Валентина Сергеева

Князь Димитрий Донской – надежда народа русского

Короткое детство

Мальчик стоял у оконца, глядя на серое небо.

Плыл в воздухе заунывный колокольный звон. Над соломенными крышами бедных избёнок, над резными коньками богатых теремов, над куполами церквей тянулся жёлтый дым – на всех углах жгли в бочках полынь и багульник. Ни души не было на московских улицах. Редко-редко проскрипит телега, пробежит случайный прохожий, кутая лицо. Да и того караульщики, если заметят, проводят неласково: «Чего шляешься? Сиди дома!»

Мор пришёл в Москву. Смертельная болезнь, чума. Не было от неё спасения, разве что сидеть взаперти, чтоб не подхватить случайно заразы, да окуриваться дымом. Страшной гостьей приходила она в города и сёла, оставляя после себя горе и запустение. Шесть лет назад чума уже посещала Московское княжество. Тогда умер от болезни старый князь и двое его сыновей.

Мальчику, стоявшему у окна, было девять лет. Звали его Дмитрий. После прошлого мора отец – Иван Красный, последний в роду московских князей – перевёз его из Звенигорода в новую вотчину, в Москву. Дмитрий стал наследником не только Московского княжества, но и великокняжеского престола во Владимире.

И вот теперь Иван Красный умирал. Чума не пощадила и его.

Сына привели к нему проститься, и мальчик стал на колени у отцовской постели. Младшие сёстры и брат Иванушка плакали; Дмитрий крепился. Не годится старшему сыну лить слёзы, как несмышлёному младенцу…

Московский митрополит Алексий склонился над ложем князя, ловя его последние слова.

– Сына моего не оставляй… – прошептал Иван Красный. – Наставь, научи уму-разуму. Ему теперь княжеский венец…

В тот день закончилось детство Дмитрия.

В Орду за ярлыком

В этом возрасте мальчишки ещё возятся с игрушками и бегают с друзьями по двору… Тяжёлая ноша легла на плечи маленького Дмитрия. Выдержит ли? Как отроку устоять в борьбе с могучими соседями, как разобраться в придворных хитростях, как уцелеть в смуте? В одно и то же время пришлось ему учиться грамоте и управлению княжеством.

Повезло Дмитрию – отец оставил ему надёжных советников. Двое особенно любили юного княжича. Один был военачальник Василий Вельяминов, смельчак и умница, преданный безгранично делом и помыслами. Другой – духовный пастырь, митрополит Алексий. Он заменил Дмитрию отца – воспитывал его, поучал, утешал… Уроки его не пропали даром. Всю жизнь князь стремился быть достойным имени своего покровителя, великомученика Димитрия Солунского. На все дела он брал благословение Церкви, ежедневно посещал храм, строго постился, не любил праздности и пустых слов.

А кроме того, митрополит Алексий вкладывал в сердце воспитанника великую сокровенную мечту – об освобождении Руси от тяжкой ордынской власти.

Полтора века минуло с тех пор, как полчища степных воинов пришли на Русь, испепелили города и сёла, одних людей убили, других угнали в плен. Потом устроили на Волге своё царство – Золотую Орду – и обложили русских тяжёлой данью. Каждому князю, если он хотел править, на отцовском ли месте или ещё где-нибудь, приходилось ехать в Орду, кланяться, везти богатые подарки. Поклонишься пониже – дадут удел получше, побогаче…

– Теснит меня от власти суздальский князь, – пожаловался как-то раз Дмитрий митрополиту Алексию. – Говорит, мал я и глуп… Посылал он в Орду послов с дарами, и хан Навруз отдал ему ярлык на великое княжение.

– А ты, Дмитрий Иванович, за другими не повторяй, – сказал Алексий. – Князь суздальский дурное слово сказал – Бог ему судья. Рассуди лучше, что теперь делать. Надо и нам посольство собирать, медлить нельзя. Утверди, княже, свои права! Кому ехать велишь?

Мальчик-князь упрямо сдвинул брови.

– Я и поеду. С собой возьму Вельяминова да других бояр похрабрее. Но с ордынским ханом говорить стану сам!

Было Дмитрию тогда всего десять лет.

Нелёгкое решение он принял. Путь в Орду труден и опасен. И захворать по пути можно, и разбойникам попасться. Да и ордынцы не всякого живым отпускают! Кроме того, мало доехать – надо ещё дело с умом вести. Суздальский князь известный хитрец. Кого надо – подкупит, кого надо – словом убедит. Куда мальчику с ним равняться! Однако же Дмитрий на своём стоял твёрдо, и отговорить его не смог даже митрополит Алексий.

Время для посольства выбрали удачное: вместо хана Навруза воцарился в Орде другой хан, Мурад. Не было ему дела до княжеских усобиц на Руси – только и думал Мурад, как бы самому уцелеть. В Орде тогда было неспокойно: что ни год, правители свергали друг друга, рвали степное царство на куски.

Хан Мурад посмотрел на стоявшего перед ним мальчика. Дмитрий Иванович держался спокойно, не робея. Передал он ордынскому владыке богатые московские дары и объявил:

– Прошу я, хан, ярлыка на великое княжение! А князю суздальскому повели явиться на суд – ярлык получил он незаконно, не по обычаю. Он – правнук младшего брата князя Александра Невского, а я тому князю прямой потомок!

Долго шли переговоры. Наконец Мурад решил:

– Получай ярлык. Да только с суздальским князем договаривайся сам, как знаешь. Если не пожелает он пустить тебя на великий престол – не обессудь… Помощи не жди!

Соперники

А суздальский князь и в самом деле упёрся: «Не уступлю сопливому мальчишке!». Однако, как подступили к Владимиру московские рати под началом Василия Вельяминова, сдался и признал Дмитрия над собой старшим. Нелегко ему было смириться!

В знаменитом Успенском соборе венчали двенадцатилетнего отрока на великое княжение.

