Мязговский Бронислав

Марокко - красная земля

Warszawa 1958

Сокращенный перевод с польского М. А. БРУХНОВА

Утверждено к печати Редакционно-издательским советом востоковедной литературы при Отделении исторических наук АН СССР

Редакторы издательства Т. М. Швецова, Р. М. Солодовник

Художник Г. И. Петушкова

Художественный редактор И. Р. Бескин

Технический редактор Л. Т. Михлина

Корректор Е. А. Мамиконян

Сдано в набор 28/V 1933 г. Подписано к печати 8 VIII 1963 г. Формат 84х 08^1/32 Печ. л. 3,254-2 п. л. вкл. Уел. п. л. 8.61 Уч. — изд. л. 7,98.

Тираж 15 000 экз. Зак 747. Цена 40 кол.

Издательство восточной литературы, Москва, Цзнтр, Армянский пер., 2.

Типография Издательства восточной литературы Москва, К-45, Б. Кисельный пер., 4.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Предлагаемый советскому читателю сокращенный перевод книги Б. Мязговского «Марокко — красная земля» будет прочитан с большим интересом. Автор ее несомненно обладает талантом журналиста, и книга его, образно и живо написанная, пополнит наши знания о далекой стране, мужественный народ которой в тяжелой борьбе завоевал национальную независимость.

В последнее время на нашем книжном рынке появляется много книг, авторы которых делятся своими впечатлениями о поездках в страны Азии и Африки, и только Марокко составляет печальное исключение.

Кроме научных и научно-популярных работ по истории, экономике, географии страны, а также работ о национально-освободительном движении, у нас почти нет ни одного художественного описания путешествия по этой интереснейшей стране.

Я не ошибусь, если скажу, что последнее издание подобного рода вышло полстолетия назад, в 1912 г., в Петербурге. Речь идет о путевых записках Вас. И. Немировича-Данченко — «Край золотого заката» («Очерки таинственного Магреба»), которые по яркости и сочности красок вполне можно сравнить с книгой Мязговского. Таким образом, предлагаемое издание призвано восполнить имеющийся пробел.

Правда, в 1957 г. в Государственном издательстве географической литературы вышел перевод с немецкого «Между Рифом и Дра» географа X. Меншинга, но профессия автора наложила отпечаток на это произведение, и в основном из него можно почерпнуть очень интересные, но специфические сведения по географии страны.

И поэтому живой интерес советского читателя вызовет книга Мязговского «Марокко — красная земля».

В увлекательной форме автор рассказывает о своем путешествии по городам и селам, по горам и равнинам Марокко.

Он избрал правильный путь — для того чтобы познать страну, нужно познать людей, идти теми дорогами, которыми идут сами марокканцы. Он не проезжает страну как европейский путешественник на автомобиле (кстати, европейские колонизаторы построили в Марокко прекрасные автострады, так как туризм был одной из прибыльных статей дохода), не останавливается в европейских отелях. Он проходит ее пешком, проезжает на муле, общаясь с простым народом, он повествует читателю о том, что сам видел и слышал.

Книга Мязговского пронизана симпатией к Марокко и марокканцам. «Очаровала меня эта страна, — пишет он. — Я не сумею писать о ней холодно, сухо и безразлично. Кто из влюбленных не приукрасит свою суженую, не умолчит о ее недостатках, ослепленный любовью — и сам их не заметит. Влюбленным многое прощается».

Из его описаний читатель может составить представление о марокканском народе, его образе жизни, его занятиях. Он найдет много интересных сведений о нравах этой страны, ее обычаях. Он как бы увидит все ее многообразие и реально ощутит ее неповторимую прелесть. Он с уважением отнесется к древней ее культуре, науке, искусству. Однако нужно предупредить с самого начала. Автор не всегда бывает объективен, и он сам оговаривает это в обращении к читателю: «Может быть, правда, которую я расскажу тебе об этой стране, будет не совсем правда. Потому что я не все знаю, не — все видел и слышал». Как настоящий путешественник (а они, так же как рыболовы и охотники, ради эффекта не поскупятся на краски), автор иногда грешит против истины. Так, у него появляется семь жен каида, в то время как любой правоверный мусульманин не может, согласно закону, иметь одновременно больше четырех жен, а султан Мауля Исмаил правит восемьдесят лет вместо пятидесяти пяти, отведенных ему историей.

Некоторые моменты в книге безусловно являются спорными. Автор считает, что между мусульманским и испаномавританским искусством нет никакой разницы и что мавританская Испания — источник этого искусства.

Конечно, влияние искусства соседки Марокко Мавританской Испании было значительным, но арабо-берберское искусство в свою очередь влияло на испано-мавританское и обогащало его.

Нельзя согласиться также с оценкой Мязговским роли арабской школы. Автор слишком категорически заявляет, что там только вызубривают Коран, не получая никаких знаний. Невольно хочется задать ему вопрос: так откуда же тогда появлялись в Арабском Магрибе поэты и прозаики, географы и историки, юристы и астрономы, которых, кстати с большим уважением, называет и сам автор.

А скольких ученых, живших во времена протектората, мы еще не знаем? Труды их до сих пор находятся в рукописях, так как французская администрация не стремилась к их публикации. Так, например, в Маракеше жил и работал историк Аббас бен-Брахим (1888–1959), который много лет своей жизни посвятил составлению труда о знаменитых людях своего родного города. Он написал 11 томов, из которых издано только пять. Таких примеров можно привести много.

Но те ученые средневековья, имена которых известны и большинство из которых получили традиционное мусульмайское образование, по широте знаний, глубине эрудиции не уступают многим средневековым ученым Европы.

Автор был в стране перед второй мировой войной, когда в Марокко царил режим террора, который особенно свирепствовал в Южной, так называемой французской зоне Марокко, когда всякое «вольнодумство» жестоко каралось властями протектората.

После второй мировой войны под влиянием победы Советского Союза над гитлеровской Германией и распада колониальной системы империализма в Марокко произошли значительные перемены. Марокко осталось страной контрастов, но контрасты теперь — это не только реактивные самолеты и караваны верблюдов, это зарождение нового, могущего противостоять не только властям протектората, но и феодализму и засилью наследия колониализма, нового, которое окрепло после достижения страной национальной независимости. Это консолидация сил рабочего класса, развитие профсоюзного движения, участие женщин в политической жизни страны.

Добившись независимости, Марокко вышло на международную арену. Марокко — активный член Организации Объединенных Наций. В 1962 г. страна получила конституцию. Между тем проект марокканской конституции был подготовлен в 1908 г., и только закабаление страны помешало ее проведению. В стране произошла революция, Марокко уверенно идет к новой жизни. В этом году принято решение посадить за парты всех детей, ведь до второй мировой войны всего два процента детей мусульман учились в школе. Работают курсы по ликвидации неграмотности. Наряду с мужчинами учатся и женщины. По конституции женщины Марокко имеют право голоса. Большую разъяснительную работу среди сельского населения проводят женские бригады. Молодые марокканки, снабженные необходимыми предметами санитарии и гигиены, обучают матерей личной гигиене и уходу за детьми. И вместе с тем… Вместе с тем и в новом Марокко можно наблюдать те картинки, которые так красочно описывает автор.

Со дня независимости Марокко прошло всего семь лет. Многое уже сделано, многое еще предстоит сделать. Не так легко и просто избавиться от колониального наследия, от пережитков, которые веками культивировались в народе.

Но Марокко — молодая страна. Более половины ее населения моложе 20 лет. И перед этой молодежью стоят большие задачи. Ей предстоит строить в Марокко новую жизнь, сохраняя то ценное и прекрасное, что есть в культуре марокканского народа.

Так пожелаем же молодому марокканскому государству больших успехов.

Н. С. Луцкая

Моей жене Клер

К ЧИТАТЕЛЮ

Марокко называют «красной землей» [1]. Красного цвета скалы этой страны, красные песок и глина, из которой лепят дома и мечети, укрепленные касбы [2] и защитные стены городов, красна и кровь, столь щедро и расточительно проливаемая там на протяжении веков.

Марокко несомненно заслуживает внимания. Это особенная, отличная от других, интересная и. — не будем бояться подобного слова — экзотическая страна. Может быть, дело в том, что нас отделяет от нее большое расстояние? Нет, не в этом — ведь лежит она немногим дальше от нас, чем Испания или милая нашему сердцу Франция. Но Марокко во сто крат дальше от нас во времени.

У нас XX век. А там — принято говорить — феодализм, средневековье. Страницы этой книги расскажут тебе, читатель, что жизнь в этой стране течет порой так, как тысячу лет назад, как во времена Ветхого завета, а возможно, и еще ранее.

Когда ты остановишься перед стенами Варзазата, то увидишь грандиозную постройку четырех-пятитысячелетней давности в стиле эпохи Вавилона, а размышления твои внезапно будут прерваны шумом моторов реактивного самолета.

Да, Марокко — это страна контрастов. Бок о бок уживаются здесь разные эпохи и многочисленные расы, нужда и роскошь, верблюды и автомобили новейших марок, мусульманские мечети и католические костелы, современные машины на фосфоритных рудниках и примитивный гончарный круг.

Выходя из кино или театра, можно натолкнуться на заклинателей змей, сказочников, дервишей, танцоров с гор или из безбрежной Сахары. А в узком переулке приходится останавливать автомобиль, чтобы пропустить караван верблюдов, вернувшийся из дальних странствий или отправляющийся в долгий путь. Автомобиль в этих местах еще не всегда может конкурировать с верблюдом — кораблем пустыни.

Хочешь познакомиться с этим краем — его очарованием и приводящей в трепет суровостью, нищетой бидон-виллей и роскошью султанских дворцов, трагическими сюрпризами безводных рек и тенью оливковых рощ?

Хочешь услышать грохот водопадов в горах и шелест змеи или скорпиона в развалинах?

Хочешь узнать, светит ли под землей солнце, цветут ли маки на ледниках, имеет ли женщина душу и может ли гяур переступить порог храма Аллаха — мечети?

Хочешь совершить путешествие в страну-сказку из «Тысячи и одной ночи»?

Я буду твоим проводником. Ибо я знаком с этой страной. Я листал страницы книги ее жизни. Внимательно смотрел на людей, природу, архитектуру. Углублялся в прошлое, забегал мысленно в будущее, пожимал руки каидов и бедняков, святых марабутов и мальчишек, продающих воду. Как в стародавние времена, ко мне с уважением обращались на «ты», и я с должным почтением говорил «ты» каждому, потому что свободные люди — равны.

Я видел прокаженных, слепцов и одержимых. Из общей посуды ел с берберами кускус, с одного вертела — жесткое верблюжье мясо, у костра кочевников лакомился терпкими плодами кактуса — хлеба бедняков. Не отказывался даже от трубки гашиша, радушно протянутой мне. Спал на жесткой красной земле и в мазанках бедняков, в касбах и тигремтах могущественных каидов, на коврах под ореховым или фиговым деревом у гостеприимных шейхов. Пил воду из родников, источников и колодцев этой страны. Припадал обессиленный к водоемам пустыни.

Может быть, правда, которую я расскажу тебе об этой стране, будет не совсем правда. Потому что я не все знаю, не все видел и слышал.

Может быть, краски этой правды будут иногда ярче, чем на самом деле, а тени приглушеннее — не моя в этом вина. Очаровала меня эта страна. Я не сумею писать о ней холодно, сухо и безразлично. Кто из влюбленных не приукрасит свою суженую, не умолчит о ее недостатках, ослепленный любовью — и сам их не заметит. Влюбленным многое прощается.

Перенесемся же в отдаленные века, совершим путешествие по давно прошедшим эпохам. Пройдем по городам, горам, скалистому бледу и безводной пустыне, посетим дуары и касбы. Заглянем украдкой в мечети, хотя руми, римлянин, как и любой европеец, живым из них выйти не должен. Увидим долины, где цветут олеандры и зеленеют пальмы, и снега на горных вершинах.

Помечтаем иногда у костра, прислушаемся к заунывному пению муэдзинов над спящим городом, заснем под мигающими алмазными звездами Сахары.

Только прошу тебя — не листай в спешке эти страницы. Не будем торопиться.

ДЖЕМАА АЛЬ-ФНА

Бурлит гигантский человеческий муравейник — просторная и огромная площадь Джемаа аль-фна.

Сходство с большим плоским муравейником проступает резче, если посмотреть на площадь «сверху, с террасы кафе „де Франс“. Красочная, шумная и беспокойная толпа муравьев-человечков снует по ней во всех направлениях, как бы пытаясь скрыться от палящих лучей африканского солнца. В этой сутолоке, на первый взгляд такой бессмысленной и беспорядочной, участвуют горожане и провинциалы, прибывшие сюда отовсюду: из дворцов и мазанок, неприступных касб и горных тигремтов, палаток кочевников и пастушеских дуаров, портов и безбрежной песчаной Сахары, отелей для иностранных туристов и пещер современных пещерных жителей.

Если на мгновение закрыть глаза, начинает казаться, что поет песнь моря поднесенная к уху раковина. И только изредка какой-нибудь более резкий звук, вырывающийся из монотонного шума, — неприятный крик осла или звон колокольчика — напомнит, что это не шум моря.

На противоположной стороне площади высится в голубом безоблачном небе стройная каменная башня мечети, как маяк над волнами ревущего прибоя. Это знаменитая Кутубия, один из великолепнейших архитектурных памятников страны, построенная из розового камня. Мечеть — была воздвигнута руками христианских невольников в XII в. по воле султана Абд аль-Мумина.

Площадь Джемаа аль-фна — живое пульсирующее сердце одной из четырех столиц Марокко — Маракеша. Название площади, столь экзотическое для европейского уха, на языке жителей этой страны звучит зловеще. Джемаа — это народное вече, религиозное сборище, а также — площадь. Аль-фна — „казненные“, т. е. те, кого повесили, расстреляли, четвертовали. Не так давно на стенах, окружающих площадь, еще висели головы казненных — врагов, изменников, повстанцев или преступников. Таким образом, Джемаа аль-фна — „площадь казненных“, „лобное место“. Мрачное название. Но сейчас это, к счастью, уже только название. Как поля битв порастают буйной травой, так и здесь цветет, кипит, неумолчно шумит жизнь, всепобеждающая и торжествующая. Площадь эта концентрирует все многообразие страны, так же как линза собирает в фокусе лучи. Недаром мы именно отсюда начинаем свое путешествие по этой прекрасной и удивительной стране.

Вдоволь налюбовавшись простором площади и красочной шумной толпой, сойдем вниз и смешаемся с человеческим муравейником. Попробуем разложить собранный линзой свет на отдельные однотонные лучи. Посмотрим, получится ли это у нас.

Камни Кутубии розовые. Глина, из которой вылеплены, да, именно вылеплены, а не сложены окружающие площадь здания, стены города, ворота, — красная. Земля самой площади и пыль, вздымаемая проходящими людьми и животными, также имеют красный оттенок. Маракеш называют „красным городом“.

Итак, мы среди толпы. Наши чувства в смятении. Волна чуждых и раздражающих цветовых тонов и звуков накатывается на нас.

Странные, неприятные для новичка запахи пота перегретых человеческих тел, мулов, ослов, верблюдов и лошадей, навоза, текстиля, выделанной кожи, ремней, красителей узорчатых тканей, ковров и пищи, аромат благовоний, южных плодов, табака и еще какие-то другие, неуловимые и таинственные, ошеломляют и поражают, а струящийся с неба жар подавляет и обессиливает. В городе от них не скрыться. Только ветер пустыни или свежий воздух гор избавят тебя от них.

Ты щуришься, ибо яркий свет, отражаемый белыми одеждами, слепит глаза. Но в бесконечном лабиринте выбеленных домов будет еще хуже.

Там, на террасе кафе „де Франс“, в твои уши вливался однообразный, монотонный шум, похожий на отголосок морского прибоя. Вблизи ты уже различаешь отдельные звуки. Чуждые, хриплые, гортанные и все одинаково непонятные. Вот эти более певучие — завывания торговцев и перекупщиков, которые, как и всюду под солнцем, расхваливают свой товар или свои услуги. Те, другие, клокочущие в гортани, гневные и отрывистые, — попросту проклятия. Там спорят или торгуются. Здесь недовольный клиент ругает брадобрея, еще дальше — перекликаются друзья, нищие атакуют пришельцев, а эта шумная давка — погоня за вором.

Уступим дорогу — это кричат нам. Сквозь толпу пробирается с тяжелой поклажей ослик. В этой стране даже почтеннейший человек уступает дорогу животному, ведь оно несет груз.

Но понаблюдаем за людьми! Как они интересны! Мужчины, особенно те, кто постарше, в своих просторных одеждах походят на патриархов или пророков. Они носят джеллаба — длинное платье, поверх которого надевают бурнус — шерстяную пелерину с капюшоном. На голове — повязка в виде тюрбана, называемая здесь рсзза, красная феска — тарбуш — встречается реже и преимущественно у купцов в городах. Несмотря на палящее солнце, многие ходят с непокрытыми головами. Буйные, нередко курчавые, густые волосы, как шапка, защищают голову от жарких солнечных лучей. Сам же я предпочитаю заурядный баскский берет, так как пробковый шлем, по моему мнению, несколько шутовской убор. Его очень любят английские и американские туристы. На предприимчивых гидов и мальчишек-проводников он действует как магнит. Отвязаться от них трудно.

Вместо неудобных европейских брюк я ношу сирвалъ, легкие, широкие, стянутые на щиколотках арабские штаны, особенно практичные, когда сидишь, как мы это называем, „по-турецки“. Во всей Африке и доброй половине Азии сидят именно таким образом, следовательно, это не только турецкое изобретение.

Ты улыбаешься тому, что я отпустил бороду. Нет, это не для фасона и не затем, чтобы уподобиться местным жителям. Просто я не могу возить драгоценную воду еще и ради бритья.

Женщин на улицах встретишь редко. Их место в доме. И они почти не покидают его, а если и выходят, то укутанные чадрой. Покрывало, закрывающее лицо, называется чаршаф или леуж. Коран запрещает женщине показывать свое лицо чужим мужчинам.

Одежда женщины чаще всего состоит из большого куска белой ткани — хаик, в который она тщательно заворачивается. Даже голову и лицо закрывают тем же куском полотна. Молодые франтихи носят чаршаф из разноцветной прозрачной материи: в таких случаях можно разглядеть очертания лица. Однако не приглядывайся слишком настойчиво. Это неприлично, а иногда и небезопасно. Мужчины здесь ревнивы. А кумия, разновидность кинжала, у каждого всегда под рукой.

Если тебе встретится женщина неевропейка с открытым лицом, то знай — это негритянка или берберка. Они исповедуют ислам, но лица не закрывают.

Я упомянул, что женщины редко выходят на улицу. Это не совсем точно. У них есть „свои“ улицы. Это не означает, что им выделен какой-то специальный район города. Нет, их улицы — это плоские кровли домов, превращенные в своеобразные террасы. Дома стоят близко друг к другу, и можно путешествовать с террасы на террасу. Террасы соединены приставными лесенками и ступеньками. Мужчины и животные ходят внизу, женщины — наверху. Там — их царство, там они гуляют и отдают дань сплетням.

На мужчинах и женщинах — туфли без задников, а вернее — с притоптанным задником; называются они белъха. Туфли эти, часто очень дорогие, расшиты золотыми и серебряными нитями, украшены драгоценными камнями. У многих мужчин, особенно прибывших из бледа, через плечо перекинута на красных шнурках сумка, называемая шукара, у пояса обоюдоострая кумия. Острие кинжала загнуто вперед, а не назад, и этим кумия отличается от других кинжалов, ятаганов и сабель. Если мужчина — воин, он носит кумию (огнестрельное оружие и ружья, называемые мкухла, французы запретили), купец должен иметь сумку.

Мальчик становится мужчиной на седьмом-восьмом году жизни; вот тогда-то он и получает от отца шукару и кумию. Однако здесь можно встретить много ребятишек, у которых их нет. Они для этого слишком бедны, ходят в лохмотьях, попрошайничают. Некоторые из них работают: продают воду (стаканами), иногда даже содержат уличные „чайные“ или „кофейни“ (но это уже целое предприятие, требующее капиталовложений), а чаще всего предлагают свои услуги в качестве гидов.

За один франк они сводят любого чужеземца в приют наслаждений, сомнительных и опасных (я имею в виду очень широкое распространение венерических болезней). Случается им и воровать.

Единственная одежда детей — чаще всего рубаха чамир, Я все рассказываю о бедняках, значит ли это, что страна бедна? Нет. Нищета и богатство уживаются здесь рядом. Где свет, там и тень. Где пышность, там и убожество и смерть, которая, как бы там ни было, является неотлучной тенью жизни.

Кстати, о смерти — знаешь ли ты, читатель, что резза играет двоякую роль? Она защищает голову от солнца, а когда владелец тюрбана умирает, его заворачивают в эту длинную и тонкую материю и хоронят в ней. Таким образом, резза — постоянно носимый на голове memento mori — напоминание о смерти. Любопытный обычай!

Но довольно об одежде. Приглядимся к лицам тех, кто идет сейчас нам навстречу. Гордые, часто настороженные с умными, внимательными глазами, черными и блестящими. Это — арабы.

Погоди, погоди. Берегись поспешных обобщений! Арабы в этой стране — народ пришлый. Появились они здесь в VII в. н. э., а более многочисленные группы их прибыли сюда только в последующие столетия. Коренные жители этих мест — берберы, относящиеся к хамитским народам, тогда как арабы — семиты. Ученые до сих пор не могут сказать что-либо определенное о берберах. Известно только, что они подразделяются на несколько этнических групп.

Над страной дуют различные ветры: сирокко, поднимающий тучи песка из Сахары, влажные ветры с океана и Средиземного моря и южные — из глубин африканского материка. Так же как ветры, прокатывались по — стране волны завоевателей, несшие различные языки, верования, культуры.

В XII в. до н. э. здесь были финикийцы. Затем страну покорил Карфаген. После изгнания пунийцев на земле этой раздавалась победная поступь римских легионов, установивших на многие века господство Рима. Но эти легионы были римскими в основном только по названию. Они состояли из галлов, далматов, сирийцев. После падения Рима тут возникло государство готов, пришедших сюда через Испанию во время великого переселения народов. Было время, когда на эти районы распространялась даже власть давкой Византии.

После того как Римская империя распалась под ударами германских варваров, на Марокко под зеленым знаменем пророка двинулись первые волны семитских народов — арабских бедуинов. Со времени их нашествия страна все больше арабизируется.

Не как завоеватели, а как изгнанники в поисках новой родины пришли сюда евреи.

В XV и XVI вв. атлантическим побережьем завладели испанцы, их сменили португальцы. Все эти временные властители оставляли не только следы своей цивилизации, руины храмов и укреплений, обычаи, но и примесь своей крови. На протяжении всех веков для властителей этой страны резервуаром невольничьей силы были заселенные негроидными народами страны Тропической Африки — Сенегал, Судан и другие. Следовательно, и кровь африканцев смешивалась с кровью жителей Марокко. Немало здесь капель и славянской крови — крови высоко ценимых рабынь-славянок, которых султаны покупали за большие деньги на невольничьих рынках Стамбула.

А сколько невольниц и невольников с захваченных европейских, а позднее и американских судов жило на этой земле!

Толпа на площади Джемаа аль-фна — это потомки всех этих народов. Среди них есть берберы, говорящие по-арабски. Есть арабы, говорящие на многочисленных берберских диалектах. Арабский язык жителей города также отличается от диалектов, распространенных — в деревнях. Литературный арабский — это язык Корана, на нем пишут, но никто им не пользуется, даже сам султан.

На разных языках говорят евреи и мусульмане. Да и сами евреи неоднородны: часть их пришла сюда из Палестины после разрушения Храма [3] и распада Израиля, другие вместе с маврами прибыли из Испании в начале XIII в. Есть здесь и принявшие ислам евреи, которые теперь считаются берберами или арабами. И вот перед нами — пестрейшая мозаика, чересполосица, разобраться в которой нет никакой возможности.

У одного бербера курчавые волосы негра и очень темная кожа, другой — блондин с голубыми глазами. Много — рыжих. Цвет кожи колеблется от почти черного до очень светлого. Форма черепов так разнообразна, что может привести в замешательство и незаурядного антрополога.

Итак, не думай, что толпа эта состоит только из арабов. Марокко — тигель, в котором пестрая разноплеменная мешанина переплавилась в новый народ — марокканский.

Последними завоевателями здесь были испанцы и французы, у которых в настоящее время — власть уже вырвана из рук. И это вообще последние завоеватели. Время завоеваний и колониальных захватов истекло. Наступила новая эра.

Вместе с французами ворвалась сюда Европа. Конечно, архитектура, техника и образ жизни, но прежде всего — люди. Кроме французов и испанцев здесь встретишь итальянцев, немцев, скандинавов, англичан, американцев, много русских, швейцарцев, чехов, а также и поляков. Это не только те, которые служили в Иностранном легионе[4], как в древности галлы или далматы служили в римских когортах. Чаще всего это штатские, торговцы, они ищут тут заработка или надеются на быстрое обогащение. Есть, конечно, и множество туристов со всех концов земли, их привлекает своеобразная экзотика этой прекрасной страны.

Джемаа аль-фна днем представляет собой рынок. По всей площади беспорядочно расставлены стойки и прилавки с различными товарами. Стойки эти довольно своеобразны: на треножник натянута соломенная циновка, которую по мере движения солнца передвигают так, чтобы продавец все время находился в тени. Ведь даже местному жителю трудно было бы выстоять целый день на солнце.

