Лысяк Вальдемар

Молчащие псы

ВАЛЬДЕМАР ЛЫСЯК

МОЛЧАЩИЕ ПСЫ

Краевое издательское агентство в Кракове

1990

Переводчик: Марченко Владимир Борисович, 2020

Cave tibi a cane muto!

(Берегись молчащего пса)

Латинское

ОТ ИЗДАТЕЛЯ

В изданной краевым издательским агентством в Кракове в 1987 году книге Вальдемара Лысяка "Безлюдные острова" автор (на стр. 206) анонсировал роман, называющийся "Молчащие псы, который он тогда как раз писал. Книга должна была стать трилогией о "пурпурном серебре". Лысяк работал над этим романом с 1980 года и прервал его написание в 1983 году, берясь за окончание "Безлюдных островов" (которые писал уже с 1978 года). К "Молчащим псам" он собирался вернуться позднее. Только этого не сделал, когда же в 1988 году мы спросили, что же происходит с трилогией, тот ответил, что не станет ее заканчивать – нет у него намерения к ней возвращаться. Все попытки склонить автора к продолжению "Псов" были бесплодными.

Поскольку до момента, когда автор прервал работу над "Молчащими псами" (1983), было готово уже несколько сотен страниц (весь первый том, вступление и две первые главы второго тома), мы подумали, что стоило бы к имеющемуся присмотреться. После ознакомления мы приняли решение напечатать сделанное, плюс лапидарное сокращение (буквально по пунктам) предполагаемого когда-то продолжения (завершение второго тома и всего третьего тома), чтобы читатель мог, по крайней мере, в такой форме узнать судьбы героев вплоть до финала.

В конце данного издания мы помещаем еще кое-что. Оказалось, что у автора имеются две толстые папки не использованных материалов для второго и третьего томов "Молчащих псов", в том числе – наряду с историческими заметками, всяческого рода записками и т. д. – еще и готовые фрагменты диалогов, эскизы целых фабулярных сцен и описаний. Мы решили частично представить и их (только те, которые относятся к главным действующим лицам и сюжету романа). Печатаем мы их под названием "Крохи эскизов". Мы посчитали, что они могут быть интересны не только потому, что, благодаря представлению этих эскизов, некоторые сюжетные линии "Молчащих псов" найдут более полное объяснение или завершение, но и потому, что проекция данных "крошек" из подготовительного архива писателя показывает нам его задумки, опережающие написание окончательной версии, то есть, его творческую мастерскую. Данные эскизы – это секреты авторских замыслов, заготовки, которые еще следовало шлифовать. Очень жаль, что автор отказался от их окончательной обработки, бросая намерение завершения трилогии.

ТОМ ПЕРВЫЙ

ВОЛК И ВОРОН

"Все, что должно случиться на свете, поначалу творится в сердце

человека, и в нем следует искать, ибо там рождается История (…) Все то, что можно заметить в глубине людской физиологии, а так же в

человеческой psyche, однажды впишется в Историю. Таков принцип

эволюции человека, следовательно – и интуитивного поиска".

(Дени де Ружемон "Будущее – наше дело")

ВСТУПЛЕНИЕ

(Краткий очерк истории пурпурного серебра, позволяющий читателю ознакомиться с объектом поисков, которые когда-то проводили герои этой книги, и описание которых заполнит страницы ее глав)

So you see… that the world is governed by very different personages to what is imagined by those who are not behind the scenes.

Так что ты видишь… мир управляется совершенно не теми лицами, как представляют те, кт не знаком с кулисами.

(Исаак Дизраэли, отец Бенджамена)

Те, которые не знакомы с кулисами, представляют себе, будто наиболее могущественным из всех металлов является золото. Они ошибаются. Золото является ничем по сравнению с определенной разновидностью серебра, наиболее зловещим и менее всего описанным. В этой книге, являющейся первой монографией этого металла, о нем будет сказано все, что только можно сказать на нынешнем этапе исследований. Наверняка в будущем историки, которым врачи сообщат, что они больны раком, и что у них осталось года два жизни, допишут продолжение этого рассказа, а писатели и поэты, чьи мысли перемешаны пальцем демона отваги, переведут те научные труды на язык литературной магии. И, быть может, тогда кто-то будет пытаться убедить вас, будто бы все это выдумки. Сделайте тогда две вещи. Поначалу припомните, что писал Джон Барт в своей книге "Химера": "Некоторые выдумки настолько гораздо ценнее фактов, что становятся истинными. Единственный Багдад – это Багдад из "1001 ночи", где ковры летают, а из магических слов рождаются джинны". После того выбросьте из дома человека, который пытался посеять в вас сомнение, ибо тем самым раскрыл собственную глупость, либо же собственную принадлежность к клану "молчащих псов", а оба эти греха оскорбляют любой приличный дом; "молчащие же псы" потому, что кормятся серебром, которое проклято Богом.

Существует девять разновидностей серебра:

1. Чистое серебро – химический элемент (с атомным номером 47, с атомной массой 107,87; с удельным весом 10,492), представляющий собой серебристо-белый металл, очень растягивающийся и плавящийся при температуре 960,5 градусов Цельсия.

2. Твердое серебро – сплав чистого серебра с железом (3,3%), кобальтом (1,9%) и никелем (0,5%).

3. Медное серебро – сплав чистого серебра с медью (20 – 50%), чаще всего применяемый, в основном, для изготовления монет и декоративных предметов.

4. Медно-кадмиевое серебро – сплав чистого серебра (80 – 93,5%) с медью и кадмием, применяемый, в основном, для художественных изделий, чеканенных из тонких пластин.

5. Медно-цинковое серебро – сплав чистого серебра с медью (19,5 – 41%) и цинком (3 – 53,3%), для изготовления серебряных припоев для сварки и пайки сплавов серебра с медью.

6. Медно-никелевое серебро (tiers-argent) –сплав чистого серебра с медью и никелем, применяемый для изготовления декоративной столовой посуды.

7. Кадмий-магниевое серебро – сплав чистого серебра с кадмием и прибавлением магния (до 10%), применяемый в ювелирной промышленности.

8. Так называемое стандартное серебро – сплав, содержащий 95,9% чистого серебра.

9. Пурпурное серебро (так называемое "Серебро Иуды") – сплав чистого серебра с примесью неизвестной субстанции (до 29%), придающей металлу розоватый блеск. Такое серебро служит для изготовления монет и ритуальных предметов (крестики, звезды и др.), необходимых для подкупа высшего порядка – коррупции души.

Пурпурное серебро, являющееся предметом нашей заинтересованности, в безднах истории получило и другие названия; "сатанинское серебро" (или же "серебро сатаны"), "серебро сделки", "розовое серебро", "серебро молчащих псов", "серебро Убуртиса" и "серебро красного комтура" (мне удалось установить только лишь эти названия, вполне возможно, что были и другие).

Название "серебро сделки" взялось, наверняка, оттуда, что, в отличие от золота, с помощью которого можно купить человека и тем самым склонить его к какой-то измене – посредством пурпурного серебра можно купить его душу, то есть, сделать так, что этот человек превратится в надежного слугу, а, продавая собственную отчизну, он будет уверен, что это его действие правомочный и морально оправданное, соответствующий с законами божьими, природными и людскими. Человек, воля которого подкуплена пурпурным серебром, не знает конфликта совести с бесчестьем, поскольку совесть его поднимает подлость до уровня правоты или добродетели, оставляя его совершенно спокойным. Аполлоний из Тианы в письме, которое было дополнением к его "Книге предсказаний", писал:

"И будут безгрешными в собственном мнении те, кто взяли розовый аргентум от стражей земли своей, более безобразные, чем те, что отдались за золото, тех, что подкупили их, ненавидят. Да простит им (тем, другим – В.Л.), ибо знают, что делают, и самих себя в презрении видят. Тех же (первых – В.Л.) сбрось в пропасть Бельбаала, поскольку к исправлению душ своих они уже неспособны. Ужели не верят они сердцем своим, что творят добро, когда зло сами делают? Да будут прокляты те отравители племен земных, и потомство их, и потомство потомства вплоть до последней матери, ибо всяческая неволя – их творение".

Процитированные выше слова язычника Аполлония (который, что ни говори, почитал и пытался познать единого Бога, творца вселенной) являются первым из двух наиболее древних исторических посланий, касающихся пурпурного серебра, которые мне удалось найти – они родом из второй половины первого века нашей эры. Второе же послание – это теория колдуна из Самарии, знаменитого Симона Мага, о котором упоминают "Деяния апостолов". Эту теорию представил в III столетии Ипполит (Refutatio omnium haeresium). Согласно этой теории, провозглашаемой Симоном, разыскивающим пурпурное серебро (именно от его имени происходит "симония" – достижение положения путем подкупа) – в этом металле имеется неограниченная сила (dynamis); эта сила обладает двойственной природой, тайной и явной; но тайная выводит свое существование из явной и "обладает сознанием и участием в мышлении".

В то же самое время уже функционировала уверенность, будто бы пурпурное серебро родилось благодаря смешению крови Иуды со сребрениками. В соответствии с не имеющим названия апокрифом, который долгое время ошибочно считался одной из работ Оригена (III век), но, вне всякого сомнения, созданном в круге руководимой им александрийской катехизационной школы – священники бросили принесенные им сребреники на землю под его висящим телом, когда же утром прибыли слуги, чтобы снять его, они увидели, что глаза трупа омыты кровавыми слезами, и что монеты окрасились в ту разновидность пурпура, который тогда получали из определенной разновидности морских улиток. Сребреники пытались отмыть. Безрезультатно, они оставались такими же интенсивно пурпурными. За эти монеты у гончара был куплен земельный участок, названный Халцедамой – Землей Крови (что подтверждает святой Матфей), заплатив 27 сребреников. Три монеты бросили в сокровищницу храма в качестве своеобразного курьеза. На следующий день оказалось, что их невозможно распознать, поскольку эти три заразили окраской все остальные монеты в казне. Отдав свой пурпур множеству сестер, эти монеты побледнели, и теперь все они блестели одинаковым розовым оттенком. Все это серебро вывезли римляне, но возле острова Родос на их судно напали три таинственных корабля (спаслась лишь наложница проконсула, которую волны вынесли на берег), и пурпурный груз на какое-то время из истории пропал.

Только это и говорит легенда, заключенная в упомянутом апокрифе, в котором еще имеется объяснение термина "серебро молчащих псов". Автор этого текста написал:

"Они, те, которые его берут, вовсе не выступают громко за дело тех, кто купили их душу, и с изменой своей не носятся, и мыслей своих не показывают, как привык то делать глупец, считая, будто бы сможет убедить людей в правоту такой измены. И молча же, поцелуем от всего сердца своих братьев в рабство ведут, как Иуда Искариот Спасителя поцеловал, принося ему мучения и смерть (…) Говорю вам, берегитесь молчащих псов, которые кровь с земли вашей выпьют бесшумно, ведя вас в подданство, словно баранов на бойню, и говорю вам: берегитесь, и еще говорю вам: трижды остерегайтесь, ибо стоят они рядом и смеются с фальшивой и безжалостной дружбой!...".

Может показаться, что данный текст позволяет подвергнуть сомнению убеждение, будто бы "молчащие псы" считают себя безгрешными в своих поступках – он позволяет считать, будто бы они лишь исключительно хитроумны, ибо знают, что и когда говорить, а когда и о чем молчать. Данную проблему, похоже, окончательно решить невозможно; вполне возможно, что существовали две разновидности таких изменников, и это зависело от глубины их коррумпирования (от числа выплаченных им пурпурных сребреников?). Но это всего лишь спекуляции.

В мозаике истории пурпурного серебра не хватает множества камешков, и один Господь, а может – Люцифер, знает, удастся ли когда-нибудь эти камешки найти. Очередным таким фрагментом, который я обнаружил, является так называемое Второе дополнение к каббалистической книге "Зохар" (авторство ее приписывают Моисею из Лиона). Данный источник, наряду со средневековым манускриптом, сохранившийся в ФРГ в частной коллекции, позволяет проследить судьбы пурпурной казны в Х – XIII столетиях, и кроме того, несколько иным путем, чем об этом говорится в учебниках и энциклопедиях, выяснить причины появления крестоносцев на берегах Балтики.

В последних годах первого тысячелетия нашей эры среди сотен исламских сект, дерущихся между собой по различным политическим и религиозным причинам, серьезное значение обрела измаилитская (шиитская) секта Абдаллаха. Она набирала силу с головокружительной скоростью по причине пурпурного серебра, до которого добралась, пытая стража тайны, ливанского астролога, называвшего себя последним халдейским жрецом. Миссии секты, называющие себя "даис", распространились по всему Ближнему Востоку (в основном, в Персии, Сирии и в Ливане), покупая для себя новых сторонников. Во главе секты стоял Даи аль-Доат (Великий Магистр).

В 1090 году очередной Великий Магистр, перс по происхождению, Хасан-ибн-Саббах-эль-Хомаири, подкупил пурпурным серебром гарнизон горной крепости Аламут (Гнездо Стервятников) на горе Рудпар в располагающемся в Персии горном массиве Эльбурс, и превратил крепость в собственную столицу. С тех пор каждого Великого Магистра стали называть Горным Князем или Горным Старцем, и каждого из них в тогдашнем мире ужасно боялись. Дело в том, что Хасан превратил секту в орден убийц, желая создать империю измаилитов не так, как это делали все иные завоеватели в истории. Не посредством армии, но силой пурпурного серебра и угрозой тайного убийства. Первый метод был эффективен в отношении подданных различного уровня, но совершенно не годился для фанатиков верности и в отношении коронованных голов, ибо невозможно купить фанатичную лояльность и наивысшей после Бога ступени в иерархии. Неподкупных и коронованных должен был сломить кровавый террор, распространяемый ассасинами (именно так называли секту; от этого названия слова: во французском языке "assassin", а в итальянском – "assassino" означают: наемный убийца, скрытый убийца, террорист).

Специально обучаемые "бойцы" Горного Старца (федаины) отличались величайшим презрением к смерти, какое только знала история, поскольку им не только обещали, как и всем почитателям Аллаха – рай после смерти (Коран: "Наградой станет вам рай, обещанный Пророком, а в нем – сказочно прекрасные гурии, со сладкими, словно финики, устами, с черными, блестящими, будто истинные жемчужины, глазами), но и давали испробовать этого Эдема. В одном из своих имений Горный Старец содержал замечательные сады, переполненные всяческими богатствами и возбуждающими предметами Востока. Одурманенного гашишем федаина перевозили туда из помещений предводителя. Тот просыпался в объятиях "небесных гурий", которые нашептывали, что он находится в обещанном Пророком раю. Когда он насыщал свою похоть, его вновь одурманивали гашишем и приводили в себя вновь в помещениях Горного Князя, заверяя, что все это время он не трогался с места, и что его повелитель лишь на мгновение перенес его в рай, чтобы познал он наслаждение, ожидающее верных мусульман после смерти. С тех пор уже никакая опасность не могла сдержать федаина, мечтающего навсегда вернуться в рай.

Хроники крестовых походов переполнены будящими ужас описаниями деятельности ассассинов. Благодаря пурпурному серебру, он проскальзывал в ближайшее окружение правителей, в шатры племенных вождей и во дворцы монархов во всей Азии, Аравии и Европы. Никто из повелителей не мог быть уверен в собственной жизни; говорили, будто "сам воздух переполнен стилетами Горного Старца". Страх, который поначалу парализовал шейхов, визиров и эмиров, начал передаваться калифам и султанам, под конец – европейским королям и азиатским царям. А как еще могло быть иначе, если для того, чтобы убить одного из султанов, которого днем и ночью охраняла специальная стража, из Гнезда Стервятников были высланы 124 (sic!) федаина, и этот сто двадцать четвертый добился цели.

Начали они с Ближнего Востока - Хасан выслал всем мусульманским повелителям требование выплаты дани и подчинения ему. Ответом был издевательский смех – могущественные суверены и их вассалы смеялись над тем, что сектанты-исмаилиты возжелали господствовать над исламским миром. Но вскоре смеяться перестали. От стилета высланного из Аламута федаина первым пал визир Низам-аль-Мульк. Еще большее впечатление произвела смерть величественного повелителя сельджуков, Малек Шаха. А потом наступила целая серия неожиданных смертей сирийских эмиров, так что от Афганистана по Каир властители перестали спокойно спать. Восток понял, что следует защищаться. Во главе сопротивления встал калиф Зинджиар (Санджар), но когда однажды утром он обнаружил под подушкой стилет вместе с письмом: "А ведь можно было погрузить в твоем сердце то, что ты нашел под своей головой. Хасан", он склонил голову перед Старцем с Гор, начав этим цепную реакцию. По его следам, наряду с многочисленными местными царьками пошел даже самый славный из мусульманских повелителей, великий победитель крестоносцев, султан Египта и Сирии, Салах ад-Дин, Саладин!

Во второй половине XII века опека Горного Старца распространялась уже над многими территориями, спаянными в единую супердержаву пурпурной изменой и страхом. Монархи, проживающие за тысячи километров от аль Аламут признавали свое подчинение Хасану и его наследникам. У тех же, у кого было иное мнение, жизнь была короткой.

Сегодня это все звучит словно сказка про железного волка, но Шайх-аль Джабал (Князь Гор) принимал дань даже от королей Венгрии и Франции, и даже от германских императоров! Филипп II Август, которому угрожал федаин, создал отряд специально отобранных рубак, которые не отступали от него ни на шаг. Пытались сломить ассасинов французские крестоносцы и заплатили за это кровавую цену. Первым под ударом стилета человека из Аламута пал Раймонд I, граф Триполи, из славного семейства тулузских графов, которое во время первого крестового похода овладела Триполи. Но солью в глазу Горного Старца был повелитель Иерусалимского Королевства, созданного крестоносцами третьего похода на завоеванных мусульманских территориях - легендарный "рыцарь без страха и упрека", Конрад из Монферрата. Два федаина, которым пурпурное серебро открыло калитку ко двору Конрада, шесть месяцев ожидали способности. Когда же та случилась (в 1192 году)- эти двое закололи Конрада кинжалами и сбежали. Один из них укрылся в церкви, о чем никто не знал, и потому в эту церковь перенесли раненного иерусалимского короля. Тогда исмаилит прорвался сквозь застывшую в изумлении толпу и несколькими ударами добил жертву. Обоих убийц схватили – они скончались в страшных муках, не издав и стона, поскольку для них близился рай. Другие федаины в момент ареста сами кончали с собой. Французы, видя, что никаких шансов на защиту от ассасинов у них нет, сдались, и впоследствии Людовик Святой посылал дары Горному Старцу.

Но как раз тогда, когда французских крестоносцев запугали, на арене появился иной европейский противник, Германия. В 1190 году в Палестине, под стенами осажденной Акки, встали члены германского братства, которое в следующем году учредило в Акке госпиталь и приняло устав иоаннитов. В этом как раз госпитале в 1195 году умер таинственный рыцарь неизвестного происхождения. Перед самой кончиной он передал госпитальерам пять серебряных монет интенсивно пурпурного оттенка и секрет их коррупционного предназначения. Правда, этот человек сам не знал, что сребреники, которыми он владел, обладают могуществом передавать обычным серебряным монетам свою силу, потому орденские братья – вместо того, чтобы использовать их для размножения чудесного инструмента – использовали их напрямую, для подкупа. Две из этих монет были использованы для поддержки у германских князей идеи преобразования братства в рыцарский орден. Это случилось в 1198 году, а в 1199 году папа Иннокентий III утвердил учреждение третьего, самого младшего из рыцарских орденов, созданных в ходе крестовых походов в Святую Землю: Order der Ritter des Hospitals Sankt Marien des Deutschen Hauses (Рыцарский Орден Госпиталя Святейшей Девы Марии Немецкого Дома).

Первые полтора десятка лет рыцари в белых плащах с двумя черными крестами играли малую роль на ближневосточной сцене, готовясь к атаке. Пока, наконец, в 1210 году гросскомтур, сорокалетний Герман фон Зальца, практически исполнявший функции Великого Магистра ордена, с группой братьев и отрядом кнехтов отправился в Аламут. К стенам крепости они прибыли в жаркий полдень, которого никак не освежал ветерок, прорывающийся из-за горных перевалов. Немцы долго стояли перед закрытыми воротами, глядя, как заходящее солнце омывает багрянцем створки. Вечером ворота открылись, рыцарей приветствовал начальник стражи, а после него - любимый сын Горного Старца, Хасан. Ассасины считали, будто бы немцы прибыли вручить дань, как множество других, но, в связи с поздней порой, встречу с Горным Старцем отложили до следующего дня. Герман и Хасан провели начальные переговоры и пожелали друг другу спокойной ночи.

На следующее утро Горный Старец, Мохаммед II, принял Германа фон Зальца и его рыцарей на замковом дворе, приглашая всех их к столу. Завтракали в молчании, обмениваясь вежливыми улыбками. Когда они закончили, слуги принесли пять кубков с любимым миндальным напитком царя царей, и этот нектар был разлит по кубкам. Мохаммед II отпил несколько глотков, щуря глаза от удовольствия, затем оттер шелковым платком губы и обратился к гросскомтуру и переводчику:

- Какой же орден ты представляешь, пришелец?

- Немецкий Орден, - коротко ответил фон Зальца.

- С чем ты приходишь, с просьбой о помощи?... Если у тебя имеется неприятель, скажи мне, и он перестанет тебе надоедать.

- От своих неприятелей мы избавляемся сами, - ответил на это гросскомтур.

Мохаммед II усмехнулся, усмехнулся и Герман фон Зальца. Вновь повисло молчание. Горный Старец вновь отпил из кубка и спросил:

- Кому вы служите?

- Господу всемогущему, единому в Святой Троице и Его Матери.

- Лишь Аллах всемогущ, Иисус был его пророком, но я спросил не об этом. Кому служите?

Фон Зальца сощурил глаза, в которые било солнце, и произнес, разделяя слоги:

- Себе самим.

- И настолько вы не нужны никому, что ищете моего покровительства, или же это страх передо мной привел вас к моему порогу?

- В такой уж степени нам никто не нужен.

Старец в изумлении раскрыл глаза и расплел пальцы, которые перед тем держал словно при медитации.

- То есть, ты прибыл не с данью? – спросил он, и голос его был резче на тон.

- Нет.

- Тогда чего ты желаешь? Ведь за чем-то ты сюда прибыл?

- За розовым серебром.

Мохаммед II расхохотался, после чего махнул рукой в сторону площадки на крепостных стенах, и два стража тут же бросились вниз, разбиваясь всмятку рядом с сидящими рыцарями.

- У меня семьдесят тысяч таких же, как эти, готовых пойти на смерть по одному моему знаку. Так с помощь кого ты, гяур, желаешь отобрать у меня мое сокровище, с горсткой своих слуг? Даже среди тех, с которыми ты прибыл, трое подкуплены мной.

Фон Зальца отвел глаза от переломанных тел федаинов, губы его тронула нетерпеливая гримаса.

- Были подкуплены, - пояснил он. – Их тела найдешь в комнате, в которой я спал.

Лицо старика окаменело.

- Кто тебе указал на них?!

- Провидение.

- Гяур, ты ляжешь рядом с ними еще до того, как солнце доберется до зенита!

Гросскомтур зловеще осклабился и процедил:

- Не пугай меня, глупец. Когда я въезжал сюда, твой раб погрозил мне, говоря: "Кем бы ты ни был, дрожи, встав перед лицом того, кто держит в своей руке жизни и смерти царей!". Теперь же я держу в руке твою судьбу, только нет уже в ней жизни, одна лишь смерть, которую отмеряет время. Солнце близится к зениту, только ты до этого момента не доживешь. Молись своему богу, вода в клепсидре перелилась.

Говоря это, он взял стоящий перед ним кубок и вылил золотистое содержимое на землю. Горный Старец поглядел на свой, выпитый наполовину сосуд и почувствовал ускоренное биение сердца. Он все понял и спросил:

- Кто?...

Крестоносец глянул на молчащего Хасана, и взгляд царя царей последовал за его взглядом, остановившись на лице сына.

- Пес! – прошептал он с ужасной ненавистью.

Хасан молчал и вглядывался в пространство перед собой глазами, в которых не отражалась какая-либо взволнованность. Мохаммед повернулся к пришельцу, чувствуя, что тело его начинает истекать холодным потом.

- Как… как ты это совершил?!

- С помощью пурпурного сребреника из первых тридцати, за которые еврейские священники купили Поле Крови. Каждый из них сильнее всей украденной тобой розовой казны.

В голове Мохаммеда мелькнула последняя мысль: "Этот хитроумный гяур все-таки глуп, ибо не знает, что фарисеи заплатили за Холцедаму только двадцать семь монет, и что у него имеются сребреники, передающие свое могущество обычным монетам. Если бы он об этом знал, ему не нужно было рисковать поездкой в Аламут, он и сам мог бы изготовить для себя розовую сокровищницу. Хасан тоже не знает этого, он тоже дорого заплатит за свою измену!". Душа старца засмеялась… И он послал Аллаху молчаливую просьбу, чтобы когда-нибудь незнание это отомстило тем, которые его убили. Из последних сил он прохрипел:

- Будь ты проклят, сатана!...

- Ты смешишь меня, варвар, - вздохнул Герман фон Зальца, которому длящееся ожидание уже надоело. Проклятые – это побежденные, и меня среди них нет. Ты должен благодарить меня, поскольку я выбрал для тебя милосердную смерть от яда, который усыпляет без боли…

И в этот же момент прервался, потому что заметил, что обращается к трупу. В тот же самый день крестоносцы покинули Гнездо Стервятников, вывозя весь запас пурпурного серебра. Через несколько месяцев, 15 февраля 1211 года, Герман фон Зальца в знак признания величия того, что свершил, был утвержден Великим Магистром Ордена. В энциклопедиях можно прочесть, что Зальца "заложил фундаменты могущества Ордена путем получения для него огромных земельных угодий" (энциклопедия Гутенберга). Для бедного, лишенного каких-либо влияний собрания рыцарей такое было практически невыполнимым, поэтому неожиданное, практически за один день, преображение бедняка в европейского правителя граничило с чудом для тех, которые не знали тайны пурпурного серебра. "Орден, поначалу не обладавший каким-либо значением, в начале XIII столетия обрел многочисленные земельные дарения в Европе, в основном, в южной и центральной Германии, а так же в Италии, Австрии, Эльзасе, Лотарингии, Чехии и Венгрии (энциклопедия Польского Научного Издательства).

В этих энциклопедиях и трудах специалистов можно прочитать и про удивительную метаморфозу, случившуюся с ассасинами под правлением Хасана III, сына убитого с его же помощью Мохаммеда. Подкупленный "сребреником Иуды" Хасан усмирил секту так, что она перестала быть угрозой для христиан.

"Отравил Мохаммеда II его собственный сын и наследник, Хасан III, прозванный Реформатором или Новым Мусульманином, и это потому, что навязал секте верховенство принципов религии (…) ассасинские же книги, содержащие законы наемных убийц, приказал сжечь. Ассасины как раз перестали существовать в качестве политического сообщества убийц, превратившись в секту чисто религиозного толка. Этот странный Горный Старец, который вел жизнь, подобную как сотни других мусульманских шейхов, правил в 1210-1221 годах" ("Континенты", 2-1976).

Форпост крестоносцев в Палестине функционировал до 1291 года, только большая часть орденских рыцарей давно уже проживала в Европе, выискивая место для основания независимого государства. Поначалу они выбрали Венгрию (Семиградье), чтобы довольно быстро прийти к выводу, что территории, прилегающие к юго-восточному побережью Балтики, гораздо сильнее привлекательны – так как обещают большие перспективы. Поначалу, в 1226 году от польского князя Конрада Мазовецкого они получили клочок хелминской земли взамен за разгром врагов Мазовии, пруссов. Потом они пустили в ход пурпурное серебро, и в Европе начался контрданс беззакония: любая светская и церковная (включая папу римского) власть, к которой крестоносцы обращались, признавала их права на все большие территории Пруссии на основе явно поддельных документов (в особенности же, Крушвицкой привилегии Конрада). Таким вот образом победили они Пруссию с формально-правовой точки зрения, но ее необходимо было завоевать еще и мечом, ломая сопротивление населявших эти земли язычников. Этого они добились в 30-х годах столетия с помощью ливонского Ордена Меченосцев.

В 1237 года крестоносцы посредством пурпурного серебра поглотили орден ливонских рыцарей, и теперь прибалтийская держава черного креста растянулась от Гданьского Поморья до самого Финского Залива, с одним только белым пятном посредине. Между Пруссией и Ливонией оставалась дикая, труднодоступная, не завоеванная Жмудь.

Жмудь (литовская Жемайтис, латинская Samogitia) вплоть до конца XIX столетия была наиболее таинственной страной Европы. Если бы таковая не существовала на самом деле, в нее трудно было бы поверить, потому что даже легенды обладают какими-то пределами достоверности. Столько вещей и явлений здесь, казалось, обладали совершенно невероятными мерками. Здесь были строения, родом из древних баек; курганы, столь же мрачные, как оставшиеся без детей матери; и кресты, настолько одинокие, будто обезумевшие отшельники. То была страна не знавших границ чащоб, бездонных озер и болот, которых не знала нога человека; страна, наполненная призраками и упырями, смесь отвратительно недружественных и сказочно соблазняющих местностей. На обширных пространствах этого мини-континента между Неманом, Вилией, Невяжей и побережьями Балтики, мерцающий горизонт которой представлял собой не вычерченную людьми границу, туземные племена веками жили мечтами, заякоренными в мифологическом прошлом, словно бы очередные столетия представляли собой непреходящее целое.

Для крестоносцев Жмудь была вызовом, она торчала на их гордыне, словно болезненный прыщ, и они делали все возможное, чтобы эту страну завоевать. В 40-х годах XIII столетия первые, пробные экспедиции рыцарей терялись в жмудинской бездне, словно рыбацкая лодка, затянутая Нептуном в морские глубины – из них не вернулось ни единого кнехта. Но когда крестоносная экспансия на восток была приостановлена Александром Невским в кровавой битве на льду озера Пейпус, Орден отказался от завоевания Руси и все свое могущество обратил против жмудинов.

Первая крупная жмудинская кампания имела место в 1252-54 гг., она принесла ничтожные результаты.. Жмудинские князья, понимая, что сами никак не справятся, примирились с Миндовгом, повелителем Литвы, признали его верховенство, после чего совместно разгромили ливонского отделения крестоносцев над озером Дурбе (1260). Известии об этом поражении угнетателей подняла на мятеж пруссов, и так вот чуть ли не все прибалтийские владения Немецкого Ордена встали в огне. Недавно выстроенные замки крестоносцев начали рушиться один за другим; белые плащи с черными крестами покрыли множество залитых кровью полей; повстанцы повсюду одерживали победу, Орден встал перед лицом катастрофы. Но тут Великий Магистр Анно фон Зангерхаузен вскрыл секретные сокровищницы Ордена в Венеции, извлек оттуда сундуки золота и и горсть пурпурного серебра, и вновь случилось "чудо". Из всей Европы прибыло в Пруссию христианское рыцарство, вдохновенное набожным энтузиазмом бить более слабого во имя Христа, а поскольку среди мятежников появились "молчащие псы" – восстание было задавлено, словно бы ведро воды вылили на горящий факел.

По сравнению с этим генеральным успехом, практически недостойной внимания мелочью было предоставление Миндовгу счета за Дурбу с помощью нескольких розовых сребреников - короля Литвы убили в 1263 году свои же побратимы, литовские князья, на которых повлиял литовский "молчаливый пес".

В течение всего XIV века крестоносцы расширяли свои владения мечом (начиная с коварного захвата Гданьска в 1308 году и овладения Гданьским Поморьем) и пурпурным серебром (благодаря нему, они, один за другим, выигрывали у Польши судебные процессы перед папским судом; они же купили сотрудничество чехов во время правления Яна Люксембургского и т.д.). Особенно яро они нападали на Жмудь, которой с 1341 года правил трокский[1] князь Кейстут, сын Гедимина, управлявший Литвой совместно с братом Ольгердом. Именно он организовал против крестоносцев 42 ответных похода. Обратная дорога после одной из таких экспедиций (около 1347 года) вела через единственный порт Жмуди, священное место для жмудинов, Палангу…

В Паланге находилось святилище главного божества жмудинских племен, Праужиме (Праамжимас, Прокоримас, Прамжу, Праурме). Это божество было женской разновидностью фаталистического бога предназначения и необходимости по имени Лайма, когда оно было злом, и Лаккимас, когда означало добро. Культ этот предполагал, что все существующее: боги, люди, животные и весь космос управляются в силу неумолимого закона необходимости и окончательного предназначения, от которого нет ни обжалования, ни бегства, а его материальной проекцией был священный огонь. Так называемые жертвенные огни, представляющие собой алтари, горели во многих местах Жмуди; их зола, якобы, обладала чудодейственной лечебной силой; языкам их пламени ворожили, благодаря ним, узнавали правду; затухание жертвенных огней предвещало поражение или стихийный катаклизм – виновных в том, что жертвенный огонь погас, сжигали на костре. Самый важный из священных костров горел на прибрежной горе в Паланге, его постоянно поддерживали жмудинские вайделотки – жрицы, давшие обет поддержания девственности под угрозой сожжения, закапывания живьем или утопления в реке. Кейстут увидел в Паланге красивейшую из вайделоток, дочку богатого жмудина, Видымунда, знаменитую Бируте. О ее красоте кружили столь же увлекательные легенды, как про ученость Кейстута (он владел несколькими языками), о его отваге, праведности и удаче. Прекрасный историк, Юлиан Клячко, пишет в книге "Уния Польши с Литвой":

"Кейстут обожал сражения ради них самих, ради тех впечатлений, которые те давали; ради примет, которых открывали. Неоднократно брали его в плен по причине отбирающего рассудительность запала, загонявшего его в самый опасный водоворот сражения, но столько же раз его и освобождали, поскольку он умел склонять на свою сторону стражей и надзирателей тюрем. В одном из таких приключений, после восьми месяцев тевтонской неволи, ему удалось сбежать в орденском одеянии (знаменитом белом плаще с черным крестом) на коне самого великого магистра; перейдя границу, он тут же отослал коня обратно, вместе со своими извинениями".

Фигуру Кейстута Клячко определяет предложениями, в которых часто встречается слово "честь" и его производные: "Сердце его было простым, а душа – благородной (…) В эпохе, не слишком отдаленной от мужей, таких как Ричард Львиное Сердце, он верил в честь (…) был воплощением образцового – за исключением веры – христианского рыцаря, пропитанного любовью к людям, военным запалом и чувством чести (…) Как неприятель, так и друг, знали, что слово Кейстута священно, что выше отваги он ценил только честь". Самое любопытное, что Клячко почерпнул данную характеристику из… германских хроник! Даже германские монахи, записывающие хроники Ордена, которого Кейстут был смертельным врагом, признавали, что "прежде всего, любил он правду и славу".

Третьей же его любовницей была Бирута. Господин в Жмуди, Троках, Подлесье и Полесье влюбился и порушил священные законы своего народа, похитив девицу от священного огня.

Первую ночь они провели на стоянке в глубине чащи. Когда князь приблизился к ее шалашу, та встала на входе с ножом в руке. Когда он сделал еще один шаг вперед, девушка приложила кончик клинка к своей шее. Так они стояли, друг напротив друга, молча, глядя себе в глаза, окруженные струхнувшими воинами, один из которых должен был ранее дать нож вайделотке, чтобы та защитила себя и Кейстута от мести Праужиме. Потом он произнес что-то шепотом, которого никто не расслышал, зато ее рука опала, и Бируте отступила в глубину шалаша. Кейстут прошел за ней. Когда утром они садились на лошадей, она уже не была вайделоткой, он же не был дикарем. Оба стали влюбленными.

Бирута родила Кейстуту несколько сыновей (в том числе, знаменитого Витольда) и несколько дочерей. Народ ее любил, поскольку, желая умолить Праужиме, она стала пламенной покровительницей древнего обряда, и своей верой заразила супруга. Тогда народ полюбил и Кейстута, ибо теперь он крепко встал при вере отцов, в то время как все большее число литовских князей более или менее открыто глядело в сторону христианства. Кейстут позволял супруге часто посещать Палангу, где ее принимали с уважением, надлежащим королеве, веря, что Праужиме простила Бируте с тех пор, как ее старшая дочь, Микловса, стала вайделоткой. Однажды, в 1381 году, княгиня вернулась к мужу с сообщением, что неподалеку от побережья Паланги затонул корабль крестоносцев…

Неполные сто лет, начиная с 1290 года, пурпурное серебро, привезенное туда крестоносцами, отступавшими из Святой Земли, лежало в тайной венецианской сокровищнице (Венеция была столицей Ордена с 1291 года). Из этой сокровищницы и брали пурпурные сребреники, подкупающие с неслыханной силой, доказательством чего является, хотя бы, факт, что в XIV веке крестоносцам удалось подкупить людей при дворах литовских князей, сражавшихся с Орденом, и так перессорить литвинов, что черный крест уже мог не опасаться их меча (наиболее полезной оказалась попытка рассорить Владислава Ягелло - Ягайло с его дядей Кейстутом и двоюродным братом Витольдом). Литовские князья, обманутые советами "молчаливых псов" из своего окружения, как можно скорее начали вступать в союзы со смертельным врагом Литвы, оставаясь слепыми к самоубийственности подобной политики.

