже после победы при Маренго он не считал Италию снова завоеванной, пока не были опять заняты все укрепленные пункты, по сю сторону Минчио; и только с условием сдать их он позволил Меласу отступить к Мантуе.

Захватив в 1805 г. Ульм у восьмидесятитысячной австрийской армии, он двинулся к Леху, исправил в Аугсбурге старинные укрепления, вооружил их и сделал этот город, предоставивший ему столько ресурсов, своим складочным пунктом.

Он восстановил бы крепость Ульм, но укрепления этого города были срыты, а окружающая местность являлась слишком неблагоприятной. Из Аугсбурга он направился к Браунау и, заняв его, получил обеспеченную переправу через Инн; это был второй складочный пункт, позволивший ему продвинуться до Вены. Обеспечив эту столицу от нечаянного нападения, он двинулся в Моравию и овладел цитаделью в Брюнне, которая была немедленно вооружена, снабжена припасами и служила, находясь в 40 лье от Вены, опорным пунктом для действий в Моравии. В одном переходе от Брюнна он дал сражение при Аустерлице. С этого поля сражения он мог отступить в Вену и перейти там Дунай или идти по левому берегу в Линц, а затем переправиться через ту же реку по мосту в этом городе, прикрытом сильными укреплениями, расположенными на окрестных высотах.

В 1806 г. он перенес свою главную квартиру в Бамберг, а армию сосредоточил на Реднице. Прусский король намерен был движением к Майну перерезать операционную линию французов, ведущую на Майнц, и тем остановить их. С этой целью он направил туда корпуса Блюхера и герцога Веймарского. Но коммуникационная линия французской армии шла уже не на Майнц, а от крепости Кронах, лежащей у выхода из Саксонских гор, к крепости Форхейм (на Реднице), а оттуда – к Страсбургу. Поскольку Наполеону не было опасно наступление пруссаков, то он двинулся вперед тремя колоннами: через Кобург пошла левая, состоявшая из 5-го и 7-го армейских корпусов, под начальством герцогов Монтебельского[220] и Кастильонского[221]. Центр, при котором он находился сам, направился на Кронах и Шлейц; его составляли 1-й и 3-й армейские корпуса маршала Бернадотта и князя Экмюльского[222], гвардия и резервная кавалерия. Правая, в составе 4-го и 6-го армейских корпусов герцога Далматского[223] и князя Московского[224], двинулась через Байрейт на Гоф. Прусская армия, стоявшая между Нейштадтом и Веймаром и уже выступившая к Майну, остановилась для поддержки своего авангарда. Отрезанная от Эльбы и Берлина и лишенная магазинов, она тогда только увидела опасность своего положения, когда последнее сделалось уже отчаянным. И хотя пруссаки находились вблизи Магдебурга, в середине своей земли и в двух переходах от Эльбы, они потерпели поражение, были отрезаны и лишены возможности отступить. Из всей старой армии Фридриха не спасся ни один человек, если не считать короля и нескольких эскадронов, которые с трудом достигли правого берега Одера: более 100 000 человек пленных, сотни орудий и знамен явились трофеями, взятыми в этом сражении.

В 1807 г., владея крепостями Кюстрин, Глогау и Штеттин, он[225] перешел через Вислу в Варшаве и укрепил Прагу, которая служила ему одновременно предмостным укреплением и складочным пунктом. В то же время строилась Модлинская крепость и приводился в оборонительное положение город Торн. Дойдя до реки Пасарги, армия остановилась, чтобы прикрыть осаду Данцига, который сделался складочным и опорным пунктом при действиях, предшествовавших фридландскому сражению, определившему исход войны. Если бы военные действия не прекратились, эта линия была бы укорочена взятием города Пиллау, до перехода армии через Неман.

В 1808 г. большинство крепостей северной Испании: Сан-Себастьян, Памплуна, Фигерас, Барселона – находились во власти французской армии, двигавшейся к Бургосу.

В 1809 г. первые пушечные выстрелы раздались около Регенсбурга. Аугсбург послужил центром, откуда велись его[226] операции. Поскольку австрийцы срыли укрепления в Браунау, он избрал город Пассау, лежащий при слиянии Инна и Дуная, как гораздо более выгодный пункт, ибо тамошний мост обеспечивает переправу через обе реки. Он приказал укрепить этот город, а также прикрыл первоклассными укреплениями мост в Линце. Прибыв в Вену, французская армия имела, независимо от этой коммуникационной линии в Баварию, еще и обеспеченное сообщение с Италией через замок Грац и крепость Клагенфурт.

В 1812 г. он владел на Висле крепостями Данциг, Торн, Модлин и Прага. Вейлау, Ковно, Гродно, Вильно, Минск послужили магазинами близ Немана, Смоленск – главным складочным пунктом при движении к Москве. При осуществлении этой операции он имел через каждые восемь переходов сильный опорный пункт. Все почтовые станции были укреплены, снабжены бойницами и заняты каждая всего одной ротой с одним орудием. Это настолько хорошо обеспечило военные сообщения, что на протяжении всей кампании не был перехвачен ни один курьер, ни один обоз; и даже во время отступления, за исключением четырех дней, пока адмирал Чичагов не был отброшен за Березину, коммуникации армии с ее складочными пунктами оставались свободными.

В 1813 г. Кенигштейн, Дрезден, Торгау, Виттенберг, Магдебург и Гамбург были его[227] крепостями на Эльбе, а Мерзебург, Эрфурт, Вюрцбург – этапными пунктами на пути к Рейну.

В 1814 г. он повсюду имел крепости, и если бы Париж не пал, то обнаружилась бы вся важность находившихся во Фландрии крепостей. Наполеон принудил бы союзников очистить столицу, если бы переход на их сторону 6-го армейского корпуса не помешал ему двинуться к Парижу; ибо союзные генералы не решились бы вступить в сражение на левом берегу Сены, имея в тылу Париж, находившийся еще только три дня в их власти. Измена нескольких министров и гражданских чиновников облегчила неприятелю вступление в Париж; но только измена одного из маршалов помешала этой временной оккупации столицы стать гибельной для союзников.

Все планы четырнадцати кампаний Наполеона были сообразны с подлинными принципами военного искусства. Действия его были смелы, но методичны. Это лучше всего доказывается обороною линии Адидже в 1796 г., когда Австрия потеряла несколько армий, а также Пасарги в 1807 г. – для прикрытия осады Данцига.

Но если нужен пример наступательной войны, веденной по ложным правилам, то таковым может служить кампания 1796 года в Германии.

Французская Самбро-маасская армия, овладев Вюрцбургской цитаделью, утвердилась в числе 50 000 человек на Реднице. Между тем левый фланг и центр Рейнско-мозельской армии (50 000) пошли через Неккар к Нересгейму, а правый фланг (20 000), под начальством Ферино, двинулся к Форарльбергу, у подножья тирольских гор. Эти три корпуса, разделенные горами и большими реками, имели каждый свою коммуникационную линию с Францией, так что поражение одного подвергло бы опасности другие два корпуса. Фланги – всегда самые слабые части наступающей армии. Должно по возможности стараться примкнуть оба фланга или по крайней мере один, к нейтральной стране или крупным естественным препятствиям. В нарушение этого первого правила войны французская армия, разделившись на три отдельные корпуса, приобрела шесть открытых флангов. Действуя же правильно, она легко могла бы основательно прикрыть оба фланга. У средней колонны, действовавшей при Нересгейме, левое крыло было открыто, даже правое не было примкнуто к Дунаю, потому что не позаботились овладеть Ульмом, оставленным противником, что одно только и могло дать правильный ход всей кампании. Таким образом, колонна висела в воздухе в 80 лье от Рейна, без единого опорного и промежуточного складочного пункта. Эрцгерцог, выделив свои главные силы против Самбро-маасской армии и правого корпуса, которым командовал Ферино, двинулся к Нересгейму; но после мужественного отпора французов перешел обратно Дунай и Лех, оставил 25 000 человек против левого фланга и центра Рейнско-мозельской армии, от которой только что понес поражение у Нересгейма, а с главными силами направился против Самбро-маасской армии и отбросил ее за Рейн.

В эту кампанию главнокомандующий Рейнской армией[228] сделал еще одну важную ошибку: он оставил у себя в тылу две большие крепости – Филиппсбург и Мангейм, не обложив их и выделив четырехтысячный отряд только для наблюдения. Ему следовало тесно обложить их, чтобы перерезать все коммуникации с эрцгерцогом, лишить всяких известий о ходе войны и всякой связи с окрестностями; такая блокада явилась бы путем к взятию их. Он был жестоко наказан за это упущение. Гарнизоны обеих крепостей прогнали за Рейн французский наблюдательный отряд, возмутили крестьян, перерезали его коммуникации и, как только узнали об успехе эрцгерцога, едва не захватили врасплох Кель и Страсбургский мост. Никогда правила ведения войны и осторожности не нарушались столь грубо, как в эту кампанию. Весь план кабинета был порочен, а исполнение его еще более порочным. Как же следовало поступить?

1) Соединить упомянутые три корпуса под начальством одного главнокомандующего.

2) Действовать сосредоточенными силами, иметь только два фланга и одним из них упираться постоянно в Дунай.

3) Овладеть прежде всего четырьмя неприятельскими крепостями, находившимися на Рейне, или по крайней мере заложить траншеи против двух; занять Ульм, чтобы иметь надежный и значительный складочный пункт на Дунае, при выходе из Шварцвальда.

Другим примером наступательной войны, которая велась с нарушением важнейших правил военного искусства, может служить война в Португалии в 1810 г. Англо-португальская армия состояла из 80 тысяч человек, в том числе 15 тысяч человек ополчения, находившегося для наблюдения в Коимбре и опиравшегося на Опорто. Французская армия, заняв Сиудад-Родриго и Алмейду, вступила, в числе 72 тысяч, в Португалию и атаковала противника, занявшего позиции на высотах Бусаго. Силы обеих сторон были одинаковы, но позиция Бусаго была весьма сильная. Французы потерпели неудачу, но обошли на другой день неприятельские линии, направившись к Коимбре; вследствие этого португальцы отступили к Лисабону, сжигая все на пути и опустошая страну. Французский генерал[229] преследовал их по пятам, не оставив даже наблюдательного отряда против пятнадцатитысячной дивизии ополчения, отступившей к Опорто, и, таким образом, обнажив свои тылы и опорный пункт Коимбру, где оставалось 5 тысяч раненых и больных. Он не успел еще дойти до Лисабона, как португальская дивизия овладела уже Коимброю и отрезала ему все пути к отступлению. Надлежало оставить, по крайней мере, шеститысячный отряд для защиты и укрепления Коимбры и для сдерживания дивизии, стоявшей у Опорто. Правда, что тогда он привел бы к Лисабону только 60 тысяч человек, но этих сил было бы достаточно, если бы английский главнокомандующий[230] был намерен посадить свои войска на суда; если же тот, напротив, собирался (на что указывало все) удержаться в Португалии, то французам не следовало идти далее Коимбры. Они должны были занять впереди этого города, или даже в нескольких переходах, выгодную позицию, укрепить ее, выслать отряд для овладения городом Опорто, обезопасить тылы и коммуникации с Алмейдой и выждать взятия Бадахоса и прибытия армии из Андалузии на Тахо.

Дойдя до лисабонских укреплений, французский генерал не решился атаковать их, хотя должен был знать об их существовании, потому что противник производил работы в продолжение трех месяцев. Общее мнение таково, что если бы он тотчас по прибытии атаковал укрепления, то овладел бы ими. Но спустя два дня было уже поздно. Между тем в Лисабоне англо-португальская армия усилилась значительным числом батальонов ополчения, так что французский генерал, не добившись никакого успеха, лишился 5 тысяч раненых и больных и своих коммуникаций. Под стенами Лисабона он заметил, что у него мало снарядов. Он не обдумал своего предприятия.

Наступательной кампанией, которая также велась против всех правил, была и война Карла XII в 1708 и 1709 гг. В сентябре 1707 г. этот государь во главе 45 тысяч человек выступил из Альштадтского лагеря под Лейпцигом и прошел через Польшу. Двадцатитысячный корпус Левенгаупта высадился в Риге. 15 тысяч стояли в Финляндии; следовательно, он[231] имел возможность сосредоточить 80 тысяч человек лучших в мире войск. Оставив 10 тысяч в Варшаве для защиты короля Станислава, он в январе 1708 г. прибыл в Гродно, где и расположился зимовать. В июне, пройдя минские леса, он подступил к Борисову, перешел Березину и разбил 20 000 русских, укрепившихся по ту сторону болот; переправился в Могилеве через Борисфен[232] и 22 сентября разбил шестнадцатитысячный корпус московитов при Смоленске. Он достиг границ Литвы и готовился вступить на территорию собственно России; встревоженный царь сделал ему мирные предложения. До того времени действия Карла сообразовались с правилами военного искусства, – коммуникации его были обеспечены, он владел Польшею и Ригой, находился в десяти переходах от Москвы и, по всей вероятности, вступил бы в нее, если б не сошел с большой дороги на эту столицу и не двинулся на Украину – на соединение с Мазепою, который привел ему только 6 тысяч человек. Такое движение обнажало с фланга, – на протяжении 400 лье, считая от Швеции, – его операционную линию; он не был в состоянии удержать ее и потерял возможность получать подкрепления. Левенгаупт, через 12 дней после него, перешел Борисфен у Могилева с 16 000 человек и 8000 повозок и, едва сделав четыре перехода в направлении Украины, был атакован русским царем во главе сорокатысячного войска. 7, 8, 9 и 10 октября он мужественно сражался, но потерял все обозы, 11 000 войска и только с 5000 присоединился к своему государю на Украине, нуждаясь во всем.

Между тем царь создал значительные магазины в Полтаве. Карл XII в мае 1709 г. осадил этот город, но в июне прибыл царь с 60 000 человек для снятия осады. У короля оставалось только 30 000, в том числе украинские казаки. Он атаковал русскую армию и был разбит; катастрофа его армии была полной; он с трудом добрался до Турции, переправившись через Днепр[233] с одною тысячею солдат.

Если Карл XII намеревался идти на Москву, то движение его было сообразно с правилами военного искусства вплоть до Смоленска. Коммуникации его с Швецией и Ригой были прикрыты Двиною до Борисфена – у Могилева. Если же он хотел перезимовать на Украине, чтобы набрать там казаков, то не должен был переправляться через Неман у Гродно и двигаться через Литву. Ему следовало выступить из Кракова, двинуться к нижнему Днепру и через этот город, через Вислу и Одер, установить сообщение с Швецией; ему нельзя было предполагать, что он будет в состоянии поддерживать сношения со своим государством по коммуникационной линии, которая на протяжении 400 лье шла вдоль русских границ и оставалась открытой с фланга. Между тем ему не трудно было сохранить ее, проведя через Краков, прикрытый Литвою, Неманом и Вислой. Он не воевал подобно Ганнибалу, то есть, обходясь без всякого сообщения со своим государством; ведь Левенгаупт следовал за ним в двенадцати переходах со столь значительным отрядом, сопровождая столь важные для него обозы, и Карл надеялся, значит, на его прибытие. К этой первой ошибке, которая повлекла за собой гибель Карла, он прибавил другую, именно ту, что атаковал русскую армию под Полтавою. Находясь всего в 12 лье от Днепра, он мог в два перехода отступить за эту реку и очутиться на Волыни и в Подолии, ибо к чему было вступать в это сражение? Если бы он одержал победу под Полтавой, то что мог бы он предпринять с войском, в котором насчитывалось бы лишь 18 000 шведов, в сорока переходах от Москвы? Он не мог более надеяться нанести противнику решительный удар. Все обстоятельства требовали, чтобы он, пользуясь летним временем и страхом, который внушал еще московитам, перешел в мае через Днепр и возвратился в Польшу. Ему следовало дать сражение, чтобы обеспечить свое отступление, собрать суда и соорудить форт в 12 лье от Полтавы, на Борисфене. Но он вел войну неорганизованно. Он был просто храбрый, неустрашимый солдат. Оставив большую дорогу на Москву, он тотчас же лишился коммуникационной линии, перестал получать известия из Швеция. О поражении Левенгаупта он узнал уже от самого этого генерала. Уверяют, что порочный характер предпринятой им операции не ускользнул от ряда офицеров его штаба, которые, потеряв надежду отклонить короля от похода на Украину, долго убеждали его подождать в Смоленске прибытия отряда Левенгаупта с его столь драгоценным обозом.

Замечание 10-е. Сражение при Эслингене[234]

Дай бог, чтоб враги Франции совершали всегда такой искусный маневр, как, например, занимали бы позицию, растянутую вдвое против того, что они могут оборонять, не подвергаясь опасности прорыва в центре.

Если бы не разрыв моста, – что заставило Наполеона остановиться и ограничиться оборонительными действиями, – то линия австрийцев была бы прорвана и одна половина армии отброшена в Венгрию, а другая в Богемию. Растягиваться по местности – совершенно в духе австрийской тактики, но это противоречит подлинным правилам военного искусства. Левому крылу австрийской армии не надо было заходить за селение Эслинген, правое следовало примкнуть к Дунаю; в таком случае для обороны ее позиции хватило бы войск. Растянув левый фланг до Энцерсдорфа, неприятель не мог сделать и шагу вперед, не подставляя себя под огонь с острова Лобау; так получилось, что этот фланг не двинулся с места: лишь только он предпринимал попытку двинуться вперед, как картечь с острова Лобау поражала его в тыл и заставляла возвращаться на прежнюю позицию.

Не надо противоречить себе. Было ли Эслингенское сражение проиграно потому, что мы атаковали центр неприятельской линии в колоннах? Или же мы проиграли его вследствие военной хитрости эрцгерцога Карла, который сорвал наши мосты, напал на нас в этом критическом положении, имея 100 000 человек против 45 000?

Но, во-первых, мы не проиграли Эслингенского сражения, а выиграли его, потому что поле сражения от Гросс-Асперна до Эслингена осталось в нашей власти, во-вторых, герцог Монтебелльский атаковал не в колоннах, а в развернутом строю; на поле сражения он маневрировал искуснее всех других генералов армии; в-третьих, не эрцгерцог сорвал наши мосты, а Дунай, который за трое суток поднялся на 14 футов.

После Экмюльского сражения французы подступили к Вене; эрцгерцог Максимилиан начальствовал в этой столице, приведенной в оборонительное положение. Артиллерийский генерал Ларибуасьер поставил ночью 30 гаубиц, сведенных в батарею, позади одного дома в предместье, и зажег город, который отворил свои ворота. Между тем эрцгерцог Карл приближался по левому берегу Дуная. Наполеон решился упредить его и переправиться через эту широкую реку.

Расположение на правом берегу было выгодно, только пока армия имела предмостное укрепление на левом берегу; без этого инициатива оставалась в руках неприятеля. Это соображение было столь важным, что Наполеон возвратился бы к реке Энс, если б не нашел возможности утвердиться на левом берегу. Но последнее предприятие было крайне затруднительно. Дунай имеет до 500 туазов в ширину, 15, 20, 30 футов в глубину и отличается очень быстрым течением. Переправа через такую реку вблизи большой неприятельской армии требовала тем больше искусства, что нельзя было удалиться от реки из опасения, чтобы противник, имевший два понтонных парка, не переправился сам через Дунай и не направился к Вене. Наполеон намерен был произвести переправу в двух лье выше города. В 1805 г. он заметил там довольно большой остров, отделенный от правого берега главным рукавом Дуная, а от левого берега рукавом в 50 туазов[235]. По овладении этим островом можно было утвердиться на нем, после чего оставалось бы переправиться через реку шириной уже не в 500 туазов, а только в 50 туазов; это означало осуществить переправу через Дунай как бы посредством правильной осады.

16 мая[236] герцог Монтебелльский послал 500 человек на этот остров; армия эрцгерцога находилась еще в одном переходе позади; но после 1805 г. была сооружена плотина между левым берегом и островом, так что последний перестал быть таковым. Генерал Бубна, стоявший вблизи, двинулся с 6000 человек навстречу 500[237] и опрокинул их; часть была взята в плен, остальные переправились обратно, под прикрытием тридцати 12-фунтовых орудий и гаубиц. После неудачи этой операции Наполеон направился в пункт, находящийся в двух лье ниже Вены, напротив острова Лобау. Этот остров имеет в длину 1800 туазов и отделен от правого берега главным рукавом шириной в 500 туазов, а от левого – малым рукавом шириной в 60 туазов. Он[238] решился утвердиться на этом острове. Остров Лобау мог служить ему как бы укрепленным лагерем на левом берегу Дуная; французская армия была бы прикрыта от нападения эрцгерцога, и если б последний направился в Крембс или в другое место, чтоб переправиться через Дунай и стать на ее сообщениях, то с острова Лобау можно было удобно атаковать его в тыл и, так сказать, застигнуть его на месте преступления. Генерал-лейтенанту Бертрану приказано было навести 19 мая мост на судах и понтонах через Дунай. Авангард переправился и овладел островом. Утром 20 числа мост был окончательно наведен, и армия начала переход. После полудня Дунай поднялся на 3 фута, суда сорвались с якорей, а за ними был сорван и мост; но через несколько часов все было исправлено и войска снова стали переправляться на остров. Около 6 часов вечера Наполеон приказал перебросить мост через излучину малого рукава. Генерал Ласалль направился с 3000 человек кавалерии на Эслинген, объездил равнину по всем направлениям и встретил австрийскую кавалерийскую дивизию, с которой вступил в схватку. Ночью он расположился между Гросс-Асперном и Эслингеном. Наполеон провел ночь на левом берегу у малого моста. 21 числа на рассвете он отправился в Эслинген. Один батальон был поставлен в укреплении типа редута, в селении Энцерсдорф. Часть кирасир генералов д’Эспаня и Нансути переправилась, но в полдень вода в Дунае опять поднялась на 4 фута. Большой мост снова был снесен. Остальная кавалерия и резервная артиллерия не могли переправиться. Генерал Бертран в течение этого дня два раза исправлял мосты, и оба раза они были сорваны вновь. Австрийцы, оставляя Вену, зажгли много судов, которые прибывавшая вода наносила на понтоны. В 4 часа пополудни генерал Ласалль донес Наполеону, что австрийская армия находится на марше. Князь Невшательский взошел на башню эслингенской церкви и начертил движение австрийской армии: эрцгерцог хотел правым флангом атаковать Гросс-Асперн, центром – Эслинген, а левым флангом – Энцерсдорф, обеспечив, таким образом, полуокружение Эслингена. Наполеон приказал отступить на остров Лобау, а отряду в 10 000 человек остаться и занять рощу против малого моста. В это время генерал Бертран дал знать, что вода в Дунае убывает, что он навел снова мост и что резервная артиллерия переправляется. Было поздно. Наполеон решился оставаться на своей позиции, ибо если бы неприятель занял селение Эслинген, то снова взять его было бы очень трудно и это стоило бы много крови. В 5 часов[239] стрелки завязали перестрелку, вскоре ружейный и артиллерийский огонь сделался очень сильным; кирасиры произвели несколько прекрасных и блистательных атак. Все нападения австрийцев на Гросс-Асперн и Эслинген были отражены, и 25 000 человек, атакованные 100 тысячами, удерживали в продолжение трех часов поле битвы. Когда настала ночь, расположение бивачных огней обеих армий возвестило решительное сражение на следующий день.

Французская армия, находившаяся на обеих берегах, была на двадцать тысяч сильнее армии эрцгерцога. В победе можно было не сомневаться, но после полуночи вода в Дунае стала ужасающе прибывать. Переправа войск по мосту снова была прекращена, и возобновить ее удалось только с рассветом. Гвардия и корпус герцога Реджио начали переправляться ускоренным шагом. Наполеон, полный надежд, сел на коня. Решение участи Австрийского дома приближалось! Прибыв в Эслинген, он приказал герцогу Монтебелльскому прорвать центр австрийской армии, а молодой гвардии, выйдя из Эслингена, атаковать в решительную минуту левое неприятельское крыло, которое примыкало к Энцерсдорфу – местечку, расположенному на том рукаве Дуная, который образует остров Лобау. Герцог Монтебелльский развернул свои дивизии с искусством и хладнокровием, приобретенными им во ста сражениях. Неприятель почувствовал, насколько важно не допустить прорыва своей линии; но она была слишком растянута, имея более трех лье в длину, а потому все усилия австрийцев оказались тщетными. Молодая гвардия направлялась уже к флангу неприятельского левого крыла, но тут продвижение победоносных войск пришлось задержать: мосты снова были сорваны силою потока, некоторые понтоны были унесены на два лье от этого места. Восстановить их[240] можно было только через несколько дней. Половина кирасиров, корпус князя Экмюльского и вся резервная артиллерия оставались еще на правом берегу. Все это было ужасно некстати; но оперативный план был таким мудрым и глубоко продуманным, что армия не могла подвергнуться никакой опасности и, в худшем случае, вновь заняла бы свои позиции на острове Лобау, где она была недосягаема. Никогда не существовало сильнейшего укрепленного лагеря: он был прикрыт глубоким рвом шириной в 60 туазов. Это неприятное известие[241] прибыло в 7 часов утра; император послал князю Эслингенскому и герцогу Монтебелльскому приказ остановиться и постепенно отступить в прежнее расположение. Первый примкнул свой левый фланг к середине деревни Гросс-Асперн, простирающейся в длину более чем на лье; второй стал между Гросс-Асперном и Эслингеном, примкнув правое крыло к последнему селению. Этот маневр был произведен, как на параде; неприятель, потерявший уже надежду и отступавший, с изумлением остановился, ничего не понимая в этом отступательном движении французов; но скоро он узнал, что их мосты снесены; центр его занял прежнюю позицию. Было около десяти часов утра; с этого момента и до четырех часов пополудни, – следовательно в продолжение шести часов, – 100 000 австрийцев с 500 орудиями тщетно и безуспешно атаковали 50 тысяч французов, имевших на позиции не более 100 орудий и принужденных беречь снаряды вследствие недостатка в них.

Весь успех сражения зависел от занятия селения Эслинген; эрцгерцог делал все, что следовало, пять раз атаковал его свежими войсками; два раза овладевал им и пять раз был из него вытеснен. Наконец в 3 часа пополудни император приказал своим адъютантам генералу Раппу и храброму графу Лобаускому стать во главе молодой гвардии и тремя колоннами броситься в штыки на неприятельские резервы, готовившиеся к шестой атаке. Австрийцы были разбиты и победа обеспечена. Эрцгерцог не имел более свежих войск и отошел на позицию; ровно в 4 часа прекратился огонь, хотя в это время года можно сражаться до 10 часов вечера. Таким образом, мы в течение шести часов удерживали за собой поле сражения.

Старая гвардия, при которой находился император, все время стояла в боевом порядке на расстоянии ружейного выстрела от Эслингена, примыкая правым флангом к Дунаю, а левым к Гросс-Асперну.

В 6 часов вечера генерал-лейтенант Дорсенн, командир гренадер старой гвардии, послал к императору находившегося тогда при нем полковника Монтолона с просьбой позволить атаковать австрийцев, чтобы решить участь сражения и принудить их к отступлению. «Нет, – сказал Наполеон, – хорошо кончить таким образом: без мостов и подкреплений мы сделали больше, чем я надеялся; оставайтесь на месте». Затем он отправился на остров Лобау и объехал его. Он опасался, как бы неприятель не навел мост против оконечности острова и не бросил туда несколько батальонов. Потом он направился к большому мосту; увы! там все исчезло: ни одного судна не было на месте; Дунай в течение трех суток поднялся на 28 футов. Низменные участки острова были затоплены. Он[242] возвратился к малому мосту, приказал армии в полночь переправиться обратно через него и расположиться на острове Лобау. Корпус князя Эслингенского переночевал на поле сражения и переправился только назавтра, в 7 часов утра. Таким было Эслингенское сражение; пока мы владели островом Лобау, мы имели все, чтобы обеспечить себе владение Веной, удерживать которую стало бы невозможно, если б мы потеряли этот остров. Из этого укрепленного лагеря мы могли в любое время перейти в наступление, если бы неприятель появился на левом берегу, ибо рукав шириной в 60 туазов – не препятствие, особенно в такой местности. Генерал Бертран построил в 20 дней три моста на сваях, что было в десять раз затруднительнее и дороже, чем сооружение цезарева моста через Рейн. Вице-король одержал при Раабе победу над эрцгерцогом Иоанном. Наполеон выступил с острова Лобау и одержал в июле достопамятную победу при Ваграме.

Эрцгерцог Карл сделал при Эслингене и после этого сражения все, что мог и должен был сделать.

В этом сражении пали генералы – герцог Монтебелльский и Сент-Илер, – оба герои и лучшие друзья Наполеона. Смерть их исторгла слезы из глаз его…

Замечание 14-е. Кампания 1813 года

В числе 240 000 человек, из коих состояла в этом походе французская армия, было 50 000 саксонцев, вестфальцев, баварцев, вюртембергцев, баденцев, гессенцев и солдат герцогства Бергского, не расположенных к Наполеону и более вредных, чем полезных. Остальные 200 000 состояли, за исключением гвардии, из молодых солдат (особенно в кавалерии), поляков, двух или трех полков легкой и четырех или пяти полков тяжелой кавалерии. Такой недостаток в легкой кавалерии не давал возможности вести разведку.

У нас на Эльбе были мосты в Дрездене, Мейссене, Торгау, Виттенберге, Магдебурге и Гамбурге. Движение к Дрездену было предусмотрено: было сделано все, чтобы завлечь туда неприятеля. Наполеон приказал построить укрепления, провести дороги и перебросить мосты через Эльбу у Кенигштейна для облегчения сообщения между этим пунктом и Штольпеном.

Победы при Люцене и Вюрцене 2 и 21 мая восстановили славу французского оружия. Король саксонский был с торжеством возвращен в свою столицу; неприятель был изгнан из Гамбурга; один из корпусов Великой армии стоял под стенами Берлина, а главная квартира Наполеона находилась в Бреслау: обескураженным русским и прусским армиям оставалось только отступить за Вислу; но Австрия, вмешавшись в дело, посоветовала Франции заключить перемирие. Наполеон возвратился в Дрезден; император австрийский оставил Вену и направился в Богемию; император российский и король прусский обосновались в Швейднице. Открылись переговоры; князь Меттерних предложил собрать конгресс в Праге; это предложение было принято, но оказалось притворством: Венский двор уже принял на себя обязательства перед Россией и Пруссией; он уже в мае готов был объявить свои намерения, но неожиданные успехи французской армии заставили его действовать с большей осторожностью. Несмотря на все усилия этого двора, армия его была еще малочисленна, дурно организована и мало способна открыть военные действия. Князь Меттерних требовал иллирийских провинций, границы с Итальянским королевством, герцогства Варшавского, отречения Наполеона от титулов протектора Рейнского союза и посредника швейцарской конфедерации, от владения 32-м военным округом и голландскими департаментами. Эти чрезмерные условия были, очевидно, выдвинуты в уверенности, что они будут отвергнуты. Между тем герцог Виченцский[243] отправился в Прагу, и переговоры открылись; все усилия, предпринятые для того, чтобы побудить державы отказаться от известной части их притязаний, привели лишь к незначительным изменениям. Наполеон решился на важные уступки и сообщил о них императору австрийскому через графа Бубна, находившегося в Дрездене. Он согласился на очищение иллирийских провинций, отделенных от Итальянского королевства рекой Изонцо, и герцогства Варшавского, от титулов протектора Рейнского союза и посредника швейцарской конфедерации. Что касается Голландии и ганзейских городов, то Наполеон брал на себя обязательство сохранить их за собой только до заключения мира и как залог возвращения Англией французских колоний.

Срок перемирия истек за несколько часов до того, как граф Бубна прибыл в Прагу, – это послужило для Австрии поводом присоединиться к коалиции, и война вспыхнула вновь.

За блистательной победой, одержанной французской армией 24 августа под Дрезденом над армией, находившейся под командованием трех государей, последовали неудачи маршала Макдональда в Лаузице и генерала Вандама в Богемии. Несмотря на это, перевес все еще оставался на стороне французов, опиравшихся на крепости Торгау, Виттенберг и Магдебург.

Около этого времени Дания заключила в Дрездене с Францией оборонительный и наступательный союз, и ее контингент увеличил армию князя Экмюльского в Гамбурге. В октябре Наполеон оставил Дрезден и направился по левому берегу Эльбы к Магдебургу, чтоб обмануть союзников. Он намерен был переправиться через эту реку в Виттенберге и двинуться к Берлину. Уже некоторые корпуса сосредоточились в Виттенберге и в Дессау были разрушены неприятельские мосты, когда получено было письмо от короля вюртембергского, которое вполне подтвердило возникшие сомнения в верности Мюнхенского двора и извещало, что король баварский неожиданно перешел на сторону противника; что без объявления войны или предварительного уведомления, в силу ридского договора, австрийские и баварские войска, стоявшие на берегах Инна, соединились и в числе 80 000 человек идут под начальством генерала Вреде к Рейну; что Вюртемберг будет принужден этой сильной армией присоединить к ней и свой контингент и что, по всей вероятности, Майнц будет скоро обложен стотысячной армией.

При этом неожиданном известии Наполеон счел необходимым изменить план кампании, разработанный им уже два месяца назад и для осуществления которого приготовлены были магазины и крепости. План этот состоял в том, чтоб отбросить союзников в пространство между реками Эльбой и Заале и, маневрируя под прикрытием крепостей и магазинов Торгау, Виттенберга, Магдебурга и Гамбурга, перенести театр войны в междуречье Эльба – Одер (французская армия владела на Одере крепостями Глогау, Кюстрин и Штеттин), а потом, сообразуясь с обстоятельствами, заставить противника снять осаду с крепостей на Висле – Данцига, Торна и Модлина. Можно было рассчитывать, что исполнение этого обширного плана увенчается таким успехом, что коалиция окажется дезорганизованной и все германские государи утвердятся в верности союзу с Францией. Если бы Бавария, как следовало полагать, отсрочила на две недели переход на сторону противника, то она определенно не сделала бы этого вовсе.

16 октября обе армии сошлись на поле сражения под Лейпцигом. Французская армия вышла победительницей. 18-го числа случилось бы то же, несмотря на неудачу герцога Рагузского 16-го числа, если б саксонские войска, занимавшие одну из важнейших позиций, не перешли на сторону противника с батареей из 60 орудий, которые тотчас же были направлены против французской линии. Такая неслыханная измена должна была повлечь за собой гибель всей армии и предоставить союзникам всю славу этого дня. Наполеон поспешил туда с половиной своей гвардии и прогнал саксонцев и шведов с их позиций. Наступил вечер; неприятель отошел по всей линии и расположился на биваках позади поля сражения, которое осталось за французами.

В Лейпцигском сражении участвовала и молодая гвардия под начальством герцогов Реджио и Тревизо. Средняя гвардия под командой генерала Куриаля атаковала и разбила австрийский корпус генерала Мерфельда и взяла последнего в плен. Гвардейская кавалерия во главе с генералом Нансути направилась на правый фланг, отбросила австрийскую конницу и захватила большое число пленных. Гвардейская артиллерия под начальством генерала Друо стояла целый день под огнем. Из всей гвардии только пехота старой гвардии оставалась постоянно в боевом порядке, на грозной для врага позиции, где присутствие ее было необходимо, но где ей ни разу не довелось построиться в каре.

Ночью французская армия начала движение, чтобы расположиться за рекой Эльстер и вступить в прямое сообщение с Эрфуртом, откуда ожидались обозы с боеприпасами, в которых она нуждалась. 16 и 18 числа она сделала более 150 000 орудийных выстрелов. Измена некоторых германских контингентов, – войск Рейнского союза, последовавших примеру, данному накануне саксонцами; случай с Лейпцигским мостом, который был взорван одним сержантом, прежде чем его начальник дал ему соответствующий приказ, – послужили причиной того, что армия, – хотя и вышедшая победительницей из боя, – понесла вследствие этих печальных событий потери, которые обычно являются следствием самых больших поражений. По вейссенфельдскому мосту она перешла обратно через реку Заале; тут ей следовало сосредоточиться и остановиться в ожидании боеприпасов из Эрфурта, где они имелись в изобилии, но в этот момент были получены точные известия об австро-баварской армии, которая форсированным маршем прибыла на Майн; следовательно, нужно было двинуться против нее.

30 октября французская армия встретила ее стоящей в боевом порядке впереди Ганау, где она преграждала дорогу на Франкфурт; хотя она была сильна и занимала хорошую позицию, но была опрокинута, совершенно разбита и изгнана из Ганау. Французская армия продолжала отступление за Рейн, через который переправилась 2 ноября.

Во Франкфурте состоялись переговоры между бароном Сен-Эньяном, князем Меттернихом, графом Нессельроде и лордом Эбердином. Союзники поставили первым условием мира, чтобы Наполеон отказался от титула протектора Рейнского союза, от Польши и эльбских департаментов; чтобы Франция осталась в своих естественных границах (Альпы и Рейн) и чтобы была достигнута договоренность о проведении в Италии границы, отделяющей Францию от владений Австрийского дома.

Наполеон согласился с этими основными условиями. Герцог Виченцский отправился во Франкфурт; но франкфуртский конгресс, подобно пражскому, был уловкой, на которую пошли в надежде, что Франция отвергнет эти условия. Искали предлога к новому манифесту для воздействия на общественное мнение, потому что в то самое время, когда были сделаны эти мирные предложения, союзники нарушили нейтралитет кантонов, вторглись в Швейцарию, отказались принять французского уполномоченного во Франкфурте и назначили Шатильон на Сене местом работ конгресса; вскоре затем они дали понять, что в основу должна быть положена уступка всей Италии, Голландии, Бельгии, рейнских департаментов и Савойи, – это возвращало Францию в границы, которые она имела до 1792 г.; в проекте предварительного договора, сообщенном 15 февраля, они требовали немедленной сдачи крепостей Гюннинген, Бефор и Безансон. Такого рода притязания уже никак не могли быть приняты без обсуждения. Переговоры еще продолжались, когда союзники объявили, что конгресс распущен.

Замечание 16-е. Сравнение похода Наполеона в 1800 г. с походом Ганнибала в 218 г. до Р. Х.[244]

Эти две операции не имеют ничего общего между собой: сравнивать их – значит не понимать ни той, ни другой.

1) Сципион не расположился за Морскими Альпами после перехода карфагенян через Рону. Он отослал свои войска в Испанию, а сам отправился в Пьяченцу, к войскам претора Манлия. 2) Ганнибал никогда не имел в виду обойти часть Альп и перейти через них в таком пункте, где противник не ждал его. Он двинулся по прямому направлению, перешел через Коттийские Альпы и спустился к Турину. Он не следовал ни через Лион, ни через Сейсель, ни через Сен-Бернар, ни по Аостской долине, – это ясно видно из текста Полибия и Тита Ливия, да ему и не нужно было этого делать. 3) Сражаясь на берегах Тичино и Треббии, Сципион имел у себя в тылу Рим; Мелас же сражался на полях Маренго, имея в тылу Францию. Таким образом, эти две операции не имеют между собой ничего общего и, значит, противоположны одна другой. Но поскольку уже много веков комментаторы рассуждают всуе о походе Ганнибала, рассмотрим его подробнее…

В 218 г. до р. х. Ганнибал, переправившись через Пиренеи, остановился в Коллиуре, потом прошел через Нижний Лангедок, невдалеке от моря, и переправился через Рону, выше впадения в нее Дюрансы и ниже впадения реки Ардеш. Он переправился выше устья Дюрансы, потому что не намерен был двинуться к реке Вар; он переправился ниже устья реки Ардеш по той причине, что там начинается цепь гор, возвышающаяся почти отвесно над правым берегом Роны до Лиона; долина же на левом берегу шириной в несколько лье простирается до подножья Альп. Между устьем Роны и местом впадения в нее реки Ардеш – 28 лье; вероятно, что Ганнибал переправился в четырех лье ниже, на высоте Оранжа, в 24 лье или в четырех переходах от моря; от Оранжа он пошел по прямой линии на Турин. На четвертый день марша он прибыл к слиянию двух рек: либо Изера и Роны, выше Баланса, либо Изера и Драка у Гренобля. Оба эти пункта равно соответствуют текстам Полибия и Тита Ливия. Проведенная Наполеоном дорога из Испании в Италию, идущая через Рону по мосту Сен-Эспри и через Альпы у горы Женевр, есть кратчайший путь между обоими полуостровами. Она проходит через Гренобль.