Что можно купить в этих переносных лавчонках? Прежде всего фрукты, овощи, различную снедь, хлеб, муку, но также и обувь, ткани, украшения и т. п.

Здесь в Маракеше имеются и целые районы, так называемые суки, со складами, магазинами, лавками и лавчонками, мастерскими, крупными и крохотными, где можно приобрести все, чего только душа пожелает.

На площади же раскладывают свой товар пришельцы из бледа либо те из местных жителей, которые не в состоянии открыть постоянную лавочку. За гроши ты можешь купить тут виноград, финики, арбузы, маслины, апельсины или лимоны, но только не пытайся искать наш картофель, капусту или салат — тут их не найдешь.

У тебя износились сандалии. Вот — сапожник. Поставь ногу на старую автомобильную покрышку, мастер острым ножом вырежет кусок резины по форме твоей ступни, в пять минут пришьет ремешки, и новая прочная обувь готова. На суке ты можешь купить себе другую, более элегантную, кожаную. Она будет во много раз дороже и во столько же раз непрактичнее для путешествий по скалистому бледу. В европейском „районе есть французская обувь и даже прекрасная чешская.

Дожидаясь сандалий, можно тут же рядом, стоя, съесть шашлык из верблюжатины с бараньим жиром (у верблюда напрасно было бы искать жир!). У сидящего в тени соломенной циновки продавца есть деревянное корытце, наполненное землей (красной!). В этой земле — ямка, в ней — древесный уголь. Рядом в горшке — мясо и жир. Когда подходит покупатель, продавец, чаще всего молодой парень, ручными мехами из дерева и кожи раздувает пламя, насаживает на проволочки нашпигованную жиром верблюжатину и, разложив на бортах корытца, жарит ее.

Да, но к этому лакомству необходим хлеб. Его можно купить у других торговцев, благо они здесь же рядом. Хлеб — это плоские лепешки, похожие на наши деревенские коржики. Мясо по кусочку снимают с проволоки и отправляют в рот вместе с хлебом.

Верблюжатину хорошо запить холодной простоквашей. Но она — опять у нового продавца.

Рекомендую испробовать еще одно лакомство — плоды кактуса — самую дешевую на свете пищу. Ловким ударом продавец рассекает оболочку плода и достает сердцевину. Она довольно приятна на вкус, но удовольствие портят косточки: они слишком малы и многочисленны, чтобы их выплевывать, но слишком велики, чтобы не обращать на них внимания. Поэтому едят этот „хлеб“ только бедняки.

Если тебе нужно утолить жажду и ты не очень опасаешься, достаточно кивнуть одному из многочисленных продавцов воды — обыкновенной, простой воды, не содовой и без сиропа. За одно су он нальет тебе небольшой стаканчик из кожаного бурдюка, который не успел еще утратить форму козла или барана и котором даже сохранилась шерсть; в шею вставлена маленькая дощечка, сквозь нее продета трубка с краном. За спиной продавца сверкает разукрашенная металлическая стойка со звоночками и колокольчиками. Это красиво и оригинально, и продавцу не приходится орать во все горло, чтобы привлечь внимание покупателей. Зато стаканчик его не отличается чистотой. Из него пьют все. А поскольку в этой стране встречается даже проказа, не говоря уже о множестве других болезней, я никогда не пью воду из этого „источника“.

В Маракеше с водой не так уж плохо: ведь расположен он у подножия гор и притом между Атласом и Атлантическим океаном. В других местах дела обстоят хуже.

Когда жара становится невыносимой, лучше всего напиться горячего чаю и обязательно с мятой, зеленой и свежей, которую содержатель чайной как раз заваривает кипятком. Под любым забором, была бы только тень, расстилает он циновку из соломы или рогожи, в корытце с землей раздувает угли, ставит горшок с водой — и через минуту напиток готов. Платить нужно вперед, так как он должен еще купить у соседа сахар. Продавец слишком беден, чтобы иметь собственный, и вообще это уже другая отрасль торговли. Усаживаемся на земле и, болтая, выпиваем пять, семь, восемь стаканчиков кипятку, по традиции причмокивая. Действие магическое: становится прохладней, жажда исчезает. А то, что на лбу выступает пот, — мелочь. Ведь и в тени более 40 градусов по Цельсию!

Мне не случалось встречать английского туриста, пьющего таким образом чай, который англичане так любят. Они считают это неприличным. К счастью, я не англичанин, к тому же готовлюсь к далеким путешествиям и жизни, которая ждет меня в бледе, в горах, в пустыне… Медленно, но верно уподобляюсь местным жителям. И справляюсь с этим неплохо.

В полдень толпа на площади понемногу редеет. Те, кто может, идут спать. Полдень — время сна. Жара стоит невыносимая, а сон приносит облегчение. Здесь даже солдаты спят в два приема: немного ночью и два часа днем.

После полудня площадь оживает. Усиливается гомон, из бледа, из Сахары тянутся многочисленные караваны верблюдов, с гор спускаются мулы и ослики, нагруженные различным добром, предназначенным на продажу. Им необходимо поспеть в город до вечера. Ночь они проведут в караван-сарае, а утром их владельцы, отдохнув, начнут свои торговые дела: им предстоит продать зерно, фрукты, ковры и купить соль, полотно, инструменты.

К вечеру обширная площадь вновь пустеет. Но ненадолго! Торговцы складывают свои передвижные лавки, расставляют их посреди площади по кругу циновками наружу и ночуют в этой неприступной крепости. Да, прямо на земле. Дождь и холод им не грозят, а жесткая земля не страшна этим сынам каменистых гор и пустынь.

Теперь на площади творятся необычайные и удивительные вещи. Днем столь похожая на все другие рыночные площади, вечером она превращается в огромный театр с сотней сцен, сотнями актеров и тысячами зрителей.

Еще несколько минут назад здесь продавали похожие на финикийские амфоры, новехонькие, только что вылепленные и прекрасно обожженные, да и к тому же практичные: когда в горах на крутых тропках их несут на голове или на плече, вода из них не расплескивается и не испаряется так быстро, как из европейского жестяного широкого ведра. Сейчас на этом месте какой-то человек с диким, почти безумным взглядом и всклокоченными волосами усаживается на землю, открывает корзинку и вытаскивает из нее змею. Это марабут. Его кольцом обступают первые зрители. По-видимому, тут готовится нечто странное и необычное… А чудесное так влечет людей Востока…

В руке марабута сверкнул нож. Молниеносным ударом отсекает он змее голову и режет змею на куски. А круг зрителей все растет. Останавливаются дети, женщины, солдаты. Посмотрим и мы. В европейских странах таких чудес и в цирке не увидишь.

Подрагивающие, кровоточащие куски змеи марабут прикладывает к лицу, груди, рукам, потом глотает их один за другим. В горле его слышится какой-то хрип, булькание, он конвульсивно подергивается и вытаскивает из горла целую и невредимую змею. По толпе пробегает ропот удивления и восхищения.

В плоский бубен, с которым „ассистент“ марабута обходит толпу, сыплются кирши. Бросим же и мы кирш и пойдем дальше.

На том месте, где днем мы ели шашлык из верблюжатины, группа музыкантов из племени шлех показывает свое искусство. Высокая протяжная мелодия, исполняемая на пищалях, совсем не походит на европейские. Здесь музыка всегда находит внимательных слушателей. Молодые миловидные музыканты хорошо одеты, они, по-видимому, неплохо зарабатывают.

А рядом происходит нечто еще более интересное. Величественный старец, уставившись в какую-то ему одному известную точку, ведет монотонным голосом рассказ. О чем? Отгадать трудно. Наверное, рассказывает сказку. Какую-нибудь великолепную, полную чудес сказку Востока. О любви, ревности, мести, путешествиях, сокровищах и чудесах. Сказка, видимо, хороша, толпа слушает как зачарованная, многие уже расселись на земле, значит рассказ надолго. Фигура сказочника необычайно живописна. Черты лица не негроидные, но кожа почти абсолютно черная, седая борода еще больше подчеркивает ее черноту. Можно сказать, что это какой-то пустынный, сахарский Вернигора [5].

Остановись, безумный! Ты хочешь запечатлеть его на фотографии? Прежде чем ты успеешь сделать свой моментальный снимок, тебя настигнет еще более молниеносный удар ножа. А если ты, защищаясь, причинишь марабуту хоть малейший вред, толпа разорвет тебя в клочья за то, что ты, гяур, осмелился поднять на него оуку. Ибо марабут — это не только одержимый или чародей, но также и святой.

Смотри и слушай — это тебе дозволено. Он и рассказывает затем, чтобы слушали. А потом — заплати. Фотографировать же нельзя, ибо марабут верит, что если его сфотографируют (а он уже знаком и с аппаратом и со снимками), душа его воплотится в этой картинке, а он сам, правовернейший последователь пророка, останется без души. Может ли быть более страшное несчастье для мусульманина?!

Ты не веришь мне и сомневаешься, так как и у меня есть фотоаппарат и я тоже фотографирую.

Да, конечно. Но я уже знаю Марокко. Видишь ли, даже марабут не одними чудесами сыт бывает. Есть и ему нужно. Поэтому будь щедр, когда он кончит, дай ему не кирш, а целый франк, потом постучи пальцем по закрытому еще аппарату, и если он кивнет в знак согласия, тогда снимай.

Ты говоришь, что это предрассудок — верить, что душа воплощается в фотографии. Конечно, предрассудок. И лишь один из тысячи. Здесь, видишь ли, что ни шаг, то предрассудок или суеверие, через каждую тысячу метров — пальма, в конце каждого дня пути — источник. Такова уж эта страна.

Однако будь осторожен, применяя европейские мерки и европейские оценки ко всему, что увидишь тут. Вот заклинатель змей расстелил свой коврик и, усевшись на землю, раскрыл корзинку с кобрами и голыми руками перебирает их, как картофель. Потом вытаскивает змей так спокойно, будто это безвредные кролики, и раскладывает их перед собой на земле. Затем он принимается играть на пищали. Не проходит и минуты, как кобры поднимают головки, выпрямляются и, раздув шеи, начинают раскачиваться в такт мелодии. Обыденное, казалось бы, в этой стране явление. И тем не менее всегда найдется толпа благодарных зрителей. Здесь знают, что представляет собой кобра и знакомы с ее ядом.

Европеец же склонен думать, что кобры эти — прирученные, раз они не причиняют вреда своему укротителю, или что у них вырваны ядовитые зубы. Ничего подобного. Я видел, как солдат Иностранного легиона, который тоже так думал, схватил танцующую кобру, и она тут же его укусила, причем он почувствовал только укол вроде булавочного. Полчаса спустя рука его распухла и посинела, а на следующий день, несмотря на вмешательство врача, состоялись похороны легионера. Яд кобры — не предрассудок, и уважающий себя заклинатель змей не станет вырывать у них зубы. Дело в том, что ремесло заклинателей змей (как и почти все ремесла тут) наследственно. Когда мальчику исполняется два-три года, отец начинает вводить ему в кровь микроскопические дозы змеиного яда. Постепенно дозы увеличиваются. В конце концов организм ребенка становится невосприимчивым к яду кобры.

Чудес нет. Есть видимость чуда. А, как известно, всякая видимость обманчива.

Прежде чем высказывать суждение о чем-либо, нужно долго исследовать это явление, наблюдать и… учиться. Иногда за науку приходится дорого расплачиваться.

„Глаза приносят мало пользы, если разум слеп“, — гласит арабская пословица. Чтобы познакомиться с этой страной и понять этих людей, мало иметь широко открытые глаза.

Сидели мы как-то с моим проводником на разостланной циновке на улице одного из берберских селений, попивая то ли кофе, то ли горячий зеленый чай с мятой.

Мы не спешили. За нашими плечами была дорога, впереди тоже предстояла дорога. А сейчас — отдых, стоянка. Мы болтали. Невдалеке сидело человек восемь-десять.

Сидели на корточках на улице под забором. Только не пили ни кофе, ни чаю. За исключением двух, все казались статуями. Спокойные, неподвижные, хотя солнце и палило немилосердно. Двое же явно ссорились. Они садились, вставали, размахивали руками, делали при этом театральные драматические жесты.

Был там и махазни — стражник паши, марокканский полицейский. Этот попросту дремал. Видно было, что он даже и не пытается прислушиваться к спору.

Эта группа привлекла, наконец, мое внимание.

— М’хмед. что там происходит? Что это за люди? — спросил я.

— Суд, м’сье, — коротко ответил М’хмед.

— Ага, — проговорил я.

И — по местному обычаю — оба мы погрузились в молчаливые размышления.

Спустя добрый час дремавший махазни очнулся. Он поглядел на солнце, на сидящих рядом, встал, потянулся, не спеша подошел к ссорящимся и сказал им что-то. В ответ послышалось бормотанье.

Тогда махазни одного огрел палкой, другому дал хорошего тумака, вернулся на свое место и опять погрузился в сонные размышления.

В ответ на мой вопросительный взгляд М’хмед объяснил:

— Он дал им еще полчаса.

— Угу.

Когда две спорящие стороны обращаются за разрешением спора к паше, тот не торопится рассудить их. Сначала он посылает стражника, который приходит на условленное место — там, кроме спорящих, присутствуют арбитры, свидетели, а бывает, что и просто зеваки (собираются обычно где попало: на улице, на площади, под стеной или забором) — и решительно заявляет: „Помиритесь. Даю вам два часа времени“. Когда проходит назначенное время (его определяют по солнцу, потому что часов здесь никто не носит), махазни спрашивает, пришли ли они к соглашению. Риторический вопрос! Палкой или кулаком убеждает он их идти на мировую и дает им еще час времени, потом — полчаса. Потом — несколько минут.

В спор он не вмешивается. Это не его дело. Не станет же он заниматься каким-то дурацким мешком овса, мелкой ссудой или же одолженным либо нанятым осликом, который, перегруженный через меру (он ведь чужой!), сыграл злую шутку — сдох.

Наконец, махазни в последний раз встает и спрашивает:

— Не договорились?

Обычно тогда, именно только тогда, спорящие приходят к соглашению. И махазни получает причитающийся ему — от обеих сторон — подарок. Ни за что. За то, что бил их. Правда, беззлобно, просто так — по долгу службы, по традиции.

Но если они — все-таки не помирятся, он опять колотит их (со зла, что ничего не заработал) и ведет к паше. Правда, чаще — сначала под замок, потому что паша не очень-то их ждет.

Паша решает спор окончательно и бесповоротно. Но, как правило, это не оплачивается.

Беспокойство паши ведь не оплатишь несколькими грошами, горстью маслин или арбузом. Паша — это не кто-нибудь. Стоять перед его достойным судейским лицом является честью, это… стоит дорого. Ему нужен подарок. Подарок за мудрый, справедливый и окончательный приговор.

Большинство дел решается все-таки полюбовно, на улице, под присмотром стражника. Палка и тумак — это мелочь. Это относится к ритуалу. А пашу лучше не беспокоить.

Но пойдем дальше. Я покажу тебе еще много диковинного: глотателей ножей, танцоров, обвивающихся четырехметровой змеей, как шалью, людей со странным голубоватым, но, ручаюсь тебе, естественным оттенком кожи, музыкантов, фокусников, рассказчиков сказок из „Тысячи и одной ночи“ и одержимых… А чтобы ты не думал, что все они — мошенники, я дам тебе дома две дюжины булавок, ты воткнешь их в меня, как в подушку, по самые головки, а потом сам же вытащишь. Мне это не принесет никакого вреда. Потому что и я в этой стране сделался немножко марабутом. Европейская медицина не все знает о человеческом организме. Раны и ссадины я лечу не йодом, как наши санитары, а стародавним методом — солнцем, как берберские воины. И воду в пустыне не ищу, как прежде, по карте. Для этого существуют более верные способы.

Ты скептически улыбаешься… На твою улыбку я пока что отвечу еще одной пословицей этой страны: „Иди всегда на голос собаки, а не шакала, первый выведет тебя к людям, второй заведет в пустыню“.

Площадь Джемаа аль-фна постепенно пустеет.

Полные впечатлений пришельцы из пустыни и с гор направляются на постоялые дворы, где им обеспечен ночлег. Те. кто победнее, уплатив один кирш, устраиваются на террасах арабских кофеен и ресторанов. Многие ложатся прямо на голую землю, где придется — на площади, в переулке. Звезды сторожат их, ничего злого с ними не приключится.

Приближается девятый час, пойдем и мы к стене, вздымающейся по одну сторону площади стене, которую некогда „украшали“ головы казненных. Вот идет стража паши. Паша — это как бы воевода, правящий в городе именем султана. Стражники с длинными кремневыми ружьями выстраиваются в шеренгу у стены. Они заряжают ружья и подсыпают порох на полки.

Залп (если это можно назвать залпом, так как мкухла стреляют не одновременно, но зато громко) оповещает город и пришельцев, что пробили девять часов вечера. Пора запирать ворота. Чужеземцу, которого встретят в городе после этого часа, отсекут голову; Прямо здесь, на этой площади.

Но не пугайся, друг мой. Слышишь: из кафе доносится оживленный говор. Толпа, хотя и поредевшая, долго еще будет заполнять площади и улочки. Казни, запертые ворота — все это было раньше. Каждый город представлял собой крепость, а в крепости, как известно, военные законы. В середине XX в. — это только традиция, как наш сигнал с Мариацкой башни [6], полезный для тех, у кого нет часов.

Часы — смешное изобретение… Может быть, они и нужны там, под хмурым северным небом. Но здесь, где тучи бывают реже, чем тень печали на лице султанской избранницы…

Взгляни на небо! Великолепный, безмолвный круговорот светил миллионы веков безошибочно отмеряет время. Днем о времени правоверных оповещает длина собственной тени и жара, которая вначале возрастает, а потом спадает.

Когда ты топчешь ногами свою тень, знай, что сейчас полдень. А когда она выползает у тебя из-под ног, удлиняется и растет, благодари Аллаха за то, что прожил еще один день.

Часы — забавная и никчемная машинка. Торопятся они, неустанно напевая свое „тик-так, тик-так“, как и эти пришельцы, которые всегда за чем-то и куда-то спешат, как будто не знают, что в конце любого пути — тишина и покой собственной могилы. Так зачем торопиться? Ничто его не отдалит и не приблизит.

В огромной и великолепной мечети Сиди Ахмет Шауи есть множество часов. Все они исполняют „тик-так, тик-так“, но показывают разное время. Мусульманам надоедают такие игрушки и их монотонное тикание. Они приносят их сюда в дар мечети. Но разве кому придет в голову определять по ним время, да притом здесь, в прибежище Вечного? В пустыне этот инструмент абсолютно непригоден. Нет таких герметически закрывающихся часов, которые не остановились бы, если несколько дней подряд свирепствует сирокко или самум. А ведь именно тогда они могли бы пригодиться, так как солнце закрыто желто-бурым чаршафом пыли, поднятой в безмерной, безграничной пустыне.

Уже поздно. Пойдем и мы домой. Нужно заснуть, пока еще относительно прохладно.

Мы бредем узкими извилистыми улочками. Стараемся не сбиться с пути и не попасть в тупик. Улочки часто перегорожены мечетью или стоящим поперек домом. Тогда — стоп, придется идти порядочный кусок пути обратно, другого выхода нет.

Дома низкие, одно- или двухэтажные. Тебя удивляет, что в них нет окон. Как и мусульманские женщины, дома закрыты чадрой. Даже самое незначительное событие жизни дома или семьи не должно стать достоянием улицы. Окна есть (маленькие — потому что жарко!), но выходят они во внутренний дворик, зачастую очень красивый и зеленый; в богатых домах, в тени пальм, тамарисков, сикомор или агав журчит вода фонтана. Снаружи — только внушительные тщательно окованные ворота. Долго и настойчиво нужно стучаться в них, прежде чем тебе откроют.

Каждый дом в городе и деревне — это маленькая обособленная крепость. Поэтому так трудно было завоевывать эти города: после успешного штурма ворот и стен города приходилось брать приступом каждый дом в отдельности. В Марокко часто бушевало пламя войн, что наложило отпечаток и на архитектуру страны.

Тебя не удивит, что каждые ворота снабжены кольцом, — электрических звонков здесь нет. Но что означает рука, нарисованная на многих воротах, женская рука с опущенными вниз пальцами?

Это рука Фатьмы, мусульманской святой. Она оберегает дом от злых чар, воров, пожара и напасти, от зла, которое со всех сторон угрожает человеку.

Рука Фатьмы — украшение из серебра и золота, которое мусульманские женщины носят на шее, как и у нас верующие носят крестик.

Ты можешь возразить, что Коран не признает святых, да что там святых — у мусульман нет даже священнослужителей, откуда же взялась какая-то Фатьма? Видишь ли, Коран действительно не признает святых, зато у его почитателей есть свои живые святые — марабуты. Коран сам по себе, а жизнь — сама по себе.

Когда после утомительного дня пути ты заснешь, несмотря на жару, а среди ночи тебя разбудит страшный вопль, как будто летящий над городом, не пугайся. Выйди на террасу, послушай, подумай. Это пробило час ночи. В эту пору с десятков минаретов муэдзины прославляют имя Аллаха. Все, кто жив и бодрствует, пусть покорно склоняются перед лицом господа. „Аллах, Аллах акбар! Аллах акбар бисмил-лах!“

Чтобы понять и как следует рассмотреть эту мозаику народов, общественных укладов, архитектурных стилей, верований, предубеждений и суеверий, враждебности и необычайного гостеприимства, черной гвардии султана и реактивных самолетов новейших моделей, нужно обратиться к истории. История поможет понять все. Древние справедливо называли ее госпожой жизни. Путешествуя по этой прекрасной стране, мы будем совершать также и экскурсии в глубь веков. История как река — чтобы познать ее, нужно дойти до ее истоков.

Кстати, и реки здесь тоже особенные. Мы, европейцы, говорим: все реки впадают в море. Здесь же реки иногда теряются в песках пустыни. Но не будем усложнять дела. Выйдем на дороги, по которым бредут караваны, на дороги, по которым ступала История. Постучимся в ворота Марокко.

ЧЕТВЕРО ВОРОТ МАРОККО

Арабские географы издавна называли эту часть Северной Африки Магриб аль-Акса, что означает "дальний запад". Стороны света они определяли в зависимости от их положения относительно Мекки и святого камня Каабы [7]. Здесь, следовательно, по их представлениям, была самая отдаленная, западная граница земли. Далее простирался только необозримый океан.

Природа щедро одарила Марокко, причудливо сформировала его ландшафты и очертила побережья.

Горы, долины, реки, берега придают такое своеобразие рельефу Марокко, что эту страну трудно сравнить с какой-либо другой. Природные условия и климат в свою очередь оказали значительное влияние на людей, с незапамятных времен населяющих эту землю.

Марокко представляет собой как бы полуостров, связанный с материком, но вместе с тем и обособленный от него. Марокко обладает двумя побережьями — Средиземного моря и Атлантического океана. Это редкое, достойное зависти преимущество. Только лежащая напротив Испания находится в столь же выигрышном положении.

Протянувшееся на севере Марокко средиземноморское побережье сравнительно легко доступно для пришельцев, поэтому именно здесь возникли древнейшие порты и города. Это побережье манило врагов, и отсюда проникала чужая культура. Но за спиной этих городов и портов природа воздвигла труднопреодолимую преграду — горы Рифа. Высадка и даже завоевание побережья отнюдь не открывали пути для проникновения во внутренние области страны. Кое-что могли бы порассказать об этом еще римские легионы, которые на этом клочке земли разбивали свои первые укрепленные лагери.

Это первые ворота Марокко.

Вторые — атлантическое побережье — казалось бы, наиболее удобны для вражеских нашествий и проникновения в глубь страны. На самом деле это не так.

Берега эти скалисты и изломанны, нет естественных гаваней, тихих, защищенных заливов, здесь постоянно рокочут пенистые волны прибоя, с одинаковым усердием разбивавшие о скалы римские галеры, португальские каравеллы и арабские фелюги.

Устья рек загромождены высокими песчаными отмелями, омываемыми волнами Атлантического океана.

С юга и юго-востока страна открыта настежь. Здесь ее охраняет только обширный бесконечный океан песка — Сахара. По ней свободно передвигались орды кочевников, арабских бедуинов. Юг поставлял черную рабочую силу, невольников и невольниц из Сенегала и Судана, а также солдат для черной гвардии султанов.

И, наконец, четвертые ворота Марокко — узкий, но удобный проход между горами Рифа и массивом Атласа. Это путь не знавших поражений слонов Ганнибала, дерзких и фанатичных воинов далекого Аравийского полуострова, непреодолимо рвавшихся вперед в поисках края земли, чтобы водрузить на нем победоносное знамя пророка.

Марокко вместе с Испанией господствует над узким (всего 15 километров ширины) Гибралтарским проливом, единственным водным путем, соединяющим средиземноморский бассейн с Атлантическим океаном и остальным миром. Слишком узкий и легко преодолимый, этот пролив — не столько барьер и препятствие, сколько, пожалуй, перемычка, связывающая Африку с Европой. Этим путем ислам проник на Иберийский (Пиренейский) полуостров. Через пролив европейское искусство и особенно архитектура, расцветшая в Испании, пришли в Марокко и соседние с ним страны.

Здесь, над этой узкой полоской воды, скрещивали клинки Европа и Африка, здесь подавали они друг другу руки. Скалы, вздымающиеся по обеим сторонам пролива, эти столь знаменитые в древности Геркулесовы столпы, за которыми кончался тогдашний мир, походили на гигантскую триумфальную арку, верхняя часть которой отвалилась, подмытая морем.