Одну промашку совершил Дмитрий: кроме Мурада, поехал с посольством и к другому хану, Абдуллаху. Мурад с Абдуллахом были заклятые враги. Узнал Мурад, что честь не одному ему оказали, разгневался.

– Ах так?! Отберу ярлык у Дмитрия московского, отдам обратно суздальцам! Будет знать, как собаке Абдуллаху кланяться!

Сказано – сделано. Поскакали гонцы с вестью: Дмитрию Ивановичу признать главенство суздальского князя. С торжеством въехал суздалец во Владимир, однако долго радоваться ему не пришлось. Дмитрий твёрдо решил оставить великое княжение за собой. Княжеский престол – не игрушка. Довольно ему переходить из рук в руки по воле ордынцев. Да и суздальскому князю довольно плясать под их дудку, забыв завет великого Мономаха: «каждый да держит вотчину свою»!

Снова московские ратники выдворили суздальского князя из города. Тогда уж тот запросил мира – понял, что с Дмитрием и его соратниками ему не тягаться. Да и Дмитрий стал уже не ребёнок, а юноша. Убедился суздальский князь, что не враждовать надо с москвичами, а дружить. Тогда он укротил свою гордость и попросил Дмитрия, чтоб тот не помнил зла и позволил ему по-прежнему княжить в Суздале.

Ордынские ханы не оставили попыток поссорить князей. Со времён жестокого Батыя, который огнём и мечом прошёл по русской земле, они знали: пока князья между собой враждуют – Русь слаба.

Минул год – новый хан, Азиз, опять дал суздальскому князю ярлык на великое княжение. Езжай, мол, во Владимир, выгони оттуда Дмитрия. Но суздалец устоял перед соблазном. Он ответил Азизу: «От владимирского княжения отступаюсь, отдаю престол великому князю Дмитрию Ивановичу».

В ту пору «великому князю» ещё и пятнадцати лет не исполнилось!

Помирились князья. Ещё год прошёл – и выдал суздальский князь за Дмитрия свою дочь, Евдокию, в знак дружбы и вечного союза.

Молодая княгиня

В старину часто так бывало – жених с невестой до свадьбы друг друга в глаза не видели. Ведь «невеста» и значит неизвестная, неведомая. Только за столом, после венчания, снимали с девицы платок, закрывавший лицо. Невесту выбирали старшие – обдуманно, с оглядкой. Самому жениху такой выбор не доверяли. Старались, конечно, найти красивую, смышлёную, хозяйственную. Конечно, иной раз можно было и ошибиться: ведь родители своих дочек нахваливали, порой скрывали изъяны. А потому трудно было угадать, что ждёт юношу после свадьбы. Красивая досталась ему жена или некрасивая, умная или глупая, добрая или злая – всё выяснялось потом. Какое молодым предстояло супружество, знал один Бог.

Дмитрий Иванович свою невесту тоже до свадьбы не видел ни разу. Знал только, что она скромна и добродетельна. Была она моложе Дмитрия – всего тринадцать лет! Юноша тревожился: вся жизнь впереди, придутся ли они по нраву друг другу? Одно его успокаивало: взять в супруги Евдокию посоветовал ему человек воистину святой жизни – мудрый Сергий Радонежский.

Радостно было митрополиту венчать такую чету, радостно было и остальным, что князь женится. И день стоял в самый раз – ясный, солнечный. В церкви Дмитрий видел только руку незнакомой девушки под покрывалом. Но вот повели молодых вокруг аналоя – брак совершился.

И боязно было Евдокии, и радостно. В княжеском тереме, в трапезной палате сняли с неё белый платок, и юный князь впервые увидел лицо жены – полудетское, робкое и в то же время счастливое.

В невесёлый день приехали молодые в Москву. Снова пришёл в город смертельный мор, как несколько лет назад. Плакали люди, потерявшие родных и друзей. Сотнями умирали заболевшие. Стряслась ещё и новая беда: в церкви Всех Святых упала лампадка на пол, и начался страшный пожар. Сильным ветром пылающие головни разносило по улицам. Деревянные дома горели, как солома. Два часа бушевал в Москве огонь. Даже московский кремль превратился в почернелые развалины. Дмитрий с супругой едва спаслись за рекой.

Страшно! «Не испугается ли Евдокия? – думал в те часы Дмитрий. – Не запросится ли обратно во Владимир, в тихий терем, к вышиванью и книгам? Да и я хорошо ли поступил? Не на праздник привёз молодую жену, а на пепелище…»

Евдокия не испугалась. Девочка-княгиня показала себя верной помощницей мужу. Не боясь заразы, уповая лишь на Бога, ездила она по разорённым улицам, раздавала голодным еду, подбирала детей, оставшихся без родителей, творила милостыню, чтоб погорельцам было на что выстроить новые дома. Княгиня даже продала свои украшения, когда денег стало не хватать. Ни больных, ни мёртвых она не сторонилась.

В те дни Дмитрий узнал душу своей молодой жены и ещё сильнее полюбил Евдокию. Казалось князю, что у них единая душа и одна у обоих жизнь. Понял он, что не ошибся – и что пойдут они до самой смерти рука об руку, в любви и согласии.

Шаг к победе

– Не будем больше ждать, когда придут и истребят нас – будем упреждать неприятеля! – говорил князь Дмитрий.

После пожара московский кремль окружили каменными стенами вместо прежних деревянных – чтоб берегли не только от огня, но и от недруга. Москва становилась блистательной столицей. Нелёгкий путь она прошла – от захолустного селенья до сердца могучего княжества, к которому тянулись разъединённые русские земли, ища защиты от врагов.

А ещё в те годы русские князья несколько раз побили на своих землях ордынских мурз-военачальников, которые разоряли их владения. Побили и как будто сами удивились – значит, можно победить ордынцев!