Консул Сципион получил в управление Испанию, коллега его Семпроний – Сицилию. Сенат, вовсе не ожидая вторжения Ганнибала, намерен был вести войну одновременно в Испании и Африке. Римляне сообщались тогда с Испанией только морем. Лигурия, Альпы и Галлия были им неизвестны и населены враждебными им народами. Сципион посадил свое войско на суда в Пизе, гавани на реке Арно. После пятидневного плавания он бросил якорь у Марселя; здесь он узнал, к крайнему удивлению своему, о переходе Ганнибала через Пиренеи и о приближении его к Роне; он поплыл к устью этой реки и высадился там, уступив настояниям жителей долины Роны, призывавших его на помощь; он льстил себя надеждой – и не без основания, – что будет в состоянии воспрепятствовать переправе карфагенян через такую значительную реку, как Рона, как бы ни были они многочисленны; он выступил в поход и достиг в три дня лагеря карфагенян, покинутого ими уже за трое суток до этого. Карфагеняне двинулись вверх по реке. Сципиону оставалось либо следовать за ними (в таком случае он скоро настиг бы их арьергард), но он поостерегся сделать так, потому что Ганнибал повернул бы вспять и разбил его, – либо же направиться вверх по долине Дюрансы к Аржантьерскому перевалу, соединиться там с войсками претора Манлия, стоявшего в Пьяченце, выждать Ганнибала и атаковать его соединенными силами при спуске в долину. Такой план спас бы Рим, но он был неудобоисполним. В Альпах обитали варвары, с давних времен враждебные римлянам, не менее галлов миланских и болонских; они перерезали бы коммуникации армии Сципиона, лишь только последняя перешла бы Коттийские Альпы. Следовательно, оставался только третий путь: возвратиться на флот к устью Роны и посадить войска на суда. Но следовало ли ему вернуться затем к Ницце, выйти там на берег, достигнуть Тендского перевала, спуститься в долину Стуры и, таким образом, оказаться у выходов из Коттийских Альп? – Он прибыл бы слишком поздно, потому что не смог бы достигнуть этих мест раньше как через 26 дней после того, как покинул Оранж, а между тем Ганнибал уже через 22 дня достиг Турина; кроме того, этот план был столь же неосуществим, как и тот, который предусматривал поход по суше от Оранжа до Аржантьерского перевала, вверх по течению Дюрансы, ибо на вершинах Морских Альп и на Тендском перевале также жили враждебные Риму народы.

Римляне в первый раз вступили в Галлию через 55 лет после Ганнибала; они перешли через Альпы только 104 года спустя; в 163 г. до р. х. консул Апиний переправился через Вар для усмирения лигурийских племен, тревоживших марсельские колонии в Ницце и Антибе. Римляне вступили тогда в Галлию, не переходя через Альпы. В 125 г. до р. х. римляне вторично переправились через Вар, под начальством консула Флакка, призванного на помощь жителями Марселя; в 124 г. консул Секст основал город Экс – первую колонию римлян в Галлии; до этого времени они еще не переходили через цепь Альп. В 122 г. консул Домиций перешел Коттийские Альпы и вторгся в землю аллоброгов; жители Отэна, вступившие тогда в союз с Римом, призвали его. Жители Дофинэ и Оверни стояли при Авиньоне; Домиций разбил их, у него были слоны, сильно напугавшие галлов. Наконец, в 118 г. Марк основал город Нарбонн.

Сципион, потеряв надежду воспрепятствовать переходу[245] через Альпы, уповал на то, что ему удастся прикрыть Рим с помощью таких преград, как Сессия, Тичино и По. Он сам отправился в Италию, а армию свою отослал под начальством брата в Каталонию, чтоб прервать сообщения Ганнибала с Испанией. Прибыв в Пизу, он стянул туда все имевшиеся в наличии войска республики, а в Пьяченце соединился с претором Манлием. Там он находился на превосходной позиции для задержания карфагенян: если бы они двинулись по правому берегу По, то Сципион мог бы встретить их при Страделле, где большое численное превосходство африканской армии оказалось бы бесполезным; а если бы они двинулись по левому берегу По, то он смог бы остановить их на Сессии или Тичино, – широких и глубоких реках; наконец, он имел еще довольно времени для обороны переправы через реку По; следовательно, он не мог сделать ничего лучше того, что сделал.

Между тем Ганнибал, прибыв к слиянию рек Роны и Изера, или к Греноблю, покончил там с распрей двух братьев, враждовавших из-за верховной власти; шесть дней спустя дошел (следуя первому предположению) до Монмелиана, где переправился через Изер (расстояние 36 лье); далее, двигаясь по труднопроходимой местности, прошел в девять суток сорок лье, отделяющие Монмелиан от подножья горы Сенис, по направлению к Сузе. Или же, если он выступил из Гренобля, то употребил шесть переходов, чтобы покрыть расстояние от этого города до Сен-Жан де Мориен (28 лье), откуда ему оставалось девять переходов до Сузы (30 лье). Через 22 дня после выхода из лагеря на Роне он вступил в Италию и двинулся к Турину, отказавшемуся впустить его, взял и разорил этот город. Из Турина он направился к Милану, главному городу цизальпинских галлов, именуемых инсубрами, которые являлись его союзниками, и переправился через Дорию Бальтеа и Сессию, не встретив неприятелей.

Как только Сципион узнал о движении Ганнибала по левому берегу По, он перешел Тичино, чтоб занять позицию на Сессии, но опоздал, потерпел поражение и оказался не в состоянии оборонять линию По, через которую карфагеняне переправились выше устья Тичино. Успехи Ганнибала распространили ужас в Риме: консул Семпроний поспешил из Сицилии на Треббию, соединился с армией Сципиона и вступил в сражение с карфагенянами. Он был разбит.

Движение Ганнибала от Коллиура до Турина было весьма простым; это было путешествие, он следовал по кратчайшей дороге; римляне ему нисколько не препятствовали, и войска Сципиона, находившегося на пути в Испанию, совершенно не принимались им в расчет. Еще до выступления из Картахены он был уже уверен в содействии цизальпинских галлов, имевших влияние на жителей Альп. Историки сообщают даже, что галлы болонские и миланские прислали к нему делегатов с просьбой ускорить свое движение и что он принимал их в лагере на Роне. Что касается трудностей перехода через Альпы, то они преувеличены; их не было вовсе, только слоны могли мешать ему. Начиная с 600 г. до р. х., следовательно, еще за 400 лет до Ганнибала, галлы имели обыкновение переходить через Альпы и вторгаться в Италию. Милан, Мантуя, Верона, Болонья были галльскими колониями.

Замечание 18-е. Выводы

…После сражения при Тразименском озере и при Каннах римляне лишились своих армий и не могли вновь собраться с силами; только несколько беглецов с трудом достигли Рима. Между тем эти сражения происходили под стенами римских крепостей, в немногих переходах от столицы. Если бы Ганнибала постигла та же участь, то это могли бы приписать чрезмерному удалению его от Карфагена, складов и укрепленных пунктов; однако же разбитый, разгромленный при Заме, у ворот Карфагена, он лишился армии подобно тому, как римляне при Каннах и при Тразименском озере. После сражения при Маренго генерал Мелас потерял армию, несмотря на то, что в его руках было довольно крепостей на всех направлениях, как, например, Алессандрия, Генуя, Тортона, Фенестрелла, Кони. Армия Макка стояла на Иллере, в середине своего государства, и все же принуждена была сложить оружие. А старая армия Фридриха, во главе которой стояло столько героев, – герцог Брауншвейгский, Меллендорф, Рюхель, Блюхер, после поражения под Иеной не была в состоянии совершить отступление: в несколько дней 250 000 человек сложили оружие, хотя еще существовали резервные корпуса: один, стоявший в Галле, другой на Эльбе, вблизи крепостей. Они находились посреди своей страны, недалеко от столицы. Если вы намерены вступить в решительное сражение, то необходимо обеспечить себе возможно больше шансов на успех, особенно, когда против вас действует крупный полководец. Ибо, если вас разобьют даже близ ваших крепостей, среди ваших складов, – горе побежденному!

* * *

Крепости полезны как в оборонительной, так и в наступательной войне. Несомненно, что они не могут заменить армию, но они служат единственным средством для того, чтобы замедлить продвижение, ослабить, стеснить и тревожить победоносного неприятеля.

Инструкция начальнику главного штаба

Париж, 30 марта 1809 г.

Австрийцы не объявили еще войны и, по всей вероятности, не начнут военных действий, не отозвав своего посланника, хотя это и имело место в 1805 г. Но тогда австрийский монарх имел, как германский император, достаточный предлог для вторжения в Баварию, чтобы до прибытия русских вести в Ульме переговоры. Кроме того, французская армия находилась в то время в Булонском лагере; надежда захватить врасплох баварскую армию и привлечь на свою сторону Штутгартский двор могла побудить австрийское правительство к такого рода действиям. Но по каким причинам начнет теперь Австрия военные действия без предварительного объявления войны? Французские войска в готовности; австрийцы знают также, что не застанут врасплох саксонские и баварские войска, сосредоточенные и готовые к бою, и что они рискуют навлечь на себя войну с Россией. Однако же война с Австрией, без сомнения, неизбежна, потому что она не в состоянии долго кормить такое громадное войско, собранное воедино. Все заставляет думать, что к 15 апреля австрийская армия будет готова начать военные действия, а потому и нам следует приготовиться к тому же времени; и если не считать руководства, то мы уже готовы.

К 15 апреля прибудет в Страсбург 1600 лошадей, 16 орудий и 6000 человек моей гвардейской пехоты и кавалерии.

К 1 апреля герцог Ауэрштедтский сосредоточит свои 20 полков пехоты между Нюрнбергом, Бамбергом и Байрейтом. Дивизия Сент-Илера станет к тому же времени между Нюрнбергом и Регенсбургом.

Из баварской армии одна дивизия расположится в Штраубинге, другая в Ландсгуте, третья в Мюнхене.

К 1 апреля генерал Удино будет с 18 000 человек в полной готовности между Аугсбургом и Донаувертом, герцог Риволийский[246] сосредоточит под Ульмом более 25 000 французов.

Баденский контингент соберется в Форцгейме; гессен-дармштадтский в Мергентгейме; но герцог Риволийский уполномочивается вызвать эти контингенты к себе в Ульм при первом известии о разрыве. Таким образом, между 1-м и 15 апреля у меня будут три корпуса, которые надо сосредоточить на Дунае при Регенсбурге, при Ингольштадте или при Донауверте.

Корпус герцога Ауэрштедтского: 15 полков пехоты и 7 полков кавалерии.

Корпус герцога Риволийского: …[247] полков пехоты и 4 полка кавалерии.

Соединение, состоящее из дивизии Сент-Илера и корпуса Удино: 12 полубригад, 6 полков пехоты и 7 полков кавалерии.

Наконец, резервная кавалерия: 7 полков легкой и 6 полков тяжелой кавалерии.

Всего – 140 тысяч человек; из них 130 000 французов и 10 000 союзников[248].

Необходимо прежде всего обеспечить Аугсбург от нечаянного нападения; надо не замедлять ход фортификационных работ, а вести их с удвоенной энергией, держать там требуемые 200 000 порций сухарей, соорудить печи для сушки еще 60 тысяч порций и создать всякого рода магазины.

Во-вторых, следует привести в оборонительное положение все предмостные укрепления на Лехе и вооружить их орудиями большего калибра, чем калибр полевой артиллерии.

Наконец, нужно учредить большое число магазинов в Донауверте, потому что, вероятно, там будет находиться, в случае наступления неприятеля, главная квартира армии. К этим приготовлениям нужно присовокупить еще одну важную меру: вооружить и хорошо снабдить пассаускую цитадель, чтобы она могла держаться два или три месяца.

Нужно также развернуть работы в Ингольштадте, создав надежные предмостные укрепления на Дунае, чтобы можно было в любое время перейти на левый берег.

Я приказал генерал-интенданту сегодня же отправить военного чиновника с 200 000 франков в золоте и с 800 000 в банковых билетах для закупки на мой счет одного миллиона порций, которые пустить в расход только в случае сбора всей армии. Баварцы также должны иметь в Ульме и Аугсбурге два миллиона порций. Интенданту Жуанвиллю зафрахтовать в Ульме и Донауверте на месяц несколько судов с командами для перевозки всего нужного по Дунаю.

Наконец, я отдал приказ начальнику инженерных войск и генерал-интенданту прибыть к 1 апреля в Страсбург и учредить между Страсбургом и Ульмом станции с 60 повозками на каждой из них для доставки в Ульм всего необходимого армии, особенно 3 или 4…[249] патронов, 6000 ружей, которые надо держать в артиллерийском депо в Ульме;

12 000 шанцевых инструментов, которыми должны располагать там инженерные войска; госпитального имущества и обуви, которая сейчас находится в Страсбурге.

Я приказал генерал-интенданту заготовить сверх того 100 тысяч пар обуви в Страсбурге, 50 000 в Ульме и 50 000 в Аугсбурге; позаботьтесь, чтобы они были надлежащей добротности и чтобы по этой части не было мошенничества.

Все, что полки найдут нужным отправить своим корпусам, пойдет в Ульм, а оттуда по Дунаю в Регенсбург и Пассау, сообразно движению армии.

Я поручил моему министру финансов держать в Страсбурге 3 миллиона франков: один поступит в ваше распоряжение, а остальные два в распоряжение генерал-интенданта[250].

Начальнику главного штаба отбыть со своим штабом в Страсбург…[251] числа, чтобы, смотря по обстоятельствам, прибыть…[252] числа в Донауверт или Аугсбург. В Меце он произведет тщательный смотр вестфальской дивизии.

Если не случится ничего нового, то он останется в Страсбурге, чтобы активизировать организацию артиллерии, инженерного корпуса, административных ведомств и пр.

Он направит к герцогу Ауэрштедтскому офицера с извещением о прибытии своем в Страсбург…[253] числа.

Он прикажет генералу Бертрану, начальнику инженеров, и Дарю, – генерал-интенданту – прибыть туда к тому же времени для устройства своих частей. Генерал Сонжис уже находится там.

Из Страсбурга генерал Бертран отправится в Аугсбург и Ингольштадт.

Поскольку вероятно, что австрийцы не двинутся с места, начальник штаба сможет отправиться в Ульм, где находится корпус маршала и герцога Риволийского, а потом в Аугсбург, где находится корпус генерала Удино. Он произведет смотр этим войскам, чтобы донести мне о вакансиях и представить список лиц, предлагаемых для замещения их. Он может также сделать смотр баварской армии и вюртембергскому корпусу.

Впрочем, если не будет причины для особенной поспешности, то ему без моего приказания – не оставлять Страсбурга, потому что оттуда ему удобнее будет рассылать мои повеления касательно общего движения армии. Я сообщу ему о своих планах, чтобы он мог, в случае нужды, осуществить их, не ожидая моих приказаний, если обстоятельства того потребуют.

Я намерен расположить свою главную квартиру в Регенсбурге и сосредоточить там всю свою армию.

Если неприятель упредит меня, то главная квартира будет в Донауверте, а армия расположится на Лехе. Но если австрийцы не тронутся с места, то я желал бы, чтобы генералы Удино и Сент-Илер соединились в Регенсбурге. От Аугсбурга до этого города всего пять обыкновенных переходов, или четыре перехода военного времени. Если генерал Удино выступит 5 апреля из Аугсбурга, то 10-го прибудет в Регенсбург; и если генерал Сент-Илер будет, положим, 5-го в Нюрнберге, то 8-го или 9-го он достигнет уже Регенсбурга, и у меня будет там под рукой к 10 апреля 30 000 пехоты и 7 полков кавалерии.

В таком случае герцог Истрийский прибудет туда того же числа и сосредоточит там всю свою резервную кавалерию.

Герцог Ауэрштедтский переведет свою главную квартиру в Нюрнберг, занимая Байрейт и Эгру только оконечностью своего левого крыла. Его главная квартира в этом случае будет находиться только в 24 лье, или в трех переходах от Регенсбурга.

Три баварские дивизии также будут тогда находиться в одном, двух или, самое большее, в трех переходах от Регенсбурга.

Герцог Риволийский перенесет свою главную квартиру в Аугсбург и окажется всего в четырех или пяти переходах от Регенсбурга.

Таким образом, главная квартира будет в этом случае находиться в Регенсбурге, посреди двухсоттысячной армии, оседлавшей большую реку и владеющей правым берегом Дуная от Регенсбурга до Пассау. В таком положении ей нечего было бы опасаться покушений неприятеля, и она пользовалась бы преимуществом быстрого подвоза по Дунаю всего ей необходимого.

Что может неприятель, готовый к бою, предпринять сейчас против армии?[254]

Он может двинуться от Пильзена, через Вальдмюнхен и Хам к Регенсбургу. Расстояние между Пильзеном и Регенсбургом составляет пять переходов. В таком случае одна баварская дивизия, занимающая Штраубинг, отступит к Ингольштадту; другая, занимающая Ландсгут, поступит так же; корпус герцога Ауэрштедтского пойдет на Ингольштадт и Донауверт; тогда наступит время для перевода в Донауверт главной квартиры.

Но когда наша армия расположится таким образом вокруг Регенсбурга, – что предпримет неприятель? Двинется ли он на Хам? Но тогда мы сможем сосредоточить против него все свои силы и на Регене остановим его наступление на позициях, выбранных заранее.

Направится ли он к Нюрнбергу? – Тогда он будет отрезан от Богемии.

Направится ли он к Бамбергу? – В этом случае он будет также отрезан.

А если он решит, наконец, идти на Дрезден? – Тогда мы вторгнемся в Богемию и будем его преследовать в Германии.

Что, если он начнет действовать в Тироле, одновременно с выходом из Богемии? Безусловно, он достигнет Инсбрука, но те десять или двенадцать полков, которые будут у него в Инсбруке, не смогут участвовать в боевых действиях у выходов из Богемии; и войска, занявшие Инсбрук, узнают о поражении своей армии у выходов из Богемии с прибытием нашим в Зальцбург.

Наконец, если покажется, что неприятель хочет угрожать оконечностям наших флангов, то нужно маневрировать к центру, используя в качестве линии отступления Лех и держа гарнизон в Аугсбурге, чтобы всегда иметь этот город в своем распоряжении.

Итак, обязанности инженерного корпуса сводятся к усилению предмостных укреплений на Лехе и ведению фортификационных работ в Аугсбурге, Пассау, Ингольштадте.

Обязанностью провиантского управления является создание больших складов в Аугсбурге и Донауверте, где нужно устроить пекарни для заготовки 30–40 тысяч порций[255].

Аугсбургские склады будут снабжены за счет Баварии, а донаувертские на собственный мой счет, чтобы их можно было переносить туда, где я буду действовать, – на том или на другом берегу. Генерал-интендант должен позаботиться о выпечке в Донауверте двух миллионов порций[256]; следовательно, ему надлежит принять все необходимые для этого меры и сообщить о связанных с этим издержках.

Я потребовал у баварцев один миллион порций сухарей.

Все сухари, которые будут поступать с левого берега Дуная, следует направлять в Регенсбург по занятии нами этого города; но пока достижение его ранее неприятеля будет сомнительно, все надо направлять в Донауверт, который мы можем оборонять уже сейчас.

Что касается инженер-топографов, то они обязаны произвести рекогносцировку позиций в окрестностях Регенсбурга и дунайских мостов; начальник главного штаба напишет генералу Вреде, чтобы получить у него сведения об этих мостах и позициях. Например, можно ли защищать мост у Штраубинга от неприятеля, наступающего с левого берега Дуная?

Генерал-интендант должен обеспечить возможность использования всех транспортных средств на Дунае; в его распоряжении должны быть рота печников и рота хлебопеков.

В настоящее время герцог Ауэрштедтский начальствует над всей первой линией, но командование это – иллюзорное, ибо он не успеет вовремя предугадать то, что произойдет на реке Инн; поэтому начальнику главного штаба следует принять организационные меры общего характера; так, например, подчинить генерала Удино герцогу Риволийскому.

20 полков, находящихся на левом берегу Дуная, останутся в этом случае под начальством герцога Ауэрштедтского.

Войска генерала Удино, корпус герцога Риволийского и все прочие части, стоящие на правом берегу Дуная, поступят тогда под начальство герцога Риволийского. Но я желаю, чтобы в таком случае, как только дивизии генерала Сент-Илера и генерала Удино смогут соединиться в Регенсбурге, обе они составили один корпус, который именовать третьим корпусом Великой армии; он поступит под начальство…[257]

Корпус герцога Ауэрштедтского именовать вторым корпусом Великой армии.

Корпус герцога Риволийского именовать четвертым корпусом Великой армии.

Кавалерийскому корпусу герцога Истрийского состоять из двух дивизий тяжелой кавалерии трехполкового состава и из двух дивизий легкой кавалерии четырехполкового состава; в числе этих восьми полков будут семь французских и один вюртембергский.

Таким образом, у герцога Истрийского будет восемь полков легкой кавалерии – 7000 человек, шесть полков тяжелой кавалерии – 5000; всего 12 000 человек. В случае нужды можно еще усилить его одним баварским полком легкой кавалерии.

Я приказал доукомплектовать (за счет кавалерийских депо, находящихся во Франции, и армии, находящейся в Испании) все полки легкой кавалерии до 1000 всадников.

Что касается драгунской дивизии Бомон, то она временно состоит из шести полков; передовые полки ее уже прибыли в Страсбург, и к 15-му вся дивизия будет готова к выступлению в числе около 5000 человек.

Я приказал также сформировать за счет кавалерийских депо гусарских полков, находящихся в Испании, эскадроны в 70–150 человек, которые намерен прикомандировать к каждому из маршалов в качестве ординарцев и для охраны. Маршалы позаботятся о надлежащем содержании и управлении этими эскадронами.

Для несения службы при начальнике главного штаба и в его собственное распоряжение я назначаю один непостоянный егерский полк в 1000 человек, формирующийся в Версале из двух эскадронов 26-го егерского, одного эскадрона 10-го и одного эскадрона 22-го егерских полков; далее, невшательский батальон, направляющийся в Париж; швейцарский батальон; жандармский эскадрон из 100 человек и эскадрон гидов. Начальник штаба будет занимать этими частями в тылу армии пункты, обеспечивающие коммуникации, и употреблять их для сопровождения курьеров.

Обер-шталмейстер должен иметь при себе нужное число французских почтальонов и 80 лошадей для использования на последних 60 лье в тылу армии.

Следовательно, Французская армия в Германии будет состоять из трех корпусов:

2-й корпус, под начальством герцога Монтебелльского[258], а если он не успеет прибыть во-время, то под командою князя Понтекорво[259] будет состоять:

из двух дивизий генерала Удино, составляющих 12 полубригад под начальством самого генерала Удино и шести бригадных генералов;

из дивизии Сент-Илера: шесть полков под начальством трех бригадных генералов;

из трех полков легкой кавалерии под начальством одного бригадного генерала;

из дивизии Эспаня: четырех полков под начальством этого генерала, которому будут подчинены два бригадных генерала.

Каждая дивизия и каждая бригада легкой кавалерии будут иметь по заместителю командира.

При каждой дивизии генерала Удино будет по восемнадцати орудий.

При дивизии Сент-Илера их будет пятнадцать.

Дивизия Эспаня будет иметь шесть орудий. В целом это составит 39 орудий, сведенных в батареи.

3-й корпус будет состоять под начальством герцога Ауэрштедтского, из пятнадцати полков пехоты, сведенных в четыре дивизии; каждой дивизией будет командовать дивизионный генерал с подчиненными ему тремя бригадными генералами.

Дивизия Сен-Сюльписа из…[260] полков, под начальством двух бригадных генералов.

При каждой пехотной дивизии будет не менее пятнадцати орудий, а при дивизии Сен-Сюльписа – шесть: всего – 66 орудий, сведенных в батареи.

4-й корпус Великой армии, под начальством герцога Риволийского, будет состоять из четырех дивизий пехоты, всего… полков.

Каждой дивизией будет командовать дивизионный генерал и два подчиненных ему бригадных генерала.

Дивизия легкой кавалерии[261] будет состоять из четырех французских и двух союзных полков, под начальством одного дивизионного и двух бригадных генералов.

В каждой дивизии будет один заместитель командира и два помощника.

Каждой дивизии пехоты будет придано по 12 французских орудий; всего – с 28 орудиями союзников – 76 орудий.

Что касается шести- или восьмитысячной дивизии, состоящей из войск мелких князей, то она поступит под начальство генерала Руйе и двух бригадных генералов, знающих немецкий язык. Она останется временно приданной 3-му корпусу, но ее можно будет в случае нужды вызвать в главную квартиру для укомплектования гарнизонов и конвоирования пленных.

В резервном кавалерийском корпусе под начальством герцога Истрийского будут состоять:

две дивизии легкой кавалерии под начальством двух дивизионных и четырех бригадных генералов;

две дивизии тяжелой кавалерии трехполкового состава под начальством двух дивизионных и четырех бригадных генералов.

Резервная драгунская дивизия: шесть полков под начальством одного дивизионного и трех бригадных генералов.

При дивизиях тяжелой кавалерии резерва иметь по шести орудий; драгунская дивизия будет иметь шесть, а резерв в целом – 18 орудий.

Вюртембергских войск не придавать армейским корпусам; я желаю оставить их в своем распоряжении.

В зависимости от обстоятельств я отдам их герцогу Данцигскому[262] или придам одному из армейских корпусов, если операции, которые я поручу ему, сделают их полезными. Если генерал Вандам не примет над ними начальства, то назначить для того генерала Демо на, который говорит по-немецки, а Вандам заступит на место генерала Демо на.

Мекленбургские войска встанут на позицию в шведской Померании.

Что касается Саксонии, то необходимо убедить короля при открытии военных действий переехать в Эрфурт, Лейпциг или в другое место. Если бы Дрезден был огражден от нечаянного нападения, то можно было бы оставить в нем трехтысячный гарнизон, а остальные войска саксонской армии направить к Дунаю.

Польские войска должны удерживать Варшаву и тревожить Краков. В случае войны надо предложить князю Понятовскому, командующему войсками герцогства Варшавского, сформировать национальную гвардию для охраны крепостей Прага и Модлин, а с линейными войсками – стараться вызвать восстание в Галиции.

Начальник главного штаба договорится с генералом Бертраном обо всем, что касается инженерной части и саперов, а с генерал-интендантом обо всем, что касается военного транспорта; он будет исходить из существующего положения, чтобы избегнуть ошибочных маневров.

Инженерные войска

Каждому армейскому корпусу придать по одной понтонной и по две саперные роты и 6000 шанцевых инструментов.

В состав инженерных войск войдут один рабочий батальон флотского экипажа в 800 человек и…[263] матросов – в 1200 человек; морскому министру назначить для них 9 хирургов;

девять саперных рот – 900 человек – 2 хирурга;

три роты минеров – 300 человек – один хирург;

три понтонные роты – 300 человек – один хирург;

четыре роты пионеров – 600 человек – один хирург;

две артиллерийские роты с шестью орудиями.

Саперы и минеры составят два батальона.

Пионеры составят один батальон.

Понтонеры составят один батальон.

Эти четыре батальона будут находиться под начальством инженер-майоров.

Упомянутый рабочий батальон флотского экипажа в составе 800 человек и 1200 человек матросов составят три батальона, которые поступят под команду полковника Баста, капитана 1 ранга.

Всего будет семь батальонов; из них четыре принадлежат к сухопутным войскам, а три – к флоту.

Этот инженерный парк составит резерв и поступит в отношении передвижений и внутреннего распорядка под начальство генерала Гастрэля. К нему прикомандируют комиссариатского чиновника с заместителем и придадут ему три госпитальные фуры.

Этот резервный отряд может пригодиться в день сражения. Генерал Гастрэль будет следить за тем, чтобы он совершал марши в полнейшем порядке, был обеспечен продовольствием и боеприпасами, хорошо вооружен.

Немедленно составить из саперов вюрцбургских, саксонских и нассауских войск небольшой батальон в 300 или 400 человек, который будет следовать за резервным инженерным парком. Начальник главного штаба примет надлежащие меры к организации этого резерва.

Все запасы: артиллерийские, инженерные и продовольственные – направлять сначала в Ульм, а оттуда далее на судах по Дунаю, вслед за движением армии.

Я приказал выслать из Страсбурга в Ульм:

6000 ружей;

6000 штыков;

6000 запасных ружей;

2000 сабель для трех родов войск;

2000 пистолетов;

20 000 затравников

и 1000 пыжовников.

Генерал-интендант даст знать корпусам, чтобы они направили все предметы обмундирования и другие грузы в Ульм, где те поступят на суда, ведомые моряками.

Что касается военного транспорта, то 2-й и 5-й фурштатские батальоны уже находятся при Рейнской армии, а 12-й формируется в Комерси. 200 повозок, принадлежащих батальонам, входящим в состав Испанской армии, направлены в Жуаньи, где они поступят в распоряжение двух резервных фурштатских батальонов. Следовательно, при армии будет 5 фурштатских батальонов с 600 повозками, что представляется достаточным.

Что касается госпиталей, то они в случае наступления должны быть сосредоточены в Амберге, Ингольштадте и Пассау; эти три пункта должны быть обеспечены всем необходимым и гарантированы от нечаянного нападения.

Из моей гвардии поступят в Рейнскую армию:

4 полка кавалерии.

48 орудий.

1 рота матросов.

1 понтонная рота.

2 полка стрелков (пехоты).

2 полка фузелеров.

Один пехотный егерский полк.

Один пехотный гренадерский полк.

Из работы «Очерк войн Фридриха II»

Глава IV, § VI

Прикрыть осаду крепости можно только двумя способами:

1) Сначала разбить неприятельскую армию, удалить из района военных действий, отбросить остатки ее за какую-либо значительную естественную преграду, как, например, горы или большая река, выставить потом за этой преградой особый наблюдательный корпус и тем временем заложить траншею и взять крепость.

2) Но если мы намерены овладеть крепостью в присутствии армии, пришедшей ей на выручку, не решаясь на сражение, то необходимо иметь при себе полный осадный парк и рассчитанное на предполагаемую длительность осады количество артиллерийских и продовольственных припасов; устроить циркум- и контрвалационные линии, используя условия местности: болота, высоты, леса, затопляемые участки. Не имея, в таком случае, нужды заботиться о коммуникациях с магазинами, осаждающему остается лишь сдерживать деблокадную армию; для этого выделяют особый наблюдательный корпус, который, не теряя из виду эту армию, будет преграждать ей путь в крепость и всегда успеет атаковать неприятеля во фланг или в тыл, если последний сумеет произвести скрытое движение, либо же, наконец, пользуясь контрвалационными линиями, можно с частью осадной армии обратиться против деблокадной и дать ей сражение.

Но кто надеется делать три вещи сразу: 1) осаждать крепость и сдерживать гарнизон без контрвалационной линии; 2) сохранять коммуникации с магазинами, находящимися в шестидневных переходах[264], и 3) сдерживать войско, пришедшее на выручку крепости без помощи естественных преград и циркумвалационных линий, – тот ошибается в своих расчетах, и это может привести его только к катастрофе, если он не обладает двойным превосходством сил над неприятелем.

Глава IX, § 2

Успехи, которых добился король[265] в эту войну[266], приписали новому тактическому боевому порядку, будто бы им изобретенному и названному косым боевым порядком.

Фридрих в продолжение Семилетней войны дал десять сражений, которыми руководил лично, и шесть, где действовали его полководцы, в том числе при Максене и при Ландсгуте. Из первых он выиграл семь, проиграл три. Из сражений, данных его полководцами, он проиграл пять и выиграл одно. Из шестнадцати сражений прусская армия выиграла восемь и проиграла восемь. Ни в одном из этих сражений король не употреблял новой тактики. Как действовал он, так действовали до него полководцы древних и новых времен во все века.

Что же такое косой боевой порядок? Приверженцы его расходятся во мнениях: одни утверждают, что все маневры армии в день сражения или накануне его, имеющие целью усиление правого фланга, центра или левого фланга, либо же действия в тылу неприятеля – относятся к косому порядку. В таком смысле уже Кир в сражении при Тимире; галло-бельги в сражении на Самбре против Цезаря; маршал Люксембург в сражении при Флерюсе (он воспользовался одной высотой, чтобы обойти противника справа); Мальборо при Гохштете; принц Евгений при Рамильи и при Турине; Карл XII при Полтаве – применяли косой боевой порядок. Нет почти ни одного сражения древности или нового времени, в котором военачальник, атакуя, не старался бы усилить свои наступающие колонны то бо льшим числом войск, то придачей им гренадер, то бо льшим числом орудий. Если бы Фридрих был изобретателем такого маневра, то он изобрел бы самую войну, но, к несчастью, она столь же стара, как мир.

Другие говорят, что косой порядок есть тот же маневр, который король приказывал выполнять на потсдамских парадах, когда два отряда становились друг против друга в параллельном боевом порядке. Отряд, назначенный маневрировать, перестроясь в сомкнутые или в разомкнутые колонны, быстро передвигается на один из флангов другого отряда; незамеченный полководцем противника, он появляется неожиданно на одном из его флангов и атакует последний со всех сторон, так что противнику недостает времени подоспеть туда на помощь.

1) При двух параллельных линиях длиной в 3000 туазов и расположенных в 900 туазах друг от друга, невозможно одной из них принять такое наклонное положение к другой, чтобы одним крылом находиться только в 300 туазах от линии противника, а другим (в то же время) – достаточно далеко, чтобы оно было вне опасности и пределов досягаемости; передвигаясь для принятия косого порядка, войско обнажает свой фланг, и если будет при этом атаковано, то потерпит поражение. Угрожаемый же фланг неприятеля легко предохранить второю линией армии или резервами.

2) Операционная линия армии, принимающей косой боевой порядок, должна проходить со стороны фланга, на который она опирается; в противном случае придется оставить операционную линию, что сопряжено с опасными последствиями.

Есть два правила войны, которые нельзя нарушить безнаказанно:

1) Никогда не производить флангового движения перед неприятелем, стоящим в боевом порядке.

2) Нужно постоянно сохранять свою операционную линию и добровольно не жертвовать ею.

Поэтому некоторые приверженцы косого боевого порядка требуют, чтобы перестроение производилось скрытно от неприятеля, дабы поразить его и захватить врасплох, чтобы оно совершалось ночью или под прикрытием тумана, либо цепи передовых постов.

1) Поскольку такой маневр должен производиться не на виду у неприятеля, то он не является тактическим порядком; его сила не в нем самом, а во внезапности, неожиданности, и потому его следует отнести к засадам, скрытым движениям и нечаянным нападениям.

2) Засады, скрытые движения и нечаянные нападения употреблялись во все времена не только дисциплинированными войсками, но даже и дикарями и недисциплинированными войсками.

Фридрих в Семилетнюю войну дал десять сражений. Но ни в одном из них не было применено ни потсдамских, ни каких-либо новых маневров. Все предписанные им маневры были известны и употреблялись во все времена.

В 1756 г. он произвел, в сражении при Ловозице, два маневра: первый – для отражения атак на высоту; вторым явилось движение кавалерии, которым он угрожал левому крылу австрийцев и тем заставил их отступить обратно за реку Эгер. Но тут нет никакого изобретения.

В 1757 г. австрийская и прусская армии были равны по силе, но последняя состояла из старых, опытных и обученных войск, а армия герцога Лотарингского состояла большей частью из вновь набранных, весьма посредственных войск. В сражении[267] обе армии были разделены оврагом. Король двигался тремя линиями влево, пока не нашел перехода. Герцогу Лотарингскому следовало двигаться тремя линиями вправо, следуя параллельно движению короля, или перейти в наступление через овраг левым флангом и центром и атаковать правый фланг короля. Но он не сделал ни того, ни другого. Он ограничился переменою фронта, отодвинув назад свой правый фланг. Во все времена были примеры, что две армии, порою на протяжении нескольких лье, шли вдоль препятствия с целью овладеть проходом, через который можно было бы с выгодою атаковать противника.

Приверженцы косого порядка восхищаются маневрами короля в Коллинском сражении, и хотя эти маневры имели самые гибельные результаты – поражение, потерю половины войска и 200 орудий, снятие осады Праги и очищение Богемии, – однако же они упорствуют в своем заблуждении, и никакие доводы не могут раскрыть им глаза. Одни утверждают, что он[268] лишился победы из-за ошибки командира одного батальона, который несвоевременно приказал повернуть направо и тем задержал движение армии. Другие, более благоразумные, сознавая все неудобства, всю опасность флангового маневра на виду у неприятеля, расположенного в боевом порядке, но сохраняя приверженность к косому порядку, полагают, что королю следовало произвести свой маневр ночью: он избег бы огня австрийской армии, которая не заметила бы его, а с рассветом привел бы ее в изумление, неожиданно атаковал, разбил и рассеял бы противника. Действительно, прекрасное дело атаковать неприятеля врасплох; но к чему же ограничиваться обходом одного только крыла? Лучше напасть на противника с тыла, овладеть обозами, парками, орудиями, снятыми с передков, боеприпасами, оружейными пирамидами!! Проигрыш Коллинского сражения должно приписать нарушению первого правила, изложенного выше. Если бы Фридрих имел против себя другого полководца, а не Дауна, который после сражения провел в своем лагере 12 дней, распевая Te Deum, то он испытал бы все гибельные последствия нарушения правила, – не жертвовать операционной линией. Остатки его армии не достигли бы ни магазинов, ни корпуса, стоявшего перед Прагой, и он никогда не оправился бы от этого удара.

В Росбахском сражении принц Субиз вздумал собезьянничать, применив косой порядок. Он произвел фланговый маневр перед позицией короля. Последствия этого достаточно известны. Фридрих лишился при Коллине только войска, а Субиз при Росбахе – и войска, и чести.

В Цорндорфском сражении король возобновил коллинский маневр. Вместо того чтобы атаковать левое крыло русской армии, стоявшее вблизи мостов, по которым он наступал, король произвел перед этой армией фланговый маневр, чтобы атаковать противоположное крыло. Русские, сорвавшие за год перед тем подобную попытку в сражении при Егерсдорфе, где они разбили маршала Левальда, теперь атаковали фланг наступавших колонн, прорвали их строй и внесли расстройство в их ряды. Все было бы потеряно, если бы неустрашимый Зейдлиц не спас положение своей несравненной кавалерией и собственной проницательностью, – этой отличительной его чертой. Русская пехота не была достаточно подвижной, чтобы поэшелонно подкреплять атаковавшие колонны, и была отброшена. Сражение продолжалось; пруссаки победили, но только потому, что сила обстоятельств вернула их к соблюдению истинных правил войны. Вопреки приказанию Фридриха, войска его расстроили как раз левый фланг русских. В следующем году прусский генерал Ведель снова произвел в сражении при Кайе[269] фланговый маневр, но Салтыков заставил его раскаяться в этом и дал ему хороший урок.

Но, скажут нам, вы ничего не говорите о Лейтенском сражении – этом шедевре косого порядка. Действительно, это сражение может обессмертить Фридриха и показывает в полном блеске его военные дарования. Но в нем все же нет ничего похожего на потсдамские маневры. Он[270] обязан победой внезапности, и потому победа эта принадлежит к разряду случайностей. Если бы у принца Лотарингского была впереди хоть пара часовых или хоть один разъезд, то он узнал бы, что король двинулся вправо и перешел болото, которое казалось непроходимым, с намерением атаковать его левое крыло: принц направил бы туда свои резервы, а правым флангом и центром перешел бы в наступление, атаковал с фланга и разбил бы прусскую армию, застав ее «на месте преступления». Большая ошибка смешивать нечаянное нападение с определенным порядком маневрирования.

Может быть, станут утверждать, что Даун употребил в Гогенкирхенском сражении косой порядок, потому что при первом выстреле окружил уже все правое крыло прусских войск; но такое мнение было бы только игрою в слова. Надобно просто сказать, что Даун неожиданно атаковал короля, потому что последний занимал дурную позицию и упорно оставался на ней в продолжение нескольких дней. После изобретения пороха никогда не следовало делать такой ошибки.

Восьмое сражение – битва при Кунерсдорфе. В начале его король стоял перпендикулярно к левому флангу неприятельской армии. Следовательно, боевой порядок его был более чем косой. Такое расположение не было результатом маневра на поле сражения, а следствием движения, скрытого от неприятеля лесами и болотом. Русский полководец, стоявший сперва фронтом к Франкфурту, переменил потом свое расположение так, что фронт его образовал с фронтом пруссаков как бы букву «Г». Непроходимые болота не позволяли королю осуществить свой план атаки. Однако же он атаковал с той позиции, какую занимал, и приобрел некоторый перевес над русским левым крылом, которое застал врасплох. Но когда центр русских выстроился в боевой порядок параллельно с пруссаками, они одержали полную победу, которая привела Пруссию на край гибели.

Девятое сражение этой войны – при Лигнице – было случайной встречей, избавившей Фридриха от опасности, в которую завлекли его самые ошибочные маневры.

Десятое сражение произошло при Торгау. Все распоряжения короля в этом бою были гибельны, плохо задуманы и столь же худо выполнены. Судя о Фридрихе по этому сражению, мы получили бы о его дарованиях весьма неудовлетворительное представление. Как при Лигнице, так и при Торгау не видно ничего нового, и никаких следов пресловутого косого порядка.

Старик Фридрих тихонько смеялся на потсдамских парадах над увлечением молодых французских, английских и австрийских офицеров косым порядком, который годился только для того, чтобы составить репутацию нескольким штабным офицерам. Основательный разбор кампании вразумил бы этих офицеров, а полностью рассеять их иллюзии должно было то обстоятельство, что, Фридрих никогда не прибегал к развертыванию, а всегда маневрировал линиями и с фланга.