В 1309 году столица Ордена была перенесена в Мариенбург[2], где уже существовал построенный крестоносцами так называемый Высокий Замок, но прибалтийская территория была всеще слишком беспокойной и ненадежной, чтобы можно было рискнуть размещением здесь серебряного сокровища. Только лишь когда был выстроен Средний Замок и могучие внешние укрепления, а Литва понесла несколько тяжелейших поражений и казалась негрозной – в 1380 году Великий Магистр Винрих фон Книпроде принял решение. Пурпурное серебро было загружено на корабль, охраняемый двумя другими судами, и этот конвой отправился маршрутом через Гибралтар, Ла-Манш и датские проливы в Балтику. Сухопутный путь был слишком рискованным, поскольку Европа была беспокойна, в ней вспыхивали войны различного калибра. Но когда конвой добрался до Гданьского залива (1381), Балтийское море оказалось столь же беспокойным. Чудовищная буря разбросала суда и занесла их, вместе с сокровищем, далеко северо-восток. Ночью капитан увидел свет и понял, что находится близко к берегу. Он пытался удержаться подальше от него, только это никак не помогло. Корабль разбился на ниспадающем в море склоне горы, увенчанной священным огнем, и застрял в камнях. Утром палангские жмудины перебили большую часть переживших кораблекрушение и овладели пурпурным серебром, которое Кейстут хорошенько спрятал, узнав от подвергнутого пыткам казначея Ордена, какими необычными свойствами отличается эта добыча.

В 1382 году Ягелло, дружащий в этот момент с крестоносцами, пленил дядю в замке в Креве и приказал его казнить. Говорили, что огромную роль здесь сыграла интрига Марии, супруги повешенного Кейстутом Войдыллы – мстительная женщина должна была действовать через Бильгена, брата коменданта кревского замка. Но говорили и то, что решающую роль сыграло пурпурное серебро, которым крестоносцы перекупили Бильгена и Марию, в результате чего та подпитывала ненависть Ягеллы к князю Жмуди.

Мы никогда, наверное, не узнали бы, как проходило само убийство, если бы не визит в Польше (при дворе короля Стефана Батория) одного из наиболее необыкновенных представителей вида "гомо сапиенс", англичанина Джона Ди. Дело это имеет ключевое значение для выяснения истории пурпурного серебра в период, предшествующий события, о которых я расскажу на беллетристических страницах этой книги. Потому-то я посвящу ему больше внимания; при этом я воспользуюсь, среди прочего, замечательной работой Романа Бугая "Тайные науки в Польше периода возрождения" и одной рукописью.

Бугай, ознакомившись со всей (весьма богатой) литературой на тему Джона Ди, представил знаменитого мага и оккультиста так:

"Доктор Джон Ди был превосходным ученым и философом, и его заслуги ценятся и в настоящее время. Он написал ряд научных трактатов в сфере астрономии, математики, науки о календарях и географии. Только более всего он прославился своими магически-кристалломантическими экспериментами (…). В результате тщательного изучения в области оптики, он сконструировал особое зеркало, которое, якобы, обладало способностью показывать видения. Зеркало сделалось знаменитым по всей Европе. Вот как сам Ди описывает этот предмет в предисловии к английскому переводу "Эвклида" (1570): "Наверняка, подобное странно слышать, но в действительности это еще более чудесно, чем могут о том известить мои слова. И только лишь оптическим вкладышем можно пояснить порядок и причину данного явления: можно все выложить так, что результат обязан наступить" (…). В часовне, недоступной для посвященных, Ди в присутствии своего медиума проводил сеансы с духами, то есть, так называемые "действия". В качестве медиума ему служил аптекарь-алхимик Эдвард Келли…".

О подобных зеркалах в качестве эксперта писал Игнаций Матушевский: "Подобные зеркала играли немалую роль в магии, ибо они служили, наряду с кристаллами (…) для того, чтобы вызывать определенного рода духов (…). Маг, всматривающийся длительное время в блестящую поверхность, замечал в ней образы местностей или людей (…). По крайней мере, рассказы об опытах подобной категории, проводимых ранее в Европе (Джон Ди), звучат весьма подобно" ("Колдовство и медиумизм. Исторически-сравнительное исследование").

А вот иной польский ученый, Рышард Гансинец:

"Успехи в сфере оптики, когда Ди экспериментальным путем смог вызывать призраки, непонятные для непосвященного, смогли склонить его к занятиям кристалломантией, процесс которой, с научной точки зрения, принадлежал области оптики" (Кристалломантия").

Наряду с магическим зеркалом, Ди владел еще и магическим кристаллом. "Кристалл этот, в форме померанца (…), маг приказал установить на золотом основании, и в течение всей жизни пользовался ним с огромным почтением (…). Его медиум, Келли, непреложно верил в реальность призраков, показывающихся в кристалле (…). Располагая столь чудесным источником информации, Ди сделался пророком" (Бугай).

Человеком, который привел к приезду Джона Ди в Польшу, был серадзкий воевода, Альбрехт Лаский. Он выехал в Англию в 1583 году и посетил Джона Ди в Мортлейк, где 2 июля знакомая волшебника, Мадини, предупредила всех, что им грозит заказное убийство (эти и другие подробности я черпаю, среди прочего, из книги M. Casaubon "A true and faithful Relation…", Лондон 1659). Так каким же весом должны были обладать разговоры поляка с англичанином, если уже на том этапе, всего лишь вступительном для ангажирования Батория в попытку добычи пурпурного серебра, все дело пытались сделать невозможным путем заказного убийства? "Помимо того, в своем дневнике Ди вспоминает о каком-то шпионе, который тайно следил и наблюдал за ним в Мортлейк. В этой напряженной, переполненной беспокойством ситуации Лаский вместе с Ди и Келли приняли неожиданное решение покинуть вместе с семьями Англию и выехать в Польшу" (Бугай).

23 мая 1585 года польско-английская троица предстала перед королем Стефаном Баторием в неполомицком замке. Баторий, храбрый венгр, посаженный на польский трон, интересовался тайным учениями ("Выезжая в Польшу, он советовался с астрологами, в том числе и срок своего брака с Анной Ягеллонкой определил на основе указаний астрологов"). Интересовала его и жадность восточного соседа, Ивана Грозного, поэтому в 1579, 1580 и 1581 годах он предпринял три победных похода против России, которые на какое-то время притормозили империалистические намерения Ивана, по крайней мере, в военной сфере. В 1578 году, когда он принял решение о первой из этих экспедиций, его пытался отговорить от нее "ради добра страны" доверенный советник, придворный чернокнижник Вавржинец Градовский, только монарх не прислушался к его советам. Тогда "Градовский (…) попытался в 1578 году отравить короля, за что был посажен в тюремную камеру в Раве. Само же дело вышло на свет по причине обвинения Градовского некоей "старой колдуньей" (Бугай).

В пыточной камере в Раве обвиняемого положили голым на "ложе справедливости", вдобавок обув в "испанские сапоги". Когда уже у него были вывернуты все суставы и размозжены все пальцы на руках и ногах, вдобавок еще и посыпаны солью, только лишь тогда он признался во всем, и тогда же король Баторий впервые услышал о пурпурном серебре. В ходе очередных военных кампаний против Ивана Стефан Баторий пытался узнать о нем побольше, поджаривая над огнем ноги пленникам, только несчастные понятия не имели, о чем идет речь, по причине чего умирали в состоянии не слишком сыром, а король начал сомневаться в правдивости Градовского. Только лишь от схваченного русского боярина, оказавшегося весьма образованным человеком, к тому же – начальником над царскими шпионами, Баторий узнал, что царю пурпурное серебро служит для того, чтобы доверенных людей врагов Москвы превращать в доверенных людей Москвы, то есть, в "молчаливых псов". На вопрос, почему он так называет этих предателей, пленник пояснил: "Потому что пурпурное серебро вырывает язык их совести и полностью затыкает рот их памяти о родине". На вопрос, где же находится сокровищница с этим серебром, боярин еле выдавил: "Где-то на Жмуди". На вопрос, где конкретно, простонал: "Не знаю", после чего отдал Богу душу, совершенно измученный слишком жаркой манерой ведения с ним дискуссии.

Пересекая Литву, Стефан Баторий у кого только мог выпытывал сведения по интересующему его делу, но услышал только лишь легенду о "серебре Убуртиса" (которую я приведу впоследствии), а высланный на Жмудь с отрядом солдат ротмистр Шандор Кишш вернулся ни с чем. Поэтому, вскоре после последнего похода (1582) монарх и послал Лаского в Англию (1583), чтобы тот привез ему ясновидящего Джона Ди.

Местом встречи короля с англичанином был выбран укромный замок в Неполомицах, который был окружен специальным отрядом военных, состоящим, в основном, из венгров Кишша. О масштабе угрозы свидетельствует факт, что перед встречей с магом Баторий составил свое завещание.

Известны два "спиритических" сеанса дуэта Ди-Келли перед Баторием (27 и 28 мая 1585 года) – в основном, по изданной в 1659 году в Лондоне 23-томной работе М. Касобона со столь же обширным названием, из которого я процитирую всего лишь фрагмент: "Истинное и достоверное сообщение о том, что происходило в течение множества лет между доктором Джоном Ди (…) и определенными духами (…). Его приватные конференции со (…) Стефаном, королем Польши….". Касобон перепечатал крупные партии дневника, который доктор Ди вел с 22 декабря 1581 года по 23 мая 1588 года. Почему не перепечатал всего, этого мы сегодня никогда уже не узнаем, хотя можем догадываться. Двумя сотнями лет позднее, другой британец, Хелливелл, перепечатывая дневник Джона Ди, тоже не опубликовал всего, чем располагал (J.O. Hallivell "The Private Diary of Dr. John Dee…" Лондон 1842). Потомок Хелливелла, с которым я связался, не мог мне этого объяснить, не мог мне этого объяснить, И только лишь, когда я рассказал, по какому следу иду, переломал свои сомнения и представил мне семейные документы с личными заметками Джона Ди. Один из них позволил мне понять тот странный провал между 23 мая 1585 года (первая встреча дуэта Ди-Келли с Баторием) и 27 мая 1585 года (первый известный по печатным сообщениям оккультный сеанс для короля) – провал, на который предыдущие исследователи не обратили внимания. А они обязаны были это сделать, ибо, разве не странно, буквально даже бессмысленно, что Ди с Келли представили свои сверхъестественные способности только лишь на пятый день с момента их приветствия королем? Что они все это время делали в неполомицком замке?! И разве не дважды удивительно то, что оба известные из печати сеансы – это просто куча банальных фраз вдохновенного призрака, говорящего о божьем милосердии, о необходимости сойти с дороги греха и т.д. и т.п.? Зачем было необходимо окружать замок кордоном из самых верных людей Кишша и написание завещания королем? И наконец, в третий раз: неужели не странно в отношении уже упомянутой банальности контактов Батория с двумя англичанами (предполагая, что они столь идиотские, как это нам известно из печатных сообщений), что наследник Ивана Грозного, царь Федор, делал все возможное, чтобы проведение этих сеансов не допустить? Это этих попыток, вне всякого сомнения – с помощью пурпурного серебра, мы находим на странице 129 книги Бугая: "В ходе пребывания в Польше Ди получил крайне выгодное предложение от царя Федора, желавшего привлечь оккультиста в Москву, предлагая ему колоссального годовое содержание".

Документ, находящийся в руках потомка Хелливелла, имеет стократно большее значение, чем все напечатанные сообщения. Это описание двойного сеанса, состоявшегося 24 мая 1585 года. В королевском помещении находилось пять человек: король Стефан Баторий, воевода Альбрехт Лаский ротмистр Шандор Кишш, доктор Джон Ди и медиум Эдвард Келли (переводчик не был нужен, поскольку король превосходно знал несколько языков, в том числе латынь и немецкий). Баторий потребовал от мага раскрыть ему тайну пурпурного серебра. Ди поклонился и попросил что-нибудь такое, что могло бы его "навести" (король вручил ему сребреник, найденный у Градовского), и вместе с Келли приступил к делу, используя для этого зеркала и кристалл. Погруженный в транс Келли увидел темное, выложенное камнем помещение в мариенбургском замке. За столом сидел седобородый мужчина, который, возможно, и был бы похож на древних пророков, если бы в лице его не отражалась злоба, а взгляд не был бы столь же острым, словно железный клинок, закаленный в адском огне. Одет он был в белую рясу с черным крестом на левом плече. Напротив него у стола стоял рыцарь, доспехи которого частично закрывала накидка с большим крестом, идущим через всю грудь от шеи до пояса. Он то судорожно сжимал пальцы, то выпрямлял их, выбрасывая из себя слова хриплым шепотом, словно в горячке. Под высоким готическим сводом каждое слово, даже самое тихое, взрывалось и отражалось мощным эхо к висящим на стене распятию, клепсидре и боевому щиту с мечами и огромным рогом, которые сияние свечей дбывало из полумрака очень четко, словно в тире.

- Боже мой, сохрани меня передо мною же! – произнес рыцарь.

- Аминь, - спокойно ответил на это сидящий. – Да убережет тебя Господь перед твоей слабостью.

Рыцарь оторвал взгляд от распятия и поглядел на своего собеседника.

- Брат мой, разве не помнишь ты, что этот человек неоднократно освобождал взятых в плен орденских братьев, это он спас комтура Оттона и его людей в захваченном Иоганнисбурге, что он всегда защищал…

- Я как раз просил Господа, хотя ты наверняка не дослышал, чтобы именно тебя всегда защищал перед слабостью в сражении со злом, ибо слабостью являются жалость и слезливые воспоминания, пристойные лишь женщинам. То, о чем ты вспоминаешь, было давно, времена изменились. Но наши обязанности не поменялись, и их следует исполнять.

В глазах рыцаря блеснуло отчаянное возражение.

- Я, брат Великого Магистра Ордена Девы Марии… я, перепоясанный рыцарь… я должен быть палачом?!... Да еще и таким образом, не кинжалом или мечом!... Брат!...

- Ты обязан быть десницей справедливости, а перед тем забрать назад принадлежащее нам. И ты знаешь как Иди уже!

Рыцарь упал на колени.

- Брат, умоляю тебя… Прикажи мне выйти на бой одному против сотни, я пойду!... Прикажи отобрать жизнь у врага, но в сражении, на поле, не так!...

- И так необходимо для славы Господней.

- Что?! Пятая заповедь: не убивай, - сказал Спаситель!... Пускай это сделает кто-то другой!

- Ты ошибаешься. Пятая заповедь: не убий, вот что сказал Господь. Своих рук ты не запачкаешь, все сделают кнехты. Ты же только проследишь. Убийство язычника, это не грех, даже убийство его таким вот образом, не скрываю – варварским. Так желает Ягелло, и это повиснет на его совести, а то, что он поручил это нам, то в этом же наше счастье, ибо мы сможем вернуть себе розовое серебро. Впрочем… убийство вождя язычников, который сражается с Христовой верой ради деревянных идолов, что размножаются по их лесам, это поступок – милый Святейшей Троице! In morte pagani gloryfikatur Christus[3]… Пойми наконец, брат! Без этого серебра, даже если бы у нас были самые острые на всей земле мечи, самые твердые щиты и самые мужественные сердца, здесь мы не удержимся, раньше или позднее нас сметут!

- Нам поможет Господь!

Сидящий снисходительно поглядел на стоящего на коленях, в его глазах замерцала тень изумления человеческой наивностью.

- Воистину… он поможет нам, но только если мы поможем себе сами!... Вот ты говоришь: кто-то другой… Кто?! Амое главное из всех вещей – это наше быть или не быть! Секрет хнают всего лишь пять членов Ордена: Hochmaister, Grosskomtur, Oberster Marschall, Oberster Spitter и Tressler[4]. Теперь ты стал шестым. Шестым я сделал тебя без согласия на то Большого Совета, который обвиняет меня в утрате сокровища. Посвящая тебя, я нарушил закон, но должен был это сделать, поскольку сам уже слишком стар, чтобы ехать туда, а помимо себя я доверяю только лишь тебе, брат!

Он склонился и поднял рыцаря с колен, чтобы прижать его к себе.

- Если ты этого не сделаешь, это станет приговором мне и тебе! Фон Ротенштейн только и ждет, чтобы убрать нас. Смерть Кейстута и пурпурное серебро заткнут ему рот, ты же после меня примешь на себя руководство Орденом! Но Большой Совет выразит на это согласие только тогда, когда ты свершишь столь великое деяние.

Голова рыцаря дрожала в объятиях старца, голос которого неожиданно сделался ласковым и мягким, словно тело змеи:

- Ты сделаешь это, брат, для нас двоих, для Ордена и для Христа, ведь правда?...

- Сделаю… - прошептал рыцарь.

- Да укрепляет твой разум и десницу твою Дух Святой. Поспеши, Ягелло может раздумать, или же он сам может узнать о пурпурном серебре и обокрасть нас… Опасаюсь я этого языческого пса…

- Я боюсь только Бога…

В голосе Великого Магистра зазвенела колокольная бронза:

- Я же имею право отпустить грехи любому, кто действует во славу Ордена! Ego te absolve in nomine[5]…

- Брат, - перебил его рыцарь, - заглядывая в глаза собеседнику, - веришь ли ты в спасение?... И, ради христовых ран, скажи мне правду!

Старец ласково поцеловал его и произнес:

- Una salus servire Deo, caetera fraudes… Intelligis?... Prudenter age et fiat voluntas Dei… Sine mora![6]

В этот момент Келли расхохотался во весь голос: ха, ха, ха, ха, ха! – и пришел в себя. В соответствии с записью доктора Ди: это сам сатана расхохотался при последних словах, а медиум, сам того не понимая, лишь воспроизвел эту реакцию, как перед тем воспроизвел диалог Великого Магистра Винриха фон Книпроде с его младшим братом Ульрихом.

Второй сеанс состоялся вечером того же дня. На сей раз Келли увидел темный коридор замка в Креве. В освещенной лучиной нише стояло четыре человека: комендант замка, Прора; его брат, молчащий пес крестоносцев, Бильген[7]; прибывший с Бильгеном посланник Ягеллы, Зыбентей, и безымянный палач, местный, человек Проры[8]. Далеко, на другом конце коридора, раздались сильные удары по полу, эхо от них бродило вдоль стен, и казалось, будто весь замок дрожит в своих основаниях. Четверо ожидавших увидели в полутемном провале увеличивающиеся силуэты – это был Книпроде с сопровождавшими его кнехтами и ведущий их заместитель Проры. Бильген склонился к уху брата:

- Идут.

- Слышу!... Вот только…

- Только что?

- Только все еще трудно понять, почему Ягелло желает, чтобы все сделал этот волк-крестоносец?

Бильген осклабился в усмешке.

- Князь мудр, он желает иметь чистые руки, чтобы потом, если бы все сделалось известным, никто бы не лаял, будто бы он приказал убить собственного дядю.

- Говоришь – мудрый? А вот мне кажется…

Бильген приложил ему палец к губам, значаще глядя на Зыбентея, после чего спросил:

- Ты будешь разговаривать с крестоносцем или я?

- Мне все равно. А кто это?

- Книпроде, брат Великого Магистра… Хорошо выбрали, это самый храбрый во всем Ордене человек. Говорят, что сердце его крепче панциря его доспехов.

- Поглядим… У самых твердых мякли руки, когда вставал они перед Кейстутом. Жмудины верят, будто бы он может убивать крестоносцев взглядом.

Бильген весело рассмеялся.

- А может князю хотелось проверить: правда ли это, ха, ха, ха, ха!... Не больай, этот человек в сотне битв участвовал; хотелось бы мне иметь столько же грошей, сколько он наших убил.

- Тьфу! – сплюнул Прора.

Они замолчали. Через мгновение крестоносец, держа свой шлем в левой руке, а правую – на рукояти короткого кинжала, сунутого за пояс в том месте, с которого свисали цепочки, удерживающие ножны меча, встал перед ними.

- Кто из вас управляющий замком? – спросил он.

- Это я, - ответил Прора, выныривая из тени.

Комтур повернулся к нему и злобно процедил:

- Тогда почему брата Великого Магистра Ордена приветствует в воротах какой-то слуга?

Прора затрясся от злости, он хотел уж было рявкнуть что-то, но вновь почувствовал руку своего брата, только теперь на плече. Бильген вышел вперед и сладким голосом сказал:

- Прошу прощения, благородный комтур, но мы ожидали вас несколько позднее. Мой брат дарит Орден таким же уважением, как и все мы, доказательством чему может быть приготовленный для вас ужин…

- Я не стану есть… - перебил его Книпроде, едва удержавшись от того, чтобы не сказать: с вами! – давайте сразу же к делу. Где пленник?

Бильген вынул из руки брата тяжелый ключ и показал его крестоносцу со словами:

- В подземелье.

Книпроде отдал шлем одному из кнехтов, поглядел на ключ, словно перед ним была некая диковина, и спросил:

- Куда?

Они отправились по лестнице в подвалы, не обменявшись ни единым словом. Только внизу крестоносец спросил у Проры:

- Он сам?

- Нет, с ним слуга, Остафий Омулич.

- Он будет мне мешать.

- Не будет, - глухо заметил на это Прора.

Все остановились перед дубовой дверью. Бильген вставил ключ в замок, дважды повернул и обеими руками дернул за ручку. Дверь злобно заскрипела и раскрылась настежь. В слабом свете показался сгорбившийся силуэт человека, готового к сражению.

- Выйди! – приказал ему Бильген.

Человек не пошевелился. В бледном освещении факела горели белки его глаз. Бильген отступил в сторону, и в тот же самый миг слуга Проры нажал на спусковой крючок арбалета. Болт погасил один глаз мужчины, пробивая череп навылет и бросая Омулича навзничь. Тело за ноги выволокли в коридор, а крестоносец направился к двери, двая знак кнехтам, чтобы те обождали. Тут же подскочил Бильген.

- Господин! Сам?...

- Да.

- О, Господи! Благородный господин!...

- Чего ты боишься? Ведь у меня есть оружие, а у него нет.

- Так ведь он и голыми руками справлялся с оружными!...

- Паршивыми тогда должны были быть те рыцари. Сойди с дороги.

- Господин! – не уступал Бильген, - нельзя ведь его мечом… ну… князь Ягелло требовал, чтобы не было крови… князь хотел…

Литвин приложил ладони к шее и призвал на лицо ужасную гримасу удушаемого. Книпроде вздрогнул.

- Знаю. Ваш князь желает, чтобы все выглядело на самоубийство через повешение. Я бы не стал браться за это, если бы не то, что… В общем, не твое дело! Отойди.

Бильген пропустил его. Комтур вошел в высокое помещение с забранным решеткой отверстием наверху и захлопнул за собой дверь. Какое-то время он водил глазами, чтобы те привыкли к еще большей, чем в коридоре темноте, поскольку камеру освещал лишь несчастный светильник.

В углу, на каменной скамье, сидел 85-летний мужчина, закутавшийся в ферязь, под шеей завязывающуюся серебряным шнуром, выглядел он гораздо моложе своих лет. Его лицо было повернуто к крестоносцу, но тот не видел глаз под двумя кустами густых бровей – могло показаться, что Кейстут провалился в сон. Комтур стоял неподвижно, тело его было заряжено нервной вибрацией. Он глянул в сторону – стены молчали той же самой тишиной. Неожиданно в этой тишине раздались слова, произнесенные на столь совершенном немецком языке, что Книпроде почувствовал запах кирпичных помещений Мариенбурга:

- Ты убил невиновного. Разве твой Бог, твоя вера, позволяют такое?

Немец почувствовал себя легче; голос вернул ему уверенность в себе, реальность мира.

- Убийство язычника грехом не является! – твердо ответил он.

- Выходит, убийство двух язычников, тоже не грех. А чем же является беззащитного рыцарем, получившим свой пояс после клятвы придерживаться рыцарского кодекса?

Комтур сделал шаг вперед.

- И это говоришь ты? Человек, который живьем сжег стольких взятых в плен братьев?

- Не я, а наши жрецы, криве-кривейты, и только лишь тогда, когда меня при этом не было. Я не позволял мучить пленных, очень часто их освобождал. Вы уже позабыли про комтура Иоганнисбурга и его людях?... И о том, что это не мы протянули руку за собственностью Ордена, но Орден протянул руку к землям наших отцов?!

Книпроде опустил глаза, словно прихваченный на вранье школяр, но тут же с яростью поднял их.

- Жаль слов, не будем об этом говорить!

- А о чем? Видимо, ты хочешь о чем-то поговорить, прежде чем убивать, в противном случае, сам бы сюда бы не пришел.

- О серебре с корабля, которое ты украл у Ордена. Где оно?

Литвин презрительно фыркнул.

- Где оно находится? – повторил Книроде уже громче.

- В земле.

- Где?!... Говори!

- Заставь меня.

Говоря это Кейстут поднял ладонь и задержал ее над пламенем светильника, так чо по камере разошлась вонь горящей плоти.

- О пытках позабудь, поскольку они ничего не дадут.

Книпроде почувствовал, что вновь охватывает его то странное чувство, смесь беспомощности и страха перед человеком, которого держал в горсти, и который над ним издевался, поскольку боялся не тот, который обязан был бояться. И внезапно из его уст вышли слова, которых сам он не желал говорить, или, скорее, которые он хотел сказать иным образом, более непоколебимо, только никак не мог он удержать того другого, который ворочался в нем с момента разговора с братом. В голосе крестоносца невольно прозвучала просительная нотка:

- Я должен… обязан узнать…

В этот момент Кейстут поднялся. Он не был великаном, только угол падения света создал иллюзию, будто бы литвин перерастает крестоносца на голову – казалось, что своим телом он заполняет все пространство, от одной стены до другой. Он подошел к Книпроде и мягко сказал:

- Я знаю, что ты должен… И я тебе скажу.

Крестоносец широко раскрыл глаза.

- Скажешь?

- Я помогу тебе, но только если ты поможешь мне.

Книпроде отшатнулся:

- Я не могу позволить тебе сбежать, твоей смерти желает Ягелло, а он союзник Ордена.

- Я и сам ее желаю, слишком уж устал… Нет, я не о том думал. Скажу тебе взамен за другую жизнь.

- Чью?

- Женщины.

- Женщины?!... А-а, ты думаешь о той, что подстрекала твоего племянника, о жене Войдыллы. Нет, женщин я не убиваю.

- Вот и я не хочу, чтобы убил, но чтобы спас. И я имею в виду не жену того крота, но о женщине, с которой не сравнилось бы и тысяча Марий… Такую женщину, гордую и прекрасную, словно весна, боги посылают миру один раз в поколение, только лишь ради одного. Я был ним, и знаю, что все вы можете мне завидовать!... Послушай, крестоносец! Ничего уже не желаю я от жизни, желаю лишь, чтобы она выжила, чтобы Ягелло забрал от нее свои грязные лапы!... Обещай, что спасешь Бируте, и я скажу тебе.

Комтур почувствовал, что рядом с этим человеком он делается меньшим, и даже не заметил, как сердце впервые у него дрогнуло не от страха.

- Мне известно, что Ягелло пленил твою жену, но не знаю, где держит.

- В Бресте, на мазовецкой границе.

- И что ты хочешь, чтобы я сделал?

- Освободи ее или помоги, чтобы ее освободил мой сын, Витольд.

- Так поступить мне нельзя. Подобное решение должен принять только мой брат, Великий Магистр Ордена, по согласию Большого Совета и в согласии с Ягелло.

- Похить ее!

- Такого мне тем более нельзя без согласия брата.

- Тогда вынуди, чтобы брат на это согласился!

- Сомневаюсь, что он согласится. Орден не желает сейчас войны с Ягеллой.

- Тогда поищите свое серебро сами!

Книпроде замолк, чувствуя на своем лице жесткий, палящий взгляд Кейстута. Откуда-то выше, из-за окна, доносились окрики стражи. Он поднял голову. Между решетками виднелись звезды, разбросанные на темно-синей скатерти неба. Крестоносец пришел в себя, слыша голос литвина:

- Сколько раз в жизни ты сделал что-то такое, чего тебе было нельзя, но что было хорошим? Если не сделал ни разу, то встанешь перед своим Богом с пустыми руками, когда он призовет тебя дать ему отчет.

- Хорошо… - шепнул немец, - я свяжусь с твоим сыном, и мы попробуем выкрасть ее из Бреста.

- Еще одно. Сначала сделаешь это, а только потом отправишься за серебром. Оно от тебя не убежит, а вот Ягелло может убить ее в любой день. Тебе придется поспешить.

- Принимаешь меня за глупца?!... Нет, сначала я проверю, не обманул ли ты меня!

Кейстут пожал плечами.

- Воистину глупо говоришь. Если бы я желал тебя обмануть, сделал бы это безнаказанно. Я и так сегодня умру, ведь не можете же вы сказать Ягелле, что, прежде чем я буду убит, вам следует проверить, указал ли я истинное место… У меня меньше причин верить тебе, но я все же верю… Клянусь именем Праужиме и своей любовью к Бируте, что не обману тебя!

Открылась дверь, сделалось светлее, когда Бильген посветил лучиной.

- Чего?! – рявкнул Книпроде.

- Прости, благородный комтур, но мы опасались… потому что… так долго…

- Прочь!

Дверь захлопнулась. Вновь они остались одни, глядя друг на друга словно заговорщики.

У меня уже нет времени, - произнес комтур, …так где же?

- В Паланге. Обратись к матери-настоятельнице вайделоток святилища Праужиме и скажи: Свенткалнис, Свентупис, Свенткалнядауба, и она укажет тебе место на склоне горы, неподалеку от священного дуба предков. Ты и сам можешь найти его, но тогда пришлось бы долго копать вокруг дерева. Она покажет тебе, в каком месте вонзить железо.

- Что означают эти слова?

- Это пароль. По-жмудински: Священная гора, Священная река и Священный яр. Запомни: Свенткалнис, Свентупис, Свенткальнядауба. Повтори.

Книпроде повторил несколько раз, а Кейстут его поправлял. Тот же, когда урок закончился, глянул на грудь комтура и увидел небольшое распятие, висящее на цепочке на шее.

- Это твой бог?

- Да.

- Я о нем слышал. Его зовут Кристусисом, - уважительно произнес Кейстут, - и он приказывает прощать… Это правда?

- Правда… - ответил крестоносец, горло его что-то сжало.

- Ты любишь его?

- Как никого другого.

- Тогда положи на нем руку и поклянись, что вначале спасешь Бируте, а только потом отправишься за серебром.

Книпроде взял крестик в руку, сжал пальцы и почувствовал маленькое тело Иисуса, врезающееся ему в кожу.

- Клянусь.

- А теперь убей меня.

Крестоносец стоял, слоно не расслышал.

- Чего ждешь? Если нет силы, дай кинжал, я сделаю это сам.

- Ягелло не желает крови…

- Так, значит?... Он считает, что обманет народ. Тогда он глупее, чем я думал… Хорошо, пускай будет так. Иди за своими людьми.

Комтур не пошевелился, не выпуская распятия из руки.

- Прощай, - сказал Кейстут и повернулся к лавке.

Крестоносец, словно загипнотизированный, сделал шаг назад, второй, еще один, пока не оперся спиной о деревянные доски. Только после этого он отпустил крест, схватил за ручку и, дернув ее, выбежал в коридор. Щелкнул замок, тут же закрытый Бильгеном. Он, Зыбентей и комендант замка вопросительно поглядели на комтура. Книпроде оттер пот со лба и попросил:

- Пить!

Прора махнул рукой, и слуга побежал за водой. Тем временем комтур сбросил с себя плащ и начал отстегивать ремешки крепления панциря. Доспех бросил на пол, а вместе с ним пояс и позолоченный меч. Крестоносец молчал, а окружавшие тоже молчали, не понимая, что делает немец. Оставшись в кафтане, он подошел к двум кнехтам, вытащил у них мечи из ножен и примерил – они были одинаковыми. До Проры дошло до первого и, выдув губы, он с издевкой бросил в сторону Бильгена:

- Хорошо ты сказал, что это храбрейший из Ордена, вот только не прибавил, что полоумный, потому что, если дать Кейстуту меч, то и десятка Книпроде будет мало!

Возвратился слуга с водой. Крестоносец духом опорожнил металлическую кружку, обливая себе бороду, бросил ее за спину и сказал Бильгену:

- Открывай!

Тот отрицательно показал головой, сунул ключ за пояс и, расставив ноги, встал перед комтуром. С лица его пропала услужливая мина, слова он цедил резко, словно бил камнем о камень:

- Приказы были другие! У тебя, Книпроде, имеется приказ от своего брата и от старейшин твоего Ордена, у него, – указал на Зыбентея, - имеется приказ Ягеллы, у меня имеются свои рассказы, а у них, - указал Прора на слуг, - приказы от нас. Так что пускай каждый делает то, что ему надлежит! Ты должен задавить Кейстута!

- Молчи, подлый! – крикнул комтур, но Бильген все так же баррикадировал дорогу своим телом и своими словами:

- Рыцарства ему захотелось, сучий потрох!... Не зайдешь ты туда с мечами, не будешь меряться со стариком, это тебе не турнир! Он убил бы тебя, а потом – и не подойти, разве что с самострелом, выставляясь на гнев князя! Возьми кнехтов и веревку, разве что руками справитесь, дело ваше, вот только…

Закончить он не успел. Книпроде молниеносным движением приставил ему кончик меча под подбородок и прошипел:

- Слишком много лаешь, пес. Одно движение, и я прошью тебе горло. Ганс!

Стоящий ближе всего кнехт подскочил, вырвал у застывшего Бильгена ключ из-за пояса и по знаку комтура открыл дверь.

- Присвети!

Кнехт снял факел со стены и сунул его в темноту камеры. Неожиданно он вскрикнул и с побелевшим лицом отступил назад. Все забежали вовнутрь, толпясь в двери, и остановились будто вкопанные. Под окном на привязанном к решетке серебристом шнуре от ферязи висело величественное тело князя Жмуди. Голова у него свесилась на грудь, ладони были стиснуты в кулаки настолько сильно, что казалось, будто бы слышен треск суставов. Через мгновение, тишину, разрываемую тяжелым дыханием крестоносца, нарушил Зыбентей, что-то бормоча по-литовски. Книпроде из всего понял лишь одно слово: Бируте, и повернулся к Бильгену с вопросом. Тот же, весьма вежливо, словно бы толко что между ними ничего и не произошло, пояснил:

- Про Кейстута он сказал, что тот сдох, как и его девка, нарушившая закон Праужиме.

- Что ты сказал?!

- А вы и не знали, господин? Зыбентей, прежде чем прибыть сюда, утопил ее по приказу князя в Бресте, как собаку. Это уже дней пять назад случилось.

Лицо комтура начало синеть, и вот тут Келли потерял сознание, опустившись на ковер.Это было ровно в полночь.

Вот что стало мне известно из заметок доктора Ди, найденных мною в Англии. Достоверная ли это запись? С точки зрения графологии, она вне всяких сомнений, вышла из-под руки мага. А вот как с достоверностью? Скрупулезный и рационально-холодный ученый, Роман Бугай, изучив жизнь доктора, написал: "Ди, мистик и сторонник магии, в глубине души всегда оставался ученым и честным искателем истины".

Но давайте еще раз вернемся к Ульриху фон Книпроде. Из Кревы он отправился в Палангу, а его люди по дороге говорили, что командир страдает от странного заболевания, которая неожиданно превратила его в старика, и потому-то он молчит, словно заколдованный. В Паланге крестоносцы попали в засаду, приготовленную жмудинами. Большую часть кнехтов вырезали в бою, но нескольким удалось сбежать. Никто из них не знал, что комтур мог бы не допустить сражения и тем самым всех спасти, если бы он представил жмудинским воинам пароль, полученный от Кейстута. Только брат Великого Магистра Ордена этого не сделал.

Как для нападавших, так и для защищавшихся непонятным было то, что комтур даже не добыл меча. Он сидел на своем коне в неразберихе сражения и ждал. Могло казаться, будто бы он мертвенным взглядом следит за резней собственных людей, только на самом деле он видел лишь безбрежную пустоту мира, растянувшегося от Паланги до самых дальних горизонтов творения Господа, в которой находился только он один.