Но набеги всё-таки не прекращались. Каждый хан, который хоть ненадолго занимал престол в Орде, посылал на Русь войско – заново привести к присяге князей, собрать дань или просто пограбить. В 1373 году князь Дмитрий всё лето стоял со своей ратью у реки Оки, ждал нападения. А в 1374 году послы хана прибыли за данью в Нижний Новгород. Городом владел тогда тесть Дмитрия московского, отец княгини Евдокии. Решил он со своими советниками так:

– Захватим старшего посла – мурзу Сары-аку, пусть сидит в крепости, покуда не выкупят! Довольно нам дань платить, пускай теперь ордынцы платят.

Сказано – сделано. Однако Сары-ака сдаваться не захотел, забежал на церковный двор и пустил стрелу в нижегородского епископа Дионисия. Не принесла стрела вреда, задела только мантию. Однако нижегородцы возмутились и перебили всё ордынское посольство.

А ещё через два года оба князя – Дмитрий и его тесть – отправились походом на Волгу, прямо в ордынские владения. У города Булгар они встретили диковинных зверей – двугорбых, со злыми мордами. Это были боевые верблюды, которых русские никогда раньше не видели.

– Эки чудища заморские!

Этих «чудищ» русские кони пугались.

С городских стен стреляли по ратникам из луков и арбалетов. Вдруг раздался такой грохот, что люди в испуге бросились на землю. Это была пушка – «тюфяк», – с такими русские воины тоже прежде дела не имели. Воевода Боброк-Волынский ободрял оробевших бойцов:

– Чего напугались? Они на нас гром пускают, а ты крепче стой! Неужто грома не слыхали? Теперь пойдём все на приступ, им стену против нас не удержать!

И верно – одолев страх, русские ратники единодушно устремились на штурм города. В ближнем бою булгарское войско было разбито, и правитель Булгара, Хасан-хан, запросил мира.

Вражда с Тверью

В те годы власть в Орде захватил Мамай, человек хитрый и ловкий. Понял он, что надо ослабить крепнувшую Русь. Как это сделать? Как всегда – рассорить князей, заставить идти войной друг на друга. Вызвал он к себе Михаила Тверского и дал ему ярлык на великое княжение. Тверь издавна с Москвой соперничала. Рассчитывая на помощь ордынцев, Михаил объявил войну Дмитрию.

Митрополит Алексий и князь Дмитрий позвали Михаила Тверского в Москву, обещали рассудить дело полюбовно. Однако Дмитрий Иванович бывал вспыльчив и горяч, не всегда поступал рассудительно. Приехал Михаил на княжий двор, сошёл с коня, а князь в сердцах тут же крикнул:

– Эй, взять его! Пусть посидит самозванец под замком да поразмыслит.

Михаил схватился было за меч, да куда там. Скрутили ему руки и повели в темницу. А ближние бояре стали упрекать Дмитрия:

– Нехорошо, княже, поступил. Узнают ордынцы – разгневаются, хуже будет. А кроме того, хотя Михаил Тверской и виноват перед тобой, но обещал ты, что обойдёшься с ним как с братом. Хорошо ли княжеское слово ломать?

Задумался князь Дмитрий – и велел выпустить Михаила из заточения. Однако обиженный тверич простить Дмитрия не пожелал. Решил он во что бы то ни стало отомстить москвичам.

– Я им поверил, – жаловался он своим боярам, – а они так меня осрамили! Связали да в темницу бросили, как вора.

Сговорился Михаил с литовцами и подбил их идти на Москву. Те на своём пути жгли и грабили селенья, угоняли людей в полон. Великий князь Дмитрий, митрополит, бояре и множество народа заперлись в московском кремле. Вот и кстати пришлись каменные стены! Три дня простоял литовский князь Ольгерд под кремлём. Долго ждать зимой в открытом поле он не решился, чтоб не сгубить своё войско голодом. К тому же на выручку москвичам могли подоспеть рати других князей, союзников Дмитрия. Тогда Ольгерд приказал сжечь кругом Москвы всё, что до тех пор уцелело, не щадя ни деревень, ни церквей, ни монастырей, и отправился восвояси.

Тверской князь вновь поехал в Орду. Выслушал Мамай его жалобы и предложил:

– Возьми моё войско, приведи Русь к повиновению. Если добром не хотят – силой заставь!

Однако Михаил подумал и отказался: он знал, что возбудит к себе общую ненависть, если приведёт ордынцев на русские земли.

– Отправь лучше на Русь посла с грамотой, – попросил он Мамая. – А в той грамоте прикажи, чтобы все меня признавали великим князем.

А Дмитрий Московский между тем велел и владимирцам, и рязанцам, и ростовцам не обращать внимания на ханские ярлыки. Когда вернулся из Орды Михаил Тверской, князь Дмитрий отвечал ему так:

– В Орду больше не поеду, и тебя на великое княжение не пущу.

Однако нужно было хоть на время задобрить Мамая, чтоб не ждать удара в спину. Тот был падок на подарки – Дмитрия он не любил, однако гонцов с дарами от него охотно принял. До того, кто прав, а кто виноват, ему вообще-то дела не было. Кто больше дал – тот и хорош! «Позабыл» он, что сам подбивал Михаила Тверского воевать с Дмитрием. Отписал ему так: «Ты рати нашей не взял, сказал, что справишься своей силой. Вот и делай теперь, как знаешь!» А сам на радостях руки потирает: перессорятся князья, авось перегрызут друг другу глотки.

Снова тверской князь кинулся к литовцам. Но Дмитрий Иванович не остался без подмоги! Сторонников у него оказалось гораздо больше, чем у Михаила – люди, уставшие от грабительских набегов и междоусобиц, охотно пошли за молодым князем, в котором видели защитника. «Веник не сломишь, а по пруточку весь переберёшь – вот и нас вконец истребят, если будем ссориться да врозь по углам сидеть». Под знамёна Дмитрия встали князья – суздальский, нижегородский, ростовский, ярославский, смоленский, брянский, новосильский… Не хотели они подчиняться ни литовцам, ни ордынцам.