Таким образом, ни одно из этих десяти сражений не имело особенного или нового характера: король проиграл некоторые из них, потому что по своей воле производил фланговые маневры перед неприятелем, стоявшим в боевом порядке. Уроки, полученные им при Коллине и Цорндорфе, маршалом Левальдом при Егерсдорфе, генералом Веделем при Кайе, принцем Субизом при Росбахе – доказывают всю опасность таких маневров.

Французские офицеры, почитатели косвенного боевого порядка (в том числе и Гибер), заблуждались до такой степени, что утверждали, будто маневры герцога Фердинанда при Крефельде и при Вильгельмстале против флангов французской армии являлись блестящими результатами применения косого порядка, вовсе пренебрегая правилом: не оставляйте между различными частями своего боевого порядка промежутка, куда мог бы проникнуть неприятель. И если нарушение этого правила удалось ему[271], то это потому, что над французами начальствовал граф Клермон.

Из сочинения «Сорок четыре замечания на труд под названием „Рукопись, поступившая с острова Св. Елены неизвестным путем“, напечатанный в Лондоне, в издательстве Джона Мэррея, в 1817 г.»[272]

Замечание 44-е

Уже в первую ночь по прибытии в Париж[273] Наполеон задумался над тем, можно ли с 35 или 36 тысячами солдат – единственными войсками, которые он в состоянии был собрать на севере, начать 1 апреля военные действия, идти на Брюссель и поставить под свои знамена бельгийскую армию.

Английские и прусские войска, стоявшие на берегах Рейна, были слабы и разбросаны, не имели начальников и плана действий. Герцог Веллингтон находился в Вене, Блюхер в Берлине. Можно было полагать, что французская армия прибудет в Брюссель в первых числах апреля; но была еще надежда на мир; Франция желала его; преждевременные наступательные действия подверглись бы открытому осуждению. Сверх того, для сосредоточения означенных выше 35 или 36 тысяч человек пришлось бы предоставить собственным силам 23 крепости между Калэ и Филиппвиллем, образующие тройную линию обороны на севере. Если бы настроение умов на этой границе было столь же благоприятным, как в Эльзасе, Вогезах, Арденнах и в Альпах, такая мера не имела бы невыгодных последствий; но во Фландрии общественное мнение не было единым, и потому нельзя было предоставить крепости местной национальной гвардии. Требовался целый месяц для формирования в соседних департаментах отборных батальонов национальной гвардии для замены линейных войск. Герцог Ангулемский шел к Лиону, марсельцы к Греноблю. Первые известия об открытии военных действий обнадежили бы их. Необходимо было прежде всего водрузить трехцветный флаг во всех пунктах империи.

Когда в течение мая Франция объединилась, но исчезли все надежды на мир, Наполеон разработал план действий в предстоящей войне. Таких планов могло быть несколько. Первый – оставаться в оборонительном положении и предоставить союзникам взять на себя всю ответственность за агрессию, втянуться в пространство между нашими крепостями и проникнуть в район Парижа и Лиона, после чего начать[274] быстрые и решительные действия, опираясь на эти две базы. Такой план обещал много выгод: 1) союзники не могли ранее 15 июля открыть военных действий; ранее 15 августа прибыть к Лиону и Парижу; 1, 2, 3, 4, 5 и 6-й армейские корпуса, четыре корпуса тяжелой кавалерии и гвардия сосредоточились бы под стенами Парижа; они насчитывали бы к 15 июня до 140 000 человек. 1-й наблюдательный и 7-й корпуса сосредоточились бы под Лионом; в них насчитывалось бы к 15 июня 25 000 человек; к 15 августа численность их достигла бы 60 000 человек (в строю); 2) к 15 августа закончились бы все работы по укреплению и усовершенствованию обороны Парижа и Лиона; 3) к тому времени были бы также завершены организация и вооружение войск, предназначенных для обороны Парижа и Лиона, а численность национальной гвардии Парижа доведена до 60 000 человек. Стрелковые батальоны с офицерами из линейных войск принесли бы много пользы; вместе с 6000 канониров линейных войск, флота и национальной гвардии и 40 000 человек из запасных частей семидесяти пехотных полков и гвардии, еще необмундированных и принадлежащих к корпусам, собиравшимся под Парижем, численность армии, предназначенной для обороны укрепленного лагеря под Парижем, достигла бы 100 000 человек. В Лионе гарнизон составился бы из 4000 человек национальной гвардии, 12 000 стрелков, 2000 канониров и 7000 человек из запасных частей одиннадцати полков, собранных под Лионом; 4) неприятельские армии, которые проникли бы к Парижу с севера и с востока, были бы принуждены оставить 150 000 человек под стенами 42 крепостей, находящихся на этих двух границах. Если определить силу союзников в 600 000 человек, то они прибыли бы к Парижу всего с 450 000. Армии, двигающиеся к Лиону, должны были бы наблюдать за десятью крепостями, расположенными на границах Юры и Альп. Если силу этой армии считать в 160 000 человек, то она достигла бы Лиона едва с 100 000; 5) наконец, национальный кризис, достигший высшей точки, вдохнул бы энергию в жителей Нормандии, Бретани, Оверни, Берри. Многочисленные батальоны приходили бы ежедневно в Париж. Все способствовало бы росту сил Франции и ослаблению союзников; 6) 240 000 человек, которые действовали бы под начальством Наполеона на обоих берегах Сены и Марны, под прикрытием обширного парижского укрепленного лагеря, занятого стотысячной неподвижной армией, вышли бы, без всякого сомнения, победителями из боев с 450 000 человек неприятеля. 60 000 человек, которые действовали бы под начальством маршала Сюше на обоих берегах Роны и Соны, опираясь на Лион, занятый 25 000 неподвижных войск, справились бы с армией неприятеля. Восторжествовало бы священное дело отечества!

Второй план состоял в том, чтоб упредить союзников и открыть военные действия прежде, чем они изготовятся: они не могли начать военных действий ранее 15 июля; следовательно, нужно было открыть кампанию 15 июня и разбить англо-голландскую и прусско-саксонскую армии, расположенные в Бельгии, до прибытия на Рейн русских, австрийских, баварских, вюртембергских и прочих войск. На 15 июня мы имели бы во Фландрии 140 000 человек, оставив отряды для прикрытия всех границ и надежные гарнизоны во всех крепостях. 1) Если нам удалось бы разбить английскую и прусскую армии, то Бельгия восстала бы и войска ее пополнили бы французскую армию. 2) Поражение английской армии повлекло бы за собой падение английского министерства, на место которого стала бы оппозиция, покровительница свободы и независимости народов; одно это обстоятельство закончило бы войну. 3) Если бы дело обернулось иначе, победоносная армия пошла бы из Бельгии на соединение с 5-м корпусом, остававшимся в Эльзасе, и вместе с ним направилась бы к Вогезам – против русской и австрийской армий. 4) Этот план имел много выгод: он согласовался с характером народа, с духом и правилами войны; он устранял огромный недостаток первого плана, – оставление без выстрела Фландрии, Пикардии, Артуа, Эльзаса, Лотарингии, Шампани, Бургундии, Франшконтэ и Дофинэ. Но можно ли было с армией в 140 000 человек разбить две неприятельские армии, прикрывавшие Бельгию: англо-голландскую в 100 000 и прусско-саксонскую в 120 000 человек, итого 220 000 человек? Впрочем, не следовало сравнивать силы воюющих армий, основываясь на их численности (220 000 и 140 000) потому, что союзные армии состояли из более или менее хороших войск, под начальством двух главнокомандующих, и принадлежали народам, коих интересы и образ мыслей были различны.

В таких размышлениях прошел май. Восстание в Вандее ослабило армию во Фландрии на 20 000 и сократило ее до 120 000 человек. В результате этого злосчастного события стало меньше шансов на успех. Из Вандеи война могла распространиться вширь: успехи союзников, движение их к Парижу благоприятствовали бы этому; Бельгия, четыре рейнских департамента громко призывали французов на помощь, простирали к ним руки. Наполеон решился атаковать 15 июня английскую и прусскую армии; если бы ему не удалось разобщить и разбить их по отдельности, как было намечено его планом, то он отвел бы свою армию обратно к Парижу и Лиону и действовал затем сообразно первому плану. Не подлежит сомнению, что французские армии, в случае неудачи в Бельгии, прибыли бы к Парижу ослабленными; не подлежит сомнению и то, что союзники, если бы мы стали ждать их наступления, не открыли бы военных действий ранее 15 июля, а вызванные на бой 15 июня, были бы в состоянии сделать это уже 1 июля; не подлежит сомнению, что после победы они двинулись бы к Парижу быстрее, а фландрская армия, ослабленная до 120 000 человек, насчитывала бы на 90 000 человек меньше армий маршала Блюхера и герцога Веллингтона; но в 1814 г. Наполеон с 40 000 солдат в строю повсюду противостоял союзным армиям и нередко наносил поражения войскам Шварценберга и Блюхера, насчитывавшим 250 000 человек. В бою при Монмирай корпуса Закена, Йорка и Клейста насчитывали 40 000 человек; они были атакованы, разбиты и отброшены за Марну 16 тысячами французов, в то время, как четырехтысячный отряд Мармона сдерживал маршала Блюхера, имевшего 20 тысяч человек, а войска Макдональда, Удино и Жерара (в общей сложности менее 18 тысяч человек) сдерживали стотысячную армию Шварценберга.

Ни Карфаген, возмущенный вероломством Сципиона; ни Рим, желавший отвратить опасность, угрожавшую ему после Канн; ни Законодательное собрание, взволнованное манифестом герцога Брауншвейгского; ни Гора в 1793 г. не проявили большей активности и энергии, чем Наполеон в эти три месяца. Пусть автор рукописи с острова св. Елены приведет в пример из древней или новой истории три месяца, лучше использованные: полтора месяца для восстановления престола империи и полтора для набора обмундирования, вооружения, организации четырехсоттысячного войска, – значит ли это забавляться заряжанием ружей на двенадцать темпов? Стодневное управление отличалось деятельностью, порядком, бережливостью, но время – необходимый элемент: когда Архимед вызывался с помощью рычага и опорного пункта поднять землю, то он требовал времени. Богу понадобилось семь дней, чтобы сотворить вселенную!!!

Перевод – В.Я. Голант

Максимы и мысли узника Святой Елены

Рукопись, найденная в бумагах Лас Каза

Былые впечатления, кои теснятся в моей памяти, все еще потрясают душу. Приложите же руку к моему сердцу, и вы услышите, как оно бьется.

Memorial de Sainte-Helene

Следовать за мыслями великого человека есть наука самая занимательная.

А. С. Пушкин

Предуведомление переводчика

Вот уже несколько дней, как брошюра сия увидела свет в Англии, где с тех пор стала она изрядной редкостью. Поелику остается оная совершенно неизвестной на континенте, и особливо во Франции, то и сочли мы за благо перевести ее, удовлетворяя тем самым любопытство публики. Мы решили перевести ее в точности, слово в слово, избегая, по примеру английского издателя, каких бы то ни было примечаний. Мы достаточно высокого мнения о нашем читателе, чтобы навязывать ему собственные суждения.

Предисловие английского издателя

Известно, что после жестокого обращения, коему подвергся господин де Лас Каз со стороны британского министерства и губернатора острова Св. Елены, значительная часть бумаг Лас Коза была захвачена в Лонгвуде перед его отправлением на мыс Доброй Надежды. Часть из тех, что избегли просмотра и привезены были им в Европу, оказалась незаконно задержанной чиновниками, причем господину де Лас Казу не удалось осмотреть свои бумаги или составить опись оным. После же того, как были бумаги упакованы, их отослали к лорду Сидмуту, а Лас Каз был выслан из Англии в Голландию.

Мы имеем серьезное основание полагать, что рукопись, каковую ныне мы публикуем, нам удалось получить благодаря тому, что один из чиновников министерства оказался нечистым на руку. По нашим предположениям, из сего драгоценного собрания Лас Каза было похищено несколько документов, и среди них рукопись, которую мы публикуем. Быть может, у вора они, в свою очередь, похищены были другим мошенником, что вполне вероятно, ибо мы получили рукопись от особы, пожелавшей остаться неизвестной и коей мы за нее хорошо заплатили.

Почерк сего манускрипта весьма неудобочитаем, бумага нечистая и потрепанная; нам пришлось немало потрудиться, разбирая се содержание из-за помарок и многочисленных сокращений, коими буквально пестрит вся рукопись. Скорее всего перед нами записная книжка, в которую на протяжении восемнадцати месяцев господин де Лас Каз без какой-либо системы и указания дат вносил разного рода сентенции, меткие замечания и высказывания из ежедневных своих разговоров с пленником, записывая их в точности как слышал во время близкого с ним общения на острове Св. Елены. Впоследствии мы имели случай удостовериться, что рукопись действительно принадлежала перу этого преданного слуги.

Мы публикуем рукопись в том виде, в каком она оказалась у нас и в каком пред сим попала в руки английских властей, без каких-либо примечаний, поелику несет в себе порою столько силы, мощи, точности, что не нуждается в комментировании. Что же касается стиля, характера, тона высказываний, содержащихся в этой рукописи, то оные по самой природе своей таковы, что способны и самых недоверчивых убедить в том, что рукопись подлинна.

Максимы и мысли узника Святой Елены. Рукопись, найденная в бумагах Лас Каза

I

Когда народ в государстве развращен, законы почти бесполезны, ежели не управляется оно деспотически.

II

Пускаясь во всякого рода преувеличения, меня восхваляли, как и прочих монархов, коим дано было свершить нечто необыкновенное; но то, в чем истинная моя заслуга, известно лишь мне одному.

III

Монархи Европы создали собственные армии по образцу моей, но надобно же еще уметь командовать ими.

IV

Меня мало задевают пересуды обо мне парижан: сродни надоедливым мухам, которые только и делают, что жужжат; мнения их подобны тому, как бы обезьяна взялась судить о метафизике.

V

Я не буду писать до тех пор, пока лондонские чиновники не перестанут вскрывать мои письма.

VI

С того времени как я стал во главе государства, я советовался только с самим собой, и это меня вполне устраивало; совершать ошибки я начал только тогда, когда стал прислушиваться к тому, что говорят советники.

VII

Говорили, будто я оскорбил королеву Пруссии, вовсе нет. Я только сказал ей: «Женщина, возвращайся к своей прялке и хозяйству». Мне не в чем себя упрекнуть. Она сама признала свою ошибку. Я велел освободить ее фаворита Хатцфельда[275], а не то бы его расстреляли.

VIII

Приходится согласиться с тем, что фортуна, играющая счастием людей, забавляется, устраивая дела мира сего.

IX

Людовик XIV взял Франш-Конте зимой, но он никогда не дал бы сражения под Москвой в ноябре[276].

X

Я все еще внушаю союзникам панический страх! Пусть же они не посягают на мое величие, ибо сие может им еще дорого стоить.

XI

Я нашел в Потсдаме шпагу великого Фридриха и его орденскую ленту; трофеи сии значили для меня куда больше, нежели те сто миллионов, которые Пруссия выплатила мне.

XII

Подчиненные по-настоящему помогают тогда только, когда чувствуют, что вы непреклонны.

XIII

Мне известны забавные истории обо всех европейских дворах, которые весьма поразвлекли бы современников, но мне чужда всякая сатира.

XIV

Я перечитываю Макиавелли всякий раз, когда позволяют мои болезни и занятия, и все более убеждаюсь, что он – профан.

XV

Мой план десанта в Англию был грандиозным: надобно было построить порты и корабли. В этом предприятии Брюи оказался достойным помощником: тщедушном теле он носил пламенную душу[277].

XVI

Европейские газеты сравнивают довольно некстати два террора – 1793 и 1815 гг.; я не вижу тут ни малейшей аналогии: с одной стороны, все поражает воображение, внушает ужас и возвышенные чувства; с другой – все мелочно, жестокосердно и пошло. В 1793 г. головы составителей проскрипционных списков довольно часто падали вослед за головами жертв; в 1815 г. трусы и подлецы, которые пили кровь из одного лишь удовольствия, убивали побежденных, не подвергаясь при этом опасности. Режим 1793 г. пожирал своих предводителей, режим 1815 г. своим собственным оставлял жизнь. Не могу понять, чего добиваются подобным сравнением.

XVII

Для правительства нерешительность государей то же, что и паралич в членах тела.

XVIII

Если бы Илиада была написана нашим современником, никто не оценил бы ее.

XIX

Не солдаты меня покинули, но я покинул моих солдат.

XX

Те, кто ищет счастия в роскоши и расточительстве, подобны предпочитающим блеск свечей сиянию солнца.

XXI

Я уже довольно сделал для того, чтобы жить в потомках; я завещаю мою славу сыну и мои памятники Европе.

XXII

Заурядный человек домогается общества вельмож не ради них самих, но ради их власти, а те принимают его из тщеславия или по мере надобности.

XXIII

Аббат де Прадт писал назидания, планы кампаний и исторические сочинения, это превосходный и странный архиепископ[278].

XXIV

Муниципальное правление имеет свои хорошие стороны. Его недостаток – в том, что оно не является монархическим. Подданные слишком удалены от власти; это было хорошо для древних галлов. Цезарь, завоевав их, нашел такой образ правления совсем неплохим[279].

XXV

Справедливость есть образ Бога на земле.

XXVI

Слабость происходит от лени или по недоверию к самому себе; несчастны те, которые слабы по сим двум причинам разом: если речь идет о частном лице, то это – ничтожный человек, если же о монархе, то он ничтожен вдвойне.

XXVII

Тот день в Сен-Клу был всего лишь балаганом: накипь времен революции и грызни партий не могла бороться против меня и против Франции. Были там и люди, которых сильно стесняло их положение, а тот, кто разыгрывал из себя Брута, был признателен мне за то, что через двадцать четыре часа его выбросили вон[280].

XXVIII

Дурак имеет великое преимущество перед человеком образованным, он всегда доволен собой.

XXIX

Вы хотите узнать, надежны ли ваши друзья? Для сего надобно оказаться в несчастии.

XXX

До Ватерлоо я думал, что Веллингтон обладает дарованием полководца. Сведущие в военном деле бывалые военные были повергнуты в изумление, когда заметили, что он завладел Мон-Сен-Жаном: после этой глупой ошибки от меня не ускользнул бы ни один англичанин. Своим успехом Веллингтон обязан прежде всего собственному своему счастию, а затем – пруссакам[281].

XXXI

В Древней Греции жило семь мудрецов[282]; в Европе же сейчас не видно ни одного.

XXXII

От ума до здравого смысла дальше, чем думают.

XXXIII

В Европе списывают мои законы, подражают моим учреждениям, завершают мои начинания, следуют моей политике и так далее, вплоть до того тона, который задавал мой двор; значит, мое правление было не так уж плохо и нелепо, как о том говорят?

XXXIV

Храбрость – это условная разменная монета: тот, кто дерзко ищет смерти в неприятельских рядах, трепещет перед мечом палача. Так же как и фальшивые жетоны, имеют хождение и нестоящие храбрецы. Сказать по правде, храбрость – врожденное качество: она не приобретается.

XXXV

Старые, подновленные штукатуркой монархии существуют, доколе народ не почувствует в себе силы: в подобных сооружениях порча всегда идет от самого основания.

XXXVI

Те, кто добивается почестей, подобны влюбленным: ведь обладание ими снижает их цену.

XXXVII

За свою жизнь я сделал немало ошибок; самая непростительная заключается в том, что я отдал себя в руки англичан: я слишком верил в их приверженность законам.

XXXVIII

Франция – неисчерпаема; я нашел тому доказательство после войны в России и в 1815 г. Ударьте по земле, и из нее появятся и деньги, и армии. Францию никогда не постигнет судьба порабощенной и разделенной страны.

XXXIX

Самое верное средство остаться бедным – быть честным человеком.

XL

Десяток говорунов производит больше шума, нежели десять тысяч, которые молчат; в этом заключается средство к достижению успеха тех, кто лает с трибун.

XLI

Короли и обманутые мужья всегда последними догадываются о том, что над ними смеются.

XLII

Будучи смелым, можно решиться на что угодно, ко невозможно все довести до конца.

XLIII

Я победил королей во имя державной власти; короли же победили меня, заявляя во всеуслышание, что действуют во благо народов; они совершили большую ошибку, лишив меня трона. Подождем развязки.

XLIV

Я предпочитаю силу вывода красоте стиля: деяния стоят всегда больше, нежели слова.

XLV

В революциях мы сталкиваемся с людьми двух сортов: теми, кто их совершает, и с использующими оные в своих целях.

XLVI

Я люблю величественное в искусстве. Для меня или возвышенное, или ничтожное, третьего не дано.

XLVII

Месть скверному человеку есть воздаяние добродетели.

XLVIII

Сэр Гудзон Лоу – не что иное, как неучтивый тюремщик: такова его должность. Говорили, и не однажды, что обращается он со мною так потому, что чувствует мое превосходство[283].

XLIX

Человек в слепом подражании всякий раз устремляется за первым встречным. Что до правительства, то здесь всегда потребны ловкие пройдохи, без которых ничто не может быть доведено до конца.

L

Сильные духом избегают наслаждений, как мореплаватели подводных камней.

LI

Привычка приводит нас ко многим безрассудствам; самое непростительное из них – сделаться: ее рабом.

LII

Если бы Корнель дожил до моего времени, я сделал бы его министром[284].

LIII

Роспуск моей армии история поставит в ряд самых опрометчивых политических ошибок королевского правления.

LIV

Просвещенной нацией не управляют полумерами: здесь нужна сила, последовательность и единство во всех деяниях.

LV

Тот, кто предпочитает богатство славе, – расточитель, который берет у ростовщика и разоряется на процентах.

LVI

В моей жизни было три прекрасных дня: Маренго, Аустерлиц и Йена, если не считать еще и четвертого, когда я дал австрийскому императору аудиенцию во рву, на поле сражения[285].

LVII

Победу одерживают не числом. Александр победил триста тысяч персов во главе двадцати тысяч македонян[286]. Дерзкие предприятия и мне особенно удавались.

LVIII

Палата представителей, которую я создал[287], закончила свое поприще вместе со мною. Она могла спасти Францию от нашествия, дав мне неограниченную власть. Два десятка мятежников повредили себе сами: они сделали глупость, когда завели разговор о конституции[288] в то время, когда Блюхер расположился лагерем в Севре[289]. Мне показалось, что в их лице я вижу греков поздней империи, кои узрели пред собою Магомета[290].

LIX

После моего отречения в 1815 г. неприятель еще мог быть разбит. Я предлагал дать мне командование и не имел при этом никаких личных видов.

LX

Для религии служители культа – то же, что чиновники для власти. Человек заурядный измеряет кредит куртизана числом его лакеев; чернь судит о всесилии Бога по количеству священников.

LXI

Я никогда не мог одолеть больше одной страницы Тацита[291], это невероятный болтун; Полибий же, напротив, – не какой-нибудь декламатор: он доставляет удовольствие и просвещает[292].

LXII

Мое правление было либеральным, поелику оставалось твердым и строгим. Исполнителей я приглашал отовсюду: меня мало заботили убеждения, лишь бы следовали моим правилам. Мне было легко, ибо я строил заново.

LXIII

Я осыпал золотом моих сподвижников; но мне надобно было понимать, что, разбогатев, человеку уже не хочется подвергать себя смертельной опасности.

LXIV

Храбрость укрепляет престол; трусость, бесчестие колеблют его, и тогда лучше всего отречься.

LXV

Я всегда восхищался Митридатом, замышлявшим завоевать Рим в то время, когда был он уже побежден и вынужден к бегству[293].

LXVI

Когда в бытность мою монархом случалось мне правом помилования, впоследствии я всегда и неизменно раскаивался.

LXVII

Трагедия вовсе не основана на точном подражании природе вещей. Я предпочитаю группу Лаокоона[294] той развязке, которой заканчивается трагедия «Родогуна»[295].

LXVIII

Конституционные государства лишены движущей силы: деятельность правительства излишне стеснена; это то, что придает таким государствам пагубную слабость, когда им приходится бороться с могущественными и деспотическими соседями. Авторитарная власть могла бы их поддержать, но оная, как известно, сродни тарану, которому все равно, способны ли ему противостоять ворота столицы, кои он собирается разбить.

LXIX

Дворянство, духовенство и эмигранты, потерявшие свое имущество и привилегии в результате революции, рассчитывали вернуть утраченное с возвращением прежней династии. Они помышляли об этом еще в Кобленце: они всегда плохо понимала происходящее. Им не было нужды знать о том. чего они и знать не желали, деньги – вот что им было нужно.

LXX

Старики, которые сохраняют вкусы юного возраста, столь же смешны, сколь мало уважаемы.

LXXI

Дурак скучен, ну а педант просто невыносим. Я так и не смог понять, о чем это все толкует Б[она]льд[296].

LXXII

Если вы стремитесь к более глубокому пониманию политики и войны, то надобно искать истины, постигая нравственные устои общества, основы же материального порядка в сравнении с оными всегда имеют пределы.

LXXIII

Две партии, существующие во Франции, как бы ни были они ожесточены друг против друга, соединяются вместе, но не против конституционной королевской власти, которая их вовсе не интересует, но против всех порядочных людей, безмолвие коих действует на них угнетающе.

LXXIV

Когда я вышел на политическую сцену, там было два сорта людей: конституционные общества, требовавшие аграрных реформ в духе Гракха Бабёфа[297], и фрюктидорианцы[298], которые хотели управиться при помощи военных советов, ссылок и отставок.

LXXV

Нынешние вожди партий во Франции – это карлики на ходулях. Слишком мало талантливых людей, слишком много болтунов.

LXXVI

Много кричали против того, что называют моим деспотизмом; однако я всегда говорил, что нации не являются собственностью тех, кто ими управляет; ныне же монархи, ставшие конституционными, как раз об этом стараются забыть.

LXXVII

Если уж адвокат Гойе, отступник Сийес, прокурор Ревбель и старьевщик Мулэн[299] корчили из себя королей, то я вполне мог сделать себя консулом. Ведь я получил на то патенты при Монтенотте, Лоди, Арколе, Шебрейсе и при Абукире[300].

LXXVIII

Бедствия, постигшие Францию с 1814 г., явились причиной того, что у высокоумных идеологов появилась возможность войти в правительство. Люди эти обожают хаос, ибо он составляет их суть. Они служат и Богу, и дьяволу.

LXXIX

Мое будущее наступит тогда, когда меня не будет, Клевета может вредить мне только при жизни.

LXXX

Случай – вот единственный законный повелитель во всей вселенной.

LXXXI

Польза, которая толкает людей из одной крайности в другую, – сродни языку, который они учат, не заботясь о грамматике.

LXXXII

Самый надежный рычаг всякого могущества – военная сила, которая предписывает закон и которую употребляет гений. Таковым рычагом был рекрутский набор. Достаточно убедиться в этой силе, и противоречия отступают, а власть укрепляется. Так ли уж важны, в сущности говоря, все эти доводы софистов, когда звучат военные команды? Те, кто готов повиноваться, не должны наводить за линию строя. В конце концов они свыкаются с принуждением: ведь в противном случае со строптивыми не церемонятся.

LXXXIII

Упадок нравов – это погибель государства как политического целого.

LXXXIV

Каждый прав по-своему. Правота Диагора[301] состояла в том, чтобы отрицать Бога; Ньютон[302] же был убежден в том, что его следует признавать; в каждом явлении заключена его противоположность: скажем, во время революции можно попеременно быть то героем, то злодеем, подниматься или на эшафот, или на вершину славы.

LXXXV

Гоббс[303] был своего рода Ньютоном в политике, его учение стоит в этом отношении многого.

LXXXVI

Когда я привел к завершению революцию и тем показал революционерам, на что я способен, то поверг их в неописуемое изумление.

LXXXVII

На свете есть великое множество людей, воображающих, что они наделены талантом править, единственно по той причине, что они стоят у кормила власти…….

LXXXVIII

В истории бывало, когда короли поступались своими прерогативами ради того, чтобы снискать народную любовь, но всякий раз они и предвидеть не могли, к чему сие может привести.

LXXXIX

После моего падения судьба повелевала мне умереть, но честь приказывала жить.

ХС

В хорошо управляемой стране нужна главенствующая религия и зависимые от государства священники. Церковь должна быть подчинена государству, а не государство церкви.

XCI

Если бы христианская религия могла заменить людям все, как того добиваются ее горячие приверженцы, это явилось бы для них наилучшим подарком небес.

ХСII

Человек высшего порядка бесстрастен по своей натуре: его хвалят, его порицают, мало что имеет для него значение, он прислушивается только к голосу своей совести.

XCIII

Одни оказывают нам любезности, в то время как другие наносят оскорбления. И в первом и во втором случае с людьми надобно соблюдать сугубую осторожность, ибо непременно следует знать, что кроется за этими любезностями.

XCIV

Честолюбие столь же естественно для человека, как воздух природе: лишите его дух первого, а физику второго, и всякое движение прекратится.

XCV

Пороки общества так же необходимы, как грозы в атмосфере. Если же равновесие между благом и злом нарушается, гармония исчезает и происходит революция.

XCVI

Тот, кто действует добродетельно только в надежде произвести впечатление, близок к пороку.

XCVII

Красивая женщина радует глаз, добрая – услада сердца; первая – безделушка, вторая – сокровище.

XCVIII

Между теми, кто ищет смерти, мало тех, кто находит ее в то самое время, когда оная была бы им на пользу.

XCIX

Монарх обязан тщательно следить за тем, чтобы раздел материальных благ не совершался слишком уж неравномерно, ибо в этом случае он не сможет ни удержать бедных, ни защитить богатых.

C

Я был самым богатым монархом Европы. Богатство состоит не в обладании сокровищами, но в том употреблении, которое умеют им дать.

CI

Когда государь пятнает себя хоть одним преступлением, ему приписывают все остальные: нагромождаются ложь, наветы, распространители уток пользуются этим, литературные вороны набрасываются на труп, злорадно пожирая его, распространяемые при жизни и подбираемые потомками скандальные и невероятные обвинения повторяются на все лады. Клеветы Дона Базилио, они исходят от самого дьявола[304].

CII

Понаписано более чем достаточно; я хотел бы поменьше книг и побольше здравого смысла.

СIII

Надобно, чтобы государь и его первый министр были честолюбивы. Кое-кто говорит, что в том нет необходимости, и судят при этом как лиса, у которой отрезали хвост[305].

CIV

При высадке в Египте меня удивило, что от былого величия у египтян я нашел только пирамиды и печи для приготовления жареных цыплят.

CV

Льстецам нет числа, но средь них мало тех, кто кто умел бы хвалить достойно и прилично.

CVI

Наступит день, и история скажет, чем была Франция, когда я взошел на престол, и чем стала она, когда я предписал законы Европе.

CVII

Всякая сделка с преступником пятнает преступлением трон.

CVIII

Меня всегда удивляло, когда мне приписывали убийство Пишегрю: он ничем не выделялся среди других заговорщиков. У меня был суд, чтобы его осудить, и солдаты, чтобы его расстрелять. Никогда в своей жизни я ничего не делал по пустякам[306].

CIX

Падение предрассудков обнаружило пред всеми источник власти, – короли не могут более не прилагать усилий, дабы выглядеть способными править.

СХ

Учреждая Почетный Легион, я объединил единым интересом все сословия нации. Установление сие, наделенное жизненной силой, надолго переживет мою систему.

CXI

В управлении не должно быть полуответственности: она с неизбежностию ведет к утайке растрат и неисполнению законов.

CXII

Французы любят величие во всем, в том числе и во внешнем облике.

СXIII

Первое преимущество, которое я извлек из Континентальной блокады, заключалось в том, что она помогла отличить друзей от врагов[307].

CXIV

Участь Нея и Мюрата[308] меня не удивила. Они умерли геройски, как и жили. Такие люди не нуждаются в надгробных речах.

CXV

Я дал новый импульс духу предприимчивости, чтобы оживить французскую промышленность. За десять лет она пережила удивительный подъем. Франция пришла в упадок, когда вновь вернулась к прежнему плану колонизации и к практике займов[309].

CXVI

Я совершил ошибку, вступив в Испанию, поелику не был осведомлен о духе нации. Меня призвали гранды, но чернь отвергла. Страна сия оказалась недостойной государя из моей династии.

CXVII

В тот день, когда лишенные тронов монархи вновь возвращались в свои дворцы, благоразумие было оставлено ими за порогом.

CXVIII

После изобретения книгопечатания все только и делают, что призывают на царство Просвещение, но царствуют, однако ж, для того, чтобы надеть на него узду.

CXIX

Если бы атеисты революции не вознамерились решительно все поставить под сомнение, их утопия была бы не такой уж плохой.

CXX

Девятнадцать из двадцати тех, кто управляет, не верят в мораль, но они заинтересованы в том, чтобы люди поверили, что они пользуются своей властью не во зло, – вот что делает из них порядочных людей.

СXXI

Нивозские заговорщики в отличие от врагов Филиппа отнюдь не писали на своих стрелах: «Я мечу в левый глаз царя Македонского»[310].

CXXII

Добившись роспуска старой армии, коалиция одержала большую победу. Ей нечего бояться новичков: ведь те еще ничем себя не проявили.

CXXIII

Когда я отказался подписать мир в Шатильоне, союзники увидели в том лишь мою неосторожность и использовали благоприятный момент, чтобы противопоставить мне Бурбонов. Я же не захотел быть обязанным за трон милости, исходившей из-за границы. Таким образом, слава моя осталась незапятнанной[311].

CXXIV

Вместо того чтобы отречься в Фонтенбло, я мог сражаться: армия оставалась мне верна, но я не захотел проливать кровь французов из своих личных интересов.

CXXV

Перед высадкой в Каннах ни заговора, ни плана не существовало. Я покинул место ссылки, прочитав парижские газеты. Предприятие сие, которое по прошествии времени кому-то покажется безрассудным, на деле было лишь следствием твердого расчета. Мои ворчуны не были добродетельны, но в них бились неустрашимые сердца[312].

CXXVI

Европе брошен вызов: если второстепенные и третьестепенные государства не найдут покровительства у держав господствующих, они погибнут.

CXXVII

Говорят, что великий критик Фьеве[313] щадит меня меньше, нежели известный натурфилософ (недавно умерший Делиль де Саль – прим. изд.). Чем больше он будет поносить мой деспотизм, тем более французы будут почитать меня. Он был посредственнейший из ста двадцати префектов моей Империи. Мне не известна его «Административная переписка».

CXXVIII

Умозаключения теологические стоят куда больше, нежели умозаключения философские.

CXXIX

Я люблю Ривароля больше за его эпиграммы[314], нежели за ум.

CXXX

Мораль есть искусство гадательное, как наука о цветах. Но именно она является выражением высшего разума.

СXXXI

Можно извращать и величайшие произведения, придавая им оттенок смешного. Если бы «Энеиду» поручили перевести Скаррону, то получился бы шутовской Вергилий[315].

CXXXII

При ближайшем рассмотрении признанная всеми политическая свобода оказывается выдумкой правителей, предназначенной того ради, чтобы усыпить бдительность управляемых.

CXXXIII

Для того чтобы народ обрел истинную свободу, надобно, чтобы управляемые были мудрецами, а управляющие – богами.

CXXXIV

Сенат, который я назвал охранительным, подписал свое отречение от власти вместе со мной[316].

CXXXV

Я свел все военное искусство к стратегическим маневрам, что дало мне преимущество перед моими противниками. Кончилось все тем, что они стали перенимать мою методу. Все в конце концов изнашивается.

CXXXVI

В литературе ничего нового уже сказать нельзя; но в геометрии, физике, астрономии еще есть широкое поле для деятельности.

CXXXVII

Потрескавшаяся со всех сторон общественная система в ближайшем будущем угрожает падением.

CXXXVIII

Победа всегда достойна похвалы, независимо от того, что ведет к ней – удача или талант военачальника.

СXXXIX

Моя система образования была общей для всех французов: ведь не законы созданы для людей; но люди – для законов.

CXL

Меня сравнивали со многими знаменитыми людьми, древними и новыми, но дело в том, что я не похожу ни на одного из них.

CXLI

Я никогда не слышал музыки, которая доставляла бы мне столько удовольствия, как татарский марш Мегюля[317].

CXLII

Мой план десанта в Англию был серьезным предприятием. Только континентальные дела помешали моей попытке осуществить его.

CXLIII

Говорят, будто мое падение обеспечило спокойствие Европы; но при этом забывают, что именно мне она обязана своим покоем. Я направил корабль революции к его конечной цели. Нынешние же правители пускаются в плавание без компаса.

CXLIV

Английское министерство покрыло себя позором, завладев мною. Я был крайне удивлен, прочитав в газетах, что стал пленником. На самом же деле я добровольно ступил на борт «Беллерофонта».

CXLV

Когда я писал принцу-регенту, прося его о гостеприимстве, он упустил прекрасный случай снискать себе доброе имя.

CXLVI

Все в этой жизни есть предмет расчета: нужно держаться середины между добром и злом.

CXLVII

Легче создавать законы, чем следовать им.

CXLVIII

В единстве интересов заключена законная сила правительства: невозможно противиться им и не наносить при этом себе же гибельный вред.

CXLIX

Союзники доказали, что не я был им нужен, но мои трофеи и слава Франции; вот почему они наложили на нее контрибуцию в семьсот миллионов.

CL

Конгресс – это выдумка, используемая дипломатами в своих целях[318]. Это перо Макиавелли в соединении с саблею Магомета.

CLI

Меня огорчает слава М[оро][319], который нашел смерть в рядах неприятеля. Если бы он умер за родину, я завидовал бы такой судьбе. Мне ставили в вину его изгнание; так или иначе – ведь нас же было двое, тогда как нужен был только один.

СLII

Я дал французам Кодекс, который сохранит свое значение дольше, нежели прочие памятники моего могущества.

CLIII

Плохо, ежели молодые люди постигают военное искусство по книгам: это – верное средство воспитать плохих генералов.

CLIV

Смелые, но неопытные солдаты – это наилучшая предпосылка для победы. Добавьте им по чарке водки пред тем, как отправить в бой, и вы можете быть уверены в успехе.

CLV

Люди делают хорошо лишь то, что делают сами; я наблюдал это не раз в последние годы своего царствования.

CLVI

Итальянская армия была ни на что не годным сбродом, когда Директория назначила меня командующим: у армии не было ни хлеба, ни одежды; я показал ей миланские долины, приказал выступить в поход, и Италия была завоевана[320].

CLVII

После побед в Италии я не мог вернуть Франции ее королевское величие, но принес ей блеск завоеваний и язык, которым говорят подлинные государи.

CLVIII

Пруссия могущественна лишь на географической карте, политически же и нравственно это самая слабая из четырех великих держав, кои диктуют ныне законы всей Европе.

CLIX

Всякое значение Испания уже потеряла: у нее не осталось более ничего, кроме инквизиции, да прогнивших кораблей.

CLX

Иго англичан не по вкусу ни одной нации. Народы всегда страдают под властью этих англичан.

CLXI

Приготавливаясь к экспедиции в Египет, я не собирался лишать престола великого султана. По пути туда я уничтожил дворянство Мальты, хотя до этого ему удавалось сопротивляться силам Оттоманской империи.

CLXII

Я никогда не видел такого одушевления, какое обнаружил французский народ при моей высадке во Фрежюсе. Все говорили мне, что сама судьба привела меня во Францию, и в конце концов я сам тому поверил.

CLXIII

Если бы я хотел быть только вождем революции, то моя роль скоро оказалась бы сыгранной. Но благодаря шпаге я стал ее повелителем.

CLXIV

Я побился бы об заклад, что ни император России, ни император Австрии, ни король Пруссии не пожелали бы стать конституционными монархами, но они поощряют к тому мелких государей, ибо хотят, чтобы те оставались ни на что не годными. Цезарю легко удавалось покорить галлов только потому, что последние всегда были разобщены под властию представительного правления.

CLXV

Самое важное в политике – следовать своей цели: средства ничего не значат.

CLXVI

Нидерланды – всего лишь российская колония, где действует британское исключительное право.

CLXVII

Политическая система Европы внушает жалость: чем больше ее изучаешь, тем более опасаешься гибельных последствий, к которым она приводит.

CLXIII

В Европе мое последнее отречение так никто и не понял, ибо действительные его причины оставались неизвестными[321].

CLXIX

У меня никогда не было сомнений в том, что Т[алейран] не поколебался бы приказать повесить Ф[уше]; но, кто знает, может быть, они пожелали бы идти на виселицу вместе. Епископ хитер как лиса, его же собрат – кровожаден как тигр[322].

CLXX

Самоубийство – величайшее из преступлений. Какое мужество может иметь тот, кто трепещет перед превратностями фортуны? Истинный героизм состоит в том, чтобы быть выше злосчастий жизни[323].

CLXXI

В Рошфоре мне предлагали патриотическую Вандею: ведь в моем распоряжении были еще солдаты по ту сторону Луары; но я всегда питал отвращение к гражданской войне.

CLXXII

Если офицеру не подчиняются, то он не должен более командовать.