В наше время пролив стерегут две крепости: Гибралтар (Джебель ат-Тарик) и Сеута. Но что за парадокс?! Испанская Сеута лежит на африканском, марокканском берегу, а испанский Гибралтар находится в руках… англичан. Таким образом, ключ от этих ворот захватил британский лев. Надолго ли?

В Марокко, деля его на две части — атлантическую и область Сахары, — огромной дугой тянутся горы: Высокий Атлас, Антиатлас и Средний Атлас. Это как бы гигантская стена, простирающаяся на 800 километров в длину и 60–80 километров в ширину. Больших вершин нет. Самая высокая из них Тубкал, правда, достигает 4075 метров.

Горы эти гораздо важнее для Марокко, чем его морские берега. В них издавна укрывались берберские племена; горы защищали также надатлантическую часть страны от набегов жителей пустыни. Кроме того, горы Атласа — жизненно важный резервуар воды: тучи, приходящие с океана, оставляют на горных хребтах накопленную влагу и рождают горные ручьи и реки. Зимой снега лежат тут пять месяцев. Этот район — своего рода естественное водохранилище в периоды, когда на равнинах не выпадает ни единой капли дождя.

Реки, берущие начало на северо-западных склонах гор, текут к океану и обычно впадают в нею. Поэтому территория между горами и Атлантическим океаном — наиболее орошаемая область Марокко, настоящая его житница, и в то же время предмет зависти и объект захватнических походов, предпринимаемых народами, населяющими степи и пустыни. Реки юго-восточных склонов гор, значительно более крутых, уходят в пески Сахары: их поглощает песчаная и известковая почва, а чаще они исчезают в результате интенсивного испарения. Это так называемые уэды — реки, в которых вода бывает лишь зимой. Только немногие, например самая большая из них Мулуйя, достигают Средиземного моря.

Горные массивы Атласа и Рифа покрыты обильной растительностью; здесь расстилаются обширные пастбища для овец, коз и крупного рогатого скота, растут густые леса, в которых преобладает кедр, встречаются береза, пробковый дуб и туя.

Горы эти — пристанище диких коз, могучих бурых орлов, тут среди скал или ветвей нередко прячется рысь, а некогда царил лев, сейчас уже полностью истребленный.

Рельеф местности способствует возникновению и сохранению родовой и племенной разобщенности.

Остальная южная часть страны — это форпосты Сахары — каменистые возвышенности Хамада Дра, Хамада Гир, Хамада Даура. За ними тянутся песчаные эрги. Южная граница Марокко вначале идет по пустыне вдоль русла уэда Дра. Далее граница существует только на картах. Общая площадь страны составляет приблизительно 50 тысяч квадратных километров.

Разнообразие, свойственное рельефу страны, характерно и для климата Марокко. В зависимости от района он то очень сухой, то очень влажный, то очень жаркий, то очень холодный. В нем таится много неожиданного, особенно для туристов, приехавших сюда ненадолго. Как-то мне довелось встретить в Мазагане англичан-туристов: мужчины были в шортах, женщины в легких открытых платьях, на всех — пробковые шлемы — понятно, ведь они ехали в пышущую жаром Африку. И какой же несчастный вид был у них, когда они возвращались на пароход, озябшие и дрожащие, как стая мокрых кур, промокшие до нитки под ледяным дождем.

Я сам, выехав однажды из Маракеша в июльскую сорокаградусную жару, три дня спустя оказался застигнутым слепящей, сбивающей с ног метелью. Аккомпанировали же ей молния и гром. Африка, июль, снег и молния! И все потому, что это не просто Африка, а Марокко, страна особая!

Спасло меня тогда сильное и незаменимое в горах животное — мул. Он вынес меня в целости и сохранности по узкой тропке, вьющейся над пропастями и обрывами.

В домах, построенных европейскими архитекторами, окна обращены на север; архитекторы намеревались уберечь хозяев от невыносимой жары, но ведь с севера зимой дуют порывистые ледяные ветры, а в квартирах не было предусмотрено не только печей, но даже столь распространенных во Франции камельков.

В некоторых областях страны климат сухой, жаркий, а зимой по мере удаления от моря очень холодный. Типичный континентальный климат, несмотря на близость океана: ведь океан этот отгорожен от остальной части страны высокими горами Атласа.

Сравнительно низкая среднегодовая температура на побережье Марокко объясняется влиянием холодного Канарского течения, проходящего в этом районе океана.

Вода, стекающая по горным склонам, питает реки и ручьи, но, с нашей точки зрения, реками можно было бы назвать только Уэд-Себу и Умм эр-Рбия, так как в них больше всего воды и уровень ее относительно регулярен.

Вода просачивается сквозь каменистый и известковый грунт и образует многочисленные источники, а иногда даже и подземные реки. Как-то в окрестностях Маракеша мне привелось наблюдать поразительное явление: солнце под землей.

Я шел пустынным каменистым бледом. Поблизости не было ни людей, ни животных, ни даже пальм. И вдруг я услышал голоса, которые доносились откуда-то из-под земли. На расстоянии полутора десятка шагов я различил расщелину, проще говоря, дыру в земле. Осторожно, чтобы не свалиться вниз, приблизился к ней и остановился пораженный. На глубине метров двадцати женщины стирали белье, а куча ребятишек шумно и радостно плескалась в быстром потоке, в котором отражались лучи висящего над самой линией горизонта солнца. Итак, река промыла себе подземное русло и текла по глубокому, вернее, высокому туннелю. Кое-где своды туннеля обвалились, образуя расщелины.

Позднее мне рассказывали, что однажды, во время осады Маракеша, по такой вот подземной реке-туннелю в город доставляли провизию и оружие да к тому же еще на верблюдах. Правда ли это — не знаю. Relata referro [8].

Где вода, там и жизнь. Города и поселки разбросаны по берегам рек, вдоль речушек и ручьев блестит на солнце зелень, радуют глаз вечнозеленые пальмы в оазисах у источников.

В среднем в год в Марокко выпадает 400 миллиметров атмосферных осадков, но год на год не приходится, к тому же есть немало засушливых и полузасушливых районов, где дождь — большая редкость.

Человек в его извечной борьбе с природой здесь всегда вынужден считаться с недостатком воды. Он должен неустанно заботиться о растительности и ухаживать за ней. Если она погибнет от засухи, возродить ее очень трудно. Жители Марокко в течение веков научились обрабатывать эту неблагодарную землю. Французы же, насаждая интенсивное сельское и лесное хозяйство, приходили зачастую к печальным результатам: несколько лет обильных урожаев, и земля полностью истощалась.

Лесами в Марокко, кроме богатых влагой гор, покрыта область между горами, океаном и морем. На территории же, тянущейся от гор к Сахаре, лесов почти нет, дуют сухие ветры пустыни, испарение гораздо интенсивнее, там меньше осадков и солнечные лучи беспощаднее. В степи растет в основном трава альфа.

Кроме дуба, кедра, туи и можжевельника, которые встречаются в Атласе на высоте, не превышающей три тысячи метров, здесь растут также каучуковое дерево, юкка, фисташковое дерево, красный можжевельник, кипарис, а иногда даже и черная сосна. В районах с умеренным климатом лучше всего произрастает пробковый дуб. В горах Рифа и Среднего Атласа часто встречается кедр, ель, морская сосна. Попадается и карликовая пальма, а там, где достаточно влаги и обеспечен уход, культивируется финиковая пальма. Тут можно встретить черный и белый тополь, ясень, тамариск, вербу, португальскую сливу. Марокканская флора насчитывает около четырех тысяч видов. Некоторые из них — растения эндемические, т. е. свойственные только этой стране. Однако большая часть распространена на всем средиземноморском побережье.

Попадаются здесь пришельцы из тропических стран и с холодного севера. Эти гости растительного мира прибыли сюда сотни веков назад и, приспособившись, по сей день представляют в этой стране флору столь отличных друг от друга климатов.

Несколько беднее растительного царства мир животных. Здесь встречаются лошади и верблюды, коровы, дикие козы и ослы, шакалы и гиены, овцы и козы, рыси, орлы и… аисты. Поражает великое множество пресмыкающихся и насекомых — кобры и другие змеи, скорпионы, саранча.

Своеобразный рельеф Марокко, высокие горы и негостеприимные берега сыграли определенную роль в том, что эта страна, несмотря на удобное географическое положение, на протяжении веков оставалась в стороне от путей развития цивилизации. Марокко представляло собой как бы тупик, в который трудно попасть и еще труднее выбраться. И именно поэтому тупик превратился в заповедник, музей давно минувших времен, верований, обычаев и общественных институтов. Но музей — это все-таки всегда кладбище. А кто может сомневаться в том, что место Марокко — страны и ее людей — среди живых?

Мы живем в XX в. Эпоха колониальных завоеваний приходит к концу. Национально-освободительное движение во всем мире растет и ширится. Угнетенные народы поднимают голову, расправляют спины и сбрасывают оковы рабства. Это произошло и в Марокко.

ТРИ ЦВЕТКА ИСЛАМА

Убийствен для цветов ветер пустыни: он иссушает, сжигает и уничтожает их. Ислам горяч и зноен, как ветер пустыни, ненавистны ему слабость и мягкость.

И, однако, под сенью этого вероучения взросли на марокканской земле три волшебных цветка: искусство, литература, наука.

Коран утверждает — бог един. Он не может иметь ни сподвижников, ни родственников, ни потомства. Он — чистый дух, единый и неделимый и поэтому не может воплощаться ни в какую форму, а следовательно, и в человеческий образ, хотя бы даже в бого-человека.

Красота человеческой души находит свое отражение в искусстве. Философия Корана не разрешает изображать бога, ибо он дух — невыразимый, а также и человека, так как бог наделил его столь же невыразимой бессмертной душой. Усердие верующих пошло еще дальше: запрещено было изображать на рисунках, вышивках и даже ваять живые существа вообще.

Мотивами орнамента могли служить только линии, геометрические фигуры да еще стилизованные растения. По мнению мусульман, самым подходящим орнаментом для мечетей, а также светских построек, орудий, шкатулок, блюд, жбанов, колец являются изречения из Корана, нарисованные, вырубленные, инкрустированные, вышитые, выгравированные на металле — стилизованные иератическим письмом. Поэтому каждый, а не только специалист-искусствовед может отличить произведения мусульманского искусства от всех других, независимо от того, созданы ли они в Карачи, Кабуле, Дамаске, Каире, Фесе или Севилье. При всем разнообразии у них есть характерные общие черты, легко распознаваемая печать ислама. Разительно несхожее с европейским, это искусство обладает особой притягательной силой, обаянием и экзотичностью. Некоторые его произведения можно смело отнести к наивысшим достижениям человеческого гения.

Одна из главных прелестей Марокко — мусульманское, испано-мавританское искусство. Мавританская Испания была его источником и вдохновителем. В этой области более, чем где бы то ни было, Марокко обязано очень многим Испании, но, конечно, чувствуется и арабское влияние.

А подлинное, доисламское искусство Марокко, неужели оно прекратило свое существование?

Конечно нет. Оно жило и живет по сей день. Прекрасное и подкупающее своей суровостью и простотой, древнее, как и сам народ, берберское искусство. Необходимо отметить, что только архитектура, обработка металлов и ее побочные отрасли — сфера творчества мужчин. Керамика, ковры, ткачество, вышивка — все дело рук женщин, которые, следуя прирожденному стремлению к прекрасному, украшают свой дом, одежду, утварь.

У арабизировавшихся племен искусство это исчезло. Процветает оно лишь там, где берберы устояли перед всевозможными влияниями и нашествиями, т. е. в основном в горах.

Шедевры берберской каменной архитектуры сохранились прежде всего на юге страны, а также кое-где в горах.

У племен, населяющих Сахару, встречается не каменная кладка или здания из дерева либо кирпича, а землебитные сооружения.

Основной тип постройки — тигремт, что-то вроде крепости или замка, обычно в форме прямоугольника с четырьмя башнями по углам и с наклонными стенами. Второй тип — ксур — укрепленная деревня с башнями и бастионами. Суровая красота, мощь и изящество — отличительные черты этих построек. Иногда они бывают украшены росписью, а чаще всего орнамент выложен из необожженного кирпича. Здесь чувствуется влияние далекой Месопотамии.

Лепящиеся у скал над пропастью тигремты и ксуры напоминают ласточкины гнезда. До появления современной артиллерии они были неприступны. Эти "гнезда" кажутся каменными цветами, а не творениями человеческих рук, настолько гармонируют они с местностью и окружающими их скалами.

Арабское искусство расцвело и достигло вершин художественной выразительности на испанской земле во времена омейядских халифов. Оттуда начиная с X в. оно проникает в Марокко. Со временем испано-мавританское искусство, особенно архитектура, воцарилось безраздельно не только в Марокко, но и во всем мусульманском Магрибе.

Прибывшие из Испании архитекторы осуществили перестройку знаменитой мечети Каравийин, великой мечети в Тлемсене и создали много других архитектурных шедевров.

Султаном, которому Марокко многим обязано в области архитектуры, был Якуб аль-Мансур. По его приказу были возведены стены и сооружены великолепные ворота в Рабате. По воле этого султана была установлена гигантская башня Хасана так никогда и не оконченной мечети в Рабате.

Пагубное влияние на архитектуру Марокко оказал султан Мауля Исмаил. Вместо изящных, легких и гармоничных построек по его приказу возводились грандиозные, но безвкусные и кричащие сооружения. Наряду с традиционными местными материалами применялся привезенный из Европы мрамор. Все это нарушало единство архитектурного стиля и приводило к упадку процветавшего на протяжении веков искусства.

Архитектурой и декоративным искусством, тесно с нею связанным, не исчерпывается, конечно, художественное творчество марокканцев.

Особая область искусства — художественное ремесло, ибо здесь, как и в любой стране, каждая вещь, даже самого прозаически-утилитарного назначения, имеет или должна иметь декоративные черты.

В городах — главных ремесленных центрах почти безраздельно господствует андалузский стиль (особенно форма, принесенная морисками в XVII в.). Только кое-где в горах, у берберов можно обнаружить старые формы, стили и мотивы. Иногда чувствуются следы восточных, главным образом турецких, влияний, которые доходили сюда через Алжир.

Керамика, ранее всего распространенная в Фесе, а позднее в Сафи, напоминает керамику средневековой Испании. Это полибромированная керамика, восходящая к севильской. Ее разновидность — голубая, напоминающая фаянс керамика из Талавера.

Интересно отметить, что в марокканской керамике прослеживается влияние не только Ближнего Востока, но даже далекого Китая.

Столярное мастерство, чеканка, рисунки по дереву, гравировка на меди, ювелирное искусство также основаны на испанских традициях.

Второй цветок ислама — литература. В некоторые периоды она занимала почетное место среди литератур мусульманских стран.

Однако даже в периоды наивысшего расцвета литература носила религиозный характер и была тесно связана с Кораном.

Большое влияние на марокканскую литературу оказали арабские писатели в Испании. Учащаяся молодежь из Марокко охотно направлялась в Кордову, Мурсию, Валенсию, чтобы там приобрести новые знания.

Как же обстояло дело с наукой — третьим цветком ислама?

Арабская школа теологическая. В ней только вызубривают наизусть Коран. Позднее учатся читать и писать. Но не более. Никаких знаний, никакой науки. Да и что такое наука непосвященных, наука гяуров, по сравнению с правдой, открытой богом пророку!?

В средних школах — тоже Коран. Только в высших школах, главным образом в Фесе, в университете Каравийин, изучают еще право и литературу, которые также неотъемлемы от мусульманской теологии.

Наиболее светской отраслью науки считалось право. Самыми выдающимися учеными Марокко были именно теологи и юристы.

Весьма ценными являются также труды историков. Это они, несмотря на недостатки, служат главным источником установления хронологии событий и воссоздания господствовавших в тот или иной период общественных отношений. Особенно интересны исторические труды эпохи средневековья.

Географические произведения (а нам ведь известно, что арабы — путешественники), как правило, сводятся к описанию путешествий пилигримов. Их авторы не стремятся подробно описывать посещаемые ими страны.

В этой области прославились только Идриси и выдающийся арабский путешественник Ибн Баттута — оба сыновья Марокко.

Медицина и естествознание в Марокко начинают развиваться в XI в. В этот период в Марокко из Испании приезжали ученые врачи и астрономы, которым султаны династий Альморавидов и Альмохадов доверяли высокие государственные посты.

Большой известностью пользовался Абу Марван Абд аль-Малик ибн Зухр (Авензоар). Абу Марван имел неосторожность посвятить свое произведение "Китаб аль-икти'ад" не султану, а его брату и своему покровителю и поплатился за это многолетним заключением в Маракеше. Его труд "Тайсир" был переведен в XIII в. на латынь и позже даже напечатан.

Абу Бакр ибн Туфейл (Абубацер) служил лекарем и великим вези ром султана Абу Якуба Юсуфа. Преемником его был знаменитый арабский последователь Аристотеля — Абу-ль-Валид ибн Рушд (Аверроес).

Он подвергался гонениям за свои философские взгляды. Помимо иных трудов Аверроесу принадлежит произведение "Аль-Куллият", которое в средневековье было известно под названием "Коллигет". Кроме философии, медицины и других наук он занимался поэзией. До сегодняшнего дня сохранились его комментарии к "Кантику-му", дидактической поэме всемирно известного Авиценны.

Сохранились интересные произведения знаменитого гренадского везира Лисана ад-Дина ибн аль-Хатиба об эпидемии 1349 г., которая опустошила Маракеш, о ботанике и даже эмбриологии, а также трактат об общности медицинских наук под названием "Амал ман т’абба лиман х’абба".

Одним из наиболее интересных ученых, родившихся в Марокко, был Абд ар-Рахман бен Абд аль-Кадир аль-Фаси. Человек универсальных знаний, он создал энциклопедию под названием "Китаб аль-акнум фи мабади-л-улум", а также небольшие поэмы на медицинские и другие темы, в том числе об устройстве компаса, о пользовании астролябией [9] и астрономическим квадрантом.

Марокканские ученые добились больших успехов в области точных наук — математики и астрономии.

Первое известное сочинение по математике — дидактическая поэма об алгебре "аль-Ясминийя", по имени ее автора Ибн аль-Ясмина, бербера из Феса. Относится она к XII в.

Сто лет спустя прославился математик и астроном, автор множества произведений Ибн аль-Банна из Мара-кеша.

Астрономия — любимая наука мусульманских народов.

Пристрастие мусульман и вообще обитателей пустыни и степей к самозабвенному наблюдению за звездами легко поймет тот, кто провел в одиночестве хотя бы несколько ночей в пустыне под звездным безоблачным небом юга. В пустыне некуда скрыться от звезд.

ШУМ ЖЕРНОВОВ И РОКОТ МОТОРОВ

Пора нам ознакомиться, хотя бы бегло, с хозяйственной жизнью. Путешествуя по Марокко, мы обращаем внимание на природу, на людей, населяющих эту страну, а более всего — на обычаи, на легко доступные взгляду туриста и путешественника внешние особенности — пейзаж, архитектуру, фольклор. Здесь не место вникать в сложные хозяйственные проблемы, в колонки цифр, графики, таблицы, заниматься анализами и делать выводы. Однако не говорить об экономике совсем, даже при описании такого путешествия, как наше, было бы неверным, ибо создало бы брешь в наших представлениях.

В стране, завоеванной в 1912 г. маршалом Лиоте, были замки и дворцы, но не было портов, набережных, складов. Были касбы, палатки кочевников и пещеры, но не было современных общественных зданий. Были реки — зачастую без воды, — но не было водохранилищ и плотин. Были водопады, но не было станций, превращающих силу падающей воды в электроэнергию. И вообще не было электричества. Светило солнце, луна и… масляные светильники, как сотни, как тысячи лет назад. Не было телефона, телеграфа, линий высокого напряжения, поездов, автомобилей и даже простых дорог. В горах передвигались по тропкам, иногда протоптанным животными. Через пустыню вели караванные пути. Путь — понятие очень широкое. Это — общее направление от источника к источнику, а для верблюда — от одного стебля колючего бурьяна к другому, которые это непритязательное животное могло бы прихватить "по пути". Не было, следовательно, многого того, без чего цивилизованный европеец не мыслит себе жизнь.

Пришли французы и построили порты, мосты, дома, целые кварталы и даже города, электростанции, фабрики, шахты, проложили линии высокого напряжения, железные дороги, автострады, возвели общественные здания: больницы, почты, суды, казармы, форты, кинотеатры, кафе и… церкви. Но при этом, "европеизируя" отсталую страну, французы не спрашивали согласия ее хозяев.

Порты, шоссе, железные дороги были им необходимы для воинских частей, так же как и казармы, форты, телеграф и телефон; дворцы, виллы — для чиновников, офицеров, купцов, промышленников; плотины, разные ирригационные сооружения — для французских колонистов. Всеми этими благами цивилизации пользовались в первую очередь французы, а вся тяжесть физического труда, и притом нищенски оплачиваемого, ложилась на плечи местного населения. Расходы по модернизации страны — тоже.

Формально государственный бюджет складывался из поступлений от марокканцев и французов. Фактически же львиную долю налогов выплачивали хозяева страны. В Марокко французы платили в четыре раза меньше налогов, чем у себя на родине.

Рядом с великолепными зданиями Касабланки появился лишай бидонвилля, параллельно с ростом богатства части ее жителей усиливалась нужда марокканских рабочих, рядом с орошаемыми по последнему слову техники полями колонизаторов чахли бесплодные и все уменьшающиеся посевы крестьян, рядом с современными фабриками замирали ремесленные предприятия берберов, арабов, евреев. По современным шоссе мчались еще более современные автомобили и автобусы, и тут же, как и прежде, как столетия назад, вышагивали царственной поступью караваны верблюдов, а то медленно двигался перегруженный мул или осел, которого даже палка с острым гвоздем на конце не может заставить ускорить шаг.

В 1920 г. образовался синдикат для обследования гидроэнергетических ресурсов Марокко, а в 1924 г. была пущена первая тепловая электростанция в Касабланке. С тех пор производство электроэнергии стало расти с поразительной быстротой: в 1954 г. оно составило 850 миллионов киловатт, причем уже в 1938 г. 80 процентов всей электроэнергии давали гидроэлектростанции.

45 процентов электроэнергии потреблялось в промышленности. А как известно, фабрики, шахты, железные дороги и большинство крупных сельскохозяйственных имений принадлежало французам или другим иностранцам.

Что же касается электрического освещения, то 6 миллионов марокканцев, проживающих в сельских местностях, и более половины городских жителей не пользовались этим достижением цивилизации.

Мне могут возразить, что на шахтах, фабриках и в имениях трудились марокканцы, которые получали заработную плату. Но в 1950 г. средний месячный заработок европейца составил 20958 франков, а марокканца — 6933 франка.

Подобную же диспропорцию можно наблюдать и во многих других областях. Например, марокканцам принадлежала только пятая часть товаров, перевезенных в 1953 г., и всего лишь 13 тысяч автомобилей из 91 тысячи, зарегистрированной в 1951 г.

Адвокаты колонизаторов могли бы сказать, что если французы в первую очередь пожинали плоды технического прогресса, то ведь и капиталовложения в основном поступали из Франции. Да, это так. Но ведь капиталы эти складывались из поступлений от французских налогоплательщиков, в массе своей вовсе не богатых, и от марокканцев, а служили немногочисленной группе колонизаторов. Они обогащались за счет трудящихся как оккупированной, так и оккупирующей страны и, конечно, выступали за сохранение французского протектората в Марокко.

Тому, кто захотел бы своими глазами увидеть, как трудилось население Рима, Карфагена или другой средиземноморской державы в древности, необязательно прибегать к помощи "машины времени" из фантастического романа. Ему достаточно добраться до границ Марокко, а там, по моему примеру, отказавшись от европейских отелей, автомобилей, асфальтированных шоссе и других современных удобств, надеть обыкновенные сандалии, сирваль, взять воды и провизии в рюкзак, ну, и немного денег, чтобы не злоупотреблять гостеприимством бедняков, и тронуться в путь пешком, на муле или на осле. Передвигаясь от города к городу, от дуара к дуару, от касбы к тигремту, от оазиса к оазису, можно совершить путешествие не столько в пространстве, сколько во времени — путешествие в глубь веков и притом давно прошедших.

Может быть, я отвлекаюсь от темы? Я ведь не собирался говорить о производстве. Так-то оно так, но, по-моему, важно не только, что и сколько производится, но кем и как.

Я знаю, что в городах шумят фабрики, по шоссе мчатся автомобили, в небе гудят реактивные самолеты. Знаю я это, знаю.

Но я также знаю арабскую пословицу: "Собаки лают, а караван идет дальше".

Шумит фабрика, а рядом в переулочке, как и много веков назад, молоточком и долотом ремесленник наносит узор на медный поднос или жбан.

Фабрика производит тысячи метров ткани в час, а в берберском дуаре девушка месяцами ткет один ковер.

Протянул я как-то одной моей знакомой на ладони подарок: пять пуговок, сплетенных из тонкой-претонкой серебряной проволочки. Знакомая несказанно обрадовалась, но кто-то из присутствующих заметил:

— Стоило ли из-за пяти пуговок ездить в Сахару?

— Конечно, магазин на Маршалковской ближе. Покупать там удобнее и дешевле.

Знакомая, думая, что я обиделся, минуту спустя потихоньку шепнула мне:

— Не принимайте близко к сердцу слова современных варваров.

Пять пуговок… Дорога к ним вела из Маракеша через пропасти Высокого Атласа и занесенные снегом перевалы. Много дней я шел по эргам и хамадам Сахары, чуть не умирая в пути от жажды, и наконец обрел отдых в гостеприимной мазанке в оазисе Сахары. Я отдыхал и смотрел. Мой хозяин расплавил в маленьком тигле серебро, вытянул из него проволочку, а потом сплел из нее пуговки. Те пуговки, которые я позднее подарил в Варшаве.