– Если послушаем тверского князя, он наделает нам беды, – говорили люди. – Довольно ему поднимать смуту, призывать чуженинов на Русь!

«Не кланяться ханам надо, – думал князь Дмитрий, – а мериться с ними силами. И тех, кто в Орде ищет союзников, бить крепко, чтоб неповадно было!»

Он собрал под свои стяги такую большую рать, что литовский князь Ольгерд испугался и не пошёл на Русь. Михаил Тверской, не видя ниоткуда помощи, покорился. Он пообещал признать московского князя над собой старшим и не просить впредь заступничества ни у хана, ни у литовцев. Тогда Дмитрий заключил с ним мир.

Река слёз

Узнав, что князья не перессорились насмерть, Мамай страшно разгневался. Он решил сам привести Дмитрия к покорности, проучить его навсегда. «Руссы – наши рабы. А значит, головы они должны держать опущенными. Если одна голова дерзостно поднялась, надо её срубить!»

Ордынские рати двинулись на Нижний Новгород.

Русское войско вышло навстречу врагу и встало на реке Пьяне. Однако оплошали воеводы – решили, что ордынцы далеко и бояться нечего.

– Может, они и вовсе к нам не сунутся. У нас – сила!

Чтобы не скучать, стали воеводы устраивать охоту, травить зверей и птиц. Простые ратники ездили по ближайшим селениям, привозили оттуда хмельной мёд и пиво. Никто не знал удержу! Об оружии все и думать бросили. Палицы лежали не насаженными на древки, щиты и копья грудами, как дрова, валялись в обозных телегах. Никакого порядку не стало в войске. До того дошло, что даже дозорные перестали надевать кольчуги, выходили в караул в исподних рубахах.

– Уж больно жарко! Взопреешь в доспехе-то.

Если кто из старых, опытных ратников ворчал – мол, за Пьяной пьяные, – воеводы только отмахивались: по всему видать, не будет боя.

Об опасности не думали и жестоко поплатились за беспечность. Как-то ночью тайно подошли ордынские рати и ударили русским в тыл. А у тех оружие лежало в обозе! Воины, не успев приготовиться к бою, в панике побежали к реке. Гибли под ударами сабель воеводы и простые ратники. Многие утонули… Так погиб молодой сын суздальского князя, бросившийся в реку на коне.

Разгромив русское войско, ордынцы пошли на Нижний Новгород, захватили его и сожгли, затем разграбили Рязань.

– И верно говорили – «за Пьяной пьяные». Горем пьяны! От слёз вдовьих река солона сделалась…

Мамай ликовал. Теперь его главным желанием было, соединив все силы, ударить на Москву. А Дмитрий понял: нельзя надеяться на авось! Вдвое, втрое хитрее и умнее врага надо быть.

Битва на Воже

Мурза Бегич был опытный военачальник, испытанный в боях и походах. Поставив его во главе войска, Мамай дал ему наказ:

– Разбей, раздави Митю Московского! На аркане притащи его в Орду, чтоб на Руси и думать забыли о мятеже.

Бегич согласился:

– На Пьяне твой слуга разгромил русское войско. Не осталось у них сил, чтоб противиться! Ратники – не грибы, из-под земли не растут.

Однако князь Дмитрий на сей раз не стал полагаться на удачу. Он велел как следует разведать расположение ордынского войска, а затем, выйдя к реке Воже, занял удобное место на холме. Дно реки на переправе усыпали железными колючками, чтоб помешать вражеской коннице. Русская рать изготовилась к битве. Увидел Бегич, что не вышло застать противника врасплох, смутился и не стал переходить реку. Несколько дней стояли оба войска, не начиная боя.

В походном шатре князь Дмитрий советовался с воеводами, как быть дальше.

– Более медлить нельзя, – утверждал горячий Андрей Полоцкий. – Перейдём реку первые и ударим по басурманам!

Осторожный Тимофей Вельяминов возражал:

– Лезть за реку нельзя, коней покалечим. Да и постреляют нас на переправе, как гусей. Моё слово таково, княже: стоять здесь, брать Бегича измором. Скоро у них запасы кончатся, а подвезти неоткуда. Проголодаются – сами уйдут!

– А ну как не уйдут? – спросил князь Данила Пронский. – Совести у ордынцев нет – чтобы прокормиться, будут грабить ближайшие сёла, вытопчут конями поля, разорят всё княжество. Нам за это люди спасибо не скажут!

Задумался князь Дмитрий…

– Надо заманить Бегича в западню. Пусть думает, что мы отступаем! А вот когда он на наш берег перейдёт и встанет спиной к реке, тут мы его и зажмём в клещи.

На следующий день в русском лагере началось движение. Зоркие ордынские разведчики донесли: противник снимает шатры, грузит обозные телеги. Опытен был мурза Бегич, однако и он поверил, будто русские уходят.

– Вперёд, мои верные воины, за реку! – приказал он. – Князей брать живыми, мы над ними вволю потешимся.

Кинулись ордынцы вброд, а дно утыкано кольями, усыпано железными шипами. Пришлось обходить стороной, через болото. Пока лезли, смешались в кучу. Кони друг друга грызут, всадники ругаются… Тут и ударили русские ратники, развернувшись полукругом, чтобы враг с боков не проскочил. Смяли непобедимую степную конницу! Сам Бегич погиб в том бою.

Ликуют русские:

– Отвадили мы Орду от наших земель!

Да и как не радоваться? Впервые побили такое большое войско. Значит, уязвимы степняки! Все видели страшный разгром ордынцев, видели, как пустилась наутёк вражеская конница, не выдержав стойкой русской обороны.

Мамаю испуганные гонцы донесли: «Изнемогла твоя сила, господин, оскудела Орда».

А князь Дмитрий накрепко запомнил тот день на Воже. «Вот, значит, как надо драться».