CLXXIII

Мне кажется, способность мыслить есть принадлежность души: чем больше разум приобретает совершенства, тем более совершенна душа и тем более человек нравственно ответственен за свои деяния.

CLXXIV

Государи заурядные никогда не могут безнаказанно ни править деспотически, ни пользоваться народным расположением.

CLXXV

Союзники ценят своего Макиавелли: они внимательнейшим образом и подолгу изучали его «Государя», но времена-то сейчас иные, не шестнадцатое столетие.

CLXXVI

Есть акт насилия, который никогда не изгладить из памяти поколений, – это мое изгнание на остров Святой Елены.

CLXXVII

Я никогда не обсуждал свой проект десанта в Англию: за неимением лучшего, как мне потом уже приписывали, я собрал на берегах Булони 200000 солдат и израсходовал восемьдесят миллионов, чтобы позабавить парижских бездельников; на самом же деле проект был делом серьезным, десант – возможным, но флот Вильнёва все расстроил. Кроме того, в это время английский кабинет поторопился раздуть пожар континентальной войны.

CLXXVIII

У французов чувство национальной чести всегда тлеет под пеплом. Достаточно лишь искры, чтобы разжечь его.

CLXXIX

Из всех моих генералов Монтебелло оказал мне наибольшее содействие, и я ставил его выше всех[324].

CLXXX

Дезе обладал всеми качествами великого полководца: умирая, он связал свое имя с блестящей победой[325].

CLXXXI

Самые беспримерные капитуляции в летописях войн – капитуляции при Маренго и Ульме[326].

CLXXXII

Правительства, в которых высказываются противоположные мнения, годятся, пока царит мир.

CLXXXIII

Принципы Французской революции порождены третьим сословием Европы; речь идет лишь о том, чтобы уметь внести в оные должный порядок. У меня были на то и власть, и сила.

CLXXXIV

Ней был человеком храбрым. Его смерть столь же необыкновенна, как и его жизнь. Держу пари, что те, кто осудил его, не осмеливались смотреть ему в лицо[327].

CLXXXV

Английский народ – народ купеческий, только и всего; но именно в торговле и состоит его могущество.

CLXXXVI

О смерти герцога Энгиенского и капитана Райта много понаписали гнусностей; смерть первого из них не была делом моих рук, ко второй же я совершенно непричастен, ибо не мог помешать англичанину в припадке сплина перерезать себе горло (Герцог Энгиенский писал к Наполеону, который был расположен отменить смертный приговор, но *** переслал ему письмо герцога лишь после исполнения приговора, такова доподлинная правда[328]).

CLXXXVII

Пятнадцать лет мой сон охраняла моя шпага.

CLXXXVIII

Я укрепил самое устройство Империи. Чиновники неукоснительно исполняли законы. Я не терпел произвола, а посему машина работала исправно.

CLXXXIX

В делах финансовых наилучший способ добиться кредита – не пользоваться им: налоговая система укрепляет его, система же займов ведет к потерям.

CXC

Случай правит миром.

CXCI

Во времена моего могущества я мог добиться выдачи мне принцев дома Бурбонов, ежели бы хотел того; но я уважал их несчастие.

CXCII

Я приказал расстрелять 500 турок в Яффе: солдаты гарнизона убили моего парламентера, эти турки были моими пленниками еще при Эль-Арише и обещали более не сражаться против меня. Я был суров по праву войны, что было продиктовано тогдашним моим положением.

CXCIII

Полковник Вильсон, который много писал о моей Египетской кампании, уверяет, будто я приказал отравить раненых собственной моей армии. У генерала, отдавшего подобный приказ, – человека, лишившегося рассудка, – уже не осталось бы солдат, которые захотели бы сражаться. Вслед за господином Вильсоном эту нелепость повторяли по всей Европе. Но вот что произошло на самом, деле: у меня было сто человек, безнадежно больных чумой; ежели бы я их оставил, то их всех перерезали бы турки, и я спросил у врача Деженетта, нельзя ли дать им опиум для облегчения страданий; он возразил, что его долг только лечить, и раненые были оставлены. Как я и предполагал, через несколько часов все они были перерезаны[329].

CXCIV

Врачи нередко ошибаются: они делают порою слишком много, в других же случаях – далеко не все. Однажды Корвизар получил от меня в подарок шестьдесят тысяч франков: это способный человек и единственный непогрешимый врач, которого я знал.

CXCV

При Ватерлоо в моих линейных войсках числилось 71000 человек; у союзников же таковых было около 100 000, но я едва не разбил их[330].

CXCVI

Я увез де Прадта с собою в Испанию, чтобы вести войну против монахов; но он ловко выкрутился из этого дела, что не так уж плохо для архиепископа.

CXCVII

Я создал мой век сам для себя, так же как и я был создан для него.

CXCVIII

От правосудия зависит общественный порядок. Поэтому по праву место судей – в первом ряду общественной иерархии. Поэтому никакие почести и знаки уважения не могут почитаться для них чрезмерными.

CXCIX

При Иене пруссаки не смогли продержаться и двух часов, а свои крепости, которые могли защищать не один месяц, сдавали после суточной осады[331].

СС

Моя ошибка состоит в том, что я не стер Пруссию с лица земли[332].

CCI

Моя континентальная система должна была сокрушить английскую торговлю и принести мир Европе. Моя единственная ошибка – в том, что я не мог по-настоящему строго осуществлять ее: мало кто понимал существо этой системы.

CCII

Полиция – сродни дипломатии, но, по долгу службы, ей часто приходится рядиться в лохмотья.

CCIII

Совершаемые другими глупости отнюдь не помогают нам стать умнее.

CCIV

Все то, чем мы любуемся у Расина, было заимствовано им у греков; но он сделал из всего этого столь прекрасное употребление, что и не знаешь, кому быть обязанным, таланту ли сочинителя, либо переводчику с греческого на французский.

CCV

Мир – это великая комедия, где на одного Мольера приходится с десяток Тартюфов.

CCVI

Проповедуйте добродетель, показывая ее противоположности: зло возьмите фоном, благо пустите на второстепенные детали, и пусть порок борется с добродетелью. Сомневаюсь, чтобы написанная картина в итоге оказалась поучительной.

CCVII

При мне несколько фанатичных иереев пожелали возобновить скандальные сцены «доброго старого времени»: я навел порядок, а говорили, будто я совершал насилие над Папой[333].

CCVIII

Аугсбургскую лигу, а с нею и Тридцатилетнюю войну породила алчность нескольких монархов[334].

СCIX

Сражение при Маренго доказало, что на самом деле случай вносит большей частию истинный порядок в ход событий. Тогда австрийцы одерживали верх, последний их натиск был остановлен, и они уже согласны были на капитуляцию, хотя могли противопоставить мне превосходящие силы: Мелас просто потерял голову.

CCX

Есть короли, которые разыгрывают из себя пекущихся о благе народа ради того, чтоб лучше его обманывать, совсем как тот волк из басни, который преображался в пастуха, дабы ловчее истреблять баранов.

CCXI

Я повелел выслать изобретателей адской машины: они были из числа тех, кто долгое время принимал участие в заговоре, от которого давно пора было очистить Францию. С тех пор я уже ни о чем не беспокоился. Все честные люди были мне за это благодарны[335].

CCXII

Военный и чиновник редко наследуют то, что называется состоянием, поэтому надобно их вознаградить уважением и вниманием, уважение, которое им оказывают, поддерживает чувство чести, какое есть истинная сила нации.

CCXIII

Все, что не покоится на физически и математически точных основах, долженствует быть отвергнуто разумом.

CCXIV

Если бы английское правительство считало, что его корабли могли гарантировать Англию от вторжения с моря, оно не укрепляло бы свои берега с таковым тщанием, когда я был в Булонском лагере. Мой план заключался в том, чтобы после высадки двигаться далее на Чатам, Портсмут и захватить главные морские крепости страны. Одно или два выигранных сражения доставили бы мне обладание остальной частью острова: в 1804 г. нравственный дух англичан не был столь высок, как ныне.

CCXV

В сущности говоря, и название, и форма правления не играют никакой роли. Государство будет хорошо управляться, ежели удастся достигнуть того, чтобы справедливость чувствовали на себе все граждане, как в отношении защиты личности, так и в смысле налогов, разного рода пожертвований и при возмещении утраченного.

CCXVI

Неравное распределение собственности подрывает всякое общество и пагубно для порядка в стране, оно убивает предприимчивость и соревнование, крупная владетельная аристократия была хороша лишь при феодальной системе.

CCXVII

Ежели бы успех не сопутствовал Августу[336], потомки поместили бы его имя рядом с именами великих злодеев.

CCXVIII

Участники коалиции заплатили дорогую цену за свой успех в 1814 г.: три месяца я вел войну в долинах Шампани с остатками прежних моих войск. Если бы Париж продержался еще 24 часа, дело было бы сделано: ни один немец не перешел бы обратно за Рейн[337].

CCXIX

Почти никогда не давал я подробных наставлений моим генералам, я просто приказывал им победить.

CCXX

Государь не должен пасть ниже того несчастия, которое уготовано ему судьбой.

CCXXI

Несмотря на все интриги, в которые пускался Т[алейран], Людовик XVIII мог сделать из него только лишь первого своего слугу, несколько скрасив тем для. него сие вынужденное рабство[338].

CCXXII

Партия, которая может найти опору только на иностранных штыках, обречена на поражение.

CCXXIII

После сражения при Ватерлоо от французов требовали выдать меня врагам; но французы уважали меня в моем несчастии.

CCXXIV

Быть может, в 1815 г. я вновь должен был начать революцию, тогда мне потребны были те средства, кои предоставляют революции к достижению цели, и все то, что нужно было тогда ради этого.

CCXXV

Можно останавливаться лишь при подъеме в гору, но при спуске – никогда.

CCXXVI

Первый порыв людей драгоценен, всегда нужно уметь им воспользоваться.

CCXXVII

Замысел изгнать меня на остров Св. Елены возник давно, я знал о нем еще на острове Эльба, но доверял лояльности Александра.

CCXXVIII

Из всех уступок, которых я добился от союзников в 1814 г., особенно любезным моему сердцу было разрешение взять с собою в изгнание тех из старых моих солдат, с коими суждено мне было преодолеть столько превратностей. Средь них нашел я людей, которых несчастие не повергло в отчаяние.

CCXXIX

Хартии хороши только тогда, когда их пускают в ход; но нет нужды в том, чтобы глава государства становился во главе какой-либо партии.

CCXXX

Европейский общественный договор был нарушен, вторжением в Польшу. Когда я вышел на политическую арену, практика разделов была не внове. Политическое равновесие – мечта, о которой ныне надобно забыть. Александр сохранит за собой Польшу, как я в свое время сохранил Италию, по праву сильнейшего, вот и весь секрет[339].

CCXXXI

Лесть всегда восхваляла правительства слабые духом как осторожные, так же как бунтовщики именуют мощь деспотизмом.

CCXXXII

В отречении монарха есть своего рода ирония: он отрекается тогда, когда с властью его уже не считаются.

CCXXXIII

В Москве весь мир уже готовился признать мое превосходство, стихии разрешили этот вопрос.

CCXXXIV

Республика во Франции невозможна: благоверные республиканцы – идиоты, все остальные – интриганы.

CCXXXV

Империя создана была лишь вчерне; в дальнейшем, ежели бы мне удалось заключить мир на континенте, я непременно расширил бы основу моих установлений.

CCXXXVI

Ни одна корона со времен Карла Великого не возлагалась с таковою торжественностью, как та, что получил я от французского народа.

CCXXXVII

Я питаю отвращение к иллюзиям; вот почему я принимаю мир таким, каков он есть.

CCXXXVIII

Евреи поставляли съестные припасы моей армии в Польше; у меня к тому времени уже явилась мысль даровать им существование политическое как нации и как гражданам; но встретил в них готовность лишь к тому, чтобы продать свои старые одежды. Я вынужден был оставить в силе законы против ростовщичества; эльзасские крестьяне были признательны мне за это[340].

CCXXXIX

Я нашел превосходство русской армии только в том, что касается регулярной кавалерии, казаков же легко рассеять. Пруссаки – плохие солдаты; напротив того, английская пехота изумительным образом проявила себя при Ватерлоо.

CCXL

В довершение тех великих событий, причиною коих был я, всего удивительнее было видеть Фуше, цареубийцу и закоренелого революционера, министром Людовика XVIII и депутатом Бесподобной палаты[341].

CCXLI

Я всегда придерживался того мнения, что для европейских держав постыдно терпеть существование варварийских государств. Еще при Консульстве я сносился по этому поводу с английским правительством и предлагал свои войска, ежели б оно захотело дать корабли и припасы[342].

CCXLII

Фердинанд VII царствовал не благодаря собственному мужеству или милостию Божией, но лишь по чистой случайности[343].

CCXLIII

Шпионами в моих кампаниях я пользовался редко; я делал все по вдохновению: точно все предугадывал, продвигался с быстротою молнии – остальное было делом удачи.

CCXLIV

Я знал немало людей, которые находили мои приказы неосуществимыми; впоследствии я иногда объяснял им, какие средства служили мне к достижению цели, и они соглашались с тем, что и впрямь не было ничего легче.

CCXLV

Ныне в Европе существует только два сословия: требующее привилегий и отклоняющее эти требования.

CCXLVI

Если бы я разбил коалицию, Россия осталась бы столь же чуждой Европе, как, к примеру, Тибетское царство. Благодаря этому я обезопасил бы мир от казаков.

CCXLVII

Ничто так численно не умножает батальоны, как успех.

CCXLVIII

В тех, кто себя обесславил, напрасно искать людей неустрашимых.

CCXLIX

Не однажды в течение моей кампании 1814 г. я задумывался о том, что для моих солдат нет ничего невозможного, они снискали себе бессмертное имя. В превратностях же судьбы меня повсюду сопровождала слава.

CCL

Меня свергли не роялисты или недовольные, а иностранные штыки.

CCLI

История моего царствования прославит когда-нибудь имя какого-нибудь нового Фукидида[344].

CCLII

Человеческий дух не созрел еще для того, чтобы управляющие делали то, что должны делать, а управляемые – то, что хотят.

CCLIII

Когда целый свет устраивается посредством штыков, это вполне логично! Здравый смысл тогда не в справедливости, а в силе.

CCLIV

Придет время, и общественное мнение опровергнет софизмы моих клеветников.

CCLV

Я сделал Бенжамена Констана членом Трибуната, я удалил его, когда он пустился в болтовню; это называлось устранить – удачно найденное слово. Ум Бенжамена сродни уму геометров со всеми их теоремами и короллариями, а сам он так и остался великим делателем брошюр[345].

CCLVI

В Париже после 13 вандемьера[346] республиканские убеждения, кои я исповедовал, оставались в ходу всего лишь двадцать четыре часа; говорю это в назидание братьям из сообщества Бабёфа и миссионерам, исповедующим религию фрюктидора.

CCLVII

Талейран и де Прадт похвалялись, что это они – восстановители дома Бурбонов; пустое бахвальство: сие восстановление престола явилось неизбежным следствием стечения обстоятельств.

CCLVIII

Я – не более как сторонний наблюдатель, но мне лучше, нежели кому бы то ни было другому, известно, в чьи руки попала ныне Европа.

CCIX

Ныне, кроме камней, заложенных в основание Франции, я не вижу ничего другого.

CCLX

Груши хотел оправдаться за мой счет: то, что он говорил, столь же верно, как если бы я приказал ему привезти мне герцога Ангулемского в Париж и он бы выполнил это повеление. Несмотря ни на что, я уважаю Груши и именно поэтому называю его добродетельным врагом[347].

CCLXI

Неисправимая чернь повсюду обнаруживает все тот же дух безрассудства.

CCLXII

Среди людей, которые не любят, чтобы их притесняли, есть немало таких, кому нравится самим делать это.

ССLXIII

Если общественное мнение столь настойчиво высказывалось против предложенной в 1814 г. Сенатом хартии, то лишь потому, что все воочию узрели среди сенаторов одних выскочек, кои заботились только о собственных своих выгодах.

CCLXIV

Правда, что я переступил границы острова Эльба, но союзники сами не выполнили условий моего там пребывания[348].

CCLXV

В Европе более нет и речи о правах человека, а коли так, то людям только и остается, что убивать друг друга, как бешеных собак.

CCLXVI

Я вижу, что во Франции свобода заключается в хартии, а рабство – в законе.

CCLXVII

Авторы «Цензора» сродни тем мечтателям, коих надобно помещать в Шарантон, поелику оные, говоря по совести, сеют недоверие и ненависть. Они – из числа тех напыщенных фразеров, которых нужно держать под надзором и время от времени одергивать[349].

CCLXVIII

Государь всегда должен обещать только то, что он намеревается исполнить.

CCLXIX

Наилучшее разделение властей таково: избирательная, законодательная, исполнительная, судебная. Я строго следовал сему принципу в иерархии моей Империи.

CCLXX

Герцог Фельтрский[350] выказал себя реакционером и притеснителем, поелику пригоден он только для этого. Ему весьма хотелось бы попасть в анналы нашей истории, но он отнюдь не преуспел в этом. Мне не надобна была еще одна светлая голова, чтобы вести войну, – у меня своя была на плечах, вот почему я и выбрал его.

CCLXXI

Когда я объявил войну кортесам, то ожидал всего, но никак не предвидел, что Фердинанд станет трактовать их как бунтовщиков.

CCLXXII

Теология для религии все равно что отрава в еде.

CCLXXIII

Я сделал Париж более благоустроенным, более чистым и здоровым, прекраснее, нежели он был до меня, и все это посреди войн, которые я принужден был вести; парижане принимали все эти благодеяния и восхваляли меня; в сущности, они суть не что иное, как исправные поставщики канатных плясунов, кондитеров и моды на всю Европу.

CCLXXIV

Когда столетия сменяют друг друга, то, равно как и в походе, всегда можно встретить отставших.

CCLXXV

Гражданская война, когда дело государя служит ей предлогом, может продолжаться долго; но в конце концов народ одерживает верх.

CCLXXVI

Общественный порядок любой нации покоится на выборе людей, предназначенных к тому, чтобы поддерживать его.

CCLXXVII

Народ имеет собственное суждение, покуда не введен в заблуждение демагогами.

CCLXXVIII

Мой Государственный совет состоял из людей честных и заслуженных, исключая нескольких хамелеонов, которые туда проскользнули, как то, впрочем, случается повсюду.

CCLXXIX

Мое правительство вознесено было слишком высоко, чтобы заметить пороки пружин, приводящих его в движение; со всем тем я пятнадцать лет управлял сорока двумя миллионами людей в интересах большинства и без каких-либо серьезных потрясений.

CCLXXX

За все мое царствование меня по-настоящему и более всего поразило, пожалуй, только то, что Папу на границах моей Империи встречал изменивший вере отцов Абдала Мену, а в Париже – трое священников-отступников, и вдобавок еще и женатых, каковы суть – Т[алейра]н, Ф[уш]е и О[тери]в[351].

CCLXXXI

Морское право касается всех народов без исключения. Море не может возделываться, как земля, или находиться в чьем бы то ни было владении: оно – единственная дорога, которая на деле является всеобщей, и всякая исключительная претензия со стороны одной нации на морское господство равносильна объявлению войны другим народам.

CCLXXXII

Ежели бы отречение короля Карла IV не было вынуждено силою, я признал бы королем Испании Фердинанда. События в Аранхуэсе не могли быть для меня безразличными, ибо мои войска заняли полуостров: как монарх и как сосед, я не должен был терпеть подобного насилия[352].

CCLXXXIII

Конституционалисты – всего-навсего простаки: во Франции нарушены все соглашения, и, что бы ни делали ликурги, они и далее будут нарушаться. Хартия – всего лишь клочок бумаги.

CCLXXXIV

Нации, народу, армии, всем французам не следует забывать о своем прошлом: ведь оное составляет их славу.

CCLXXXV

Легче учредить республику без анархии, нежели монархию без деспотизма.

CCLXXXVI

Люди, кои являются хозяевами у себя дома, никогда и никого не преследуют, вот почему короля, с которым соглашаются, почитают добрым королем.

CCLXXXVII

Реформаторы по большей части ведут себя как люди больные, которые сердятся, что другие чувствуют себя хорошо; и вот они уже запрещают всем есть то, в чем отказывают себе.

CCLXXXVIII

Я не люблю, когда притворяются, что презирают смерть: уметь переносить то, что неизбежно, – в этом заключается важнейший человеческий закон.

CCLXXXIX

Трусливый бежит от того, кто злее его; слабого побеждает сильнейший – таково происхождение политического права.

CCXC

Я вижу в спартанцах народ воистину бесстрашный и неукротимый, такой народ ведет свое происхождение из славных веков Лакедемона[353], подобное сему мы видим и в средние века, когда, кого ни взять из капуцинов, все умирали святою смертию.

CCXCI

Сенат обнаружил признаки деятельности лишь тогда, когда я оказался побежденным, но если бы я вышел победителем, то несомненно получил бы с его стороны полное одобрение своих действий.

CCXCII

Реньо обладал способностью говорить легко и складно, вот почему я не раз посылал его выступать с пространными речами в Палате и в Сенате. Подобные люди – не что иное, как бездарные болтуны[354].

CCXCIII

О[жеро] предал меня; правда, я всегда считал его негодяем.

CCXCIV

Реаль много делал для моей полиции. Когда мне хотелось посмеяться, я напоминал ему то место из его революционной газеты, где он приглашал добрых патриотов собраться 2 января, чтобы поужинать головою свиньи. При мне он уже так не поступал, но скопил себе весьма приличное состояние[355].

CCXCV

Людовик XVIII обошелся с цареубийцами благоразумно: помилование было его правом, поскольку дело касалось только его семьи, но измена, растрата общественных денег, преступления по отношению к правительству – прерогатива Верховного суда; я никогда не помиловал бы за таковые преступления.

CCXCVI

В несчастии обыкновенно не уважают того, в ком прежде почитали величие.

CCXCVII

Блюхер говорил, что сражался каждый день со времени перехода через Рейн в январе 1814 г. до самого вступления в Париж. Союзники признают, что за три месяца потеряли 140000 человек; думаю, что их потери были намного серьезнее. Я атаковал их каждое утро на линии в 150 лье. Именно при Ла-Ротьере Блюхер выказал себя лучше всего; подо мною в тот день была убита лошадь[356]. Сей прусский генерал был всего лишь хорошим солдатом: в тот день он так и не сумел воспользоваться достигнутым преимуществом. Моя же гвардия совершала чудеса доблести.

CCXCVIII

Сенат обвинил меня в том, что я изменял его указы, то есть в изготовлении фальшивок. Всем же на самом деле известно, что у меня не было необходимости в таковом ухищрении: одно движение моей руки уже означало приказ. Сам Сенат делал всегда больше, нежели от него требовалось. Если я и презирал людей, как меня в том упрекают, то деятельность сенатского корпуса доказывает, что это не было так уж безосновательно.

CCXCIX

Мне никогда не упрекнуть себя в том, что я ставил честь свою выше счастия Франции.

CCC

Я сказал как-то, что Франция заключалась во мне, а не в парижской публике. Мне же приписывали высказывание «Франция – это я», что было бы бессмыслицей.

CCCI

В глазах большинства людей узурпатор – это лишенный трона государь, законный король – тот, кто раздает милости и должности, совсем как Амфитрион в глазах Созия – это тот, у кого можно пообедать[357].

CCCII

Бывают люди добродетельные лишь потому, что у них не было случая предаваться порокам.

CCCIII

Чернь воображает себе Бога королем, – который тоже держит Совет у себя при дворе.

CCCIV

«Мысли» Паскаля – это какая-то галиматья; о нем можно сказать то же, что чернь говорит о шарлатанах: «Должно быть, он не лишен разума, поелику мы его не понимаем»[358].

CCCV

Стремление властвовать над умами себе подобных – одна из самых сильных страстей человеческих.

CCCVI

Я не верю, что Бурбоны лучше, нежели я, поняли, в чем состоят интересы монархии. Касательно же интересов их династии, лишь впоследствии сие дано будет увидеть: они придерживаются политики по видимости весьма возвышенного свойства.

CCCVII

Среди революционеров, деяния коих исполнены были величия и благородства, можно отметить Ланж[юине], Лафайетта, Карно[359] и некоторых других; эти люди пережили самих себя: ныне их роль сыграна, жизненное поприще завершилось, их влияние ничтожно. Они – весьма удобные орудия, коими надобно уметь пользоваться.

CCCVIII

Я не верил бы ухищрениям этого интригана Деказа. Но во всяком случае надобно подождать, чем все это кончится[360].

CCCIX

Я заставил собственных своих врагов служить моей славе или умереть вместе со мною – вот что является особливой чертой моего правления.

CCCX

Сдается мне, что в событиях последнего времени тяжкие бедствия были выше сил человеческих.

CCCXI

Г-н де Шатобриан почтил меня красноречивой, но отнюдь не справедливой филиппикой. Он много сделал для торжества королевского дела. Воистину, это – гениальный человек[361].

CCCXII

Договор 20 ноября был ничем не лучше капитуляции Парижа; так и не знаешь, кто здесь виноват, иностранцы или же само французское правительство[362].

CCCXIII

Кто осмелился бы сказать мне на поле сражения под Фридландом или на неманском плоту, что русские будут расхаживать в Париже как господа и что пруссаки расположатся лагерем на Монмартре?[363]

CCCXIV

Когда пруссаки потребовали от меня вывести свои войска из Германии в течение трех недель, в моем распоряжении было шестьсот тысяч солдат. Я думал, что все в их кабинете посходили с ума: успех оправдывает все, но безумие пруссаков было чистым бахвальством.

CCCXV

Самая невыносимая из тираний – это тирания подчиненных.

CCCXVI

В результате термидорианской реакции правительство отстранило меня от командования. Но Обри посадил меня в тюрьму. Слуги, как известно, всегда ведут себя хуже господ[364].

CCCXVII

После своего падения я оставил Франции огромный долг, это правда, но остались и мои чрезвычайные доходы, что же, в конце концов, сделали с ними?

CCCXVIII

Человек, которому развлечения помогают забыть о причиненных неприятностях, недолго помнит о них: это – верное средство против мелких неурядиц.

CCCXIX

Я никогда ни в чем не отказывал императрице Жозефине, будучи уверенным в ее искренности и преданности мне.

CCCXX

Я стараюсь умалчивать о глупых поступках некоторых из европейских монархов подобно тому, как не принято говорить о благосклонности прежних своих любовниц.

CCCXXI

Переход Груши от Намюра до Парижа – один из самых блистательных подвигов войны 1815 г. Я уже думал, что Груши с его сорока тысячами солдат потерян для меня и я не смогу вновь присоединить их к моей армии за Валансьеном и Бушеном, опираясь на северные крепости. Я мог организовать там систему обороны и отстаивать каждую пядь земли[365].

CCCXXII

Ней и Лабедуайер[366], как малые дети, позволили себя расстрелять: к несчастию, им не дано было понять, что еще совсем недавно, во времена революции, те, кто выигрывал время, в конце концов оказывались правы.

CCCXXIII

И четырех справедливых страниц не сыщется во всем том, что понапечатано за последние четыре года о моем царствовании и о деяниях моих современников. Среди сочинителей немало пасквилянтов, но нет ни одного Фукидида.

CCCXXIV

Я всегда считал преступлением призвание монархом иностранцев того ради, чтобы укрепить свою власть в собственной стране.

CCCXXV

Я отлично понимаю, что это Фуше составил проскрипционные списки, но имена лиц, коих я там нахожу, ничего мне не говорят[367].

CCCXXVI

Испанцы не нашли ничего лучшего, как одобрить конституцию, которую я предлагал в Байонне, к несчастию, не все тогда готовы были принять ее (я здесь имею в виду народ)[368].

CCCXXVII

Идея объединить в четырех отделениях Института[369] внушающее почтение сообщество различных, талантов была прекрасна. Надобно же было совершенно не понимать суть дела, чтобы искалечить сей памятник национальной славы.

CCCXXVIII

Человеческий разум сделал возможным три важнейших завоевания: суд присяжных, равенство налогообложения и свободу совести; если только монархи не лишатся рассудка, они уже не станут нападать на эти три основы общественного договора.

CCCXXIX

Часто мне приходит на ум при чтении «Цензора», что он составляется Талейраном или Поццо ди Борго[370]. Эта книга – насквозь антифранцузская, ее сочинители – идеологи пустых мечтании: они делаются смешными, когда хотят управлять королями.

CCCXXX

Когда народы перестают жаловаться, они перестают мыслить.

CCCXXXI

Я вел переговоры в Фонтенбло не ради себя: я действовал во имя нации и армии; если я сохранил за собой титул императора и прерогативы монарха, то это потому, что, отдавая себя на поношение врагам, я не хотел заставить краснеть храбрецов, кои служили мне.

CCCXXXII

Существует род воров, которых законы не преследуют и которые крадут у людей то, что есть у них самого драгоценного, а именно время.

CCCXXXIII

Во Франции есть люди, которые вспоминают о Хартии, когда их охватывает страх, совсем как тот игрок, который возвращается к своей любовнице, когда проигрался.

CCCXXXIV

Мадам де Сталь написала о страстях как женщина, вполне освоившаяся с предметом, о котором пишет. Она часто принимает сущую галиматью за нечто возвышенное и более всего пуста в тех случаях, когда претендует на глубокомысленность[371].

CCCXXXV

Время республик прошло: скоро в Европе не останется ни одной из них.

CCCXXXVI

Если в механике знаешь три величины, всегда найдешь и четвертую (конечно, если хорошо владеешь математикой).

CCCXXXVII

В массе своей испанский народ дик, невежествен и жесток: в то время как я приказывал обращаться с пленниками в лагерях Лиможа, Перигюе и Мулэна по-человечески, моих солдат убивали, обрекали на пытки и мученическую смерть. Условия капитуляции генерала Дюпона в Байлене были столь постыдно нарушены, что едва ли тому отыщется подобный пример в истории[372].

CCCXXXVIII

Прощая тех, кто меня поносит, я всегда могу поставить себя выше их.

CCCXXXIX

Всякое партийное сборище состоит из глупцов и негодяев.

CCCXL

После моей высадки в Каннах парижские газеты запестрели заголовками: Мятеж Бонапарта; через пять дней: Генерал Бонапарт вступил в Гренобль; одиннадцать дней спустя: Наполеон вступил в Лион; двадцать дней спустя: Император прибыл в Тюильри; ищите после этого в газетах общественное мнение!

CCCXLI

После того как в моем распоряжении были, казалось, все сокровища Европы, я покинул ее; имея в кармане только двести тысяч франков. Но англичане не усомнились, что это соответствует моему достоинству; купец, который сжег пачку долговых обязательств Карла Пятого на пятьдесят тысяч дукатов, выказал себя душевно более щедрым, нежели сей император[373].

CCCXLII

Ни в арифметике, ни в геометрии нет никаких тайн. Из всех наук эти две более всего служат к изощрению ума.

СССXLIII

После моего падения фразеры, которые ранее были у меня на жалованье, не переставали называть меня узурпатором: им не дано понять, что еще сегодня я мог стоять во главе всех остальных монархов Европы. Во Франции способны сочинять одну лишь романическую чепуху.

CCCXLIV

Макиавелли учит, как успешно вести войны. Мне же известно лишь одно средство для сего – быть сильнейшим. Этот флорентийский секретарь – не более как профан в политике.

CCCXLV

Государь утрачивает расположение народа как из-за ошибки, не стоящей внимания, так и вследствие государственного переворота. Когда же вполне осваиваются с искусством править, то рисковать своей репутацией следует с большой осторожностью.

CCCXLVI

Я не брал на себя труд вести переговоры с государями Германии, напротив, я увлек их за собою после победы при Аустерлице, и они сделали на меня ставку, поскольку я был победителем. Александр также сможет сделать это, когда разобьет пруссаков и австрийцев.

CCCXLVII

Истинный монарх, желая войны, не избегает ее; когда же его вынуждают к ней, он должен, отнюдь не медля, первым обнажить шпагу, быстро и энергично осуществить вторжение, иначе все преимущества будут у нападающей стороны.

СССXLVIII

Локк – великий объяснителъ и плохой логик[374].

CCCXLIX

Ежели бы в империи Тиберия[375] были якобинцы и роялисты, то уж он не терял бы времени попусту, проводя оное в оргиях.

CCCL

Общие места богословских споров вышли из моды, их заменили общие места в политике.

CCCLI

Я восстановил отличия таковыми, как я их понимаю, то есть основанными на титулах и трофеях; мое дворянство не было феодальным старьем: в бароны я жаловал из капралов.

CCCLII

Я не из тех слабоумных государей, которые позволяют все делать другим и не делают ничего сами, иначе я мог бы выговорить себе что-то вроде королевства, например за Луарой.

CCCLIII

Я не думаю, что Франция когда-либо знала лучший порядок, нежели тот, каковой был при мне.

CCCIV

Государь, совершенный во всех отношениях, должен был бы поступать, как Цезарь, нравами походить на Юлиана, а добродетелями – на Марка Аврелия[376].

CCCLV

Надобно править людьми, пользуясь упряжью, которая надета на них сейчас, а не той, что была в прежние времена.

CCCLVI

Спрашивать, до каких пор религия необходима политической власти, все равно что спрашивать, до каких пор можно делать прокол больному водянкой: все зависит от благоразумия врача.

CCCLVII

Высокопарный Тацит говорит, что опасно оставлять жизнь тем, у кого отняли все; я убедился в справедливости этого!

CCCLVIII

После московской катастрофы меня уже сочли было политическим трупом, но все еще оставались я сам и мое имя, и вот уже через три месяца я вновь явился во главе двухсот тысяч моих солдат.

CCCLIX

Мое восемнадцатое брюмера было значительным по своим последствиям: ведь именно с этого момента началось восстановление общественного порядка во Франции.

CCCLX

Когда полными пригоршнями разбрасывают почести, многие недостойные люди тоже набрасываются на оные, а имеющие несомненные заслуги отступают в сторону. Кто же будет искать эполеты на поле сражения, когда их можно заполучить ив чьей-нибудь прихожей?

CCCLXI

Революционеры и эмигранты в равной степени были ненасытными по части богатств и отличий. Они соперничали в низости друг с другом. Я же хотел возвеличить новых людей, но поелику не имел в том успеха, то брал их сколько возможно в рядах моих солдат.

CCCLXII

Во время моих итальянских кампаний Директория только и делала, что тявкала; она пробовала мне указывать, в ответ я посылал ей мадонн из чистого серебра, она умолкала, и моя армия продолжала идти вперед.

CCCLXIII

Со времен Карла Великого[377] пехота всегда была плоха. В моей же армии не было французского солдата, который не считал бы себя способным противостоять врагу и победить.

CCCLXIV

Закон должен быть ясным, точным и единообразным, толковать его – значит допускать искажения.

CCCLXV

Больше всего лиц держит в своей памяти тот, у кого больше воображения.

CCCLXVI

Ежели бы флибустьеры способны были вести политику, достойную их храбрости, они основали бы великую империю в Америке еще в шестнадцатом столетии.

CCCLXVII

Странно, но в этот век Просвещения монархи видят надвигающуюся грозу лишь тогда, когда она уже разразилась.

CCCLXVIII

Слово либеральный, которое в нынешние времена столь чарует уши идеологов, это слово – моего изобретения. Так что если уж я узурпатор, то они – плагиаторы.

CCCLXIX

Государя начинают презирать, когда он слаб и нерешителен; это гораздо хуже, нежели когда им управляет министр неспособный и лишенный уважения.

CCCLXX

Перед тем как появился мой Гражданский кодекс, во Франции отнюдь не было настоящих законов, но существовало от пяти до шести тысяч томов различных постановлений, что приводило к тому, что судьи едва ли могли по совести разбирать дела и выносить приговоры.

CCCLXXI

Марк Аврелий жил и умер в великом почете, поелику он безмятежно и при благоприятных обстоятельствах унаследовал империю. Это счастие могло быть уготовано моему сыну.

СССLXXII

Я мог бы привести Итальянскую армию в Париж 18 фрюктидора и сыграть роль, каковую сыграл в свое время император Север, но плод тогда еще не созрел.

CCCLXXIII

Когда я высадился во Фрежюсе на пути из Египта, Б[аррас] и С[ийес] обсуждали тогдашнее положение вещей в стране: один хотел восстановить короля, другой же – призвать герцога Брауншвейгского; я привел обоих к единому мнению.

CCCLXXIV

Гоббс – безрадостный философ, а Монтескье – светлая голова[378].

CCCLXXV

Мораль республиканцев отличается большой распущенностью: они без колебаний позволяют себе все, что полезно им и их партии; равным образом то, что было бы добродетелью в республике, становится преступлением при монархии.

CCCLXXVI

Рабле подражал первому Бруту, который прикидывался умалишенным, чтобы обмануть подозрительность Тарквиниев.

CCCLXXVII

Ни золота, ни серебра мне не хватало так, как сахара и кофе, – поэтому добродетельные женщины так и не простили мне Континентальной блокады.

CCCLXXVIII

Подлинное богатство всякой страны состоит в числе жителей оной, их труде и предприимчивости.

CCCLXXIX

«Дух законов» – малоосновательное творение едва ли упорядоченной постройки, в которой можно найти прекрасно убранные покои, но заметить кое-где и наспех отделанные дощатые стены с позолотой.

CCCLXXX

Клубные политики, которые выступают против постоянных армий, – сумасброды. Стоит государю распустить свои войска, позволить разрушить свои крепости и проводить время за чтением Гроция, как он не процарствует и полугода.

CCCLXXXI

Самые удивительные изобретения суть не те, коими мог бы похвастаться ум человеческий: большинство открытий суть следствие механического инстинкта и случая, а отнюдь не философии.

CCCLXXXII

Понаписали великие глупости о душе, а ведь надобно стараться знать не то, что люди сказали об этом, но то, что собственный наш разум может нам открыть независимо от чужих мнений.

CCCLXXXIII

Что касается системы, то всегда надобно оставлять за собою право на следующий день посмеяться над теми своими мыслями, кои появились накануне.

CCCLXXXIV

Я не знаю, что понимают под божественным правом; наверное, это – изобретение какого-нибудь тупого теолога из Лувена. Ведь сам Папа имеет не более божественного права, чем я – на наследственное место в Палате лордов британского парламента.

CCCLXXXV

То, что называется естественным законом, – всего лишь закон выгоды и разума.

CCCLXXXVI

Всякий глава партии должен уметь пользоваться воодушевлением сторонников, ибо нет партии, которая не имела бы своих горячих приверженцев. И величайший военачальник во главе своих солдат, лишенных боевого духа, оказывается полной бездарностью.

CCCLXXXVII

Почему Гомеру отдавали предпочтение все народы Азии? Потому что он описывал приснопамятную войну первейшего народа Европы против самого процветающего народа. Его поэма – едва ли не единственный памятник той далекой эпохи.

CCCLXXXVIII

Когда я видел Клебера на лошади, перед глазами моими всегда вставали герои Гомера. Ничего не было прекраснее его в день сражения[379].

CCCLXXXIX

Генерал Мак[380] теоретически весьма учен, ведь он много изучал большую войну по книгам, но я не доверил бы ему командовать даже батальоном, поелику он неудачлив и ему недостает решительности. Меня весьма удивила его капитуляция при Ульме, я полагал, что он просто перешагнет через меня, чтобы вновь занять позицию у Инна.

CCCXC

Бог положил себе за труд быть стражем добродетели.

CCCXCI

Дабы погубить отечество, достаточно даже одного негодяя, – тому в истории было немало примеров.

CCCXCII

Я люблю стихи Оссиана, там много мысли, исполненной силы, энергии, глубины. Это – северный Гомер, поэт в полном смысле слова, поелику потрясает душу и трогает ее.

CCCXCIII

Так и не появилось ни одного достойного описания моей кампании 1814 г. Она представляет собою череду событий той достопамятной войны и стечения обстоятельств столь необычайных, что лишь я один мог бы их описать, потому что мне вполне известно все, что имело место тогда.

CCCXCIV

В театре на меня производит впечатление величие страсти, но я всегда страдаю, когда они выходят за рамки вероятного.

CCCXCV

Друо – это настоящий Катон; я не знал никого, кто бы столь разительно походил на Аристида. Храбрый человек![381]

CCCXCVI

Капитуляция Сен-Сира[382] в Дрездене – ошибка школьника, она во многом подобна капитуляции Мака при Ульме. На месте Сен-Сира Рапп, Карно и Даву показали бы, как надо защищать крепости[383].

CCCXCVII

Бедные жители Лотарингии во многом оказывали мне содействие; как я хотел бы восстановить их разрушенные хижины![384]

CCCXCVIII

Мне нравится грубый здравый смысл, который обитает на улицах.

CCCXCIX

Солон был прав: можно судить о заслугах человека только после его смерти

СССС

Сама ли нация отделилась от меня в 1814 г., или сам я покинул мой народ, не в этом дело, а в том, что тогда только я один мог изгнать иноземцев за пределы Франции, но это стало бы для всех очевидным лишь после победы; в остальном же бесспорно одно – грязное белье всегда следует стирать только у себя дома.