Книпроде позволил взять себя в плен без сопротивления. В глубине Жмуди, между обширными озерами в окрестностях Ворни, его поставили, сидящего на коне и привязанного к седлу, в полном доспехе, на вершине жертвенного холма; коню ноги закопали в землю, обложили бревнами и хворостом, после чего подожгли Священный Огонь, а сбившийся вокруг народ презрительно пел на своем странном наречии:

"Ant kalnelio, prie upelio

Dieną naktį ugnele smelk,

smelk, smelk.

Ten Žvaginis su Ruginiu

Oželi dievni at garbes smaug,

smaug, smaug.

Tu oželi žilbardzeli auk,

auk, auk.

Dievuks musų tavęs lauk,

lauk, lauk.

("Там на горе, при ручье,

Днем и ночью огонь горит,

горит, горит.

Там Жвагинис с Ругином

Козлов во славу Бога давят,

давят, давят.

Ты, козел седобородый, расти,

расти, расти.

Наш Бог тебя ожидает,

ожидает, ожидает".)

Закованный в сталь "козел", казалось, и вправду растет по мере того, как языки пламени охватывали костер, и поднимался к небу вместе с дымом вместе с чудовищно хрипящим конем. Белый его плащ, украшенный черным крестом, вздулся пузырем и сгорел в мгновение, словно сухой лист, а доспехи постепенно раскалялись, принимая цвет интенсивного багрянца.

И так вот в 1382 году смерть не по естественным причинам понесли: князь Жмуди Кейстут, его супруга Бируте и комтур Ульрих фон Книпроде, который не вернул Ордену пурпурное серебро. Это же событие привело и к четвертой смерти – в том же самом году, получив известие о смерти брата, скончался от сердечного приступа (официально, потому что более вероятным является то, что разъяренные товарищи из Совета Ордена этот приступ "ускорили") Великий Магистр Винрих фон Книпроде, после которого власть в Ордене взял в свои руки заядлый враг Книпроде, Конрад Цёльнер фон Ротенштайн. Только Орден уже так и не обрел пурпурного сокровища, не мог он больше множить молчащих псов в других народах, не мог он ссорить он друг с другом своих противников. Потому – когда через неполные три десятка лет старые молчащие псы Ордена вымерли – в 1410 году на полях Грюнвальда против Ордена солидарно встали нации, которые все минувшее столетие пытались добраться один другому до горла: поляки Ягеллы, с 1385 года короля Польши; литвины князя Витольда, а еще русины, чехи, моравяне, молдаване и татары. Армия Ордена была раздавлена, и "Deutscher Orden" никогда уже не обрел давнего могущества, постепенно клонясь к упадку.

Гораздо дольше, чем могущество Ордена, существовал культ Бируте, которую жмудинский народ почитал даже и после принятия христианства. Еще в ХХ веке литовский поэт Майронис (скончавшийся в 1932 году) писал, исрользуя настоящее время: "По деревням ходят песни о святой Бируте". Вершину приморской горы в Паланге тогда заняла часовня, построенная за счет собранных среди жмудинов средств и называемая "Baksztis szwietas Birutas" (могилой святой Бируте). Сомневаюсь, сохранилась ли она до настоящего времени[9], но Гора Бируте стоит наверняка, словно памятник тех времен, что минули вместе с людьми, столь же несчастными, как и мы.

Так исполнилось проклятие Горного Старца. Ибо крестоносцы владели еще двумя сребрениками из двадцати семи, за которые иудейские священники купили Поле Крови – Великий Магистр Ордена всегда хранил их в специальном ларце, потому-то их не отослали на корабле. С их помощью крестоносцы могли бы создать второе розовое сокровище, но они об этом не знали, а тратить их на подкуп двух людей было глупостью. Их передавали из поколения в поколение, ожидая таких двух, благодаря которым они могли бы вновь обрести весь пурпурный Сезам. И таким вот образом, после многих лет, эти два сребреника попали в руки прусских королей, но это уже другая история (я расскажу ее во вступлении к тому II).

В чьи руки попало пурпурное серебро сразу же после убийства Ульриха фон Книпроде – этого я так и не узнал. Одно только точно: серебро осталось в Жмуди, быть может, в Паланге, на склоне горы (там его закопал Кейстут), которую уже при христианстве назвали горой святой Бируте (геологически эта гора принадлежит Тельшевским горам).

А во времена Батория пурпурным сокровищем распоряжались уже русины. Король о том знал. Заметка доктора Ди о втором, вечернем сеансе от 24 мая 1585 года кончается утверждением, что монарх снова был разочарован, и что последующий сеанс состоится на следующий день, то есть 25 мая. Вот только запись того сеанса не сохранилась (или же никогда и не была кому-либо открыта) – возможно, что она сгорела в 1666 году во время Великого Пожара Лондона, когда огонь поглотил часть заметок Джона Ди. Но возможны и другие варианты.

Во время третьего сеанса Келли должен был увидеть нечто такое, что стало чрезвычайно угрожающим для владельцев пурпурных сребреников – возможно, то была топография места, в котором держали сокровище. Дело было настолько существенным, что как раз в этот момент король готовился к большому, решающему походу против русских, имея поддержку папы римского и западных держав. Шандор Кишш тут же был послан с группой "коммандос" на Жмудь за пурпурным серебром. Только все закончилось ничем, поскольку Баторий, совершенно неожиданно, будто бы после прикосновения волшебной палочки, скончался – в Гродно, в 1586 году (некоторые историки предполагают, что его отравили придворные врачи). Пурпурное серебро обладало даром делать весьма "неожиданными" уходы некоторых смертных с нашей юдоли. Если же говорить про Кишша, то он и его люди пропали в жмудских пущах – они никогда уже не вернулись, никто никогда уже не обнаружил их тел.

После исчезновения со сцены Батория и Кишша (причем, не прошло и года после неполомицких сеансов!), стражи пурпурных сребреников вспомнили, что живет еще человек, который в любой момент может навести кого-нибудь чужого на след, ибо он обладает даром ясновидящего – Эдвард Келли. И с этого момента Келли уже был живым трупом, смерть начала его разыскивать. На него осуществлялись многочисленные покушения, из которых он выходил целым только лишь благодаря своим сверхъестественным способностям. Только подобного рода игра не могла продолжаться вечно – в 1595 году Эдвард Келли погиб в странных обстоятельствах в Праге" (Бугай).

Здесь следует пояснить еще одну вещь. Я упоминал, что Баторий, расспрашивая в Литве о пурпурном серебре, услышал легенду о "серебре Убуртиса". Содержание этой легенды известно, поскольку в свое время ее записал ксендз Людовик Адам Юцевич в "Воспоминаниях о Жмуди". Эта байка рассказывает о немецком рыцаре, который превратился в дьявола-душителя, когда жмудины сожгли его живьем (так может, речь шла об Ульрихе фон Книроде?), и о русском крестьянине Убуртусе, который пришел на Жмудь и дьявола победил, добыв его сокровищницу, укрытую в горе Джуга (Юцевич назвал эту легенду "Мудрый Убуртис и дьявол"). Весьма любопытным является предположительный источник легенды об Убуртисе. Так вот, один из сотников смоленского полка, что был вспомогательным для польско-литовской армии под Грюнвальдом, звался Убуртянец или же Убуртинов (в немецких источниках: Uburtinus). Именно эта сотня русинов на обратном пути на родину отсоединилась от своего полка и пошла кружным путем, через Жмудь.

Вся последующая часть истории пурпурного серебра содержится в рамках длившегося несколько столетий поединка между Великим Княжеством Московским, с течением времени превратившимся в Российскую Империю, и Польшей – поединка, в котором Польша, сама не зная о том, обречена была на поражение и уничтожение. Тот, кто начал бы читать "Молчаливых псов" с предыдущего предложения, спросил бы сразу: почему это Польша в XVI и XVII столетиях – гигантская держава, растянувшаяся между Балтикой и Черным морем на севере и юге, между Одером и Днепром на западе и востоке, заранее была обречена на поражение и уничтожение? Ответ не заключается исключительно в пурпурном серебре, хотя оно оказало весьма полезным, а под конец – и решающим инструментом этого поражения.

Начнем с того, что в России империалистическую кровожадность повелителей поддерживал распространенный во всем обществе культ тех же повелителей, в то время, как в Польше из поколения в поколение привилегированные классы, магнаты и шляхта, силой понижали ранг и рамки власти монархов, приведя ее, в конце концов, до комического уровня. Польша сделалась курьезно страной Европы – у нее единственной не было сильной регулярной армии (ее заменяло шляхетское ополчение, которое становилось в ряды, если того желало, и не становилось – если не желало), и она не знала сильной, абсолютистской, королевской власти, способной вести осмысленную внешнюю и внутреннюю политику. Отсутствие такой власти было не только результатом моральной нищеты и глупости обладателей голубых кровей, но еще и их продажности; "молчаливые псы" изнутри и втихую, неумолимым терпением разлагали народ и его правительство, как бактерии разлагают больную плоть. Действовать тем же оружием в отношении противника было нельзя в свяхи с другим существенным недостатком – отсутствием в Польше пурпурного серебра, которое Россия берегла, словно зеницу ока, и которым весьма разумно пользовалась.

Баторий был сильным правителем, и "молчащие псы" не могли придержать его эффективно, как только устроив ему "неожиданную" кончину. Русский историк Карамзин писал: "Король этот, один из величайших монархов на свете и самый страшный неприятель России, кончиной своей доставил много радости Москве". Потом был еще один шанс, уже последний столь крупный – в XVII столетии.

В 1610 году главнокомандующий польских войск, гетман Станислав Жулкевский, разнес на клочки русскую армию в битве под Клушиным, занял Москву, склонил русских бояр к избранию царем польского королевича Владислава IV и начал готовить польско-русскую унию. Все шло, как по маслу, русская аристократия в большинстве поддерживала поляка. И если бы все это удалось, сегодня Польша доходила бы до Камчатки, разговаривала бы со США как равный с равным, а может даже, как и более равный. А не удалось дело потому, что папаша, польский король Зигмунд III, сделал все, чтобы… отодвинуть сына от царского престола! Боярин – хранитель сокровища, человек, имени которого мы не знаем, и который действовал в сговоре с двуличным (на первый взгляд способствующим Польше) московским патриархом Филаретом – вскрыл на Жмуди тайник со сребрениками, и новорожденные "молчащие псы" из окружения Зигмунда стали подстрекать отца против сына. Зигмунд III потребовал царского трона для себя лично, а от русских, чтобы те оптом перешли в католичество, что было нонсенсом, и что, естественно же, возмутило православный народ. В результате всей той польской свары царем стал… сын Филарета, Михаил, тем самым учредив династию Романовых. Миру известно мало случаев, когда из рук выпускают столь грандиозный шанс.

Последствия разногласий, возникших по причине пурпурного серебра и раздирающих Польшу изнутри, проникновенно заметил придворный проповедник Зигмунда III, Петр Скарга. В проповеди "О домашнем несогласии" он с опережением на несколько сотен лет и с громадной точностью пророчествовал упадок и последующую неволю Польши:

"Придет посторонний неприятель, вцепившись в вашу смуту, и станет говорить: "Разделено сердце их, теперь погибнут", и не омешкает посвятить своего времени для своей мягкой, но для вас – злой тирании. Ждет того тот, который вам зла желает, и говорить станет: "Ну, ну, сейчас пожрем мы их, поскользнулась нога их, и никто отнять у нас их не может". И несогласие это приведет на вас неволю, в которой все свободы ваши утонут и в смех обратятся; и станет так, как говорил Пророк: "сделается слуга равным с господином, рабыня равной с хозяйкой своей, и священник – с народом, и богатый – с бедным, и тот, кто купил имение – равен с тем, что его продал". Ибо все, с домами и здоровьем своим в неприятельские руки попадать станут, подчиненные тем, кто их ненавидят. Земли княжества крупные, которые с Короной соединились и в единое тело с ней срослись, отпадут, и разрыв этот вынужден из-за раздора вашего (…). И станете вы, будто вдова осиротевшая, вы, что другими народами правили. И станете на посмешище и оскорбления неприятелям своим (…). Станете служить врагам своим, как Святое Писание грозит: "в голоде и жажде, в обнажении и недостатке всяческом. И наденут ярмо железное на выи ваши"…".

Автор этих пророческих слов умер в том же самом 1612 году, в котором поляки угробили возможность объединения в единое целое Короны, Литвы и Руси под польским скипетром. И с этого момента начинается спуск к уничтожению. Польша съеживается и делается ничтожной, а рядом вырастает могучая, современная Россия.

Эту новую Россию начал выстраивать царь Петр Великий, а сокровищем его сокровищницы в "процессе грубого проникновения российских интересов в организм Речи Посполитой, цель которого заключалась в порабощении ее государственных сил" (Юзеф Фельдман) было спрятанное в Жмуди "серебро Убуртиса". А как еще можно было бы объяснить, что в Польше, начиная с XVII века, поколение за поколением магнатов и целые генерации шляхты позволяли продать свои души Петербургу, и, устами провозглашая "любовь к отчизне", делали все, чтобы отчизну эту ослабить и отправить в неволю. Пока "молчащие псы" набирались из пешек, все это не было таким уже угрожающим. Но с тех пор, как ними стали князья, принимающие решения о судьбах страны – все уже было предрешено. Уже при короле Августе II "царь Петр подкапывался под его трон с помощью своих приспешников, к числу которых теперь принадлежали наиболее важные сановники Речи Посполитой" (Фельдман). Мицкевич так говорил об этом: "Петр Великий организовал громадную разрушительную машину, начиная против Польши эту войну подстрекательств и подкупов, что стала прелюдией к насилиям его последователей (…). В одном можно не сомневаться, что российский кабинет всегда шел этим путем".

Решающий удар России наступил в момент смерти Августа III. Именно тогда царица Екатерина II Великая посадила на польском троне своего бывшего любовника, Станислава Августа Понятовского (1764). Одновременно Петербург поднял гигантское наступление коррупции, подкупая польскую шляхту (в основном, депутатов сейма) и магнатов золотом; ну а наиболее важных сановников, тех,у кого имелось решающее влияние на короля и судьбы народа – пурпурным серебром.

Через сто лет, в 1866 году, великий польский художник, Ян Матейко, представил трагедию Польши XVIII века символической картиной "Рейтан", изображая на этом холсте сейм и главных изменников. Это возбудило гнев внуков тех "молчащих псов". Один из аристократов, выдавая себя, в соответствии со всеми правилами поведения этих серебряных тварей, за оскорбленного патриота, рявкнул:

- Отослать это в Петербург, там купят!

Матейко прищурил свои честные глаза и презрительно процедил:

- Купили живых, могли бы купить и нарисованных!

Теперь же нарисую и продам их я. Разверну перед вами сагу об измене и о борьбе с изменой; борьбе, кульминационным моментом в моем рассказе станет величайшая из экспедиций, которую когда-либо отчаявшиеся самоубийцы предприняли с целью обнаружения и уничтожения сокровищницы с пурпурным серебром. К этому рассказу я готовился в течение многих лет, собирая материалы и выслеживая те сюжеты, которые не были полностью ясными. Поначалу для меня ясным было только лишь одно: я обязан написать это, для себя и для вас, ибо пришел к тому самому выводу, который сформулировал американский писатель Эдгар Лоренс Доктороу в интервью для "Санди Ревью":

"Я пришел к выводу, что если и есть нечто, что всех нас объединяет, то это наша собственная история (…) и это дело слишком серьезное, чтобы можно было оставить его политикам и историкам".

Я прошу отложить эту книгу всех тех, кто не любит истории, кто погружается исключительно в современности. "Когда мы говорим "история", то инстинктивно думаем о прошлом; и это ошибка, поскольку история представляет собой помост, соединяющий прошлое с настоящим, и в то же самое время определяет направление, направленное в будущее". Приведенное выше предложение, взятое из работы превосходного историка Алана Невинса "Gateway to History", как нельзя более лучше соответствует "Молчащим псам". И еще Р. Д. Коллинвуд, который написал в "The Idea of History":

"Всяческая история является современной историей: не в бытовом значении данного слова, когда современна история означает описание событий относительно недавнего прошлого, но в точном смысле – осознания наших действий в ходе их совершения. Тогда история является знанием о самом себе живого разума".

И речь как раз идет об этом сознании и знании о себе, ибо "человек, лишенный исторической памяти, не приготовлен к трудностям сегодняшней жизни" (Чингиз Айтматов).

Главными героями данного рассказа станут личности польской и русской национальности, а так же представители венгерского семейства Кишшев, потомки ротмистра Шандора Кишша, того королевского "desperado" для специальных поручений, которого Баторий привез из Венгрии на берега Вислы, и семья которого здесь уже и осталась. Все мужские представители рода Кишшей были обременены заданием, которое им поручил исполнить ротмистр Шандор, но сменялись поколения, а задание все так же оставалось неисполненным. Когда в 1765 году умер 68-летний Ференц Кишш, на поле боя оставались еще: его сын, 35-летний Имре Кишш, авантюрист, ищущий счастья в самой далекой Азии, и внук, 15-летний Золтан Кишш, сирота с рождения, поскольку мать его скончалась родами. Ференц Кишш на смертном ложе передал сыну сведения, собранные предыдущими поколениями Кишшей, и взял от него клятву, после чего спокойно уснул. С этого момента Имре Кишш должен был сам заняться своим сыном, поскольку на свете они остались абсолютно сами – последние из Кишшей.

Однажды летним утром, продав семейную деревню в Малопольше и все, что только можно было продать, три человека отправились в Варшаву: Имре, Золтан и их слуга Станько. Станько радовался, поскольку мог, наконец, сбежать от беременной Марины, дочери кузнеца. Золтан тоже радовался про себя, так как, наконец, мог увидеть что-то помимо дедова имения. Ну а Имре был пропитан горячкой пурпурного серебра, отыскать которое его обязывали три вещи: семейная традиция, клятва и любовь к невозможным вещам.

ГЛАВА 1

"A LA MORT"

Я всхожу на башню и вниз гляжу со стены:

Над долиной, над вязами, над рекой, словно снег,

Белые клочья тумана, и свет луны

Кажется не зыбким сиянием, а чем-то вовек

Неизменным — как меч с заговоренным клинком.

Ветер, дунув, сметает туманную шелуху.

Странные грезы завладевают умом,

Страшные образы возникаю в мозгу.

(Уильям Батлер Йейтс "Башня, перевод Григория Кружкова)

Все, что я сейчас расскажу, я увидел с Башни Птиц, что стоит неподалеку от города, словно забытый страж разрушенного дворца. Ее стройный силуэт из черных, поседевших камней, высится с севера над горизонтом, а ветер, непрестанно дующий с востока, тихо шелестя, обдувает ковры трав и врывается в ноздри, принося запах далеких пространств и какое-то рвущее душу беспокойство. Осенью он срывает листья с деревьев, оставляя мрачные скелеты. Пустоши, растягивающиеся между башней и городом, делаются тогда похожими на сожженную землю. Бесплодные залежи и бурое небо, будто во сне.

До меня в башне проживал безымянный старик, о котором хорошо говорили только птицы, потому что он их кормил и умел3с ними разговаривать. То был уже последний отшельник, понимающий животных в цивилизации, что существует и до настоящего времени, и в которой первым инстинктом человека, к которому приближается животное – это схватить или ударить. Человек вечно оставался глухим к дружбе, сигнализируемой другими созданиями, он игнорировал всяческие знаки понимания и сигналы тактичных приглашений, пока это недружелюбие создало между ним и животными непреодолимый разрыв. Осталось сожительство со вшами, гнидами, клопами и тараканами, ну и традиционное алиби в форме плененных птиц, избиваемых плетью лошадей, скота и домашних собак, но уже тогда, в первых годах станиславовской эпохи, в моду начали входить все менее разумные породы собак, словно бы человек желал избавиться от комплексов, что рождаются тогда, когда хозяин до неприличия глупее своего четвероного питомца.

Всякое появление старика на вершине башни вызывало огромную суматоху среди птиц. Они слетались отовсюду верещащими оравами и обседали его полукругом, завистливо поглядывая на фаворитов, которым можно было садиться на рукавах, плечах и даже на волосах. Птичник нашептывал им что-то на каком-то странном языке, некоторых пернатых звал по имени и всех ругал, когда птицы толпились и толкались друг с другом. Наибольшей дружбой он дарил птиц, сбежавших из городских клеток. Там (в городе) они получали полное содержание, за что, однако, нельзя было купить их сердца, а когда им удавалось сбежать, благодаря невниманию служанки или непослушанию ребенка, птицы сразу же становились очень дикими, недоверчивыми и беспокойными. Такие птицы знали, что к человеку нельзя приближаться под страхом смерти. Вот только птичник был волшебником, и он умел склонять их на свою сторону.

Когда отшельник заканчивал свою речь и выслушивал, что собирались ему сказать птицы, он крошил хлеб, сердясь при виде драк за кусочки – при этом он приказывал, чтобы гости кормились поочередно, по одному. Потом птицы улетали, а старик погружался в тишину, глядя в небо, наполненное Богом. Он чувствовал, что от этого своего наблюдения становится лучшим и более умным, и знает он гораздо больше, чем в день, образ которого никогда не переставал его преследовать. Тогда он был молод и изнасиловал девушку, грубо сломив ее сопротивление, когда же кончил, она прижалась к нему своей покрытой слезами щекой. Он тогда бросил ее, и теперь не может себе этого простить. Она видела его, как он сидел на башне и сосредоточенно в гаснущее пламя собственной жизни, которое потратил понапрасну, хотя мог стать исключением и обмануть дьявола. Я попрощался с ним в отчаянном вое тысяч птиц, когда выбрал смерть.

Вокруг башни разворачивается великая фантастика ночи с ее звездами, а далекие голоса собак, воющих на Луну, призывают влюбленных и во мраке подыгрывают тайной любви. Потом приходит день, солнце выгорает в своем путешествии, и когда оно, все окровавленное, прощается с миром, появляюсь я. Вдыхаю окружающий меня воздух вместе с постепенно темнеющим вечером со вкусом липкого, пьянящего напитка; тяжелые ароматы кустов, выделения краснеющих древесных стволов и запахи, прилетающие в дуновениях со стороны реки Вислы. Отсюда, с вершины, я вижу все, словно бы я был Келли, вглядывающимся в волшебные зеркала и черпающим из них всю истину. Делать это нелегко, но каждый может войти в Башню Птиц, вскарабкаться по крутым ступеням на самый высокий этаж, на отмытую дождями платформу, которую окружают зубцы с бойницами и попробовать. Достаточно иметь призвание к колдовству, к вызыванию духов из перстней мавров и ламп, а так же силу заклинать реальность двадцатью четырьмя зигзагами алфавита. Тогда все делается открытым, до самых отдаленных границ мира и страны, о которой я хочу вам рассказать.

Я вижу все это очень четко: все выглядело совершенно по-другому. Корона и Литва уже несколько столетий объединенные в одно государство, тогда были гораздо большими, ведь механического двигателя никто не знал. Небо и реки были гораздо чище, земля наполнена лесами, ночи были более романтичными, да и звезд было больше, но сколько же их упало вниз с того времени. По дорогам без конца и края плыли цыганские повозки, цветастые, будто сказки. У рыб было больше свободы, животные чувствовали себя более безопасными, только лишь люди были такими же – жестокими и слепыми. Наверняка, жизнь была точно такой же гнусной и наполненной прелестями, а за мечтания ты платил такую же цену, но вот часы тикали медленнее и оставляли тебе время на более мучительную тоску. Из воздуха в легкие врывалась пыльца необычных кошмаров, вылепленных из теней воскрешенной Винкельманном античности и агонии Священной Инквизиции, сюда же следовало прибавить немножко Гомера и Торквемады, саксонского фарфора и порнографии французских мастеров рококо, шумихи карнавалов, залитых ливнем фейерверков, и блеска коронаций в пышности, родом с золотых галеонов. Мир застыл на склоне великого дня минувших столетий и ожидал нового дня революции, машин и фабричной смазки. Если вам хотелось впитать последнюю капельку средневековья, щепотку ренессанса, горстку контрреформации, понюшку жизнерадостности барокко и охапку обманчивой иллюзии просвещения – это было самое идеальное время.

С вершины башни видно каждое селение, каждое имение и каждый город, а лучше всего – Варшаву, во всем ее величии, на первый взгляд совершенно похожую на другие столичные города, в которых на каждом шагу встречаешь красавиц, каждую всего лишь раз, как один-единственный случай, но каждая овладевает тобой, проходя мимо, и в этом заключается колдовство этого заносчивого мира больших господ. Рано утром каменные дома и дворцы незаметно стареют, а жизнь тащится настолько сонно, что даже святые в глубоких нишах костела при кладбище мечтают о чем-то, пускай даже гадком и несвежем, что могло бы разодрать эту посеревшую простынку. Только в полдень город просыпается словно похмельная невеста, потягивается и начинает работать выстраиваемое с момента коронации Станислава Августа реноме съезжего дома всей Польши и Европы. По мере ухода времени, под конец дня раскручивается карусель балов-маскарадов, пикников, званых обедов, выездов, балов, ансамблей, "вечеров", театров, шулерских малин, танцев, концертов, флиртов и чудесных интриг. Мир походит на громкую свадьбу, на которой все пользуются испорченностью отдающейся гостям невесты.

Правда – ни в одном ином городе того времени, за исключением, разве что, Неаполя и Петербурга, не соседствовали друг с другом столь непосредственно, самая изысканная роскошь и самая чудовищная нищета (трупы бедняков валялись на улицах так долго, пока их не убирали, за счет милостыни прохожих, самая бедная из бедных погребальная каста), только нищета является чем-то мало привлекательным, чтобы мы могли заниматься ею в этой книге. Давайте-ка вернемся к более забавным вещам.

Иностранцам, приезжающим в Варшаву в средине 60-х годов XVIII века, импонировала восхитительная свобода хозяев, наполненная доверенным, легким тоном, столь отличная от немецкой несгибаемости, итальянской скупости, французской пустоты и английской напыщенности, пропитанная сарматским темпераментом в забаве и ссоре, пониманием в напитках, богатством столов, гнущихся под самой богатой столовой посудой, умением танцоров и любовной сноровкой изысканных дам, не стесняемых какими-либо побочными склонностями при пересечении границ флирта. Достаточно сказать, что в ходе варшавского сезона семейной жизни просто не существовало; муж и жена проживали отдельно, не зная друг о друге, они встречались совершенно случайно на балах или в театре, ну а карнавал представлял собой истинный мораторий приличной жизни, он был отсрочкой вплоть до самого поста всяческих запретов, за исключением сексуального насилия и убийства. Париж сходил с ума от зависти[10].

Сегодня уже можно спокойно глядеть на те времена, и тогда можно отметить в эпохе упадка польского общества множество приятных сторон. Это был бы истинный рай, если бы не чрезвычайное размножение и распространение венерических заболеваний, называемых "варшавскими", скрупулезную статистику которых вел тогдашний знаменитый врач, доктор Фонтен, но разве мог бы удержать европейское первенство город, совершенно их лишенный? "Соотношение сифилиса к остальным заболеваниям составляет 6:10 – столь сильно распространено это повсюду царящее зло. Нет ни сословия, ни возраста, которые не были бы охвачены этой болезнью. На сотню рекрутов в Варшаве приходится восемьдесят с венерическими заболеваниями", - пишет посещающий сарматскую столицу Й. Кауш ("Nachrichten über Polen").

Станиславовская Варшава была знаменита и рекордным количеством пяти категорий проституток, начиная с дорогостоящих кокоток-содержанок (итальянок, француженок и немок, гораздо реже – полек), о которых шведский путешественник ностальгически писал, что они "даже мертвого могли бы вернуть к мужским занятиям своими губами". Их можно было видеть в роскошных экипажах в городе или на бал-маскарадах в Радзивилловском дворце, где сенсациями дня были выходки, заключающиеся в том, чтобы отбить мужчин от содержанок дамами из света. Потом шли девки, имевшие собственное жилье и изображавшие из себя замужних женщин или вдов, с целью повышения за счет этого цены. Потом шли падшие женщины, снимающие комнаты в домах горожан. И так дале, вплоть до сточной канавы. В это весьма сложно поверить, но нигде более не проживало столько безносых, ну а мужчины публично хвалились принимаемыми лекарствами. Вплоть до 1793 года, то есть до самой банковской и политической катастрофы, это сборище всяческих непристойностей ужасно привлекало европейских паразитов обоего пола (всяческих подозрительных графов, баронов и баронесс, художников, фокусников, шулеров, алхимиков, целителей и масонов, певиц, субреток et consortes), стремящихся в Варшаву и здесь погружающихся в надвислянское apres nous la deluge (после нас хоть потоп). Одним из первых в этом плане, в 1765 году, был знаменитый Джакомо Казанова, большой знаток женщин, который никогда не делил их на дам и проституток, впрочем, автор максимы для всех эпох: "В наши счастливые времена вовсе не нужны продажные девицы, раз мы встречаем столько подчинения у приличных женщин".

Чего искал в Варшаве этот "Человек Европы", сам называющий себя шевалье де Сенгальт, вольный каменщик, bon-viveur, эрудит, философ, шулер, поэт, историк, переводчик, мемуарист, математик, алхимик, шпион, дипломат, предприниматель и беглец из "свинцовых камер" венецианского Дворца Дожей. Развлечений? Вполне возможно, так как Париж ему уже приелся, в Венеции было полно шпионов инквизиции, Лондон был нафарширован пуританами, Рим – кредиторами, ну а Берлин представлял собой "прусские казармы", которых невозможно было выдержать. Казанову манила Вена, но и над голубым Дунаем трудно было выдержать с тех пор, как императрица Мария-Терезия внедрила в своем государстве так называемые "Комиссии по чистоте", совершенно исключающие достойную забаву вдвоем. Монархиня пришла к выводу, что наихудшим из проступков является внебрачная чувственная любовь, что следовало из глубоких мыслей императрицы на тему множества грехов. Она считала, будто бы гордыню трудно отличить от достойной похвалы степенности; скупость, вообще-то, является гадким недостатком, но попытка ее искоренения нанесла бы удар экономии; обжорство само себя наказывает несварением, так же как лень – скукой, ну а зависть невозможно поймать на горячем. Оставалась только несчастная чувственность, и вот ее следовало искоренить. В подобной ситуации Джакомо, чемпион континента по соблазнению монашек, должен был высмотреть для себя какую-то другую метрополию. В том, что он выбрал Варшаву, нет ничего удивительного; гораздо более любопытно то, что в нее он добрался через Петербург, где переговорил с эмиссаром начальника германских розенкрейцеров, доктором медицины Шляйссом фон Лёвенфельдом.

Впоследствии Казанова утверждал, что его мечтой было стать секретарем польского короля, и что он делал все, чтобы принять эту должность ради того блеска, который она приносит с собой. Тут он лгал. И делал это чуть ли не в каждом предложении своих мемуаров, в том числе и в том месте, где мы читаем, что "избегал любовных интрижек и карт, работая для короля с надеждой стать его тайным секретарем". Но уже через три месяца кредиторы обложили его, словно свора собак – кабана, ведь он попал в страну, в которой азартные игры были не только безумием, но и профессией.

Уже при предыдущем правлении эпидемия азартных игр распространяла опустошение ("В карточных играх таяли наиболее громадные магнатские состояния; в одну ночь проигрывали по полмиллиона золотых", - писал Казимеж Конарский в "Варшаве времен Саксов"), но только лишь при Станиславе Августе Варшава увидела, что такое настоящий азарт Мнение путешествовавшего тгда по Польше англичанина Н. У. Врекселла не оставляет ни малейших сомнений: "Ни в какой из европейских стран страсть к карточной игре не достигает столь губительных высот, равно как и не приводит к столь фатальным последствиям". Тогдашний хроникер, Енджей Китович, сообщает: "Крупных господ охватил какой-то безумный гонор проигрывать в карты по несколько, а то и по полтора десятка тысяч червонцев. Кто не разбирался в картах, кто не мог похвалиться, что на публике в Варшаве не проиграл или не выиграл в карты тысячу-другую и имел для того средства, считался скупцом и грубым человеком".

Казанова был опытен в шулерстве, только он никак не мог предположить, что на берегах Вислы встретит гораздо лучших, чем он сам. Китович упоминал в своей книге о том, что "великий коронный подскарбий, Адам Понинский, щулер по профессии, стоял во главе конгрегации мошенников и командовал шулерскими бандами". Но это было уже позднее, в конце 70=х годов. В тот момент, когда Джакомо Казанова прибыл в Варшаву, вождем этого тайного сообщества был его земляк, двадцатисемилетний шулер из Милана, Карло Алессандро Томатис, которого король в первый же год своего правления (1764) назначил "начальником спектаклей", то есть директором первого в Варшаве публичного театра, а во второй (1765) сделал итальянца своим камергером и дал титул графа де Валери. Интимная близость короля и мошенника (можно понимать это и наоборот, ибо Томатис был королем картежников, а Понятовский – политическим шулером) родилась в Петербурге, где оба получили приманку для своей деятельности. Новоиспеченный граф открыл свой театр в старом театральном здании на улице Крулевской (в Саксонском Саду) в 1765 году, относясь к нему, как к источнику доходов, но мало заботясь о репертуаре. Правда, наибольшие доходы он получал от шулерской деятельности, развитой в промышленных масштабах. "К ней он умело приспособил весь свой стиль жизни. В карты играл целыми ночами…" (Вацлав Токарж).

Именно с этим человеком, который сыграет важную роль в драме пурпурного серебра, столкнулся в Варшаве шевалье де Сенгальт. Поначалу последнего обыграли в "Квиндичи" (Пятнадцать – (ит.)) и в "Макао". Очутившись на мели, Казанова воспользовался первым же случаем, чтобы обратиться за вспомоществованием к королю (он был с ним в хороших отношениях, благодаря рекомендательным письмам, которые привез с собой в Польшу). Случай представился во время обеда у королевской любовницы, пани Шмидт. В какой-то момент шевалье воспользовался знанием правил элегантных собраний и провозгласил "философическую" сентенцию из Горация:

- Нищий, который не навязывается к монарху, получит больше, чем настырный проситель.

На следующий день, во время мессы, ему незаметно передали рулон с двумя сотнями дукатов ("Только поблагодари Горация", - сказал Понятовский), и Казанова дал концертный показ игры в "Ландскнехта", игры, прозванной адским именем "Дьявольская", уголовно преследуемой во Франции уже во времена Людовика XIII. До него не дошло, что люди Томатиса позволили ему выиграть, ибо такой получили приказ; Томатис и те, которые отдавали приказы уже ему, рассчитывали на то, что Казанова, выиграв состояние в карты, Польшу покинет. Но так не случилось - шевалье приехал сюда не только лишь за золотом и потому не намеревался говорить "пас".

В этот момент он сделался крепким орешком, так как его нельзя было попросту убить. Защищала его не сколько королевская протекция, на которую можно было бы махнуть рукой, сколько международная слава и факт, что уже в Гааге он выступал в качестве посла французского военного министра и сразу же военно-морского флота, герцога де Шуазеля, так что и сейчас мог быть агентом державного кормчего западной Европы. Поначалу даже считалось, что это имеет какую-т связь с попытками Понятовского установить сотрудничество с Францией, но весьма скоро оказалось, что Казанова играет другую, гораздо более опасную игру. Задача исключения его из этой игры была возложена на Томатиса, а его оружием были карты.

В последний день января 1766 года оба господина встретились на костюмированном балу во Дворце Коссовских. Это был великолепный дом, вечно наполненный слугами, музыкантами и гостями, профессиональных картежников среди которых имелся целый легион. В тот день сливки общества Варшавы, с участием всех зарубежных послов, их любовниц, а так же самого короля, развлекались от души до самого рассвета, и не только лишь танцами. Но как раз во время танцев случился небольшой инцидент, отмеченный немногими, но для нас настолько существенный, что мы никак не можем пропустить его. После окончания менуэта Томатис шепнул несколько слов придворному кассиру, Генрику Бастиану, который передал эти слова в ухо приятелю монарха, Ксаверию Браницкому. Тот незамедлительно отыскал Казанову и с вызовом произнес:

- Шевалье, вы смеялись, когда я танцевал!

Джакомо, которого застали врасплох, удивленно глянул на него и ответил:

- Синьор генерал, я смеюсь настолько часто, что если бы желал танцевать лишь тогда, когда не смеюсь, мне пришлось бы танцевать исключительно на похоронах своих друзей.

- Шевалье, либо вы передо мной немедленно извинитесь, либо завтра я станцую на ваших похоронах! – предупредил его Браницкий. – Даже если я танцую неважно, дерусь хорошо!

- В этом случае вам совет: всегда сражайтесь, но никогда не танцуйте! – посоветовал ему рассерженный Казанова.

В этот момент к ним подошел король и прервал ссору:

- Господа, я запрещаю вам ссориться! Клянусь, что за дуэль посажу обоих в маршальскую башню на хлеб и на воду до самого конца карнавала!