Любому военачальнику нужно учиться. И победы, и поражения – всё опыт. Каждая крупица знания однажды пригодится.

Понемногу возрождалась Русь. Неутомимо трудились землепашцы и ремесленники. Московское княжество процветало. Удобно был выстроен стольный город: он стоял на перекрёстке водных и сухопутных дорог, торговых путей, расходившихся на всю страну. Сюда стекались люди из соседних земель, разорённых ордынцами, строили себе дома, принимались за работу.

С тех пор как Дмитрий разбил войско мурзы Бегича на реке Воже, Мамай мечтал о мести. Не давали ему покоя лавры великого Батыя – хотел он дотла разорить всю Русь. Но после битвы на Воже стало ясно: русские не так слабы, как раньше. Нужно было искать союзников.

В то время умер старый литовский князь Ольгерд. На престол сел его сын Ягайло. Первым делом он решил заключить союз с Ордой, чтоб не бояться нападения. Вот и вышло, что Русь оказалась зажата между двумя врагами – с востока ордынцы, с запада литовцы.

Нашёлся и ещё один союзник – рязанский князь Олег. Он, в свой черёд, рассудил так:

– Случись беда – москвичи далеко, на выручку не поспеют. Опять Орда всё моё княжество изничтожит! Как идут ордынцы в набег, так непременно чёрт их несёт через рязанские земли. Лучше уж Мамаю не противиться – целее будешь. Однако если прогневить князя Дмитрия, тоже голову на плечах не удержишь…

И решил он с Мамаем союзничать, а других князей тайком извещать о Мамаевых затеях. «Так-то оно надёжнее. Кто победит – это ещё вилами по воде писано».

Скачут по степи всадники, вьётся пыль из-под копыт. Это русская сторо́жа, разведка. Велено ей не только разузнать, нет ли поблизости ордынского войска, но и взять пленного – «языка». Возвращается сторо́жа с добычей – у седла крепко привязан пленный степняк, да не простой, а сотник (значит, начальник над сотней воинов).

Бросился пленник на колени перед князем.

– Только не убивайте! – взмолился. – Всё открою!

Заговорил «язык». Узнали от него, что Мамаево войско медленно продвигается вперёд. Ждёт ордынский владыка, когда к нему подойдут союзники – Ягайло и Олег Рязанский. В начале осени Мамай положил перейти Дон…

С тяжёлым сердцем князь Дмитрий отправился к митрополиту за советом.

– В чём провинился я, отче? – горько спросил он. – Вот, Мамай грозит опустошить нашу землю, и с ним идут мои братья – христианские князья, Олег и Ягайло. За что нам такое испытание?

Митрополит ответил ему:

– Ты, княже, сам знаешь, что не виноват ни в чём. Братьев-князей ты не обижал, а ханам, по обычаю отцов и дедов, долго платил дань, чтобы утолить их жадность. Как праведен Господь, так и ты любишь правду. Бог справедлив – Он будет тебе заступником.

К Дону!

Сбор ратников Дмитрий назначил в Коломне. Велено было сходиться туда к Успению. В Москве князь обратился к воинам:

– Положим, братья, жизнь свою за веру христианскую! Не отдадим недругу наши города, не позволим забрать жён и детей наших на муки. Да не опустеют церкви Божии, да не рассеемся, бесприютные, по всей земле! Моли за нас Сына Своего, Пресвятая Богородица, чтобы не порадовались враги, не сказали: «Где же Бог их, на которого уповают?»

Ответил кто-то Дмитрию из строя – один за всех:

– Княже! Присягали мы жизни не жалеть, служа тебе. Ради тебя своей кровью примем второе крещение!

Горько плакала Евдокия, отпуская мужа на смертный бой. Дрожало сердце от страха – вдруг не вернётся… Сколько уж раз прощались! Да и Дмитрий при расставании еле удерживался от слёз. Оставалась Евдокия в Москве правительницей, доброй матерью всем подданным. И, стоя вокруг неё, плакали женщины – и боярыни, и купеческие жёны, и простые горожанки. Всех горе сроднило. Кто мужа проводил, кто сына, кто брата.

Плакали девушки, косами слёзы вытирали…

Ты мой сизенький, мой белый голубочек,

Ты к чему рано с тепла гнезда слетаешь,

На кого ты меня, голубушку, покидаешь?

– Господи Боже мой, – молилась Евдокия, – дай мне вновь увидеть моего мужа, славного великого князя Дмитрия Ивановича. Помоги ему, Господи, не допусти беды!

Из Москвы в Коломну по трём дорогам выступили основные силы русского войска. Шли полки самого Дмитрия, его двоюродного брата, князя Владимира Серпуховского, и рати подручных князей – белозерских, ростовских, ярославских.

– У Мамая, по слухам, силы шестьдесят тысячей, – рассуждал, сидя в седле, старый Боброк-Волынский, – да у Ягайлы тысяч шесть, поди, наберётся. Олег рязанский боле трёх не приведёт. Ежели посудить, княже, не так и много у ордынцев силы.

– Силы, может, и не много, – отвечал Дмитрий, – зато напуска довольно. Мы все купно бьёмся, а татары посменно – они и побеждают. В этом их хитрость – разделить войско и в битве всегда иметь про запас свежие тысячи.

Радостно князю и воеводам смотреть вокруг. Много дружинников в кольчугах, в стальных панцирях, а простых людей – ратников-ополченцев – ещё больше. У кого нет дорогого стального доспеха, тот надел кожаный, обшитый железными пластинами. Качаются на плечах над толпою тяжёлые палицы, молоты, самодельные копья, крючья на древках, чтоб стаскивать всадников из сёдел…

Много на Руси оружейников. Даже в самые трудные времена не гасли кузнечные горны, не забывали своего дела искусные мастера. Знали – не век жить в рабстве. Оружие всегда пригодится!