CCCCI

Если задуматься над тем, что такое слава, то приходишь к заключению, что оная сводится к немногому. Что бы ни говорили невежды, превозносили глупцы, одобряла или ни поносила толпа, здесь нет того, что составляло бы предмет особливой гордости.

CCCCII

Фридрих взял на себя труд опровергать Макиавелли еще до того, как стал королем; полагаю, он сделал бы лучше, если б оправдывал его после, своего воцарения. Этот Макиавелли писал разве что для мелодраматических тиранов[385].

CCCCIII

Сенека как-то сказал: тот, кто мало дорожит своей жизнью, может распоряжаться по своему усмотрению жизнью других людей[386].

CCCCIV

Говорят, будто генерал Сарразен сошел с ума, – он и так не был вполне в здравом рассудке, когда покинул Булонь. Хороший начальник генерального штаба, но дурная голова и интриган[387].

CCCCV

Веллингтон сделал большую ошибку в сражении при Тулузе; английской армии угрожал бы плен, если бы Сульт сумел воспользоваться ею или ежели б он лучше знал позицию противника[388].

CCCCVI

История, которая донесла до нас имя Фемистокла[389], не удостоила тем же имена его завистников.

CCCCVII

Приняв правление из рук республиканцев, я как бы вымыл, очистил и подправил старую картину Рафаэля, которую лак пачкунов довел до полной неузнаваемости.

CCCCVIII

Беньо думал, что станет играть роль при Бурбонах, но он ошибался, как и многие другие. У него есть талант и твердость. Я сделал его государственным советником, потому что он, будучи префектом[390], осмеливался говорить мне правду. Но он растрачивает свои силы попусту.

CCCCIX

Я сужу о гении по тому, как он выражает свою мысль.

CCCCX

Надобно часто менять не только гарнизоны, но людей, стоящих у власти, это безусловно. В интересах государства чтобы должностные лица постоянно сменялись: ежели этот принцип не соблюдается, то неизбежно появляются удельные владения и сеньориальное правосудие.

CCCCXI

С тех пор как сами народы выступили на полях сражении, стало уже невозможно иметь наемную армию.

CCCCXII

Государь, который думает о людях и строит собственное счастие на их благополучии, – в каком романе можно найти сие?

CCCCXIII

Что бы ни говорил Макиавелли, крепости не стоят народного попечения и забот.

CCCCXIV

Чернь не отличается здравомыслием, она, по обыкновению, любит повторять все те пересуды, кои говорятся по адресу человека незаурядного.

CCCCXV

Оказывается, что из ста бывших в прошлом королевских фаворитов по крайней- мере девяносто пять были повешены.

CCCCXVI

Деказ раньше служил у моей матери: я замечал его порою в толпе придворных. Эта должность не требовала большого таланта. И он, и подобные ему министры походят на людей, карабкающихся на призовой столб.

CCCCXVII

В 1805 г. у меня имелось восемьдесят линейных кораблей, не считая фрегатов, но не было ни настоящих матросов, ни офицеров; мои адмиралы играли в прятки с англичанами, и это само по себе уже было немало. Линуа[391] показал себя вполне достойно. Вильнёв был добрый офицер, но, несмотря на это, делал одни только глупости. Он покинул Кадис, а смерть Нельсона не стоила потери моего флота. Вильнёв покончил с собой на постоялом дворе в Ренне, и, как всегда, в этом обвинили меня. На самом же деле признаки сумасшествия наблюдались у него еще во время морской кампании[392].

CCCCXVIII

Ах! Свобода печати, свобода печати! Снимите же намордники с ваших парижских журналистов и вы увидите настоящую грызню! Все эти Вадью[393] постоянно будут вмешиваться в управление, а Каритиде[394] станут подавать мнения. К дьяволу весь этот галдеж!

CCCCXIX

Я восстановил дома лионцев, разрушенные во время революции, они были признательны за это, итак, мы – в расчете.

CCCCXX

Государи, которые пользуются услугами исповедников, нарушают тем самым основы королевской власти.

ССССXXI

Слишком мало найдется людей достаточно твердого закала, чтобы судить обо мне беспристрастно и без предосуждений.

ССССXXII

После моих побед в Италии в мою дверь стучались представители самых различных партий. На стук я предпочитал не отзываться, поелику не в моих правилах быть орудием в чьих-либо руках.

ССССXXIII

Битва при Эйлау стоила дорого обеим сторонам и отнюдь не имела решающего исхода. Это было одним из тех неопределенных сражений, когда отстаивают каждую пядь земли: войска схватились врукопашную, действуя большей частию по собственной инициативе; что касается меня, то я не стал бы выбирать такое место для сражения[395].

CCCCXXIV

Великие политики первого апреля хотели лишь сохранить свои замки, вот почему они так легко отступали перед натиском союзников.

CCCCXXV

Посреди всех этих смотров, пушек и штыков я порою оставался философом; среди тех, кто меня поносит, есть немало таких, кои никогда не делали ничего подобного.

CCCCXXVI

Здравый смысл создает одаренных людей; самолюбие же – лишь ветер, который надувает паруса и ведет их корабль прямо к пристани.

CCCCXXVII

Катон совершил великую глупость, покончив жизнь самоубийством из одного страха встретиться с Цезарем[396].

CCCCXXVIII

Если бы Ганнибал узнал о переходе моей армии через Большой Сен-Бернар, он посчитал бы свое альпийское путешествие сущей безделицей[397].

CCCCXXIX

Быть может, мне надобно было подражать Генриху VIII[398], сделавшись единственным первосвященником и религиозным вождем моей Империи; рано или поздно монархи придут к этому.

CCCCXXX

Пушечное ядро, поразившее Моро при Дрездене, было одним из последних вестников моей удачи в этом сражении[399].

CCCCXXXI

После сражения при Лейпциге я мог бы опустошить страну, лежащую между мною и неприятелем, как то сделал Веллингтон в Португалии или как в былые времена еще Людовик XIV повелел поступить в Палатинате: право войны позволяло мне это, но я не хотел подобным образом обеспечивать свою безопасность. Мои солдаты, раздавив баварцев при Ганау, показали, что я могу полагаться на их доблесть[400].

CCCCXXXII

Ничего необыкновенного в побеге Мале не было, другое дело – арест Ровиго или бегство Ласкье. Все потеряли голову, начиная с самих заговорщиков[401].

CCCCXXXIII

Много ‘Критиковали мою статую на Вандомской площади и велеречивые надписи о моем царствовании. Однако ж надобно, чтобы короли позволяли делать все по причуде художников, – ведь Людовик XIV отнюдь не приказывал, чтобы поместили рабов у ног его статуи, и не требовал, чтобы Ла Фёйлад начертал на пьедестале: «Бессмертному человеку». И когда увидят где-нибудь надпись «Наполеон Великий», то поймут, что не я сочинил эту надпись, а лишь не запрещал говорить об этом другим[402].

CCCCXXXIV

Я советовался с аббатом Грегуаром[403] касательно конкордата 1801 г., его мнения показались мне весьма здравыми, однако ж я лишь принял их к сведению и в пререканиях со священниками уступил только в нескольких пунктах. Но именно в этом я и был не прав.

CCCCXXXV

Тот, кто не стремится снискать уважение современников, не достоин его.

CCCCXXXVI

Карл Пятый годам к пятидесяти начал молоть всякий вздор; в отличие от него многие короли всю свою жизнь только и делают, что болтают всякую чепуху[404].

CCCCXXXVII

Говорят, что Этъенн занимается политикой, в мое же время он сочинял комедии, – это был весьма необходимый государству человек[405].

CCCCXXXVIII

Я отнюдь не повлиял на возвышение Бернадотта в Швеции, а ведь я мог тому воспротивиться; Россия, помню, поначалу весьма была недовольна, ибо воображала, что это входит в мои планы.

CCCCXXXIX

Хоть я и хотел возродить достопамятные времена древности, но это никогда не простиралось столь далеко, чтобы восстановить афинскую демократию[406]. Правление черни никогда не привлекало меня.

CCCCXL

Говорят, что священники и философы Франции имеют миссионеров, кои разъезжают по провинциям. Это, должно быть, напоминает бывшие некогда диспуты августинцев с кордельерами. Похоже, что правительство уже более не существует?

CCCCXLI

Лондонские газетчики прохаживаются насчет моего здоровья и здешнего образа жизни. Воображение у них, мягко выражаясь, сильно отдает поэзией. Но всем же надобно добывать себе пропитание, даже насекомым.

CCCCXLII

У королей нет недостатка в людях, которые находят случай возразить. Я никогда не допускал этого. Врач нужен для того, чтобы лечить лихорадку, а не писать на нее сатиру. У вас есть лекарства? Так дайте их; если нет, помолчите.

CCCCXLIII

Надобно следовать за фортуной со всеми ее капризами, поправляя ее, насколько это возможно.

CCCCXLIV

Дух независимости и национальности, который я пробудил в Италии, переживет революции сего века. Мне довелось свершить в этой стране более, нежели дому Медичи[407].

CCCCXLV

Всякий человек делает ошибки, делают их и государи. О мертвых судят частию, пожалуй, справедливо, не то что о живых. При жизни Людовика XIV современники осудили войну за Испанское наследство, ныне же ему воздают должное; беспристрастный судия должен признать, что было бы подлостью с моей стороны не согласиться на отречение Карла IV от испанского престола.

CCCCXLVI

Если хочешь сохранить за собою хоть какое-то превосходство, нужно менять военную тактику каждые десять лет.

CCCCXLVII

Люди прошлого для меня отнюдь не предпочтительнее людей нынешних, но прежде пустой и никчемной болтовни было много меньше, нежели в теперешние времена.

CCCCXLVIII

Надобно, чтобы природа поставила гения таким образом, чтобы он мог сделать из этого должное употребление, но часто он не находит себе надлежащего места и, как засушенное семя, остается бесплоден.

CCCCXLIX

Можно с избытком жаловать ленты куртизанам, но сие отнюдь не делает из оных людей.

CCCCL

Эта французская Минерва порою весьма неповоротлива, и ее оружие прямо-таки изъедено ржавчиной. И немудрено, ведь ныне Европа ничем не обнаруживает себя, и кажется, что она просто отдыхает.

CCCCLI

Место военных действий – это шахматная доска генерала, именно его выбор обнаруживает способности или невежество военачальника.

CCCCLII

Я присоединяюсь к Эпиктету, сказавшему: «Когда говорят о тебе плохо и это – правда, исправься, если же это – ложь, посмейся над этим». Я научен ничему не удивляться: остановившись на отдых, я не обращаю внимания на разных шавок, которые лают по дороге[408].

CCCCLIII

Истинный герой играет во время сражения шахматную партию независимо от ее исхода.

CCCCLIV

В деле предрассудки и страсти – вредны; единственная допустимая из последних – стремление к общему благу.

CCCCLV

В 1806 г., после Пресбургского мира, поведение пруссаков давало мне право вернуться во Францию через Берлин, но вместо этого я предпочел переговоры и теперь раскаиваюсь в этом[409].

CCCCLVI

Большинство наших академиков суть сочинители, коими восхищаются, но при этом зевают от скуки.

CCCCLVII

В Европе оказывают мне честь уже тем, что все еще говорят обо мне. У делателей брошюр, должно быть, не хватает корма, вот они и пользуются моим именем, чтобы заполнять свои листки.

CCCCLVIII

Я был уверен, что одержу победу под Парижем, если бы мне не отказали в командовании армией. Пруссаки наткнулись бы на мою шпагу при переходе через Сену. Я призываю в том к свидетельству военных.

CCCCLIX

Моя финансовая система предусматривала уменьшение прямых налогов, кои ложатся тяжким бременем, и замену их косвенными, направленными только против роскоши и невоздержанности.

CCCCLX

Я никогда не говорил, что герцог Рагузский изменил мне, а лишь то, что его капитуляция при Эссоне просто смехотворна, а между тем оказалась гибельной для меня[410].

CCCCLXI

На следующий день после сражения при Иене прусские генералы просили у меня перемирия на три дня, чтобы, как они говорили, похоронить раненых, я же велел ответить им: «Думайте о живых и предоставьте нам заботу о мертвых; только ради этого отнюдь не надобно никакого перемирия».

CCCCLXII

Меня упрекали в несправедливости к адмиралу Трюге[411]. Этот моряк, как и Карно, был республиканцем, и ни тот ни другой не нуждались в моих милостях. Я не мог и не хотел отнять у них принадлежащую им славу.

CCCCLXIII

Английское правительство и представленный им тюремщик нашли верное средство сократить мое жизненное поприще. Мне нужно не просто жить, но действовать. Надобно, чтобы мое тело и мой дух следовали за изгибами судьбы, испытания которой послужат лишь к моей славе.

CCCCLXIV

Я отстраивал деревни, осушал болота, углублял порты, перестраивал города, заводил мануфактуры, соединил два моря каналом, строил дороги, сооружал памятники, а меня сравнивали с вождем гуннов Аттилой[412]! Справедливый приговор, нечего сказать!

CCCCLXV

Воистину необычайной оказалась бы книга, в которой не нашлось бы места для вымысла.

CCCCLXVI

Откупщики французского короля поступают весьма оригинально; не ограничивая ни расходов, ни роскоши, они непомерным образом взвинчивают налоги и каждый год, вместо того чтобы сказать: у меня такой-то доход и я могу расходовать столько-то, говорят: нам надобно столько-то, найдите источник для подобных расходов.

CCCCLXVII

При моем правлении я изобретал новые, не бывшие ранее в ходу меры, таковы, например, премии, присуждавшиеся каждые десять лет[413]. Надобно же было достойно вознаградить усилия того, кто достиг совершенства в своем ремесле.

CCCCLXVIII

Я мог дважды ниспровергнуть императорский трон Австрии[414], но вместо этого укреплял его основы. Надобно поставить сие в ряд допущенных мною ошибок, но на что, спрашивается, я мог употребить Австрию? Согласен, но в те времена я обладал достаточным могуществом, чтобы принимать на веру все ее торжественные заверения и клятвы.

CCCCLXIX

Полагаю вероятным, что Австрия войдет однажды в соглашение о владениях с папской курией. Поелику я не назначаю срока, когда сие свершится, никто не сможет опровергнуть меня.

Здесь заканчивается рукопись, которую мы перевели, но отнюдь при этом и не льстили себя надеждою сохранить ее энергический слог вследствие самых свойств английского языка. Надеемся, однако ж, и читатель в том вполне убедится, что мы ни в чем не отступили от сказанного выше в предисловии английского издателя.

Заметки из дневника Наполеона

Всегда одинокий среди людей, я возвращаюсь к своим мечтам лишь наедине с самим собою.

Наполеон I Бонапарт

Остров Святой Елены

1815 год

24 октября

Какому позорному обращению подвергли они нас! Оно мучительнее смерти! К несправедливости, к насилию они добавили оскорбление и медленное истязание! Если я настолько опасен, почему они не избавились от меня? Несколько пуль в мое сердце или в голову решили бы дело; по крайней мере, для такого преступления не требуется много храбрости! Если бы не вы и ваши жены, я отказался бы от всего, мне достаточно солдатского пайка. Как правители Европы могут лишить меня права священной природы владычества? Разве они не видят, что они убивают себя на Святой Елене? Я вступал в их столицы как завоеватель; но в своих делах заботился об их судьбе. Они все называли меня своим братом, и я считался и с человеческими интересами, и с моралью победителей, и с особенностями религии, и с политическими альянсами и интересами [королевских] фамилий.

16 ноября

Вы не знаете людей; их вообще трудно судить. Да и знают ли они сами себя? Если бы я продолжал преуспевать, большинство из тех, кто оставил меня, вероятно никогда не заподозрили бы себя в предательстве. В любом случае, я был более одинок чем предан; было больше слабости, чем измена; они были ратью Святого Петра, – покаяние и слезы могут стоять в воротах! Кроме того, кто там в истории имел больше приверженцев, больше друзей? Кто был более популярен, более любим? О ком более всего сожалели? Взгляните на Францию: разве не может сказать любой, что с этой своей скалы я все еще правлю ею?

25 ноября

Когда я вернулся из Москвы, из Лейпцига, в Париже говорили, что мои волосы побелели; но Вы видите, что это не так, и я намерен выдержать гораздо худшие вещи, чем случившееся!

29 ноября

Один мой Кодекс, из-за его простоты, сделал больше для Франции, чем все законы, вместе взятые, изданные до этого. Мои школы готовят новые поколения. За время моего правления число преступлений быстро уменьшалось; у наших соседей в Англии, напротив, их число увеличивается с ужасающей скоростью. И я думаю, этого достаточно, чтобы ясно судить наши правительства.

Люди доверяют Англии, и повторяют, что Шекспир величайший автор. Я читал его: нет ничего, что можно сравнить с Расином или Корнелем[415], пьесы его жалки и их трудно читать.

30 ноября

(В саду)

Конечно, далеко бедному Тоби[416] до короля Ричарда! Но от этого произвол против него не стал менее зверским; в конце концов, этот человек имел семью, жил собственной жизнью и был счастлив. И было ужасным преступлением посылать его сюда, закачивать свои дни в рабском труде. Но я вижу Вас; Вы думаете, что подобный пример есть уже на Святой Елене. Однако ж, между нами нет ничего общего; если несчастье постигает правителя, жертва может вернуть себе еще большие возможности. Наша ситуация может даже иметь положительные моменты! Вселенная следит за нами. Ведь мы – мученики несправедливости! Миллионы людей плачут вместе с нами, по нам вздыхает страна, и даже слава надела траур! Мы боремся здесь против тирании богов, и надежды человеческого рода – с нами! Горе постигло и героизм, и славу! Только беда возжелала закончить мой взлет! Если бы я умер на троне, в облаках всемогущества, я остался бы проблемой для многих; но поскольку это случится благодаря моим неудачам, меня смогут назвать ничтожеством.

6 декабря

Хорошо, мы выставим караул под окнами на обеде в Лонгвуде; они хотят заставить меня принять иностранного офицера за моим столом, в моем собственном доме; я уже не могу проехать верхом без сопровождения; мы не можем ступить и шагу, не рискуя быть оскорбленными!

1816 год

1 января

На этом проклятом острове большую часть года нельзя увидеть ни солнца, ни луны; всегда дождь или туман. Нельзя проехать и мили, не промокнув; даже англичане, приученные к сырости, постоянно жалуются на это.

15 января

У нас нет здесь ничего кроме времени.

22 января

По моему возвращению из Итальянской армии, ко мне обратился бернардинец Св. Петра, и почти сразу завел беседу по поводу своей бедности. В детские годы я не мечтал ни о ком, кроме Павла и Виргинии и, утешая себя мыслью о том, что следует быть скромным, и думая в то же время о своей известности, я поспешил откликнуться на его призыв и осторожно оставил небольшой сверток с двадцатью пятью луи (25 луидорами, золотыми монетами) на камине.

7 февраля

Известие о смерти Мюрата в Пиццо.

Калабрианцы оказались гуманнее и честнее тех, кто послал меня сюда![417]

8 февраля

Судьбой было предрешено, чтобы Мюрат пал. Я мог взять его на Ватерлоо, но французское войско было столь патриотично, столь честно, что сомнительно, чтобы оно перебороло то отвращение и тот ужас, которые испытывало к предателям. Не думаю, что я имел столько власти, чтобы поддержать его[418], и все же он мог принести нам победу. Нам очень не хватало его в некоторые моменты того дня. Прорвать три или четыре английских каре, – Мюрат был создан для этого; не было более решительного, бесстрашного и блестящего кавалерийского начальника.

17 февраля

Если бы я не был настолько глуп, чтобы дать побить себя при Ватерлоо, дело было б сделано; даже теперь я не могу понять, как это произошло – но все же, оставим разговоры об этом!

3 марта

Я изрядно испугал их возможным вторжением в Англию, не так ли? О чем говорили тогда в обществе? Вы, возможно, шутили об этом в Париже, но Питт в Лондоне вовсе не смеялся. Никогда английская олигархия не была в большей опасности!

Я сделал высадку возможной; я имел лучшую армию, которая когда-либо существовала. Аустерлиц – разве нужно говорить еще?! За четыре дня я дошел бы до Лондона; я шел бы не как завоеватель, но как освободитель; я действовал бы как новый Вильгельм III[419], но с большим великодушием. Дисциплина в моей армии была бы совершенной; солдаты вели бы себя в Лондоне точно так же, как и в Париже. Оттуда я двинулся бы с юга на север, под знаменем Республики. Возрождение Европы, которое я собирался произвести позже с севера на юг, шло бы под монархическими формами. Неудачи, которые я претерпел, проистекали не от людей, но от воли случая: на юге было море, погубившее мой флот; на севере был пожар Москвы и лед зимы. Все эти стихии – вода, воздух, огонь, – природа и только природа; она была противником всеобщего обновления, которое противно сути самой Природы! Увы, проблемы Природы неразрешимы!

7 марта

Графу Лас-Казу[420], камергеру лонгвудского дворца

Граф, вот уже шесть недель, как я изучаю английский, и не вижу прогресса. Шесть недель – это сорок два дня. Если б я изучал ежедневно по 50 слов, то знал бы уже две тысячи двести слов. Для словаря, в котором больше сорока тысяч слов, понадобится сто двадцать недель, а это более двух лет. После этого Вы должны согласиться, что изучение одного языка есть большой труд, который следует начинать в молодые годы. Longwood, this morning the seven march thursday one thousand eight hundred sixteen after nativity the Lors Jesus Christ.

11 марта

Император России умен, приятен, образован и легко очаровывает; но каждый должен входить к нему с охраной, ведь по сути он – грек последней Империи.

Греция ждет освободителя. Какой будет роскошный венок славы! Он может навечно вписать свое имя рядом с Гомером, Платоном, Эпаминондом! Я сам был, вероятно, близок к этому. Когда во время итальянской кампании я достиг берегов Адриатики, то написал Директории, что могу заглянуть за империю Александра.

Французы сплошь критичны и горячи: они как крылья мельницы во власти ветров; но эти ошибки делают их свободными от любой корысти, и это их лучшее оправдание.

31 марта

С капитуляцией Сен-Жан д’Акра я мог достичь Константинополя и Индии; я изменил бы лицо мира!

1 апреля

Я могу насчитать тридцать один заговор только по официальным документам, не говоря о тех, которые остались неизвестны; одни строили козни, я же тщательно защищался. Риск в моей жизни был велик, особенно между Маренго и покушением Георга[421] и в деле герцога Энгиенского.

11 апреля

Лицо Талейрана столь непроницаемо, что совершенно невозможно понять его. Ланн и Мюрат имели обыкновение шутить, что если он разговаривает с Вами, а в это время кто-нибудь сзади дает ему пинка, то по его лицу Вы не догадаетесь об этом.

Фуше нужны интриги постоянно, как пища. Он интриговал всегда, в любом месте, любыми способами, с любыми людьми. Он повсюду имел соглядатаев.

(на вопрос О’Мира[422]: Кто лучший из французских генералов?)

Трудно сказать, но мне кажется, что Сюше; прежде это был Массена, но его можно считать мертвецом. Сюше, Клозель[423] и Жерар[424] – лучшие французские генералы, по моему мнению. Я поднял своих генералов из низов.

18 апреля

В моих бедах я искал убежища, но нашел презрение, жестокость и оскорбление. Вскоре после того, как я ступил на борт судна (адмирала Кокберна), поскольку я не желал в течении двух или трех часов заливать себя вином и опьянеть, то встал из-за стола и вышел на палубу, он высокомерно заявил: «Я уверен, что генерал никогда не читал лорда Честерфилда». Смысл был в том, что я совершенный невежда и не знаю, как вести себя за столом.

19 апреля

У меня нет причин жаловаться на английских солдат или моряков; напротив, они смотрят на меня с большим уважением и, кажется, даже сочувствуют мне. Мур[425] был храбрым солдатом, превосходным офицером и талантливым человеком.

20 апреля

Англия и Франция держали в своих руках судьбу всего мира, и в первую очередь европейской цивилизации. Как же мы навредили друг другу!

21 апреля

Они желают знать, чего я хочу? Я прошу о своей свободе, или о палаче! Передайте вашему принцу-регенту, что я больше не прошу сообщать мне о моем сыне после того, как они варварски оставили мой первый вопрос без ответа.

Все равно тяжело оказаться без денег; я мог бы обеспечить себе у Евгения ежегодный кредит в сумме 7000 или 8000 наполеондоров. Вряд ли он отказал бы мне. Он получил от меня более сорока миллионов, и его отказ поставил бы пятно на его репутации; а это весьма сомнительно.

26 апреля

Да, после всего сказанного и сделанного, обстоятельства возможно, могли привести меня к принятию ислама, и как имела обыкновение говорить наша несравненная королева Франции: «Как Вы могли такое сделать!» Но мне пришлось бы слишком изменить себя, и стать по меньшей мере Евфратом. Смена религии, непростительная ради личной выгоды, вполне возможна, когда приносит огромные политические плоды. Генрих IV справедливо заметил: «Париж стоит мессы». Задумайтесь, – Восточная империя и, возможно господство над всей Азией, – вопрос тюрбана и пары мешковатых брюк; и ведь это действительно могло принести результат.

Константинополь сам по себе – Империя. Тот, кто обладает им, может управлять целым миром[426].

28 апреля

Если бы я не выиграл Аустерлиц, то имел бы всю Пруссию за своей спиной. Если бы я не одержал победу при Йене, Австрия и Испания восстали бы позади меня. Если бы я не преуспел в Ваграме, в мало чего решавшей битве, мне пришлось бы опасаться, что Россия меня оставит, что Пруссия восстанет, а англичане были уже под Антверпеном. После Ваграма я сделал большую ошибку, не растоптав Австрию окончательно. У нее оставалось еще слишком много сил, чтобы мы чувствовали себя в безопасности; в конечном счете, она и погубила нас. Австрия вошла в мою семью; и все же этот брак был для меня фатален. Я ступил в пропасть, укрытую цветами.

29 апреля

Мой дорогой друг, Вы и я, стоя на этом месте, находимся уже в следующем мире; мы разговариваем на Елисейских полях.

1 мая

Об историках

Они могут меня изменить, или поделить, или подавить, но в конце концов им будет трудно заставить меня исчезнуть совсем. Французский историк не сможет совсем обойти стороной историю Империи[427]. И если у него есть сердце, ему придется вернуть хоть что-то мое собственное. Я остановил водоворот анархии и распутал хаос. Я очистил революцию, поднял головы людям и усилил монархию. Я стимулировал каждый порыв, вознаграждал каждую заслугу, далеко подвинул границы славы! Все, в чем нашлось хоть сколько-нибудь количества!

10 мая

Весьма примечательно, что революция внезапно произвела на свет столь много великих генералов. Пишегрю, Клебер, Массена, Марсо, Дезе, Гош, – и почти все они вышли из низов. Но на этом силы природы, кажется, закончились, с тех пор она не произвела ничего выдающегося.

16 мая

Да, мой дорогой друг, обстановка накалена и я рассердился! Они послали мне не просто тюремщика, Гудсон Лоу станет моим палачом! Я нашел его сущим головорезом, в его взгляде не чувствуется искренности, вся внешность его отвратительна! Мы выглядели подобно двум таранам, собравшимся пробить друг друга. И мои эмоции, должно быть, были весьма сильны, поскольку я чувствовал подергивание левой икры. Для меня это серьезный признак, такого давно уже не случалось.

(Гудсону Лоу)

Вы говорите, сэр, что ваши инструкции еще более ужасны, чем адмиральские. Они собираются убить меня мечом или ядом? Я ждал нечто подобного от вашего министра; вот я, режьте свою жертву! Я не знаю, как вы сможете применить яд; но что касается меча, вы уже нашли путь. Я предупреждаю вас, что, если вы будете, как угрожали, влезать в мою частную жизнь, бравый 53-ий встанет на мою защиту. Изучая ваш послужной список, я льстил себе, что увижу армейского офицера, побывавшего на Континенте и засвидетельствовавшего свое мужество, который будет вести себя со мной уместным образом; я сделал большую ошибку. Ваш народ, ваше правительство, лично Вы предвзято судите меня; Вы покрываете свое имя позором и ваши дети будут стыдиться носить его. Где границы того варварства, с которым Вы приглашали меня несколько дней к Вашему столу, назвав генералом Бонапарте и сделав из меня посмешище и развлечение для ваших гостей? Вы сами определили себе границы учтивости, назначив мне звание? Я – не генерал Бонапарте для вас, сэр. Вы не имеете права, как и любой человек на земле, отнимать у меня мои собственные заслуги и титулы!

Они убьют меня здесь, мой дорогой друг, это совершенно точно![428]

19 мая

Когда спят вместе, нелегко потерять контакт; а иначе люди быстро расходятся. Так случилось, что пока мы были вместе, ни одна моя мысль, ни одно действие не прошло мимо Жозефины[429]; она строила догадки, захватывала, запоминала нити всех событий, что иногда весьма плохо отражалось на мне и на делах. Ссора в Булонском лагере положила конец этому.

Жозефина всегда думала о будущем и тревожилась своим бесплодием. Она совершенно понимала, что никакой брак не будет полон без детей; и потому не выходила замуж несмотря на то, что могла получить любого мужчину. Поскольку дела начали процветать, ее беспокойство усилилось; она часто обращалась к медицине, и притворялась, что успех[430] близок. Жозефина обладала чрезмерной расточительностью и сумбурностью креолок. Ее счета всегда были в беспорядке; она постоянно была в долгах; и мы всегда сильно ссорились, когда наступал момент погашения этих долгов. Даже на Эльбу счета Жозефины приходили ко мне со всех частей Италии.

Другой характерной чертой Жозефины было ее постоянное отрицание. В любой миг, на любой вопрос, ей заданный, ее первым инстинктом было все отрицать, ее первым словом было не; и это не не было обязательно ложью. Это была предосторожность, простая оборона; и это – то, что отличает нас от вас, леди, это и есть фундаментальное различие полов и воспитания. Вы созданы для любви, и вас учат говорить нет. Мы же, напротив, находим славу в том, чтобы сказать да, даже когда не нужно этого делать. И это ключ нашего различия в поведении. Мы не можем одинаково смотреть на жизнь.

Если я садился ночью в фаэтон, отправляясь в дальнее путешествие, к моему большому удивлению там оказывалась Жозефина – ждущая и полностью одетая, хотя она не должна была никуда ехать.

– Но Вам невозможно ехать! Я еду слишком далеко; Вы слишком устанете!

– Нисколько, – отвечала Жозефина.

– Я еду прямо сейчас.

– Хорошо, я уже готова.

– Но Вам же нужно собраться в дорогу.

– Нисколько, говорила она, – у меня все есть.

И мне оставалось только сдаться.

В конце концов, Жозефина подарила счастье своему мужу и всегда была его самым чутким другом, – всегда и во всех событиях показывая покорность, преданность и полное самопожертвование. И я всегда испытывал к ней чуткую привязанность и острую благодарность.

Мадам Мер[431] была очень скупа; это было смешно. Я даже предложил ей большое ежемесячное пособие, если только она будет тратить его. Она даже была готова взять его, но при условии, что может удержать его. В действительности у нее был просто избыток благоразумия; она всегда боялась однажды обнаружить себя в бедности. Она познала нужду и никогда не могла изгнать из своей памяти воспоминания о том ужасном времени. Но справедливо будет сказать, однако, что она тайно отдала много денег своим детям; она – такая замечательная мать!

И все же, эта самая женщина, которую так трудно было заставить расстаться с пятью франками, отдала бы все, чтобы помочь мне вернуться с Эльбы; и после Ватерлоо она отдала бы мне все, что имела, чтобы помочь мне восстановить дела; она предложила это мне; она без ропота приговорила бы себя к черному хлебу.

20 мая

Мне грустно, скучно, плохо: присядьте в это кресло, составьте мне компанию.

21 мая

Что мы будем читать сегодня вечером? Вас устроит Библия? Это действительно поучительнейшая книга; они и представить себе не могли, какие дела мы сделаем в Европе!

1 июня

Когда любому из моих министров или другой важной персоне доводилось совершать ужасную ошибку, и было необходимо проявлять раздражение, сердитость и гнев, я всегда следил за тем, чтобы при этой сцене оказывалось третье лицо. Если я считал необходимым карать, в моих правилах было наказать сразу многих. В таком случае виновник оказывался обижен ни больше и ни меньше других; в то время как свидетель, выражение лица которого и растерянность стоило видеть, уходил и рассказывал другим о том, что он видел и слышал. Здоровый ужас циркулировал по венам общества. Дела шли лучше, и мне приходилось наказывать все реже. При этом я получал большие выгоды, причиняя не слишком много вреда.

4 июня

Меня укоряли за мою лень, поэтому я возвращаюсь к работе. Мы примемся сразу за несколько тем, работа найдется для каждого. Я займусь Консульством с Монтолоном, Гурго[432] может взять другую эпоху или отдельные сражения, а младший Эммануель[433] (Лас-Каз) может готовить документы и материалы по периоду коронации.

8 июня

Все говорит о том. что Бог есть; это без сомнения. Но все наши религии созданы людьми. Человек не может поручиться за то, что будет делать в последний миг жизни; но все же я уверен, что умру без исповедника. Конечно, я далек от атеизма; и все же я не могу, несмотря на разум и не будучи бесчестным и лицемером, верить всем этим учениям. Во времена Империи, в особенности после брака с Мари Луизой, были приложены немалые усилия, чтобы убедить меня идти в Нотр Дам для полного преклонения перед верой, на манер наших королей. Я категорически отказался; моя вера не была настолько сильна для того, чтобы принести мне сколь-нибудь пользы, и все же слишком велика, чтобы хладнокровно совершить такое кощунство. Высшая правда о том, кто я, откуда я пришел и куда я иду, – вне меня и все же во мне! Я как часы, которые существуют, но не знают, сколько времени они показывают. Я могу явиться на божий суд и буду ждать его без опасения. Я жил только ради славы, мощи, блеска Франции; этому были отданы все мои способности, силы и время. Это не могло быть грехом; наоборот, в этом моя Сила!

10 июня

Фокс[434] прибыл во Францию сразу после подписания Амьенского мира. Он занимался историей Стюартов и просил моего разрешения изучить наш дипломатический архив. Я распорядился дать ему полный доступ. Я часто принимал его и увидел в нем незаурядного человека; я быстро распознал в нем высокую душу, доброе сердце и глубокие либеральные убеждения, – качества, делающие честь человечеству; он очень расположил меня к себе. Мы свободно разговаривали по самым разным вопросам, оставив в стороне предубеждения. Когда я хотел досадить ему, то напоминал об адской машине и говорил, что его министры намеревались убить меня; он имел обыкновение весьма горячо приводить доводы против меня, и всегда заканчивал, говоря на плохом французском: Первый Консул, ôtez vous donc cela de votre tête! (Первый Консул, выбросьте Вы, таким образом, это из Вашей головы).

13 июня

Ужасный Монитер[435], погубивший столько имен, один неизменно был мне полезен и благосклонен ко мне. Умные люди, по-настоящему талантливые, напишут историю из официальных документов; но эти документы полны моего имени, и именно их я призываю и отхожу в сторону.

18 июня

Немыслимая кампания! Неслыханное стечение роковых событий! Груши – Ней – д’Эрлон! Бывали ль неудачи страшнее? О, несчастная Франция! Исключительная кампания, в которой менее чем за неделю я три раза видел, как успех выскальзывает из моих рук! Если бы не дезертирство предателя, я разгромил бы врага в начале кампании. Я сокрушил бы союзников в Линьи, если левый фланг повиновался бы мне. Наконец, я разбил бы их в Ватерлоо, имея под рукой правый фланг.

21 июня

Они будут всегда бояться меня! Питт верно сказал им: Вы не будете чувствовать себя в безопасности с человеком, кто вынашивает план полного вторжения в своей голове. В любом случае, чего можно опасаться? То, что я могу устроить новую войну? Я слишком стар. То, что я буду искать славы? Я покончил с этим, выбросил из своей головы.

12 июля

A questa casa, o in questo luogo tristo, non voglio niente di lui. Я ненавижу этот Лонгвуд. Один его вид приводит меня в меланхолию. Я хочу туда, где есть тень, деревья и вода. Здесь же только разъяренный ветер, сплошные дожди и туманы, che mi taglia l’anima; или, если угодно, il sole mi brucia il cervello, как только я хочу выйти из тени.

15 июля

Я собирался повторить в Шербурге чудеса Египта: я уже установил свою пирамиду в море. У меня было бы и свое Меридово озеро. Мой грандиозный план состоял в том, чтобы сконцентрировать все наши военно-морские силы для нанесения мощного удара по противнику. Я, если можно так выразиться, расчистил поле битвы, чтобы две нации могли сразиться друг с другом. Результат не вызывал сомнений: более сорока миллионов французов против пятнадцати миллионов англичан; развязка стала бы Акциумской победой[436].

16 июля

(К Гудсону Лоу)

Знаете, что мы думаем о Вас? Мы думаем, что Вы способны на все, что угодно. И пока Вы живете со своей ненавистью, мы будем жить со своими мыслями. Самым жестоким делом вашего министра стало не то, что он послал меня на св. Елену, а то, что он назначил губернатором Вас. Вы – самая большая беда этой отвратительной скалы!

21 июля

Англичане дрожали, когда мы заняли Египет. Мы показывали к Европе реальный способ взять Индию от них. Они не совсем легки все же, и они совершенно правы.

22 июля

Человек любит все сверхъестественное. На каждом шагу он встречает чудеса. Правда в том, что все, с чем мы сталкиваемся, есть чудо. Строго говоря, никаких феноменов нет, поскольку все в природе – феномен: мое существование – феномен; эта полено, исчезающее сквозь дымоход – феномен; свет, который освещает меня – феномен; мой рассудок, мои способности – тоже феномены. Все они существуют, и все же мы не можем определить их. Я могу оставить Вас здесь, и переместиться в Париж, зайти в Оперу. Я кланяюсь зрителям, слышу возгласы одобрения, вижу актеров, слышу музыку. И поскольку я могу увидеть все это со св. Елены, почему же нельзя заглянуть на столетие вперед? Почему я не могу увидеть будущее подобно прошлому? Было бы это более необычным, более чудесным явлением, чем любое другое? Нет, но в действительности это невозможно.

25 июля

Может ли быть, что австрийский император, на дочери которого я женился, который умолял о браке на коленях, которому я дважды возвращал его государство, которому я доверил свою жену и своего сына, послал сюда своего представителя без малейшего сообщения для меня, без единого известия о здоровье моего сына?

29 июля

(за обедом)

Господа, там Сантини собирается убить губернатора?

Ну, негодник! Ты хочешь убить губернатора? Неужели ты не понимаешь, что это меня обвинят в том, что я приказал сделать это? Если эта идея придет в твою голову снова, ты будешь иметь дело со мной. Ты увидишь, что я могу с тобой сделать![437]

4 августа

Человек, который сделал столько, сколько сделал я, должен понимать как трудно творить добро. Иногда для этого требовалось вся моя сила. Когда вопрос касался расширения садов в тюильри, восстановления канализации или других общественных усовершенствований, была необходима вся моя энергия; мне приходилось писать шесть, десять писем в день, быть резким и сердитым. Я потратил целых 30 миллионов на коллекторы, за которые никто и никогда не поблагодарит меня. Архимед обещал перевернуть мир, если ему дадут разместить рычаг; я делал так много везде, куда бы ни размещал свою энергию, свою настойчивость, и свои деньги. С деньгами можно создать мир!

18 августа

(на реплику Гудсона Лоу: но, сэр, Вы же не знаете меня!)

Ба! И где же я мог Вас узнать? Я не встречал Вас на полях сражений. Вы годитесь только на то, чтобы нанимать убийц. Взгляните на лагерь, который разбивают ваши солдаты. Я подойду к ним и скажу: самый старый солдат Европы просит вас поделиться вашим пайком. Я управлял миром и знаю, каких людей выбирают на такую должность. Только люди без чувства чести соглашаются на это. Вы хорошо сделаете, если попросите отставку. Это будет хорошо и для Вас, и для меня!

(Адмиралу Кокберну) Ошибки Лоу происходят от его образа жизни. Он командовал только иностранными дезертирами из Пьемонта, Корсики, Сицилии, – отступниками и предателями своей страны, отбросами общества. Если бы он руководил людьми, англичанами, он смотрел бы с уважением на людей чести. Все это приводит к деградации. Даже если бы Вы поджарили меня на горящих углях, как Монтесуму или Гватимозина, то не смогли бы отнять у меня золота, которого у меня нет. В любом случае, кто просил Вас о чем-нибудь? Кто просил Вас кормить меня? Если бы Вы забрали все ваши съестные припасы, эти храбрые солдаты были полны сострадания ко мне. Я мог пойти в лагерь к гренадерам и уверен, что они не отказали бы первому и самому старому солдату Европы. Через несколько лет ваш бог Кастльри, ваш бог Батхерст, и другие, и Вы будете похоронены в пыли и забыты; если ваши имена и будут известны, то только благодаря оскорблениям, которыми осыпаете меня[438].