На этом завершился краткий обмен словами между двумя галантными кавалерами, ни один из которых не уступал другому в искусстве остроумных выпадов, что было тогда одним из обязательных умений и даже мод; недостаток образования, денег и красоты менее позорили, чем отсутствие щегольства в словесном фехтовании, и только лишь импотенция да супружеская верность считались более ужасным недостатком. Золотая брошка той моды, популярная тогда светская игра "Un bureau d'esprit" (бюро остроумия) представляла собой истинную школу саркастичного языка.

Помимо короля, столкновение заметил еще один человек, чемпион в уже упомянутом искусстве ранить словом, любимый паж короля, Туркул, который с самого начала маскарада не спускал глаз с Томатиса. И только лишь он один всю эту сцену хорошенько запомнил.

В три часа ночи компания решила сыграть в "аполлоновского оракула", и монарх отослал Туркула, чтобы тот переоделся Аполлоном, тем временем, подстрекаемый собеседниками, сам рассказывал о последней проказе этого "юноши проворного характера, живого, будто электрическая искра, ну а уж озорством превышающий кого угодно". Все смеялись до боли в животах, да ведь и было отчего:

Туркул, красивейший мальчишка с безумным воображением, отличался неуемным талантом к шуткам, которые устраивали при дворе массу замешательства. НЕ отличавшийся терпением король все время обещал его наказать, только все как-то откладывалось и откладывалось, когда однажды вечером в королевском кабинете забился канал в камине, и дым стал заполнять комнату. Станислав Август сорвался с кресла, бурча:

- Que deviendrai-je dans cette fumee?!

- Jambon, Sire![11] – пошутил паж и тут же рванул за дверь, видя разгневанные глаза короля.

Вскоре после того Станислав Август вызвал своего адъютанта, генерала Чапского, приказал ему отвезти Туркула на придворной карете в сумасшедший дом и оставить его там под ключом на несколько дней в знак наказания. Генерал приказ исполнил. Он посадил пажа в карету, не говоря, для чего, а когда подъехали под монастырь бонифратров, в котором помещалось заведение для умственно больных, приказал привести отца-настоятеля. Тут паж понял, что ему угрожает и, горячечно ища шанса для себя, вспомнил, что королевский адъютант страдает от разновидности шейного спазма, проявлявшегося в форме конвульсий в момент сильного волнения. Так что, когда в воротах появился настоятель, шутник опередил Чапского, и пока тот не успел открыть рта, с огромной серьезностью объявил:

- По воле Его Королевского Величества объявляю, что присутствующий здесь генерал, как страдающий умственным расстройством, должен находиться здесь недолгое время, пока не поправит здоровье!

Слыша это, Чапский что-то бешено рявкнул, из-за чего с ним тут же случился спазм, заметив который, священники тут же вывернули ему руки и завели в монастырь. Туркул предстал перед королем на следующий день. Станислав Август не верил собственным глазам.

- Ты здесь?... А с генералом Чапским виделся?

- Виделся, Ваше Величество, и, отвезя его к бонифратрам, оставил там на излечение.

Монарх расхохотался, сразу же послал в монастырь за адъютантом, а Туркула простил, и вот теперь, в первые часы февраля Anno Domini 1766, рассказывал историю развеселенной компании на балу во Дворце Коссовских. Ему не было известно лишь одно: что паж не простил ему, причем даже не попытку закрыть его в монастыре. Но нам следует об этом знать, чтобы нам стали понятными дальнейшие фазы драмы, которую я только начинаю перед вами раскрывать – словно трубадур ткань с рисунками, требующими объяснения и аккомпанемента на ярмарках перед толпой зевак[12]. Пускай вас пока что не пугает временный хаос этих картинок, со временем они сложатся в единое целое и проведут к сути дела.

На самом же деле паж возвратился в Замок прямиком после монастыря. Он вбежал в королевский кабинет, и монарха там не застал. Он пробежал по коридору и очутился в передней залы для приемов, но и там все было пусто, как будто бы все во дворце перемерли. Со стен сочилась гробовая тишина, и сердце Туркула стиснул иррациональный страх. Он повернул в сторону королевской спальни. В темном коридоре его ослепили янтарные солнечные лучи, процеженные сквозь щелки оконных штор. Когда он открыл глаза, то увидел перед собой своего начальника, обергофмейстера пажей Его Королевского Величества, Пьера де Кенигсфельса. Напудревнный манекен в парике баррикадировал проход и глядел на него как-то странно, с напряжением.

- Где король? – спросил паж.

- Зачем тебе король?

- Хочу отдать ему поклон.

- Потом поклонишься, сейчас же уйди. Король дремлет.

Туркул значительно глянул над плечом обергофмейстера в сторону двери в спальню и понимающе усмехнулся:

- С кем? С Ружанской или Шмидт?

- Не твое дело! Будет лучше, если ты отсюда улетучишься до вечера. Даю тебе выходной.

- Выходной?... У меня и так выходной, сегодня не моя очередь. Вот только король желал запереть меня в качестве наказания в монастыре бонифратров…

- В качестве наказания!... Глупец. Беги отсюда!

Тут у Туркула от подозрений закружилась голова. Бессознательно он сделал шаг вперед, желая обойти Кенигсфельса, но манекен переместился в ту же самую сторону и не пускал. Паж отскочил от него и побежал по коридору в том направлении, откуда пришел. У двери в столовую он наскочил на камердинера Брюне. Он еще питал отчаянную надежду, но понял, что ничего не узнает, если проявит хоть тень неосведомленности.

- Кто же подсунул ее королю? – атаковал он.

Брюне опустил глаза и покраснел, словно прихваченный на краже поваренок. Туркул схватил его за отвороты сюртука.

- Ах ты, сволочь! Так это правда, как мне сказали, что это ты ее сосватал как сводник!

Брюне затрясся от испуга.

- Mon Dieu!... Это не я!... Клянусь!... Не я! Сам я никогда бы подобного не сделал!

- Врешь, перед тем уже делал!

- Но не с такими, как она! То была приличная девушка, с моей дочкой дружила! Да я…

- Кто это сделал?!

Камердинер тяжело дышал, ничего не говоря, словно бы у него отобрало речь. Паж так сильно прижал его к стене, что у Брюне затрещали ребра.

- Говори, добрый папаша, а не то я сделаю твою дочку сиротой!

- Томатис!

- Каким образом?! Чем он ее склонил?

- Разве к королевской постели нужно склонять?

- Ее – так! Так чем же?!

- Не знаю, вроде бы как он обещал ей роль в театре…

Паж ослабил нажим и остался сам. Сверху, с плафона, хихикали злобные амурчики, стены же, казалось, вибрируют в такт с ускорившимся пульсом. Отреагировала память. Пажу вспомнилось, как когда-то Томатис зацепил его в кафе:

- Правда ли то, что в некоем доме, в котором мне приписывали какую-то долю остроумия, вы сказали, что у меня его нет вообще?

Тогда он ответил:

- Пан Томатис, ручаюсь, что в этом нет ни единого слова правды. Никогда я не бывал в таком доме, в котором бы вам приписывали хоть сколько остроумия.

Итальянец усмехнулся и сказал:

- Выходит, ты бываешь только у себя? Ничего страшного. Там ты тоже сменишь мнение.

- Вы в этом уверены, мил'с'дарь?

- Ну да. Терпение!

Туркул долго стоял в пустом коридоре и не мог сдвинуться с места. Но каждая уходящая минута смывала с него возмущение, словно дождь, смывающий пыль с дверей кареты; открылись ворота холодного спокойствия, которое было более страшным. В конце концов, пажа охватило чувство непонятной усталости, в которой все дела, за исключением ненависти, теряют свою важность и усыпают. Всякий, кто прошел бы тогда рядом, мог бы стать первым, кто увидел бы нечто особенное: слезы, текущие по лицу вечного весельчака двора Его Королевского Величества. Только никто так и не прошел.

Так родился новый Туркул, в котором было, как в пословице, больше желчи, чем крови. Пословицы, вроде как, это народная мудрость, но ведь народы состоят из людей, так что пословицы касаются и индивидуумов. Ни одна из них в данный момент не подходила лучше всего к этому человеку, обезумевшему желанием мести, чем старая поговорка: "Некто, укусивший тебя, напомнил тебе, что и у тебя есть зубы". Бедный человек, правда? Но не только потому, что его обидели.

Ненавидящий человек меньше страдает. Даже если через эту ненависть вспоминается прошлое, страдает он меньше. Страдать он станет позднее, когда уже удовлетворит жажду мести и увидит, как мало это дало, как ничего не исправило, и как сильно эта месть была ненужной. Туркул смог убедиться в этом еще эти самым днем, в ходе первого из трех своих актов мести.

Этот молодой человек является важной dramatis personae этой части моего рассказа, так что было бы необходимым представить его поближе. Хроникер Варшавы XVIII века, Антони Магер, вспоминает о нем в своей "Эстетике столичного города Варшава": "Среди всех королевских пажей самым веселым был красавчик Туркул, юноша из достойной семьи из давней Галиции, обученный языкам и рисунку, при том весьма остроумный в своих шутках". К королевскому двору он попал с момента смерти родителей, павших жертвой эпидемии, и здесь стал чем-то вроде королевского шута; своим ехидством он пробуждал веселье одних, но и враждебность гораздо большего числа людей. Женщины его просто рвали на куски: он прошел через многие знаменитые постели Варшавы и позволил поглотить себя водовороту дворцовых интриг, которые в тогдашней Европе, управляемой представительницами прекрасного пола (от мадам де Помпадур на западе, до Екатерины II на востоке), проклевывались в постельных складках. Его считали циником, поскольку парень провозглашал извращенные принципы любви, но по сути своей был человеком честным – он только притворялся негодяем, чтобы не отпугивать женщин.

В начале 1765 года Туркул полностью изменился, когда вернулся из родимых сторон, где устраивал дела с наследством. Он все так же был из числа тех, кто лучше сносят свои недостатки, чем чужие, и по-старому насмехался над всем и вся, но при этом отключился из интересов придворных кругов, а что самое поразительное, порвал все свои любовные связи, чем возбудил любопытство Станислава Августа:

- Ты заболел, тебе уже не по вкусу женщины, или в голове у тебя призвание к целибату?

- Сир, - меланхолично ответил на это паж, - в голове у меня женщина, каких мало, которая защищает меня от женщин, каких много.

- Аллилуйя! Я таки был прав, что ты сделался жмотом и болен от любви. И ничего тебе не остается, как только жениться и плодить туркуляток. Тандем[13]!... Это хорошо складывается, так как при дворе давненько не было свадьбы. Я плачу!

- Благодарю, Ваше Величество, но я не хочу жениться.

- А это почему же, тандем?

- Из опасения, чтобы не заиметь похожего на меня сына, который должен был бы лгать, льстить и ползать перед кем-то.

- Ты – льстец? О твоих шуточках думают по-другому. Похоже, что ты о себе имеешь худшее мнение, чем о других, и чем они – о тебе…

- Если могу судить по себе, сир, человек – это скотина, которую мутит исключительно при виде других, никогда перед зеркалом, и никогда ему не видно, что зеркало собирается блевануть.

Тошноту, о чем всем известно, легче всего получить, зная секреты кухни. Туркул проживал в Замке, где стряпали по образцу тогдашних мод и жизненных стилей, и где честные люди представляли собой крайне редкую разновидность своего вида. По сути своей, это было роскошное место, в котором сверхчувствительный альбинос его покроя мог сделать только три вещи, спасающие перед шизофренией: либо послушаться отвратительного совета Шамфора ("Необходимо каждое утро глотать жабу, чтоб не испытывать отвращения остальную часть суток, которую необходимо провести среди людей"), либо полностью лишиться совести, полностью подгоняя себя под большинство; или же найти себе временное убежище от всего этого болота. Для пажа таким противоядием сделалась кружевница, которую он привез из Галиции, устроил ее на квартире в Старом Городе и протежировал в качестве поставщицы кружев для двора. Было ей девятнадцать лет, а тело – из рода тех, являющихся причиной, что монахи вешаются на веревках колоколов. От других известных ему женщин ее отличало нечто весьма существенное: она всегда краснела, гася свечи, перед тем, как лечь в постель.

Из Замка Туркул вышел, ступая словно слепец, с широко раскрытыми глазами, руками ища возможности прикоснуться к стене. Через калитку, прозванную Заврат, он пересек защитные стены и очутился на Подвале. Прохожие, с которыми он сталкивался, окидывали его сердитыми взглядами, а то и руганью. В конце концов, он очутился в винном подвальчике на Медовой, где начал пить без какой-либо умеренности. Паж с кем-то разговаривал, поднимал тосты и распевал куплеты, пока все вокруг не смазалось и не погасло.

В себя он пришел от того, что страшно кричал. Над ним висела ночь, совершенно пустая, до самых звезд, что давали какую-то опору для глаз. Сам же он валялся в каких-то развалинах, без верхней одежды и без кошелька. Туркул почувствовал ужасный холод и тупую боль в голове. Чей-то хриплый голос заскрежетал рядом:

- Лучше тебе?

Молодой человек увидел бородатое лицо наполовину человека, наполовину зверя, с горящими в темноте белками глаз.

- Ты кто такой? – прошептал он.

- А ты кто такой?

- Королевский паж,

- Так мы с тобой сиамские близнецы, потому что и я – паж короля.

- Какого еще короля?... Король, он ведь один…

- Э-э, мало ты еще чего знаешь. Имеется король цыган, король картежников, король нищих и твой… королек, над которым стоит король, присланный царицей.

- Репнин? Так ведь он же посол России…

- Нет, вот он – настоящий король. А твой – всего лишь слуга.

- А твой?

- Выше моего был только Бог.

- Был? Это как же…

- Бог умер, а ты об этом не знал? Оглянись-ка получше… Ужасно ты глупенький, совсем как твой королек. Нет более надоедливых глупцов, чем глупцы интеллигентные.

Паж поднялся, уселся и получше пригляделся к фигуре в лохмотьях.

- Так кто ты такой? – спросил он снова.

- Свободный человек, нищий.

- Так это ты меня…

- Откуда! Тебя обворовали какие-то бандиты, радуйся еще, что жизнь оставили.

- "Басёр"[14]?

- О-хо-хо-хо! Сразу нужно было говорить, что ты обвешанный золотом вельможа, потому что по роже не узнал. "Басёр" со своей бандой только за такими охотятся… Не надо такими именами бросаться… Разве тут своего жулья не хватает? Дали по голове, вот и все. А то ты во сне орал, словно резаный. Я услышал и нашел тебя здесь. Наверное, снилось тебе что-то… Замерз?

- Холодновато.

- Тогда выпей. Держи.

Нищий подал Туркулу глиняную флягу с водкой, когда тот отпил несколько глотков, отобрал и сказал:

- А теперь можешь рассказать.

- Что?

- Сон.

- Зачем?

- Тебе станет легче. Такой сон – словно тяжелый камень, что лежит на сердце, и человек, который носит это бремя, желает его сбросить. Если расскажешь мне об этом, может он и упадет. Но принуждения нет… Ну, кто тебе снился?

- Почему ты не спросишь, что мне снилось? Откуда знаешь, что мне кто-то снился?

- Потому что только люди доставляют истинную боль. Об этом мне известно. Ну?

- Мне снилась женщина, которую я люблю…

- Расскажи мне.

Туркул замялся. Неожиданно, словно бы его кто уколол, он раскрыл рот:

- Я искал ее. Ходил по городу и разыскивал дом, в котором она живет… Тот дом я нашел, я ходил по нему… там было с тысячу комнат, все пустые, словно улицы…

- Выходит, то был дворец?

- Да, то был дворец… И везде было полно ветра, который бросал листья…

- Во дворце?

- Ну да, и во дворце тоже. Это тебя удивляет?

- Нет. Рассказывай дальше, уже когда ее находишь.

- А откуда…

- Знаю, иначе бы не орал во сне. Расскажи. Твой камень, твое бремя уже стало меньше.

- Да, я ее нашел. Она лежала голая на диване, сопротивлялась… На ней лежал мужчина. Он сильный… хотел ею овладеть… Тогда я подбежал, схватил его за волосы стал тащить. Но она… она вонзила мне пальцы в глазницы… Было ужасно больно. Я отпустил его волосы, прикоснулся к собственным глазам, а она вытащила из-под него ногу и оттолкнула меня, как отталкивают надоедливое существо!

- И что было дальше?

- Дальше?... Надо мной издевались, я же хотел сбежать, только в той комнате не было ни дверей, ни окон, и я не мог из нее выйти. Меня заставили глядеть, как они это делают… А были они бесстыдными… Она лежала на нем, а потом… когда уже лежала под ним и глядела на меня, сказала что-то, чего я не понял, а они снова смеялись. Я оперся о стену… стена же начала дрожать, трескаться, а потом расступилась…

- Это потому, что я дергал тебя за плечи, когда кричал.

Туркул закрыл лицо руками и замолчал. Через какое-то время он поднял голову и спросил:

- А ты… случался ли тебе подобный сон?

- Мне он снится часто. Каждый видел подобный, либо же он его еще увидит.

- Кто же наносит тебе боль в твоем сне?

- Человек, которому я отдал все имущество отца, лишь бы только помочь ему сделать карьеру. Сам же нанялся на корабль и уплыл. Вернулся без ноги, а он же не впустил меня в свой дворец. Мне снится, будто бы он травит меня собаками. Вот и все.

- Ты любил этого человека?

- Да, то был мой брат.

- И ты уже рассказывал этот сон кому-нибудь?

- Да.

- И твой камень спал с твоей души?

- Нет.

Туркул схватился за стенку и поднялся.

- Ладно, пойду я уже… Где это мы?

Нищий вытянул руку.

- Вот там Барбакан, видишь?... Дорогу найдешь. Если когда-нибудь захочешь помощи, приди к костелу святого Яцека. Там я сижу с утра.

- Ты мне помочь не сможешь, уж слишком высок идет игра, при дворе.

- Парень! Да может я знаю секреты и людей твоего короля лучше, чем ты. Не отталкивай столь поспешно моей руки, чтобы не остаться одному.

- Томатиса знаешь?

Глаза нищего загорелись, словно две капли фосфора, но тут же погасли, а в его голосе не прозвучало хотя бы тени возбуждения:

- Хорошо знаю.

- Ты хорошо его знаешь?!... И, возможно, даже хорошо о нем думаешь…

- Думаю, что это человек, который сжег бы чужой дом, чтобы сварить себе яйцо. Как видишь, думаем мы одинаково… Это его ты хочешь убить?

- Убить? Нет! Убивая, я прояил бы к нему жалость, а во мне жалости нет. Я хочу сделать его несчастным; хочу, чтобы он страдал до самого конца жизни, чтобы он измучил бы себя собственным страданием!

- И что ты выдумал?

- Пока что ничего, но способ найду!

- Со мной найдешь быстрее, поскольку я не думаю о нем распаленной головой и лучше знаю жизнь.

- Так кто ты такой? – в очередной раз спросил паж.

- Тот, кто поможет тебе отомстить. Знаешь что… Бога нет в живых, но, по-видимому, жив его Сын, если случилось то чудо, что ты встретился со мной, а я – с тобой. Ты и не предполагаешь, как сильно мы можем помочь друг другу. Я ждал тебя почти что два года!

- Ты ждал меня?... Не понимаю…

- Придет время – поймешь.

- В чем я могу тебе помочь? Золота хочешь?

- Серебра, но не такого, какое ты мог бы мне дать, так что не будем об этом говорить. У каждого имеется кто-нибудь такой, кого он желает достать, так же как и у каждого есть свой сон. Ты хочешь Томатиса, а я…

Он огляделся по сторонам, прислушиваясь, и закончил шепотом:

- …Репнина!

- И что ты к нему имеешь? – таким же шепотом спросил Туркул.

- А то, что он желает сотворить с Польшей то же самое, что Томатис с твоей девицей. Вернее, уже это творит, а Томатис ему помогает.

- Что ты сказал?!

- То, что ты услышал. Томатис принадлежит ему! Не думай, будто бы я тебя обманываю. Ты сидишь под королевским креслом и имеешь уши, так что воспользуйся ними. Проверь, не оболгал ли я его. А потом возвращайся, поговорим.

Паж еще раз присмотрелся к нищему, только в темноте мало чего было видно, кроме горящих глаз.

- Может и вернусь? Как тебя зовут?

- Меня называют Рыбаком.

- Мое имя Туркул. Пойду я уже.

И он осторожно начал идти через развалины по направлению торчащих в лунном свете зубцов Барбакана. Дуновения ночного ветра подталкивали его в спину, юноша чувствовал прикосновения невидимых рук, что подталкивали его к дому. Когда уже он встал перед ним, то сунул руку в карман жилета и нащупал ключ.

Во второй раз за эти сутки он пришел в себя уже когда почти что наступил день. Рассвет еще не наступил, но наступал. Глянув в бок, Туркул заметил, что девушка лежит с открытыми глазами, из которых катятся слезы. Она тоже не спала.

- Не спишь?

- Нет… - тихонечко ответила та, а через миг прибавила еще тише: - …любимый.

Только ее лицо не дрогнуло, девушка не повернулась к нему, не пошевелилась, словно бы ее парализовал проникающий в окна мягкий свет. Они лежали молча, друг рядом с другом, каждый со своими мыслями, что путешествовали рядом, словно две реки нарастающего страха. Внезапно Туркул почувствовал на себе ее ладонь и услышал:

- Расскажи мне…

Юноша закрыл глаза. Ну что он мог ей рассказать? Теперь она была всего лишь чужим, ненужным телом, без единой капельки божественности; а уже дальше, в его только-только начинающихся расчетах с жизнью, девушка была бы чужой. Ему хотелось взять ее грубо, после чего демонстративно бросить на стол несколько медяков; девицу он поимел, но в горячке забыл, что его ограбили, не оставив ни гроша. Только сейчас это до него дошло. Одевшись, он вынул из карманчика ключ, положил его на комоде и быстро вышел, не произнеся ни одного из злых слов, которые приготовил заранее. В его сердце поселились чувство поражения и еще большая, чем раньше, ненависть к тем другим; ненависть, которая способна нести человека долго, словно парусник Летучего Голландца, быть воздухом и пищей, ночью и днем, любовью и отречением, заменить объятия женщины и домашний уголок; ненависть, в которой любой сон-отдых, это всего лишь временное перемирие. Именно таких, как он, разыскивал Имре Кишш, и за этого отчаявшегося пажа заплатил бы мешок червонцев. Но он получит его задаром, только еще не сейчас, пока же что у нас имеется 1 февраля 1766 года и бал во Дворце Коссовских.

Туркул переодевался в сына Зевса и Латоны в будуаре хозяйки дома, где уже лежали приготовленные древнегреческие одежды. Ему помогала известная танцовщица, итальянка Катаи, метресса "начальника спектаклей". Паж не просил ее о помощи, но был этому рад, так как у женщины имелся театральный опыт. Та надела тунику на нагой торс Туркула, задрапировала, а когда закончила – прихватила зубами его шею и кончиком языка начала рисовать овал вокруг его подбородка, в то время как руки потянулись ниже, под тунику, и острые ноготки углубились в тело юноши. Катаи дышала все быстрее, ища своими губами его рот. Паж глядел на нее в изумлении. Лицо ее было еще молодым, но его сумерки были уже заметны, и было видно, что вскоре природа заберет то, из чего сплела привлекательность танцовщицы, оставляя одну только похоть. Настырные пальцы итальянки распаляли тело пажа, и хотя он вовсе ее не желал, в голове мелькнула мысль, что так вот, по стечению обстоятельств, он отплачивает Томатису за "шутку", которой тот уничтожил его убежище.

Катаи, стоящая лицом к двери, вдруг побледнела и начала делать вид, будто бы пытается поправить непослушную тунику на теле Аполлона. Туркул повернулся и увидел в двери ненавистную рожу. Томатис стиснул кулаки, его лицо было искажено гневом. Король картежников подошел к паре, рванул танцовщицу, отбрасывая ее назад, и хотел уже было вывести, как паж заступил ему дорогу и насмешливо фыркнул:

- Ach, quella rabbia detta gelosia![15]

А поскольку ответа не дождался, с наглостью продолжил:

- Ревнуете, signore Thomatis? Ну, знаете, это просто неслыханная претензия! Слишком много для себя делаете чести! Сейчас я все объясню. Рогоносцем ведь становится не первый встречный. Знаете ли вы, чтобы для того, чтобы им стать, нужно быть человеком вежливым, светским, милым, а самое главное – иметь хоть немного мозгов в голове? Так что, в первую очередь, приобретите сии предметы, ну а потом именитые люди поглядят, что для вас можно будет сделать. Вот кто, такому как вы сейчас, мог бы наставить рога? Какой-нибудь прислужник. Вот когда придет время беспокоиться, я первым принесу вам свои поздравления.

У Томатоса на висках выступили жилы.

- Погоди, паяц, я еще займусь тобой! Пока же что я уже сделал начало, после которого весь город может тебя начать поздравлять. Сейчас же у меня в голове более важные дела, но придет время выставить тебе очередной вексель к оплате!

- И снова фальшивый? Можете не трудиться. Я первым заплачу вам столько, что и не поднимете. Даю вам свое слово.

Лицо итальянца изменилось, явно восхищенный, он расхохотался:

- Пугаешь? Ха, ха, ха, ха, ха!!!... Poverino, да ты же гол, как божок предсказаний, котрог изображаешь; иди и наворожи себе сам. Если попадешь в точку, поседеешь от страха.

- Эх ты, сводник, Гомера не знаешь, - парировал паж. – Иди, почитай "Илиаду", там Аполлон – это бог безвременной кончины. Ну ладно, меньше об этом; гораздо хуже то, что ты, как антрепренер королевского театра, не знаешь Гольдони, который сказал: La gelosia e passione ordinaria e troppo antica"[16].

Да, этот поединок Туркул выиграл, но эта победа в риторике была для него всего лишь закуской перед обедом.

В зале ожидали с нетерпением, Аполлона приветствовали аплодисментами. Он уселся на троне, держа в руке оливковую ветвь, после чего получил от дам первый вопрос; вопрос, естественно, касался любви, а чего же еще он мог касаться? При встречах вдвоем народ попросту занимался любовью, когда же встреча происходила в более широком кругу, тогда занимались теориями любви. При этом разбирались всяческие оттенки порывов человеческого сердца, насмехаясь над супружеством (это считалось хорошим тоном; чудаком считался тот, кто искал в браке чувств), прославляя взаимные романы, но вместе с тем вознося на пьедестал платоническую любовь! Понятное дело, мало кто откровенно практиковал принципы этого идеала, противоречащего человеческой натуре и всему порядку в мире, но даже пьяная мурва[17] (как элегантно говаривали наши деды, если находились в смешанной компании) не осмелилась бы среди бела дня противостоять моде на фразеологию о превосходстве чистого сердца над стремлением к успокоению чувственных желаний. Заданный же Аполлону вопрос звучал так:

- Какого мужа следует искать, чтобы быть удовлетворенной?

Паж подумал минутку и сказал, облекая ответ в олимпийский тон:

- Молодой – непостоянный; в средних годах – ревнивый; старый – ни на что не пригодный; красивый – хороший для других; гадкий – отвратительный; умный – заносчивый; глупец - невозможный для совместной жизни; богатый – скупец; бедный – умирающий от голода; порывистый – тиран. То есть, мои дамы, если желаете счастья в доме, выбирайте немого слепца.

Ответ был вознагражден бурей аплодисментов.

- Тогда, в связи с этим, скажи нам, божественный Аполлон, какую же, тандем, следует выбирать жену? – спросил король.

- Молодая – капризная; старая – гиря у ног; красивая – опасная; бесформенная – наказание божье; богатая – слишком дорогая; бедная – слишком жадная; глупая – несчастье; ученая – будет желать предводительствовать.

- Так что же ты нам посоветуешь, тандем, какая жена самая лучшая?

- Мертвая.

Зал затрясся от смеха. Король покачал головой, и не сдался:

- Это, как раз, понятно, только так легко ты у нас не выскочишь! Какая жена более всего способна к любви?

- Чужая.

- Тогда скажи нам еще, - спросил король, переждав, когда утихнет шум, - что в любви, тандем, важнее: умение тел или чувствительность сердец?

Аполлон молчал; последние слова затронули в нем болезненную струну. Во рту он почувствовал вкус ненависти и пожелал выплюнуть своего повелителя, как выхаркивают слизь при простуде. Понятовский удивился:

- Так что же это, Туркул… пардон, божественный Аполлон, что же такое, тебе нечего сказать о любви? Ты, столь умелый в ars amandi, тандем?

Воцарилась тишина, наполненная ожиданием, которое прервал стоящий рядом с Томатисом шевалье де Сенгальт; сделал он это спокойным и окончательным голосом, словно бы желал спасти пажа из неловкого положения:

- Искусство любви требует чего-то большего, чем только лишь хорошей техники, но говорить можно только о технике, следовательно, не там, где находятся дамы, сир.

- Вот мнение мастера! – воскликнул король. – Аполлон, мы освобождаем тебя от ответа, напророчь нам чего-нибудь другого!

Пажа засыпали градом очередных вопросов. Томатис же склонился к Казанове:

- Кстати о технике и мастерстве, шевалье… Мне говорили, будто бы вы несравненный маэстро в картах…

- И вы поверили, граф?

- Поверю в том случае, если вы обыграете меня. До сих пор у меня не было оказии поверит кому-либо, и я считаюсь первым игроком в этой стране.

- Все это замечательно, синьор Томатис, но я знаком с такими, которые приняли бы любое пари, ставя на пятого в Париже против первого в провинции.

- Я же знаю тех среди них, шевалье, которые это сделали. Теперь у них нет сапог, чтобы вернуться в Париж. Так как?

- Я никогда не отказываюсь. Во что и когда?

- А во что пожелаете, шевалье, мне все равно. Может быть Vingt-et-un, фараон, ландскнехт в котором вы одержали столь великолепный триумф над несколькими простофилями, или что-либо подобное, если у ж вы так любите детские игры.

Казанова побагровел.

- Выходит вы, синьор, предлагаете мне…

- Ну да!... Или вы сдрейфили, шевалье де Сенгальт? Упираться не стану, я же сказал, что соглашусь на любую игру.

- Никогда бы себе не простил, принимая любую игру вместо этой. С наслаждением ампутирую вашу гордыню, синьор Томатис.

- Benissimo! Тогда через неделю, у меня в театре, после завтрака. Играем вчетвером, так что прошу взять кого-нибудь с собой.

Игра, которую Карло Алессандро де Валери Томатис предложил Джакомо Казанове, шевалье де Сенальту, была самой ужасной из тогдашних карточных игр. Только очень богатые и очень смелые и уверенные в собственной удаче люди осмеливались усесться за нее. То была разновидность "ландскнехта", но, если "ландскнехт" называли еще "дьяволом", то эту игру называли "архидьяволом" или "сатаной". Официальное ее название звучало A la mort (До смерти), что было полностью оправданным. Редко когда такая игра не заканчивалась чьим-либо самоубийством или крайней нищетой. Об этой игре говаривали, что она "князей превращает в нищих".

Для игры в "До смерти" использовали любое число полных колод по 52 карты каждая, как правило, по одной колоде на игрока. Из стопки перетасованных колод каждый игрок получал по одной карте, после чего все, поочередно, тянули следующие. Тот, кто попал на идентичную карту, как и первая им полученная, забирал банк. Никому из партнеров нельзя было выйти из игры в ходе ее проведения вплоть до полного истощения его денежных средств или всех имеющихся карт, ну а устанавливаемая правилами математическая прогрессия начальной ставки с каждым раундом повышала ее до поистине смертельных размеров. Если, к примеру, начальная ставка составляла по червонцу, то к пятому разу ставка составляла уже 16 червонцев, к десятому – выигрывающий забирал со стола ставку в размере 512 червонцев, а к пятнадцатому – 16384 червонца. Таким образом, если игра заканчивалась на пятнадцатом раунде, игрок, которому повезло выиграть во всех раундах, забрал бы домой 32767 червонцев! Более двадцати раундов могли играть не более дюжины людей во всей державе, а проигравшие магнаты стрелялись.

В назначенный день Джакомо появился в театре за четверть часа до полудня. Его сопровождал приятель, с которым он познакомился когда-то в Вене, мессер Кампиони, у которого шевалье де Сенгальт остановился, прибыв на берега Вислы. То был еще молодой, прекрасно сложенный шалопай, который феноменально танцевал (в Варшаве он вел танцевальную школу, не дающую ему умереть с голоду) и неудачно играл в карты (то есть, он был паршивым шулером, хотя и вышел из школы самого Аффлизи, короля европейских шулеров), по причине чего у него имелось всего два костюма. Был он одним из тех явлений, которые, время от времени, порождает натура, чтобы дать представление о добродетелях и ошибках, странным образом объединенных в красивом теле.

Трудно сказать, какая из его многочисленных страстей стала для него в конце самой фатальной: женщины, танец, астрология, вино, непостоянство чувств или азарт, по причине которого он не смог вернуться на берега любимого Тибра, став на берегах Вислы почти что нищим (именно о нем и говорил Томатис, упоминая людей без сапог). Умер он от самых естественных причин, похожий на 90-летнего старца, через несколько лет после описываемых событий и в расцвете лет; печалились о нем разве что только его кредиторы. Поговаривали, что так он поступил в приступе паршивого настроения.

В доме Кампиони практически не было мебели. Тут или там стояла какая-то лежанка, в другом месте несколько табуретов нарушало пустоту. Хозяин даже зимой не разводил огня в камине; сам сидел, окутавшись плащом, ноги держа в "chauf-feret", наполненном тлеющими углями, сунув руки в рукава, а голову покрыв теплым колпаком. Когда к нему вселился Казанова, по большой дружбе его приятель выделил несчастный запас щепок для камина и дал комнату, самую отдаленную от собственной, утверждая, будто бы тепло способно плохо повлиять на его (Кампиони) здоровье.

Тот же самый Кампиони не находил места от радости, услышав, что сможет сыграть против виновников своей бедности, причем, на деньги, "взятые в долг" от приятеля. Целую неделю он жил исключительно этим событием, жонглируя картами, устанавливая с Казановой системы намеков и подмигиваний и присматривая за слугой, чистящим снова и снова его выходной костюм. И вот он дождался праздничка.

Их провели в кабинет "начальника спектаклей". Только наиболее выдающиеся игроки имели честь садиться за карточным столом, являющимся главным предметом мебели этого особого интерьера, о котором выдумывали различные чудеса. Казанова, посетив чуть ли не всю Европу и придя к выводу, что уже ничего не сможет его удивить, вытаращил глаза, видя этот паноптикум, перегруженный банальностями, позолотой и серебрениями самой уродливой формы, от которого исходила аура настолько гадкого вкуса, что она пробуждала тоску по просто побеленной известью камере. Свечи лениво сочили оливковый свет в средину комнаты, стены которой – плотно обросшие коврами и картинами, словно бы в голых стенах таилось нечто такое, к чему нельзя было прикасаться – казалось, что им сунули кляп, если бы у стен имелись рты, и это создавало атмосферу переполненную неопределенными подозрениями. Внутри этой комнаты никак нельзя было чувствовать себя в безопасности. Иногда здесь происходили, с участием одной-единственной дамы и эксклюзивного круга приятелей Томатиса, дикие оргии, о которых рассказывали настолько невероятные вещи, что никому не хотелось в них верить. Даже слугам запрещалось входить в это помещение в ходе приемов, ужен же участникам подавали из прихожей, через маленькое окошко в двери; даже Станислав Август, когда ему донесли о подробностях подобного рода забав, побледнел от гнева и начал косо поглядывать на Томатиса. Тогда тот сделал так, что королю сообщили о сроке предстоящей оргии, и когда монарх прибыл лично проверить то, о чем ему донесли, он застал Томатиса, читающего стихи Метастазио.

Женщины, прошедшие через эту комнату, умирали от стыда и возбуждения при воспоминании обитого зеленым сукном игрового стола в кабинете директора театра Его Королевского Величества, но ни одна из них не прибыла сюда во второй раз, в эту клетку без выхода, пока не совершится чудо типа помещения шести флажолетов в одном футляре. Томатис не знал, что в фрамуге двери имеются два маленькие отверстия, просверленные лакеем и позволявшие изучать интерьер взглядом и слухом. Не знал об этом ни один из четырех игроков.

Четвертым партнером был уже известный нам из вступления и из сценки на балу во Дворце Коссовских приятель короля и брат одной из королевских любовниц, Францишек Ксаверий Браницкий, 35-летний забияка, пьяница и гуляка, с которым мало кто мог сравниться, истинное воплощение сарматского духа. Князь Адам Чарторыйский писал о нем: "Живой образчик давнего поляцтва, Браницкий попеременно совершал все грехи отцов". Князь что-то еще прибавлял про "предприимчивое острословие" Браницкого, в котором было много "польского акцента и соли", что только подтверждает, что данный "образчик" замечательно был способен приспособиться к тогдашней моде на остроумие. Только вот за столом у Томатиса этим оружие мало чего можно было сделать.