Но вернемся к нашей теме.

Основное население Марокко — сельские жители, причем не всюду оседлые. Занимаются они главным образом земледелием, скотоводством и кустарными промыслами.

В сельском хозяйстве повсеместно применяется деревянная соха. На поле хозяин доставляет ее на собственной спине или на спине вьючного животного. Она не пашет, а царапает землю, не проникая в глубь более чем на 7–8 сантиметров. Именно так "пахали" в Риме, пока не научились выплавлять железо.

В соху впрягают верблюда или осла. Если земля слишком сухая или затвердевшая, к верблюду подпрягают второе животное. Зачастую верблюд и осел дружно трудятся рядом. Это довольно забавное зрелище. Если же феллах беден и имеет, например, только осла, а пашня тяжела, то он подпрягает к ослу… свою жену. У некоторых нет и осла, им приходится довольствоваться мотыгой.

Урожай снимают при помощи серпа, а при уборке пользуются деревянными вилами.

Пашут после дождя, сухую землю соха не возьмет. Сеют после вспашки, а иногда и до нее. В этом случае благодаря вспашке разбросанное по полю зерно прикрывается землей.

Зерно из колосьев вытаптывают животные, мелют его женщины на ручных жерновах. Там, где есть падающая вода, кое-где устроены водяные мельницы.

Прежде у богатых каидов зерно мололи на жерновах черные невольники. Чтобы они не могли убежать, им ломом перебивали кости ног и не давали вновь срастись. Ведь для молотьбы нужны были только руки. Сильные руки.

Шум жерновов так же типичен для марокканской деревни, как жужжание пчел для нашей пасеки.

Скот пасется повсюду, где есть хоть немного травы. Лугов здесь нет, и траву можно найти в бледе, в степи, в оврагах, иногда в "лесу" или между кустов. Животные тощие, мелкие, полудикие; ведь в поисках пастбищ им приходится совершать далекие переходы.

Шерсть с овец снимают ножницами, кое-где серпом. Машинка для стрижки — вещь дорогая и совсем необязательная.

Я видел, как давят из олив масло. Посреди утоптанной площадки — колышек, к нему привязана горизонтальная палка с закрепленным на конце каменным колесом. По кругу ходит припряженный к колесу осел, заставляя его катиться по земле. Вдоль тропки, по которой движется осел, вырыта канавка с ямой в одном месте. Деревянной лопатой оливы подбрасывают под колесо. Когда осел устает, его подбадривают общеизвестным способом — колют острой палкой. Масло по канавке стекает в яму, а вместе с ним и то, что делает под себя осел. Но это не беда — оливковое масло, как более легкое, всплывает наверх. Так выглядит домашняя "давильня" оливкового масла в этой стране.

Тем же, у кого этот процесс вызывает возмущение, позволю себе напомнить, что и у нас шинкованную капусту сельские девчата утрамбовывают в бочках босыми ногами. Предполагается, правда, что перед этим они их тщательно моют.

К подобным же примитивным методам прибегают кузнецы, ткачи, садоводы… Скотоводческие народы, обитавшие на огромных безводных пространствах, вынужденные постоянно перемещаться с места на место или же селиться в горах, где они отрезаны от всего мира, преследуемые голодом, недородом и засухой, когда не только поля не дают урожая, но и гибнет скот, были обречены на патриархальный образ жизни, примитивное землепользование и ремесленное производство.

Изменить облик страны можно было, только превратив марокканского феллаха в современного, образованного и просвещенного крестьянина-агронома.

Процесс этот начался после освобождения Марокко.

Марокко изменяется из года в год, становится огромной экспериментальной площадкой, где можно наблюдать, как от средневекового, почти древнего образа жизни страна переходит к современной агротехнике и агрикультуре, от деревянного плуга к трактору, от колдовства, при помощи которого вызывали дождь, к электрическим насосам и бетонированным ирригационным каналам.

СОКРОВИЩА МАРОККО

Как-то раз во время странствий по Марокко мне случилось в пустыне набрести на виллу, напоминавшую одновременно небольшую резиденцию и крепость (толстые стены никогда не лишние в этой стране). Владельцем ее оказался весьма своеобразный человек.

Из-за стен виллы выглядывали зеленые кроны пальм: внутри был разбит небольшой ботанический сад с плавательным бассейном посредине — вещь редкая и диковинная в бледе. Бассейн под палящим солнцем Африки, в тени пальм, бананов, тамарисков, сикомор и агав — да ведь это просто сказка! Правда, он играл скорее роль декорации.

В этой крепости-вилле жил один человек — инвалид, военный по профессии, геолог по призванию.

Может быть, у него и были слуги, потому что дом и сад содержались в образцовом порядке, но за те несколько часов, что мы были заняты беседой, я не видел ни одной живой души.

Здесь не время и не место для рассказа об этом удивительном и интересном человеке. Симпатию мою он завоевал тем, что так же, как и я, был по-настоящему влюблен в эту страну и, имея возможность вернуться во Францию, предпочел остаться в одиночестве в Марокко, вдали от развлечений и утех цивилизованного мира.

Без развлечений — это, однако, вовсе не означает — без радостей. Радость ему доставляли сокровища, настоящие сокровища, загромождавшие весь его довольно вместительный дом. Сам хозяин занимал всего одну комнату, остальные представляли собой своеобразный музей. Показывая мне свои находки, он, точно лаская, гладил их пальцами. Некоторые вызывали у него восхищение, и почти о каждой он мог рассказать нечто примечательное.

Сокровища эти он и сам собирал в бытность свою офицером Иностранного легиона, и приносили ему другие легионеры, а иногда и туристы. Несмотря на то что он был на службе у оккупантов, ненавистных местному населению, многие из этих предметов были доставлены ему, и зачастую из очень отдаленных местностей, самими марокканцами — берберами, арабами или евреями.

Что же это были за сокровища? Конечно, минералы.

На многочисленных полках, в застекленных коробках, в ящиках, на столах и на полу красовались камни — cailloux [10], как их называл хозяин дома, незначительная толика того, что скрывают богатые недра Марокко.

Я сунул руку в рюкзак и протянул хозяину порядочный аметист, который тащил с самого Высокого Атласа.

Капитан взял меня за руку и, прихрамывая (у него была ампутирована часть ступни), молча подвел к полке, на которой хранились его аметисты. Это были такие камни и их было столько, что я стыдливо поспешил спрятать свой caillou обратно в рюкзак. В Варшаве я еще мог бы удивить им кого-нибудь, но здесь…

Капитан был великолепным знатоком Марокко, разговаривали мы с ним о множестве вещей, и, когда я под конец беседы задал вопрос, каким видится ему будущее Марокко, он коротко ответил:

— Самым радужным. В красках цветных металлов. Действительно, Марокко страна не только сельского хозяйства и интересной архитектуры, но и огромных богатств, таящая в себе тысячи неожиданностей.

Если говорить о промышленном значении запасов природных ископаемых, то некоторые из них могут считаться ценными не только для Марокко или для Африки, но и для других стран мира.

По добыче фосфоритов, например, Марокко занимает второе место в мире (после Соединенных Штатов), по кобальту — третье, по марганцу — пятое, по свинцу — седьмое, по цинку — четырнадцатое.

Широкой индустриализации страны препятствует недостаток топлива — угля и нефти. В последнее время в Сахаре открыты новые богатые месторождения нефти.

Однако меньше всего пользы из всех этих сокровищ извлекают те, кому они принадлежат и кто вкладывает в их добычу больше всего труда, — марокканские рабочие, так как все прибыли от шахт и приисков кладут себе в карман европейские акционеры.

Работа на шахтах опасна и вредна для здоровья. А кто теряет здоровье — тот теряет и работу. О нем уже никто не позаботится.

С шахтами и минеральными богатствами, скрытыми в недрах земли, тесно связана и промышленность Марокко.

Раньше других в Марокко зародилась строительная промышленность. После войны она стала развиваться еще интенсивней. Наряду с действующим цементным заводом в Касабланке с 1952 г. пущен в ход цементный завод в Агадире, а с 1953 г. — в Мекнесе. Вместе они удовлетворяют почти все потребности страны в цементе.

Множество заводов производит гипс, известь, строительную керамику, кирпич, черепицу, трубы, строительные блоки, плиты из фиброцемента и асбестоцемента.

В химической промышленности, созданной на базе богатых залежей фосфоритов, более всего развито производство искусственных удобрений — суперфосфатов, гиперфосфатов и других.

Суперфосфаты потребляются главным образом внутри страны, а гиперфосфаты экспортируются в основном в Финляндию и Бразилию.

Успешно развивается производство искусственного и синтетического волокна.

Такая земледельчески-скотоводческая страна, как Марокко, не может не иметь своей кожевенной промышленности. Однако до войны она была развита очень слабо, и сырье в значительном количестве вывозилось за границу. Ныне Марокко не только не экспортирует кожу, но даже ввозит ее с тем, чтобы после обработки и выделки продавать за границу готовые изделия.

Развитие промышленности постепенно изменяет структуру населения страны. В настоящее время около четверти миллиона человек работает на фабриках и заводах, а это означает, что они кормят около миллиона марокканцев.

Рост промышленного производства устраняет разобщенность населения, повышает его покупательную способность, поглощает избыток рабочих рук в деревне.

Современная промышленность открывает перед Марокко новые широкие перспективы.

КАСАБЛАНКА

Скалистый, негостеприимный берег, океан, вечно шумящие волны прилива, обломки разбитых утлых рыбацких лодок, дикое и грозное безлюдье — так выглядело в первые годы XX столетия место, где сейчас раскинулся великолепный, с 700-тысячным населением город.

В начале века на этом берегу ютилось несколько низких, ослепительно белых арабских домиков. По-арабски они назывались Дар аль-Бейда. Испанцы, которые уже сотни лет назад пытались здесь закрепиться, перевели на свой язык название этого селения: "Каса-бланка" — "Белый дом".

В 1907 г. французы в поисках опорных пунктов принялись строить у белых стен Дар аль-Бейды пристань для своих судов. Однако жители Марокко не любят чужеземцев, строящих пристани на их берегах.

Вот они и разрушили начатую чужеземцами постройку, но не рассчитали своих сил. За чужеземцами стояла вся мощь современной европейской державы.

Нагрянули военные корабли, подвергли город бомбардировке, а затем с судов был высажен десант морской пехоты. Началось покорение Марокко. Пришел 1912 год, и стране был навязан протекторат.

Покоритель страны, маршал Лиоте, понимал, что без удобного современного порта будет трудно развивать торговлю. Хотя еще со времен оккупации атлантического побережья Марокко испанцами и португальцами сохранились старые порты, он предусмотрительно выбрал именно этот негостеприимный, дикий отрезок побережья и это маленькое селение.

За солдатами и матросами прибыли землемеры, архитекторы и градостроители. Пустыню размерили и произвели нивелировку местности. Архитектор-градостроитель Праст начертил на бумаге план будущего города. Принялись крошить прибрежные скалы, и в море протянулось каменное плечо искусственного мола.

Город, разумно и логично распланированный, с красивыми домами и общественными зданиями, районами вилл, широкими площадями и современными аллеями поражает гармонией.

Своеобразный архитектурный стиль — результат слияния современной европейской архитектуры с элементами местной испано-мавританской — подкупает изяществом и простотой. В то же время сохранен в неприкосновенности старый арабский район, медина, с ею низкими домами, узкими переулками, террасами на крышах, где сплетничают гаремные красавицы.

Касабланка — один из самых крупных городов и торговопромышленных центров Марокко. По численности населения она обогнала уже все старые столицы. Особенно бурно Касабланка развивается после 1940 г. Город растет как на дрожжах. Из 110 банковских контор и агентств Марокко 30 находятся в этом городе. Грузооборот порта огромен. Кроме порта в Касабланке расположен самый большой гражданский аэродром. Железные дороги расходятся отсюда по всем направлениям.

Быстро растущий город притягивал не только богатых купцов и промышленников — французских, марокканских и других, но и бедняков — обладателей только сильных мышц и умелых рук. Пришельцы летом спали где попало, под открытым небом. Некоторые ставили за городом палатки. Большинство же принялось строить будки, иначе их трудно назвать. Строительным материалом служили палки, доски, просмоленный картон и прежде всего жесть. Жесть от консервных банок, банок из-под бензина, асфальта.

За городом вырос (самый большой в Марокко) современный жестяной район, город строителей Касабланки — бидонвилль.

Бидонвилли превратились в настоящие лишаи на теле разрастающихся городов.

В бидонвилле Касабланки живет ни мало, ни много — 150 тысяч. В бидонвилле Рабата — 24 тысячи, в Порт-Лиоте, Сафи и Агадире — по 10 тысяч человек.

Плотность населения в бидонвилле Касабланки около полутора тысяч жителей на квадратный километр.

Летом в таком жестяном домике невыносимая жара. Зимой — холод. Здесь нет электрического света, канализации, воды. Обитатели его пользуются свечами, керосиновыми или карбидными лампами, воду покупают на литры в банках или приносят из немногочисленных и далеких колодцев.

Улицы и площади, летом покрытые пылью, во время дождей превращаются в непроходимую трясину.

Сначала в таких домиках жили преимущественно одинокие мужчины, затем они женились, прибавлялось потомство. И жизнь становилась сущим адом.

А бывает, что подобный домик не принадлежит живущему в нем рабочему. Он только снимает его у предпринимателя — чаще всего марокканского купца, который имеет капитал для строительства этих "дворцов". В 1952 г. за такое жилище, в котором трудно выпрямиться, где, расставив руки, касаешься стен, где пол — голая земля, приходилось платить 30 франков в месяц. И все же переселение в эти будки для некоторых жителей означало улучшение их прежних жилищных условий.

Когда я жил в Касабланке, пространство, занятое бидонвиллем, понадобилось для строительства современных домов. И обитатели бидонвилля грузили свои (жестянокартонные "дворцы" на телеги и перевозили их на новое место. В этом было что-то от гротеска и трагедии. Смешные, рассыпающиеся, похожие на кукольные, домики разлетались при первом толчке на выбоинах, а их владельцы или только жильцы, бредя за телегой, собирали отрывающиеся доски, куски жести и просмоленную бумагу. А ведь именно эти люди построили прекрасное здание ратуши с высокой, как минарет мечети, башней для часов, дворец юстиции, сияющие белизной здания Бульвара четырех зуавов, аллею генерала д’Амаде, улицу генерала Друде, обсаженную деревьями Пляс де Франс, похожие на дворцы здания банков, современные портовые набережные, костелы и мечети…

После 1956 г. проблема бидонвиллей понемногу разрешается. Привлечены государственные кредиты, закупаются площади под постройки, изготовляются строительные детали, строятся типовые домики — одноквартирные. Ведь мусульманину необходимо предоставить возможность вести обособленную семейную жизнь. Его домик должен быть отгорожен от соседнего, а окна должны выходить не на улицу, а на дворик, вымощенный камнем.

Однако таких домиков (площадь каждого 8х8 метров) не хватает. К тому же одноэтажные дома занимают сравнительно большую площадь. В городах становится все теснее: необходимо приступить к многоэтажному строительству. Но это нарушает обычай жителей этой страны [11].

Касабланка вобрала в себя и сплотила широкие массы пролетариата. Именно здесь возникали центры различных политических движений. Сюда со всех концов страны сходились нити борьбы за независимость.

Это на улицах Касабланки были брошены во французов первые неуклюжие, изготовленные мясником бомбы и грянули первые выстрелы по возмущенной толпе.

Там, где рождается и крепнет современный городской пролетариат, там неотвратимо отмирают старые общественные формы. Касабланка — это своего рода могила извечного, традиционного, мусульманского феодализма.

Настоящим бичом жителей Касабланки были эпидемии, которые особенно свирепствовали в 1922, 1928, 1929, 1934, 1940, 1942 годах, т. е. в период французского протектората.

Чума, тиф, оспа, болезни венерические, кожные, глазные (особенно трахома), малярия, даже проказа и туберкулез — все это можно было встретить здесь на каждом шагу.

Эпидемии вспыхивали не только в Касабланке. Бывала годы, когда трудно было подсчитать число жертв. Во второй половине XIX в. в одном только Рабате и его окрестностях моровая язва (чума) унесла 60 тысяч человеческих жизней. Она же распространилась в окрестностях Касабланки в 1912 г. 17,2 % жителей умирало от туберкулеза. Смертность новорожденных была огромной.

В стране не было сколько-нибудь налаженной или организованной службы здравоохранения. Болезни изгонялись колдовством, заговорами, амулетами. Врачу приходилось не только бороться с болезнями, но и преодолевать суеверия, обычаи, религиозные предписания, нежелание, страх, а нередко и ненависть пациента или его семьи. Достаточно вспомнить, что в Марокко до сегодняшнего дня существуют гаремы, в которые, как известно, посторонний мужчина и даже врач не имеет права доступа. Как же тогда лечить больную женщину, как оказать ей помощь, например при родах?

После завоевания независимости встала задача не реорганизации или модернизации службы здравоохранения, а организации ее с самых азов. Необходимо было ввести профилактику, общественную гигиену, построить больницы, исследовательские центры, организовать прививочную службу и прежде всего преодолеть вековые предрассудки.

МЕЖДУ МОРЕМ И ОКЕАНОМ

Высадка 8 ноября 1942 г. войск союзников на атлантическом побережье Марокко привлекла к нему взоры всего мира.

Первые десантные суда причалили к низкому песчаному берегу Черного материка у Федалы. Этот порт расположен в 25 километрах к северу от Касабланки. Береговая артиллерия Касабланки и стоявший на якоре французский флот, подчиненный правительству Виши и его немецким покровителям и опекунам, встретили массированным огнем армаду. Но "инцидент" был быстро улажен. Американцы прочно закрепились в Марокко, и это стало началом вытеснения немцев из Северной Африки. Десант был самым крупным на атлантическом побережье Марокко, но, как известно, далеко не первым. Ведь именно отсюда различные завоеватели пытались проникнуть в страну.

Некоторые из пришельцев не имели враждебных намерений; они искали себе новую родину, где могли бы поселиться и заниматься мирным трудом. Такими были, например, хананеи [12], изгнанные со своей земли евреями. Жители Тира — финикийцы, прославленные купцы и мореплаватели, привезли их сюда с другого конца Африки, а месту, где они поселились, дали имя Сафи.

Именно в Сафи несколькими веками позже высадился карфагенский флот знаменитого Ганнона. Но Карфаген был разрушен, и миром стал править Рим. О том, что его власть доходила и сюда, свидетельствуют многочисленные монеты, найденные в земле.

Здесь поселились евреи, спасавшиеся от преследований в Киренаике. Они принесли с собой иудейство, под влияние которого подпали хананейские колонисты. Потом к этому берегу причалили челны готов. Следом за ними появились племена кочевников, пришедшие из глубин Африки.

Позднее в Марокко распространился ислам. Но Сафи долго не хотел ему подчиниться. Еще в 1050 г. жители его позволили себе выставить за ворота города великого мусульманского прозелита [13]— Сиди Ахмеда бу Салаха.

В 1510 г.[14] здесь высадились португальцы. Единственный след их пребывания — неизвестно каким чудом уцелевшие развалины христианских храмов. Через 30 лет место португальцев заняла саадийская династия, господствовавшая в Маракеше.

Двести лет спустя султан Сиди Мухаммед бен Абдаллах, чтобы наказать евреев Сафи за неуплату податей, запретил торговлю в этом городе и построил порт-конкурент — Могадор [15].

В последнее время древний Сафи ожил. Теперь он превращается в современный порт. Но прославился Сафи не портом, а горшками. Все Марокко знает гончарное искусство Сафи. Его чудесные, украшенные арабесками изделия, выделываемые при помощи древнего гончарного круга точно так же и по тем же Образцам, что сотни, тысячи лет назад, можно встретить не только в касбах каидов, в замках пашей, в богатых домах арабских купцов, но и в палатках нищих кочевников в Сахаре, в дуарах Атласа, а также в салонах Парижа, Лондона и Нью-Йорка.

Могадор был построен на месте античного города Карикон Теихос, который римляне перекрестили в Тамусига. Впоследствии здесь находилось гнездо пиратов, охотившихся на суда, перевозившие золото из Америки и драгоценные пряности из Индии.

Султан поселил в Могадоре пиратов, чтобы они охраняли берег от незваных гостей, стремившихся вести беспошлинную торговлю. По-видимому, контрабанда была широко распространена, если окупалась помощь пиратов, как известно, не склонных к бесплатным услугам.

Самый южный порт Марокко — Агадир. О времени его основания история умалчивает. Первые письменные упоминания о нем относятся только к VII в. Однако известно, что до этих краев еще в V в. до н. э. дошел Ганнон Карфагенский. В Агадир заходили голландцы, а позднее он, как и другие порты Марокко, находился во власти португальцев, которые основали здесь маленькую прибрежную республику под названием Санта-Крус Кабо Агу ер (на нынешнем мысе Гир).

Главным занятием местных жителей было рыболовство, хотя по временам они не брезгали и морским разбоем. Не было недостатка и в романтических историях. Так, прекрасная донья Менчия, дочь португальского губернатора и защитника города от мусульман, после взятия ими Агадира в 1536 г. стала женой завоевателя, шерифа Мара-кеша, аль-Махди, а позднее — гаремной фавориткой брата его Абу аль-Аббаса. Продолжал ли тесть шерифа править городом, уже по поручению мусульманского завоевателя, — неизвестно.

Тот же самый аль-Махди тридцать с чем-то лет спустя привил культуру сахарного тростника в плодородных окрестностях Агадира и Суса, став благодетелем этих Краев. Сахар пользуется большим спросом у мусульман, любящих сладкое. Но, по-видимому, и европейцы относились к нему неплохо: они требовали за каррарский мрамор, доставляемый из Италии для дворцов султана аль Мансура в Маракеше, не звонкую монету, а агадирский сахар. И при этом — точно вес за вес. Центнер сахара за центнер мрамора, несмотря на то что мрамор был белым, а сахар — темноватым. В XVI в. еще не научились его очищать. Он имел сладкий вкус — и этого было достаточно.

Другая интересная история относится к 1616 г. и рассказывает о споре из-за манускриптов святого Августина, правда, богато разукрашенных драгоценными камнями. Манускрипты эти вез марсельский корабль "Нотр-Дам де ла Гард" султану Маулю Зидану, нашедшему пристанище в Агадире. Не получив своевременно платы за перевозку имущества султана, капитан повернул во Францию. Однако по пути судно было перехвачено испанскими военными кораблями и доставлено в Кадикс. Далее события развивались стремительно: судно и священную добычу конфисковали, капитана Кастелляно бросили в тюрьму, экипаж сослали на галеры. Напрасно бывший султан, ли-шившийся христианских сокровищ, просил заступничества у французского двора, у турецкого султана в Константинополе и даже у Генеральных Штатов Голландии. Дипломаты исписали кипы бумаги, а дело так и не сдвинулось с мертвой точки, и единственное, что мог сделать разгневанный султан, — это всяческими придирками мешать торговле французских купцов с Агадиром.

В экономическом отношении Агадир начал развиваться только в 1930 г. Этому особенно способствовало производство рыбных консервов (сардин) на базе местного рыболовного промысла.

Над городом возвышается высокая гора, на которой сохранились остатки стен португальской крепости. Если дорога приведет сюда путешественника-чужеземца, желающего сверху полюбоваться портом и городом, то, быть может, взгляд его упадет на ютящееся подле крепостных стен кладбище. Среди надгробных надписей мусульман и христиан он увидит и несколько простых крестов с иностранными именами. Это — солдаты Иностранного легиона, которые отдали жизнь, сражаясь за чужое дело. Что загнало их сюда? Неугомонная фантазия, жажда приключений или же просто недоля?

Из этого наиболее выдвинутого на юг порта мы двинемся на север. По дороге на минуту остановимся в Мазагане. Красивый пляж длиной в 5 километров летом привлекает множество курортников, которые ищут спасения от зноя, царящего во внутренних областях страны.

Мазаган основан португальцами. В 1502–1510 гг. они построили на месте города крепость — Кастилло Реаль. Со временем вокруг нее выросло поселение.

Несмотря на постоянную угрозу со стороны мусульман, португальцам удалось продержаться здесь 267 лет.

К концу XVIII в. Мазаган был уже "последним пристанищем веры и аванпостом христианства" на пути победоносного шествия ислама в Северной Африке.

В конце концов напор арабов настолько усилился, что оборона крепости стала бессмысленной, и португальцы, заключив трехдневное перемирие, эвакуировали ее. Но арабы не водрузили знамени пророка вместо флага христианского короля, а просто забросили крепость.

Несколько десятков лет замок этот, интересный образец средневекового фортификационного искусства, отпугивал редких посетителей своей пустынностью. Понемногу осыпались стены, ржавели могучие пушки с гербами португальских королей. Они и по сей день стоят на своем месте.

В 1812 г. евреям было разрешено поселиться в пустующей крепости. Позднее к ним присоединились европейцы, в основном испанцы. Они-то и построили новый город, насчитывающий 20 тысяч жителей. Евреи все же остались жить в пределах крепостных стен. Мазаган — португальский город, хотя сегодня в нем, пожалуй, не найдешь ни одного португальца.

Со временем марокканцы восстановили разрушенные стены и башни крепости. Только ниши, где некогда стояли фигуры святых, именами которых были названы отдельные бастионы, остались пустыми. Можно ли удивляться тому, что, заботясь о памятниках старины, мусульмане не заходят так далеко, чтобы восстанавливать почитавшиеся оккупантами статуи святых, которые были заминированы руками богобоязненных португальцев, когда они оставляли крепость?