– Не боись, ребята! – кричит ростовчанин Юрко Сухой. – Я тех басурман видал. Доспех у них лёгкий, и сабли так себе. Стрелять они, конечно, молодцы, да русской кольчуги татарская стрела не пробьёт!

Степан Хрулец, из Москвы, мужик степенный, с бородой в полгруди, осадил Юрка:

– Не хвались, парень! В бою ни разу не был, а хвастаешь. На рать выехать – ещё полдела. Хорошо бы живыми вернуться…

А неугомонный Юрко головой крутит, соседей разглядывает.

– Ишь ты, монахи, а при оружии!

И в самом деле – едут верхом два схимника, статью настоящие богатыри. У одного борода русая, у второго чёрная с проседью. У каждого с собой щит и меч, только вместо кольчуги – монашеская мантия, вместо шлема – клобук.

– А их с князем Дмитрием сам отец Сергий Радонежский отпустил, – говорит москвич Степан. – Ездил князь к преподобному за благословением, вот они и отпросились. Хотят не только молитвами послужить князю, но и мечом.

Всё-то он знает!

– Как звать вас, отцы? – любопытствует Юрко.

– Александр Пересвет, – отвечает русый.

– Родион Ослябя, – говорит темноволосый.

– Откуда будете?

– Ныне из обители преподобного Сергия.

– А в миру-то торговали аль землю пахали?

Улыбнулся Александр Пересвет.

– В миру были бояре брянские.

– Ишь ты, – басит Степан. – Привычные, стало быть, меч-то в руках держать.

А владимирец Сенька рассказал: накануне выступления было в Успенском соборе чудо. Видели, как у гробницы князя Александра Невского сама собой вдруг зажглась свеча, а из алтаря вышли два старца и сказали: «Восстань, Александре, поспеши на помощь правнуку своему, князю Дмитрию». И, как живой, поднялся из гроба князь Александр во всём блеске воинской славы – а потом исчезло видение, словно и не бывало.

Когда войско проходило рязанские земли, некоторые говорили: надо отомстить Олегу за предательство, сжечь и разорить его княжество. Но Дмитрий Иванович велел:

– Ни одного колоска на рязанских полях не троньте!

Узнав о том, крепко задумался Олег Рязанский…

Другой берег

По пути собрал князь воевод на совет.

– Что делать станем, други-соратники? Идти ли нам навстречу Мамаю или, стоя на месте, ждать нападения? Говорите прямо, дум своих не скрывайте.

– Встанем за Доном крепко, – сказал ярославский воевода. – Пусть Мамай сам к нам жалует. А не захочет – что ж, постоит да уйдёт восвояси. Скатертью дорога!

Предложил храбрый белозерский князь:

– Заманим его в ловушку, как на Воже было. Подумает он, что мы отступаем, кинется вдогонку – тут мы и ударим!

А двое братьев Ольгердовичей возразили:

– Мамай-то теперь тоже учёный стал, два раза в одну западню не пойдёт. Да и нам негоже за рекой прятаться. Не отсиживаться мы пришли, а бить Мамая! Неужели напрасно такую рать собрали? Ярослав Мудрый, со Святополком Окаянным воюя, Днепр переплыл. Александр Невский пошёл за реку Неву и шведов победил. Та́к ведь, Дмитрий Иванович? Скажи, княже, и ты своё слово!

Князь Дмитрий не спешил с ответом. А когда заговорил – то веско и вдумчиво.

– Нельзя нам теперь ошибиться. Проиграем, лишимся войска – Мамай сожжёт и разграбит Русь, ещё долго она не оправится. Полагаю я так: на чужую глупость рассчитывать нечего. И время тянуть – тоже. Верно воеводы сказали: не отсиживаться надо, а голову отсечь Орде! А потому велю я перейти Дон и встать, готовясь к битве, на другом берегу. Если литовцы и рязанцы подкрадутся, не даст им река ударить нам в тыл. И наши пусть все видят – отступать некуда.

…Стоит ночь над пологим берегом Дона, клубится туман. Тихо в русском стане. Знают ратники: скоро бой. Разведка прискакала с известием, что совсем близко Мамай со своим войском.

Страшно в последнюю ночь перед битвой… страшно и светло. Сердце замирает – а вдруг убьют? Вдруг эта заря – последняя в жизни? А душой помнишь: если погибнешь, то не зря. Кровью своей приблизишь час освобождения…

Едут в поле двое всадников. То князь Дмитрий и его верный соратник, старый воевода Боброк. Осматривают они место завтрашней битвы – поле, что зовётся Куликовым. Нельзя наобум, не подготовившись, начинать сражение. Всё надобно обдумать – как силы разделить, кого старшим назначить, как расставить полки, чтоб неприятель не обошёл русское войско с боков. На Большой полк должен прийтись главный удар – значит, нужно его с тыла укрепить. У белозерских князей рать невелика – значит, стоять им за протокой, чтоб защитила она их хоть от первого натиска.

– А здесь, – говорит Дмитрий, – в этом леске, встанешь ты, Боброк, с засадным полком. На тебя главная моя надежда. Будут нас гнуть – а ты жди. Будет кровь рекой литься – всё равно жди. Когда увязнут ордынцы в Большом полку, как муха в меду, покажут спину – тогда бей! С тобой поставлю Владимира Серпуховского. Храбр он, но горяч – не дай ему сорваться прежде времени…

Ответил воевода:

– Сделаю, княже, как велишь. Не сомневайся. Хорошо ты рассудил.

Тогда улыбнулся Дмитрий.

– Тебе, Боброк, все приметы ведомы. Скажи – чего нам завтра ждать?

Сошёл Боброк с коня, приложил ухо к земле.

– Слышу – за ордынским станом волки воют, а над нашим лебеди кричат. А ещё слышу – две женщины плачут, по мёртвым убиваются. Одна татарка, а другая русская… Страшный завтра бой будет, княже, много вдов останется.