Присутствие Браницкого весьма удивило Казанову. Он знал, что Браницкий желает подкатиться к одной из любовниц Томатиса, которую тот ужасно ревнует. Он пояснил это сам себе любопытством поляка и его страстью к игре каждый из магнатов-картежников мечтал вступить в этот кабинет, что было раз в сто труднее, чем получить аудиенцию у короля, и помериться с Томатисом, что, само по себе, тоже было огромной честью. Но одно для Казановы было непонятным: перед тем он был уверен, что Томатис возьмет себе в помощь какого-нибудь из своих шулеров, так же как и он сам взял Кампиони, а "начальник представлений" взял человека, с которым не ладил! Джакомо перестал что-либо понимать и подумал, что либо Томатис уж слишком доверяет собственной виртуозности, либо же просто сошел с ума и излишне верит собственному счастью. Дело в том, что в "До смерти" шулерством мог заниматься только тот из партнеров, который в данный момент держал банк, определял размер ставки и раздавал, а банкиром мог быть по очереди каждый игрок (выигрывающий держал банк вплоть до проигрыша своей ставки). То есть, у Томатиса имелся только один шанс из четырех.

Игру начали в четверть первого, обменявшись перед тем всеми ритуальными любезностями. В три часа дня Браницкий дрожащей рукой подписал вексель и поднялся из-за стола бедный, словно стена. У него осталась одежда, дружеское отношение короля, депонированное между грудями и бедрами сестры, а еще бешенство, бьющее обухом прямо в висок: он проиграл семейные имения, дворец, наборы столового серебра, упряжки и картины – словом, все, что у него было.

Остались они втроем. К четырем часам Томатис, который как раз держал банк, в двенадцатом раунде седьмой раздачи выиграл 2048 червонцев и потребовал следующей ставки, составляющей уже – по условиям прогрессии – 4096 золотых. Только у Казановы оставалось всего несколько монет, и он не мог играть дальше. Ошеломленный поражением, он не мог собрать мысли и даже не пытался задуматься над тем, а как же такое случилось. Совершенно сломленный он сидел в своем кресле и тупо всматривался в огонь свечи. Неожиданно до него донеслись слова Томатиса:

- Короче, с ампутацией моей гордыни пока что ничего не вышло, господин де Сенгальт, но… может в другой раз. Всегда к вашим услугам.

- Следующего раза не будет, - понуро ответил на это Казанова.

- Только не падайте духом, друг мой, столь амбициозному человеку это просто не к лицу. Как мне рассказывали, из Петербурга вы уезжали с полной уверенностью, что в Варшаве вам повезет. Мне даже повторили ваши слова, которые меня весьма смутили.

Джакомо глянул на Томатиса более осознанно.

- Какие слова?

- Те самые, которые были произнесены в ходе пьянки у княжны Долгоруковой: "В Варшаве все бросятся передо мной на колени, потому что мой мозг полон идеями, и у меня большой член!".

Казанова задрожал.

- У Долгоруковых я такого не говорил!

- Ладно, признайте, что сказали это у кого-то другого. Но до сих пор никто вам не кланяется, похоже, все идеи были паршивыми. Но, если не соврали, у вас имеется другое оружие, чтобы заставить нас повалиться на колени…

- Хватит! – воскликнул Джакомо, поднимаясь. – Чего вы хотите, драться?

- Угадали, шевалье де Сенгальт. Вот только я сражаюсь исключительно в карты.

- У меня уже не за что играть!

- Зато у вас, вроде как, имеется "большой член". Я поставлю все, что выиграл сегодня у вас, у вашего приятеля и у Браницкого, в качестве ставки против вашего обязательства, что если в этом раунде проиграете, то в течение месяца выставите свое восьмое чудо света публично, в присутствии не менее трех десятков свидетелей, в том числе – и короля, в течение не менее минуты!

- Томатис, да вы с ума сошли! Это… это же… отвратительно, нагло и… неслыханно! выдавил из себя Казанова, у которого пребывание в дьявольском кабинете полностью отобрало остатки хладнокровия.

"Директор спектаклей" покачал головой, словно учитель, который порицает ученика за неверное изложение и понимание предмета.

- Не может быть отвратительным нечто, обладающее королевскими размерами и возбуждающее уважение, заставляющее преклонить колени. Не будет наглым предложение, которое дает возможность одной картой выиграть состояние взамен за риск легкого неглиже на глазах восхищенных дам. Впрочем, это никак не неслыханная piccola nudita[18] великого человека. Миру известны прецеденты, оправдывающие подобную выходку, взять, хотя бы, дона Альфонсо, который прохаживался голым по улицам Феррары в конце XV века, то есть, в пору, гораздо менее либеральную, чем нынешняя… И не рассчитывайте на то, шевалье, будто бы король вновь предоставит вам поддержку из личных средств. В вопросе подобного рода расходов Его Королевское Величество признает принцип: стучать только раз. Так что вам следует принять мое предложение, настолько великодушное, что я и сам не подозревал себя в такой сердечности. Рискуете вы малым, а вот выиграть можете о-го-го сколько.

- Рискую, потому что король тут же прикажет мне убираться из Варшавы в двадцать четыре часа!

- Наверняка, - невозмутимо заметил на это Томатис, - но разве вы не сами говорили, что это провинция, первый в которой не стоит пятого в Париже? Вы рискуете всего лишь выездом из провинции, я же рискую утратой состояния, которое редко можно выиграть в карты. Оба мы выходим на очень глубокие воды, я же, чтобы у вас не было сомнений в том, что решать будет слепая судьба, передаю банк господину Кампиони, и даже больше, я соглашаюсь на то, чтобы вы приняли решение только лишь после того, как увидите собственную карту!

Это предложение и вправду было великодушным, тут Казанове нечего было возразить. Он получил трефовую даму, Томатис – бубновую девятку. В долю секунды Джакомо вспомнил, что до сих пор из игры вылетела всего одна дама этой масти, а в колоде оставалось всего несколько карт, так что лежавшая среди них третья трефовая дама должна была выйти вот-вот. Правда, он не знал, как выглядит ситуация с девятками, и украдкой бросил взгляд на лицо приятеля. Тот едва заметно пошевелил веком, что означало: все в порядке, играй!

- Согласен, - сказал Казанова.

- Benissimo. Но перед тем одно маленькое дельце. Я должен иметь письменную гарантию, шевалье, что вы исполните свои обязательства.

- Разве моего слова недостаточно?

- Слово – не член, amico mio, его нельзя схватить, оно улетает, словно птичка.

- Каких гарантий вы желаете?

- Крепких. Таких, чтобы вы не смогли уже отступить. Под мою диктовку вы напишете несколько оскорбительных слов в адрес короля, которые мы либо тут же сожжем, если вы выиграете, либо отдам вам после выполнения вашего обязательства, если фортуна не благословит имеющейся у вас карты, либо же я предъявлю их королю, если вы свое слово нарушите…

- Никогда и ничего подобного я не напишу.

- Тогда никогда не стать вам богатым человеком; не умеете вы заботиться о наличности. Счастье не любит идти к тем, которые не дают ему шансов. Жаль мне вас.

Тяжело дыша, Казанова прикрыл веки. Все это было кошмаром, словно дурной сон. Но ведь Кампиони, похоже, знает, что делает – если бы им грозил проигрыш, он не давал бы знака: играй!

Бессознательно он произнес:

- Если я проиграю, а вы, граф, нарушите договор, то есть покажете сей пасквиль королю до истечения месяца, я вас убью! Собственноручно или посредством наемных убийц, даже если бы пришлось выписывать их из Венеции, но, клянусь, я сделаю это, и да поможет мне Господь!

- Va bene. Прошу не опасаться, месяц я обожду, жизнь мне пока что мила… Вот мои деньги и вексель пана Браницкого… А вот тут бумага и перо.

Томатис диктовал, а Казанова дрожащей рукой писал оскорбления величию человека, которого любил, и от которого получил немало милостей. Все в нем внутри сжималось от этих слов, но было совершенно понятно, что у Томатиса должны быть сильные гарантии, выставляя громадные средства против клочка бумаги, чтобы впоследствии противник никак не мог его обмануть. С моментом проигрыша подписанта, содержание пасквиля обретало силу катапульты, выбрасывающей Казанову из этой страны, да и то, лишь тогда, если бы король, прочитав его, отказался от того, чтобы бросить наглеца в тюрьму. Все это так, но в случае выигрыша шевалье де Сенгальт становился крезом, ну а позорящая его бумажка тут же должна была превратиться в пепел. Ну а картами, которые должны были обо всем решать, управлял мессир Кампиони! Джакомо вновь дышал свободно.

Томатис тоже не был похож на нервничающего человека. Он разлил вино по бокалам и произнес тост:

- За наиболее счастливого!

На поверхности напитка в рюмке Казановы плавала белая крошка, кружа вдоль стеклянных стенок; все медленнее и медленнее, пока совсем не остановилась.

В Бургундии, во время сбора винограда, такой кусочек пробки, цветочка или пылинка из воздуха считали счастливой приметой, глотая его, про себя произносили самое заветное желание. Джакомо подумал: "Хотелось бы мне пить растворенные жемчужины из агатового кубка, украшенного изумрудами, и иметь все то, что Эпикур мог бы получить от Маммона!". Он не помнил, кто из поэтов произнес данное предложение, только сейчас это никакого значения не имело. Игроки отставили рюмки и ожидающе поглядели на Кампиони.

Все, что произошло с этого момента и до конца игры, не заняло и десяти секунд. Шевалье де Сенгальт первым получил свою карту – это был червовый туз. Томатис же получил бубновую девятку! Свечи закружились, словно звезды над головой пьяницы. Через мгновение Казанова еще хотел схватить бумагу со стола и съесть ее. Поздно – Томатис уже тщательно складывал ее и запирал на ключ в стоящем за занавеской секретере. Кампиони, который молил взглядом о прощении, успел лишь простонать шепотом, так тихо, что Джакомо едва расслышал его:

- Клянусь, даже не знаю… как это случилось… я ошибся…

Вернулся Томатис, крутя на пальце ключ.

- Итак, шевалье, в течение месяца… Может, вина? Или приказать принести вам оршаду? А то вы выглядите крайне уставшим…

Казанова встал, перевернув кресло, бросил лишь один взбешенный взгляд приятелю и выбежал, не сказав и слова на прощание.

Томатис наполнил вином две рюмки и поднес свою к губам. Пил он медленно, вглядываясь в лицо Кампиони. Потом передвинул половину лежавшей на столе кучи цехинов и дукатов в сторону собеседника и сказал:

- Передайте мои поздравления Милану, а в особенности, моему дражайшему приятелю, Джузеппе Аффлизио, которому я должен какой-нибудь номер в том же стиле, в котором сегодня рассчитался с шевалье де Сенгальтом. И когда же вы выезжаете?

- Еще не знаю, - ответил мессир Кампиони, собирая золото, - выезжая сразу же, я возбудил бы подозрения. Нужно подождать, пока не уедет он. Думаю, долго ожидать не буду. Он сбежит, разве что вы помешаете ему в этом, синьор Томатис.

Директор королевского театра усмехнулся.

- Ни о чем я так не мечтаю, чтобы он убрался к черту! Знаете, а окажите-ка мне за эти деньги одну маленькую услугу, пан Кампиони. Посоветуйте Казанове, чтобы он сворачивал барахло и уже никогда сюда не возвращался.

Эту услугу Томатису Кампиони оказал. Только шевалье де Сенгальт не послушал. Имея месяц времени, он усилил попытки, ведущие к исполнению миссии, которую поручил ему эмиссар доктора фон Лёвенфельда. Достигнутые им результаты на внимание не заслуживают. Гораздо лучше удалось ему собрать наличные средства, позволяющие есть и пить каждый день. Конкретно же, он продал нескольким аристократам (каждому по отдельности) рецептуру производства искусственного золота или же трансмутации серебра в алхимическое золото. Привожу здесь данный рецепт, чтобы читатели, чувствующие себя обманутыми, могли хотя бы компенсировать расходы на покупку этой книги.

"Нужно взять 4 унции хорошего серебра, промыть его в воде, осадить его медной фольгой[19], хорошенько промыть потом теплой водой, чтобы отделить все кислоты, и осушить. Осушенное достаточно смешать в половиной унции аммиачной соли и поместить в реторту. Реторта меняется на recipient (ваза для заливки жидкости – Прим. В.Л.). После этой операции взять фунт квасцов, фунт венгерского хрусталя[20], 4 унции яри-медянки, 4 унции киновари и 2 унции серы. Необходимо хорошенько растереть и смешать все эти ингредиенты вместе и поместить вовнутрь алембика так, чтобы тот был заполнен лишь наполовину. Алембик установить в печи с четырьмя мехами, поскольку огонь необходимо поднять до четвертой степени. Начинать необходимо с медленного огня, который обязан лишь оттянуть флегмы, то есть водянистые части. Когда начнет показываться газ, необходимо поддать его воздействию recipient, в котором находится серебро, и во время прохождения газа, отрегулировать огонь до третьей степени, когда же увидишь, что начинается сублимация, необходимо смело открыть четвертый мех, только делать это следует осторожно, чтобы сублимат не перешел в реторту, где находится серебро. Затем обождать, пока все не остынет, заткнуть носик реторты втройне сложенным пузырем и поставить ее в подвижную печь, повернув носом кверху. Циркуляционный огонь необходимо поддерживать двадцать четыре часа, снимая затем пузырь, повернув реторту к средине, чтобы могла дистиллировать. Огонь необходимо увеличивать, чтобы испарить газы, которые могут быть в массе, вплоть до полного осушения. После троекратного повторения этой операции увидишь золото в реторте. После извлечения его необходимо сплавить с прибавлением совершенных тел, то есть – с двумя унциями золота, и ты обнаружишь 4 унции золота, способного пройти всяческие пробы, совершенного по весу, бледного при расплющивании".

Сейчас же я схожу вниз, чтобы отдохнуть. Завтра вернусь к писанию. Я голоден и чувствую себя не в своей тарелке. Час назад я заметил, что в нескольких десятках метров от башни, на краю склона, среди мертвых кустов стоит какой-то человек. Его силуэт в пыльнике с наставленным воротником и в шляпе со спадающими вниз полями, слегка волнуясь, маячил в тумане на фоне грязного неба – наверняка, то невидимый ветер двигал воздухом между нами. С этого расстояния я видел на лице мужчины лишь два черных пятна в том месте, где у человека расположены глаза – то были глубоко запавшие гляделки инквизитора или темные очки, хотя солнце спряталось за завалами облаков, и никакого лучика не достигало земли. Совершенно неожиданно он, словно бы догадываясь о моем взгляде, совершил странный поворот всем телом, выбросил вперед руку - предупреждая, угрожая или готовясь выстрелить – и пропал, я же почувствовал стеснение в груди.

Кем был этот незнакомец? Престидижитатором, гипнотизером, фокусником, застывшим на мгновение в танцевальном па, или же воином, неожиданный жест которого, наполненный несказанной грацией и динамикой, натягивавшим тетиву, чтобы прострелить мое сердце зернами страха?

Погода была крайне гадкой, она никак не годилась для наблюдений. Как тут распознать что-либо в массе бурых туманов, переваливающихся над молчаливыми лавами трав? Не видно горизонта, издали пробивается лишь слабый отблеск зеркала реки и очертания карликовых кустов с хищными очертаниями. Пейзаж смазанный, словно бы окутанный ватой, ни малейшего движения. Где-то там, за этим туманом, находится город, но с моего наблюдательного пункта ничто не говорит, чтобы в нем имелись какие-то следы жизни. Это впечатление фальшиво, я же рассказываю только благодаря глазам, так что пока оставьте меня в покое.

ГЛАВА 2

ДОКТРИНА И СИЛКИ

Вы, продавшие собственную страну,

Что искали поляку погибели,

Вспомните деяния свои, вы,

Поддерживающие Екатерину

(начало анонимного стихотворения "К предателям…", XVIII век)

Вновь я тружусь на башне, заглядывая в окна домов и в людские души, бывает, что чистые, бывает, что подлые, колеблющиеся, совершенно оглупевшие или же переполненные болью, а все приписанные Варшаве, ибо дело мое – Варшава станиславовской эпохи. Любая эпоха обладает своим признанным всеми принципом, который, правда, остается в полнейшем противоречии с этикой, моралью и заповедями с горы Синай, но, тем не менее, он никого не возмущает, и даже становится непоколебимым законом. В Варшаве 60-х годов XVIII столетия этим принципом было: обвести другого вокруг пальца, желательно, еще и унизив его. Это правда, что люди вечно морочат друг другу головы, но не всегда это имеет изысканный стиль, который имелся в ту эпоху, и не всегда скрытой покровительницей подобной забавы была подкожная вода, которая всасывает ручейки отдельных людских пороков, чтобы те сплавились в огромную грунтовую воду, которая должна превратить всю страну в топкое болото.

Только лишь на первый взгляд два человека, поляк и итальянец, были обыграны до последнего одним зимним вечером Томатисом ради лежащих на столе денег. Только на первый взгляд. По сути же, решались очень громадные дела. Одного нужно было выгнать, а другого - загнать в клетку. Если бы было иначе – да разве осмеливался бы я мутить вам в головах подобной историей?

После нескольких более теплых дней вернулись заморозки, но пока ветра нет, на платформе башни можно выдержать. Воздух чист, видимость прекрасная. Лед на карнизах каменных домов отражает солнечные зайчики. Через Замковую площадь пробирается маленькая псина; здесь пусто, немногочисленные прохожие идут медленно; может показаться, что даже повозки охвачены мягкой истомой. Эти люди поддерживают жизнь города. Шаги их заглушены расстоянием и не густым снегом. А что глушит их злость? В них нет какого-либо возбуждения. Я обязан говорить за них.

"Открой уста свои в защиту немого и по делам всех покинутых", - читаем мы в притчах Соломоновых. Совет этот настолько прост, что его невозможно отбросить, и я не отвергаю его, вот только никогда не буду уверенным, правильно ли поступаю. Зачем делаю я то, что вы читаете? Ведь можно же обойтись без всего. До XVII века люди обходились без масла, до XVIII – без мыла, до XIX – без электричества и жевательной резины, до ХХ – без кино и противозачаточной таблетки, а до последующих – без свободы, равенства, справедливости и братства. Но ведь жили…

Основные людские проблемы вечны. Через тысячу лет уродливой-бедной-доброй душой девушке гораздо труднее будет найти себе мужа, чем красивой-злой или некрасивой-с приданым, точно так же, как вчера или сегодня. Человек будет страдать от отсутствия любви и умирать от того, что у него нет хлеба; он будет воровать, убивать и обижать других самыми различными способами; он будет делать все то, что Конрад Лоренц назвал "невероятной общественной глупостью рода людского", и что является невероятной индивидуальной глупостью каждого из нас. Поменяется лишь одно. Через тысячу лет на углу Краковского Предместья и Сенаторской уже не будет торчать тот негодяй моисеевого вероисповедания, которого я слышу с Птичьей Башни, как он страстным кваканьем восхваляет свои гусиные перья "хорошие и для уплетов, и для поэм, и на письмо к милой, но лучше всего они пригодны для написания доносов, так что покупайте, благородные господа!". Через тысячу лет пост-электронные и пост-лазерные поколения развития техники приведут к тому, что на тебя напишет донос собственная печень, селезенка или самое хитроумнейшее из ребер.

Наши культивирующие традиции предки в особой степени должны беречься печенки, скорой к мести за постоянные пытки ее спиртным. В XVIII столетии этой проблемы еще не существовало, и она уже имелась. Ее не существовало, потому что печени еще не были способны к доносам, ну а имелась, поскольку они были способны к приему спиртного столь часто и в таких количествах, что тут требуется снять шапку с головы. Пили тогда на умор, ну а Варшава и в этом плане сделалась первой дамой во всей Европе. Вот несколько разрозненных зписок из воспоминаний графа Якуба Хенрика Флемминга, дочь которого, панна Флемминг, появится на страницах этой книги в третьей главе:

"Ужрался с Понятовским", "Гетмана Сенявского дома я не застал, поскольку тот напился досмерти", "Варминский епископ (Теодор Потоцкий) хорошенько нагрузился", "Невозможно сдвинуть с места вопросы комендатуры, так как оба литовских гетмана нажрались как свиньи", "Почейова сильно заложила за воротник", "Понятовский накушался до потери пульса" и т.д, и т.п.

Ксаверий Браницкий, вернувшись домой из кабинета Томатиса, сделал то же самое, но голова у Браницкого была крепкая и, прежде чем водка подкосил ему колени, он успел зацепиться за одну безумную мысль и под утро послал к Томатису банду своих псов-охранников, которыми командовал бывший эконом из имения, бешеный чех Бизак.

Слуги директора (с приставленными к их горлам ножами) завела "гостей" вовнутрь дома. Открыли дверь в альков. К изумлению Бизака Томатис не спал. Он сидел в кресле рядом со столиком с подсвечником. Читал. Когда непрошенные посетители вошли, он поднял голову, и по его лицу промелькнула тень ядовитой усмешки. Бизак, без какого-либо вступления, рявкнул:

- Давай бумагу!

Томатис надел мину человека, которого застали врасплох:

- Какую еще бумагу? Что это должно означать? Разбой?... Да ты знаешь, кто я такой?!...

Чех тряхнул пистолетом, который держал в руках:

- Знаю. Вексель Браницкого, быстро, иначе!...

- Вексель пана Браницкого? – Томатис выпучил глаза. – Так его уже нет!

- Зачем врешь, Томатис? Ночь еще не закончилась, евреям отнести еще не успел. Давай, а не то кишки тебе в пузе перекручу!

Томатис отложил книгу и поднялся, надевая на сей раз другую маску: злости.

- Не ко мне, поскольку этого векселя у меня нет! Опоздал, дурак. Я предусматривал, что пан Браницкий с ума сойдет, порывистый он человек, так что о-го-го! Так что не удивляюсь; я и сам бы с катушек съехал за час, потеряв родовое имение. После игры был я в Замке, тут же подвернулся хороший купец, вот я бумажечку и продал. Знаешь кому? Князю Репнину. Так что иди, перекрути ему кишки… Ну?...

Бизак потерял дар речи. Томатис же взялся под бока и презрительно выдул губы.

- Удачи, мясник. А перекрутив бебехи послу Ее Императорского Величества, ты обязательно перейдешь в историю. А теперь уже иди отсюда, потому что не могу я на тебя глядеть.

- Если ты солгал, чтобы насмеяться над нами… - буркнул выбитый из колеи Бизак.

- Это ты сам еще будешь меня искать; да, да, так что перестанем болтать, а то умру от страха и буду на твоей совести незарезанным, ну а это никак не твой стиль. Документик у князя посла. Бегите, попугайте его.

Вот каким человеком был Томатис. Когда несостоявшиеся убийцы ушли, человек этот потер руки от радости и подумал, что самое время вздремнуть после столь великолепно проведенных суток.

Браницкий же не мог спать. Сообщение, принесенное Бизаком, привело к тому, что он даже протрезвел. После чего приказал всем убираться ко всем чертям и остался один. Он сидел, глубоко опустившись в кресло, прикрыв глаза, и чувствовал себя словно пилигрим, который прибыл в Мекку, опоздав буквально на миг, и застал лишь мертвые камни после катастрофы.

Это неправда, будто бы у человека, когда он тонет в реке, озере или в море, вся жизнь встает перед глазами – на это нет тогда времени, среди отчаянного размахивания руками, чтобы схватить хотя бы еще один глоточек воздуха. Такое время приходит именно в такой момент, что был сейчас у Францишека Ксаверия Браницкого сейчас. В течение тридцати пяти лет своей жизни этот полумагнат герба Корчак сделал блестящую гражданскую и военную карьеру. С одной стороны староста галицкий (1763) и пшемыский (1764), а так же коронный подстолий (1764), с другой: солдат прошедший службу в австрийских, французских и российских войсках, в 1757 году - полковник панцирной хоругви, а в то время, когда разыгрываются описываемые события, генерал-лейтенант коронной армии и генерал литовской артиллерии, награжденный Орденом Белого Орла, наивысшего из всех польских отличий. Упомянутые звания и орден были единственными вещами, которых он не проиграл в карты, что представляло собой весьма слабое утешение для полнейшего нищего.

Чувство беспомощности охватывает каждого, но не в каждом вызывает одинаковую депрессию. Чем большая спесь, тем большая и боль. Беспомощность человека, о котором историк Станислав Василевский писал как о "безумнейшем из буянов, у которого частенько голова была в винных парах (…) Когда он, бессознательный, заскакивает к себе в замок и ругнется словно гайдамак, все слуги бледнеют…"; беспомощность вояки, о котором коллега Василевского, Станислав Цат-Мацкевич, говорит: "Браницкий тем отличался от своего приятеля, короля, что был забиякой, выискивающим опасности, грозящие жизни. Как-то раз он так раздухарился на охоте, что лапа разъяренного медведя очутилась у него на голове" – у такой беспомощности воистину королевские размеры. Магнатская беспомощность того, который играл с царицей Екатериной в ломбер, что было редкой честью; у которого в "рогатой сарматской душе" играла не знающая границ разнузданность; приступов ярости которого побаивался сам король, поскольку приятель неоднократно мог публично "насовать различных грубостей!, и один лишь посол России "умел справляться с ним, всегда во время разговора клал на столе заряженные пистолеты" (Василевский). Безумные антироссийские задумки Браницкого – желание взорвать Кронштадт, заказ в Голландии фальшивых рублей, чтобы уничтожить казну империи и т.д. – стоили одновременно и м гнева и смеха. Репнин, охотнее всего, взял бы за задницу эту неотесанную скотину да пропустил бы через двойной строй донцов с шомполами, только царице не было это нужно, а религией посла было то, что было необходимо для Ее Величества. Он не намеревался ждать оказии – он создал ее сам руками Томатиса.

Беспомощность человека, который постоянно находил "выход временным безумствам и прихотям", обладая "чудесным сознанием того, что каждый исполнит его капризы" (Василевский), является инструментом, на котором дьявол может сыграть любую сложенную собой симфонию. Браницкий был словно пустой воздушный шарик, из которого выпустили воздух, и именно так он себя и чувствовал. Последний каприз, который он мог бы себе позволить – самоубийство – еще не пришел ему в голову, для этого пока что было рановато. Поздно было клясть себя за игру с дьявольским итальянцем. Поздно было рвать волосы на голове за то, что не сразу послал Бизака за векселем. Поздно было жалеть и о тех злобных выпадах при дворе, направленных в Репнина, и о тех антироссийских демонстрациях, которые он себе позволил, ну а судить, будто бы Репнин про них забыл, мог бы только законченный глупец. Браницкий глупцом не был и понимал, что, покупая его вексель, русский посол завязал ему петлю на шее. "Лапа разъяренного медведя очутилась на его голове". Рывком Браницкий разорвал воротник и глубоко вздохнул. Сорочку можно было выжимать.

Когда он начал размышлять над способами спасения, первой мыслью, которая пришла ему в голову, было: "Эльжбета, сестра, в конце концов, раз греет королевскую постель, так пусть вымолит поддержку у величества!". Вот только нынешняя супруга Сапеги как раз выехала в Гродно. Оставалось лишь одно: идти с отчаянной просьбой к приятелю, которому в прошлом оказал несколько услуг, на вес тяжелее, чем золото; взять хотя бы ту, в Петербурге, когда всего лишь еще литовский стольник, Станислав Август Понятовский, занимался делами в постели пока что всего великой княжны Екатерины, и эти его похождения вышли на свет божий (тогда Браницкий прикрыл воркующую парочку, приняв на себя первый приступ ярости мужа, наследника трона, великого князя Петра III). Разве не выжили они тогда только лишь благодаря нему, что впоследствии позволило Екатерине надеть корону, прибить супруга, а любовника сделать королем Польши?

В Замке Браницкий появился перед полуднем. Все, мимо чего он проходил и что прекрасно знал, потолки, стены, окна, лестницы, дубовый паркет, который невозможно было стереть ногами, десятки предметов мебели, стильных и в таком неопределенном стиле, что их можно было бы передавать из столетия в столетие, а те бы не старели – все это казалось ему теперь чуждым и отвратительным, враждебным и не ласковым к нему. В дверях прихожей в королевские покои он замялся. Из комнаты рядом доносился шорох разговора. Браницкий заглянул туда и увидел молоденького камер-юнкера, несколько спешенного, словно бы гость застал его на каком-то предосудительном поступке. Юноша низко поклонился.

- Мне показалось, что я слышал голос короля… - сказал Браницкий, оглядываясь.

- Нет, ваша милость, Его Королевское Величество у себя в кабинете.

- Тогда с кем же ты разговаривал?

- Ни с кем, ваша милость. Я… повторял слова камергерской присяги.

- Неплохо… Так бы пришлось несколько лет повышения ждать. Веди меня к королю.

- Так у него же Его Высочество prince…

Тут скрипнули двери в прихожей, и Браницкий отступил в том направлении. Он чуть не столкнулся с человеком, выходившим как раз из королевского кабинета. Браницкий побледнел. Перед ним был посол Российской Империи в Польше, князь Репнин.

Генерал-майор Николай Васильевич князь Репнин был красив словно статуя, изображающая зло. Александр Краусгар, к которому я еще не раз буду обращаться, написал о нем в своей книге ("Князь Репнин и Польша в первые четыре года правления Станислава Августа"), опирающейся на большом количестве документов из российских архивов:

"Как потомок заслуженного для своей отчизны рода, ведущего начало от черниговских князей, Николай Васильевич объединял в себе черты пылкой отваги и предприимчивости с умелостью дипломата, приобретенной в ходе относительно долгой, как для его юного возраста, практике при прусском дворе. Перед началом дипломатической карьеры в Берлине, Репнин, в качестве добровольца, во время семилетней войны оставался в рядах французской армии, где добыл себе славу храброго солдата, а затем, в салоне мадам Помпадур – реноме любезного кавалера. В светских связях в Париже, Берлине и Петербурге ему помогали приятная внешность, готовность к действию, остроумие и знание современных языков".

Польша и поляки вступили в его жизнь довольно быстро:

"Слишком рано развязав узлы супружеской жизни, князь Репнин, в ходе своих кратких визитов в Петербурге, принадлежал к кругу золотой молодежи, среди которой выдающееся место занимал и юный литовский стольник, Станислав Понятовский, пользуясь милостями будущей императрицы, великой княгини Екатерины". Репнин сблизился с Понятовским, когда услышал от Панина, что "этот член настолько глуп, что даже мог бы править на берегах Вислы". Впоследствии он убедился, что под глупостью Понятовского министр имел в виду его слабость. Общаясь со стольником, Репнин "с врожденной проникновенностью мог выработать о нем не слишком лестное представление, которое утвердило его во мнении, что слабой, впечатлительной, чуть ли не истеричной, натурой будущего "избранника народа" можно будет легко овладеть и сделать из нее податливый для потребностей российской политики орудие" (Краусгар).

Решающим днем для Репнина, Панина, Понятовского да и для всех поляков было 17 октября 1763 года. Утром того дня из Варшавы в Петербург прибыл нарочный курьер с сообщением о кончине короля Польши, Августа III Саксонца. Незамедлительно в апартаментах и под председательством императрицы в чрезвычайном режиме собрался совет министров. В нем участвовали сенаторы: граф Панин, граф Бестужев-Рюмин, Неплюев, граф Орлов, князь Голицин и граф Чернышев. Было принято решение о необходимости предпринять всесторонние действия посредством подкупа, дипломатического давления, а в случае необходимости – и военной силой (Чернышев получил приказ немедленно сконцентрировать необходимых войск на границе с Польшей) с целью посадить на варшавском троне, впервые в истории, человека, который, как своего рода агент России, был бы "от нее зависимым и полностью ее интересам преданный" (цитата из российского документа, перепечатанного в томе LI петербургского "Сборника" Императорского Исторического Общества). Чтобы обмануть поляков, необходимо было начать пропаганду об архипатриотическом "выборе короля Пяста". Имелся в виду Понятовский, в жилах которого, и правда, текла кровь первых польских королей, точно так же, как в каждом из нас течет кровь Адама и Евы.

Результатом этого совещания было назначение графа Никиты Ивановича Панина главой дипломатической канцелярии российского двора, а Репнина направили на работу послом в Варшаву. Таким образом, российскую политическую игру наибольшего значения и секретности под присмотром царицы должны были вести два сукина сына, к тому же и связанных свойством (Репнин женился на племяннице Панина), что давало гарантию сохранения тайны. Эти двое, она сама и еще несколько человек выстроили фундамент гениально лапидарного бон-мота: "С кем соседствует Россия? А с кем пожелает. С кем же пожелает? А ни с кем".

Поздним вечером 17 октября дуэт Репнин-Панин доложился в кабинете Екатерины. Репнин, которому к тому времени было всего лишь 29 лет, той ночью должен был быть допущен к величайшей тайне Империи: ко всей правде о пурпурном серебре. Ему объяснили, что для покупки людей достаточным средством является золото, и он это понял. Еще ему пояснили, что "серебро Убуртиса" служит исключительно для подкупа душ наиболее важных людей, и что лучше всего делать это таким образом, чтобы подобные изменники оставались в неведении о примененных для этого средствах; к примеру, посредством отлитых их пурпурного серебра украшений, носить которые "молчащего пса" необходимо обязать. Это он тоже понял. Наконец, ему объяснили, что "молчащий пес" обязан быть образцом патриотизма. Он не должен лаять на Россию, поскольку всякое выставление напоказ – дело глупое, будет достаточно, чтобы в частных беседах, в шутках, в ехидных замечаниях он проявит свое нежелательное или недоверчивое отношение к ней, добывая тем самым доверие земляков по-настоящему враждебных к России. Обязанностью "молчащего пса" является работа для России, полностью умалчивая о сути такой деятельности…

Императрица говорила, Репнин слушал, а Панин покорно стоял рядом, забытый настолько, что на него не обращали внимания, словно бы его тут и не было. Вот если бы он мог хлопать и эту царицу по голым ягодицам, как когда-то Елизавету, то мог бы вести при ней по-другому. Только он уже был слишком старым на то, чтобы в течение еще одного тура правления исполнять роль мужской мадам Помпадур. Даже если бы Екатерина и дала ему такой шанс, а ведь она могла это сделать хотя бы из любопытства, ради проверки того, было ли хорошо ее предшественнице с ним в постели, у него просто не хватило бы сил, чтобы пробиться сквозь перекрестный огонь "пробирщиц", специально подобранных молодых придворных дам, задание которых заключалось в том, чтобы поддать всякого кандидата для императорского алькова всестороннему экзамену на жизненную энергию и сексуальную фантазию. Панин мечтал, что царица польстится на Репнина, которым он сам будет управлять, вот только та выбрала грубияна Орлова, а вот это слегка наполняло его страхом. Единственную надежду Панин возлагал на переменчивость чувств Екатерины, которая за одну ночь могла превратить Орлова в ничто; но при этом он никогда не обманывался, будто бы необходим царице в иностранной политике. Здесь ей не нужен был чей-либо опыт, здесь сама она была гением. В ежедневной политической работе Екатерина полагалась на министров, чтобы не воровать у самой себя времени на удовольствия, но помимо принципа: "Нет иной воли над моей!", Екатерина признавала еще и тот, что, помимо нее, незаменимых людей не бывает. Панин прекрасно понимал, что если Панин в Польше не сработает, потонут они оба.

Екатерина II, в жилах которой текла немецкая кровь Анхальт-Цербстской и (по матери) Гольштейн-Готторпской династий, была необыкновенно интеллигентной женщиной. Не напрасно ее обожал патриарх интеллигентов эпохи, Вольтер, называя: "Notre-Dame de Petersbourg". Германское происхождение и русская душа, которую Екатерина быстроила себе на брегах Невы, образовали совершенно убийственный для поляков коктейль. Тем не менее, ни один интеллигентный поляк не мог бы отпереться от увлечения этой героиней XVIII столетия. Ее нельзя назвать демонической в гётевском смысле слова, скорее всего, ней имелся гномический элемент в стиле Хайдеггера: она обладала колдовской силой, словно карлик, неожиданно вырастающий в недрах горы, в хаотической путанице корней, в предательской покровной зелени, выглядящей словно мох, но оказывающейся трясиной. Фальшь, коварство, неверность и всяческое иное зло подобного вида, столь характерные для женщин – оправленные в мускулатуру силы, как раз и обладают таким вот магическим воздействием.