Но пойдем дальше, мимо Касабланки, с которой мы уже знакомы, мимо столицы Рабата и пиратского Сале, мимо Порт-Лиоте [16], современного красивого порта с базой гидропланов на реке Себу. Не остановимся мы и в Ла-раше (аль-Арайш) — маленьком порту бывшей испанской зоны Марокко, — несмотря на то что когда-то карфагеняне надолго задержались здесь, построив город Ликс или Ликсус, важную торговую факторию. Оставим с миром также Арсилу — Констанцию Зилис римлян. Направимся к самому важному порту и городу этого побережья, к одним из главных и древних ворот Марокко, к римскому Тинги, а нынешнему Танжеру.

Интересна история этого города-порта.

Древняя легенда гласит, что он был основан во времена гиганта Антея — сына Нептуна и Земли, — с которым вступил в смертельный бой Геркулес. Но оставим в покое легенды. Из истории известно, что уже финикийцы посещали этот берег и основали на нем факторию. Быстро развиваясь, она превратилась в столицу римской провинции Мавритании Тингитаны.

Исключительно благоприятное расположение Танжера на Северо-Африканском полуострове вблизи знаменитых Геркулесовых столпов — Гибралтара — привлекало к нему внимание многих захватчиков.

В 428 г. город попал в руки вандалов. В 541 г. в нем воцарились византийцы, а в 621 — вестготы, пришедшие из Испании. Десять лет спустя Танжер оказался в руках арабов.

Во время колонизации марокканского побережья португальцы сделали Танжер столицей своих африканских владений. После них городом завладели испанцы, которые передали Танжер в качестве приданого инфанты Екатерины Брагантской в руки английского короля Карла II.

В 1684 г. город снова захватили арабы. В 1750 г. он подвергся бомбардировке испанского флота, а в 1844 — французского. В 1905 г. в Танжер со свойственной ему театральностью вступил Вильгельм II, который искал для Германии Lebensraum [17]. Это послужило тревожным сигналом для западноевропейских государств. Вопрос о Танжере обсуждался дипломатами на знаменитой Альхесирасской конференции в 1906 г., а несколько лет спустя был установлен статус города, окончательно выделивший его из французской и испанской зон Марокко.

После первой мировой войны Танжер и небольшая территория, окружающая его, были превращены в международную зону. Во время второй мировой войны испанцы, воспользовавшись затруднениями союзников, стали безраздельно владеть им.

Но поскольку Гитлер, друг генерала Франко, проиграл войну, пришлось возвратить захваченный город. Танжер опять стал международным. В 1956 г., после завоевания марокканским народом свободы, Танжер снова превратился в неотъемлемую часть Марокко.

В течение трех с половиной тысяч лет Танжер переходил из рук в руки. Различные народы, культуры и верования оставили неизгладимые следы в истории города.

Немного есть на земле городов с таким древним и бурным прошлым.

А теперь, друг мой, выбирай: совершить ли нам путешествие по улицам и набережным города, по двум знаменитым его площадям с красивыми названиями — Большое и Малое Сокко [18], по узким закоулкам древней касбы, посетить ли мечети, медресе, старинные ворота Баб аль Бахар, Баб Асса, Баб Фахс и другие, или посидеть в тихом уголке кафе "Мавр", а то — еще лучше — в великолепном саду дворца-крепости Мандубия, под знаменитой восьмисотлетней смоковницей. Я немного устал от этого путешествия. Поговорим-ка лучше на "исторические" темы за чашкой доброго, крепкого арабского кофе.

Я старался быть объективным проводником и не примешивать к рассказу своих личных воспоминаний и приключений. Но как и большинство пришельцев на протяжении тысячелетий, я приехал в Марокко морем, и Танжер был первым местом Черного материка, куда ступила моя нога. Начало было многообещающим… Я вижу, ты усмехаешься… Ах да, ты прав, это было перед войной, а значит уже относится к истории…

Что ж, каждая уходящая минута становится историей. Но то, что я тебе расскажу, — это скорее историйка. Бывают же такие забавные историйки…

Так вот плыли мы по Средиземному морю на "Кутубии". Судно это обслуживало линию Марсель — Танжер — Касабланка.

Тем, кто едет в I классе, обеспечена "достойная изоляция" от остальных пассажиров: каюты люкс, высокие цены, великолепная кухня и не менее великолепная скука. Для пассажиров II класса — роскоши меньше, цены пониже, бар и бридж. Пассажиры III класса — это те, кто путешествует по необходимости: мелкие торговцы, эмигранты, унтер-офицеры колониальных войск да еще молодые туристы, жаждущие по наиболее низким ценам увидеть красоты мира.

Но на "Кутубии" еще был и IV класс, самый дешевый, без кают, для палубных пассажиров. Проезд по этому маршруту длился около полутора суток, одну ночь можно и не поспать, хотя за два франка (30 довоенных грошей) можно снять койку и поспать час-другой. Но как здесь уснуть! Ночь, прекрасная весенняя ночь на Средиземном море, а впереди — Черный материк — Африка!

Я путешествовал не впервые, был небогат, не играл в бридж, не выносил алкоголя и скуки и решил ехать, конечно, IV классом. Угрожало мне только то, что газеты Касабланки не поместят моей фамилии в рубрике новоприбывших пассажиров. Как-нибудь переживу! Зато множество впечатлений, наблюдений и разговоров… И все это — за самый дешевый, "палубный" билет!

На палубе было людно: французские рабочие, в поисках заработков и удачи ехавшие в Марокко; арабские и берберские рабочие, искавшие такого же счастья во Франции, а теперь — с деньгами или без них — возвращавшиеся на родину; французские солдаты, спагги, марокканские стрелки, солдаты Иностранного легиона; чех с женой и дочерью, направлявшийся в филиал фирмы "Батя" в Касабланку. Ехал с нами и молодой немец, уроженец Гданьска, а следовательно, в некоторой степени мой земляк, но географию он изучал в Мюнхене, а в Сахару ехал уже в пятый раз углублять свои познания о ней. Позднее я лучше понял его намерения: в Мюнхене находился учебный центр знаменитого Африканского корпуса, ну, а сведения о Сахаре были крайне необходимы фельдмаршалу Роммелю — "лису пустыни".

Маленькая чешка Ева, утомленная впечатлениями, спала на топчане, остальные болтали. Болтал и я с бородатым унтер-офицером полка спагги, уроженцем Марокко.

— Видишь ли, — говорил спагги (в IV классе быстро переходят на "ты", тем более что в арабском языке нет иного обращения [19]), — мы не могли выиграть у французов. Армия Лиоте имела современное оружие, а мы сражались украшенными серебром однозарядными ружьями да ножами. Не было среди нас единства, и верили мы марабутам. Наша славная кавалерия яростно атаковала окруженных французов, но под их скорострельным огнем марокканцы сыпались на землю, как оливки с дерева. Марабут говорил: "Завтра я заколдую французов, их снаряды превращу в арбузы, а пули — в финики. Атакуйте во имя Аллаха!" Мы атаковали — и опять сыпались, как оливки. Ты думаешь, что после этого марабута изрубили в куски? Он сказал, что плохо мы верим в Аллаха и в его, марабута, слова. Мы опять атаковали и опять гибли.

Спагги, не веривший марабутам, с грустной улыбкой сожаления покачал головой.

Я не мог улыбаться. Я восхищался мужеством и несгибаемой верой сынов пустыни.

— А вечером, после битвы, — продолжал спагги, — наши, захватив воду, фрукты, коз и овец, отправлялись к французам торговать. У французов не было воды, они голодали, но у них были деньги. А араб — да будет тебе известно — это воин и купец. Когда он не воюет, он торгует. Наутро же, прочитав молитвы, арабы снова бросались в бой. А пули все не желали превращаться в финики…

Мы болтали… Отправляясь в Марокко, я уже кое-что знал об этой стране. А теперь знакомился с вещами, о которых не пишут в книгах. Страна эта давно привлекала меня. Сейчас мне предстояло ее увидеть. Какими же убогими оказались не только мои сведения о ней, но и мое воображение! Действительность была куда интереснее…

Солнце стояло уже высоко, когда мы миновали Гибралтар, прощаясь со Средиземным морем, и вышли на простор Атлантики.

— Сейчас нас покачает, — заметил гданьский немец, — английский пруд кончился.

— Согласно учебнику географии, по которому меня учили, в бассейне Средиземного моря живут не англичане, — возразил я.

— Квартира принадлежит тому, у кого ключи от нее. Англичане владеют Гибралтаром и Суэцем, Этого достаточно. Вода может быть и ничьей. Международной, если вам это больше нравится, — ответил немец.

На воды Гибралтарского пролива падала тень орудийных стволов, торчавших из углублений, выдолбленных в скале, а у ее подножия, в порту, стояли на якоре английские военные корабли. Ширина пролива — 15 километров. Даже каяк не проскользнет незамеченным.

С противоположного, африканского берега бессильно скалила зубы другая крепость — испанская Сеута.

Вскоре мы пристали к набережной порта в Танжере. Эта международная зона находилась в ведении Англии, Франции и Испании. Город имел арабо-испанский облик. О его "международности" свидетельствовали только французские, английские и испанские почтовые ящики и полицейские в мундирах этих стран.

Судно стояло здесь довольно долго. Я пошел осмотреть город и побриться, чтобы достойно представлять Европу в Касабланке, и на пыльной площади Малое Сок-ко стал свидетелем любопытного происшествия. В толпе арабов и европейцев шли две молодые красивые испанки. Столкнувшись лицом к лицу, они, как два боевых петуха, вцепились друг в друга. Крик, визг, вопли… Легкие и свободные платья разлетались в клочья. В руках у каждой — волосы противницы. Сбежавшиеся прохожие образовали широкий круг. Никто не вмешивался. Кто же из зрителей, сидящих в театре, подымется на сцену, чтобы разнимать ссорящихся актеров?

А тем временем из расцарапанных ногтями лиц, плеч и шей лилась кровь, и ее довольно успешно присыпала поднятая женщинами пыль.

Явились полицейские, поглядели, подумали.

— Л’амур, — сказал француз.

— Амор, — подтвердил испанец.

— Лав, — беспристрастно подвел итог англичанин.

Вмешиваться они не пытались. Да их никто об этом и не просил.

Любовь… Ревность… Да к тому же еще и международная зона.

— Неплохое начало, — подумал я. — Итак, en avant au Магос [20].

Пароходная сирена возвестила отправление. Я вернулся на судно.

ЧЕТЫРЕ СТОЛИЦЫ МАРОККО

Фес

Самая древняя столица Марокко — Фес. Он был основан в 808 г. н. э. Идрисом II, правнуком самого пророка, в одной из прекраснейших местностей Северной Африки и на протяжении многих веков оставался столицей страны и излюбленной резиденцией султанов. Как центр интеллектуальной и религиозной жизни он сохранил свое значение и по сей день.

Вначале его населяли подвергнувшиеся латинизации берберы, стекавшиеся из марокканской столицы римлян Волюбилиса, андалузцы, изгнанные из Кордовы, сирийцы, многочисленные евреи, берберы, принявшие христианство или иудейство, и даже язычники. Но когда ислам, как пламя, охватил страну, эта странная мешанина народов и верований исламизировалась, арабизировалась и спаялась настолько быстро и прочно, что Фес вскоре стал центром ислама, причем исключительно нетерпимым и фанатичным, не только для Марокко, но и для всего Магриба.

В великолепных мечетях, которых в 1200 г. в Фесе было 785, обучали мусульманской теологии и праву, а когда слава Феса распространилась достаточно далеко и со всех сторон устремились к нему ученые, здесь начали преподавать философию Аристотеля, математику, медицину, музыку. Во времена династии Альмохадов в Фесе была основана богатая библиотека, воздвигнуты величественные ворота, мечети, дворцы.

В период правления Меринидов, в XIII–XIV вв., Фес находился в зените своей славы. Он был столицей огромной империи, в которую помимо Марокко входили Алжир, Тунис, Андалузия и Триполитания. Город населяли 200 тысяч жителей — по тому времени это было очень много. Возводились новые многочисленные мечети, медресе, дворцы, сады. Город стал славиться миролюбием и терпимостью. Когда христиане завоевали Иберийский полуостров, Фес охотно принял беженцев из Андалузии, как мусульман, так и евреев. Даже христианам было разрешено селиться в Фесе. Со временем, однако, слава города померкла. Саадийская династия перенесла столицу в Маракеш, искусство постепенно пришло в упадок, прежняя терпимость по отношению к другим расам и верованиям исчезла, уступив место все усиливавшемуся фанатизму.

В Фесе время как бы остановилось. Здесь ничто не изменилось, здесь все такое же, как было сто, триста, восемьсот лет назад. Дома, мечети, улочки, одежда, обычаи, религиозные братства, цеховые корпорации, искусство, торговля и… люди. Люди прежде всего.

Фес — единственный в мире город, где нет стоянки автомашин. Зато со ста минаретов пять раз в день муэдзины на все четыре стороны возвещают извечное: "Аллах акбар!", "Аллах велик!" Ибо Фес — город смирения. Султаны, каиды, бедуины из безбрежной Сахары, государственные деятели, ученые, слепцы, паралитики в полнейшей прострации бьются здесь лбами о землю, предавая забвению все, что не есть молитва и хвала всевышнему.

Кубба, святая гробница Мауля Идриса, сохраняемая в нетронутом виде в течение 1100 лет, дарит всем, кто приезжает с Востока или с Запада, с Севера или с Юга, барака, всепрощающее ласковое благословение.

Это, пожалуй, единственное в мире место, где любой человек — будь он преступник или убийца, обанкротившийся купец или предатель, вор или клятвопреступник — может найти убежище и долгие годы, хотя бы до самой смерти, жить подаянием. Он будет свят и неприкосновенен, как место, в котором пребывает.

Перед входом в эту особо почитаемую мечеть остановится и стража паши, и султанский абид, и мститель, подосланный враждебным племенем, и даже французский полицейский.

К стенам этой мечети чужеземцы в знак уважения кладут золото. Каждый новый генеральный резидент Франции оставляет здесь 20 золотых монет. А рядом с ними лежат гроши — приношения нищих, высохших от солнца, поста и голода.

Вторая, славящаяся на весь мусульманский мир мечеть, — Каравийин. Почти тысячу лет существует она, а ее все еще расширяют и украшают. С XI в. в ней построено 16 приделав, в каждом — 21 арка и 270 колонн. В этой мечети нередко молится 20 тысяч верующих одновременно.

Каравийин — это храм, университет, академия, библиотека, учебный центр, ибо здесь изучают и преподают Коран.

Учителем может стать любой. Это ведь так просто: расстели где-либо в тени священных стен свой коврик для молитв и начинай говорить. Если речь твоя мудра, слушатели найдутся. Сначала их будет двое, пятеро, семеро… Если ты говоришь достаточно умно, слава о мудрости твоей распространится, как круги от брошенного в воду камня. И тогда будет у тебя сто, триста, пятьсот слушателей, изо дня в день, из года в год.

Тебе захотелось стать талибом? Это тоже несложно. Получишь циновку в общей или отдельной комнате, миску для пищи, чего же еще? Утром у дверей ты найдешь эту миску, наполненную милосердной рукой за счет жертвенного фонда храма.

Учись. Вслушивайся в слова священной книги.

Таких учащихся здесь обычно собирается по три-четыре тысячи. Из Магриба, Египта, Ливийской пустыни, из далекой Индии…

Некоторые учатся до самой смерти. Другие же, пробыв достаточно время, уходят, и иногда имена их становятся знаменитыми. Это ученые и вожди, святые и предводители восстаний и бунтов, основатели сект и крупные купцы…

…Тени мечетей неправдоподобно вытянулись. Солнце вот-вот скроется за линией горизонта. С мечети Мауля Идриса муэдзин, приложив руки ко рту, начинает выкрикивать нараспев святые слова над головами правоверных, над городом, над пустыней. И сразу же со ста минаретов ста мечетей раздается тот же самый певучий возглас, тот же страстный призыв, та же молитва.

Маракеш

Когда караван, бредущий из дальних стран через уходящие в поднебесье вершины Высокого Атласа, достигает перевала, с которого виден вдали большой город, ощетинившийся среди пустынного бледа сотнями минаретов и окруженный изумрудной зеленью пальмовых рощ, из уст путников неизменно вырывается восхищенное и почтительное восклицание: "Маракеш! Маракеш!..* Они падают ниц, кланяясь не только Аллаху, но и городу, его прошлому могуществу, его многочисленным мечетям, розовокаменной Кутубии, мраморным гробницам саадийской династии, которая выбрала этот город, полюбила его, украсила дворцами, мечетями, стенами и многочисленными воротами, сложила в нем свои кости и славу свою увековечила в его славе.

Для людей из бледа, из пустынь и степей, с гор, из далеких оазисов, дуаров и касб Маракеш — столица, единственная настоящая столица страны, хотя султан уже давно в ней не живет.

В Марокко есть четыре столицы, в которых по обычаю более сильному, чем закон, может и в настоящее время жить владыка страны: Фес, Маракеш, Мекнес и Рабат. Последние два города стали столицами по капризу султана; первые — благодаря своему географическому положению, историческому, религиозному и культурному значению.

Насколько арабам ближе Фес, настолько подлинной столицей берберов может быть только Маракеш — красный город.

Отсюда, с площади Джемаа аль-фна, шумящей человеческим говором у подножия молчаливой, заглядевшейся на небо Кутубии, начали мы наше путешествие. Разрешите же мне как проводнику объяснить, почему именно отсюда.

Я не марокканец и не бербер. Это не мой город и не моя столица. Я — сын страны далекого севера, человек другой расы, говорящий на другом языке, придерживающийся других обычаев. Я руми.

Много поездил я по свету. Много видел городов и прекрасных столиц. Но из всех только три близки моему сердцу: Варшава, Париж и Маракеш.

Почему именно Маракеш? Не знаю. Я даже не буду пытаться объяснить: любовь необъяснима. Может, это какие-нибудь чары, в которые верят в этой стране? Может, город приворожил меня? Знаю твердо одно: не стану я "чураться" этих чар. И если мне доведется когда-нибудь вновь попасть в эти края, то, увидев издалека Маракеш, со стороны ли гор, пустыни или достигающего сюда своим дыханием океана, я, как простой бербер, сниму с ног запыленные сандалии, обнажу голову и поклонюсь ему до земли.

В доказательство того, что не я один очарован этим городом, приведу разговор с моим земляком, известным художником Антонием Тесляром, происходивший на площади Джемаа аль-фна.

— Давно вы здесь? — спросил я.

— Как считать…

— Подсчитать-то ведь нетрудно, на то есть календарь.

— Считать я умею, а вот календарь выбросил. Ни к чему он.

Видя мое изумление, он пояснил:

— Приехал я сюда на шесть дней — пять лет назад…

— Пять лет? Но вы хоть выезжали куда-нибудь за это время?..

— Нет, еще не собрался. А зачем? Мне и здесь нравится.

Как хорошо понимаю я его теперь.

Моя судьба сложилась иначе. Меня заставил вернуться на родину отголосок надвигавшейся военной грозы. Если бы не это, кто знает — может, и я выбросил бы свой календарь…

Но я умолкаю. Довольно излияний. Моя шукара путешественника полна воспоминаний: ведь в этом городе я провел самые счастливые дни моей жизни. Но сейчас я должен быть просто гидом, беспристрастным проводником. Идем, друг…

Направим свои шаги к тем, кому город обязан своим обликом: к гробницам саадийских султанов, дремлющим в тени гордой Кутубии. Их мавзолей — великолепнейший художественный памятник этого города и страны, равных которому немного на земле.

Когда переступаешь порог и идешь по довольно темным коридорам, трудно предвидеть пышность и великолепие трех последующих залов, особенно главного. Мавзолей — шедевр мусульманского искусства в его самом чистом виде: мраморные колонны, мозаика, арабески, украшенные мастерской резьбой кедровые балки потолка сочетаются в идеальных гармоничных пропорциях.

Скромнее всего сами гробницы: мраморные плиты, прорезанные простыми и суровыми линиями, довольно узкие. Ведь умершие лежат на боку, лицом к Мекке.

Под этими мраморными плитами спят вечным сном властители Марокко: Ахмед аль-Мансур, Абдаллах Грозный и другие. Жестокие и беспощадные или добродетельные и милосердные, великие воины и великие архитекторы, ныне они — только горсть праха. Преклоним голову перед их останками и выйдем из мрака склепа на залитые ослепительным солнцем улицы, чтобы осмотреть произведения искусства, стены, дворцы, медресе и мечети, воздвигнутые по воле тех, чьи тела покоятся в этой гробнице.

Великолепнейшим произведением Мауля Ахмеда аль Мансура был дворец аль-Бади, Вместе с мечетями и конюшнями, в которых ржали быстроногие скакуны, любимцы сынов пустыни, дворец этот занимал площадь в 50 гектаров! К сожалению, теперь от него остались только развалины, окруженные красными стенами. И уничтожила его не война, не победоносный враг.

Чудо архитектуры, таящее в себе бесчисленные сокровища и военные трофеи, через 100 лет после создания, по воле султана другой династии, уже упоминавшегося Мауля Исмаила, превратилось в развалины. Чудесный дворец аль-Бади послужил деспоту строительным материалом для его дворца. Однако судьбе было угодно, чтобы дворец Исмаила постигла та же участь.

Об архитектурном стиле той эпохи нам расскажет дворец Бахия, залы которого украшены пышно и изящно в мавританском стиле. Большой двор выложен мраморными плитами.

Нынешняя резиденция султана, Дар аль-Махзан, была возведена султаном династии Альмохадов, но достраивали и украшали ее последующие правители.

А дальше — мечети, мечети… Одна прекрасней и знаменитей другой и все недоступные для нас — "неверных". Ничего не поделаешь, приходится соблюдать волю жителей страны.

За древней Кутубией следующая по возрасту — мечеть аль-Мансура. Поврежденная землетрясением, она была восстановлена в 1767 г. Множество других мечетей — Сиди-Бель-Аббеса, Муассина, Бен Юсуфа были построены в разные века. Город окружен стенами, чтобы осмотреть их. нужно несколько часов. Они были воздвигнуты около 1130 г. и тянутся на 15 километров! Через защитный пояс этих стен, неоднократно подвергавшихся штурму врагов, в город ведут десять ворот: Баб-Дуккала, Баб-Дебагх, Баб-Аилон, Баб-Джедид и другие. Одни имеют даже романтическое название: "Ворота невест".

В прежние времена после захода солнца ворота запирали, а того, кто пробирался в город через стены, считали врагом и казнили на площади Джемаа аль-фна.

Войдя в одни из ворот, можно "потерять голову" в лабиринте, в настоящих джунглях улиц и улочек Мара-кеша. Нужно много недель бродить по этим улочкам, чтобы научиться кое-как ориентироваться в городе.

Сейчас в Маракеше 200 тысяч жителей [21], а во времена саадийской династии менее обширный, чем сейчас, состоявший почти целиком из одноэтажных или двухэтажных построек, город насчитывал более полумиллиона жителей. Если не считать довольно редких фонарей и велосипедов (автомобилю не проехать по узким улочкам), Маракеш остался таким же, каким был во времена аль-Мансура, Абдаллаха Грозного или Сиди Мухаммеда.

Как и столетия назад, здесь есть живописные улицы, где живут и работают люди одной профессии: шорники, кузнецы, резчики, ювелиры, чеканщики, шнурочники… Продолжают существовать большие склады и маленькие лавочки, где продаются ковры, фески, бурнусы, посуда, старинное оружие. Во фруктово-овощном квартале голова кружится от запаха фруктов и различных местных лакомств.

Улицы напоминают мрачные туннели, потому что поперек улиц с балкона на балкон перекинуты ветви пальм и других деревьев, циновки, дающие тень. Проталкиваясь в неописуемой давке, люди перекликаются на разные голоса, животные кричат. Жизнь пульсирует, проявляясь в разнообразии звуков, красок, запахов, языков, диалектов, наречий.

В районе караван-сараев отдыхают измученные далеким путем верблюды, мулы, лошади и ослы. Хозяева их занимаются своими делами в городе. Чаще всего — на Джемаа аль-фна. А когда после продажи товара — зерна, фруктов, ковров, овощей или тканей — в их шукарах зазвенит серебро, они идут наслаждаться зрелищем чудес, которые творятся на этой же площади после захода солнца.

Таких чародеев, сказочников, певцов, фокусников, как в Маракеше, не найдешь больше нигде в мире. Но мы уже знакомы с этой площадью. Выйдем же за пределы города. Там нашим взорам предстанет роскошный пальмовый лес, насчитывающий более восьмидесяти тысяч стволов.

Арабы не верят, что столько пальм могло быть посажено, пусть даже по приказанию самого могущественного султана. Рассказывают, что в XVII в. город осаждала огромная армия врагов. Им нечего было есть и питались они только финиками. Враги ушли, а финиковые корточки, которые воины выплевывали прямо на землю, проросли. И сейчас вокруг города зеленеет лес — награда за мужество осажденных.

В этом огромном и красивом пальмовом лесу можно бродить часами. И размышлять.

Однако день уже кончился. Тьма быстро сгущается. Пора возвращаться. Из европейского района, из роскошного отеля "Мамуния", славящегося восточной пышностью и высокими ценами, доносятся звуки радио. Уйдем поскорее отсюда.

Европы с нас хватает и в Европе.

Здесь же пусть баюкает нас Африка шорохом пальмовых листьев, гортанной андалузской мелодией и высокими звуками пищалей.