19 августа

Губернатор прибыл сюда вчера, чтобы разозлить меня. Он видел, что я гуляю по саду, и вследствие этого не смогу отказать ему во встрече. Он хотел обсудить со мной некоторые детали по сокращению расходов. Он имел наглость заявить мне, что оставил дела в том состоянии, в котором нашел их по прибытии на остров, и что он приехал специально, чтобы оправдаться; что он приезжал два или три раза прежде, чтобы объясниться, но я в это время принимал ванну. Я ответил ему: «Нет, сэр, я не был в ванне, но я спициально отдал приказ, чтобы не видеть Вас.

28 августа

(На вопрос мадам де Монтолон: Какие войска были самые лучшие?)

Те, что побеждали в битвах, мадам. И они непостоянны, подобно Вам, леди; их должно рассматривать в определенный миг. Лучшими войсками были карфагеняне Ганнибала, римляне Сципиона, македоняне Александра, пруссаки Фридриха. Однажды с ними можно было сравнить мою армию в Италии и под Аустерлицем, – но, конечно, она их никогда не превосходила.

2 сентября

Я был краеугольным камнем нового здания, которое имело такой слабый фундамент! Если бы меня побили при Маренго, Вы уже тогда получили бы весь 1814 год, гораздо меньше великолепных чудес, последовавших за этим и оставшихся в вечной памяти. То же самое можно сказать об Аустерлице, Йене, Эйлау и других битвах.

24 сентября

Меня часто хвалили за силу характера, а в глазах моей собственной семьи я был просто баловнем судьбы. Их настойчивость, их упрямство всегда побеждали меня, и они без устали делали со мной все, что хотели. Я допустил несколько больших ошибок. Я не обладал удачей Чингиз-хана с его четырьмя сыновьями, которые знали, что никакое подражание не заменит хорошей службы. Когда я создавал короля, он сразу начинал считать себя наместником Бога. Заблуждение охватило и тех, кто поклонялся новоиспеченным монархам, предпочтя их мне[439].

27 сентября

Да, работа – часть меня; я был рожден для работы. Я мог достичь предела для своих ног; я мог достичь предела своим глазам; но никогда не достигал его в работе. Я почти убил работой бедного Меневаля; мне пришлось даже освободить его и пристроить выздоравливать к Марии-Луизе, у которой его обязанности были полнейшей синекурой[440].

29 сентября

Вы хотите знать сокровища Наполеона? Они огромны, это верно, и в прямом смысле этого слова. Вот они: прекрасная гавань Антверпена, что Смывания, способная вместить огромный флот; доки и дамбы Дюнкерка, Гавра, Ниццы; гигантская гавань Шербурга; рабочая гавань Венеции; большие дороги от Антверпена до Амстердама, от Майнца до Меца, от Бордо до Байонны; перевалы Симплон, Мон-Сенис, Мон-Женевр, Карниз, дающие четыре прохода через Альпы; только в этом Вы можете насчитать 800 миллионов франков. Дороги от Пиренеев до Альп, от Пармы до Специи, от Савоны до Пьемонта; мосты Йены, Аустерлица, Артуа, Севра, Тура, Лиона, Турина, Изера, Дюранса, Бордо, Руана; канал от Рейна до Роны, соединивший воды Голландии и Средиземноморье; канал между Шельдой и Соммой, соединивший Амстердам и Париж; тот, который соединил Рансе и Вилен; каналы Арля, Павии, Рейна; осушение болот Бургундии, Котантена, Рошфора; восстановление большинства церквей, разрушенных в Революцию, строительство новых; строительство многих мануфактур, чтобы положить конец нищете; строительство Лувра, общественных зернохранилищ, Банка, канала Урк, снабжающего Париж питьевой водой, многочисленных коллекторов, причалов, достопримечательностей и памятников этого большого города; общественных туалетов в Риме; восстановление предприятий Лиона. Пятьдесят миллионов были потрачены на восстановление и улучшение королевской резиденции; Шестьдесят миллионов стоила мебель во дворцах Франции и Голландии, в Турине и в Риме; еще шестьдесят миллионов стоят алмазы Короны. Все это – деньги Наполеона, даже Регент, единственный из отсутствовавших старых алмазов Короны Франции и купленный у берлинских евреев, которым он был заложен за три миллиона; музей Наполеона, оцененный больше чем в 400 миллионов.

Все это памятники, способные опровергнуть любую клевету! История свяжет все воедино. И все это делалось посреди непрерывных войн, безо всяких ссуд, и с день за днем уменьшавшимся государственным долгом.

21 октября

В конце концов, мадам де Сталь – выдающаяся женщина с большим талантом и очень острым умом: она заслужила свое место. Могу сказать, что встав на мою сторону вместо того, чтобы критиковать меня, она принесла бы мне много пользы.

30 октября

Я должен признать, что был испорчен; я всегда отдавал приказы. С самого рождения я чувствовал свою силу; уже тогда я отверг учителей и закон.

6 ноября

Я всегда искал человека, способного возглавить мой флот, но так и не нашел его. Морское дело имеет свои особенности, и это всегда сдерживало мои планы. В любой момент, когда я выдвигал новую идею, немедленно Гантом и вся военно-морская секция вставали за моей спиной. – Сир, Вы не можете сделать этого. – И почему? – меня это раздражало. Как можно вести обсуждение с людьми, которые говорят на другом языке? Как часто упрекали меня в злоупотреблении этим в Консулате! Чтобы слушать их и понимать хоть что-нибудь, нужно было родиться на флоте. Тщетно я пытался бороться, я должен был признавать их единодушие, предупреждая однако, что оставляю это на их совести[441].

9 ноября

Сидней Смит – смелый офицер. Он деятелен, образован, хитер и неутомим; но я полагаю, что он наполовину невменяем. Если бы это бело не так, я захватил бы Акр несмотря ни на что. Он распространял воззвания в моих войсках, которые конечно поколебали некоторых солдат, и мне пришлось издать приказ, в котором заявлялось о его безумстве и запрещались всякие контакты с ним. Через несколько дней после этого он поднял белый флаг и выслал ко мне лейтенанта с посланием, в котором вызывал меня на дуэль. Я посмеялся над этим и намекнул ему в ответе, что когда он приведет Мальборо, чтобы сразиться со мной, я встречу его. Несмотря на это, мне нравятся люди с таким характером[442].

11 ноября

Демократия может совершать безумства, но она имеет сердце, которое можно расстрогать; аристократия всегда остается холодной и никогда не прощает.

16 ноября

Я думаю, что именно из-за него [Веллингтона] я здесь, я уверен в этом. Я, конечно, подарил ему роковую четверть часа. Как правило, великие души замечают такое; но он не ответил. Ах! игра со старым Блюхером стоила хороших свеч; без него я не знаю, где Его Милость был бы теперь; но в любом случае я не был бы здесь.

25 ноября

Я провел весь день, занимаясь с Бертраном вопросами фортификации, и время пролетело незаметно.

10 декабря

Я никогда не видывал такой страсти, какую Бертье испытывал к мадам Висконти! В Египте он подолгу смотрел на луну и верил в то, что она делает то же самое. Посреди пустыни была палатка, посвященная ей; там находился ее портрет, и он воскурял фимиам перед ним. Чтобы переносить все это вместе с багажом, были отряжены три мула. Я часто входил к нему, бросаясь на диван прямо в ботинках. Это приводило Бертье в ярость: он считал такой поступок осквернением его святыни. Он любил ее так, что всегда волновался во время разговора. И хотя я всегда пренебрежительно отзывался о ней, он не возражал, – он был счастлив возможностью поговорить о ней. Если бы я оставил его главнокомандующим в Египте, он бы немедленно покинул страну[443].

11 декабря

(Из письма Лас-Казу)

Мой дорогой граф Лас-Каз, я всем сердцем глубоко чувствую все то, что Вам приходится переживать. Оторванный от меня две недели тому назад, Вы оказались запертым и лишенным возможности сообщать мне и получать от меня какие-либо новости, и даже лишенным права выбрать себе слугу. Мне доставляет удовольствие сообщить Вам, что Ваше поведение на острове Святой Елены было, как и вся Ваша жизнь, достойно всякого уважения и безукоризненно. Ваша компания была необходима мне. Только Вы один читали, говорили и понимали английский язык. Как часто Вы наблюдали за мной в течение многих ночей моей болезни! Однако я настоятельно прошу Вас и, если необходимо, приказываю Вам обратиться с просьбой к командующему островом отправить Вас обратно в Европу. Для меня будет большим утешением узнать, что Вы находитесь на пути к более счастливым берегам. Если однажды Вы встретите мою супругу и моего сына, обнимите их; вот уже два года, как я не получал известий от них, непосредственно или косвенно.

Утештесь сами и утешьте моих друзей. Мое тело, это верно, находится во власти моих врагов; они не забудут ничего, что могло бы удовлетворить их месть. Они убивают меня булавочными уколами, но Провидение не позволит этому продолжаться слишком долго.

Поскольку все говорит за то, что Вам не разрешат увидеться со мной до Вашего отъезда, то примите мои объятия и заверения в моем уважении и моей дружбе к Вам. Будьте счастливы!

Любящий Вас, Наполеон[444].

30 декабря

Ах, Варден, Как Ваши дела?

Я, конечно, наслаждаюсь хорошим состоянием здоровья. Что касается английского языка, я был очень прилежен: я теперь легко читаю ваши газеты. В одной из них меня называют лгуном, в другой тираном, в третьей чудовищем, и еще в одной, вот уж чего я действительно не ожидал, трусом!

1817 год

1 января

Венец мученика – единственная вещь, не хватающей моей известности. Я носил императорскую корону Франции, железную корону Италии; Англия же дала мне теперь, – еще больший и еще более великолепный, изношенный нашим Спасителем, – терновый венец.

6 января

Что такое электричество, гальванизм, магнетизм? Здесь скрыта великая тайна природы. Гальванизм работает незаметно. Я могу поверить, что человек – продукт таких жидкостей и газов; что мозг снабжается этими жидкостями и производит жизнь; что душа сделана из них, и что после смерти они возвращаются к эфиру, откуда другие человеческие мозги перекачивают их.

9 января

Парижскую полицию боятся больше, чем она того заслуживает. Почта – хороший источник информации, но я не уверен, что это преимущество компенсировало затраты. Не было возможности читать каждое письмо, хотя корреспонденция некоторых указанных мною лиц и моих министров вскрывалась. Фуше, Талейран никогда не писали; но зато писали их друзья и агенты, и по таким посланиям можно было видеть, что Талейран или Фуше имели в виду.

3 февраля

Нантский епископ был превосходным исповедником для Марии Луизы; он дал ей хороший совет, что делать в том случае, если я буду есть мясо в постные дни. Когда я выпытал у императрицы содержание их разговора, она передала его так: Феш сказал ей: если он будет есть мясо, бросьте тарелку ему в голову! Феш сделал бы из меня скорее турка, чем христианина. Если бы мне пришлось менять вероисповедание, я думаю что нантский епископ – единственный человек, который возможно преуспел бы в этом; но для этого я слишком хорошо знаю историю и знаком со слишком многими религиями![445]

6 февраля

Моя теперешняя жизнь, будь она в Европе и не в неволе, удовлетворяла бы меня полностью. Я хотел бы жить в деревне и заниматься садоводством. Это вообще завидный образ жизни: больная овца служит пищей для беседы. На острове Эльба, имея много денег и способов развлечений, живя посреди европейских ученых, я был бы очень счастлив.

28 февраля

Какой же он варвар, если отказывает мужу и отцу в возможности утешиться разговором с человеком, который недавно видел, говорил, прикасался к его жене и ребенку, от объятий которых он навсегда отделен жестокой политикой кучки людей! Людоеды не сделали бы такого. До того, как съесть несчастные жертвы, они позволили бы им увидеться и поговорить друг с другом. Жестокость, которая здесь процветает, отрицалась бы даже каннибалами!

Природа при создании некоторых людей предназначила, чтобы они всегда оставались зависимыми. Такой был Бертье. Не было в мире другого столь хорошего начальника штаба; но смените ему занятие, и он не будет способен командовать отрядом в пятьсот солдат.

3 марта

Несмотря на всю клевету, я не переживаю за свою известность. Потомки воздадут мне должное. Истина восторжествует; и пользу, которую я принес, будут сравнивать с ошибками, которые я совершил. Я не затрудняюсь относительно результата. Если бы я преуспел, я умер бы с репутацией самого великого человека, который когда-либо существовал. И хотя я потерпел поражение, меня будут считать необыкновенным человеком: мое возвышение было беспрецедентно, потому что не сопровождалось преступлением. Я провел пятьюдесят генеральных сражений, и почти все из них выиграл. Я создал и воплотил в жизнь кодекс законов, которые засвидетельствуют мое имя самым отдаленным потомкам. Я сделал себя из ничего, став самым сильным монархом мира. Европа была у моих ног. Я всегда считал, что владычество заложено в людях. Фактически, имперское правительство было своего рода республикой. Я стал во главе этого голоса нации, моим принципом было la carrière est ouverte aux talens[446], вне зависимости от происхождения или благосостояния, и этот принцип равенства – причина, по которой ваша олигархия меня так ненавидит.

6 марта

Я боюсь плохих новостей о моей жене. Возможно, они касаются моего сына; когда Вы пойдете в город завтра, постарайтесь потщательнее просмотреть все газеты.

3 апреля

Вы, англичане, – аристократы. Вы держите большую дистанцию между собой и popolo[447]. Природа создавала всех людей равными. В моих правилах всегда было идти среди солдат и толпы, разговаривать с ними, слушать их маленькие истории и благожелательно относиться к ним. В этом я находил самые великие выгоды для себя.

3 мая

Раз и навсегда, адмирал, я должен высказать Вам, что я думаю. С вами – англичанами, иностранец – всегда собака; не стоит ждать от вас ни помощи, ни вежливости. Какое! Здесь был ботаник, который видел мою жену и моего сына, и ему запретили передавать мне любые новости о них; ему угрожают судом за то, что дал моему камердинеру локон волос моего сына! Если Гудсон Лоу просит о встрече со мной, я вынужден отказать ему!

5 мая

Да, я вкусил счастье – как Первый Консул, во время моего брака, после рождения римского короля, но не ощущал себя умиротворенным. Возможно, Тильзит был лучшим моментом моей жизни; у меня были трудности, волнения. Среди других моментов – Эйлау – я был победителем, диктовал свою волю, императоры и короли составляли мой двор! Возможно, еще больше я ощущал себя после побед в Италии – какой энтузиазм, какие приветствия освободителю Италии! В двадцать пять лет! С того момента я предвидел то, чем я мог стать! Я видел мир, движущийся под моими ногами, как будто я шагал по воздуху.

16 мая

В Тильзите с императором Александром и королем Пруссии я оказался самым неосведомленным о трех вещах в военном деле! Эти два правителя, и особенно прусский король, знали точно, сколько должно быть пуговиц на лицевой стороне мундира, сколько – на задней, и способ, которым должны кроиться фалды мундира. Не было в армии портного, который знал лучше, чем король Фридрих, сколько мер ткани потребуется для пошива мундира. Фактически, я был никем по сравнению с ними. Они непрерывно мучили меня вопросами о портняжных делах, в которых я был совершенно несведущ. Тем не менее, чтобы не оскорбить их, я отвечал так же серьезно, как будто судьба войска зависила от куска ткани. Король Пруссии менял свое платье каждый день. Он был высоким, сухощавым типом, и при взгляде на него вспоминался Дон-Кихот. В Йене его войско совершало самые прекрасные и эффектные маневры, какие только возможны, но я скоро положил конец их экзерцициям и показал, что сражаться и выполнять великолепные перестроения и носить роскошные униформы – весьма различные занятия. Если бы французской армией командовал портной, король Пруссии безусловно одержал бы победу, в этом искусстве ему не было равных!

Плохие женщины хуже плохих мужчин. Более слабый пол, деградируя, падает ниже другого. Женщины всегда много лучше или много хуже мужчин.

21 мая

Меня мучает бессонница.

23 мая

Гурго, мой друг, я не могу идти дальше[448].

2 июня

Исключительная вещь во мне – это моя память. Еще мальчиком я знал логарифмы тридцати или сорока чисел; во Франции я не только знал имена офицерского состава всех полков, но и где корпус был сформирован, в каких сражениях отличился; я даже знал их моральный дух.

3 июня

32-ая полубригада готова была отдать жизнь за меня, потому что после Лонато я написал: 32-я там: я спокоен. – влияние слов на людей поразительно[449]!

13 июня

По моему мнению, я должен был погибнуть при Ватерлоо или, возможно, несколько раньше. Если бы я умер в Москве, я имел бы, вероятно, репутацию самого великого завоевателя, когда-либо известного. Но в конце концов фортуна посмеялась надо мной. Ужасно, что когда человек ищет своей смерти, он не находит ее. Многие были убиты вокруг меня, передо мной, позади меня, – всюду, но ни одна пуля не задела меня.

14 июня

Подъезжая к Ландсхуту, я встретил ретирующегося Бессьера. Я приказал ему развернуться и маршировать вперед. Он возразил, что там слишком сильный противник. – Идите вперед, – сказал я, и он повиновался. Враг, видя как он переходит в наступление, подумал, что французы сильнее его и отступил. На войне все идет в ход. Высокая мораль лучше превосходства в силах позволяла одерживать мне победы.

17 июня

Гудсон Лоу говорит что я самый хитрый человек в мире. Что я знаю, как принять кроткий вид, если хочу добиться своего. Что именно так я собираюсь выиграть О’Миру. Что принимая лорда Амхерста, я сказался больным и, поскольку тот скоро уезжает [с острова], губернатор не сможет разрушить эффект всего сказанного мной; что я завоевал сердце его Светлости, который известен как не самый умный человек.

Я не желаю иметь никаких отношений с сэром Гудсоном. Пусть он оставит меня в покое, поскольку в веках его дети будут краснеть при одном упоминании собственного имени. Боже праведный! Как вы ошибаетесь, нет человека более бесхитростного, чем я! Напротив, моя беда в том, что я слишком спокойный. Ах! мошенник губернатор![450]

3 августа

Гудсон Лоу прежде думал, что ничего из того, что здесь происходит, не станет известным в Европе. Он, вероятно, собирается закрыть солнце своей шляпой. Но все еще есть миллионы людей в мире, интересующихся моей судьбой.

Не одежда делает человека тюремщиком, но собственные манеры и мысли.

24 августа

Неудачи, как вы видите, следуют одна за другой, и когда наступает беда, все идет не так, как надо. Если бы только сражение при Виттории произошло раньше, чем я подписал перемирие! Но это случилось как раз в тот момент, когда я был связан по рукам и ногам. Когда союзники узнали, что моя армия разбита, я потерял свою артиллерию, свой обоз, и что англичане маршируют во Францию, они заключили, что я проиграл. Французы многого не сделали для меня тогда. Во время Каннае римляне удвоили свои усилия, но это случилось потому, что каждый оказался на пороге смерти, грабежа, насилия. Так следует воевать, но в современных кампаниях все опрыскано розовой водой.

28 августа

Иисус вешался, и его примеру следуют многие фанатики, вообразившие себя пророками, мессиями, по нескольку каждый год. Что же является несомненным – так это то, что в в ту эпоху мысли и мнения устремились к единственности Бога, и тем, кто начинал проповедовать, учение было хорошо передано: обстоятельства сделали это возможным. Точно также в моем случае, – возникнув из нижних слоев общества, я стал императором, потому что обстоятельства и мнения были на моей стороне.

3 сентября

Если (Гудсон Лоу) бы мог, он предписал бы мне завтракать в один час, обедать в другой, ложиться спать в то время, которое было им предписано, и лично бы контролировал, что все его указания выполняются. Однажды он споткнется сам об себя. Он не понимает, что ему посчастливилось быть записанным в историю.

28 сентября

О’Мира выступил против Гудсона Лоу и сказанный ему, что по его мнению я не проживу и шести месяцев в таких условиях. Хорошо иметь такого свидетеля, это раздражает губернатора.

29 сентября

Cвятой Наполеон должен быть очень обязан мне, и сделать все, что в его власти, чтобы помочь мне. Бедняга: никто прежде не знал его. Он не имел даже своего дня в календаре. Я получил такой один, и убедил римского Папу назначить его на пятнадцатое августа, к дню моего рождения.

2 ноября

Я мог бы выслушать известие о смерти моей жены, моего сына, или всей моей семьи, сохранив самообладание. Не было бы ни малейшего признака эмоций, ни одного движения лица. Внешне я казался бы безразличным и спокойным. Но, оставшись один в своей комнате, я бы страдал. Тогда человеческие чувства рвали бы мое сердце.

30 ноября

Король Баварии не желал отдавать свою дочь Евгению, заявляя, что он не знал об усыновлении и рассматривал его только как виконта де Богарне. Жозефине пришлось вынести некоторое высокомерие в Мюнхене, где они открыто обсуждали в ее присутствии привязанность принцессы и баденского принца. Когда я появился в Мюнхене, Электор застал меня изучающим некую леди под вуалью. Он поднял вуаль, под которой оказалась его дочь; я счел ее очаровательной и, признаюсь, несколько обеспокоился. Я предложил молодой леди присесть, а позже прочитал лекцию ее гувернантке. С каких это пор принцессы могут влюбляться? Они – просто политический товар.

Королева Баварии была очаровательна, я наслаждался ее обществом. Однажды, когда король отправился ранним утром на охоту, я пообещал присоединиться к нему, но вместо этого нашел королеву и пробеседовал с ней добрых полтора часа. Это послужило основанием для сплетен, король очень сердился, и при встрече отругал ее. Она возразила: разве я должна была указать ему на дверь? Впоследствии я дорого заплатил за свою галантность, поскольку они следовали за мной во время моего путешествия по Италии и всюду отставали; их кареты ломались ежеминутно, я мне пришлось пригласить их в свою; они доехали со мной до Венеции. И все же меня это не раздражало, поскольку принесло мне новую королевскую семью[451].

21 декабря

Независимо от того, что говорят, я могу создать или или разрушить репутацию губернатора. Всему, что я захочу сказать относительно него и его безобразного поведения, его идеи отравить меня, будут верить.

25 декабря

Война – исключительное искусство; я могу заверить вас, что участие в шестидесяти сражениях не научило меня ничему тому, о чем я не знал бы в уже первом. Важнейшее качество генерала – решительность, и оно даруется Небесами.

1818 год

7 января

Что меня восхищает в Александре Великом – это не его кампании, для которых мы не имеем никаких средств оценки, но его политический инстинкт. Его обращение к Амону стало глубоким политическим действием; таким образом он завоевал Египет. Если бы я остался на Востоке, то, вероятно, основал бы империю, подобно Александру, совершил паломничество в Мекку, где преклонял бы колена и молился, но только если это имело бы смысл[452]!

13 января

Какая скука каждый день! Какое мучение!

29 января

Чтобы быть хорошим генералом, человек должен знать математику; она ежедневно помогает выстраивать идеи. Быть может, всем своим успехам я обязан моим математическим концепциям. Генерал никогда не должен допускать фатальных ситуаций. Мое большое достоинство, моя самая выдающаяся черта, – в том, что я вижу вещи ясно; тоже самое с моим красноречием, – я могу выделить существенное в каждом вопросе от всего остального. Большим искусством в ведении битвы является способность менять план действий в разгар схватки; это моя собственная идея, и весьма новая.

Искусство войны не вознаграждает сложные маневры; простейшие и есть лучшие, здесь превалирует здравый смысл. Если задаться вопросом – как это генералы делают грубые ошибки, то это происходит потому, что они пробуют быть умными. Самая же трудная вещь – это предположить план врага и отсеять правду среди всех полученных сообщений. Остальное просто требует здравого смысла; это похоже на боксерский матч, – чем сильнее вы ударите кулаком, тем лучше. Также необходимо уметь хорошо читать карты.

18 февраля

Вы имеете наглость говорить о воинской повинности во Франции; она ранит вашу гордость, потому что затрагивает все классы общества. О, как отвратительно, что сын джентльмена должен быть обязан защищать свою страну, как будто он один из толпы!

Воинская повинность не сокрушала права ни высших классов подобно вашей банде вербовщиков, ни простонародья, потому что они бедны. Моя чернь стала бы самой образованной в мире. Все мои усилия были направлены на то, чтобы просветить нацию вместо того, чтобы ожесточить ее невежеством и суеверием.

14 мая

(К О’Мира)

Так что Вы собираетесь покинуть нас, доктор? Общество сочтет их достаточными трусами, чтобы напасть на моего доктора?

25 июля

(К О’Мира)

Преступление свершится быстрее. Я жил слишком долго для них. Ваши министры бесстыдные люди. Когда Папа Римский был во Франции, я бы скорее отрезал свою правую руку, чем подписал бы приказ и оставил его без врача.

Когда Вы прибудете в Европу, встретьтесь с моим братом Жозефом или отправьте ему письмо. Вы сообщите ему, что я желаю, чтобы он передал Вам бумаги, содержащие частные и конфиденциальные письма от императоров Александра и Франца, короля Пруссии и других европейских монархов, и которые я вручил его заботам в Рошфоре. Вы опубликуете их, покрыв всех этих монархов позором. Когда я обладал силой и властью, они просили моего покровительства и вылизывали пыль под моими ногами. Теперь, невзирая на мой пожилой возраст, они подло угнетают меня, отобрали от меня жену и ребенка. Прощайте, О’Мира, мы никогда больше не встретимся. Будьте счастливы!

26 сентября

Вот чудесное дитя рядом со своей матерью, вон там, справа, ближе к камину. Вы узнаете ее по ее цветам: это Мария Луиза; она держит сына на руках. И еще один, – вы узнали его? Это – имперский принц. На двух других изображена Жозефина: я любил ее так нежно! Вы изучаете эти большие часы? Это будильник Фридриха Великого, я нашел его в Потсдаме, – самая ценная вещь во всей Пруссии! Мой камин не слишком роскошен, как видите. Бюст моего сына, два канделябра, две серебряных позолоченных чаши, два графина для кельнской воды, маникюрные ножницы, небольшое зеркало. Это далеко от блеска Тюильри: но что с того, что я потерял власть, со мной осталась моя слава и мои воспоминания.

1819 год

23 сентября

– Ну, доктор, что вы думаете об этом? Я, вероятно, слишком долго нарушаю пищеварение монархов?

(Антоммарки: Вы переживете их, сир)

– Нет, доктор, работа англичан почти сделана. Основная пружина механизма уже сломана.

28 сентября

Я закрываю дверь для ваших лекарств до завтра. Мне нужно решить некоторые математические задачи.

4 октября

Моя страна! моя страна! Если бы только Cвятая Елена была Францией, я был бы счастлив и на этой проклятой скале.

Ах! Доктор, где синее небо Корсики? Судьба решила, что я не увижу вновь те места, к которым зовут меня воспоминания детства.

5 октября

Dottoraccio di Capo Corso! Куда вы пропали? Вышли без моего разрешения? Вы новичок здесь, так что я прощаю вас; но ни граф Бертран, ни генерал Монтолон не вышли бы без моего разрешения[453].

14 октября

Мне дискомфортно: я хотел бы спать, читать, или делать хоть что-нибудь. Aere – Расин, доктор; Вы находитесь на стадии[сцене]; прибудьте; я слушаю, – Андромаха. Это – игра[пьеса] несчастных отцов.

(«Я пошел в пятно[место], где сохранен моим сыном,

Кого, как только в каждый день Вы разрешаете мне видеть,

Все, все, что оставляют оба из, запугивают и Монетный вес;

Я пошел туда, чтобы смешать мои слезы с его,

Я еще не охватил его сегодня – «)

Доктор, это отняло у меня много сил, – оставьте меня.

28 октября

Мой патент нобилити восходит к дням Миллезимо и Риволи. Мое семейство старше. Только Жозеф, наш специалист по генеалогии, мог проследить его происхождение; он пртендовал на то, что мы ведем начало от я не знаю даже скольких неопределенных тиранов. После моих переворотов я могу быть только якобинцем[454].

18 ноября

Что же мне делать?

(Антоммарки: Физические упражнения!)

Где? Среди красных мундиров? Никогда! – Как еще? Мотыжить землю? Да, доктор, пожалуй вы правы; я буду мотыжить землю[455].

1820 год

26 июля

Вы очень привязаны ко мне, доктор; Вы не жалеете сил, чтобы вылечить меня; но все же это не то, что материнская забота. Ах! мама Летиция!

10 августа

Имеет ли человек право убить себя? Да, если его смерть не причиняет никому вреда, и если жизнь стала для него невыносимой. Когда жизнь в тягость человеку? Когда она приносит ему только страдание и печаль; но поскольку и страдания и горе меняются в свой сути постоянно, не существует такого момента, в который человек будет иметь право убить себя. Такое время может наступить только в самый момент смерти, ибо только тогда человек получит доказательство того, что его жизнь была всего лишь сплетением зла и страдания. Человеческая жизнь состоит из прошлого, настоящего и будущего. Но если зло существует в настоящем, человек жертвует своим будущим; невзгоды одного дня не дают права ему жертвовать своей будущей жизнью.

18 сентября

Счастье находится во сне; Наши потребности исчезают с бессоницей.

2 октября

Вторую книгу Энеиды считают шедевром этой эпопеи; она заслуживает такую репутацию с точки зрения стиля, но теряет ее из-за отсутствия реализма. Деревянная лошадь могла быть взята из народной традиции, но традиция эта была абсурдна и не достойна эпической поэмы. Ничего подобного нет в Илиаде, где все соответствует действительности и практике войны.

14 октября

Искусство медицины, моей дорогой доктор, не является ни чем иным, кроме как сном или успокоением воображения. Именно поэтому древние антики украшали себя в одеждах и платье, которое обманывает глаз. Вы бросили платье, и это ошибка. Почем знать? Если бы вы внезапно появились передо мной с огромным париком, в тоге, в длинной мантии, я мог бы принять вас за бога здоровья; вы же принесли только лекарства.

22 октября

Моя власть продолжалась только короткое время, но несмотря на это, она была полной, она растворилась в полезных учреждениях. Я освятил революцию и вселил ее в наши законы.

25 октября

Возможно, смерть скоро положит конец моим страданиям.

27 октября

Ну, доктор, что вы обо мне думаете? Немного лучше? Факт – пилюли делают свою работу. Дьявол! Доктор, Вы проповедуете пилюли с большим жаром, чем они этого заслуживают. Вы изготавливаете их сами?

(Антоммарки: Сир, там хорошо проверенные лекарства)

Подобно этому Корвиcар имел обыкновение давать императрице хлебные пилюли, которые все равно творили чудеса. Мария Луиза имела обыкновение хвалить их замечательный эффект мне каждый день. Это одно и то же.

(Антоммарки: нет, Сир)

Ба! Да я тоже принадлежу к вашей лавочке! У меня есть практика! Вода, воздух, чистота, – вот основы моей амбулатории. Я никогда не добился бы многого без этих средств. Вы смеетесь над моими методами? Хорошо, смейтесь дальше.

Ваши коллеги в Египте делали примерно то же; но опыт доказал, что мои фланель и щетка гораздо больше использовались, чем их пилюли[456].

16 ноября

Ну, доктор, это конец? – Я буду здоров, полагаю? Доктор предпочтет умереть, чем не попытаться убедить умирающего человека, что тот здоров! – Что, пилюли? Микстура с хинином, как в Мантуе?

19 ноября

Какая приятная вещь – отдых! Кровать стала местом радости для меня; я не обменял бы ее на все троны вселенной. Какая перемена}! Как я пал! Я, чья активность не знала никаких границ, ум которого никогда не дремал! Я погружен в оцепенение, в летаргию; мне нужно прилагать усилия, чтобы поднимать веки.

8 декабря

Дезе был предан, щедр, охвачен жаждой славы; его смерть стала моим горем. Он был опытен, бдителен, смел; он ничего не боялся, даже смерти: он шел за победой на край света. Бравый Дезе!

26 декабря

Вы хотите, чтобы я вышел в сад? Очень хорошо. – Я очень слаб, мои дрожащие ноги едва держат меня.

Ах, доктор, как я утомлен! Я чувствую, что этот свежий воздух, который я вдыхаю, прибавляет мне силы. Никогда не болея, никогда не пользуясь лекарствами, я едва ли могу иметь мнение о таких вещах; состояние, в котором я нахожусь теперь, кажется настолько немыслимым для меня, что я могу едва понять его.

Газеты сообщают о смерти принцессы Элизы. Итак, вы видите, Элиза указала путь; смерть, которая, казалось, забыла наше семейство, постучалась к нам; моя очередь близка. Первым из нашей семьи, кто последует за Элизой в могилу, будет гордый Наполеон, который страдает под тяжестью своего груза и все же держит еще Европу в тревоге.

1821 год

22 января

Разве Вы не признаете, что я прав, dottoraccio maledetto? Разве моя медицина не лучше вашей? Эти проклятые доктора – все одно; когда они хотят, чтобы их пациент сделал что-нибудь, они обманывают и пугают его. Разве это не так, dottoraccio? – Хорошо, хорошо; мы должны повиноваться профессору.

15 февраля

Вы были в Милане, когда я принимал Железную Корону? И когда я отправился в Венецию? Венецианцы спустили все свои гондолы в воду, повсюду костюмы, перья, и прочая чепуха; все самое прекрасное и фешенебельное собралось в Фузине. Никогда Адриатика не была свидетелем более великолепной процессии[457].

15 марта

Доктор, как же я страдаю!

26 марта

Консультация? Что проку? Вы слепцы, играющие со слепым. Разве другой доктор увидит лучше, чем вы, что происходит в моем теле?. В любом случае, кто будет консультировать? Англичане, которые находятся под влиянием Гудсона Лоу? Я не приму их; я уже говорил это; я предпочитаю, чтобы несправедливость достигла своей цели[458].

29 марта

Можете ли вы сомневаться, доктор, в том что все, что случается с нами, предначертано заранее и наш час отмечен?

(Антоммарки: Но, сир, ваше лекарство!)

Невероятно, как я не люблю лекарства! Я мог с безразличием взирать на опасность, видеть смерть без содрогания, и вместе с тем, прилагая большие усилия, не могу поднести к губам чашу с минимальным количеством микстуры.

30 марта

Клебер! Он был богом Марсом в мундире!

2 апреля

Комета! Это предзнаменование предсказало смерть Цезаря[459]!

5 апреля

Ах, неужели пули берегли мою жизнь, чтобы я потерял ее таким ужасным способом?

6 апреля

Я всегда брился сам, никогда другой человек не касался моей щеки. Теперь, когда я стал беспомощен, мне придется разрешить это.

12 апреля

Спасибо за ваши услуги, доктор; это напрасный труд.

Доктор Арнотт, разве люди не умирают от слабости? Как человек может жить, если ест так мало?

13 апреля

(Антоммарки с пилюлями)

Они хорошо завернуты? Они не отравят мне рот? Действительно?

(К Маршану) Ну вот, мошенник, глотай их. Ему нужны лекарства, доктор, мои пилюли будут ему полезны? Теперь дайте ему еще несколько; что касается меня, я больше не прикоснусь к ним.

15 апреля

(В этот день Наполеон начал диктовать свое завещание)

У меня нет никаких иных чувств, кроме удовлетворения, к моей возлюбленной жене, Марии Луизе; я сохраняю свои самые нежные чувства к ней до самого последнего вздоха; я прошу ее защищать моего сына от опасностей, которые все еще окружают его детству.

Я оставляю моему сыну вещи, указанные в приложенной описи. Я надеюсь, что это скромное наследство будет дорого для него, как память об отце, о котором ему будет говорить весь мир.

Маршан сохранит мои волосы и сделает браслет из них, который необходимо передать императрице Марии Луизе.

16 апреля

Я желаю, чтобы мой прах покоился на берегу Сены, среди жителей Франции, которых я любил так нежно.

Я написал слишком много. О, какое страдание! Какая теснота! Я чувствую в левой стороне живота невыносимую боль. – Вы должны жениться, доктор. Женитесь на англичанке, ее ледяная кровь уменьшит огонь, который пожирает Вас; Вы станете менее упрямы. – Дайте мне микстуру!

19 апреля

Вы не ошибаетесь, мои друзья, мне лучше сегодня; но тем не менее я чувствую, что конец близок. Когда я буду мертв, вы все найдете сладкое утешение в возвращении в Европу. Вы увидите своих родных, своих друзей, в то время как я храбро встречусь с Елисейскими полями на небесах. Я хочу связать последний миг жизни с ними.

21 апреля

Я был рожден в католической вере и хочу выполнить долг, который она требует от меня, и найти утешение, которое она дает.

24 апреля

Я написал слишком много, доктор; я обессилел и не могу продолжать.

25 апреля

(К г-ну Лаффитту)

господин Лаффитт: во время моего отъезда из Парижа в 1815 году я вручил Вам сумму, равную почти шести миллионам, за которые Вы дали мне две квитанцию; я аннулировал одну из них, и я попросил графу де Монтолону представить Вам другую, чтобы Вы могли вручить ему упомянутую сумму после моей смерти.

28 апреля

После моей смерти, которая близка, я хочу, чтобы мое тело было вскрыто; я также хочу, я требую, чтобы ни один английский доктор не касался меня. Также я желаю, чтобы Вы взяли мое сердце, поместили его в винный спирт и передали моей дорогой Марии Луизе в Парме. Вы скажете ей, что я нежно любил ее, Вы расскажете ей обо всем, что видели, о сложившейся здесь ситуации и о моей смерти[460].

2 мая, 2 A. M.:

Штейнгель! Дезе! Массена! Победа наша; идите, спешите, атакуйте; они наши!

3 мая, 3 P. M.:

Вы разделили мое изгнание, Вы преданы моей памяти, и Вы не сделаете ничего, чтобы вредить ей[461].

5 мая. 17.30:

… голова… армия…[462]

Примечания

1

Ост-Индской. – Ред.

2

Турецкое правительство. – Ред.

3

Французский. – Ред.

4

Нестор – легендарный древнегреческий герой, отличавшийся как прекрасной внешностью, так и мудростью. – Ред.

5

То есть города Акка. – Ред.

6

Отряд Нельсона. – Ред.

7

Орден св. Иоанна Иерусалимского (мальтийский) состоял из семи «языков» или «наций», соответствовавших различным областям средневековой Европы. – Ред.

8

Нотабиле. – Ред.

9

Орден. – Ред.

10

То есть турецкой эмблемы. – Ред.

11

Имеется в виду столица Мальты. – Ред.

12

Наполеона. – Ред.

13

Во французскую армию. – Ред.

14

Дворце турецкого султана. – Ред.

15

Эта глава печатается в сокращенном виде. При переводе опущен ряд разделов, касающихся истории, географии и этнографии Египта и прилегающих к нему стран, которые в настоящее время не представляют интереса. – Ред.

16

Порогов у Асуана. – Ред.

17

Кочевники. – Ред.

18

Мусульманская религиозная община. – Ред.

19

Крестьянами. – Ред.

20

Бедуинов. – Ред.

21

Одногорбых верблюдов. – Ред.

22

Совет. – Ред.

23

Знатоков мусульманского права. – Ред.

24

Вождя. – Ред.

25

Грамоту на ввод во владение. – Ред.

26

Помещик-откупщик. – Ред.

27

Духовное лицо. – Ред.

28

Староста деревни. – Ред.

29

Иосиф Флавий (ок. 35 – ок. 95 г. н. э.). – Ред.

30

Офранцуженное имя арабского завоевателя Египта – Амр-ибн-аль-Аса. – Ред.

31

Равнинная песчаная местность во Франции. – Ред.

32

То есть образованных людей. – Ред.

33

Начальник охраны каравана паломников в Мекку. – Ред.

34

Восьмого недостает. Зачастую число беев не достигало двадцати четырех и их положение не всегда было определено. – Прим. франц. ред.

35

Богословов-правоведов высокого ранга. – Ред.

36

Начальник. – Ред.

37

Судей. – Ред.

38

Вотчина. – Ред.

39

Единица земельной площади. – Ред.

40

Земля, розданная туркам, участвовавшим в завоевании Египта. – Ред.

41

Патак – мелкая монета. – Ред.

42

Здесь у автора допущена описка: Александрия находится в Африке. – Ред.

43

Речных судов. – Ред.

44

Французские инженеры, прибывшие с Наполеоном в Египет, разработали проект сооружения канала для соединения Нила с Красным морем. – Ред.

45

В Малой Азии. – Ред.

46

Мухаммед. – Ред.

47

Жители Александрии. – Ред.

48

Мнимый потомок Мухаммеда. – Ред.

49

Потомки турецких солдат, поселившихся в Египте. – Ред.

50

В это число входят моряки, которых оказалось возможным выделить из судовых команд конвоя. – Прим. франц. ред.

51

Озеро (тур.). – Ред.

52

Послание. – Ред.

53

Французы. – Ред.

54

Магаллон – французский негоциант, долго живший в Каире, где он был французским консулом. Отплыв из Тулона вместе с армией на борту «Ориана», он был прикомандирован к штабу и постоянно изображал Египет в самом блестящем виде. – Прим. франц. ред.