Вопреки всему тому, что считал Панин, Екатерина не поверила Репнину польскую миссию только лишь потому, что он был в свойстве с министром. В области выбора подходящих людей для соответствующих заданий она обладала чем-то таким, что немцы называют Fingerspitzengefühl – чутье в кончиках пальцев. Наблюдая за этим конкретным молодцем, она заметила в нем достоинство, более глубокое, чем увертливость тех креатур, которые профессионально занимаются мудростью. В нем ее привлек языковый инстинкт; в его устах самые банальные предложения обретали ценность искушающей поэзии, скорее, по причине тембра голоса, чем из-за содержания, которая тоже достигала вершин точности. Слова у него были стержнем, первичным элементом, способностью, которая заменяла способность к философствованию, и настолько эффективным, что с ними не могла сравниться никакая философия. Как раз этого и не доставало предшественнику Репнина в Варшаве, старому Кайзерлингу – если бы ему довелось искушать Еву, мы до сих пор проживали бы в раю. Репнин же был чародеем слов. В деспотичной операции на польских территориях он мог оказаться незаменимым инструментом, принимая во внимание, что ничто так не воздействует на поляков, как искусная демагогия. Не знаю, существовало ли уже тогда это слово, но искусство это называется именно так. Народ, являющийся невольником слов, это самый лучший материал для порабощения.

К Репнину Екатерина обращалась по-немецки. Русским языком она любила хвастаться, вкладывая огромные и безрезультатные усилия в правильность акцента, вот только умела делать это ненадолго, отдельными высказываниями, дальше уже уставала.

Начала она с того, что ее посол обязан быть апостолом мира, ибо символика мира является величайшей соблазнительницей для побеспокоенных историей обществ. Тут Панин вставил латинскую максиму: Servitutem pacem apellant[21], но императрица тут же резко оборвала его:

- Schweig endlich![22]

Повисла неприятная тишина. Панин напялил маску еще большего смирения, царица же вновь повернулась к ученику:

- Мне рассказывали, как в 1223 году монгольские предводители устроили победный пир. Ели они, сидя на досках, уложенных на спинах лежащих русских князей. Чем больше они ели и пили, тем глубже княжеские тела погружались в землю. В конце концов, всех раздавили насмерть. Сегодня это мы раздавили монголов. Только не так, не насмерть. Монголы подчинились тем, которых победили, поскольку чувство, будто бы ты владелец абсолютных рабов, действует усыпляюще. А чувство, будто бы ты невольник, в конце концов побуждает к борьбе. Понимаешь это?

- Понимаю, Ваше Величество.

- Слушай дальше, все это не так просто. Существуют различные народы, а точнее: различные народы обладают различным духом. Одни народы можно разбить и переселить, чтобы захватить их земли, и мир не поднимет визга – это малые народы, племена. Из других ценой небольших усилий можно сделать невольников, и они охотно будут лизать руку хозяина – это народы с подлой душой, с самой колыбели недостойные самостоятельности, на громадных территориях Азии они растворятся без следа. И, наконец, с третьими невозможно сделать ни первого, ни второго, по крайней мере, не сразу – это поляки. Невозможно аннексировать их государство, потому что тогда нужно было бы делиться с Пруссией, Австрией, Турцией и Бог знает с кем еще; а это нарушает европейское равновесие сил. Во-вторых, этого нельзя сделать вот так сразу, поскольку они превосходные солдаты, и весь народ, при открытой угрозе, походит на взбешенного волка, на которого идет облава. Слишком многого это бы стоило; скорее, их необходимо деморализовать до мозга костей. В-третьих, а следует ли их вообще аннексировать, помещая на тело Империи постоянно гноящуюся язву, эпицентр бунтарского пожара, раскаленный от колыбелей до гробов, от курных изб до дворцов, в корчмах, мастерских, имениях и церквях, грозящий гангреной самому захватчику; страну, вечно идущую на конфликт с иными державами? Не лучше ли оставить им формальную свободу, со всех их театром наименований и символов, которые они так любят, со всей их гоноровой фразеологией, что стала их наркотиком, с конституционными правами фальшивой ценности, и приторочить к седлу невидимой веревкой, один конец которой ты крепко держишь в руке, а второй заякорил в сердцах "молчащих псов", которые исполняют там власть? Только дернешь, и марионетки делают нужный тебе шаг. Это ясно, что я говорю?

- Да, Ваше Величество.

- Узнай же это. Переложи на язык истории.

Огонек страха пробежал по телу Репнина. Он понял, что в эту краткую минуту он либо сдаст, либо не сдаст важнейший экзамен. Про себя он воззвал к Казанской Богоматери, чтобы та пришла к нему с помощью. Решение ему хотелось найти быстро, и он чувствовал, как его мозг потеет от усилий. Всматриваясь в противоположную стенку, он невольно сменил фокус взгляда. И увидел римскую амфору на мраморной колонне в углу.

Нашел!

- Римская Империя, Ваше Величество, долгое время находилась на вершине могущества, поскольку предпочитала вооруженной агрессии и террору тирании политические завоевания и далеко продвинутую автономию, то есть, своеобразную свободу аннексированных территорий. Поглощенным народам была оставлена полная религиозная, моральная, культурная свобода, и только иностранная политика оставалась в руках Рима…

- Все верно, только вот эта прекрасная опера истории завершилась поражением капельмейстеров. Почему?

- Потому, что… варвары и христианство, Ваше Величество…

- Об этом каждый ученик узнает от своего наставника. А ты не на выступлении, свидетельствующем о твоих прогрессах перед отцом, который нанял тебе наставника. По делу говори. Так почему?

- Быть может… слишком большая территория империи, очень растянутые коммуникации…

- У них имелись торные дороги, о которых мы можем только мечтать, и огневая сигнализация, с помощью которой любое сообщение в течение суток передавали с берегов Дуная на океанское побережье! Почему?

- Изнеженность римского рыцарства, упадок духа, Ваше Величество…

- Упадок на голову грозит большими последствиями, так как отбирает способность к четкому мышлению, Fürst Репнин! Да что это с тобой? Оргии в банях устраивали всегда, и дух от этого как-то не страдал. Чувство всемогущества усыпляет и ослабляет, это правда, но у них имелось много времени, чтобы очнуться и защищаться. Вот только не защитились. Рим убило то, что было основой его могущества, скорпион убивает себя собственным ядом. Автономии были его силой, но применялись они тупо, одинаково в отношении всех, а кроме того, плохо контролировались, словно бы Рим желал сэкономить на шпиках. Автономия со слишком большим диапазоном свобод, но с мизерным контролем, глупее кажущейся независимости, умело управляемой "молчащими псами". Рим слишком много экономил и слишком много ссорился внутренне, слишком много внимания уделял династическим и иерархическим спорам в столице, творил хаос и оставил после себя хаос. Что выросло на развалинах Рима? Мелкие итальянские княжества, один мешок с хаосом. На почве Восточной Империи выросла Византия, наследницей которой является Россия… Восток одержал триумф над Западом, когда-нибудь одержит триумф над миром… Ты веришь в это?

- Верю в твою мудрость, Матушка.

- И я хочу верить в твою мудрость, Fürst Репнин. Там будет нужен мудрец, некто с глазами пророка. Окажись таким, князь.

- Я сделаю все, что в моих силах, Ваше Величество, но…

- Сделаешь все, что в твоих силах, ибо не затем туда едешь, чтобы делать исключительно из милости и наполовину, это очевидно! Но что?

- Польша, Матушка, это трудная миссия. Народ там столь же непредсказуем, как сама жизнь; мне будет нелегко.

- Не поднимай сейчас своей цены, сначала заслужи. Тебе никто и не обещал легкого хлеба в Польше, никто не говорил, будто бы это легкая задача. Роль дьявола – великая роль, я предложила ее тебе, разве этого мало? Получишь золото, серебро и множество указаний, но там будешь рассчитывать лишь на свои силы. То, что тебе следует сделать, давно уже было записано, несколько веков назад, пророком Исайей сыном Амоса. Панин выкопал эту рукопись в каком-то монастыре, и Панин же прочитает тебе то, что я подчеркнула.

Тут она сделала жест головой, и Панин, счастливый тем, что ему наконец-то позволили раскрыть рот, начал читать:

"Правда была изничтожена, и ложь окутала землю"…

- Не то, - прервала его Екатерина. – Читай предложения, которые я подчеркнула красными чернилами!

Тот какое-то время выискивал первое из этих предложений и вновь начал:

"Дети станут оскорблять отцов своих, отцы же станут глядеть на детей своих с отвращением. И возненавидит брат брата, а приятель приятелю завидовать станет. И отдать мать дитя свое на разврат, а дети перед родителями своими стыда не будут иметь. А учителя их – развратники и пьяницы… Правители же их будут немилосердными, а судьи – несправедливыми. И не станет никого, кто бы защищал сироту от руки богатого, и заплачут сироты и вдовы, ибо не найти для них ни помощника, ни защитника. Ибо богатые не познают жалости, мучая бедных… И воцарится голод… И отнимется мудрость от сердец ваших, и не будет в вас рассудка, и мыслить станете как дети малые, и станете шататься, будто пьяные… Бежать начнете, даже от страха самого, когда никто за вами не гонится, и перепугаетесь там, где никто вас не пугает… И допущу я, чтобы те, что ненавидят вас, черпали из вас прибыли, и те, что не знают Бога, вами повелевали. И прислуживать станут язычникам сыновья и дочери ваши…".

Министр закончил и отложил рукопись, а Репнин почувствовал жжение в горле и судорогу в грудной клетке. "Она не верит в Бога, хуже, презирает им, - подумал он, - и не стыдится того. Какую же мощь необходимо иметь, чтобы бросать вызов тому, кому покоряются миллионы?! И я должен стать ее рукой! Боже, дай Бог, чтобы ты не существовал и не мог покарать меня". Из задумчивости его вырвал вопрос:

- Понял?

- Да, Ваше Величество.

- Докажи это, только на сей раз получше. Так что же необходимо сделать?

- Необходимо… разложить этот народ изнутри, Матушка, убить его моральный дух… Если невозможно будет сделать из него труп, следует, по крайней мере, вызвать, чтобы был он, словно гниющий в постели больной… Ему следует привить заразу, вызвать наследственную проказу, вечную анархию и несогласие… Нужно научить брата доносить на брата, а сына – набрасываться на отца. Необходимо перессорить их так, чтобы разделились они и рвали друг друга, в нас ища арбитра. Нужно оглупить и изнасиловать, уничтожить дух, привести к тому, чтобы перестали они верить во что угодно, кроме мамоны и куска хлеба.

- Хорошо. Каким образом?

- Так, как ты говорила, Матушка. Подкуп, а вершиной его станет оплата "молчащих псов", что станут ими править. Богатством и голодом, которые бедных станут подстрекать против богатых, этих же вторых переполнить таким страхом и такой подлостью, что они сделают все ради сохранения своего богатства. Культом своекорыстия, воровства, разврата, всяческой деморализацией и ведущим к ней же спиртным. Их следует еще сильнее приучить к пьянству, так же, как нам английский посол рассказывал про то, как спаивают дикарей в Америке, и иметь пьяные договоры!" – выбросил из себя криком последние слова по-русски, распаленный собственными словами.

- Это они уже и без тебя сделали, в этом их не перегонишь, главное, чтобы ты не мешал им в пьянке, только гляди, чтобы сам от них не заразился, Fürst Репнин. Не учи мастеров тому, в чем они и так уже первые.

Панин рассмеялся, как бы по должности, тем самым давая знать, что шутка первоклассная, как и всякая, исходящая из уст императрицы. Екатерина, казалось, этого не заметила, продолжая говорить с той же самой серьезностью:

- Да, да. Мы создадим там новых олигархов, которые будут обворовывать собственный народ не только из силы и достоинства, но, попросту, от всего, провозглашая при том, что все, что они делают, делают ради добра отчизны и сограждан. Нижние ступени этих кровопийц будут зависимы от высших в неразрывной пирамидальной структуре. Нужно будет стараться, чтобы в эту пирамиду был встроен каждый способный и интеллигентный человек, чтобы он сам желал туда попасть и там становился подлецом. Любых же не приспосабливающихся к этой структуре безумцев, неизлечимых фанатиков, отпетых бунтарей и всяких других имеющих ценность личностей мы исключим операционным путем: в Сибирь, в Шлиссельбург или сразу же на пару саженей в землю. Тольк необходимо стараться, чтобы подобных случаев было как можно меньше, не следует обременять их память мученичеством и мартирологией, это вредно… Да, именно так…

Екатерина прервалась, что попить оршада из золотого кубка, когда же через мгновение продолжила, каждое ее слово лучилось мечтой:

- Когда мы уже достигнем цель, это будет каста квази-невольников, которые сами станут заковывать свое сознание в кандалы. Они станут молочными тлями для муравейника Великой России!

- Ты же, Ваше Величество, станешь царицей-праматерью этого триумфа, - сказал Репнин.

Момент был выбран подходящий. Екатерина тепло глянула на него и вернула комплимент:

- Ты, Fürst Репнин, начнешь сразу же, как только Понятовский наденет корону. Разделяй и властвуй. Как только поделишь, властвовать будет уже легко. Вызови такой конфликт, чтобы они рассорились. Защищай право срыва сеймов посредством "liberum veto", потому что, благодаря этому, можно затормозить у них всяческую реформу – достаточно подкупить всего одного депутата, а тот заорет: "liberum veto", и сейму, постановлениям, всему конец. Эти глупцы считают его доказательством свободы у них в стране, подкрепляй эту их уверенность. А потом ударь в самую крепкую их струну – в веру. Это место ой какое чувствительное, ханжи с фанатиками завоют. Именем свободы требуй равных прав для иноверцев. Увидишь, как вулкан вскроется. Граф Панин даст тебе подробные инструкции. Можете уже идти.

Поднимаясь с кресла, Репнин глядел в сторону уходящей Екатерины в немом восхищении. Идея, заключенная ею в двух предложениях, под конец, как бы нехотя, показалась ему ужасно огромной, а вся его миссия, сложность которой тревожила его с самого начала – по-детски простой. Религиозный конфликт во имя возвышенных идей равенства и свободы – чего-то столь же сатанинского не придумал бы и сам сатана. До сих пор он восхищался императрицей, теперь же испытывал к ней обожание. Когда у порога они оба отвешивали прощальный поклон, та кивнула:

- Останься.

Панин закрыл дверь за собой. Царица подошла к Репнину, провела пальцем по его щеке, словно исследуя щетину.

- Тебе будет тяжело, мой мальчик, - шепнула она, - знаю. Но проигрывать тебе нельзя. Запомни только это.

И он запомнил. Старался. Начал замечательно. Несмотря на сильную оппозицию, надел на Понятовского мантию из горностаев и уже на коронационном сейме внес на рассмотрение маршалка предложение о равноправии иноверцев (православных и протестантов). Случилось то, что и предусматривала императрица, с лавок плеснул ураган гнева, не позволили даже закончить чтение проекта постановления. Все шло в соответствии с планом. И, в соответствии с тем же планом, он сделался главным орудием "постепенно усиливающегося влияния российской интервенции в Польше, доведенного под конец по причине ловкости и беспощадности нового посла до степени безусловного овладения лидерами партий" (Краусгар). Только это пришло позднее, понадобилось несколько лет тяжелого труда, чтобы достичь этого успеха.

По-настоящему острая игра началась в 1765 году, о котором Краусгар, сверяясь с российскими документами, написал:

"1765 год полностью был проведен в тайных работах Репнина в направлении приобретения Россией ревностных сторонников (…). В тайной инструкции, данной князю Репнину перед его отбытием в Варшаву, были даны подробнейшие указания его действиям в Варшаве по отдельным поветам, где наемные и подкупленные агенты должны были подготовить почву".

И сразу же после того громадное изумление историка "ничтожностью подношений", то есть, мизерностью взяток, всяческих подарочков и кошелечков, посредством которых Репнин и его свора вербовали для себя прислугу, перечень которых сохранился в царском архиве, с которым еще в XIX веке можно было ознакомиться. Перечня ренегатов, купленных пурпурным серебром, никогда и не существовало, но наиболее значительных среди них можно назвать по имени.

Два полковника, Иосиф Андреевич Игельстрём и Василий Карр (две правые руки Репнина на территории Польши), разъезжая по дворам и дворцам, покупали указанных послом провинциальных царьков, сеймовых спикеров, старост и т.д. Наиболее влиятельных ренегатов в столице вербовал сам посол. Всего лишь в течение первого года своей миссии он обогатил ряды молчащей псарни на несколько крупных сановников, таких, как придворный маршалок Мнишек, коронный подскарбий Вессель и подляский воевода Гоздзкий, не считая обычных доносчиков типа графа Гуровского, этих он покупал пучок на пятачок.

Путь транспортировки пурпурного серебра из тайника в Жмуди в руки Репнина разделялся на четыре этапа. Последний этап, от польско-российской до Варшавы, обслуживали курьеры посла: капитан Тир и сержант Нолькен. Эта трасса, а точнее, трассы, поскольку маршрут постоянно менялся, незаметно обеспечивался так называемым "ограниченным контингентом" российских войск, вроде как маневрирующим в рамках обычного обеспечения дислокации. Эти войска вступили в границы Польши перед выборами Станислава Августа, чтобы устрашить, а в случае необходимости – заблокировать силой оружия сторонников любимчика Екатерины, которых хватало. И войска эти так уже здесь и остались. Со стороны же сторонников избранного короля – русофила в Петербург адреса данников в честь Екатерины, а еще благодарности за прибытие ее солдат.

Наиболее пылко демонстрировал эту благодарность сам король. "Готовность к выполнению роли исполнителя приказов петербургского кабинета, которую принял на себя Станислав Август с медлительностью наемного работника, была принципиальной частью программы" (Краусгар). В письмах к Репнину автор данной программы называла Понятовского "восковой куклой" (вощеная кукла). В тайных правительственных документах русские министры применяли более остроумное выражение: "российский полномочный представитель". "При каждом случае ему давали почувствовать, что он не имеет права слишком пользоваться правами королевского величия, что он всего лишь исполнитель инструкций, даваемых в Петербурге, но никак не самостоятельным властителем в своем государстве (…). Мало в истории имеется примеров столь исключительного положения повелителя удельного на первый взгляд государства" (Краусгар).

Но здесь же следует пояснить, что Понятовский не был "молчащим псом". В этом не было потребности. Достаточными были его страх перед потерей короны, за которую он должен был благодарить Россию, и обыкновенное золото. Краусгар пишет, что "в свете аутентичных документов, побуждения действий короля в этом направлении были тесно связаны с его личными стремлениями к щедро предоставляемым из кассы соседнего государства материальным выгодам, их цель заключалась только лишь в том, чтобы запрячь короля в экипаж политики соседствующей державы, сделать из него послушное, никак не соответствующее королевскому величию орудие, которым направляет чуждая и сильная рука".

Проблема Репнина заключалась в факте, что к этому орудию с другой стороны протягивали руки дядья Понятовского, князья Чарторыйские, главы могущественного "Семейства". Чарторыйские столь рьяно сотрудничали с Россией в деле выбора Станислава Августа, что никто и не подумал сделать из них "молчащих псов" – своих людей ведь не покупают. Эта ошибка стала дорогостоящим уроком на будущее. Когда, сразу же после коронации, "Семейство" сменило фронт на антироссийский, в Петербурге закипело. Посол получил новые инструкции, но поначалу он чувствовал себя беспомощным. В мае 1765 года Репнин докладывал Панину:

"Я уже писал Вашей Милости про дух правления, которым оживлены оба Чарторыйские. В народе они пользуются большим кредитом доверия. Он возрос с того времени, когда в отсутствие короля они сделались ведущими нашей партии, и когда через их руки шли деньги на вербовку союзников, которые и до нынешнего времени держатся них. Их влияние поддерживает слабость короля, который не может избавиться от привычки делать все по их воле" ("Сборник").

В январе 1766 года Репнин должен был признать, что ситуация не изменилась: "Заверяемые, что его подчиненность нам безгранична, и я даже смею ручаться за нее, но не меньшей является и его слабость в отношении дядьев". Но очень вскоре, в эпоху, которую я как раз и наблюдаю с Птичьей Башни: "К сожалению, на этой его рьяности и готовности полагаться, принимая во внимание слабость воли, доказательств которой мы уже столько имели".

В ситуации, когда Чарторыйские делали все, чтобы украсть у него "восковую куклу" и с ее помощью реализовать в Польше реформы, которые ослабили бы зависимость страны от Петербурга, князю Репнину понадобились молчащие великаны, чтобы притормозить наступление "Семейства. Это требовало громадного терпения и еще большей ловкости. Второго ему хватало, а вот с терпением было похуже.

Где-то на дне его организма, в глубоко провалившихся клетках, где, словно черный червь в допотопной окаменелости, проживало желание убийства, против такой кротовьей работы бунтовали гены его предков-завоевателей, привыкших действовать прямо, чтобы железным кнутом загонять в ярмо чужие народы, а потом переживать триумфальные въезды с балдахинами, с ключами на бархатных подушках, с трубной музыкой, битьем по морде, грохотом и покорным воодушевлением и аплодисментами. Ему приходилось укрощать самого себя. Его лакомые глаза, чувствительные, словно счетчик Гейгера, к малейшему излучению измены, и безошибочно вылавливающие из достойной толпы потенциальных кандидатов в "молчащие псы", в случае необходимости превращались в гипнотические шарики мудрости, или же наоборот, принимали вид широко распахнутых глаз ребенка с вечно восхищенным взглядом, открытых и наивно чувствительных к магии мира, который совершенно прост и не требует лжи. Его очаровывающая уверенность в себе никогда не переходила границу хороших манер (но если было нужно, он весьма театрально приближался к хамству), а блестящий ум в соединении с французской галантностью покоряет женщин, поскольку именно на это и делался расчет: на еженощное женское лобби в сотнях польских постелей. Какой же очаровательный человек, этот Репнин, такой милый, интеллигентный, притягательный, воистину tres, tres charmant, а как он неутомим в усилиях по обеспечению Польше всего только лишь хорошего. Его голос был чародеем мимикрии, метаморфозы он переходил со скоростью многоцветной ящерки, идеально приспособленный к собеседнику и обстоятельствам, чувствительный к любой перемене температуры диалога, ни на секунду не опаздывающий с необходимостью смены формы или содержания.

Как раз перед этой вежливостью и перед этим голосом встал неожиданно Францишек Ксаверий Браницкий в прихожей королевского кабинета, тем февральским утром, описание которого я прервал, чтобы обратиться к источникам. Перед поляком был человек, с которым – завидуя успеха у дам и короля – он уже успел задраться; иностранец, который раздражал его магнатскую спесь, поскольку был знаменем влияний чужой державы в Польше; противник, над которым позволял себе насмехаться, не зная, что последний акт этой комедии превратит ее в трагедию для автора. Перед собой Браницкий имел пропасть, в которую – по причине этой вот случайной встречи – он даже не сможет свалиться без унижения. И сознание этого доводило поляка до белого каления.

Репнин же, увидев его, расплылся в улыбке:

- О, вижу, генерал, вы тоже охотитесь на короля! Приветствую. Его королевское величие плохо себя чувствует сейчас. Мигрени, одна за другой; ну что же, такое случается. Я оставил его не в самом лучшем настроении. Надеюсь, что хотя бы вас нахожу в добром самочувствии?

- Смиренно приветствую Ваше княжеское высочество, вот только издевок сносить не стану! – ответил сквозь стиснутые зубы Браницкий. – Чести не проигрывал!

Репнин превратился в изумленное дитя:

- И что же означают эти слова, генерал? Что-то не вспоминаю я, чтобы в чем-то вас оскорбил, хотя вы не раз провоцировали меня к этому.

- Да, ваше высочество, вы верно воздали мне, но пинать уже поваленного собеседника не годится! – сказал поляк, пытаясь обойти посла.

Репнин стер с лица добродушное выражение и так положил ладонь на фрамугу двери, что рука его заслонила Браницкому дорогу.

- Генерал, прежде чем оставите меня в гневе, пожелайте объяснить, что все это означает! Какое оскорбление я вам нанес?

- Ваше княжеское высочество продолжает издеваться?

- Клянусь, что ничего подобного в голове не держу!

Неожиданно до Браницкого начало доходить, что Томатис мог и солгать. Если это так, то все его уже обращенные к Репнину слова – это наглость невежи. Это его смутило, и он начал объясняться:

- Вашему княжескому высочеству не известно, что позавчера… вечером… я имел несчастье проиграть… все свое имущество?

- Совершенно случайно, мне стало известно от короля, что вы, генерал, играли, и неудачно, но мне никак не ведомо, чтобы кто-то лишил вас всего состояния. И кто так утверждает?

- Я так утверждаю, зная, что произошло! Не знал я лишь того, что это ведомо королю. Он знал и ничего не… Впрочем, это неважно. Я нищий, вот что!

- Вы ошибаетесь, генерал.

- - Не ошибаюсь, ваше высочество, и вы знаете об этом лучше всех, если только правдой является то, что вы владеете векселем, который я подписал. Так он находится в ваших руках, князь, или это не так?

Репнин сунул руку в карман, вынул лист бумаги, вложил его в ладонь поляка и, уступая ему дорогу, повторил:

- Вы ошибаетесь, генерал. Он находится в ваших руках.

Браницкий остолбенел. Он стоял, бледный, трясясь всем телом, так что вексель выпал из непослушных пальцев на ковер. Репнин молниеносно наклонился, поднял документ и снова вручил его Браницкому. Оба молчали. Через какой-то миг поляк выдавил из себя:

- И чего вы, князь, требуете взамен?

- Только одного, генерал, чтобы вы больше не задавали подобных вопросов. Они обижают гораздо сильнее, чем грубые слова, которых перед тем вы мне не щадили. Я не сделал этого ради каких-то выгод.

Браницкому что-то пережало горло. С большим трудом он спросил:

- Тогда… зачем?

- Причин было две, мой сударь. Первая причина – личной натуры, так что можете в нее и не верить. Как приятель народа, быть послом среди которого я почитаю за честь, не мог я стерпеть, чтобы один из этих итальянских ladaco, интриганов и авантюристов, от которых буквально роится при дворе слишком уж милостивого для них монарха, грабил своими штучками польского солдата, прославленного на полях всей Европы. Потому я и выкупил этот воровской листок из его грязных лап. Знаю, генерал, что вам сложно в это поверить, потому что, за что, вроде, должен был я вас уважать, когда вы не уважали меня, тем не менее, мы живем в мире ростовщиков, мы уже привыкли к нему, с трудом распознаем иной мир, тот самый, что из старой сказки о праведных людях. Нас шокируют бескорыстные жесты. Но я буду откровенным до конца. Даже ели бы я сам не желал сделать этого, то все равно сделать был бы должен, чтобы не оскорбить владычицу, которой служу. Она не забыла, генерал, той деликатной услуги, которою вы оказали ей несколько лет назад. В письме, присланном мн из Петербурга несколько дней назад, Ее Императорское Величество обещает прислать вам некий специальный подарок, нечто серебряное… Вообще-то, это должно было стать неожиданностью, но в подобной ситуации я предпочел признать вам всю правду… Ну а про бумажку, которую вас заставили подписать, давайте забудем и больше уже не станем к этому делу обращаться.

Браницкий, который никак не мог собрать все мысли и чувства, пробормотал:

- Мой сударь, князь, ваше великодушие…

- Ша! Я же сказал: ни слова! С этого прямо мгновения я ничего не знаю, и предупреждаю, если вы захотите чего-то говорить на эту тему, пан Браницкий, будете обращаться к стенке!

Браницкий, который постепенно приходил в себя, отшатнулся:

- Тогда буду обращаться к стене, но говорить буду, а при необходимости – и кричать! Вы, ваше высочество, не заставите меня забыть о том, о чем с благодарностью станут помнить мои внуки, а если не будут, то их догонит мое проклятие за пределами могилы! Есть еще кое-что, что нам следует оговорить: срок выплаты. Выплатить смогу только в рассрочку, поскольку сразу не могу…

- Генерал…

- Я буду настаивать! Вы, князь этот вексель выкупили, вам не дали его даром. Так что укажите сумму.

Репнин поглядел в небо (в потолок) с показной мольбой о помощи.

- Генерал, клянусь, что на этот кусок бумаги не потратил ни гроша из своих личных средств. Деньги я взял из специального фонда Ее Императорского Величества, из средств, выданных посольству для поддержки польских патриотов и обеспечения нерушимости прав Речи Посполитой.

Ууух! Выглянуло солнце. Оно пробилось сквозь тучи в круглой, словно отверстие унитаза, небесной дыре. Сияние, словно неожиданная, обманчивая весна, похожее на радужно размалеванную дешевую проститутку, припудренное вихрем и нахальное, ударило меня прямо в глаза. От этой злости у меня рождаются только лишь гадкие метафоры, из которых и так лишь тень стекает на бумагу, остальные я лишь перемалываю в зубах. Мое зрение жаждет отдыха, ищет следов жизни на спинах холмов, вырезанных ледяным ветром прямо посреди ледяного поля. На льде Вислы рыбак сторожит над прорубью. В руке он держит длинную палку с железным наконечником и терпеливо стоит, ожидая, когда какая-нибудь рыба выплывет, зачерпнуть побольше кислорода. Тогда он вбивает крюк в замерзший мозг, извлекает добычу на арктическую оболочку и привязывает ее к обручу вместе с другой добычей. Черные вороны на снегу выкаркивают черную смерть.

Когда летом мерзлота растает, ловить будет труднее, ибо невозможно вырубить прорубь посреди потока – можно и утонуть. Зато в учебниках психологии можно прочитать, что одним из способов изменения отношения противника это показать, что имеются такие вещи, в отношении которых мы соглашаемся.

Подстолий коронный, генерал Браницкий и российский посол, князь Михаил Васильевич Репнин соглашались в одном, конкретно же в том, что подстолий коронный, генерал Браницкий и крайняя нищета – это две вещи, совершенно не соответствующие друг другу, посему, они никогда не должны ходить в паре. Князь Репнин не читал упомянутых учебников по психологии, но он мог бы их писать (во всяком случае, некоторые разделы). Он правильно выбрал первое дело, в отношении которого тот, второй, должен был с ним согласиться. Теперь, когда им было сделано хорошее начало, нужно было найти очередные точки соприкосновения. Видя изумление поляка (когда тот услышал о специальном фонде Екатерины), Репнин нежно взял его под руку и провел к окну в соседней комнате, в той самой, в которой Браницкий ранее разговаривал с камер-юнкером.

То был "зал размышлений" Станислава Августа. Помимо каминных часов, столика, шезлонга и ширмы со стеклянными стенками, никаких других предметов здесь не было. Своей суровостью помещение походило, скорее, на шикарную монастырскую келью, чем на комнату в королевском дворце. За окнами расстилался вид на спускающиеся к реке обрывы и далекий контур берега Праги. Какое-то время Репнин стоял, задумавшись, что-то высматривая за окном. Наконец, сказал:

- Генерал, ваша отчизна, о чем вы и сами знаете лучше, находится в страшной опасности. У нее слишком много врагов, как снаружи, так и внутри. Вокруг нее три державы: две германские, желающие уничтожения Польши, и Россия, в народе которой течет славянская кровь, и владычица которой взяла на себя обет, считая его делом чести, не допустить того, чтобы Польшу обидели. У Польши слабая армия, вот только никто не пытается нападать на нее, поскольку никому не хочется рисковать сражений с российской армией, которая находится здесь именно затем, чтобы стеречь нерушимость польских границ. Благодаря протекции моей повелительницы, на польский трон взошел монарх Пяст, а не Саксонец, за которого высказывались те, кто вам желает зла. К сожалению, король этот, хотя и Пяст, оказался слабым. Да, да, он благороден, мне это известно, но духлм он слаб. Он позволяет управлять собой всяческим интриганам, среди которых ведущую роль играют Чарторыйские. Они гласят, что для них важны патриотические реформы, в действительности же хотят лишь по-своему манипулировать королем, сажать своих людей на должности и черпать доходы от столь приватизированного предприятия. За какие реформы они сражаются, вы, генерал, уже вскоре увидите, когда откроется ближайший сейм. Королю, которого они считают собственной марионеткой, они советуют отменить основной канон ваших свобод, главную гарантию свободы, liberum veto! Если они этого вопроса на сейме не поднимут, можете считать меня, господин Браницкий, лжецом. Наиболее важные посты в будущей Речи Посполитой, своей Речи Посполитой, они уже захватили. И в этом списке вашего, генерал, имени нет, по их мнению, вы недостойны. Но вот по мнению Ее Императорского Величества, великим коронным гетманом должен стать…

Резким движением он приложил себе палец к губам, демонстрируя, что "прикусывает себе язык". В то же самое время, краем глаза, он проследил за лицом собеседника. Произведенное впечатление заставило его продолжить:

- Я слишком много говорю, генерал, превышаю свои полномочия. Но всем сердцем я способствую вам и радуюсь, что вам способствует и моя повелительница. Зная опасности, которые угрожают твоей стране по причине авантюристской политики некоторых ваших князей, она учредила специальный фонд для спасения польскости в Польше. Посредством него я обязан поддерживать истинных патриотов, которые, находясь рядом с королем, станут оберегать его от злых оговоров и своим влиянием на него будут нейтрализовать ведущие к ошибкам подсказки. Это…

Браницкий сделал головой отрицательный жест.

- Ваше княжеское высочество, вы же прекрасно знаете, что я не вхлжу в наивысшую родовую иерархию моей страны. Я радуюсь дружбой короля, это правда, но ведь королевская дружба – она переменчива. Чарторыйские меня игнорируют и стараются ослабить мое положение при дворе, король же, действительно слаб, и он весьма охотно слушается их. Если бы не сестра… Не могу я соперничать с Чарторыйскими, слишком уж высоки пороги.

- Следовательно, генерал, нужно их понизить, и в первую же очередь. Затем спрошу: это какие же пороги слишком высоки для великого коронного гетмана, который тщательными заслугами, а не посредством искусством поклонов, добыл свой пост? И, наконец, спрашиваю: кем были Чарторыйские двести лет назад? Слышал ли кто о таких князьях рядом с польскими королями? Верхушка аристократии – жидкая масса, стекает одна кровь и идет в беспамятство, в то время как другая, более сильная и здоровая, передвигается наверх. Вчера Зборовские, Вишневецкие, Тарновские, тенчинские, Конецпольские; сегодня – Чарторыйские, Потоцкие, Любомирскиеи Радзивиллы; -автра, возможно, Браницкие. Для этого необходима политическая мудрость, решимость и, прежде всего, поддержка истинных повелителей…

- Для этого необходимы крупные имения, ваше высочество! – перебил Репнина Браницкий. – Княжеские латифундии! Сила – она из земли рождается.

- Это правда, но имение рождается из одной-единственной горсти земли, что вырастает до хутора, потом – воеводства, в конце концов – целой провинции. Знаю, генерал, что ваши земли не сравнить с землями Чарторыйских, к тому же, ваши обременены по самое не могу. Вас добили установленные пруссаками в Квидзыне таможенные пошлины на все товары, поступающие по Висле в Гданьск; как раз по этому делу король высылал вас в Берлин, где вы, в конце концов, так ничего и не добились. А как могли вы чего-то добиться, если за вашей спиной Чарторыйские вели тайную игру в Вене и Париже? Они, что самое удивительное, на квидзыньских пошлинах ничего не потеряли. Вас это не удивило, господин генерал? Видите, как оно получается! Только это можно еще повернуть. Одно мое слово, и петербургский банк на корню закупит все ваши урожаи вплоть до 1770 года и предоставит вам чрезвычайные кредиты на развитие хозяйства. Те самые кредиты, которые Ее Императорское Величество… выкупит, когда только пожелает. Многие вещи происходят так, как она пожелает, а будет делаться еще больше. Чарторыйские по сравнению с ней – это мелочь, да она бы могла успокоить их одним мановением пальца, но императрица уважает право польского народа на то, чтобы свои дела устраивать собственными руками, и даже если вмешивается, письменно обращаясь к королю или через меня, то только лишь для поддержания духа истинных патриотов. Ведь вы, генерал, наверняка не знаете, что как раз благодаря ее заступничеству, вы получили в декабре звезду Белого Орла, чего Чарторыйские не хотели допустить. Спросите у короля, пускай он только начнет это отрицать… Только ведь игра идет не за ордена, но национальное и наднациональное дело…

- Как это, наднациональное? – удивился Браницкий.

- Россия является гарантом независимости Польши и останется таковой, но у России имеются и более широкие, европейские, планы. Польша, если бы того пожелала, могла бы стать ее союзницей. Это шанс для тех, которых пожелают понять. Нельзя безнаказанно опаздывать на встречу с историей, наступает эра России. Польша должна поставить на эту карту, и вы, генерал, тоже. Что же касается великого коронного гетманства, то без поддержки Ее Императорского Величества, царицы Екатерины, этот пост не получит никто. Высокие должности – они не для глупцов.