Мекнес

Мекнес, третья столица Марокко, порожден необузданной гордыней Мауля Исмаила, его завистью, тщеславным стремлением к абсолютной власти и желанием поразить мир.

Все эти качества не относятся к разряду достоинств. Но трудно не признать энергию и упорство этого владыки, который, почти непрерывно ведя войны против внешних врагов и удерживая в узде с помощью созданной им армии постоянно бунтовавшую страну, сумел возвести гигантские архитектурные ансамбли, о которых свидетельствуют руины нынешнего Мекнеса.

Мауля Исмаил интересовался Европой. Христиан-невольников он заставлял рассказывать об их родных странах. Из их слов явствовало, что самым могущественным христианским монархом, жившим в неслыханной роскоши, был король Франции Людовик XIV, прозванный Королем-Солнцем.

Черный владыка признал французского монарха достойным союзником и направил к нему посла с соответствующими предложениями.

Посла принимали долго и пышно, ему были предложены разнообразнейшие развлечения, но вернулся он к себе без договора о союзе. Зато привез своему повелителю отчет о богатстве и блеске королевского двора, об ошеломляющих балах и приемах, о великолепии Версаля и о неописуемой красоте дочери короля принцессы Конти.

Черный султан воспылал любовью к красавице, которую он никогда не видел, и тут же принял решение: дочь христианского короля достойна быть восемь тысяч первой женой в его султанском гареме. Бедняга Абдаллах бен Аисса, бывший предводитель пиратов, снова отправился в Париж. На этот раз повелитель Марокко, не ставший союзником Короля-Солнца, изъявлял готовность стать его зятем. Предложение это вызвало немалое веселье при королевском дворе, а дворяне получили лишний повод для восхваления красоты, славы и побед очаровательной принцессы.

Бен Аисса вернулся с пустыми руками.

Тогда Мауля Исмаилу оставалось одно: сравняться с французским королем и даже превзойти французский двор и Версаль пышностью и великолепием построек, красотой и богатством дворцов [22].

Его решение было быстрым и бесповоротным: возвести на голом месте, в африканской пустыне, ансамбль, который затмит славу французского Версаля.

Творению этому впоследствии дали имя "Мекнес" — по названию племени, жившего на том месте, где началось строительство.

Решение Мауля Исмаила тяжким бременем легло на плечи угнетенного народа и тысяч невольников. Это был нечеловеческий труд. Под палящим солнцем они поспешно воздвигали новый Вавилон Магриба.

Султанской воле нет преград. Каприз владыки — закон.

На расстоянии 40 километров от Феса Мауля Исмаил повелел обнести каменными стенами более ста гектаров каменистого бледа. Внутри этих стен он поселил 30 тысяч своих подданных и рабов, в том числе 4 тысячи невольников-христиан. Со временем число строителей возросло до 50–60 тысяч.

Как в волшебной восточной сказке, на голом месте выросли пышные дворцы, конюшни с яслями из белого мрамора, вмещавшие 12 тысяч лошадей, обширные помещения для верной черной гвардии султана, прекрасные сады, арсеналы, дворцы для гаремов с окнами, забранными решетками, где вели жизнь затворниц тысячи женщин, на которых султану, занятому войнами и гигантским строительством, некогда было даже взглянуть, акведуки, фонтаны, питомники страусов, оранжереи, житница длиной в километр, зверинец для хищных зверей и, как и пристало жестокому тирану, тюрьмы.

Султан был неограниченным владыкой страны. Легенда гласит, что он собственноручно убил более 30 тысяч человек. На это у него хватило времени: кровавое правление Мауля Исмаила длилось 80 лет [23].

Мекнес рос на глазах, орошаемый потом, кровью, слезами христианских невольников и местных жителей: берберов, арабов, евреев. Из лежавшего в 50 километрах римского Волюбилиса рабы перетаскивали на своих спинах мраморные плиты, капители. Фанатик не остановился перед тем, чтобы разобрать построенные недавно великолепные дворцы аль-Бади в Маракеше.

Не было такой святыни, которую Мауля Исмаил, одержимый идеей перещеголять Версаль, не разрушил бы, чтобы использовать материал для строительства Мекнеса.

Бесконечные караваны людей и животных тянулись к будущему городу со всех концов страны. Мекнес рос. Он поражал гигантскими размерами и великолепием, но так и не превзошел Версаль художественным вкусом и красотой.

Счастье не нашло себе пристанища за позлащенными стенами. За решетками гарема чахли и увядали тысячи женщин — жен, наложниц, рабынь, в подземельях гибли сотни, тысячи христианских невольников, белые мраморные плиты обагрялись кровью тех, на кого пал недовольный взгляд надменного тирана.

Когда французский посол предложил большой выкуп за томившихся в цепях христиан, султан, по примеру Нерона, устроил пышное ристание, а потом велел на глазах королевского посла перерезать всех рабов. Посол христианского короля не смог сдержать слез, а султан — усмешки…

Время все меняет. Высохли слезы, впиталась в землю кровь, умер охваченный гигантоманией тиран. Мекнес остался. Дело, начатое отцом, завершил его сын и наследник Мауля Абдаллах. Позднее было воздвигнуто еще несколько архитектурных сооружений, в том числе мечеть Бардаин, дворец Дар аль-Бейда, мечеть Сиди Саида бу Отхмана и мавзолей Сиди бен Аисса.

При последующих султанах Мекнес понемногу отошел на второй план.

А сегодня? Что осталось сегодня от города-крепости, от роскошных дворцов, акведуков, житниц, садов?.. Руины. Куда ни посмотришь, всюду вздымаются гигантские стены, поросшие бурьяном. Взгляд теряется среди этих стен. Обойти их за день невозможно.

Рассыпаются в прах обширные конюшни султанской кавалерии. Временами в одной из них находят временный приют несколько жалких ослов, приведенных на ярмарку. В развалины обратились дворцы. Запустение царит в бывшем квартале гаремов, разрушились стены темниц, от клеток диких животных остались торчащие кое-где железные прутья. В шелесте буйно разросшихся сорных трав будто слышится эхо жалоб узниц гарема, жизнь которых прошла в ожидании, эхо стонов невольников, так и не дождавшихся свободы…

Иногда змея проползет по плитам, где некогда ступала нога самого кровавого из владык этой страны. В каменистом овраге журчит поток, поивший своей влагой сказочные сады и фонтаны.

Один из десяти султанских дворцов — Дар аль-Бейда, Белый Дворец — уцелел. Теперь в нем находится офицерская школа для сыновей местных феодалов.

Уцелели и некоторые другие части гигантского архитектурного сооружения. О его помпезном величии красноречиво свидетельствуют Баб аль-Мансур — самые красивые ворота во всем Марокко. По ним можно судить о размерах всего ансамбля.

У этих ворот есть и другое, неофициальное название: Ворота отступника. Их строил христианин-невольник, в числе немногих принявший мусульманскую веру. В награду он получил свободу и… презрительное прозвище до конца своих дней.

Сравнительно хорошо сохранились также ведущие в касбу Кабира, на которой высится зеленый минарет мечети, ворота Баб ар-Рух с мраморными колоннами, житница — туннель длиной в километр, развалины складов, в том числе Бордж аль-Мансур — огромный склад упряжи для тысячи лошадей.

Но нам пора в путь. Осмотрим бегло более новый район города, построенный из развалин крепости султана, а также современные, европейские кварталы. Не для того чтобы увидеть там что-то особенно интересное, а чтобы убедиться, что жизнь всегда берет верх над руинами и смертью.

Нынешний Мекнес — центр земледелия Марокко. Его со всех сторон окружают живописные виноградники, сады, тщательно обработанные поля. Здесь также развивается современная промышленность.

О прежних традициях и своеобразном прошлом города напоминает религиозное братство Айсава, центр которого находится здесь в Мекнесе. Членов этого братства можно встретить в других районах Марокко, а также во всех странах, исповедующих ислам.

Когда кончается рамадан, месяц великого поста, члены братства нескончаемой вереницей проходят по улицам города. Под грохот барабанов, крики и вопли, раскачиваясь взад и вперед, в каком-то гипнотическом безумии разрывают они на себе одежду, ногтями расцарапывают лица, охваченные экстазом, проливают собственную кровь и пьют ее. Они несут окровавленных ягнят, зарезанных в память жертвы, принесенной Авраамом на горе. Процессия производит впечатление всеобщего безумия и одержимости. На зрителей-мусульман вид и запах крови действуют настолько опьяняюще, что они охотно присоединяются к процессии, вплетая в хор криков и воплей свои голоса; одержимость, как пожар, охватывает все и вся на своем пути.

Рабат

Султан из династии Альмохадов, Абд аль-Мумин, правивший в начале XII в., пожелал устроить укрепленный склад для оружия и боеприпасов. Для этого он выбрал место на скалистом, обрывистом берегу океана у устья реки Бу Регрег. Крепость назвали Рибат аль-Фатх — "Лагерь победы".

Сын султана Юсуф и внук Якуб аль-Мансур возвели рядом могучую цитадель Удайя. Со временем вокруг нее возникли медресе, мечети, а впоследствии разросся целый город.

Это и есть Рабат, четвертая историческая столица Марокко, являющаяся сейчас официальным административным и политическим центром страны.

Последний завоеватель страны маршал Лиоте сделал Рабат своей резиденцией.

По его приказу был построен комплекс зданий, составлявших Residence Generale — место пребывания резидента Франции. Строители создали великолепное творение. Им удалось необычайно гармонично соединить мавританский стиль с современнейшими требованиями европейцев, утилитаризм правительственных зданий с легкостью и изяществом загородных вилл.

Правительственные здания — это настоящие дворцы, окруженные прекрасными садами, где белеют мраморные арки, колонны, журчат фонтаны, в водной глади бассейнов отражается голубое безоблачное небо. Пальмы, тамариски, сикоморы, фиги, цитрусовые деревья, агавы, экзотические и декоративные растения создают впечатление сказочного курорта, а не центра политической, административной и военной власти.

Султан также избрал Рабат своей постоянной резиденцией. Султанский дворец, скромный снаружи, внутри поражает восточной пышностью.

Рабат, по размерам сильно уступающий другим городам Марокко, превратился в столицу страны. В этом городе, лишенном шума и суматохи Касабланки, фанатизма религиозного Феса, до определенного времени соседствовали две цивилизации, два народа, две веры: Европа и Африка, Франция и Марокко, крест и полумесяц.

Нет здесь царственных кедров Атласа и пальмовых лесов, как вокруг Маракеша, но все утопает в зелени великолепных садов. Нет в Рабате и такой необыкновенной мечети, как мечеть Мауля Идриса в Фесе, где днем и ночью бьются о своды самозабвенные молитвы последователей пророка, но есть тысячелетние руины античного Рабата — таинственный уголок Шелла, с XIV в. превращенный в мусульманский акрополь, куда ночью не осмелится забрести араб, даже для молитвы среди растрескавшихся колонн и рассыпающихся стен. Здесь вздымаются лишь могучая касба и два минарета да еще кубба черного султана, похороненного, согласно легенде, рядом с его белой женой, европейкой; тишину нарушают только крики аистов, гнездящихся в этих стенах, карканье ворон, писк крыс в развалинах и едва уловимый шорох змеи или скорпиона… Запустение, безлюдье и трагический покой.

А когда полная луна освещает волшебным светом эти руины, кажется, что перед вами мертвый город из "Тысячи и одной ночи".

Однако немного дальше, над крутым обрывистым берегом океана, у самого устья реки Бу Регрег находится другая касба, уже упоминавшаяся Удайя, построенная в XII в. по приказанию султана. Ее не коснулся дух смерти и разрушения. В Удайе сохранился чудеснейший из садов Марокко и, пожалуй, один из самых красивых в мире.

Тут в старинном медресе открыт музей марокканского искусства. В нем можно увидеть внутреннее убранство зажиточного марокканского дома, одежду, украшения, оружие, драгоценности, вышивки, кружева, а также цепи, в которые заковывали рабов.

В саду множество экзотических цветов. По увитым розами и плющом стенам медленно прогуливаются царственной поступью аисты, такие же точно, как у нас в Польше, только не перелетные. У них тоже своя постоянная "резиденция".

Из этого поистине райского сада между зубцами и бойницами видна Бу Регрег, на противоположном берегу которой сияет белое пятно — древнее гнездо арабских корсаров — Сале.

Так же как и Рабат, город был основан в XII в. и переходил из рук в руки. В 1260 г. им завладели испанцы. На негостеприимном берегу это был наиболее удобный порт, расположенный в устье реки. Сюда приезжали торговать французы, англичане, фламандцы.

В 1627 г. жители восстали и изгнали испанцев. В Сале образовалось маленькое независимое государство во главе с аль-Аиши, промышлявшее главным образом морским разбоем.

Ценную добычу представляли прежде всего христианские невольники: их за большие деньги продавали феодалам Марокко. Саадийский султан Зидан поселил здесь тысячу мавров, изгнанных христианами из Андалузии. Те особенно жестоко мстили христианам.

Англия и Франция тщетно боролись против пиратов. Только в середине XIX в. удалось несколько утихомирить их, а окончательно они исчезли лишь после установления французского протектората.

В наше время Сале — город художественных ремесел, интересный для туристов. Из тихих, спрятанных за глухими стенами домов, где днем шумят станки кузнецов, ювелиров, медников, чеканщиков, столяров, по вечерам нередко доносятся андалузские и арабские песни пиратов.

Напевают их потомки тех, кто еще так недавно был грозой Средиземного моря и Атлантического океана.

С рабатской мечети султанской касбы Сале видно как на ладони, и тем не менее всемогущий султан был не в силах уничтожить пиратское гнездо, до которого буквально рукой подать. Могущество султана неоспоримо, о нем еще и сейчас свидетельствует великолепный, хотя и заброшенный памятник: башня Хасана — четырехугольный гигантский минарет, к вершине которого ведут не ступени, а прямая дорога. По ней султан въезжал верхом или даже в легкой карете! С этой башни внук Юсуфа аль-Мансура призывал 200 тысяч мусульман к священной войне против Святого Людовика.

У подножия башни — лес полуразвалившихся колонн разной высоты, россыпи камней и мрамора, оставшиеся от так никогда и не достроенной мечети. Как свидетельствуют раскопки, она занимала более 26 тысяч квадратных метров и имела 21 придел. Башня, на одну треть разрушенная землетрясением, еще и сегодня возносится на 44 метра, а сторона ее основания имеет 16 метров.

Оставим, однако, руины, кладбища, воспоминания. Направимся в ту часть города, которая ослепляет современными зданиями и элегантными костюмами своих обитателей. Здесь живут марокканские аристократы и сливки французских военно-бюрократических кругов.

Если же сегодня пятница — мусульманское воскресенье — прогуляемся лучше вблизи султанского дворца.

Там мы сможем наблюдать красочное и экзотическое зрелище.

Каждую пятницу султан в позолоченной карете, запряженной великолепными арабскими лошадьми, направляется на молитву в ближнюю мечеть. Перед каретой выступают три полка конногвардейцев — сначала в белых мундирах, затем в пурпурных и снова в белых. Представь себе: рослые солдаты с черными как уголь лицами, в ярких одеждах и тюрбанах, причем у каждого в правом ухе золотая серьга с прикрепленной к ней монетой, на прекрасных чистокровных арабских скакунах, лес штыков, звуки барабанов и пищалей, а вокруг бесчисленная толпа зрителей: арабов, берберов, сенегальцев, евреев, бедуинов, суданцев, европейцев…

Едет султан — владыка людей, земли, гор, лесов, моря и пустыни! Более того — наследник пророка! Покорно сгибаются спины правоверных…

Проходят часы… Султан, пылинка перед лицом Аллаха, молится, бьется лбом о пол мечети… Толпа под палящим солнцем молча ждет.

Наконец молитва окончена. Вновь гудят барабаны, визжат пищали, гарцуют всадники. Султан возвращается. Но уже не в карете, а как самый простой смертный, — на осле. Никто не велик перед лицом Аллаха. Но. поскольку это все-таки султан, над ним несут большой зонт.

Какое великолепное, невиданное зрелище! XX век? Не будем считать века.

ГОРОДА ОТГРЕМЕВШЕЙ СЛАВЫ

Было бы ошибкой, путешествуя по Марокко, не заглянуть в Ваззан — маленькое, лежащее в стороне местечко, насчитывающее немногим более 20 тысяч жителей. Не слава города, не великолепие его построек, не древние памятники привлекают сюда путешественника. Ваззан — марокканская Мекка, святой город. Кто не знает Ваззана, тот не знает ислама в его марокканской разновидности. Далеко Ваззану до Феса, нет в нем больших мечетей, знаменитых медресе, ценных книгохранилищ, но зато здесь находится центр религиозного братства Таибиа, его зауия, т. е. главная резиденция, своего рода аббатство, куда со всей страны, со всего Магриба, изо всех стран ислама стекаются пилигримы.

Братство это основал в XVIII в. Мауля Абдаллах, потомок Идриса, основателя Феса. Брошенные им семена упали на благодатную почву. Племя, которое живет здесь и которое построило Ваззан на склонах горы Бу Хеллаль, отличается от других марокканских племен своеобразным характером и темпераментом.

Бедные эти люди склонны к мистицизму и религиозному фанатизму.

Религиозная доктрина Таибиа, как пожар, охватила всю страну, перекинулась в Алжир, Тунис, Триполитанию, достигла Египта и родной страны пророка — Аравии.

Если тебе случится встретить где-либо мусульманина с крестом на шее, знай: это — член братства. Приветствуй его именем святого города Ваззан, и ты завоюешь его симпатию.

Когда шериф, глава братства, появляется на улице, сразу же сбегается толпа верующих, ему целуют руки и края одежды. Он в милости у пророка и может склонить Аллаха выслушать любую просьбу, любую жалобу, любую молитву.

По праздникам, когда город не может вместить всех богомольцев, верующие, прибывшие из далеких и близких стран, разбивают свои шатры на окрестных склонах, на возвышенностях и в долинах. Рядом с богатыми шатрами каидов и пашей стоят маленькие шатры простых феллахов. Все они просят Аллаха укрепить их дух и веру, ниспослать силу их братству. Таибиа, казалось бы, обыкновенное религиозное братство, одна из многочисленных сект ислама, приобрела большое влияние. Ни одно важное событие не может произойти без ее согласия и одобрения.

Так что же это — разновидность мусульманского масонства или ордена иезуитов? Не знаю. Знаю только, что влияние этих людей велико. И знаю также, что если ты ступаешь по красной земле Марокко, то должен посетить местную Мекку и подняться на святую гору Бу Хеллаль.

Какой странной, какой удивительной представится тебе эта страна, вся пропитанная религиозным духом! Ведь невдалеке, всего в 8 километрах от Ваззана, находится место, куда направляются еврейские пилигримы, — Асьан.

Как в Ваззан — мусульмане, так сюда в мае ежегодно сходятся на муссем — религиозное собрание — десятки тысяч почитателей Иеговы из Туниса, Триполитании, Египта, далекой Турции.

Святой, религиозный край… И, однако, именно здесь, на красноватых склонах гор Рифа, так обильно пролилась кровь сражающихся, когда знаменитый Абд аль-Керим поднял в 1926 г. восстание против неверных [24].

Но пойдем дальше. В Северном Марокко нам никак нельзя пройти мимо Тазы.

Для — врага, который пожелал бы с востока проникнуть во внутренние области страны, не пробираясь через подпирающую небеса стену Высокого Атласа, есть только один — путь: узкая долина между крутыми горами Рифа и Атласа. Это своего рода марокканские Фермопилы [25]. Вот в этом-то ущелье, закрывая врагу проход, расположилась на склонах древняя берберская Таза. "Дикая Таза", "упрямая Таза" называют ее здесь. Не удивительно, что волны нашествий вандалов, арабов, французов разбивались о ее вековые стены, как об одинокую скалу, возвышающуюся среди бушующего моря.

Суровая, простая, грозная Таза не блещет красотой. Жители ее, казалось бы, испытывают презрение — к богатству, удобствам, культуре. Гром выстрелов и воинственные кличи им больше по душе, чем мирная пашня. Они горды, они не отводят взгляда перед чужим, а смотрят вызывающе: а ты кто такой? Чего ищешь?

Даже нищие, стоящие в узких городских воротах, через которые может протиснуться только пеший, не вымаливают и не — просят: они вымогают, требуют милостыни.

Таза — столица всех бунтов и восстаний, настоящее орлиное гнездо среди скал. Здесь не отличить стену от скалы. Природа и люди вместе воздвигли это творение. Стены и скалы скреплены воедино кровью, пролитой врагами и защитниками города.

Это сюда французским войскам удалось вступить только 10 мая 1914 г. Да и то лишь потому, что Фес, Фес, а не Таза, подписал акт капитуляции.

Это здесь, над Тазой, как орел, кружил во главе набранных в Рифе отрядов Абд аль-Керим.

Не будем искать в Тазе архитектурные достопримечательности, произведения искусства, красивые мечети, ворота, медресе… Не из них складывается облик города. Поглядим на стены, на дома-крепости, на скалы и, первым долгом, на людей.

Таза — не рай для туристов. Она лишена отелей и европейских удобств. Но тот, кто не знает Тазы, не знает Марокко.

Внимание путешественника привлекает и Уджда. Этот город был основан Зири ибн Атиа из династии Зенетов в 994 г. Позднее Уджда оказалась под властью Альморавидов и Альмохадов. По повелению последних в 1206 г. город был обнесен стенами, но они не спасли его от постоянных нашествий. Уджда, лежащая на границе Марокко и Алжира, была лакомым куском для многих властителей, особенно для Меринидов, правивших в Фесе, и Зианидов из Тлемсена. От соперничества между ними более всего пострадала Уджда: в кровопролитных боях были снесены ее стены и разрушены все дома.

Но жизнь, как правило, побеждает. Уже в 1295 г. город был вновь отстроен и обнесен стенами. И тут же новые захватчики, точно влюбленные, домогающиеся руки прекрасной девы, начали между собой борьбу. На этот раз соперниками были представители саадийской и меринидской династий, а победителями… турки из Алжира.

Уджда — типичный пограничный город, постоянно разрушаемый и вновь восстанавливаемый. Она раньше всех испытала натиск французов, находившихся в Алжире. Руководитель антифранцузского восстания в Алжире Абд аль-Кадир, отступая с территории Алжира, нашел горячую поддержку у пограничных марокканских племен. Тогда французы в 1844 г. заняли Уджду. Одновременно принц де Жуанвилль, командовавший эскадрой военных кораблей, — бомбардировал атлантические порты Марокко — Танжер и Могадор.

В следующий раз французы оккупировали Уджду в 1859, а в третий и последний — в 1907 г. под предлогом усмирения охваченных волнениями отрядов племени бени снассен.

За время французского протектората Уджда была превращена в современный город. Тот, кто хочет жить в Марокко, не отказываясь от европейского комфорта, может по телеграфу заказать себе в Уджде удобный номер в отеле со всеми европейскими удобствами. Он не будет разочарован.

Побываем еще в двух городах Марокко, лежащих на юге страны, на границе умеренного и жаркого поясов. Они привлекают не великолепными памятниками или интересным прошлым, а своим видом и обычаями жителей, типичными для Сахары. Кроме того, тот, у кого глаз чувствителен к краскам, полутонам и тончайшим оттенкам, сможет здесь, как нигде, любоваться великолепным зрелищем восхода и захода солнца. Это настоящий рай для художника!

Первый из этих городов — Тарудант, земледельческий центр бледа и плодородной долины Сус, расположенной вдоль уэда того же названия. Находясь в 200 километрах к югу от Маракеша, Тарудант был бы печью, отдающей зной Сахары, если бы от ее дыхания не прикрывали его отроги Высокого Атласа и Антиатласа, если бы не был он открыт свежему ветру с Атлантики, если бы не был довольно высоко расположен (230 метров) и богат водой. Поэтому, несмотря на соседство с Сахарой и южное положение, климат в Таруданте вполне сносный, с точки зрения европейца, а растительность до того буйная, что просто ошеломляет своей пышностью и богатством. Это самая настоящая теплица, только что без стеклянной крыши.

Вокруг города раскинулись сады, рощи, оливковые плантации, поля. Внутри живописных городских стен, усеянных зубцами и башнями с множеством ворот, живет около 10 тысяч человек, в том числе 100 европейцев.

Кроме садоводства и земледелия население Таруданта занимается еще тем, что шьет бабуши и кожаные сумки, лудит котлы, делает арабское оружие, особенно кинжалы с инкрустированными серебром ножнами, а также богато разукрашенную медную посуду.

Еще дальше на юг от Таруданта, в 102 километрах от Агадира и в 300 километрах от Маракеша, у подножия Антиатласа лежит Тизнит. Граница испанского Рио-де-Оро, расположенного между Атлантическим океаном и Сахарой, находится совсем рядом.

Французские путеводители предостерегают туриста, сообщая, что Тизнит "еще не открыт для европейской цивилизации". Вот поэтому-то здесь явственнее, чем где бы то ни было, можно увидеть Марокко без европейской косметики и помады, таким, каким оно было столетия назад. В Тизните в отличие от Таруданта нет и 100 европейцев. В мою бытность в Тизните из европейцев там жили хозяин постоялого двора — португалец и командир воинской части. Третьим был я.

Между расположенным невдалеке утопающим в зелени Тарудантом и Тизнитом, где дает себя чувствовать близкое, ничем не смягчаемое дыхание Сахары, чудовищный контраст. Ощущение такое, будто ты вышел из красивого сада, полного зелени и цветов, и попал под сирокко, секущий песком и сбивающий с ног. В Тизните нет гор, оливковых рощ, садов, пальм. Вблизи от него Сахара обрывается у берега океана: безмерные просторы песка и безмерные просторы воды без каких-либо переходов и преград между ними.