55

В подлиннике это слово пропущено. – Ред.

56

После купания. – Ред.

57

Членов реакционного политического клуба на ул. Клиши в Париже, разогнанного при перевороте 18 фрюктидора. – Ред.

58

Ученых и художников. – Ред.

59

Мамлюки. – Ред.

60

Плывшие по реке. – Ред.

61

Название одного из корпусов турецких войск. – Ред.

62

Ниломер. – Ред.

63

Переводчик. – Ред.

64

Заместителем. – Ред.

65

Великого султана. – Ред.

66

В рукописи только эти три буквы. – Прим. франц. ред.

67

Катера. – Ред.

68

Высшее научное учреждение Франции. – Ред.

69

Людовик. – Ред.

70

Автор именует Баррэ то капитаном, то адмиралом. – Ред.

71

В подлиннике следует далее полный текст рапорта Баррэ, из которого явствует, что глубина акватории старого порта была достаточна для эскадры, а вход в него можно было обеспечить путем взрыва некоторых рифов, преграждавших путь кораблям. – Ред.

72

Брюэйс. – Ред.

73

Брюэйса. – Ред.

74

Наполеона. – Ред.

75

В битве участвовали четыре фрегата; остальные, числом семь, в том числе два вооруженные для боя, и пять, используемых как транспорты, остались в порту Александрии, равно как и два только что упомянутых 64-пушечных линейных корабля. См. рапорт контр-адмирала Вильнева от 11 фюктидора VI года (28 августа 1798 г.). – Прим. франц. ред.

76

Названия английских кораблей № 3, 5, 10, 11 и 12 («Мютин») приведены Наполеоном по-французски. – Ред.

77

То есть два корабля, стоявшие по обе стороны от него. – Прим. франц. ред.

78

Нельсон. – Ред.

79

Командующего эскадрой. – Ред.

80

Абукирском. – Ред.

81

«Серьез» – капитан Мартэн. «Спартиат» – командир Эмерио, начальник дивизиона, ранен. «Аквилон» – командир Тевенар, начальник дивизиона, убит. «Пепль-Суверен» – командир Ракор, капитан 1-го ранга, ранен. «Франклин» – контр-адмирал Бланкэ Дюшайла и Жилэ – капитан 1-го ранга, оба ранены. «Тоннан» – командир Дюпти-Туар, начальник дивизиона, убит. – Прим. франц. ред.

82

Наполеон. – Ред.

83

Асуана. – Ред.

84

Султан. – Ред.

85

В этой главе опущены некоторые разделы, в которых автор характеризует различные религии, а также обычаи мусульман и культуру арабского халифата. – Ред.

86

Мусульманская святыня в Мекке. – Ред.

87

Шейхи в данном случае – руководители мусульманских общин, сект, школ. – Ред.

88

Арабская династия, правившая Египтом в X–XII вв. – Ред.

89

Совет. – Ред.

90

Переход в мусульманство французской армии. – Ред.

91

К учению Мухаммеда. – Ред.

92

Измеритель уровня вод Нила. – Ред.

93

Судья, должностное лицо. – Ред.

94

Начало мусульманского летоисчисления. – Ред.

95

Воздушном шаре. – Ред.

96

Мнимый потомок пророка. – Ред.

97

Меккой. – Ред.

98

Халиф – религиозный глава мусульман. – Ред.

99

Наполеон. – Ред.

100

Заместитель. – Ред.

101

В Мекку. – Ред.

102

Госпожа Мену была египтянкой, дочерью владельца бани. – Прим. франц. ред.

103

Превосходно (араб.). – Ред.

104

Египтян. – Ред.

105

Заместителя. – Ред.

106

Командующего военно-морскими силами. – Ред.

107

Министром иностранных дел Турции. – Ред.

108

Военачальником. – Ред.

109

Аль-Шаркауи. – Ред.

110

Cудьи. – Ред.

111

Начальник. – Ред.

112

Главнокомандующего. – Ред.

113

Это был тот самый шейх, которого генерал Клебер приказал впоследствии избить палками, что и явилось одной из основных причин гибели этого генерала. – Прим. франц. ред.

114

Суэц. – Ред.

115

Заливом. – Ред.

116

Автор, очевидно, имеет в виду «ханвар», т. е. тамаринд. – Ред.

117

Это слово не удалось разобрать в рукописи. – Прим. франц. ред.

118

Постоялый двор. – Ред.

119

Имеется в виду библейское предание о гибели фараона с его войском в водах Красного моря. – Ред.

120

Вади – высохшее русло реки. – Ред.

121

Здесь в рукописи пробелы. – Прим. франц. ред.

122

То же.

123

Оруженосцев. – Ред.

124

То есть в госпиталь, устроенный в бывшем доме Ибрагим-бея. – Ред.

125

Далее в рукописи пробел. – Прим. франц. ред.

126

Французскую. – Ред.

127

Бродячим монахом. – Ред.

128

Очевидно, в длину. – Ред.

129

Здесь у автора, очевидно, описка: в разделе 1-м настоящей главы говорится о 21-м полке легкой пехоты. – Ред.

130

Дальше в подлиннике пробел. – Прим. франц. ред.

131

Имеется в виду – восточной долготы. – Ред.

132

При переводе этой главы опущены некоторые географические разделы, не представляющие интереса в настоящее время. – Ред.

133

Озера. – Ред.

134

Акке. – Ред.

135

Такого острова нет. Автор, очевидно, имеет в виду о. Реюнион. – Ред.

136

Султана. – Ред.

137

Представитель этого дома возглавлял антитурецкое восстание во второй половине XVIII в. – Ред.

138

Личная охрана Наполеона. – Ред.

139

В Каире. – Ред.

140

Палестину. – Ред.

141

Наемников-албанцев. – Ред.

142

Жителей Дамаска. – Ред.

143

Далее в рукописи следует слово, вписанное карандашом рукой Наполеона, которое не удалось прочитать. – Прим. франц. ред.

144

Город. – Ред.

145

«Месри» означает Египет. – Прим. франц. ред.

146

Кинжалов. – Ред.

147

Дальше в рукописи небольшой пробел. – Ред.

148

Между горами Ливан и Антиливан. – Ред.

149

Без названия. – Ред.

150

Название отсутствует в рукописи и на картах. – Прим. франц. ред.

151

Мусульманская секта и племя в Сирии. – Ред.

152

Шииты. – Ред.

153

Области. – Ред.

154

Здесь автор допускает ошибку: в Средиземном море нет коралловых рифов. – Ред.

155

Далее в рукописи пробел. – Прим. франц. ред.

156

Турецкой. – Ред.

157

Далее в рукописи следует несколько слов, написанных карандашом рукой Наполеона; прочесть удалось одно из них – «отважный» или «отвага». – Прим. франц. ред.

158

Английский офицер. – Ред.

159

Имя не приведено в рукописи. – Ред.

160

Название в рукописи опущено. – Прим. франц. ред.

161

Здесь у автора допущена описка: «завтрашнее утро» это в данном случае утро 18-го. – Ред.

162

Имеется в виду одно из евангельских чудес – превращение воды в вино. – Ред.

163

Благодарственная молитва. – Ред.

164

Тюрьма в Париже. – Ред.

165

10 августа 1792 г. – день низвержения монархии во Франции. – Ред.

166

Центральные школы – средние учебные заведения, созданные во всех департаментах Франции в 1795 г. – Ред.

167

Пасынок Наполеона. – Ред.

168

Армия. – Ред.

169

«Джеззар» – по-арабски «палач». – Ред.

170

Здесь автор допускает ошибку. По мусульманскому поверию, Аль-Мохди – не ангел, а вождь, который придет установить на земле справедливость. – Ред.

171

Этот абзац, начиная со слов «командующий артиллерией генерал Доммартен», написан карандашом рукой Наполеона. В пространстве, где стоит многоточие, находилось около 25 слов, которые не удалось разобрать. Дата «17 апреля» сомнительна; ее не удалось проверить. – Прим. франц. ред.

172

Шейхи. – Ред.

173

Каффарелли. – Ред.

174

Этот абзац написан полностью карандашом рукой Наполеона. Многоточия обозначают слова, которые не удалось расшифровать. – Прим. франц. ред.

175

Турецкой армии. – Ред.

176

Здесь автором допущена описка. В египетском походе участвовала 18-я линейная полубригада, а не полк. – Ред.

177

Эта последняя фраза написана карандашом рукою Наполеона. Над словом «поле» он написал другое, которое не удалось разобрать. – Прим. франц. ред.

178

Последние строчки написаны карандашом рукой Наполеона. После имени Мюрата стоит другое имя собственное, которое не удалось разобрать. – Прим. франц. ред.

179

Это – генерал Бертран, редактор данных мемуаров. – Прим. франц. ред.

180

«Манеж» – демократический клуб в Париже времен Директории. – Ред.

181

То есть Наполеона. – Ред.

182

Далее следуют около двух строк, написанных карандашом рукой Наполеона; их не удалось разобрать. – Прим. франц. ред.

183

При сложении цифр, стоящих в третьем столбце, получается «14», а не «16». Хотя ошибка несомненна, оставлены цифры рукописи, поскольку ни одна из них не внушает сомнений. Вероятно, вместо шести гаубиц или мортир в Аль-Арише требовалось восемь, и ошибка допущена переписчиком. См. подробности взятия Аль-Ариша. – Прим. франц. ред.

184

Озера. – Ред.

185

Однопалубных судов. – Ред.

186

Египет. – Ред.

187

Условия капитуляции, подписанной Клебером в начале 1800 г., не были утверждены английским правительством, и она не вступила в силу. – Ред.

188

Корсика. – Ред.

189

Фелука – небольшое палубное судно. – Ред.

190

Две главы произведений Наполеона посвящены событиям в Египте после возвращения их автора в Европу и охватывают период 1799–1801 гг. – до капитуляции Восточной армии перед англо-турецкими войсками и прибытия ее во Францию, в соответствии с условиями этой капитуляции. Заключительные замечания Наполеона по поводу кампании 1801 года приводятся здесь полностью. – Ред.

191

То есть капитуляции, подписанной Клебером, условия которой английское правительство решило в конце концов утвердить. – Ред.

192

В этом сражении генерал Эберкромби был смертельно ранен. – Ред.

193

Лагранж. – Ред.

194

Отряд Кавалье численностью в 500 человек, охранявший верблюдов, капитулировал на марше перед англичанами, гарантировавшими ему возвращение на родину. – Ред.

195

Беллиар. – Ред.

196

В подлиннике, видимо, допущена описка. Выше говорилось о 70 000 выстрелов. – Ред.

197

Мену стал главнокомандующим Восточной армией после убийства генерала Клебера террористом в июне 1800 г. – Ред.

198

Здесь в рукописи пробел. – Прим. франц. ред. В другом месте Наполеон указывает также следующие пункты, где Мену были оставлены гарнизоны: Бельбейс, Салихия, Суэц, Розетта, Лесбэ; общую численность всех гарнизонов он определяет там не в 7000, а в 6000 человек. – Ред.

199

В сражении близ Александрии 21 марта 1801 г. англичане потеряли, по своим данным, 1500 человек, по данным Наполеона – 2300 человек убитыми и ранеными; потери французов составили 2500 человек; обе армии сохранили свои позиции. – Ред.

200

Холм у Римского лагеря, на котором укрепился правый фланг английской армии. – Ред.

201

Далее следует строка, написанная карандашом рукою Наполеона. Она была сильно стерта; нам никак не удалось ее прочитать. – Прим. франц. ред.

202

Имеется в виду подписание в Лондоне предварительных условий мира между Францией и Англией; известие об этом было доставлено в Александрию 15 ноября 1801 г. Французские войска, сосредоточенные в этом городе, капитулировали 2 сентября 1801 г. – Ред.

203

Эти извлечения были опубликованы в «Военной библиотеке» за 1871 г., т. IV и включены в настоящее издание в исправленном переводе. – Ред.

204

В этом «Замечании» Наполеон высказывает свое отношение к следующим предложениям генерала Роньа (автора разбираемой книги):

1) Иметь в армии пехоту двух родов.

2) О переформировании пехоты.

3) Избавить легкую пехоту от строевых учений.

4) Снабдить пехоту оборонительным оружием.

5) Снимать ранцы перед боем.

6) Возложить на офицеров надзор за правильной раздачей провианта и пр.

7) Снова ввести палатки. – Ред.

205

То есть предложения, подобные изложенным выше. – Ред.

206

Ротный командир. – Ред.

207

По предложению генерала Роньа. – Ред.

208

Предлагаемых Роньа для перевозки ранцев. – Ред.

209

Предложенным генералом Роньа. – Ред.

210

Генералом Роньа. – Ред.

211

Наполеона. – Ред.

212

В приведенном отрывке излагается отношение Наполеона к системе расположения крепостей, предложенной автором разбираемой книги – генералом Роньа. – Ред.

213

Для непосредственного прикрытия столицы. – Ред.

214

Океана. – Ред.

215

К Алесии. – Ред.

216

Имеются в виду защитники независимости Галлии. – Ред.

217

Помпей. – Ред.

218

То есть французская армия, действовавшая в Германии. – Ред.

219

Непременным условием (лат.). – Ред.

220

Ланна. – Ред.

221

Ожеро. – Ред.

222

Даву. – Ред.

223

Сульта. – Ред.

224

Нея. – Ред.

225

Наполеон. – Ред.

226

Наполеона. – Ред.

227

Наполеона. – Ред.

228

Моро. – Ред.

229

Массена. – Ред.

230

Веллингтон. – Ред.

231

Карл XII. – Ред.

232

Древнее название Днепра. – Ред.

233

Автор ошибочно указывает Днепр вместо Днестра. – Ред.

234

Следующие замечания генерала Роньа об Эслингенском сражении подали Наполеону повод к разбору этой битвы. Генерал Роньа говорит в своем сочинении:

«Мы проиграли сражение при Эслингене, потому что атаковали в колоннах центр австрийских сил. Последний постепенно отступал, а между тем фланги австрийской линии, подаваясь вперед, приближались к нашим крыльям. Вследствие такого искусного маневра мы очутились в центре полукруга, под перекрестным пушечным и ружейным огнем противника, истреблявшим наши несчастные колонны…» – Ред.

235

Ширины. – Ред.

236

1809 г. – Ред.

237

Переправившимся на другой берег. – Ред.

238

Наполеон. – Ред.

239

Утра. – Ред.

240

Мосты. – Ред.

241

О срыве моста. – Ред.

242

Наполеон. – Ред.

243

Коленкур. – Ред.

244

Генерал Роньа, сравнивая переход через Альпы армиями Наполеона и Ганнибала, находит эти операции весьма сходными между собой. Наполеон опровергает это мнение. – Ред.

245

Ганнибала. – Ред.

246

Массена. – Ред.

247

Пробел в подлиннике. – Ред.

248

В этот итог не включены баварцы и вюртембергцы. – Прим. автора.

249

Пробел в подлиннике. – Ред.

250

Далее в подлиннике следуют подробности финансовых расчетов. – Ред.

251

Пробелы в подлиннике. – Ред.

252

Пробелы в подлиннике. – Ред.

253

Пробелы в подлиннике. – Ред.

254

Французской. – Ред.

255

Очевидно, в день. – Ред.

256

Сухарей. – Ред.

257

Пробел в подлиннике. – Ред.

258

Ланна. – Ред.

259

Бернадотта. – Ред.

260

В подлиннике пробел, отсутствует также упоминание о вхождении этой дивизии в состав 3-го корпуса. – Ред.

261

4-го корпуса. – Ред.

262

Лефебру. – Ред.

263

В подлиннике пробел. – Ред.

264

Имеется в виду осада Фридрихом Ольмюца в 1758 г. – Ред.

265

Фридрих II. – Ред.

266

Семилетнюю. – Ред.

267

При Праге. – Ред.

268

Король. – Ред.

269

Пальциге. – Ред.

270

Фридрих. – Ред.

271

Фридриху. – Ред.

272

В первом примечании Наполеон решительно отвергает приписываемое ему авторство этой книги. – Ред.

273

После возвращения с о. Эльбы в 1815 г.

274

Против них. – Ред.

275

Хатцфельд Франц Людвиг, князь фон (1756–1827) – курмайнцский тайный советник, генерал-лейтенант, на прусской службе с 1795 г.

276

Имеется в виду одно из центральных событий войны между Францией и Испанией, когда Людовик XIV, давно вынашивавший планы присоединить к Франции Франш-Конте, послал в феврале 1668 г. в эту провинцию своих маршалов принца Конде и герцога Люксембургского, которые завоевали большую часть Франш-Конте, после чего сам король прибыл туда, дабы своим присутствием увенчать это присоединение.

277

В начале августа 1805 г. были закончены основные приготовления к высадке на Британские острова.

278

Доминик Жорж Фредерик де Риом де Пролиак де Фур де Прадт (1759–1837) – аббат, депутат Генеральных Штатов от второго сословия, эмигрировал в 1791 г. г после 18 брюмера вернулся во Францию, стал епископом и духовником Наполеона, после успешно выполненной миссии в Испании получил сан архиепископа Малинского. В 1812 г. был назначен послом в Великое герцогство Варшавское.

279

Мнение Цезаря о так называемом муниципальном правлении у галлов могло быть почерпнуто, разумеется, только из «Записок о галльской войне», написанных самим римским полководцем.

280

Имеются в виду события государственного переворота 18 брюмера VIII года Республики (9-10 ноября 1799 г.), в результате которого режим Директории, не пользовавшийся поддержкой и доверием, был заменён новой формой правления – Консульством во главе с генералом Бонапартом.

Брут Марк Юний (85–42 до н. э.) – римский политический деятель, один из убийц Цезаря.

281

Мон-Сен-Жан – местечко, расположенное южнее Ватерлоо; в 1615 г. и позднее французы предпочитали называть битву при Ватерлоо сражением у Моя-Сен-Жана, и это правильно, т. к. именно перед Мон-Сен-Жаном и на плоской вершине этой возвышенности располагались позиции Веллингтона.

282

Речь идет о древнегреческих философах, кого предание и традиция называли величайшими мудрецами Эллады: Клеобул Линдский (Родосский), Солон Афинский, Питтак Митиленский, Фалес Милетский, Хилон из Спарты, Периандр Коринфский и Биант Приенскнй, жившие в VII–VI вв. до н. э.

283

Сэр Гудзон Лоу (1769–1844) – английский генерал, который в 1815 г. был генерал-квартирмейстером командующего английской армией в Голландии герцога Веллингтона.

284

Корнель Пьер (1606–1684) – французский драматург.

285

Маренго (14 июня 1800 г.) – сражение в ходе войны между Францией и Священной Римской империей в Италии, закончившееся полным поражением австрийских войск.

Аустерлиц (2 декабря 1805 г.) – сражение между французской и австро-российской армиями (третья антифранцузская коалиция), в результате которого последние потерпели сокрушительный разгром.

286

Имеется в виду персидский поход Александра Македонского, описанный у Плутарха.

287

Палата представителей была учреждена императором французов по декрету от 1 мая 1815 г. о выборах народных представителей. 7 июня состоялось открытие Палаты; из 629 депутатов большинство принадлежало либералам и республиканцам. По так называемому «Дополнительному акту» к конституциям VII, X и XII годов Республики, подписанному Наполеоном 22 апреля 1815 г., исполнительная власть была поставлена под контроль власти законодательной. «Гласность, свобода выборов, ответственность министров, свобода печати – я хочу всего этого, – заявил Наполеон. – Я – человек из народа, и, если народ хочет свободы, я обязан подчиниться». Таким образом, в эпоху «Ста дней» императорский режим начал приобретать черты конституционной монархии. После вторичного отречения Наполеона и воцарения Бурбонов Палата вскоре потеряла всякое значение.

288

Имеется в виду заседание Палаты 23 июня 1815 г., на котором стоял вопрос об отречении Наполеона в пользу своего сына.

289

После Ватерлоо союзники (английская армия Веллингтона и прусская Блюхера, а затем и другие, не участвовавшие в кампании 1815 г. коалиционные войска) двигались на Париж, преследуя отступавшие французские части и встречая на каждом шагу сопротивление. 1 июля около полудня прусские войска, обогнув французскую столицу, подошли к ней с юго-запада. Шедшие во главе корпуса генерала Цитена войска вытеснили французские части из встретившегося на их пути Севра. В то же время полки из дивизии генерала Ягова атаковали расположенный близ Севра Сен-Клу. Севр оказал пруссакам отчаянное сопротивление. На помощь стоявшим там французским частям пришли местные жители, которые заставляли пруссаков отказываться от намерения атаковать, но силы были слишком неравными, и уже к трем часам дня Севр был взят, что позволило союзникам постепенно замкнуть кольцо вокруг Парижа.

290

Эта опасность для Византии со стороны турков-сельджуков возникла начиная со II в., в особенности после поражения византийской армии при Манцикерте в 1071 г. и потери большей части Малой Азии.

291

Тацит Публий Корнелий (ок. 56 – ок. 117) – римский историк, автор «Истории» и «Анналов», оказавший огромное влияние на общественное и историческое сознание общества в XVIII–XIX вв.

292

Полибий (ок. 200 – ок. 120 до н. э.), древнегреческий историк, автор «Истории» в 40 книгах.

293

Митридат VI Евпатор (132-63 до н. э.), могущественный понтийский царь, вел войны с Римом, три так называемые «митридатские» войны; потерпел поражение от войск под руководством Помпея, бежал в Боспор, но не оставлял своих намерений вести и далее, борьбу с Римом и строил далеко идущие планы военных походов.

294

«Лаокоон» – античная скульптурная группа («Лаокоон с двумя его сыновьями»), созданная скульпторами Агесандром, Полидором и Афиногором в середине 1 в. до н. э. на известный сюжет из «Илиады». Скульптура была найдена в развалинах терм Тита в Риме в 1506 г. и хранится в настоящее время в Ватикане.

295

«Родогуна, парфянская царевна» – трагедия П. Корнеля, представленная в 1645 г., опубликованная в 1647 г.

296

Бональд Луи Габриель Амбруаз де (1754–1840) – виконт, известный французский философ, историк и публицист. Один из издателей «Меркюр де Франс» (вместе с Шатобрианом). Министр народного просвещения (1808–1814). Член Палаты представителей в эпоху Реставрации Бурбонов.

297

Бабёф Гракх (Франсуа Ноэль) (1760–1797) – французский революционер, руководитель движения «Во имя равенства» во Франции во время, последовавшее за термидорианским переворотом, и в период Директории.

298

Речь идет об участниках государственного переворота 18 фрюктидора V года Республики (4 сентября 1797 г.) и тех, кто воспользовался его плодами, т. е. о Директории.

299

Гойе Луи Жером (1746–1830) – французский политический деятель. Генеральный секретарь и министр юстиции Франции (1793), президент уголовного суда департамента Сена (1795).

Сийес Эммануэль Жозеф (1748–1836) – аббат, французский политический деятель, автор знаменитой брошюры «Что такое третье сословие?» (1789) и других сочинений.

Ревбель Жан Батист (1747–1807) – французский политический деятель. Депутат Генеральных Штатов (1789), Конвента (1792), голосовал за казнь короля. Комиссар Майнцской армии и комиссар Комитета общественного спасения в Вандее. Член Директории (1795–1799).

Мулэн Жан Франсуа Огюст (1752–1810) – французский генерал. Волонтер Национальной гвардии Парижа (1789).

300

Победы французской армии во время Итальянского похода генерала Бонапарта: Монтенотте (11 апреля), Лоди (10 мая), Арколе (15–17 ноября 1796 г.) и во время Египетской экспедиции: Шебрейс, деревня близ Каира (15 июля), и Абукир (25 июля 1799 г.).

301

Диагор Мелосский (V в.) – лирический поэт, известный своим отрицанием богов, которое, согласно легенде, сложилось у Д. после того, как клятвопреступление осталось безнаказанным.

302

Ньютон Исаак (1642–1727) всегда признавал бытие Бога, неоднократно писал на теологические темы.

303

Томас Гоббс (1588–1679), старший современник Ньютона, изложил свою общественно-политическую теорию в сочинениях «О гражданине» (1642), «Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского» (1651) и др.

304

Речь идет о Доне Базилио, персонаже комедии Бомарше «Севильский цирюльник, или Тщетная предосторожность» (1773).

305

Речь идет о персонаже из басни Лафонтена, См. Fables de Lafontaine, nouvelle edition, revue, mise en ordre, et accompagnee de notes par C. A. Waickenaer. T. II. 1829. P, 151–152.

306

Пишегрю Шарль (1761–1804) – французский военный и политический деятель.

307

Континентальная блокада, объявленная декретом от 21 ноября 1806 г., была призвана оградить французскую промышленность от британской конкуренции, подорвать торгово-экономическое могущество Англии и заставить английское правительство прекратить военные действия против Франции.

308

Иоахим-Наполеон Мюрат (1767–1815), маршал Франции (1804), Великий герцог Бергский и. Клевский (1806), король Неаполитанский (1808), после того как убедился в том, что его представители не будут допущены на Венский конгресс, где решались судьбы Европы, после того как Папа отказался признать его королем, а англичане явно склонялись к признанию прав неаполитанских Бурбонов (Фердинанд IV) на престол, выступил войной против Австрии.

309

Период Консульства и Империи во Франции был отмечен серьезными успехами в области промышленности. Можно сказать, что за эти пятнадцать лет промышленность наверстала все то, что было потеряно во время, предшествовавшее установлению Консульства.

310

3 нивоза IX года Республики (24 декабря 1800 r:), когда Первый консул по дороге в Оперу Проезжал в карете по улице Сен-Никез, его попытались убить посредством взрыва бочки с порохом, стоявшей на – телеге, запряженной лошадью. В результате взрыва четыре человека было убито и около шестидесяти ранено. Первый консул остался невредим.

311

В Шатильоне с 5 февраля по 19 марта 1814 г. состоялся конгресс, на котором союзные державы (Австрия, Пруссия, Россия и Англия) вели переговоры с Францией. В качестве условия для заключения мира союзные дипломаты выдвинули требование о возвращении Франции к границам, существовавшим на 1 января 1792 т., т. е. к так называемым естественным границам. Французский представитель А. де Коленкур уже 9 февраля выразил готовность вести переговоры на этих условиях. Мир мог быть заключен, если бы император Александр I в тот же день не отозвал своего представителя, а Наполеон после своих побед над пруссаками не взял назад полномочия своего представителя. Военные действия возобновились, и 31 марта союзные армии вступили в Париж.

312

Речь идет о высадке Наполеона и его эльбской «армии» в заливе Жуан, недалеко от мыса Антиб. 1 марта 1815 г., когда император острова Эльба внезапно принимает решение покинуть место своего заточения и вернуться во Францию.

313

Речь идет о французском публицисте Жозефе Фьеве (1767–1839), который сотрудничал в «Меркюр», «Спектатёр», «Газетт де Франс». Обратил на себя внимание Наполеона романом «Приданое Сюзетты» (1798), который имел выдающийся успех, и статьями в «Журналь де Деба». Ф. действительно одно время был одним из префектов (1814). Что касается «Политической и административной переписки» (1814–1819), то Наполеон не имел возможности познакомиться с этим сочинением Ф.

Делили де Саль Жан Батист Изоар де (1743–1816) – французский писатель, автор сочинения «Философия природы», которое при старом порядке вызвало нападки и гонения на автора и одновременно интерес к нему со стороны Вольтера, к которому Делиль ездил на поклон в Шерней.

314

Ривароль Антуан де (1753–1801) – граф, французский писатель и журналист, автор эпиграмм.

315

«Энеида» – эпическая поэма знаменитого римского поэта Публия Вергилия Марона (70–19 гг. до н. э.) из 12 песен, сочиненная в 29–19 гг.

316

По конституции 23 фримера VIII года Республики (13 декабря 1799 г.), вступившей в силу в результате переворота 18 брюмера, Сенат в составе 80 членов был поставлен в иерархии государственных учреждений выше Государственного совета, Трибуната и Законодательного корпуса как «великий национальный суд присяжных» и «охранитель конституции». Он имел право вето, т. е. отменить законы, впрочем лишь по предложению правительства или Трибуната, а также избирал консулов, трибунов, законодателей и высших судей. Сенаторы избирались пожизненно. Это учреждение Консульства и Империи прекратило свое существование с падением Империи.

317

Имеется в виду известный французский композитор Этьенн-Никола Мегюль (1763–1817), автор свыше сорока опер, патриотических гимнов и других произведений.

318

Возможно, что здесь имеется в виду, что конгресс, как съезд дипломатов разных стран ради, например, выработки общих принципов к заключению мира, часто, как это бывало в истории, использовался для приобретения наибольших выгод со стороны держав, посредничавших в конфликте, или же, для того чтобы выиграть время, теми державами, которые непосредственно были вовлечены в военные действия. Так было на конгрессе в Шатильоне в 1814 г., так было и во многих других случаях.

319

Моро Жан-Виктор (1763–1813) – французский военный деятель, дивизионный генерал, один из лучших полководцев Республики, Успешно действовал против австрийской армии во главе Северной и Рейнской армий (1793–1794), командующий Итальянской армией (1799). Поддерживал Наполеона во время переворота 18 брюмера.

320

Речь вдет об армии, принимавшей участие в Итальянском походе Бонапарта – боевых действиях Итальянской армии под его командованием против австро-сардинских войск в Северной Италии в 1796–1797 гг., где впервые столь блестяще проявились выдающиеся полководческие способности Наполеона.

321

Имеется в виду второе отречение Наполеона.

322

Речь идет о знаменитых деятелях эпохи Революции, Директории, Консульства и Империи. Это Шарль-Морис де Талейран (1754–1838), принц Беневентский, герцог Дино и Жозеф Фуше (1759–1820), герцог Отрантский.

323

На самоубийство Наполеон всегда смотрел как на проявление слабости и малодушия. Но 11 апреля 1814 г., через пять дней после отречения, когда в Фонтенбло начались сборы к его отъезду на остров Эльба, Наполеон, простившись с некоторыми из приближенных, удалился в свои апартаменты и затем, как обнаружилось, принял яд (опиум) из флакона, который был у него в походном несессере; еще в 1812 г., когда императору угрожала опасность плена, после битвы при Малоярославце доктор Иван, по повелению Наполеона, дал ему сильнодействующий яд, который с тех пор пролежал в несессере полтора года. Яд не подействовал. Мучения Наполеона продолжались несколько часов, но он отказался принять противоядие. Он категорически требовал скрыть от всех происшедшее. «Как трудно умирать! Как легко было умереть на поле битвы! Почему я не был убит при Арсисюр-Об?» – вырвалось у него посреди страшных мучений.

324

Вандея – историческая область Франции и один из ее департаментов, на территории которого в конце XVIII – начале XIX вв. происходили кровопролитные войны между мятежниками, сторонниками королевской власти и католической религии, и войсками Конвента, Директории, а затем Консульства и Империи.

325

Имеется в виду Жан Ланн (1769–1809), маршал Франции (1804). Л. отличался беспримерной храбростью и решительностью, преданностью Наполеону, будучи одним из немногих, кто говорил ему «ты».

326

Дезе-Луи Шарль Антуан (дез Э)(1768–1800), французский военный деятель, генерал Рейнской армии Республики, участник Египетской экспедиции Бонапарта. В 1800 г. во главе кавалерии Д. решительными действиями способствовал тому, что французская армия под командованием генерала Бонапарта одержала блестящую победу при Маренго.

327

Маренго – Сражение (14 июля 1800 г.), после восьми часов боя уже, казалось, проигранное французами, превратилось, благодаря Дезе, в тяжелое поражение австрийцев.

328

Ней Мишель (1769–1815) – маршал Франции (1804), герцог Эльхингенский (1805), принц Московский.

329

Наполеон упоминает об эпизоде Сирийской кампании, когда после штурма 5 марта 1799 г. крепость Яффа была взята французами. Город сопротивлялся в течение двух дней, и в результате, ожесточенной схватки на его улицах две тысячи защитников Яффы нашли свою смерть.

330

Корвизар Жан (1755–1821) – барон Империи, французский врач, услугами которого пользовался Наполеон; профессор Коллеж де Франс.

331

При Ватерлоо численность англичан составляла 84 тыс. солдат и 266 орудий; у французов было 74 тыс. при 240 орудиях. Численность пруссаков под командованием фельдмаршала Блюхера, подошедших на помощь Веллингтону и спасших его от разгрома, доходила до 24 тыс. солдат.

332

Сражение при Йене разыгралось 14 октября 1806 г.

333

Когда Наполеон задумал основать наследственную империю, Папа Пий VII согласился придать своим присутствием особый блеск церемонии императорского коронования. Но Наполеон решил внести при этом некоторый весьма существенный нюанс: если Карл Великий сам ездил на собственное коронование в Рим, то Наполеон выразил пожелание, чтобы Папа Римский приехал к нему в Париж, и Пий VII предпринял трудный переезд, через Альпы во Францию. Папа выразил готовность придать революционной монархии церковное освящение, так сказать наложить на узурпацию печать легитимности, признать свершившееся законным, но при этом полагал, что чувство признательности за такие услуга должно было побудить Наполеона вернуть церковной области отторгнутые от нее провинции и устранить из конкордата некоторые стеснительные для Папы условия. Однако Наполеон не пошел навстречу этим ожиданиям, более того, им было решено, что для новой императорской власти фундаментом будет служить не мистическое происхождение от воли Божией, а происхождение от воли народа и законов Республики. Поэтому Папа не был принят во Франции с такой торжественностью, которая только и соответствовала бы его сану; Наполеон выехал к нему навстречу в Фонтенбло, но, из опасения оказать гостю слишком много чести, постарался устроить свою первую с ним встречу так, чтобы она имела вид случайности, поэтому он встретился с Пием VII на лесной дороге, одетым в охотничье платье, окружённым мамелюками и сворой гончих. Впрочем, церемония коронования прошла так, как того хотелось Наполеону.

334

Аугсбургская лига – тайный оборонительный союз, заключенный 9 июля 1686 г. в Аугсбурге Голландией (инициатор союза), Империей, Испанией, Швецией, Баварией, Саксонией с целью противодействовать политике Людовика XIV в Европе.

335

Создателем «адской машины» был инженер-якобинец Александр Шевалье, близкий к крайним революционерам (бабувистам). Она представляла собой железный бочонок, в котором находилось до трех килограммов пороха (и пуль) и взрывателей. Изобретатель намеревался использовать свое изобретение против Наполеона, но 18 ноября 1800 г. заговорщики во главе с Шевалье были арестованы: «Адская машина» несколько иной конструкции была применена против Первого консула роялистами 24 декабря 1800 г. Перед этим, 10 октября, в Опере были арестованы четыре заговорщика-роялиста, вооруженные кинжалами, когда они уже приблизились к ложе Первого консула. Эти и другие покушения, спровоцированные полицией, предотвращенные или же приведенные в действие, повлекли за собой репрессивные меры как против, якобинцев, так и против роялистов, как в столице, так и в провинции. В большинстве своём арестованные были высланы из страны во французские колонии.

336

Имеется в виду римский император Гай Юлий Цезарь Октавиан Август (63 до н. э. – 14 н, э.), который после победы при Акциуме (31 до н. э.), став единственным властителем Рима, проводил политику, направленную на усиление центральной власти, и прославился удачными военными. походами в Испанию, Паннонию, Германию и Африку.

337

20 марта 1814 г. произошла битва при Арси-сюр-Об, в которой Наполеон, отбросив неприятеля в нескольких пунктах, одержать так нужную ему победу не смог, т. к. у него не было сил для преследования союзной армии.

338

После «Ста дней» Талейран был назначен председателем Совета министров (6 июля 1815 г.), но из-за разногласий с королем вынужден был подать в отставку (24 сентября.1815 г.). При отставке он получил звание обер-камергера и жалованье 100 тыс. фр. в год.

339

На Венском конгрессе в 1815 г. судьба польских земель после того, как земли Великого герцогства Варшавского были заняты русскими войсками, была решена новым (четвертым) разделом Польши: Россия получила большую часть Великого герцогства и включила польские земли в состав России под названием Царства Польского.

340

Император французов, был весьма популярен среди еврейского народа. Еще во время Египетско-сирийского похода он выступал с заявлениями, что прибыл в Палестину ради восстановления Иерусалима и Иудеи; к африканским и азиатским евреям Наполеон обратился с воззванием, в котором, приглашая их под французские знамена, обещал им восстановление иерусалимского храма во всем его былом блеске

341

Так называлась Палата представителей, избранная 7 октября 1815 г., после возвращения Людовика XVIII в Париж, и распущенная уже 5 октября 1816 г. Прозвание «Бесподобная палата» принадлежало самому королю, который таким эпитетом хотел выразить свое удовлетворение партийным составом депутатского корпуса. Варварийские, как они именовались в русской публицистике XIX в., владения на северном побережье Африки издавна были пристанищем мусульманских пиратов, нарушавших еще во времена императора Карла V безопасность плавания по Средиземному морю и торговых сообщений. Алжирские беи, управлявшие этими владениями в качестве вассалов Оттоманской Порты, уже в течение многих лет подавали повод к многочисленным жалобам французских и английских купцов. Соперничество между Лондоном и Парижем препятствовало принятию совместных действенных мер к прекращению разбойных нападений на торговые суда европейских стран. Упоминаемая в высказывании мера могла быть использована Наполеоном для открытия англо-французских переговоров о мире тогда, когда это еще было возможно, например в 1800 г., при поддержке со стороны известного парламентского деятеля Ч. Фокса.

342

Речь идет о Фердинанде VII (1784–1833), короле Испании (1808, 1814–1833), который стал королем 19 марта 1808 г. в связи с мятежом в Аранхуэсе, свергнувшим королевского фаворита Годоя, и отречением от престола короля Карла IV.

343

Фукидид (ок. 460–400 до н. э.) – древнегреческий историк, автор «Истории» в 8 книгах; Ф. – одно из весьма почитаемых имен в античной историографии.

344

Констан де Ребек Бенжамен (1767–1830) – французский политический деятель, публицист, писатель. В 1795 г., будучи швейцарцем, принял французское гражданство и переселился в Париж. Выступал против как роялистов, так и якобинцев в защиту Директории. После 18 брюмера – член Трибуната (1799–1802), где возглавлял либеральную оппозицию. В 1803–1814 гг. в эмиграции. После реставрации Бурбонов К. вернулся во Францию, в эпоху «Ста дней» по поручению Наполеона принял участие в составлении Дополнительного акта. С 1819 г. – член Палаты представителей, один из лидеров либеральной оппозиции.

345

Речь идет о попытке роялистского мятежа в Париже, которая имела место через два месяца после разгрома высадившегося на полуострове Киберон (в Бретани) эмигрантского отряда войсками генерала Гоша.

346

Груши Эммануэль де (1768–1848) – маркиз. Французский генерал. Маршал Франции (1815). В качестве кавалерийского генерала Г. отличался участием во многих военных кампаниях Республики, а затем Империи. При Первой реставрации Бурбонов Г. был пожалован в пэры, назначен генеральным инспектором кавалерии и награжден орденом св. Людовика.

347

Ст. 3 договора от 11 апреля 1814 г., заключенного в Фонтенбло и подписанного Наполеоном с одной стороны и союзниками по антифранцузской коалиции с другой, гласила, что Наполеон – император острова Эльба – будет пользоваться годовым доходом в размере 2 млн фр. в бумагах французской государственной ренты. Эту статью договора французское королевское правительство выполнять не собиралось и не выполнило. Наполеон же, поскольку тех доходов, которые были в его распоряжении на острове Эльба, было далеко не достаточно, вынужден был для покрытия своих расходов пользоваться деньгами, которые ему удалось привезти с собой. Это был остаток императорской казны Тюильри, которая складывалась из сбережений по так называемому цивильному листу Наполеона, т. е. из его личных денег; считается, что из 3 млн. 800 тыс. фр., которыми располагал Наполеон на Эльбе в момент своего прибытия на остров, к январю 1815 г. была истрачена одна треть.

348

«Цензор» – одна из французских либеральных газет, выходившая в 1814–1815 гг. Ее основателем был журналист Франсуа Шарль Луи Конт (1782–1837).

349

Кларк Анри Жак (1765–1818), герцог Фельтрский (1809), – французский военный деятель, бригадный генерал (1792), дивизионный генерал (1795). Сблизившись с Наполеоном, стал его секретарем: (1805–1806). Губернатор Берлина (1806). Военный министр (1807). Друг Лас Каза, с которым тот был. знаком еще по военной школе…

350

Это объяснялось тем, что собравшиеся без королевской санкции (король в это время пребывал во Франции) Учредительные кортесы в Кадисе 18 марта 1812 г. приняли конституцию, которая провозгласила: «Суверенитет воплощается в нации, и потому ей принадлежит исключительное право устанавливать свои основные законы». По этой конституции король не мог запретить созыв кортесов или распустить их сессию; король не мог также дважды отклонять утверждение одного и того же закона; провозглашались свобода личности и неприкосновенность жилища. Несмотря на то что в остальном Кадисская конституция сохраняла лояльность по отношению к монархии и католической церкви, вернувшийся в Испанию Фердинанд VII отменил ее.