Таким во образом Николай Васильевич Репнин нашел очередную точку соприкосновения с Францишеком Ксаверием Браницким, взгляд которого на вопрос булавы главнокомандующего польских войск был идентичен: она не должна попасть в руки не глупца, но Францишека Ксаверия Браницкого. Дело в том, что амбициозные люди имеют одно мнение в отношении разницы между собой и остальными ближними, как и латиноамериканцы относительно различия между своей матерью и всеми остальными женщинами: только лишь она не гулящая девка.

Таким вот образом оба наших господина сблизились в отношении общей точки зрения, и уже совершенно не существенно, о чем еще они разговаривали, стоя у окна королевского "зала для размышлений". Существенными являются две вещи: тот факт, что на счету добыч Репнина очутился "Un nouveau prosèlite dans leparti de la bonne cause"[23] (цитата из секретного рапорта посла), и секрет данного помещения, в то время известный очень небольшому числу лиц, впоследствии же ставший известный всем и описанный хроникером Маджером в главе "Домашняя жизнь короля" в книге под названием "Эстетика столичного города Варшавы": Иногда король дремал после обеда на своем шезлонге за ширмой со стеклянными прямоугольниками, через которые он сам мог видеть все в комнате, не будучи видимым сам".

Когда Репнин и Браницкий вышли, из-за ширмы высунул голову наш знакомый, Игнаций Туркул. Со стороны коридора до него еще донеслись слова посла: "…играть одному против трех итальянцев, это уже не бравада, генерал, но чистой воды безумие! Signore Казанова был тем, кто смонтировал интригу против вас и шикарно сыграл комедию. Это особый негодяй, тайный агент Парижа, вот только откуда в нем столько злости по отношению к вам? Может, речь здесь идет о панне Бинетти, с которой вы оба спите попеременно? Не знаю, правда ли то, что он в ее кровати издевается над вами, зна лишь то, что лично вы бы это просто так не оставили…". Остальные слова заглушило сочное проклятие Браницкого, после чего оба голоса заглушило расстояние.

Все темнее, вновь заканчивается день. Холмы вокруг башни начинают укладываться ко сну. Мрак карабкается по стенам, тщательно смазывая формы и контуры. Он постепенно насыщает атмосферу, портит четкие линии, заставляет предметы зевать, все потихонечку начинает дрожать от холода и молча засыпать.

Звезды появляются и гаснут по причине туч. Между безлистыми ветками перекатывается золотой круг луны. И повсюду очень тихо.

Неожиданно тишину разрывает скандально громкий крик неизвестной птицы. Такой вид крика из горла вырывает страх – кто-то должен был ее спугнуть. Я всматриваюсь в темноту, но ни в чем не уверен. Один из кустов походит на силуэт человека в плаще и шляпе, но, похоже, это иллюзия, все стирается в гаснущем пространстве, в воздухе же снует способность к призыву абстракций.

Я мог бы спуститься вниз и пойти в ту сторону, чтобы проверить. Когда я жил в Лаврионе, на греческом побережье Эгейского моря, меня постоянно соблазняло устроить поездку на недалекий остров. То было скопище камней, похожих на нос Нептуна, наслаждающегося сном под белым одеялом волн, днем окутанное легким туманом, а ночью таинственно блестящее. Оно не давало мне покоя. Я знал, что достаточно будет пойти в порт, нанять лодку и уже через час исследовать весь этот секрет. Но я так никогда этого не сделал, возможно, потому, чтобы не отбирать у себя иллюзий, или же, чтобы возвращаться туда мыслями и мечтать о физическом возврате или, возможно, попросту из страха. Мне рассказывали, что когда-то, во время диктатуры греческих полковников, на острове функционировал небольшой концлагерь для самых опасных противников режима. Единственным свободным обитателем в том обиталище пыток был комендант лагеря, жестокий человек, находящий большее удовольствие в психическом подавлении заключенных путем бесконечных допросов, чем скучном избиении и переламывании костей. Когда полковников свергли, и вернулась демократия, заключенных выпустили, охранников перевели в какое-то другое место, а лагерь превратили в музей мартирологии. Его хранителем и единственным опекуном, следовательно, единственным заключенным островка, сделали бывшего коменданта – демократия была злопамятной или предусмотрительной, ведь демократия обязана считаться с тем, что когда-нибудь вырастут ее враги, с которыми что-то нужно будет делать. Только вот в музей никто не желал приезжать, и природа переварила лагерь в течение нескольких лет, ну а тот человек исчез. Вроде как умер, только никто в этом не уверен, поскольку, такие как он – бессмертны. Окрестные рыбаки утверждали, что его дух бродит по скалам и сталкивает смельчаков в предательские воды залива.

Теперь у меня то же самое чувство. Что-то искушает меня спуститься с башни и проверить, но тут же что-то удерживает и заставляет не двигаться с места.

ГЛАВА 3

"БАСЁР"

Зверь — женщина! Красивый и опасный, Прекрасный и опасный зверь! Отрава в золотом стакане — Вот что такое ты, любовь! (…)

Вью бич, пылающий от солнечных лучей,

Им размахнусь, вселенную бичуя.

Они застонут, но захохочу я:

Вы тешились, когда я плакал?

Ха-ха-ха!

(Шандор Пётефи "Сумасшедший", пер. Л. Мартынова)

Под костёлом сидела пара нищих: женщина и дитя-калека, пробуждающее жалость и отвращение; кроме них никого не было. На лицах этих двоих жизнь выписала несчастные мечтания, лишенные окраски и заклейменные слабостью. Мальчишке было всего несколько лет и щеки из старого пергамента, только глаза из светлого хрусталя, молодые и быстрые. Много лет назад, во время голода, охотясь с отцом Туркул видел таких детей по деревням. Детей, которые, непрошеные, ходили в лес за съедобными луковицами или чем-нибудь иным съестным и возвращались с гордым молчанием завоевателей, сжимая в кулачках зелень или птицу. Они клали добычу на стол и стояли, ожидая восхищения младших братьев или сестер.

Паж вошел в костёл. Успокаивающая, прохладная пустота под сводом настраивала на молитву, только ни одного молящегося он не заметил. На почерневших виднелись женщины, такие же, как и та с улицы, переполненные болью, бледные, отцветшие, не знающие иной любви, как только любви страдания, а в нижней части всех изображений, рядом с именем одного и того же мастера золотом блестели слова: amore incensus crusis[24].

Глаза святых с любопытством глядели на пришедшего, словно бы удивляясь тому, что пьяный ненавистью человек забрел в святилище милосердия. Туркул быстро вышел.

Он еще раз огляделся; того, кого он разыскивал, не было. Не было и женщины; остался один мальчишка. Паж не знал, что ему делать, подождать или уйти. Он вытащил кошелек, чтобы вынуть монету для подаяния, но, прежде чем успел это сделать, перед глазами мелькнула съежившаяся молния, и сафьяновый мешочек вылетел из руки. Молодой урод, двигающийся с энергией, о которой просто невозможно было подозревать у этой карикатуре на тело, нырнул в сторону защитных городских стен. Туркул, уже не успевать достать рукой исчезающую тень, инстинктивно выставил ногу, так далеко, что все это было близко к шпагату. Кончик его башмака захватил крюком тряпичный лапоть вора, и тот перекатился через спину, отбился от стены костёла и рухнул в грязь. Поднятый с земли, он, хрипя, вырывался, стараясь укусить. Туркул пытался как-то сдержать это дергающееся, кусающееся и царапающееся торнадо, связать и придушить; чем более отчаянно тот боролся, тем сильнее держал и давил паж, стараясь словами успокоить пацана. Туркул обращался к нищему то сладкими, то грозными словами, попеременно, напрягая мышцы рук, словно дети, которые грубо хватают кота и обезоруживают его лишь затем, чтобы погладить животное и проявить свою нежность. В конце концов, у мальчишки кончились силы, и он перестал сопротивляться, выворачивая белки глаз и изображая потерявшего сознание. Паж посадил воришку на ступенях костёла, поднял свой измазанный коричневой жижей кошелек, вытер его о лохмотья мальчишки и дал несколько пощечин.

- Перестань притворяться! Можешь получить часть из того, что хотл украсть, если скажешь мне, где находится Рыбак.

Один глаз нищего вернулся в правильное положение. Он раскрыл спекшиеся губы.

- Нету тут ни рыбаков, ни рыб. Ищи их на Всле.

- Дурачок! – не сдержался паж. – Я не враг, знаю Рыбака, и Рыбак меня знает. Это он и сказал мне искать его здесь.

Второй глаз тоже встал на свое место. Мальчишка повнимательнее пригляделся к Туркулу, словно бы проверяя правдивость слов чужака. Потом вытянул ладонь верхом книзу.

- Как же, как же! – заявил Туркул. – Сначала скажи: где. А еще лучше, проведи меня туда, а то я опасаюсь, что ты мне соврешь.

- А что я получу?

- Вот это.

Паж показал пацану две монеты вместо трех, зная, что двумя никак не обойдется. Нищий поднял вверх четыре растопыренных пальца. В ответ паж поднял свои три. Договорились!

Совершенно неожиданно начался дождь. Вдвоем они переходили улочки, охваченные проливным дождем, пригибаясь под стенами и перескакивая от одной подворотни к другой. Все казалось мертвым, словно бы за этими стенами не было никакой жизни. Но во многих узких, словно бойницы, окнах паж замечал застывший глаз, уставившийся на его лице: внимательный, подозрительный, таинственный и молчаливый. Они прошли под обветшавшими аркадами и очутились на небольшом дворике, заваленном всяческим мусором, кучами сырых досок и бочек со сбитыми обручами. Парень приказал Туркулу ждать, а сам побежал к двери, с древесины которой пластами сходила вишневая краска, и постучал каким-то секретным кодом. Двери раскрылись на узенькую щелку. В барабанящем дожде паж не мог уловить перешептывания, но когда нищий вернулся и вновь протянул раскрытую ладонь, деньги ему дал.

Открывая дверь, паж услышал характерный щелчок взводимого пистолетного курка, и, прежде чем в полумраке заметил человека, должен был ответить на заданный агрессивным тоном вопрос, чего он здесь ищет. Он пояснил. Угреватый толстяк, в пальцах которого кавалерийский пистолет казался детской игрушкой, провел его в задымленную комнату, после чего приоткрыл большую тряпку, исполнявшую роль занавеса, и крикнул в глубину дома:

- Рыбак, к тебе второй гость! Если на одного будет много, так я на месте!

Запушенный толчком через порог, Туркул очутился в комнате с низким сводчатым потолком, меблировка здесь состояла из железной койки, нескольких деревянных табуреток и корявого стола. За столом сидели двое. Одним был старый нищий, уже знакомый пажу. Второй мужчина был молодым, он был настолько изысканно одет в черное и белое, что даже в окружении короля Туркул нечасто видел подобного рода элегантность; он привлекал взгляд, слово пламя в темноте: юноша будил восхищение, поскольку был красив; и громадное удивление, так как совершенно не соответствовал этой норе. Юноше могло быть лет двадцать с небольшим, но правильные черты его лица с римским носом и выдающимися губами, вокруг которых чернела чужеземная щетина, делали его старше. Оплетенная черной шелковистой тканью и увенчанная того же цвета бантом коса парика спадала на смолисто-черное бархатное платье орлеанского покроя с бриллиантовыми пуговицами и малозаметной, морской вышивкой на манжетах и воротнике. Под длинным, узким в поясе жилетом из атласа цвета черного дерева, простеганным серебристыми нитями, видна была батистовая рубаха с жабо и манжетами из самых дорогих, снежно-белых кружев. Белыми были и его рациморовые[25] брюки, шелковые чулки и завязанный на шее платок. Три отблеска золота – внизу: пряжки башмаков; наверху – булавка с миниатюрными часами в жабо, дополняли целое. Тонкие алебастровые пальцы игрались трехгранной шпагой, ножны которой из белого, уплотненного пергамента прекрасно гармонировали с багрянцем коралловой рукояти. Черная плоская шляпа лежала на столе.

Оба повернулись в сторону Туркула, когда тот пробормотал слова приветствия. Рыбак не ответил ни звуком; элегантный молодой человек склонил голову с вежливой улыбкой. Именно тогда Туркул увидел его en face. Лицо мужчины было подобно лицам греческих бюстов, что украшали коридоры Замка: величественное, холодное, безразличное. Некая тайна, поселившаяся внутри много лет назад, печалила глубину его глаз даже тогда, когда они искрились весельем.

Рыбак указал Туркулу табурет и вернулся к беседе с юношей. Разговаривали они по-английски, что еще сильнее изумило пажа. Он не знал этого языка, так что чувствовал себя не в своей тарелке. Через минуту нищий вынул из-за пазухи какой-то документ и подал его англичанину. Тот развернул бумагу и погрузился в чтение. Только после этого старик заинтересовался королевским пажом:

- С чем пришел?

Туркул поглядел на читающего.

- Он не поймет, знает только свой язык и французский, немецкий уже калечит, - пояснил Рыбак. – Так что можешь говорить. Что-то случилось?

- Случилось. Я подслушал беседу Репнина с Браницким. Ты говоришь, будто бы Томатис – это человек Репнина, а Репнин на него плевал. Браницкий тоже. Зачем ты меня обманул?

- Не обманывал. Скажи поначалу, о чем они говорили.

- Браницкий проигрался Томатису всухую…

- Это мне уже известно.

- ..а Репнин выкупил у Томатиса вексель…

- Это я тоже знаю.

- …и отдал его генералу.

- Что?!... Как это, отдал? Взамен за что?

- А ни за что. Чтобы привлечь на свою сторону, потому что раньше грызлись. Расплатился он деньгами императрицы, которая генерала любит. В дороге подарок для Браницкого из Петербурга, что-то серебряное. Ага, и петербургский банк должен предоставить ему кредит, а в будущем он станет великим коронным гетманом.

Рыбак даже приподнялся с места и тихонечко присвистнул. Потом неспешно сел на свой табурет с такой миной, словно бы, ни с того, ни с сего получил чеканом по голове.

- Так вот оно как! – прошептал он. – Господи, купили дружка Телка, а ты мне тут торочишь, будто бы ни за что!... Он ничего не просил?

- Кто, Браницкий?

- Нет, посол!

- Ну… он просил Браницкого… чтобы ослаблять влияние Чарторыйских на короля, поскольку те стремятся к погибели Польши. Очень так разумно излагал.

- Да что тв такое говоришь!... Разумно излагал! Для твоего ума хватило?

- А что, и хватило! – оби\делся паж. – Я сам слышал, как Чарторыйские уговаривали короля, чтобы на сейме формировать отмену liberum veto!

- То есть, ножа, что убивает Польшу, как ты этого не понимаешь, глупец?! Твой король обманывает свой народ, потому что служит России; но это не король, а сейм принимает решение о судьбах государства постановлениями, за которые необходимо проголосовать. И будет достаточно, когда один подкупленный пес пролает: liberum veto!, и постановления нет, сейма нет, потому что liberum veto срывает его сразу же, следовательно – никакого исправления тоже нет! А Чарторыйские желают оттащить короля от России…

- Чтобы самим владеть! Только о своем думают!

- Тут ты в десятку попал, как слепой вояка. Чарторыйские свою партию разыгрывают, только Семейство – это еще не вся Польша. Пока же они с Репниным лаются, для меня они хороши. Браницкий, падаль, на первый взгляд позволил себя подкупить против ним, но на самом же деле – против Польши. Репнин рыбы из корзины не выпустит!

- А сам ты кто? Говоришь, словно равный ему! Ну да, генерал – он без царя в голове, но человек-то порядочный…

- Такой же порядочный, как и твой господин, что твою девку попортил. Теперь-то, наверняка, Браницкий с ней барахтается, потому что он после дружка вечно самые вкусные куски доедает, да ты же и сам лучше всех знаешь об этом!

Лицо пажа посинело. То, что сказал Рыбак, было правдой; Браницкий получал женщин от Понятовского, с одинаковым восторгом: то ли горничную, то ли княжну. Очень часто таким вот образом он оказывал услугу королю, которому дама надоела: король "прихватывал" генерала in flagranti со своей бывшей любовницей и, оскорбленный, рвал с ней всякие отношения, экономя на надутых губках, мольбах и заклятиях отодвинутой в тень метрессы. Рыбак наклонился к Туркулу:

- Перестань тут умничать о Польше, потому что в этом ты настолько глуп, что прямо страх берет! Займись собой. Хочешь неприятностей Томатису, получишь их от меня, я нашел способ. Но не даром.

- Что я должен сделать? – тихо спросил паж.

- То же самое, что уже сделал… Если бы, к примеру, услышал фамилию Кишш или увидел человека, у которого всего четыре пальца на правой руке, и донес мне об этом человеке, я был бы тебе бесконечно благодарен. А помимо того: разговоры короля и его гостей… Словом, я хочу имеь при дворе твое ухо и твое око.

- Будешь их иметь, за Томатиса все что угодно могу для тебя сделать. Даже быть шпиком.

- Ну а при случае сделай чего-нибудь и для себя.

- Так ведь я это для себя и делаю!

- Нет, пока что ты делаешь это ради мести. А вот сделай кое-чего иного. Учись, слушая их замыслы. А вот когда хорошенько наслушаешься и насмотришься, возможно, сам начнешь думать, разбудишь свой разум и будешь умным.

- То есть, стану таким же мудрецом, каким ты уже являешься?

- Это означает, что можешь сделаться сознательным человеком, патриотом, поляком.

- Ну а пока что я дурной татарин из ничейной степи?... Не учи меня человечности, Рыбак, между нами торговый договор: ты дашь свое, я дам свое. Тоже мне, учитель нашелся! А вот возьми-ка, Туркул, да вылепись сам из своей глины по моему образу и подобию! Давай я тебе кое-что скажу. Каждый таков, каким его Бог сотворил, а частенько даже еще более худший, так что…

- Не-прав-да! – рявкнул нищий.

И тут же, перепуганный собственным голосом, глянул на англичанина, но тот даже не дрогнул; похоже, спор на иностранном языке мало его трогал, вот он и продолжал чтение. Рыбак снизил голос:

- Неправда, ты и сам не веришь в то, что говоришь, но не такой уж ты и баран! Ты прекрасно знаешь, что человек с рождения носит лишь право на то, чтобы сделаться человеком; что люди не рождаются ни разумными, ни свободными, ни равными, ни отважными, ни порядочными, рождаются они вовсе не такими уж человечными, как должны быть. Зато они могут попробовать стать людьми! Что ты думаешь об этом?

- Думаю, что ты больший безумец, чем я, - сказал Туркул. – Ты хочешь драться с Репниным, с королем, с царицей, со всем светом…

- А ты говоришь, что дело безнадежное?... Наконец-то понял. Вот сейчас я скажу, кто ты на самом деле такой. Ты как та муха, которой не известно понятие стекла, и вместо того, чтобы свернуть в двери, она бьется головой в окно. Или нет – ты будто крыса, стиснутая в сильных лапах. В Англии я видел опыт, который проводил один доктор. Он держал крысу в сетке таким образом, что та, хотя и отчаянно сражалась, никак не могла освободиться, и, в конце концов, сопротивляться переставала. И тогда доктор бросал ее, вялую, в бочку, вода из которой уходила через дырку внизу, и крыса тут же тонула, даже не пытаясь плыть, поскольку она уже научилась тому, что смысла нет, что сражение бесцельно. Потом доктор бросал в бочку другую крысу, и вот она плавала, пока вся вода не уходила, а уходила она пару дней! Третью крысу доктор бросил в бочку, из которой вода вообще не вытекала – крыса плавала три дня и только потом утонула. Если бы на краю той самой бочки сидела разумная крыса, то она могла бы сказать: Вот видите, и зачем все это? Все усилия напрасны. Разве не глупо вот так вот стараться, когда нет никаких шансов?...

Рыбак подавился выпаливаемыми быстро словами и раскашлялся. Выплюнув мокроту куда-то в угол, он закончил:

- Бочки – они ведь разные; в целой бочке можно прогрызть дыру; в дырявой можно плавать, то есть сражаться, но нужно этого желать! Как и каждый скажет, что все это безнадежно, что из Польши не отчизна будет, а черти что! Недостаточно быть честным, набожным и добреньким для бедняков. Для триумфа зла нужно лишь то, чтобы хорошие люди ничего не делали. Если этого не понимаешь, иди к черту, поскольку я тебя ничему не научу.

Только лишь сейчас они заметили, что модник поднялся и готовится выйти, пристегивая шпагу к боку, снимая со стены пелерину на меху и надевая на голову шляпу. Нищий провел его до двери. Склонившись под поднятой тряпкой-занавеской, тот бросил Туркулу прощальный взгляд, с той самой по-девичьи деликатной улыбкой человека светских манер, с которой перед тем приветствовал. Когда Рыбак вернулся, паж решил удовлетворить свое любопытство:

- И кто это?

- Лорд Стоун. Прибыл из Англии сюда по делу.

- С тобой?!

- И со мной тоже, как видишь. Видимо, со мной стоит иметь дело.

- И откуда ты его знаешь?

- Плавал на его судах. Это очень богатый человек…

- Видно, что богач, но почему столь богатый человек ходит пешком, и к тому же – сам? Перед входом не было ни экипажа, ни слуг…

- А вдруг он любит ходить в одиночку, его дело.

- А "Басёр" со своей бандой как раз любит ждать таких. Нужно было бы его предостеречь!

Рыбак захохотал, он буквально подпрыгивал на своем табурете, хлопая себя по бедрам.

- Что тебя так смешит? – спросил паж. – Снова я какую-нибудь глупость пальнул?

- Нет… Просто захотелось посмеяться. Когда человек смеется, плохие мысли выходят из него, как газы. Про его лордство не беспокойся, это последний чловек в этом городе, на которого бы "Басёр" бросился бы.

- Почему?

- Почему? Потому что… потому что он иностранец. Ты слышал когда-нибудь, чтобы "Басёр" чужестранца зацепил? Давай-ка лучше за твои хлопоты возьмемся. Свою обиду можешь отплатить Томатису той же монетой. У него есть любовница, актриса…

- Катаи!

- Нет. Катаи – это его жена, которую он подсовывает в чужие постели…

- Жена?!

- Угу. Они поженились втайне. Сюда он привез ее из Савойи и подкладывает к тем, с кем желает подружиться. Но дело не в том. У него есть другая девица, помоложе, в которой он втюрился. Странно ведь он совершенно бессердечный гад, но, похоже, даже не имея сердца, можно сойти с ума по бабе. Мне уже все известно про ту, вторую, особо долго вынюхивать было не надо. Зовут ее Кассаччи…

- Знакома мне такая!

- Хорошо, но теперь уже не перебивай, иначе я никогда не закончу, и ты не узнаешь, как его достать. Томатис спит, с кем только пожелает, все актрисы прошли через его постель, а некоторые – даже через стол у него в кабинете. Кассаччи – девица амбициозная. Как только она все это увидела, разъярилась и начала платить ему той же монетой, с Любомирским, с другими. Когда до Томатиса это дошло, оказалось, что он ревнует. Причем, совсем по-итальянски. Теперь он охраняет ее, словно зеницу ока. Но перед королем не уследит.

- Король не раз ее видел и как-то не полакомился.

- Потому что король еще не знает, что она делает "бильярд", а знать обязан. Это ты ему про это шепнешь, потом он Репнину и Браницкому, а они – еще кому-то. Томатис, в самом лучшем случае, или поседеет или с ума сойдет, и его отвезут к бонифратерам.

- Что такое "бильярд"?

- Пока что о том, что это означает, знают только она сама, итальянский курьер Томатиса, который ее ему и научил несколько месяцев назад, ее служанка и муж той служанки, который любит делать дырки в стенах. Ну и я, потому что иногда разговариваю с этим лакеем. Скажи своему доброму господину, что это нечто такое, что он буквально поселится в постели и не захочет выезжать. Передай ему, что штука здесь заключается в том, что панна Кассаччи умеет…

Врожденная щепетильность заставляет меня в этом месте сменить перспективу взгляда и слуха, что обосновано тем, что тем временем толстяк из первого помещения вел лорда Стоуна по подземному ходу, соединявшему нищенскую хижину с самым центром Старого Города. Выход из подземелья находился в подвале каменного дома на Рынке. Толстяк показал моднику ведущие наверх ступени. Неожиданно два стальных рычага приподняли его от земли и бросили на стену, так что с потолка посыпался мусор. Те же две ухоженные руки превратились в два молота, забивающие дыхание назад в гортань и в легкие – три чудовищных, нанесенных в течение секунды удара в корпус сломали проводника и бросили его на землю уже без сознания. В себя толстяк пришел после грубого пинка башмаком в лицо. Над ним склонялся англичанин и говорил на польском языке, чистом, словно алмаз, из которого довольно легко можно было изготовить бриллиант, если бы кому-то захотелось отшлифовать этот камень, удаляя легкий налет акцента из Серадзи:

- Слушай хорошенько, сволочь, чтобы мне не пришлось повторять! Можешь хамить, когда я отсутствую, но когда я поблизости, должен быть вежливым и послушным, как церковный служка по отношению к настоятелю, потому что, вместо одного дополнительного гостя, сделается на одного хозяина меньше! Понял?

- Да…аааа… - прохрипел лежащий.

- Да, ваша светлость!

- Дааа, ва… ша… свеееет… лость…. Оох!

Лорд Стоун стряхнул несколько крошек мусора с плеча, поправил шляпу и направился в сторону ступеней, не интересуясь судьбой потерявшего сознание.

Понимаю, что читателю хотелось бы узнать чего-нибудь побольше об этом английском поляке или польском англичанине, так что спешу успокоить ваше любопытство, что не будет противоречить правилам игры, так как я пишу из ХХ века. В прошлом столетии таинственный рыцарь оказывался графом Монте-Кристо, благородным каторжником-отверженным, последним воплощением куртизанки, отцом Горио, ксёндзом Робаком[26], духом дядюшки или, наоборот, раньше всего в средине книги, но у лучших авторов – только в самом конце. Литературные каноны, к счастью, поменялись, а это позволяет нам уменьшить количество стрессов, вызванных запоздавшим прохождением информации.

Семейная фамилия лорда Стоуна звучала Вильчиньский. Вильчиньсие были из числа среднеобеспеченной шляхты, уже несколько поколений осевшей между Нером, Вартой и Пилицей. То были плодородные возделываемые земли и луга в клещах непроходимых боров, от которых до нынешнего дня остались ажурные останки, называемые спальскими лесами. Крепостные крестьяне той округи были из числа наиболее покорных, они никогда не задумывались над своей судьбой. Их отличала безусловная услужливость. Она их ни мучила, ни терзала – просто жила в них и из всех сельских общин стада спокойных, простодушных добряков, которые при всей своей простоте и послушности не были открыты в отношении пришельцев снаружи. Их богом был всякий очередной Вильчиньский, помимо него и ксёндзв никакой иной власти они не знали. Кнут и молитва для этих людей были священными законами, столь же естественными, как небо, реки, лес или лютая зима.

Отец лорда Стоуна, Кацпер Вильчиньский, унаследовал имение, разграбленное при Саксонцах, когда Польша сделалась постоялой корчмой для различных чужестранных войск. Несколько маршей, контрмаршей и повторных маршей превратили анклав посреди лесов в пепелище, в качестве единственной прибыли оставляя здесь кучу ублюдков от солдатни в изнасилованных деревушках. По сравнению с этими несчастьями суровость хозяина казалась крестьянам отцовским тумаком, который совершенно не болит. Феодальная тирания, пускай даже возведенная в квадрат, отстроить разрушенное хозяйство не могла. Пан Кацпер, когда это до него дошло, взялся за купеческое дело, вступая в образованный в Раве филиал вроцлавской коммерческой компании, немекие покровители которой эксплуатировали ведущий через Раву товарный тракт Варшава-Вроцлав. Все это Вильчиньсий сделал в строжайшей тайне – шляхтичу ну никак не полагалось заниматься тем, чем занимались евреи.

Торговля до конца развратила этого молодого, лишенного образования забияку, излишне склонного к спиртному и дебошам на сеймиках, ведь торговля не может существовать без мошенничеств. Да, коммерческие спекуляции оттачивают ум, это правда, но, точно так же как занятия политикой, их нельзя согласовать с характером честного человека. Пересекая порог этой пещеры и овладевая мастерством в купеческих обманах, Вильчиньсий уже неотвратимо превратился в двуличного человека, предавшегося в рабство рутине зла.

Равское дело обанкротилось, не прошло и года. Вот интересно, когда в политике и коммерции, как правило, проигрывают те, что сохранили хоть каплю совести, здесь не было даже признаков честности. Более шустрые сообщники сбежали со всем капиталом, и Вильчиньский очутился на дне. И вот тогда, словно бы под влиянием молитвы, фортуна улыбнулась ему. Можно сказать и так, что неудачливый коммерсант очутился на дне и услышал стук снизу. И стучал тот, кто пал еще ниже, и кто своим несчастьем вытолкнул обанкротившегося шляхтича наверх.

В Раве тогда практиковал врач, о лечении которого рассказывали чудеса. Звали его Камык, и он был знаменит настолько, что к нему приезжали из Варшавы. Как-то раз через город ехал придворный медик Августа III Саксонца, Версен, и ему захотелось познакомиться с этим гением, узнать, в каких академиях обучался этот доктор, какие методы он применяет. К собственному изумлению, Версен узнал во враче своего бывшего помощника, аптекаря, который в Дрездене прописывал его рецепты, и которого он сам двадцать лет назад выкинул за порог за уж слишком рискованные алхимические эксперименты, после того как в мастерской случился взрыв. Оказалось, что этот "великий человек" покинул Дрезден с сундуком, до краев заполненным рецептами Версена, осел в Раве и назвался доктором. Методика его была совершенно простая: когда к нему привозили пациента, Камык делано крестился перед иконой, закрывал глаза и совал руку в сундук за рецептом, чтобы прописать его больному. Понятное дело, что тот, кого он таким образом убил, жаловаться на него уже не мог, но вот обретший чудом здоровье прославлял его громким голосом.

Возвратившись в Варшаву, Версен внес иск против бывшего слуги, и Камыка арестовали. В ходе суда стало известно, что среднее число излечений среди пациентов шарлатана вовсе не было меньшим, чем у врачей с репутацией, но ведь предметом разбирательства была не медицина – его судили не за нее, а за воровство. За кражу рецептов Камыку присудили десять лет каторги, которой он бы не пережил. Его отчаявшейся дочке посоветовали поискать помощи у помещика Вильчиньского. Она пришла, он же совершенно потерял голову по причине ее красоты и приданого; девушка открыла, что за годы врачебной практики отец собрал очень даже приличные средства. Благодаря старым знакомствам, Вильчиньский добыл пропуск в место ссылки фальшивого доктора, попросил у него руку дочери и добыл информацию, в каком углу подвала следует копасть, чтобы добраться до горшков с золотом. А дальше все пошло как по маслу, но только для Вильчиньского.

Выкупив будущего тестя из кандалов и после свадьбы с его дочерью, владелец Мирова и не собирался возвращать Камыку хотя бы один дукат. Не разрешил он ему и устроить в имении алхимическую лабораторию, но под влиянием усиленных просьб супруги, которые в первый год брака, на него еще как-то действовали, назначил тому некую сумму денег на насаждение вокруг двора различных сортов деревьев. Камык свозил уже зрелые саженцы и укоренял, к тому же он взял под свою опеку все старые деревья в округе. То была его страсть, в свои годы он любил возиться с деревьями, утверждая, что в них живет Бог.

Надежды Вильчиньского на то, что более чем шестидесятилетний тесть быстро умрет, не исполнились. Крепость здоровья старика была изумительной, он не отказывал себе ни в чем: ни в вине, ни в табаке, ни в живущих в имении девках, от которых не отказывался и его зять. Но особенное впечатление производила его борода. Подобного рода бороды никто не помнил с давних времен: она стекала с лица словно серебряный водопад с базальтовой скалы, а сам он, хотя и с гордой осанкой, казался лишь дополнением к величественному пучку волос. Мужики считали его очень мудрым и по-своему уважали, обходя издалека. Народ всегда уважал стариков и кометы по тем же причинам: за длинные бороды и претензии к предсказанию событий. Правда, Камык, знающий тайны природы, предсказывал только погоду, зато никогда не ошибался. Когда как-то один из его внуков сказал ему, что когда подрастем, то заведет себе такую же бороду, чтобы быть таким же умным, старик усмехнулся и заметил:

- Борода – вовсе не признак мудрости, моя козявочка. У козла тоже есть борода.

Приближаясь к восьмидесятилетию, он все больше походил на старого горного козла, который бессмертен, ибо никто не видел его труп, разве что застреленный. Так что уже и не было надежды, что он когда-нибудь умрет. Тем не менее, Камык скончался.

По нему плакал один человек, старший сын Кацпера Вильчиньского, Александр Вильчиньсий. Мать мальчишки умерла, когда ему было девять лет. Так что ее он помнил, как в тумане. Она вечно была печальной и заплаканной, закрывалась у себя в алькове, и мало что ее касалось. Слуги перешептывались, что у госпожи "головка куку", что означало неодобрение умственным состоянием наследницы имения. Ее убил брак с человеком, который даже перед свадьбой, касаясь ее рук, не изображал из себя поэта, а впоследствии валился на нее по вечерам пьяный, грязный, тяжелый, хотя и пустой изнутри, и который не видел в ней человека, а только животное. Так же он относился ко всем окружающим, потому маленький Олек родителя не любил и целые дни проводил с дедом, избегая тетки, старой девы, которую отец привез в дом после смерти жены, чтобы та воспитывала его сыновей.

Дед научил внука любить деревья. Он рассказывал ему о них вещи настолько интересные, что, хотя и не всегда понимаемые мальчиком – они для него были интереснее, чем сказки про гномов и злых волшебников. Гномиков и колдунов нельзя было увидеть – дерево же позволяло прикоснуться к нему и разрешало удивляться, что такое вот обычное, присутствующее в обыденной жизни, вмещает в себя столько тайн и обладает столь интригующей, древней историей.

Например, дубы. Лесные дубы, как правило, принимают стройный вид, пробивая в густых зарослях товарищей собственную дыру, ведущую к небу. Их ствол прямой и гладкий, он любим теми, кто строит корабли и храмы. Дубы же, растущие на свободных пространствах, совершенно другие: толстые, шарообразные, раскинутые в ширину, поскольку им никто не мешает; к тому же их к этому вынуждают люди, которые ломают верхушки у великанов, делая из деревьев зонтики, дарящие благословенную тень. Такие дубы высаживали на полянах, помня, что овцы плохо переносят палящий зной перед стрижкой. Такие дубы называли пастушескими, а их письменная традиция доходила до времен Вергилия, который передавал римские пастырские обычаи имперским помещикам: "Во время зноя ищи тенистую долину. Пускай юпитеров дуб с древним стволом раскидывает там свои могучие ветви". Дубы в течение веков посвящали Юпитеру, и в шуме их листвы древние слышали голос отца богов. Овидий подтвердил существование сверхъестественных сил в дубовой кроне, когда описывал моление царя Эгины, в которой зараза не уставила людей:

"Поблизости высился могучий юпитеров дуб, выросший из желудя, привезенного з Додоны. На нем, по тропке, вьющейся среди коры, тянулись длинные ряды муравьев, несущих тяжелые зерна. Число их было настолько огромным, что воскликнул я: "О Бог богов, отче мой, сделай так, чтобы столько же жителей населило пустые стены града моего!". Громкий шум пробежал по ветвям дуба, хотя никакого ветра не было, и воздух стоял мертвым, сквозь мое же тело пробежала дрожь страха…".

Враждебное природе средневековье усматривало в дубах символ смерти – вид дуба представлял собой недоброе предсказание, его называли "печальным и темным" деревом. Такое вот трагичное, расщепленное молнией дерево, в том стиле, который обожали изображать его художники барокко на картинах из жизни пастухов и пастушек, где оно представляло собой мрачный акцент снижающий избыток пасторальности – росло на лугу неподалеку от мировского двора. Оно было лет на триста старше других окружающих дубов. Камык называл эту мрачную фигуру "королем Мирова".

Фрейлинами короля были липы, растущие возле дворовых строений. Эти деревья в античном мире считались символами любви – их посвящали Венере. Согласно древнегреческой легенде, Юпитер превратил в липу прекрасную дочку Океаноса, Филиру, наказывая ее таким вот образом за любовные грешки с Сатурном, плодом которых стал кентавр Хирон, первый учитель врачебного искусства. Имя Филира по-гречески означало липу. С тех пор, липы и все изготовленные из них предметы люди связывали с любовью. На покрытых благовониями лентах их липового лыка древние писали письма своим любовницам. В аллегорических гравюрах Возрождения запретная любовь водила своих жертв на аркане из липового лыка. Липы высаживали в память обручений и свадеб, потому-то они так размножились вокруг людских домов. Они символизировали телесную, столь важную любовь.