В памяти моей Тизнит запечатлелся не только своей — архитектурой или воротами, в которые ветер бьет зернистым песком, принесенным из глубин Сахары. В Тизните я стал свидетелем необычайного празднества.

Ночь. Полнолуние. На четырехугольной площади, окруженной домами без окон, — молчаливая толпа людей, насчитывающая, может, пять, а может, шесть или семь тысяч. Они стоят вплотную, мужчины и женщины, много, очень много африканцев. Не знаю, что это за праздник. Я не хочу, да и не могу спрашивать. В муравейнике этом нет ни одного европейского лица.

Внутри четырехугольника домов — четырехугольник людей, а в нем — пустое пространство. Одну из сторон человеческого четырехугольника составляют сидящие в ряд седовласые и седобородые старцы. Подле них стоят музыканты с примитивными барабанами, с палочками, загнутыми крючком, и пищалями.

С противоположной стороны какими-то неестественными прыжками то приближается, то удаляется, то снова приближается и снова удаляется ряд танцоров, украшенных венками из листьев и злаков. Барабаны звучат то тише, то громче, ни на минуту не смолкая, не изменяя ритма. Слитные движения изгибающейся в танце шеренги напоминают океанскую волну, ударяющуюся о берег и отступающую назад с тем, чтобы через мгновение вернуться вновь.

По сторонам горят костры, с неба льется серебряный волшебный свет луны.

Гудят, рокочут барабаны. Пляшут, извиваясь, танцоры. Когда один из них, обливаясь потом, уходит, не в силах больше держаться на ногах, его место тут же занимает другой. Танец продолжается. Невозмутимо сидят старцы.

Рокочут, рокочут барабаны. Проходят часы… Луна достигла зенита. Миновала зенит. Склоняется к западу. Горят костры, старцы сидят, неподвижные, как статуи, ряд танцоров колышется, колышется непрестанно… Он то приближается, то удаляется в каком-то безумном, лунатическом танце, словно завороженный ритмом и движением.

По временам слышатся какие-то странные звуки, напоминающие ржание, будто кто-то кричит во все горло высоким вибрирующим голосом. Наконец, мне удается подсмотреть, откуда они исходят: черная мусульманка откинула чаршаф, и я увидел, что ее нижняя челюсть дрожит, а из горла рвется вой. Экстаз!..

Кто из нас, европейцев, может так самозабвенно чувствовать пусть даже самую изысканную музыку, самую великолепную танцевальную мелодию?

Вой раздается уже со всех сторон. Мужчины тоже начинают издавать не то стоны, не то вздохи…

Я не чувствую ног от усталости, в голове у меня гудит от монотонного боя барабанов, визг пищалей сверлит уши. Танец все продолжается. Я хочу дождаться конца, но не могу: нервы не выдерживают. С трудом выбираюсь из толпы. На меня смотрят с гневом. Я выхожу за стены, окружающие город. Со стороны океана тянет бодрящий утренний ветерок. На востоке, в той стороне, где Нил, пирамиды, сфинкс, Хоггар и Ливийская пустыня, утренней зарей краснеет небо. Над Сахарой всходит солнце.

До моих ушей долетает приглушенный расстоянием непрестанный бой барабанов, визг пищалей и безумные вопли женщин, напоминающие ржание…

Прошли годы… Но когда я, смежив веки, обращаюсь памятью к тем местам и к тем временам, мне и сегодня слышатся все те же звуки: дум ду-ду дум-дум… дум ду-ду дум-дум… дум ду-ду дум-дум…

В ГОРАХ ВЫСОКОГО АТЛАСА

Уже пятый день путешествую я по волшебной сказочной стране гор. Далеко внизу остались города, мечети, дворцы, мазанки, площади и сады. Нас часто пленяют творения человеческих рук — прекрасные здания, произведения искусства, украшения. Но каким мелким, каким жалким кажется все, что сделал человек, по сравнению с величием, мощью, суровой дикой красотой творений природы.

Могучи и грозны волны разбушевавшегося океана, но час непогоды проходит, он успокаивается, солнце окрашивает его в сияющие жемчужные тона, и вот уже безбрежная даль снова смягчает и умиротворяет душу человека. Там нет чудовищных и грозных, столетия назад застывших в неподвижности гигантов.

В горах же огромные массивы гранита, вскинутые невероятной силой вверх, к небу, подавляют мощью, неподвижностью, молчанием.

Это точно какой-то лунный пейзаж, где не видно следов человека и ни к чему не притрагивалась его рука. Зачастую здесь нет следов и живой природы — деревьев, животных, стебелька травы. Так, должно быть, выглядел мир после хаоса, когда вслед за извержениями гигантских вулканов он замер и застыл…

Массив Высокого Атласа тянется почти непрерывным барьером длиной 800 и шириной 60–80 километров. Вершины мало выделяются из общей линии хребта; перевалы расположены высоко, зачастую выше 3 тысяч метров. Высокий Атлас — это стена, огромный, касающийся неба забор между двумя океанами: Сахарой и Атлантическим. Поэтому его нельзя сравнивать ни с какой другой горной цепью.

И, тем не менее, в этом титаническом нагромождении лавы, в тех немногих местах, которые покрыты растительностью, живут люди. Там водятся дикие козы, орлы, рыси, шумят потоки и гремят водопады, а по склонам вьются узкие тропки и виднеются сложенные из камней, лепящиеся, как ласточкины гнезда на обрывах скал, деревеньки, откуда доносится блеяние коз и овец.

Не будем же удивляться тому, что люди, окруженные такой природой, отсталы, недоверчивы, суеверны, а иногда жестоки. Ведь природа оказывает большое влияние на характер человека.

Суровы люди, выросшие среди гранита. Они зорки, как орлы, мстительны, как рыси, молчаливы, как скалы. Но как среди голых и высоких скал расцветает маргаритка, так среди этих людей часто встречаются чистые, как горный поток, добрые сердца.

В их суровых душах пустил корни трогательный и волшебный цветок — гостеприимство. Без него в горах не было бы жизни. Одинокий человек, предоставленный самому себе, неизбежно погиб бы.

По этим горам, по этому удивительному краю я путешествовал пешком, а когда удавалось — на муле, одолженном у бербера. Тогда со мной шел погонщик, чаще всего мальчик, сын хозяина мула. На протяжении всего пути меня сопровождал Бу Рагим Урики, махазни из стражи паши Маракеша. Он — бербер, сын гор, знает арабский и французский. Без него я не смог бы объясниться с местным населением, но и у него иногда бывали трудности из-за многообразия наречий берберских племен.

Несколько дней меня не трогала суровая красота гор: немилосердно болела голова, как мне казалось, безо всяких причин.

Бу Рагим объяснил кратко: "Горы, возраст", — а потом указал на пропасть.

Тогда и я понял: горная болезнь.

Пока я шел пешком и чувствовал землю под ногами, все было хорошо. Но вот я сел на мула. Мул — прекрасное животное, незаменимое в горах так же, как верблюд в пустыне. Он взбирается по таким кручам, на которые не подняться человеку. С горы же он, распластавшись, как лягушка, спускается безо всякого страха. На его спине съезжаешь, как на санях. Но это добросовестное животное имеет одну неприятную, хотя и легко объяснимую привычку: идя по узенькой, едва приметной тропке по краю обрыва, оно шагает над самой пропастью, подальше от скалы, чтобы за нее не цеплялись вьюки на его спине. Время от времени то передняя, то задняя его нога соскальзывает. Подо мною — голубая бездна. Сотни метров почти отвесной скалы. Верная смерть. Мула это мало трогает — он знает, что не свалится, но я-то этого не знаю. А от того, что я смотрю вниз с этой "самолетной" высоты, сидя при этом не в кресле самолета, а на куске плохо укрепленной циновки или дерюги на покачивающейся спине постоянно спотыкающегося животного, начинает болеть голова. Со временем я привык к этому, меньше смотрел вниз, а главное — проникся полнейшим доверием к мулу. Я видел, что там, где дорога становилась особенно опасной, животное шло осторожнее, коротким твердым шагом, похрапывая и шевеля длинными ушами.

Постепенно я приучился даже дремать на спине мула — над самой пропастью. И уж во всяком случае совершенно спокойно дремал мой проводник, когда наступала его очередь ехать верхом. Я больше беспокоился о притороченном к вьюку рюкзаке, чем о Бу Рагиме.

Однажды наше спокойствие чуть нас не подвело… Нет, нам не угрожало падение в пропасть, тропка была довольно сносной.

Двигаясь навстречу ветру, мы вышли из-за поворота скалы. В нескольких метрах от нас рос на краю тропки старый разлапистый кедр. С его ветки, вспугнутый нами, медленно и спокойно соскочил "кот" величиною с доброго пса. Рысь… Без малейшей спешки она вскарабкалась на скалы и исчезла.

Мы стояли как вкопанные. Нам обоим были известны повадки этого "милого" животного. Рысь никогда не нападает спереди, а притаившись между скал или ветвей дерева, неожиданно прыгает сзади, на затылок. Она может свалить молниеносно не только человека, но и мула. Сильная бестия! А хуже всего то, что нападает она не только от голода, но и для забавы, из-за врожденной свирепости. Наша "кошка", не ожидая нас, по-видимому, спокойно дремала на ветке. Мы появились внезапно, нас было трое, мул — четвертый, вот она и испугалась и "отступила". Но без спешки! Ведь это она была хозяйкой, а мы — только пришельцами.

До этого мы пережили еще одно аналогичное приключение, может быть, даже более необычное, хотя и не столь опасное. Произошло оно, когда я по другой дороге ехал в автобусе. Сидел я рядом с водителем, так удобнее было наблюдать сменяющиеся пейзажи.

Автобус, прекрасно управляемый шофером, тихо катился по асфальту, и шум его мотора отнюдь не напоминал голоса людей или крики животных. Мы выехали из-за поворота, и вдруг на обочине шоссе, на защитном барьерчике над пропастью узрели "птичку" более метра высотою. Бурый горный орел!

Увидеть орла на свободе с такого расстояния, и притом сидя в автобусе, — случай весьма редкий.

Хищник, не привыкший без борьбы уступать дорогу, не испугался даже размеров нашего экипажа. Оттолкнувшись лапами от барьерчика, он расправил свои огромные крылья и одним рывком бросился на автобус, который, ничем ему не угрожая, ехал своим путем. Птица одним крылом коснулась окна автобуса, заслонив нам, как занавесом, на какую-то часть секунды весь горизонт. Орел не расшибся о машину, потому что в последнее мгновение взмыл вверх. К счастью, и наш водитель не утратил присутствия духа. Сверни он чуть влево — и мы разбились бы о скалу, вправо — и мы приземлились бы на 300 метров ниже. А тормозить не было времени.

Поразительной была отвага этого орла. К сожалению, невероятную встречу с ним не удалось сфотографировать. Когда я выглянул в окно автобуса, орел парил уже высоко, высоко…

Нам встречались не только животные, но и люди. Издалека завидев друг друга, мы подымали вверх правую руку ладонью вперед и обменивались приветствием правоверных: "Слама!" — "Мир с тобой!"

Поднятая раскрытая рука доказывает, что ты не держишь в ней оружия и что у тебя нет злых помыслов. И мы расходились с миром. Хуже бывало, когда иной раз сталкивались навьюченные животные. Тропинка узенькая, с одной стороны — отвесная скала, с другой — такая же отвесная пропасть. Приходилось снимать вьюки и переносить их на голове либо на спине, потому что вьючные животные разминуться или повернуть назад не могли.

Ночевали мы в горных дуарах, обычно под открытым небом. В домах тесно, не всегда чисто, не всегда хорошо пахнет. К тому же, если в доме есть женщины, в нем не должен находиться чужой, особенно ночью.

Спали мы спокойно. Охраняло нас священное право гостеприимства. Ограбить, убить можно на дороге, в пустыне, но ни в коем случае не у себя дома. Это было бы величайшим преступлением, которое нельзя ни искупить, ни замолить.

Размеры наших дневных переходов зависели от расстояний между дуарами. Ночь не должна была застать нас в пути; спать на узкой тропке чад самой пропастью трудно, а идти ночью невозможно. Один неверный шаг — и конец.

Однажды после полудня мы приближались к горной деревне, в которой собирались заночевать, потому что до следующей оставался целый день пути. На расстоянии 8 километров от нее встретился нам бербер средних лет, одетый очень бедно. Он куда-то торопился, мы поздоровались и разошлись. К дуару добрались задолго до вечера. Принял нас — очень торжественно — седобородый старик — мукадам, симпатичный и гостеприимный. Несмотря на наши протесты, он велел зарезать ягненка. Готовился пир. А это были бедные люди.

Посадили нас под фиговым деревом, которое играет здесь роль нашего славянского дуба. В помещении тесно — поэтому "салон" устроен был тут же под деревом. Маленькая площадка, вокруг каменная стена и одно-единственное дерево — вот и вся деревня. За стеной — обрыв. Домики (я бы назвал их мазанками, если бы не были они сложены из голого, ничем не скрепленного камня) жались к скале. Выше, в расщелинах, в тени — пласты снега. А ведь было лето, африканское лето.

Нас напоили козьим молоком, пир должен был начаться позже.

Тем временем нам показали обстановку дома и, что свидетельствует о немалом доверии, даже ввели в комнату, где девушки и молодые женщины в полумраке, почти в темноте, ткали на совсем примитивных станках очень красивые, яркие узорчатые ковры, похожие на наши гуцульские. Что ж удивительного! Шерсть такая же, как у карпатских горцев, красители естественные, техника одинаково примитивная — вот и результаты сходные. Художественный вкус? Душа каждого народа богата и чувствительна к красоте. Зорки и внимательны глаза женщин, ловки и терпеливы их руки!

Вечером мы увидели входившего в калитку того самого бербера, который повстречался нам в горах. Он на собственной спине притащил для нас из французского туристского лагеря, расположенного в полутора десятках километров, два европейских матраца.

Меня поразила не далеко идущая гостеприимность и забота об удобствах европейского гостя, за которые, скажем откровенно, приходится вознаграждать хозяина, а то, каким образом стало известно, что мы приближаемся. Ведь в этих местах нет ни телефона, ни телеграфа, ни радио. Нет здесь также и африканских тамтамов, и все же у берберов есть, по-видимому, какой-то свой горный телеграф.

Может, это было и не очень тактично, но я прямо спросил — откуда жители деревни знали, что мы приближаемся? Загадочная улыбка на лице седобородого старца была единственным ответом. Пришлось этим удовольствоваться.

Наступили сумерки. Нас попросили к столу. Столом служили уже знакомые два матраца, разложенные под фиговым деревом и покрытые красивыми коврами. Вода для омовения рук и ног была подана раньше. Босые, скрестив ноги, расселись мы на коврах пировать.

На блюде был подан кускус, разновидность ячменной каши, уложенный в форме большой пирамиды с отверстием посредине, куда наливают жир и бросают куски мяса. Все едят из одного блюда одной рукой, правой. Кончиками пальцев берешь горсточку каши, на повернутой кверху ладони ловким движением скатываешь из нее шарик, затем, поставив вертикально ладонь, большим пальцем передвигаешь к указательному и проворно заталкиваешь в рот. Искусством этим я овладел в совершенстве.

Время от времени хозяин доставал из середины пирамиды кусок мяса, ловко, пальцами одной руки отрывал его от костей, разминал, чтобы оно стало мягким, и, приготовленное таким образом (остается только глотать), вкладывал гостю в рот. Верх вежливости! Версаль!

Торжественно, с довольной улыбкой, без гримасы отвращения, приходилось проглатывать. Нельзя быть грубиянам!

О, неоценимое сокровище — искусство владеть собой!

Кускус мы запивали кислым молоком — овечьим или козьим. Потом была жареная баранина. Великолепная! И, конечно, без ножа и вилки.

После баранины — кофе. Пили мы его уже у костра, потому что наступила ночь.

Сытые до отвала, начали готовиться ко сну; здесь же. где и ели, — под фигой. Остатки от нашего угощения, и довольно значительные, отдали погонщику и зятю мука-дама, потому что гостями считались только я и мой махазни; а уж то, что осталось после них, пошло женщинам. И это была для них большая честь — лакомиться тем, что ели мужчины и гости!

Берберская женщина пользуется значительно большей свободой, чем арабка, не носит чаршафа, может беседовать (в присутствии своих мужчин) с посторонним, но и она не больше чем женщина.

Спать меня и махазни положили посредине, а по бокам легли мукадам и его зять (у старика был когда-то сын, но он погиб). Я потихоньку спросил у махазни, зачем они спят вместе с нами.

— Чтобы с нами ничего плохого не случилось. Если дикий зверь, змея, скорпион или враг в человеческом облике нападет, они своими телами защитят нас, — ответил он не без гордости, поскольку это были и его родные места.

Чудесное гостеприимство!

Утром, после завтрака, мы тронулись в путь. Старый мукадам провожал нас 9 километров — до границ своего дуара, до самого отдаленного пастбища. Мои протесты не помогали; так велит закон гостеприимства.

Только на границе дуара я мог отблагодарить его. Я не был ни купцом, ни владельцем богатого каравана, не было у меня ни ковров, ни очень высоко ценимой в горах соли, ни оружия, ни полотна, ни животных, поэтому подарком моим явились обыкновенные французские деньги. Подарком, но не платой! За гостеприимство платы не берут.

Если бы я был бедным, больным или раненым, меня бы так же приняли, накормили и проводили. Если бы полагали, что я богат, но не отблагодарил за гостеприимство, меня бы так же вежливо проводили до границ владений, но дальше, уже на чужой территории, зарезали, как барана, забрали бы все, что у меня было, а мое тело оставили бы на съедение псам и коршунам.

Два дня спустя мне пришлось ночевать в горном дуа-ре, расположенном выше остальных. Он находился выше 3 тысяч метров над уровнем моря. Несколько каменных хат, несколько мужчин и ни одной женщины. Молчаливые, недоверчивые, недовольные пришельцами. Только правила гостеприимства мешали им проявить враждебность. Махазни сказал им, что я — не француз. Я разобрал только, что он твердил слово Булония (Польша), но они не слышали о такой стране, и к тому же плохо понимали или делали вид, что плохо понимают моего махазни и погонщика.

Вокруг были высокие голые скалы, в расщелинах лежали пласты снега. Чем здесь жили эти люди — неизвестно. Ели мы то, что принесли с собой. Хозяева были слишком бедны, чтобы угощать нас. Заинтересовала их спиртовка, горевшая на сухом спирте. Лица их несколько прояснились лишь после того, как я предложил им табаку. Еды они не приняли. А когда я пытался их фотографировать, они либо отворачивались, либо закрывались бурнусами. Они были похожи на монахов: коричневые бурнусы, бороды и усы, а головы бритые.

Утром, перед тем как двинуться дальше, я побежал поглядеть на большой пласт оледеневшего снега, лежавший невдалеке. Оказалось, что ручеек просверлил в нем туннель длиной в несколько десятков метров. Я решил рискнуть пройти по нему. Хозяева кинулись удерживать меня.

— Они говорят, что там обитают злые духи, — объяснил мне Бу Рагим, тоже обеспокоенный.

— Руми не боится духов, — ответил я и двинулся в туннель.

Двадцать минут спустя я вернулся, неся в руках несколько красивых красных маков, которые росли с другой стороны ледяного туннеля — на клочке хорошо прогреваемой солнцем земли.

Я и без переводчика понял, что они говорили:

— Марабут! Марабут!..

Мы тронулись в путь. Это был единственный дуар, откуда нас никто не провожал. К вечеру мы добрались до высокого перевала. Атлас крутой, но со стороны Атлантического океана он подымается к тучам более отлого, а в сторону Сахары обрывается отвесной стеной.

Час назад нас сек дождь с градом, временами глаза слепила метель. Но тучи рассеялись. Еще минута — и мы на перевале.

От изумления у нас занялся дух. У наших ног — обрывы, камни, террасы, вертикально спадающие вниз, но там — далеко-далеко в долине — не видение, не мираж, а невероятная, поразительная явь: рыжевато-желтая, безбрежная, молчаливая и грозная Сахара!..

Она раскинулась до самого Нила, текущего на другом конце континента, до тысячелетних пирамид, до каменного лика сфинкса.

Пять тысяч километров пустыни — океан песка, эрги, реки и хамады, скалистые пустыни и горы… Таинственный Хоггар — пристанище туарегов…

Простор… Простор и величие!..

— Il est beau, mon pays [26],— растроганно произнес Бу Рагим.

— Прекрасна твоя страна!..

Только когда прозвучало последнее мое слово, я вдруг понял, что ответил по-польски.

Мы молчали.

Вот солнце коснулось далекого горизонта. Упирающаяся в небеса стена Атласа отбрасывала гигантских размеров тень, которая, все удлиняясь, постепенно наплывала на безграничную пустыню, пока не покрыла всю ее сумраком. Солнце быстро угасало. Только немногие горные вершины еще розовели в его меркнущих лучах.

Я повернулся к Бу Рагиму. Коленопреклоненный, он бил поклоны.

— Аллах!.. Аллах акбар!.. Аллах акбар бисмиллах!.. Солнечный заход — время молитвы. А там — за океаном песка, за безбрежной пустыней — там Мекка, там могила пророка, там драгоценнейшее сокровище ислама — посланный с неба на землю святой камень Кааба.

Мрак покрыл все.

На небе блеснули первые звезды.

В БЛЕДЕ

Блед на языке марокканцев — понятие довольно растяжимое. Оно означает и внутренние области страны, и провинцию, и пустоши — словом, все, кроме городов и гор.

Жители бледа — это прежде всего кочевники, скотоводы, мелкие крестьяне, ремесленники в маленьких селениях, — народ Марокко в самом широком смысле этого слова.

Прежде чем я проделал много сотен километров по бледу пешком, на муле, на верблюде, иногда на осле или — уже совсем прозаически — в автомобиле, мне случалось видеть этих людей в горах, особенно в Маракеше на знаменитой площади Джемаа аль-фна, на ярмарках и, наконец. в лабиринте улочек этой столицы пустыни. Они несли или везли на продажу на верблюдах, а чаще на ослах плоды земли, овчины, вели домашних животных, а покупали необходимые им городские изделия — металлические, стеклянные, текстильные — и обязательно соль.

Если в марокканских городах — я не говорю о европейских районах, где живут французы, — есть известные элементы европейской культуры: асфальтированные улицы, телеграф, телефон, реже — радио, автомобили, автобусы, то провинция осталась такой, какой была столетия назад. Ее почти не коснулась цивилизация XX в.

"Европеизация" народа Марокко, городской и сельской бедноты сводится в принципе к распространению, и притом повсеместному, трех предметов. Одним из них пользуются мужчины, другим — женщины, третьим — и те, и другие. Это велосипед, там, конечно, где на нем можно ездить (чудесное изобретение — движется быстрее осла, кормить его не нужно, погонять тоже, что представляет собой немалое удобство); ручная швейная машина (как она ускоряет работу!) и патефон!

Марокканцы очень любят музыку и пение. Но далеко не каждый красиво поет и не каждый может нанять музыкантов. А патефон — волшебная машинка, стоит ее один раз купить, и она будет играть годами. На пластинках записаны, конечно, только арабские или берберские мелодии. Европейские песни и музыка здесь непонятны и считаются варварством.

В Маракеше я побывал у европейского инженера Б. У него собственный дом и большая ремонтная мастерская. Дела его шли хорошо. В комнате рядами стояли швейные машины, штук пятнадцать радиоприемников (принадлежавших европейским клиентам), патефоны и пара велосипедов.

При мне пришла женщина из бледа и принесла на голове швейную машину, под которую был подложен тряпичный валик.

Смущенно и робко она попросила отремонтировать машину.

— Поставь и приходи через шесть недель, — коротко ответил инженер.

Женщина покорно согласилась. Не торгуясь, она спросила, сколько нужно принести денег.

Я вмешался в разговор и поинтересовался, откуда она пришла. Оказывается, она девять дней шла пешком. Девять дней пешком с машиной на голове!

Я стал просить инженера сжалиться над ней и немедленно исправить машину.

— Дорогой мой, это для вас я — инженер. Для нее же я — марабут, только европейский, потому-то я и должен оберегать свое достоинство, как и подобает марабуту. А кроме того, видите, сколько машин здесь дожидается. Очередь!

— Но она так долго шла!

— Девять дней — это долго? Некоторые приходят из самой Сахары.

— Но вы все же пожалейте ее, — настаивал я.

— Простите, но, как известно, христиане из далеких стран, со всего мира, сходятся в Лурд [27] в надежде на то, что произойдет чудо и они выздоровеют. У меня тоже творятся чудеса, в их понимании, — добавил он немного смущенно.

— Бросьте вы эти "чудеса". Лопнула какая-нибудь пружина или попросту машина засорилась. Ведь песку здесь предостаточно! Нужно разобрать, прочистить и смазать. Вот и все, — возразил я.

— Легко сказать: "бросьте чудеса". Вы только поглядите, ведь почти каждая машина уже побывала в руках колдуна.

Я присмотрелся к машинам. На каждой — без исключения — висели на шнурочках какие-то раковинки, камешки, щепки (наверное, от священного дерева)…

— Прежде чем попасть ко мне, испорченная машина побывает у марабута. Он колдует, колдует, пока окончательно ее не испортит. Тогда он заявляет, что чары этих проклятых руми сильнее его мусульманских чар. Нужно идти к европейскому марабуту. И тогда — только тогда! — обращаются ко мне. А вам хочется, чтобы я тут же, может еще в присутствии женщины, разобрал машинку, почистил, исправил… А где же чары — я должен оберегать свое достоинство!