351

Речь идет о французском генерале бароне Жаке Франсуа де Мену (1750–1810), который, будучи командующим 4-й дивизией Египетской армии, после убийства генерала Клебера принял командование над всей армией.

352

Аранхуэсское возмущение – народное волнение в городе Аранхуэс, где в то время находился испанский двор, в ночь с 17 на 18 марта 1808 г. Возмущение было вызвано происками придворных партий, группировавшихся вокруг Карла IV и его сына Фердинанда, и направлялось против премьер-министра Карла IV Мануэля Годоя, которого считали главным виновником политической нестабильности и слабости Испании. Результатом А. в. явилась отставка Годоя и отречение Карла IV 19 марта 1808 г. от престола в пользу своего сына.

353

Лакедемон, или Спарта, – первоначально древнегреческий город-государство в долине реки Еврота (область Лаконики), затем, в VI–I вв. до н. э., – государство, охватывавшее южную часть Пелопоннеса.

354

Речь идет о Реньо де Сен-Жан д’Анжели Мишеле Луи Этьенне (1761–1819), который в 1789 г. был избран депутатом в Генеральные Штаты, затем сотрудничал журналистом в «Журналь де Пари» и в «Ами де Патриот».

355

Реаль Пьер Франсуа де (1757–1834) – французский политический деятель, один из главных членов Общества друзей конституции, якобинец, журналист, основатель «Журналь де Патриот 1789». При Директории назначен историографом Республики. В немалой степени способствовал успеху переворота 18 брюмера. В 1804 г. выступал в качестве обвинителя участников заговора против Первого консула, затем – один из четырех советников, причисленных к министерству полиции. Граф (1808). В эпоху «Ста дней» – министр полиции. После Второй реставрации – в изгнании. Остается добавить, что 21 января Р. приглашал отпраздновать годовщину казни короля Людовика XVI (1793).

356

Сражение при Ла-Ротьере имело место 1 февраля 1814 г., после того, как при Бриенне 31 января Наполеон одержал победу над армией фельдмаршала Блюхера. На этот раз более чем стотысячные армии – французская и австрийская – сражались в течение восьми часов, однако союзники так и не смогли добиться решительного успеха.

357

«Амфитрион» – комедия Мольера (1668), в которой слуга Амфитриона Созий помогает отличить настоящего А. от ложного, облик которого принял Юпитер. Вторая половина высказывания – точная цитата из пьесы Мольера.

358

Речь идет о математике, физике и писателе Блезе Паскале (1623–1662), авторе «Мыслей», изданных з 1670 г. Задуманный как апология христианской религии, труд П. раскрывает противоречия человеческого бытия; авторский анализ заключает в себе глубокие и проницательные наблюдения современных писателю трагических, и неразрешимых духовных конфликтов общества. «Мысли» Паскаля – важное звено французской духовной культуры.

359

Ланжюине Жан Дени (1753–1827) – французский политический деятель, депутат Учредительного собрания и Конвента, где голосовал не за смертную казнь, а за лишение свободы и изгнание короля; после декрета об аресте жирондистов Л. долго скрывался, но после 9 термидора вернулся в Конвент. Член Совета старейшин, сенатор (1800), выступал против учреждения пожизненного Консульства и Империи Наполеона. Граф Империи (1808). В 1814 г. Л выступил в Сенате за отрешение Наполеона от власти. Пэр Франции (1814).

Лафайетт Мари Жан Поль де (1757–1834) – маркиз, французский политический деятель. Депутат Генеральных Штатов и Учредительного собрания, в котором предложил первый проект «Декларации прав человека и гражданина».

Карно Лазарь (1753–1823) – французский государственный и военный деятель. Депутат Законодательного собрания и член Конвента (1792). Член Комитета общественного спасения (1793–1795), создатель четырнадцати армий Республики, организовавший оборону границ Франции от иностранных интервенций («организатор побед»).

360

Деказ Элли де (1780–1860) – французский политический и государственный деятель.

361

Имеется в виду памфлет выдающегося французского писателя Фр. О. де Шатобриана «О Бонапарте, Бурбонах и о необходимости обратиться к нашим законным государям ради счастия Франции и Европы».

362

20 ноября 1815 г. был заключен Второй Парижский мирный договор между союзниками по антифранцузской коалиции и правительством Людовика XVIII. По этому договору Франция должна была уступить многие важные стратегические пункты, такие как Филиппвиль, Мариенбург и Шимэ, а также Саабрюкен, Саар-луп, Ландау и крепости в северо-восточных департаментах Франции. Союзникам должна была выплачиваться контрибуция в 700 млн. фр., сумма, которая вследствие частных претензий возросла вдвое. В оставленные Францией области и крепости всюду вступали прусские и австрийские войска. Крепости северо-восточных департаментов Франции должны были оставаться под иностранной оккупацией не менее 3 и не более 5 лет. В самой Франции определенные договором иностранные войска, в том числе и русские (корпус М. С. Воронцова), должны были гарантировать соблюдение Францией этих н прочих условий Второго Парижского мира.

363

Близ Фридланда в Восточной Пруссии 2 (14) июня 1807 г. в ходе русско-прусско-французской войны 1806–1807 гг. французские войска под командованием Наполеона нанесли тяжелое поражение российской армии под начальством генерала Л. Л. Беннигсена. Поражение, а также иные причины политического порядка повлекли за собой переговоры о перемирии, а затем и мире между Францией и Россией, Францией и Пруссией, открывшиеся свиданием Наполеона с Александром I на плоту посреди р. Неман.

364

За связь с Огюстеном Робеспьером, братом известного деятеля якобинцев, генерал Бонапарт был арестован и заключен в крепость (1795). К этому был причастен член Комитета общественного спасения Франсуа Обри (1750–1802), который сместил со своих постов многих заслуженных военных, приписав им порочащие их связи, среди них, в частности, были Массена и Бонапарт.

365

После Ватерлоо маршал Груши, войска которого были единственным в то время боеспособным контингентом армии Наполеона, был назначен правительством командующим Северной армией. Предполагалось, что он возглавит оборону Северной Франции от наступавших союзников. У Груши было 25000 солдат и 100 орудий. Приказы Императора не достигали Груши, и он самостоятельно провел с блистательной быстротой свой корпус через Рокруа, Обиньи, Ревель к Реймсу и далее на Париж. При иных, более благоприятных обстоятельствах его корпус мог оказаться решающим звеном в продолжении кампании 1815 г., но политическая ситуация не дала Наполеону возможности воспользоваться силами Груши.

366

Полковник Шарль Анжелик, граф де Лабедуайер (1786–1815), первым в марте 1815 г. перешел на сторону Наполеона, когда тот направлялся от залива Жуан на Париж. Во время «Ста дней» Л. был произведен в генералы и пожалован в пэры Франции. Роялисты не простили Л. его поступок и его верность Наполеону; он был арестован, судим и затем расстрелян 19 августа 1815 г.

367

Фуше, который при Людовике XVIII вновь занял пост министра полиции, с целью доказать свою приверженность делу Бурбонов, стал на сторону правых и настаивал на репрессивных мерах в отношении тех, кто выказывал недостаточную приверженность королю.

368

Конституция, пожалованная Наполеоном Испании, была принята Байоннскими кортесами – собранием представителей высшей знати и членов высшей королевской администрации – 7 июля 1808 г. Кортесы заседали с 15 июня по 8 июля 1808 г. Они признали Жозефа Бонапарта королем Испании и присягнули конституции, по которой Испания была объявлена конституционной монархией.

369

Французский Институт был создан декретом от 3 брюмера IV года Республики (25 октября 1795 г.) и консульским эдиктом от 3 плювиоза XI года (3 января 1803 г.).

370

Поццо ди Борго Карло Андреа (Карл Осипович) (1768–1842) – граф (1826), корсиканский дворянин, адвокат, депутат Законодательного собрания (1791), президент Государственного совета Корсики (1794). Эмигрант с 1796 г. На российской службе с 1803 г. в ведомстве Министерства иностранных дел. С 1807 г. – в отставке, проживал в Вене. С 1812 г. – вновь на российской службе, участвовал в военных действиях против Франции. Генерал-майор (июль 1813 г.). Автор прокламации союзных держав о низложении Наполеона. Российский посланник при французском дворе (1814–1832). посол в Лондоне (1835–1839).

371

Известная французская писательница Жермена де Сталь (1766–1817) – автор романов «Дельфина» (1802) и «Коринна, или Италия» (1807), где романтические идеи находятся в тесном переплетении с просветительскими и сентименталистскими.

372

Капитуляция французских войск при Байлене 22 июля 1808 г. была весьма чувствительной для французов, поскольку нарушила их операционные планы и вынудила короля Жозефа-Наполеона покинуть Мадрид. По условиям капитуляции 12 тыс. солдат под командованием генерала П.-А. Дюпона должны были быть депортированы во Францию при обещании более не воевать в Испании, но Севильская хунта в одностороннем порядке отказалась выполнять это условие и отправила пленников в Кадис и на остров Кабрейра, где они почти все умерли от нечеловеческих условий содержания.

373

Деньги, которые Наполеон собирался взять с собой на остров Св. Елены, – он привез их в Рошфор из Мальмезона – были перенесены по его приказанию на борт «Беллерофонта». Там Наполеон попытался скрыть большую их часть от англичан, распределив среди тех, кто решил разделить с ним изгнание. Сумма составляла 500 тыс. наполеондоров (1 наполеондор равнялся 20 тогдашним франкам), но при составлении описи вещей уже на борту «Нортумберленда» вся эта сумма была конфискована. Ни о каких финансовых ограничениях ни Наполеон, ни члены его свиты заранее оповещены не были.

374

Локк Джон (1632–1704) – английский философ, автор сочинения «Два трактата об управлении государством» (1690), где рассматривал возникновение общества и государства с точки зрения общественного договора, критически относился к абсолютной монархии как противоречащей основам и целям развития общественной жизни.

375

Хиберий Клавдий Нерон (42 до н. э. –37 н. э.) – римский император.

376

Имеется в виду Флавий Клавдий Юлиан (331–363), римский император (361–363), прозванный христианским духовенством Отступником за восстановление язычества по своем восшествии на престол, но прославленный нравственной чистотой и кротостью души. Далее речь идет о Марке Аврелии (121–180), римском императоре с 161 г., стремившемся к нравственному усовершенствованию и отличавшемся добродетельными помыслами и поступками.

377

Карл Великий (742–814) – франкский король (с 768 г.), император (с 800 г.), основатель династии Каролингов.

378

Монтескье Шарль Луи, барон де Ла Бред де Секонда (1689–1755), – граф, французский политический мыслитель, писатель, историк.

379

Клебер Жан-Батист (1754–1800) – французский военный деятель, дивизионный генерал, один из лучших генералов французской армии, отличился в кампании против имперских войск при Флерюсе (1794), в Египетской экспедиции Бонапарта.

380

Мак Карл (1752–1828), барон фон Лайберих, – австрийский генерал. Отличился; в Семилетнюю войну (1756–1763) и в войнах с Турцией. Составлял операционные планы коалиционных держав в их войнах с Французской республикой. Главнокомандующий Неаполитанской армией (1797), освобожден из французского плена в 1800 г. Главнокомандующий австрийской армией в 1805 г. Капитулировал в Ульме, за что по освобождении из плена был судим и приговорен австрийским имперским военным советом к смертной казни, но помилован.

381

Друо Антуан де (1774–1847) – граф, известный наполеоновский генерал, командовавший артиллерией в сражениях при Ваграме, Бородино, Баутцене, Лютцене и Лейпциге. Д. последовал за Наполеоном на остров Эльба; участвовал в битве при Ватерлоо, после чего отвел остатки гвардии за Луару. После отречения Наполеона Д. отказался войти в состав Королевского военного совета и вышел в отставку. Д. сравнивается здесь с Катоном Младшим, или Утическим, Марком Порцией (95–45 до н. э.), римским политическим деятелем, прославившимся своей неподкупностью, честностью и постоянством. Аристид (ок. 540 – ок. 467 до н. э.) – афинский полководец, также весьма отличный высокой порядочностью и честностью.

382

Гувьон Сен-Сир, Лоран (1764–1530) – маршал Франции (1812). С отличием участвовал в войнах Революции и Империи. В 1813 г. сформировал 14-й корпус Великой армии, с которым был оставлен в Дрездене, когда Наполеон с главной армией отступил за Эльбу. Узнав об исходе сражения при Лейпциге, попытался соединиться с войсками маршала Даву, занимавшими Гамбург, и после неудачной попытки сдался. Военный министр (1817–1819).

383

Генерал Ж. Рапп (1772–1821) в 1807–1812 гг. был военным губернатором Данцига, в 1812 г. был взят Наполеоном в Россию и по возвращении объявил Данциг на осадном положении; имея в своем распоряжении 40 тыс. солдат, Р. защищал город с декабря 1812 г. по 17 декабря 1813 г. Маршал Даву, будучи губернатором ганзейских городов, защищал Гамбург, имея в своем распоряжении 36 тыс. солдат, с первых чисел декабря 1813 г. по 5 мая 1814 г., когда получил официальные сообщения о перемене правления во Франции.

384

В Завещании Наполеона, в той его части, которая была подписана 15 апреля 1821 г., за три недели до кончины, император распорядился половиной своего личного состояния в пользу городов и селении Эльзаса и Лотарингии, а также Франш-Конте, Бургундии, Иль-де-Франса и Шампани, в особенности пострадавших от «первого или второго нашествий» (в 1814 и 1815 гг.). По одному млн. фр. было выделено городам Бриенну и Мери.

385

«Антимакиавелли» – одно из лучших сочинений Фридриха Великого, написанное им еще до своего восшествия на престол Пруссии; в нем будущий король исходил, в частности, из убеждения в том, что монарх призван ради исполнения известного рода обязательств перед людьми и народом в целом, для чего ему необходима ничем не ограниченная власть, которой он должен пользоваться исключительно во благо подданных, а не в личных, своекорыстных целях.

386

См. четвертое письмо римского философа Луция Аннея Сенеки (54–39 до н. э.) к Луцилию

387

Сарразен Жан (1770–1840) – французский генерал, участник революционных войн, в частности сражения при Флерюсе (1794), служил под начальством генерала Клебера, состоял начальником штаба у генерале Бернадотта, отличился при Требии, где был произведен в дивизионные генералы (1799).

388

Сражение при Тулузе имело место 10 апреля 1814 г.; в результате преждевременного отступления маршала Сульта англичанам открылась прямая дорога на Бордо, чем они и не замедлили воспользоваться.

389

Фемистокл (ок. 525 – ок. 460 до н. э.) – афинский государственный деятель и полководец периода греко-персидских войн (500–449 до н. э.), создал для борьбы с Персией военный флот и сыграл решающую роль в организации общегреческих сил сопротивления, в руководстве флотом, особенно в битве при Саламине (480). Ф. способствовал освобождению греческих городов Малой Азии от власти Персии и явился инициатором Афинского морского союза (478). В результате происков афинской аристократии Ф. подвергся остракизму, был обвинен в сношениях с персами и осужден общим собранием греков. После долгих скитании Ф. прибыл в Персию и отдался в руки персидского царя Артаксеркса I, который милостиво сохранил Ф. жизнь и дал ему возможность прожить остаток жизни в Персии. Об именах «завистников» Ф. история, например Плутарх, ничего не сообщает.

390

Беньо Жак Клод (1761–1835) – французский политический деятель, депутат Законодательного собрании, после 18 брюмера – префект полиции, государственный советник, министр финансов в Великом герцогстве Берг. Граф Империи. При Реставрации Б. получил в свое ведение полицию, затем переведен в морское министерство, после этого – в дирекцию почт.

391

Линуа Шарль Александр (1761–1848) – французский адмирал.

392

Вильнёв Пьер Шарль Жан (1763–1806) – один из лучших французских морских военачальников.

393

Вадью (Вадус) – персонаж пьесы Мольера «Ученые женщины» (1672) – тип весьма посредственного ученого, глупого эрудита, всегда готового цитировать авторитеты.

394

Каритиде – персонаж пьесы «Мольера «Докучные» (1661), один из нескольких «докучающих» власть имущим своими просьбами и жалобами.

395

Эйлау (Прейсиш-Эйлау) – город в Восточной Пруссии.

396

Речь идет о Марке Порции Катоне Младшем (95–46 до н. э.), который, когда в Риме началась гражданская война, был против каких-либо уступок Цезарю и бежал вместе с Помпеем, но при этом заявлял, что победа любой стороны в этой войне его равным образом огорчила бы. После победы Цезаря многие из знавших К. хотели просить для него милости у победителя, но К. отклонил это, говоря, что он не побежден и не преступник; покончил жизнь самоубийством.

397

Ганнибал, великий карфагенский полководец, совершил свой знаменитый переход через Альпы в 218 г. до н. э., во время второй Пунической войны, проведя через горные перевалы и реки боевых слонов и конницу.

398

Генрих VIII (1491–1547) – английский король (с 1509 г.), который в связи с бракоразводным процессом с Екатериной Арагонской, в котором Папа занял неуступчивую позицию, и женитьбой на фаворитке Анне Болейн в 1534 г. порвал с Папой и был провозглашен парламентом главой английской (англиканской) церкви («Акт о супрематии», 1534).

399

Сражение между французской армией и союзной русско-прусско-австрийской армией близ Дрездена имело место 14–15 (26–27) августа 1813 г. Несмотря на значительный численный перевес союзников, Наполеон в этой битве одержал решительную победу. Это была последняя крупная победа Наполеона в 1813 г., одержанная при участии контингентов Рейнского союза.

400

Cражение при Танау имело место 30–31 октября 1813 г. Баварский главнокомандующий граф фон Вреде, присоединив к своим силам австрийский корпус, имел в своем распоряжении около 56 тыс. солдат; с этими силами он потерял несколько дней на овладение Вюрцбургом и затем попытался преградить французам путь к Рейну. Но его армия была гораздо малочисленнее. той массы войск, находившейся в распоряжении Наполеона; сверх того, он сам себя ослабил, неблагоразумно отделив от своей армии несколько отрядов с разными маловажными поручениями. Подле Ганау дело дошло сначала до нескольких отдельных сражений, которые переросли в решительную схватку. Плохая распорядительность Вреде привела к печальным для союзной армии последствиям.

401

Речь идет о событии, которое имело место в Париже в конце октября 1812 г. Французский генерал Клод-Франсуа де Мале (1754–1812), удаленный ранее со службы за заговорщическую деятельность и пребывавший сначала в тюрьме Ла-Форс, а затем в госпитале, куда попал, притворившись больным, в ночь с 22 на 23 октября 1812 г. бежал, освободил из тюрьмы своих единомышленников генералов Гидаля и Лагори, привлек на свою сторону батальон гвардейцев, введенных в заблуждение генеральским мундиром и тоном, с Мале прочитал им подложный указ Сената о будто бы последовавшей в России смерти Наполеона, «пораженного ядом», и о провозглашении Республики. Переполох длился два часа. В конце концов Мале был узнан, схвачен, предан суду и расстрелян.

402

Франсуа д’Обюсси, виконт де Ла Фёйлад (ок.1651–1725), – маршал Франции, полковник французской гвардии и кавалер ордена Св. Людовика, благоустроил площадь Побед в Париже, для чего приказал разобрать одно из принадлежавших ему зданий и воздвигнул в центре этой площади конную статую Людовика XIV. На пьедестале позолоченной конной статуи короля была выбита надпись: «Viro immortali».

403

Грегуар Анри (1750–1831) – аббат, священник по призванию и по профессии, деятель Французской революции, депутат Генеральных Штатов, в своей речи 21 сентября 1792 г. назвал историю королей мартирологом народов, выступал за суд над королем, но предлагал отменить смертную казнь, как варварский обычай.

404

Речь идет об императоре Священной Римской империи Карле V (1500–1558), последнем императоре эпохи средних веков, который на 52-м году жизни должен был убедиться в бесплодности своих усилий в противодействии росту самостоятельности германских государей внутри империи и развитию религиозной Реформации.

405

Эгьенн Шарль Гийом (1777–1845) – французский писатель-драматург, автор водевилей, либретто опер, комедий; вице-президент Палаты представителей, пэр Франции (1839).

406

Речь идет о наиболее ярком примере античной рабовладельческой демократии – таким был строй древних Афин (5–4 вв. до н. э.), где верховным органом власти было народное собрание (экклесия), собиравшееся около 40 раз в год. Существовавший также совет (буле) играл роль комиссии, подготавливавшей проекты решении народного собрания. Все должностные лица были подотчетны экклесии и избирались путем жеребьевки. Вся эта система, включая и суд присяжных, обеспечивала широкое участие народа, в том числе и беднейших граждан-мужчин, в управлении государством. Однако не только громадное число рабов, но и тысячи постоянно проживавших в Афинах лично свободных греков из других городов-государств были лишены каких-либо политических прав.

407

Медичи – знаменитый итальянский род неаристократического происхождения, правивший во Флоренции в 1434–1737 гг.

408

Эпиктет (ок. 50–130 н. э.) – крупнейший древнегреческий философ.

409

Пресбургский мир – мирный договор между Францией и Австрией – состоялся 26 декабря 1805 г. в Пресбурге после завершения войны коалиции с Францией.

410

Мармон Огюст Фредерик Луи Внес де (1774–1852) – маршал Франции (1809), герцог Рагузский (1808).

411

Трюге Лоран Жан Франсуа (1752–1839) – французский адмирал, принимавший большое участие в подготовке высадки на Британские острова в 1803–1804 гг.; его немилость была связана с отрицательным отношением республиканца Т. к установлению империи. В 1809 г. Т. стал морским префектом Рошфора, затем возглавил морскую администрацию Голландского королевства.

412

Аттила (ум. 453) – предводитель гуннов (до 455 г. правил совместно с братом Бледой, затем, убив брата, – единолично); во время войн, которые вел А., его орды опустошили Францию, Иллирию, Северную Италию, где было разрушено множество городов и крепостей.

413

Премии, установленные декретом от 24 фрюктидора XII года Республики (11 сентября 1804 г.) для «поощрения наук, словесности и искусств, кои выдающимся образом споспешествовали прославлению нации».

414

Имеются в виду тот разгром, который потерпела Австрия в коалиции с Россией в 1805 г. (Аустерлиц), и поражение, которое было нанесено Австрии Францией в 1809 г. (Ваграм).

415

Пьер Корнель (1606–1684) – французский поэт и драматург, отец французской трагедии; член Французской академии (1647). Старший брат драматурга Тома Корнеля.

416

Темнокожий садовник в Лонгвуде

417

В отчаянной попытке поднять народное восстание и вернуть неаполитанский трон Мюрат с 26 соратниками высадился в Калабрии, близ Пиццо (Pizzo), был захвачен местными жандармами при помощи толпы народа, осужден и расстрелян 13 октября 1815 года.

418

Вероятно, речь идет о борьбе за восстановление неаполитанского трона

419

Вильгельм III, принц Оранский, или Виллем ван Оранье-Нассау (1650–1702,) – правитель Нидерландов (статхаудер) с 28 июня 1672, король Англии (под именем Вильгельм III, англ. William III) с 13 (23) февраля 1689 и король Шотландии (под именем Вильгельм II, англ. William II) с 11 (21) апреля 1689.

420

Граф Эммануэль Огюстен де Лас Каз (1766–1842) – французский картограф, конфидент Наполеона во время ссылки на остров Святой Елены, автор воспоминаний о нём.

421

Имеется в виду Георг III, король Англии в 1760–1820 гг.

422

О’Мира (O’Meara) Барри Эдвард, (1780–1836), в России 19 века его называли обычно О’Меара, – врач Наполеона на острове св. Елены; был хирургом в британском флоте и в 1815 г. находился на «Беллерофонте», на котором искал убежища император.

423

Клозель (Clausel) Бертран, граф, 1772–1842 – французский маршал; сражался под знаменами республики и империи. Людовик XVIII назначил его генерал-инспектором инфантерии (1814); тем не менее, по возвращении Наполеона, К. перешел на его сторону. Ордонансом 24 июля 1815 г. он был объявлен изменником королю и отечеству и бежал в Северную Америку, откуда написал оправдание своей деятельности. В 1820 г. К. возвратился во Францию.

424

Жерар (Gérard) Морис Этьенн, 1773–1852 – граф, маршал Франции (1830); начал службу волонтером, в 1791 г.; в русскую кампанию 1812 г. командовал сначала бригадой, потом дивизией и при отступлении Великой армии исполнял обязанности начальника арьергарда в корпусе маршала Даву.

425

Видимо, имеется в виду сэр Джон Мур (Moore), 1761–1809, английский генерал, сражавшийся в Сев. Америке, Вест-Индии, Ирландии, Голландии и участвовавший в экспедиции ген. Аберкромби в Египет.

426

Евфрат – римский стоик, сириец или египтянин родом, современник и друг Плиния Младшего. Умер в Риме, при Адриане, приняв яд.

427

Т. е. Первой Империи

428

Гудсон Лоу (Hudson Lowe, 1770–1844), новый губернатор св. Елены, прибыл на остров 14 апреля 1816 года. Он привез с собой весьма жесткие инструкции английского кабинета относительно и без того принижаемых французов и лично Наполеона, практически не дающие сделать бывшему императору ни единого шага без присмотра. С самого начала отношения губернатора и императора сложились очень плохо. К пленнику был приставлен дежурный офицер, неотступно следовавший за ним и даже пытавшийся расслышать каждое слово из бесед Наполеона со своими спутниками. Это очень тяготило и оскорбляло Наполеона.

429

Жозефина (Мария-Роза), первая жена Наполеона, родилась в 1763 г. на острове Мартинике. В 1779 г. вышла замуж за графа Александра Богарнэ От этого брака родился Евгений, впоследствии вице-король Италии, и Гортензия, жена короля голландского Людовика Бонапарта и мать Наполеона III.

430

В излечении бесплодия. – Прим. ред.

431

Летиция Рамолино, мать Наполеона, madam Mère – ее официальный титул в период Первой Империи (mère в переводе с французского и есть мать). Принадлежала к старинному роду. Выйдя замуж за Карло-Мариа Бонапарте, отца Наполеона, она вместе с мужем боролась против французов и выказала большую стойкость. На острове Св. Елены Наполеон отзывался о ней как о женщине с сильным характером, ненавидевшей ложь и старавшейся внушить своим детям одни лишь возвышенные чувства.

432

Гурго Гаспар (Gourgaud), 1783–1852 – профессор фортификации, участвовал в кампаниях 1805 и 1807 гг., а также в войне с Испанией и Русской кампании.

433

Лас Каз, Эммануэль Понс Дьедонне (сначала барон, потом граф de Las-Cases, 1800–1854 – старший сын Эммануэля Огюста Лас Каза, автора знаменитого «Мемориала Святой Елены», был секретарем Наполеона на острове св. Елены. Принимал деятельное участие в июльской революции; вступил в палату депутатов, где обнаружил большую преданность новой династии; в 1840 г. сопровождал принца Жуанвилльского на остров св. Елены для перенесения останков Наполеона, после чего напечатал «Journal écrit à bord de la frégate la Belle-Poule» (П., 1841). Во время второй империи был сенатором.

434

Фокс, Чарльз Джеймс (Fox) – знаменитый английский политический деятель (1749–1806), третий сын Генри Фокса, первого лорда Голланда. Учился в Итоне и в Оксфордском университете.

435

Монитер (Moniteur Universel или Gazette Nationale) – был основан Панкуком 5 мая 1789 г. Это один из самых интересных и полных исторических сборников в период революции, несмотря на многочисленные пропуски, особенно таких фактов, которые были неприятны правительству. «Moniteur» делается официальным правительственным органом с нивоза VIII г. и сохраняет это значение до 1865 г., когда уступает место «Journal Officiel».

436

Шербург – город во французском департаменте Ла-Манш, важнейшая военная гавань северной Франции, в глубине широкой бухты.

437

Сантини – слуга Наполеона, назначенный еще на Эльбе хранителем императорского портфеля. Родился на Корсике в 1790 году, в составе Великой армии принимал участие в военных кампаниях 1804–1807 гг.

438

Монтесума (ок. 1480–1520) – последний властитель Мексики. С целью умиротворить Фернандо Кортеса, завоевателя Мексики, послал ему богатые подарки. Но именно под впечатлением этих подарков Кортес захватил Монтесуму в плен и позже убил.

Гватимозин – племянник Монтесумы, последний мексиканский царь, в 1521 году во время второго похода Кортеса на Мехико также был захвачен в плен. Несмотря на пытки, не указал места, где находились его сокровища; был обвинен в заговоре против жизни Кортеса и повешен.

Кастльри – английский политический деятель, консерватор и реакционер

Батхерст (1762–1834) – лорд, государственный секретарь по делам колоний с 1809 года. Отличался крайней неприязнью к Франции, французам и Наполеону, которого обвинял в убийстве руками полиции своего двоюродного брата, секретного агента, посланного в Вену то ли с важными депешами, то ли с целью подтолкнуть Австрию к новой войне с Францией.

439

Чингиз-хан (около 1155–1227) отличался редчайшим полководческим талантом. Кроме того, несмотря на свою собственную полнейшую необразованность, он сумел воспитать и обучить своих детей и отпрысков многих знатных монгольских родов. Сыновья еще при жизни отца получили большие уделы и учились управлять ими. Результаты деятельности Чингиз-хана намного превзошли деятельность других мировых завоевателей (Александра Македонского, Тамерлана и самого Наполеона). Во всяком случае, Монгольская империя была значительно расширена, в течение 40 лет после смерти хана сохраняла свою целостность, а после ее распада его потомки более 100 лет правили отдельными частями империи..

440

Меневаль – секретарь императора, затем императрицы, автор книги «Наполеон и Мария-Луиза»

441

Гантом (Gantheaume) Оноре Жозеф Антуан (1755–1818), вице-адмирал (30.5.1804). В 1798 году во время Египетской экспедиции занимал пост начальника Генерального штаба морской армии адмирала Брюна. Был произведен генералом Бонапартом в контр-адмиралы (7.11.1798). Оказал поддержку Восточной армии в боях при Лерфи, Гаци, Абукире. В 1799 командовал эскадрой, доставившей Бонапарта во Францию. После переворота 18 брюмера введен в состав Морской комиссии (19.11.1799), а в 1800 году стал государственным советником и президентом Морского комитета. В 1814 году участвовал в совещании высших военачальников, на котором было решено обратиться к Наполеону с требованием отречения. Одним из первых перешел на сторону Бурбонов и был осыпан милостями. Во время «Ста дней» сохранил верность королю Людовику XVIII. В июле 1815 направлен королем в Тулон. С 17.8.1815 пэр Франции. Входил в состав суда над маршалом Неем и проголосовал за смертный приговор.

442

Наполеон описывает эпизод осады крепости Сен-Жан д’Акр (Акра), в которой турецким войскам помогала английская эскадра коммодора Вильяма Сиднея Смита (1764–1840), позже адмирала и главнокомандующего английскими морскими силами (1830 г.). Смит вместе с своим братом Джеймсом Спенсером Смитом, британским посланником в Константинополе, склонил Порту к союзу с Англией, с целью изгнать французов из Египта, захватил стоявший на якоре у сирийских берегов французский флот, снабдил Сен-Жан д’Акр артиллерией и британскими офицерами. Турки смогли продержаться до того момента, когда Бонапарт был вынужден снять осаду.

443

Мадам Висконти принадлежала к известнейшей итальянской аристократической фамилии. Бонапарт и Бертье познакомились с ней еще во времена Итальянской кампании. Наполеон не одобрял страсти своего любимца к этой замужней даме и заставил его жениться в 1808 году на принцессе Мари-Элизабет, племяннице короля Баварии.

444

Историю, послужившую причиной для написания этого письма, подробно описывает в своих мемуарах камердинер императора Маршан. 25 ноября 1816 года Гудсон Лоу в сопровождении английских офицеров галопом примчался в Лонгвуд, где находилась резиденция Наполеона, и арестовал Лас-Каза. Поводом для этого послужили обнаруженные у бывшего слуги графа неразрешенные письма в Европу. Обитатели Лонгвуда высказывали небезосновательные предположения, что эта история с письмами была специально подстроена губернатором. В домике, где проживал Лас-Каз, был устроен обыск и изъяты все обнаруженные рукописи и дневник, который он вел с особой тщательностью с момента отплытия из Европы. Часть материалов была много позже возвращена графу, часть бесследно исчезла. Лас-Казу затем была предоставлена возможность вернуться в Лонгвуд, но тот сознательно отказался, считая, у него появилась возможность оповестить Европу о недостойном поведении Гудсона Лоу. Наполеон одобрил это решение, несмотря на явную невосполнимую потерю для себя лично и Лонгвуда в целом. 30 декабря Лас-Каз отплыл на мыс Доброй Надежды, где оставался в течение 8 месяцев. Только 15 ноября 1817 года он прибыл в Лондон. Лас-Каз упорно и безрезультатно писал австрийскому императору Францу I, Александру I, во многие европейские столицы и многим европейским дипломатам, пытаясь обратить их внимание на бедственное положение Наполеона.

445

Феш (Fesch) Иосиф – французский кардинал (1763–1839) и брат Летиции, матери Наполеона. В 1804 году, накануне коронации императора, совершил церковное венчание Наполеона с Жозефиной (гражданское было совершено в 1796 г.); тогда же получил графский титул, звание сенатора и заведующего духовными благотворительными суммами.

446

Карьера открыта для талантов (лат.).

447

Здесь – население (лат.).

448

Весной 1817 года у Наполеона стали отекать ноги, он жаловался на боли в брюшной полости и печени и все сильнее начали проявляться признаки дизентерии.

449

Лонато – город в Италии, где в начале августа 1796 года генерал Бонапарт, совершив стремительный переход, опрокинул австрийские войска под командованием Кваждановича.

450

Вильям Питт, первый граф Амхертский, очевидно был сыном того самого Вильяма Питта, злейшего врага Наполеона и Франции, скончавшегося в 1806 году. 5 июня 1817 года он прибыл на Святую Елену из Китая, куда был послан с дипломатической миссией и провалил ее, поскольку не счел нужным следовать принятому в Китае церемониалу подобострастия. Наполеон, узнав об этом, высказал порицание в адрес неудачливого посла: король никогда не считает себе равным посла другого короля, и последний имеет право только на те привилегии, что и высокопоставленные сановники в этом государстве. Тем не менее, Наполеон нашел лорда Амхерста остроумным и обладающим обширными знаниями человека. Амхерст обещал не скрывать от принца-регента сложившейся на острове ситуации и вежливо предложил вмешаться в деятельность Хадсона Лоу.

Амхерст в своем дневнике подробно описал эту встречу: «Судьба Бонапарта подверглась значительному изменению, и тем не менее я бы солгал, что… мог… сохранить свое обычное хладнокровие… Я не считаю, что с потерей его монаршего достоинства значение его личности приуменьшилось… Всем своим существом я чувствовал, что мне предстоит находиться в присутствии интеллекта, чьи природа и размах будут намного превосходить мои собственные». Наполеон остался вполне удовлетворен этой аудиенцией.

451

Евгений Богарне (1781–1824), сын виконта Александра Богарне и Жозефины, пасынок Наполеона, обвенчался с дочерью баварского короля Амалией в 1806 году.

452

Амон – верховный бог в древнем Египте, отождествляемый в период Нового царства с богом солнца Ра.

453

Dottoraccio di Capo Corso – приблизительно звучит как Докторишка, главарь корсиканских бандитов. Этим эпитетом Наполеон наградил доктора Антоммарки.

Франсуа Антоммарки родился на Корсике в 1789 году, был молод и несколько легкомыслен. Наполеон почти не доверял ему как врачу, и чтобы как-то занять его, заставлял совершать конные прогулки по острову, заглядывать в английский военный лагерь и изучать там местные болезни. Таким образом, доктор часто отлучался из Лонгвуда и держался несколько независимо. И в те моменты, когда самочувствие Наполеона ухудшалось, доктора часто не оказывалось рядом, что служило причиной вспышек гнева знаменитого пленника.

454

Миллезимо – деревня в итальянской провинции Генуя, известная победой Бонапарта над австрийцами 13 и 14 апреля 1796 г. Риволи – селение в итальянской Веронской провинции, недалеко от реки Эч, на южном склоне Монте-Бальдо; известно победой французских генералов Бонапарта и Массены над австрийцами (Альвинчи) 14 и 15 января 1797 г. Массена впоследствии получил титул герцога Риволи. Наполеон, по-видимому, хочет сказать, что истоки пути его к императорскому трону и истоки его ошеломляющей известности лежат в этих победах.

455

Под красными мундирами Наполеон, конечно же, имел в виду охранявших его солдат английской армии. Маршан в своих мемуарах вспоминает, что где-то в ноябре месяце 1819 года Наполеону пришла мысль заняться садовым участком, примыкавшим к его резиденции. Кардинальная перепланировка сада закончилась в декабре. В результате линия английских постов была отодвинута на вдвое большее расстояние, что особенно радовало пленников. В сельскохозяйственных работах принимало участие все мужское население Лонгвуда, в том числе и сам император, и несколько наемных китайских рабочих.

456

Собственные методы лечения Наполеона ограничивались закутыванием в теплые вещи, массажем живота (у него еще прежние годы иногда побаливала печень) щеткой и куриным бульоном. Антоммарки же предполагал у него гастрит и предлагал ртутные пилюли, которые император категорически не хотел принимать.

457

Великая герцогиня Тосканская Элиза, родная сестра Наполеона, скончалась 7 августа 1820 года в возрасте 23 лет.

458

dottoraccio maledetto – проклятый докторишка (лат.)

459

Железная корона – корона Лангобардского королевства, состоящая из золотого обруча в 3 дюйма шириной, покрытого драгоценными каменьями, внутри которого помещается узкий железный обруч.

460

В течении всего пребывания на Святой Елене он неоднократно повторял в том духе, что не будет убивать себя сам, но и бороться, чтобы продолжить свое бесцельное существование, не будет. Начиная с середины марта 1821 года, Наполеон почти не вставал с постели и практически не принимал ни пищи, ни лекарств. 1 апреля Наполеон все-таки согласился принять Арнотта, английского военного доктора. За тот месяц, что Арнотт совместно с Антоммарки наблюдал императора, последний успел оценить ум и порядочность доктора и даже несколько привязался к нему. В середине месяца на консилиум, кроме Антоммарки и Арнотта, были вызваны д-ра Томас Шортт, Чарльз Митчелл, Метью Ливингстоун и Френсис Бертон. Никто из этих четверых императора не видел, и все поставили совершенно разные и неубедительные диагнозы. Наполеон пожелал, чтобы после смерти был тщательно изучен его желудок. Он считал, что умирает от той же болезни, что и его отец, скончавшийся в возрасте 38 лет, и хотел защитить сына от такой наследственности. Сердце и желудок были запечатаны в серебряные сосуды со спиртом, но английское правительство запретило вывоз их с острова, и сосуды были помещены в гробницу вместе с телом. К сожалению, единственный сын Наполеона, Наполеон-Франц-Иосиф-Карл, рос болезненным мальчиком и скончался в 1832 году в возрасте 21 года. Сразу после его смерти поползли слухи об отравлении, но никаких реальных или косвенных подтверждений этому не обнаружилось.

461

тот же день, 3 мая, была проведена консультация д-ра Антоммарки с д-рами Арноттом, Шорттом и Митчелом в присутствии Бертрана и Монтолона. Доктора пришли к выводу, что необходимо массировать воспалившийся бок одеколоном, разбавленным водой. Наполеон заметил на это Маршану: «Какие потрясающие результаты мы получили от медицинской науки! Какая консультация! Массировать бок одеколоном с водой! Отлично! Что же касается остального, то мне нет до него дела».

462

4 и 5 мая Наполеон почти не приходил в сознание; у него начинался бред и он произносил много невнятных слов. Маршан с остальными присутствующими разобрал только «Франция… мой сын… армия». Именно их и следует считать последними словами императора.

Content

Наполеон I Бонапарт
Мысли узника святой Елены

Кампании в Египте и Сирии (1798–1799 гг.)

Глава I Мальта

Глава II Описание Египта

Глава III Завоевание Нижнего Египта

Глава IV Нильское морское сражение

Глава V Религиозные дела

Глава VI Восстание в Каире

Глава VII Завоевание Верхнего Египта

Глава VIII Сирия

Глава IX Завоевание Палестины

Глава X

Глава XI Абукирское сражение

Глава XII Возвращение Наполеона на Запад

Заключительные замечания Наполеона о Египетском походе

Извлечения из различных произведений Наполеона

Инструкция начальнику главного штаба

Из работы «Очерк войн Фридриха II»

Из сочинения «Сорок четыре замечания на труд под названием „Рукопись, поступившая с острова Св. Елены неизвестным путем“, напечатанный в Лондоне, в издательстве Джона Мэррея, в 1817 г.»

Максимы и мысли узника Святой Елены Рукопись, найденная в бумагах Лас Каза

Заметки из дневника Наполеона

Примечания