Князь нахмурился. Спросил сурово:

– Можно ли, Боброк, нам татарских вдов жалеть? Своих хватает…

Твёрдо ответил воевода:

– Можно. Кто к нам с мечом придёт – тот добра не жди! А на неповинного гневаться грешно, Дмитрий Иванович…

Великий день

Долгим был рассвет утром 8 сентября над Куликовым полем. Отряды, чтобы не заблудиться в тумане, перекликались звуками труб. А когда туман рассеялся, стало видно: стоит напротив, выстроившись, Мамаево войско. Впереди конница, позади пехота. Значит, биться намерены как обычно: сперва засыпать противника тучей стрел, затем пустить всадников, чтоб они проломили с наскоку неприятельские ряды. Следом бросятся пешие воины, будут гнать и добивать бегущих…

Много племён собрал Мамай. Тут и ордынцы, и булгары, и ясы, и черемисы, и даже итальянские наёмники, готовые воевать за того, кто больше заплатит.

Могучий тверич Кузьма-кожемяка, стоя в первых рядах Большого полка, взглянул из-под руки на Мамаеву рать и вздохнул:

– Велика сила… выстоим ли? Ну да Бог поможет…

Рядом с ним ратники чуть расступились – в строй встал ещё один. Рослый, крепкий, глаза ясные, под шлемом тёмные кудри видны. Глянул Кузьма на соседа искоса – «ишь припозднился, проспал, что ли?» – и словно померещилось ему… «На великого князя-то как похож! Бывает же такое…»

Не удержался Кузьма, спросил:

– Как звать тебя, добрый человек?

– Дмитрием, – ответил тот.

«Ещё и тёзка. Чудны дела твои, Господи!»

А ратник этот и в самом деле был великий князь Дмитрий Иванович. Накануне условился он с боярином Михаилом Бренком – верным другом, товарищем детских игр, – что перед боем Бренок наденет княжеские доспехи и встанет под княжеским знаменем на холме, чуть позади войска. Простились оба, не надеясь на новую встречу. Знал Бренок, что предстоит ему нелёгкое дело: стоя в княжеской ставке, на виду, отвлекать на себя врага.

А великий князь, в кольчуге простого ратника, растворился в рядах Большого полка, чтобы вместе с ним победить или погибнуть…

Выехал из вражеского войска богатырь-поединщик, по имени Челубей. Сам росту исполинского, конь под ним – гора-горой. Ездит Челубей по полю, куражится, громадное копьё одной рукой подбрасывает, как соломинку.

– А ну, – кричит, – кто смел? Кто готов сразиться?

Был Челубей боец известный, ни одного поединка не проигрывал. Смутились русские ратники… Как с таким схватиться? Проиграешь – разом у всего войска боевой дух упадёт.

Тогда тронул коня шпорами инок Александр Пересвет. Сказал:

– Бог мне – щит!

Обнял брата Родиона, перекрестился и выехал на поле.

Разогнали коней поединщики, как вихрь устремились навстречу друг другу, нацелившись копьями… вот сшиблись! От страшного удара разлетелись у обоих щиты вдребезги, кони встали на дыбы. Поначалу никто и не понял, что случилось. Но тут же радостным криком отозвалось русское войско: Челубей, насквозь пронзённый копьем, повалился наземь. Убит! Александр Пересвет качнулся, зажимая ладонями страшную рану, склонился на шею коня, но всё-таки удержался в седле.

– Жив?

– Ранен?

Смертельно раненый, воин-инок вернулся к своим. В глубине рядов, за спинами товарищей, сняли его с седла и положили на траву. Там он в последний раз в земной жизни взглянул на небо…

Два войска двинулись друг на друга. От тучи стрел в воздухе померкло. Трещат копья, звенят мечи. Такая теснота, что не вздохнуть.

Всей силой ордынцы ударили на Большой полк.

– Не устоят руссы! – радуется Мамай. – Гнутся их ряды!

Не удержался бы Большой полк, да выручил Глеб Брянский – бросился на подмогу с владимирцами и суздальцами. Рубился там и псковский князь Андрей Ольгердович – хотя был он уже немолод, однако под его ударами враги так и валились замертво. Устоял Большой полк, не двинулся с места!

Только ордынцы навалились на полк левой руки. Худо пришлось Глебу Брянскому!

– Пора! Пора и нам ударить! – тревожился Владимир Серпуховской. – Ишь как наших бьют! Что же мы медлим, воевода?

Железной рукой воевода Боброк ухватил под уздцы княжеского коня.

– Рано, – молвил он.

Не удержался полк левой руки, оторвался от своих и бросился бежать. Ордынцы – за ним. Прорвались к холму, где стояла княжеская свита, опрокинули знамя, перебили бояр и дружинников. Там, изрубленный, пал мёртвым Михаил Бренок…

– Загонят ордынцы наших в реку и всех утопят, а там, чего доброго, выйдут в тыл Большому полку! – вскричал Владимир Серпуховской. – Пора, Боброк, не то беда будет!

– Погоди, князь, – ответил тот. – Скоро, да не споро…

Теснимые неприятелем, остатки полка левой руки отступили к реке Непрядве. В горячке боя, рубя на скаку, неслись за ними вражеские всадники. И наконец случилось то, на что и рассчитывал Боброк: ордынцы, увлечённые преследованием, повернулись спиной к дубраве, в которой стоял засадный полк.

И тогда воевода крикнул:

– Час настал, братья и други! Вперёд!

Вихрем вырвалась из дубравы русская конница, ударила ничего не подозревавшим ордынцам в тыл. Смешались вражеские ряды. Некого было Мамаю отправить на выручку своему погибавшему войску – все силы он бросил на то, чтобы смять Большой полк. Уцелевшие ордынцы в страхе побежали с поля битвы.

Как приливная волна, захлестнули русские ратники холм, где стоял ханский шатёр. Сам Мамай едва спасся с маленькой свитой. Доходили потом слухи – бывшие союзники сами его и утопили в Чёрном море.

Победа!