— Уважение, и не только к себе, но и ко всей европейской цивилизации, вы завоюете лишь в том случае, если без всяких чудес исправите машину в присутствии берберки, указав при этом, что чары — это ерунда и суеверие.

Женщина стояла молча, испуганная взволнованными голосами двух руми, размахивающих руками над ее машиной.

— Так я приду через шесть недель, — тихо сказала она и вышла.

— Слама… — добавила она на пороге.

— Слама… — ответили мы одновременно.

Вечером, когда стемнело, я пошел в кино, под открытым небом, конечно, ибо кто же может высидеть в зале, похожем на парную баню?

Был четверг, а следовательно, базарный день, когда наплыв людей из провинции особенно велик.

Демонстрировали фильм об экспедиции в джунгли. Зрители живо реагировали восклицаниями и вздохами на все перипетии в жизни охотников. В одном из эпизодов герой фильма, раненый, ползет через полянку в джунглях. Вдруг из зарослей появляется тигр. Он крадется, готовится к прыжку… Внезапно по рядам прошел какой-то странный шорох, мои соседи как бы припали к земле. Неужели их испугал вид тигра на экране?

Но что это?! Все повскакали со своих мест, в экран посыпался град камней, песка, палок, и он в мгновение ока превратился в клочья.

Так люди бледа реагировали на то, что человеку угрожал дикий зверь.

Зажегся свет. Конец фильму! Билетеры начали было ругать зрителей, но разгоряченные лица, блестящие глаза и руки, сжимавшие кумии, были слишком выразительны.

Мой сосед, скорее всего какой-нибудь талиб, в феске и европейских брюках под джеллабой, счел необходимым заявить мне по-французски:

— Дикари из бледа! Испортили зрелище!..

— Неужели вы полагаете, что мне жаль пяти франков, заплаченных за билет? — спросил я. — Они великолепны, ваши соотечественники. Каким человечным и непосредственным был их порыв, как горячо вступилась они за чужого им человека! Такое зрелище стоит больше пяти франков.

Талиб — не убежденный мною — пожал плечами.

Он наверняка чувствовал себя более "европейцем", чем я.

* * *

Шли дни, недели, месяцы…

Позади остались люди и красочные города, позади — Атлас, касающийся вершинами небес, горные дуары, могучие касбы каидов, подлинных владык гор, позади — снега и кедры, шумящие потоки.

Если оглянуться, вдали виднеется гигантская стена — гряда Атласа, но если бросить взгляд на восток или на юг, он теряется в безграничном пространстве бледа.

А где же начинается Сахара?

Нет никакой четкой границы между хоть сколько-нибудь заселенным бледом и безводной безлюдной Сахарой. Нет четкой границы между Марокко и Алжиром. Такая граница есть только на карте.

У подножия Атласа довольно часто встречаются селения, потому что потоки несут с гор воду; здесь обрабатывают землю, сеют хлеб, кукурузу, разводят скот, выращивают оливки и финики…

Чем дальше на восток или на юг, тем пустыннее становится пейзаж, тем меньше воды и тем сильнее чувствуется горячее дыхание Сахары.

Иногда мне попадалась на пути нищая, вылепленная из красной земли деревенька: несколько десятков пальм, источник, немного скота.

В горах приходилось составлять маршрут от дуара к дуару. а в пустыне я шел от источника к источнику. Там, где нет воды, нет ни людей, ни животных, ни пальм, ни травы, только жестокое убийственное солнце и смерть.

Иногда в тех местах, где была хоть какая-нибудь растительность, я встречал одинокую хижину кочевника. Случалось мне отдыхать и в химе — каменной или глинобитной хате с похожей на стог соломенной крышей, и в военном лагере. Здесь были расположены только части Иностранного легиона.

Еще несколько лет назад в этой местности происходили бои, и я бреду по так называемой незамиренной зоне под собственную ответственность, подписав заявление о том, что семья моя не будет предъявлять претензий, если я погибну. В левом кармане у меня письмо от французских властей, в правом — из султанской канцелярии. В зависимости от обстоятельств я лезу то в правый, то в левый карман. Иду я спокойно и чувствую себя в безопасности. Для каждого у меня — раскрытая ладонь и святое слово "слама". Мое единственное оружие — морской финский нож. Богатства у меня нет, я несу с собой фотографический аппарат, компас, немного денег, в ранце — пищу и воду. Вода — это главное!

Однажды, измученный жаждой, я выпил больше, чем имел право. Моя карта говорила, что в двух километрах от того места течет уэд. Я свернул с пути и почти без сил добрался до него. Уэд был, но воды в нем не было! На дне — высушенный солнцем, без единой капли влаги песок. На берегу — несколько жалких пальм. Такими бывают реки пустыни!

Патруль поделился со мною своим самым ценным сокровищем: жалким запасом воды. Полкружки этой жидкости иногда спасает жизнь человеку.

На красноватом или сером фоне скалистой пустыни сияет кое-где ярко-белым пятном кубба — часовенка-гробница святого марабута, который здесь закончил свой земной путь. Можно отдохнуть в ее тени, поразмыслить о бренности жизни. Но напрасно было бы искать рядом воду! И не от жажды ли скончался путник, кости которого покоятся под куббой?

После многодневного путешествия мне как-то пришлось остановиться в касбе богатого каида. Ему принадлежали многочисленные стада, сотни пальм, разбросанных по различным оазисам, несколько жен. Жизнь здесь текла, как в библейские времена.

В нижних помещениях находились конюшни, кузницы, комнаты для слуг. На втором этаже жил каид с женами и детьми. Обед готовили во дворе под открытым небом.

Вечером хозяин дома стоял на пороге и следил, как пастухи сгоняли на ночь стада овец, наполнявших двор своим блеянием. Ржали кони, верблюды медленно пережевывали жесткую траву. Был тихий, спокойный вечер. Солнце заходило над пустыней…

В этой касбе я достиг своеобразной вершины своих жизненных успехов: сам того не желая, выманил из гарема семерых жен каида. Случилось это так…

После обильного ужина, сидя за кофе, конечно, на полу, на пушистых коврах, мы разговаривали о знаменитых марабутах. И тут я сказал:

— Я не говорю о марабутах-святых или о марабутах-одержимых, это совсем другое дело, но что касается марабутов-колдунов, то с ними я мог бы потягаться.

И продемонстрировал несколько "волшебных фокусов", которым научился, бродя по свету.

— Марабут, марабут! — восклицали каид и его достойные седовласые сотрапезники. Должен при этом пояснить, что главная зала касбы напоминает римский атрий [28] высотой в два этажа. В верхней части стены — маленькие, забранные решетками окошечки. Там гарем. Таким образом, женщины гарема принимают в некоторой степени участие в приемах и празднествах, глядя на них сверху.

Когда я после усиленных просьб в третий или четвертый раз показывал свои фокусы, пришел мальчик и что-то шепнул каиду на ухо. Тот кивнул.

Минуту спустя я буквально онемел. По лестнице, друг за другом, закатав джеллабы, чтобы были видны красивые яркие штаны, перевязанные под коленями цветной ленточкой, спускались семь жен каида. Конечно, лица их были тщательно закрыты. Сверху, из окошка трудно было рассмотреть фокусы, женщинам хотелось полюбоваться на них вблизи — и каид великодушно разрешил!

Я тешил себя мыслью, что европейский марабут с черной бородой (кто решился бы тратить на бритье драгоценную воду), в золотых очках, руми из какой-то очень далекой и неизвестной страны, интересовал их не меньше, чем его чернокнижные штучки.

Хихикая, женщины все время восклицали: "Марабут, марабут!" — и требовали новых фокусов. Но мой репертуар был исчерпан.

Упоенный славой и успехом, я впервые за много дней улегся спать не на твердых камнях пустыни, а под крышей, на мягких подушках, но, несмотря на поздний час, долго не мог уснуть. Хихиканье и шепот, доносившиеся из высоких, зарешеченных окон, не давали мне спать.

Утром я отправился дальше. Из-за решеток меня провожали доброжелательные взгляды черных красивых глаз… Каид был невозмутим, как скала Гибралтара, и преисполнен достоинства.

Через каменистые хамады дорога привела меня в другую касбу, самую большую и красивую в Марокко — в таинственный Варзазат. Слово "таинственный" я употребляю в данном случае не ради стилистической красивости.

К касбе я подходил на исходе дня. Древняя крепость гигантских размеров, построенная из красной глины, в лучах заходящего солнца сияла багрянцем. Рядом зеленели изумрудные опахала пальм, а вдали белели снежные вершины Высокого Атласа. Незабываемое зрелище, покоряющее красотой и экзотикой.

По мере приближения стены все увеличивались в размерах. Наконец, пройдя ворота, я оказался внутри крепости. Ощущение ее огромных размеров подавляет пришельца, особенно потому, что до этого он проделал долгий путь по плоской равнине пустыни.

Я чувствовал себя скорее пришельцем из иной эпохи, чем из далекой страны.

Дело в том, что Варзазат построен в вавилонском стиле, внутри отделан египетскими украшениями, а от этих стран его отделяет не только 5 тысяч километров, но и 5 тысяч лет!..

Когда, какими путями попала сюда культура с берегов Нила? Неизвестно. Тайна…

В этой необычной крепости я остановился на несколько дней. Трудно писать о ней коротко.

С башен крепости каид не видит границ своих владений, радиус которых составляет 300 километров! О размерах этого района красноречиво свидетельствует тот факт, что, хотя он расположен в пустыне, население его насчитывает полмиллиона человек!

Касба является для них административным центром, рынком, больницей, судом, а во время войны — крепостью, неприступной твердыней. Передвигаться здесь можно только на спинах верблюдов.

Архитектура, природа, жизненный уклад, одежда, украшения, пища и обычаи такие, какими они были тысячу, две тысячи лет назад, а может быть, и больше…

Есть на свете и другие многовековые памятники древних культур, но мертвые, представляющие собой молчаливые кладбища или, в лучшем случае, своеобразные музеи архитектуры. Варзазат не кладбище и не музей. Варзазат живет! Проходят века, а он, пульсирующий жизнью, остается неизменным, нетронутым. Поразительный, загадочный город пустыни!..

Как зерна песка в песочных часах, сыплются дни… Далеко позади остались ксуры Атласа и Варзазата. Вокруг, куда ни кинешь взгляд, мертвая молчаливая пустыня. Днем — солнце, пышущий жаром огненный шар, от которого некуда скрыться. Тень только та, которую отбрасывает моя фигура на раскаленный песок. Пот заливает глаза, рюкзак словно свинцом набит. И жажда, жажда. Но сильнее усталости и жажды дурман пустыни: она соблазняет, манит, затягивает в глубину, как бездонный омут. Дальше, дальше… Я иду, как будто пытаясь догнать горизонт. Но он все так же далек и недосягаем.

Карта говорит, что будет дальше: эрги, хамады, неподвижные и мертвые дюны. Тысячи и тысячи километров. Только смерть не обозначена на карте. Но именно здесь поджидает смерть, смерть от усталости, от голода и жажды, прежде всего от жажды. Об этом свидетельствуют кости животных и людей, попадающиеся иногда на пути.

По ночам необъятный купол небосвода медленно поворачивается с востока на запад, с востока на запад…

Вот Большая Медведица. Огромный Орион распростер свои объятия на полнеба, его богатый пояс блестит, сияет меч. Кассиопея расселась на бриллиантовом троне. А вот Полярная звезда — далекий маяк заблудившихся моряков и путников…

Однажды ночью, когда я перед сном глядел на небо, меня обуял страх перед космосом. Пустыня, одиночество, звезды… Космическая бездна подавляет своим величием. И перед ней — человек, один в пустыне.

Я прижался лицом к гравию, закрыл глаза. Волосы от ужаса встали дыбом, тело била дрожь, которую я не скоро унял.

Назад, назад! К жизни, к людям!

К концу этой необычайной, тревожной ночи послышался мне далекий отвратительный вой гиен.

Днем солнце разогнало видения. Они растаяли и исчезли, как звезды. Но я знал, ночью они все равно вернутся…

Труден обратный путь. Каждый шаг кажется во сто крат тяжелее. Я выбросил лишние предметы. Жажда, жажда… Пот заливает глаза, потрескавшиеся губы кровоточат. Днем, в самый полдень, кто-то меня окликает. Я оглядываюсь, хотя и знаю, что рядом никого нет. Я один. Совсем один. Только пустыня со мною.

После третьего оклика я достал карту. Начертил на ней круг. За пределы этого круга мне не выйти. Здесь кто-нибудь найдет мои кости.

Не знаю, когда появились люди. Настоящие живые люди. Небольшой караван брел из далекого оазиса. У погонщиков была вода, а вода — это жизнь. То были мусульмане, ни слова не знавшие по-французски. Но к чему слова в пустыне?

Вот я и кончаю свою повесть. Хочется еще только дать несколько советов. В пустыне умирают не только от голода, усталости и жажды. В пустыне может убить солнце. Более того: в пустыне звезды могут свести с ума, а одиночество сделать безумным.

Если ты силен, если тебя манят просторы, если некому по тебе плакать, бери посох путника и выходи на дороги мира.

Но не ходи один в пустыню, если не веришь, что все люди — братья.

СЛОВАРЬ АРАБСКИХ ТЕРМИНОВ

Абид — черный раб

Бабуши — арабская обувь

Барака — благословление, благодать

Бедуин — кочевник

Бельха — башмаки без задников

Берберы — коренные обитатели Марокко

Бидонвилли — рабочие поселки, в которых ютится местное население Марокко. Домики там сделаны из фанеры, бидонной жести, дранок и т. д.

Блед (биляд) — дословно "страна", в переносном смысле — "провинция", "степные районы"

Бурнус — плащ с капюшоном

Везир (вазир) — министр

Гарем — женская половина дома

Гашиш (хашиш) — наркотик, употребляющийся на Востоке

Гяур (турецк.), кафир (арабск.) — нечестивый, безбожник

Джеллаба — верхняя одежда в виде рубахи

Джемаа — народное собрание, объединение

Дуар — группа палаток, в более широком толковании — селение

Зауия — главная резиденция религиозного братства

Кааба (камень Каабы) — главное святилище мусульман в Мекке Каид — вождь племени, начальник

Касба — городская цитадель, укрепленная деревня, замок

Кирш — мелкая монета

Коран — священная книга мусульман, содержащая откровения пророка Мухаммеда

Ксуры — населенные пункты, обнесенные высокой стеной со сторожевыми башнями

Кубба — надгробие над мусульманскими могилами, часовенка

Кумия — кинжал

Кускус — национальное блюдо североафриканцев из пшеничной или ячменной крупы

Леуж — женское покрывало

Магриб — дословно "место Запада". Так называют арабы всю Северную Африку в целом и Марокко в частности

Марабут — член мусульманского военно-религиозного ордена монахов-дервишей в Северной Африке

Махазни — правительственные войска в Марокко, полицейские Медина — город, район города, населенный местными жителями Медресе (мадраса) — мусульманская религиозная школа

Минарет — башня, с которой правоверные мусульмане призываются на молитву

Мкухла — ружье

Мукадам — староста

Мухаммед — создатель ислама, мусульманской религии; его считают пророком.

Муэдзин — служка при мечети, призывающий мусульман на молитву

Нуала — нечто среднее между шатром и домом. Имеет форму цилиндра, крытого конусообразной кровлей из камыша или соломы

Паша титул, в Марокко губернатор города

Рамадан — девятый месяц мусульманского календаря, месяц поста Резза — повязка в виде тюрбана

Руми — дословно "византийский", "греческий"; переносное значение "иностранец"

Самум — песчаный вихрь, знойный юго-западный ветер в пустынях Африки

Сирваль — шаровары

Сирокко — сухой, знойный ветер

Спагги — от персидского "сипахи" — род французской конницы в Северной Африке, создаваемой из местных жителей

Сук — рынок

Сура — глава корана

Талиб — студент

Тарбуш — феска

Тигремт — замок

Тир — глинистая почва

Уэд (вади) — долина, пересохшее русло, в Марокко — река

Феллах — крестьянин

Фелюга — лодка, шлюпка

Хабус — имущество, завещанное на благотворительные цели

Хаик — кусок белой ткани, в которую заворачивается женщина Хаким — врач

Халиф — наместник, преемник, представитель султана в испанской зоне Марокко

Хамада (берберск.) — каменистая пустыня, плато

Хима (хаима) — шатер

Чамир — рубаха

Чаршаф (турецк.) — женское покрывало

Шариат — мусульманское право

Шейх — глава племени, староста, духовный вождь

Шериф — титул потомков пророка

Шииты — последователи шиизма, одного из течений в исламе Шукара — сумка

Эрг — дюнные образования, песчаная пустыня

Иллюстрации

Вавилон, отстоящий на тысячи лет, и Египет, отстоящий на тысячи километров, — каким образом попали они сюда, чтобы архитектурным эхом Варзазата свидетельствовать о былом могуществе?

Розовокаменная Кутубия — минарет, воздвигнутый христианскими невольниками в XII в.

Сожженное солнцем лицо, изрытый морщинами лоб. Какова земля, таковы и люди

Гам восточного базара — одна из сторон жизни этих людей, вторая — склонность к размышлению и раздумью… Погружаются в них… и богатый владелец стад, пальм и оливковых рощ…

…и старый еврей — извечный житель этой страны, и столь отличный от него по расе и вере, но столь же бедный бербер…

….и зажиточный арабский купец

Кто хочет увидеть мусульманских женщин, пусть отправится в район сука. Он увидит только блеск черных глаз

С живостью и красотой берберки всегда связана улыбка

Харатинка, в жилах которой течет берберская и суданская кровь

Негритянка — черная Нике — гордая и не прячущая лица под чаршафом

У городских ворот перед нищим остановились сердобольные женщины…

А на пустой площади под палящими солнечными лучами несчастный слепец напрасно дожидается хотя бы одного кирша…

Вьючные верблюды у цели путешествия — это площадь Джемаа аль-фна

Торговцы расставляют прилавки, где можно купить все, в том числе амфоры, тарелки, кружки…

За одно су можно выпить воды из "бродячего колодца"

А этот продавец воды предусмотрительно поджидает путников на дороге. Они не только щедро платят за кружку теплой, принесенной в козьем мехе воды, но и благословляют его

Заклинатель змей показывает ядовитых кобр…

Вот музыканты племени шлех начинают концерт

У стены поджидает клиентов образованный, но бедный труженик пера, уличный писец. Небогато его заведение…

А рядом, с неразлучным рбебом, разновидностью лиры, медленно вышагивает погруженный в мысли марабут — волшебник, кудесник, шарлатан, одержимый или святой?..

А это суд. Заседания его проходят под палящими солнечными лучами, на улице, под забором

Каждые ворота снабжены кольцом — электрических звонков здесь нет

Много веков назад здесь господствовал Рим. Волюбилис (у подножия массива Зергун), от которого остались только руины

Природа богато одарила эту страну. Горы и пустыни, морские берега и изумрудные оазисы, снег и почти тропическая жара. Перевал Зад в Среднем Атласе

Кедровый лес на пути к перевалу Зад

Горная цепь Высокого Атласа с одной из высочайших вершин Игхил М'Гун (4035 метров)

Плодородные долины и бесплодные горы, укрепленные ксуры и тигремты — типичный марокканский пейзаж

Марокканский блед и оазис

Европейский Геркулесов столп — скала Гибралтар, стерегущая пролив

Пробковый дуб

В долинах виднеются горные селения и поля, расположенные террасами

Пальма — значит вода. А вода — это жизнь, люди и селения

Как во времена Рима, так и сейчас строятся акведуки и каналы, ибо вода — извечная проблема в этой стране

В городе воду берут из уличных кранов. Конечно, в порядке очереди

Арабская архитектура, подчиненная суровым предписаниям Корана, однако, очень изящна, богато орнаментирована, играет красками (двор медресе в Маракеше)

Фрагмент ворот с богатой орнаментацией

Местная многовековая архитектура берберов сурова и проста, как природа гор и их жители

Мечети берберов — тоже простые и примитивные, без изысканной филиграни арабской архитектуры

Из камня и красной глины вылеплены эти гнезда горных орлов — тигремты

На склонах гор, грозные и молчаливые, открытые солнцу и снежным метелям, стоят берберские ксуры

В бледе высятся могучие стены касб из утрамбованной красной земли, обожженной солнцем

Гигантская башня Хасана так никогда и не оконченной мечети в Рабате

С террасы дома доносился шум мальчишечьих голосов. Это школа, в которой изучают Коран…

Современный порт Касабланка по размерам и техническому оснащению превосходит все порты побережья

Касабланка. Дворец юстиции и вид на город

Дома Касабланки, в которых живут европейцы, — современные и роскошные…

Строители же живут в таких вот "дворцах", которые зачастую приходится перевозить с места на место, чтобы освободить площадь для новых строек

И это тоже "дом". Пещера, арабское тряпье, дающее немного тени, и французское волнистое железо.

Испанцы оставили после себя замки на атлантическом побережье и в них — старинные пушки. Одной из таких крепостей был Мазаган

Столетиями ничто не меняется здесь. Только постепенно ветшают городские стены

Отовсюду тянутся путники в Фес. Ворота Бу Желуд — одни из многих в этом городе мечетей и медресе

Прекрасна внутренность мечетей, но, к сожалению, "неверным" вход в них воспрещен.

Иногда в "пустыне белеет кубба — гробница богобоязненного марабута

Маракеш — красный город. Столица бледа и гор

Ремесленники живут в пещерах, как в библейские времена

Одни из великолепных ворот — Баб аль-Мансур. Пышностью своей эта архитектура должна была превзойти французский Версаль

Одно из архитектурных сооружений

Укрепленный замок у побережья Атлантического океана

Касба Сале

А это хима — постоянное жилище кочевников

Гостеприимство — общая черта богатых и бедных. Это дом и его хозяева, у которых я останавливался на ночлег

Султана охраняет традиционная черная гвардия

Шеренги черной гвардии ожидают султана у его дворца для сопровождения на молитву по пятницам

Варзазат — могущая многовековая касба в пустыне — столица страны Дар

Примечания

1

Автор не совсем точен. Красным называют Маракеш — южный город Марокко; искаженное название этого города — Марокко— закрепилось за всей страной. — Прим. ред.

2

См. "Словарь арабских терминов" в конце книги.

3

Имеется в виду разрушение римлянами в 70 г. н. э. Иерусалима и Храма Соломона, построенного в 1000 г. до н. э. — Прим. ред.

4

Военные подразделения, которые набирались из иностранцев и использовались колониальными властями в борьбе против местного населения. — Прим. ред.

5

Персонаж из польских народных сказок. — Прим. пер.

6

Башни Мариацкого костела в Кракове. — Прим. ред.

7

Черный камень Кааба является метеоритом. — Прим. авт.

8

Рассказываю, как слышал (лат.).

9

Старинный прибор для определения высоты небесных тел. — Прим. ред.

10

Булыжники (фр.).

11

Автор усложняет эту сторону проблемы. Марокканцы охотно селятся в многоэтажных домах. К сожалению, таких домов для коренного населения строится еще очень мало. — Прим. ред.

12

Древние племена, заселявшие территорию Палестины и Финикии в III–II тысячелетиях до н. э. — Прим. ред.

13

Обращенный в какую-либо веру. — Прим. ред.

14

А. Жюльен, автор труда "История Северной Африки", датирует захват португальцами Сафи 1508 г. — Прим. ред.

15

Современное название Ас-Сувейра. — Прам. ред.

16

Современное название Кенитра. — Прим. ред.

17

Жизненное пространство (нем.).

18

Испорченное арабское слово сук — "рынок".

19

В литературном арабском языке есть и единственное и множественное число личных местоимений. — Прим. ред.

20

Вперед в Марокко (фр.).

21

По туристическому справочнику, в Маракеше в середине 50-х годов насчитывалось около 300 тысяч жителей. — Прим. ред.

22

Строительство Мекнеса началось задолго до того, как Мауля Исмаил узнал о красоте Версаля. — Прим. ред.

23

Мауля Исмаил царствовал с 1672 по 1727 т. — Прим. ред.

24

Национально-освободительная война рифских племен под руководством Абд аль-Керима против испанских войск началась в 1921 г., против французских — в 1925 г. — Прим. ред.

25

Горный проход из Северной Греции в Среднюю. В 480 г. до н. э. греческие войска героически обороняли его от натиска превосходящих сил персов. — Прим. ред.

26

Прекрасна моя страна (фр.).

27

Город во Франции, место паломничества христиан. — Прим. ред.

28

Средняя часть римского жилища, представлявшая собой закрытый внутренний двор, куда выходили остальные помещения. — Прим. ред.

Content

Мязговский Бронислав Марокко - красная земля

ПРЕДИСЛОВИЕ

К ЧИТАТЕЛЮ

ДЖЕМАА АЛЬ-ФНА

ЧЕТВЕРО ВОРОТ МАРОККО

ТРИ ЦВЕТКА ИСЛАМА

ШУМ ЖЕРНОВОВ И РОКОТ МОТОРОВ

СОКРОВИЩА МАРОККО

КАСАБЛАНКА

МЕЖДУ МОРЕМ И ОКЕАНОМ

ЧЕТЫРЕ СТОЛИЦЫ МАРОККО

ГОРОДА ОТГРЕМЕВШЕЙ СЛАВЫ

В ГОРАХ ВЫСОКОГО АТЛАСА

В БЛЕДЕ

СЛОВАРЬ АРАБСКИХ ТЕРМИНОВ

Иллюстрации

Примечания