Целых пятьдесят вёрст гнали воины отступавших. Потом поворотили коней и поехали обратно на Куликово поле – подбирать раненых и убитых. Тогда спохватились:

– А где же великий князь?

Нашли убитым Михаила Бренка; кто-то сказал, что видел князя Дмитрия в Большом полку, кто-то – что сражался он вместе с белозерскими князьями. Все принялись за поиски. И наконец раздался крик:

– Жив великий князь!

Лежал князь Дмитрий в роще, под срубленной берёзой – без памяти, но живой. Шлем на нём был смят, кольчуга прорвана, однако ни одной тяжёлой раны на князе не нашли. Не за страх, а за совесть трудились русские оружейники!

Велика была победа, велика и печаль. Не сотни – тысячи ратников пали на Куликовом поле. И князья были среди них, и бояре, а сколько простых людей – «имена их Ты, Господи, знаешь». Одних повезли хоронить в родные края, других – про кого неведомо было, чьи они и откуда – с почестями погребли в братских могилах. В знак печали все склонили головы…

Разорение Москвы

Ждали все передышки – а из Орды пришёл очередной указ, от нового хана, Тохтамыша! Благодарил тот Дмитрия за победу над его соперником Мамаем, называл себя законным правителем Орды и велел Руси платить дань по-прежнему. Князь Дмитрий решил держаться стойко: дани не послал и в Орду на поклон не поехал.

– Не для того мы на Куликовом поле сражались, чтобы ханам кланяться!

Тогда Тохтамыш, тайно переправив своё войско через Волгу, пошёл на Москву.

Не мог великий князь быстро собрать большую рать – всего два года прошло после Куликовской битвы. Уехал он в Кострому, созывать воинов на подмогу. А новости день ото дня приходили всё хуже: Тохтамыш жёг деревни и сёла, уводил жителей в плен. Со всех сторон люди бежали в Москву, чтоб укрыться за каменными стенами. На совете решено было никого из города не выпускать, всем готовиться к обороне. Дозволили отбыть только княжеской семье – Евдокии с малыми детьми. На стены тащили камни, чтоб спускать их на головы осаждающим, кипятили в котлах смолу, ладили луки и самострелы.

Первый натиск москвичи отбили. Тогда Тохтамыш решился на хитрость. Подошли к стенам знатные ордынские вельможи, а с ними – двое родных братьев княгини Евдокии, и сказали так:

– Хан не желает вам смерти, он гневается лишь на вашего князя. Выйдите навстречу хану с почестями, заключите мир, и он дарует вам дружбу и покровительство.

Горожане поверили и открыли ворота. И тогда ордынцы ворвались в город и принялись безжалостно грабить его и жечь. В церквях с икон содрали драгоценные ризы, вывезли всю княжескую казну, перебили множество людей – от малых детей до дряхлых стариков. Кто остался в живых, тех обобрали, раздели донага.

Одно пепелище осталось от Москвы!

Вернувшись в Москву, горько плакал князь Дмитрий…

Той же осенью прибыл посол от Тохтамыша с предложением мира. Но не просто так! В качестве заложника пришлось Дмитрию отправить в Орду своего старшего сына Василия – тринадцатилетнего мальчика. Каково было матери отпускать его?.. Три года прожил Василий невольником в Орде, прежде чем ему удалось бежать.

Снова кровь, слёзы, постылое ордынское иго… Неужели зря столько сил потратили, чтобы разбить Мамая?

Нет, не зря.

Люди теперь знали: с Ордой можно сражаться на равных и побеждать. Веру в свои силы – вот что подарило им Куликово поле, и даже разорение Москвы не лишило их этой веры. А ещё они поняли, что победить удастся только сообща. Если действовать заодно и не ссориться между собой, можно одолеть даже очень могучего врага. На московского князя теперь с надеждой смотрела вся Русь.

Когда сыну Василию исполнилось восемнадцать лет, Дмитрий Иванович, прозванный Донским, передал ему великокняжеский престол. Впервые за много лет это было сделано без ханского дозволения. Русские князья больше в нём не нуждались!

В Спасо-Прилуцком монастыре, что неподалёку от Вологды, как обычно, шла общая трапеза. Вдруг настоятель, преподобный Димитрий Прилуцкий, встал и сказал братии:

– Мы с вами думаем о земных делах, а великий князь Дмитрий уже не печётся о мирской жизни.

Братия тревожно переглянулась: что же это такое? От Вологды до Москвы несколько дней пути. Как мог настоятель знать, что там делается, если он за последний месяц ни единой весточки не получал от великого князя?

Однако преподобный Димитрий Прилуцкий не ошибся. 19 мая 1389 года московского князя Дмитрия Донского не стало. Многотрудная жизнь и раны, полученные на Куликовом поле, не прошли даром. Василию и прочим детям он наказал жить дружно и слушаться матери – мудрой Евдокии. Князь так уважал супругу и доверял ей во всём, что оставил её своей наместницей в Московском княжестве.

Много слёз пролила Евдокия… «Погас свет очей моих… Солнце моё, рано ты зашло, месяц мой прекрасный, рано ты померк. Если Бог услышит молитву твою, помолись обо мне, княгине твоей! Слышишь ли, мой господин, слова мои печальные? Старые вдовы – утешьте меня, молодые – плачьте вместе со мною…» – так передал её скорбные слова московский летописец.

Княгиня Евдокия повелела с особой торжественностью праздновать в Москве восьмое сентября – день Куликовской битвы. Об этом дне мы помним до сих пор. И чтим память святого князя Дмитрия Донского и его мудрой супруги – молитвенников и заступников за Русскую землю.

Content

Валентина Сергеева
Князь Димитрий Донской – надежда народа русского

Короткое детство

В Орду за ярлыком

Соперники

Молодая княгиня

Шаг к победе

Вражда с Тверью

Река слёз

Битва на Воже

К Дону!

Другой берег

Великий день

Разорение Москвы