Камык посадил всего лишь одну липу, на холме, где догнивала деревянная виселица. Такие возвышенности, увенчанные орудиями казней, находились в каждой общине, ну а виселицы были дорожными указателями для бродг. Если глядеть с позиции Бога, то можно было видеть лес виселиц, зарастающий землю от океана и до самых краев российских степей. Это был элемент, общий для всех культур; смерть, унифицировала мир. Старый врач считал, что любовь и смерть рождаются одна из другой и взаимно выручают себя; потому он свалил виселицу, а из ее прогнивших членов сделал удобрение для липы, посаженной в том же самом месте.

Равным уважением и вниманием дарил он и серебристые тополя, символ добродетельной силы, способствующей великим трудам и победным сражениям, деревья Геркулеса, который в античной традиции всегда выступает в венке из листьев тополя. В них же было и зерно любовного безумия, с тех пор, как Венера, сопровождающая Адонису на охоте, сказала: "Чувствую я, что устала. Неподходящее для меня это занятие. Гляди, как тополь распространяет свою ласковую тень, а трава под ним предлагает нам ложе…". Дрожание листьев этого дерева объясняли как беспокойство перед уходящим временем, а в том, что с одной стороны они были серебристыми, с другой же – зелеными, отмечали перемену ночи и дня. У древних на эту тему было иное мнение: согласно Сервию, листья тополя с одной стороны побелели от пота, орошавшего лоб работавшего Геркулеса. Олек, сплетя себе венок из листьев тополя, растущего на краю сада, надевал его зкеленой стороной в сторону лба и рубил щепу в дровянике или же бегал, пока полностью не покрывался потом, только зелень никак не желала стать серебряной от его пота.

Поэтому, он перенес свою любовь на ясени, счастливый от того, что дед назвал его "оберохранником ясеней". В античном мире ясень был деревом Марса, из него вырубали самые лучшие копья; скульптуры, когда не хватало мрамора; кресты, к которым прибивали пленных; а во время военных церемоний в косиер бога войны подкидывали ясеневые стволы. Такое дерево пригодно для воина, говаривал дедушка, и маленький Александр чувствовал себя воином. А кроме того, оно оберегает от злых духов, от ночных упырей и дьяволов в виде змей, которые, как сообщает Плиний, всегда избегают тени ясеня. Тень дерева была делом принципиальным; по этой причине доктор Камык не терпел возле дома хвойных деревьев – их тени он считал приносящими вред. Исключением была ель, символ добродетели, мудрости и хорошего супружества, только Камыку не нужно уже было никакого супружества, репутация мудреца уже была установлена, а добродетели его могли лишь смешить, поскольку жизнь он знал очень даже хорошо.

В отличие от пихт и сосен – не будили предубеждений вязы и буки, поскольку были они деревьями, добродетельными для домов, подобно тому, как ясени – для дорог. В Мирове вязовая аллея вела к господскому дому; ясени росли на поворотах дороги, ведущей к деревне. Их необходимо высаживать на первом повороте от дома, где духи пугают лошадей и переворачивают повозки, а еще в местах, с которыми связаны воспоминания о преступлениях, потому что, если нет там ясеней, упыри охотно там играют, пояснял Камык внуку.

Вместе они ходили глядеть на деревья, ухаживать за ними, и вместе, в тени старого дуба, глядя на его черные на фоне неба ветви, слушали глухой шум листвы, и у них появлялось чувство, являющееся далеким отзвуком переживаний, описанных поэтами две тысячи лет назад. Возникала у них тогда иллюзия присутствия тех неясных и грозных сил, которые человек всегда пытался встроить порядок мира, придавая им имена богов.

Дед довел Александра до двадцатого года жизни, посвящая во все, что считал необходимым. А потом умер. Сделал он это так же, как и жил: легко и с изяществом. Поле обеда приказал подать себе щербету, а поднеся ложечку ко рту, склонился.

- Дедушка, тебе нехорошо?

- Ничего, ничего страшного, я умираю, - шепнул Камык.

Он и вправду умирал. Когда его перенесли в кровать, он потребовал ксендза, когда же получил отпущение грехов, приказал выйти из комнаты всем, за исключением Александра. Дал ему дукат и попросил привести обнаженную девушку. Молодой Вильчиньский позвал крестьянку, которая перебирала зерно в амбаре. Девица была приятной наружности и свежая, и за дукат согласилась показать себя всю старому хозяину. Она стояла перед кроватью, дрожа от стыда, ежесекундно у нее возникало желание закрыть руками грудь и волосы на лоне, но вовремя вспоминала, что как раз этого делать и нельзя. Камык отвел складки бороды, чтобы та не заслоняла ему вида, и вглядывался глазами, которые уже гасли, но теперь наполнились радостью. Потом он с трудом вытянул руку. Александр подтолкнул девицу вперед, и старик прикрыл веки. С этого мгновения его взором были пальцы, похожие на сломанные веточки дуба. Они медленно перемещались по гладкому телу, наполняя члены единственной памятью, которую он желал забрать с собой в иные миры.

Когда рука деда упала на постель, Александр вывел девушку. В прихожей, где та начала надевать сорочку и юбку, он не выдержал и овладел крестьянкой прямо на досках пола, в дикой спешке. Кончая, он услышал скрип двери и видел младшего брата. Александр рявкнул на него, но тот словно закаменел, не двигался и только пялил глаза. Александр вскочил на ноги, подтянул штаны и вбежал в комнату деда, оставляя селянку на полу.

Старик быстро дышал, хватая воздух рыбьими устами. Глаза его были закрыты, но, похоже, присутствие внука почувствовал, потому то пытался говорить. Александр приблизил щеку к его губам, и тогда умирающий вцепился в него когтями пальцев и прохрипел на ухо последний, уже прощальный рецепт на жизнь, так неожиданно громко, что оглушил склоненного над ним парня:

- Не дайся!

Когда колокола в голое Александра умолкли, дед уже был мертв. Его похоронили там, где он желал: под древним дубом. Александр сам выкопал могилу, отесал ясеневый крест и ежедневно носил на могильный холмик полевые цветы, только длилось это недолго. Годами накапливаемая нелюбовь к отцу переродилась во враждебность, когда тот, спасаясь перед очередным финансовым крахом, продал евреям из Серадзи все мировские вязы, буки, дубы и ясени. Александр, в течение одной-единственной бессонной ночи порвал свою гордость на клочья и утром, измученный, с синяками под глазами, пошел к "старику" впервые в жизни о чем-то ео умолять. Кацпер Вильчиньский прокомментировал просьбу своего первородного сына кратким:

- Пшел вон!

И тогда Александр отыскал на чердаке дедов мушкетон. То было кремневое ружье с воронкообразным дулом, на прикладе которого имелась надпись: "Lazarino Caminazzo 1713". Поскольку это оружие сыграет важную роль в драме пурпурного серебра, я обязан представить его поближе.

Мушкетон не пригоден ни для охот, ни для состязаний стрелков. С его помощью невозможно достать убегающего врага, нельзя и попасть в противника, высунувшего кончик носа из-за угла стены. Но если в XVIII веке у кого-то появлялось желание разорвать в клочья десяток людей за раз, всего раз нажав на спусковой крючок – это оружие было незаменимым. Отсутствие прицельности и дальности компенсировал разброс того, что было сунуто в ствол, но при условии, что к будущим жертвам удастся подойти на полтора десятка шагов. То есть, это было чудовищное оружие, оружие убийцы со стальными нервами, способного выдержать непосредственный вид людской бойни. Инструмент заряжался от выхода ствола одинарным зарядом пороха с нарубленными кусками свинца, обломками железа, гвоздями и т.д., либо же многократным зарядом, состоящим, попеременно, из слоя пороха, пыжа, просверленной пули, второго слоя пороха, второго пыжа, второй просверленной пули и т.д., вплоть до самого верха воронки, венчающей ствол. Разрыв пороха первого слоя воспламенял весь заряд, перенося искры последовательно через все слои, благодаря отверстиям, просверленным в пулях. В обоих случаях, выстрел представлял собой взрыв града железа, превращавшего в кровавый фарш все, что находилось ближе, чем на десять длин оружия.

Хотя дед и заставлял Александра учиться оружию, легко дело не пошло. Прежде чем он справился с заряжанием, дровосеки, привезенные купцами, успели срубить вязы, буки и ясени. Они как раз работали при дубе, под которым покоился Камык, и ругались так, что было слышно в деревне: зубья пил ломались, а лезвия топоров гнулись в теле древесного патриарха. "Король Мирова" насмехался над усилиями людишек словно каменный молох семитского пантеона злорадных богов, который не чувствует ни разрезов, ни ударов.

Александр шел полями, а потом и по лугу, решительным шагом. Глаза его были холодными, отсутствующими. Мушкетон и не прятал, держал его в правой руке, словно охотник, собравшийся за добычей, поднимая ствол слегка кверху, чтобы нарубленные куски металла не выпали из воронки.

Его заметили, когда Александр был уже совсем близко. Дровосеки застыли, не зная, с чем тот идет; руки опали, обухи топоров замерли возле кожаных лаптей. Внезапно кто-то из них пригляделся к серьезному лицу идущего, увидел в его глазах смерть и бросился в паническое бегство, таща других за собой. Выстрел достал их спины, словно кнут с множеством ремней, вырывая борозды в рубахах, окрашивая их в багровый цвет, но, учитывая расстояние, большого вреда не наделал.

Александр вернулся домой, вывел из конюшни любимого трехлетнего жеребца, оседлал его и, имея с собой буханку хлеба, горсть дедовых денег, мушкетон и два мешочка с порохом и нарубленными гвоздями, отправился, куда глаза глядят. Отцу, который в испуге закрылся в своей комнате, крикнул через двери, что убьет его, если старый дуб срубят. И через несколько мгновений уже был на дороге.

Он пережил множество приключений, не принадлежащих этому рассказу. В Гданьске, убегая перед наказанием за то, что разбил головы двум солдатам, он спрятался на купеческом судне из Любека. Плавал под разными флагами, разыскивая фортуну, которой так и не нашел. Зато нашел приятеля, поляка, гораздо старшего, чем он сам, который у американского побережья спас ему жизнь. Разошлись они в 1762 году, в Гамбурге, откуда Рыбак, измученный бродяжничеством по морям и океанам, которые украли у него ногу, вернулся в родную страну, воспользовавшись оказией, которой были повозки комедиантов, едущих на восток.

Не прошло и два года, как Вильчиньский тоже попрощался с морем. На берег он сошел в Клайпеде, без гроша за душой и больной, без каких-либо задумок на будущее. Единственным имуществом, которое он сохранил из своей одиссеи, был дедов мушкетон, памятка, с которой он никак не желал расстаться, даже во время крушения судна, когда он чуть не утонул. Паломничество в Варшаву заняло у него четыре месяца. Его кусали блохи, ужасно болели мозоли на израненных ногах, жара мутила в голове и мучил понос. Он добрался, умирая от голода. Ночью, когда искал себе логова под Барбаканом, его окружили одетые в лохмотья призраки с ножами в руках. Троих он усмирил ударами кулаков и мушкетона, примененного в качестве дубинки, но остальные выкрутили ему руки и не прижали к стене. Видя перед собой лицо бандита, подходящего со штыком, нацеленным ему в живот, Вильчиньский понял, что это конец. Он сплюнул тому под ноги и выругался английским словом, которое было самым отвратительным желанием смерти врагу, которое он только знал. И в тот же самый момент из темноты раздался хриплый окрик:

- Стой!

В кругу лунного света появилось бородатое чудище без ноги и без той ярости, которую Александр видел в глазах остальных. Два человека недоверчиво глядели один на другого.

- "Волк"? – спросило бородатое страшилище.

- Рыбак?... – выдавил из себя в ответ Вильчиньский.

Они упали друг другу в объятия. Приятель, член тайного братства нищих, накормил Вильчиньского, а через неделю научил его есть задаром с дворцового серебра. Лекция Рыбака обладала университетским уровнем:

- Всего можно достичь хитростью, my friend, нужно только знать подходящую хитрость. К каждому замку имеется какой-то ключ. К примеру, имеются неписаные законы, которые уважаются всеми, и в том-то вся хитрость, чтобы воспользоваться ими для себя. В Италии такое право позволяет судебным чиновникам забрать у банкрота все имущество за исключением одной вещи: кровати роженицы, на которой только что родился или вскоре родится ребенок. Вот ее ему нельзя касаться. И многие шустрые семьи обманывали судебных исполнителей, напихивая самые ценные вещи в кровать беременной бабы или матери младенца, если, по счастью, таковая имелась в доме. У нас подобное право запрещает выгонять непрошенного гостя из-за свадебного стола, если ты уже за ним очутился, поскольку это принесло бы несчастье молодой паре. Так что спокойно можешь пировать за столом богачей и…

- Но как?...

- "Волк", я просил тебя держать язык за зубами, пока я говорю, так что держи, иначе я потеряю ход мыслей, а ты так и будешь в мусоре жрать! Я выдумал это специально для тебя, а я не дурак, так что не трясись, я все предусмотрел. Знаю, что ты хотел сказать: каким образом туда попасть, и что ты не стерпел бы, если бы тебя выкинули за дверь или господской милости, если бы тебя распознали. Не бойсь, это я тоже предусмотрел. Вся штука как раз в том, чтобы никто не узнал, что ты непрошеный. На мелких свадьбах номер бы не прошел, но имеются свадьбы магнатские и свадьбы тех купеческих и банкирских нуворишей, которые намножились с тех пор, как царица одела своего хахаля в горностаи. Знаешь, сколько бывает гостей на таких свадьбах? Даже и не пытайся угадывать. Полтысячи, а то и два раза столько, или еще больше! Целыми днями они жрут мясо, рыбу и всякие странные зарубежные лакомства, когда половина народу умирает от голода; похоже, в раю было два Адама и две Евы, те, что получше, и те, что похуже. Но речь сейчас не о них, а о том, что пируют они в десятка полтора залах, и что тот, кто желал бы всех выявить по именам, точно растерялся бы. Войти тоже легко, потому что в костел и во дворец входит толпа, а на самом деле – две толпы: одна, приглашенная со стороны невесты, вторая – со стороны жениха. Одни не знают других, по крайней мере, не всех. Достаточно иметь хорошие манеры, гладкую речь и красивую одевку, чтобы быть осой среди ос, никто тебя не распознает. Те, что со стороны невесты, будут принимать тебя за приятеля семейства жениха, и наоборот. Понимаешь? Язык и манеры имеешь в самый раз, ну а костюм получишь от меня. Мы столько этих господ ободрали, что сможешь выбирать, как у портного. Ну как, плохо я придумал?

- Придумал хорошо, вот только…

- Странно только то, что до сих пор до такого никто не докумекал, а ведь штука простая! Все самое умное – просто, нажрешься от пуза.

- Рыбак…

- Что?

- А ты этим уже пользовался?

- Нет.

- Так я и думал. Сначала хочешь эту свою умнейшую задумку на ком-то испробовать, а уж если тот не получит по заднице…

- Перестань бредить. Я не мог сделать этого раньше, потому что мои хлопцы – это хамло, в постоялом дворе сойдут за своих, но не во дворце, ты же сам видел. А я? Погляди на меня. Из меня пана никак не получится, как бы я не старался. Это во-первых. Во-вторых, в этой надушенной псарне можно оставаться нераспознанным лишь тогда, когда у тебя все на месте; человека без ноги запомнят. И в-третьих, даже если бы у меня имелись оба костыля, я слишком стар! Старики что-то собой представляют, у них имеются жены, дети, связи, их рожи уже примелькались; неизвестный старик – это некое чудо. С молодыми дело другое; все время появляется кто-то новый, подрастают, приходят впервые, возвращаются с учебы или каких-то там закордонных академий, кто бы там их всех знал? Понимаешь теперь?

Костюм выбирали в гардеробе короля нищих, с которым Александр желал познакомиться, но Рыбак высмеял его и лишь потом пояснил, что короля может видеть только трое человек, да и это много. Другие его лица не знают и не знают о нем ничего; знают лишь собственный страх перед наказанием, которое ожидает плохо выполняющих приказы и ужасный вид непослушных, тех, что не справились. Короля звали: Великий Ниль. В тайне Рыбак сообщил приятелю, что это итальянец-полукровка по фамилии Нинелли. И это было все – больше про собственного вождя он не сказал ничего.

Гардеробщик доставал из сундуков комплект за комплектом элегантной одежды и бросал им под нос. Рыбак оскалил зубы:

- Не то, придурок! Одежда должна быть чистой!

Вильчиньский не понял.

- Так все ведь чистенькое…

Рыбак ничего не ответил, могло показаться, что он вообще ничего не слышит. Только лишь когда прислужник забрасывал одежду назад в сундуки, Александр заметил нечто вроде широких тесемок, прицепленных к подкладкам.

- Что это такое? – спросил он?

- Воровские закладки, - пояснил ему приятель. – Это одежда карманников. В таком карманчике-трубочке за пазухой поместится с десяток часов или четыре кошелька. Только это не твоя работа. Я не хочу, чтобы ты с тех балов выносил серебряные ложечки. Хочу чего-то другого.

- Хорошо еще, что ты, в конце концов, мне это говоришь, а не то я мог бы подумать, что речь идет только лишь о хорошей еде для моего желудка! – ехидно заметил Вильчиньский.

Рыбак не смутился.

- Мы объездили половину света. Что-нибудь видел где-то задаром?

- Видел. Кто-то вытащил меня из воды, словно тонущего кота и отбуксировал до берега, потому что сам я плавать не умел. Он был похож на тебя, и сделал это бескорыстно, как мне кажется.

- Ты в этом уверен?

Какое-то время они глядели один на другого, не говоря ни слова. Молчание прервал Вильчиньский:

- Тогда вываливай. Чего ты хочешь?

- Чтобы ты не заткнул себе жратвой ушей, а девками – глаз. Мне нужно кое-какие сведения. Ищу человека по фамилии Кишш, на его правой ладони четыре пальца, не хватает мизинца. Если услышишь о таком, постарайся узнать, где его искать, а когда увидишь четырехпалую правую руку, не спусти с глаз! Кроме того, меня интересует все о тех, кто правят. Водка развязывает полякам языки. Там будет много выпивки и много таких, которые имеют что сказать об этой стране. А пить будут день за днем, в течение нескольких суток. Если будешь пить умеренно, больше запомнишь…

- Зачем тебе это? В политику играешься? Желаешь стать коронным канцлером, чрезвычайным послом или депутатом сейма?

- Хочу испортить работу одному послу и выбить его псарню!

- А Понятовского своим господином заменить не хочешь? Ниль I, по милости Рыбака - король польский, звучит неплохо.

- "Алекс"!

- О, ты и второе мое моряцкое прозвище помнишь!

- Черт подери, "Алекс", перестань тут остроумничать. Только не таким образом! Не трепи именем Ниля рот, ты слишком мелок, а он, если узнает, может тебя так уменьшить, что для того, чтобы прикрыть твой труп, хватит горстки пыли!

Вильчиньский не любил, когда ему угрожали. Выслушав эти слова, он наежился и продолжил уже серьезным тоном:

- Не пугай, не напугаешь. Хочешь втянуть меня в какую-то вашу игру, причем, игру серьезную, здесь речь не о часах и деньгах. Нормально. Но уж если я должен буду садиться ради тебя за эти столы, то желаю чего-нибудь на эту тему знать, чтобы потом меньше удивляться, когда заболею несварением кишок. Против кого ты играешь?

- Против России.

- Против всей или только против некоторых губерний? Ведь если против всей, то нас человека на два или три маловато!

- Снова нарываешься?

- Я? Да кто здесь глупит, ты или я? Хочешь из меня сумасшедшего сделать?... Почему ты не сражаешься с Францией или Турцией? Честь тебе не позволяет, потому что у них солдат меньше, чем у России, а ты любишь равные силы, так что к более слабым не цепляешься, только заелся с…

- Хавало заткни, "Волк"! Хватит уже этого шутовства! Мы сражаемся с Репниным, которому царица приказала Польшу поработить, а не…

- Сражаемся! Ты и остальные нищие! Хватает ли у вас посохов и ножей, чтобы разгромить российские армии? Ты в это меня втягиваешь? Таких как ты, держат у бонифратров и лечат! Вербуй там, получишь всю больницу, а я отказываюсь!

- Это тебе страх в задницу заглянул, или только мне не веришь?

- Загляни мне в задницу, если найдешь там хоть щепотку страха, неделю буду таскать тебя на спине, хорошо? А с чего мне верить, будто бы Россия покушается на наши земли? Царица сама себя называет покровительницей и опекуншей Польши, Репнин – приятелем короля, или ты об этом не знаешь? Впрочем… даже если бы все и было обратным, кто может бросать вызов подобной силе?

- Те, которые располагают организацией, то есть крепкой сеткой связей на территории всей страны, которая позволяет координировать действия с помощью тайной связи. Имеется три клана с такими возможностями: нищие с разбойниками, цыгане и масоны. В бой вступили первые, и я из их числа.

- Почему именно вы?

- Об этом тебе пришлось спросить Великого Ниля, он знает, а я только выполняю приказы. Но не слепо. Я верю в благочестие этого дела, в противном случае, не взялся бы. Россия желает…

Чего желала Россия, мы уже знаем, так что мне не следует повторять дальнейшие выводы специалиста по антирусской пропаганде. Они были длительными, пылкими, идентичными тем, которыми Рыбак впоследствии агитировал королевского пажа, и они были настолько не эффективными, что Вильчиньский идею не подхватил. Зато, поняв мотивы приятеля, отнесся к ним уважительно. Сам он приступил к компании из целей мало альтруистических, называемых материальными. У него под кожей таилось нечто иное, не имеющее связи ни с патриотизмом, ни с жаждой выгоды, ни с презрением к людям – зов Давида, вызывающего на бой Голиафа, извечный, настырный голод похожих на него самого одиночек, мечта о праще, способной разбить гору. Насмехаясь над Рыбаком, что тот хочет бороться со всей Россией, он уже испытывал дрожь тела, а кричал, чтобы заглушить собственную зависть. В самый жаркий момент разговора, когда они метались из стороны в сторону и метали оскорбления, к перепугу хранителя гардероба, хватали друг друга за рукава, Вильчиньский неожиданно погас, словно задутое пламя свечи. Он замолчал, обернулся к Рыбаку спиной, потянулся, так что затрещали суставы, и уселся на лавку с безразличной миной. Могло показаться, что все это начало делаться ему скучным, на самом же деле все было наоборот – это как раз был тот самый момент, когда его победил сон о праще, чисто спортивная горячка дикаря-самоубийцы. Битва разыгралась не снаружи, но внутри, в полнейшем молчании, в глубочайшей "самости", которая не слышала выкрикиваемых слов и управляла сама собой.

Соединение с этим искушающим азартом полного брюха, которое Рыбак гарантировал, и богатой жизнью incognito, имело свое значение. У Вильчиньского не было никаких личных средств, чтобы прилично жить, а ему не хотелось нисходить к профессиям, которыми занималось простонародье. Все страсти, даже фанатизм, перестают функционировать, когда ты голоден. Пращник, у которого кишки сворачиваются от того, что нечего есть, никогда бы не подумал о том, чтобы вызвать Голиафа.

Они подобрали два костюма во французском стиле, коричневый сюртук с белыми панталонами и темный фрак со светлыми рейтузами, который сам Рыбак считал слишком уж современным; несколько разного покроя жилетов, сорочку, башмаки, ленты, чулки, парики и т.д., и один польский убор типа кунтуша с серебряным поясом и всеми принадлежностями. Парикмахерские услуги тоже обеспечивал Рыбак, так как у него под рукой имелись люди всяких профессий.

Рыбак предусматривал все, только ведь все – понятие относительное. Он мог предусмотреть все, за исключением того, чего предусмотреть не мог: случайности. Банальный случай превращает человека в победителя или же уничтожает его: достаточно заступить дорогу девушке или какому-то пьяному разгильдяю, шастающему по свету только лишь для того, что триста лет назад прогнившая веревка виселицы под молодым бандитом порвалась. В уравнении странного нищего имелось только одно неизвестное. Случай, управляющий судьбами людей и выворачивающий наизнанку мудрые планы битв, мог его и не застать врасплох, ибо нет такого правила, что случай вечно вмешивается. Только делает он это часто, вот и в этот раз вмешался.

Дебютом Вильчиньского в новой шкуре была магнатская свадьба на несколько сотен человек. Церковь, дорога во дворец в ряду карет на коляске, предоставленной Рыбаком, радостно возбужденная бриллиантовая толпа; залы, заполненные столами, гнущимися под богатыми сервиами; армия лакеев, говор бесед; звон тостов, оркестры, танцы, гигантское обжорство, никакой опасности. Александр, он же "Алекс", он же "Волк" сохранял достойную похвалы осторожность. Он занял место за вспомогательным столом в боковом зале, между глуховатой матроной и похожим на дебила офицером. Первые нервы ушли довольно быстро, "Алекс" веселился свободно, и ничто не предвещало катастрофы.

Вот как мне рассказать о том, что произошло потом, не попадая в банальность? Произошло нечто обычное, что соединяет в себе биологию с духом, молекулы ДНК с метафизикой, пол с сердцем, и чего зрелые люди и циники стыдятся, насмешливо отрицая наличие подобного явления. Но правдой является, что только неудачники или типы, в которых совершенно не осталось чувств, никогда такого не познали, и нужно быть лжецом, чтобы отрицать любовь с первого взгляда. Что, собственно, совершенно нетрудно – все можно отрицать, глядя глаза в глаза, даже существование рабства в тоталитарной стране, для этого имеются свои слова. Но каким гениальным лжецом следует быть, чтобы из не банальных, не истертых литературой слов сплести истинное описание такой влюбленности, то есть чего-то такого, что, собственно, описанию не поддается, поскольку живая аутентичность, паучья осторожность и летучесть этого момента можно воспроизвести исключительно в памяти людей, атакованных этим вирусом, и, как правило, в течение первых недель. У некоторых это может продолжаться несколько лет.

Через широко раскрытые двери в наибольший зал Александр увидел лицо молодой женщины, сидевшей за головным столом. Он увидел ее через красный свет бокала с вином, цвет которого он исследовал, подняв сосуд вверх; лицо было карикатурно деформировано и залито светящейся аурой. "Алекс" поставил бокал на столе и полностью погрузил взгляд в ее лице. Девушка обладала неопределяемой красотой в тональности печали, а темные волосы, стекающие на цветастое платье, казались саваном. Лицо ее походило на маску из папье-маше, глаза гляделив пустоту взглядом слепца, молчаливые губы были стянуты в уголках, словно выражая готовность заплакать. Возле губ девушка держала вилку с кусочком мяса, даже не пробуя кушать.

"Алекс" вглядывался в нее все усиленней, он был глух к болтовне соседей, веря, что заставит ее глаза разыскать чужака. Та, похоже, должна была это почувствовать, потому что неожиданно вздрогнула, словно бы только что проснувшись, опустила вилку, и ее взгляд мазнул его лицо. Тут "Алекс" нагло завопил взглядом: "Другие мужчины далеко, а вот он, здесь! Гляди на меня!". Та опустила взгляд, залившись багрянцем, но тут же подняла его снова, и тогда все неожиданно утихло, словно в кино, когда выключат звук, или во сне; воцарилась страшна тишина, наполненная шевелящимися над столом рыбьими устами, молчаливыми жестами, немым звоном посуды, цветастой пантомимой, в котором, на самом деле, существовал лишь язык их взглядов. И продолжалось это очень долго.

"Волк" не знал, что своим взглядом он насилует одну из первых дам тогдашней Польши. Сегодня все издаваемые на берегах Вислы энциклопедии отдают ей честь как образчику патриотизма, делая из нее символ наилучших черт польской женщины, что и доказывают, описывая вторую половину ее девяностолетней жизни. Первая половина представляла собой стыдливую противоположность этой второй, благородной, случай, для многих дам столь типичный, как у стареющих мужчин поседение волос: даже самые грязные, если только не выпадают, обретают достойную патину серебра, которая предполагает честность и мудрость. Породистая femme galante (галантная женщина – фр.), проводящая свою молодость в манере joie de vivre (радости жизни – фр.) с самыми знаменитыми самцами континента, на полпути, словно бы ее коснулась волшебная палочка ("Неожиданно запыхавшаяся танцовщица ненадолго остановилась и погрузилась в размышлениях" – написал историк Василевский), превратилась в поучающую всех и вся национальную матрону ("мать спартанка") и "прекрасными достоинствами искупала ошибки молодости".

Собственно, сейчас только начала расцветать та стихийная молодость, когда судьба поместила ее перед глазами Вильчиньского. Ей еще не исполнилось двадцати лет, но за ней уже имелась собственная провинциальная глупость и первые удары хлыстом от жизни, которые всегда пробуждают хищное желание отомстить за свои несправедливости и унижения. Звали ее Изабеллой из семейства Флеммингов, княжна Чарторыйская, и была она единственной дочерью литовского подскарбия, графа Яна Ежи Флемминга.

В теле панны Флемминг текла кровь Бурбонов, Ягеллонов и Радзивиллов, правда эта славная смесь не улучшила ее красоты, дополнительно запятнанной пережитой оспой. Тем не менее, эта женщина лучилась чем-то таинственно пленяющим, , какой-то необъяснимой грацией, которая вызывала то, что практически все мужчины тут же теряли ради нее голову. Помимо того, целый отряд специалистов осуществил удачную "косметическую коррекцию" внешности Изабеллы. Знаменитый своим злословием герцог де Лозун, которого Чарторыйская отбила у королевы Марии-Антуанетты, в своих мемуарах оставил такой портрет польской любовницы:

"Тела среднего, зато совершенного; с самыми красивыми глазами; с самыми прекрасными волосами, самыми красивейшими зубами, обладающая очень стройными ногами, весьма смуглая, крепко меченая оспой, с несвежей кожей, сладкая в обиходе и в малейших своих движениях, с невысказанной грацией мадам Чарторыйская была лучшим доказательством, что, даже не будучи красивой, можно быть чарующей".

Женщин, которые при оценивании других женщин могутбыть столь же злорадными, как герцог Лозун был в отношении всех ближних, здесь свое злорадство попридержали – в мемуарах об этой развратной даме эпохи рококо, героине поначалу скандальных стихов, а потом идолопоклоннических патриотических дифирамбов, такие прошедшие цензуру строки:

"Она была предметом великих страстей; умела примирять всех, которых считала достойными быть включения в круг ее любовников (…) Так одеваться, так войти в салон, так ходить – умела только она. На все это она обладала исключительностью. Копирование ее самой в ее присутствии было слишком рискованным предприятием" (Вирыдианна Фишерова).

"Со временем ее кожа побелела, сама она обрела милое выражение лица, понятливый ум бросал во все стороны искры через красивые глаза; талия ее сформировалась (…) Все ее обожали, и по всеобщему мнению, при дворе Станислава Августа не было более прелестной, чем она, женщины (…) Иногда у нее случались оригинальные фантазии…". (Наталья Кицкая).

Запомним это последнее предложение.

В 1761 году графиню Флемминг выдали за одного из из наиболее ценных на матримониальном рынке княжеских отпрысков молодого поколения, красивого генерала подольских земель, Адама Казимира Чарторыйского. Помимо следов от оспы и провинциальной наивности в дом князей Чарторыйских Изабелла внесла сорок миллионов польских злотых приданого. Ни о чем большем речь и не шла (через много лет Чарторыйская написала в своем дневнике: "За своего мужа я вышла замуж без любви"). В первое после свадьбы путешествие (по западной Европе) молодую пару везло четыреста лошадей, десяток верблюдов и дюжина золотых карет. Слишком мало, чтобы скрыть факт, что юный муж свою половину как-то не слишком любит – этот факт бывл тайной полишинеля.

Из парижей и лондонов наша пара вернулась на берега Вислы в период краткого безвластия после смерти Августа III Саксонца. "Фамилия"[27] верила, что при помощи русских удастся сделать Адама Казимира королем Польши. Не удалось – царица Екатерина выбрала Станислава Августа Понятовского. Таким образом, Изабелла, отполированная в стиле рококо и сформированная aux façons mondaines (мирскими способами – фр.), королевой не стала, но Чарторыйские попытались исправить эту незадачу, пользуясь тем фактом, что новый монарх был холостяком. В альков Понятовского ее провел человек, который звался ее супругом, и который публично компрометировал ее, не желая спать в ее постели. Король снял с подарка упаковку и принял, хотя и без особого энтузиазма – до получения полного кайфа Его Величеству мешало осознание того, что Изабеллу ему подставили, чтобы контролировать его ходы. Женщина почувствовала себя ужасно униженной; в мужском мире, в котором ее телом торговали, словно нюхательным табаком, показался ей отвратительным. И вот тут ее настиг чей-то пылкий взгляд, и она услышала наглые слова, которые буквально вопили глаза юноши, сидевшего за столом в боковом зале: "Другие мужчины далеко, а я – здесь! Гляди на меня!".

Кицкая не преувеличила, когда писала про Изабеллу: "Иногда у нее бывали оригинальные фантазии". Вот они бывали весьма оригинальными. Во дворце Чарторыйских в Олешицах, оставленная мужем одной, она приказывала заматывать себя в длинный отрез полотна, после чего слуги разматывала этот рулон, спуская3княжну по склону старых замковых укреплений! Зимой 1762 года она на санях проехала целую Европу (начав с Голландии), чтобы ровно в полночь появиться в маске на варшавском редуте[28], вызвать сенсацию и уже через четверть часа отправиться обратную дорогу! В чем-чем, а в фантазиях никто ее победить не мог.

Фантазия, пережитая с Вильчиньским, родилась из давящих болей сердца, истосковавшегося по иным местам, и молщего мозг дать хотя бы мгновение безумия, которое пугает других, но человека делает свободным и непоколебимым в решении сделаться безумным. Разговаривали они буквально несколько минут между одним танцем и другим, затем кк вновь втягивала в себя кадриль, и вновь они общались лишь взглядами, когда же музыка умолкла, оба выбрались на двор, уселись в ее коляску и убежали. Вот так, попросту. Убежали, куда глаза глядят, в ту далекую страну, где следует остерегаться единственного ядовитого дерева со сладкими плодами, форма которых напоминает созревшую женскую грудь – как написал бы поэт дешевых любовных строф. Или так: он был рассеян и переполнен чувствами; она же вся была в счастье, она вся была в наслаждении, она вся была в слепоте и в огненном мечтании мошки. И так далее, и тому подобное. Судьба и вправду дала им в долг любовь, но с очень высокими процентами и гораздо меньшим сроком платежа, чем обычно дается влюбленным.

Они мчались по южному тракту, на Люблин. У Изабеллы в глазах не таилась поющая во весь голос радость. Вильчиньский целовал ее губами из красного пьянящего вина, жизнь казалась сказкой, в которой влюбленные "жили долго и счастливо". Случается, что люди живут долго. Только не случается, чтобы жили счастливо. А поскольку притворство является стилем жизни всякого человека в любых обстоятельствах и в любое время – все, в отношении чего мы делаем вид, является действительностью. Вот тогда люди живут счастливо.

Перед вечером они остановились. То было маленькое поселение, где каждый дом, любая ограда, какое не взять окно и всякая вещь говорили о нищете. То был городишко настолько монотонный, как все ему подобные, в которых одно неподдельное счастье случается раз в сто лет, и нужно несколько веков, чтобы это счастье поселилось в женщине. Над рынком вздымалась вонь конского навоза, который перепачкал ее новые туфельки и занес тот вонючий запах в постоялый двор, к сотне подобных запахов. Там они занимались любовью, и он был богом той ночи, похожей на все ночи первой любви, когда не пусты не только руки, но и души.

Утром они отправились в дальнейшую дорогу, но уже не так, как в предыдущий день, не в чувственных вздохах, в интимных касаниях, в извечном шепоте: "навсегда" и "никогда", во взглядах глаза в глаза с расстояния носа, но в молчании рядом. Два молчания в сердце тьмы.

Следующее место постоя было еще более вонючим и грязным. Вечером Изабелла сделалась беспокойной, словно бы неподвижность жаркого заката ее раздражала. Вонь дешевой водки, проникающая сквозь стены из помещения на первом этаже, пьяные вопли, не позволяющие заснуть в течение всей второй половины ночи, какие-то запаршивевшие коты, гвозди в полу, пятна на стенах, еда в щербатых мисках, и вновь свет дня, обнажающий этот чуждый мир (наш поэт написал бы: заря содрала с них одеяние объятий, которым покрыла их ночью рука любви…., и т.д.), все отвратительное, гораздо худшее не только в отношении мечтаний, но чем гадкая жизнь при безразличном муже во дворце и в садах, в которых духами поливали даже овечек с бантами на шеях. Утром Изабелла сказала ему, что его любит, и что должна возвратиться домой, потому что забыла забрать браслет. А больше нечего было и говорить. Тогда до Вильчиньского дошло, что бытие формирует любовь.

Во время всей обратной дороги она удерживала сезы и выглядела приболевшей. С Вильчиньсим творилось то же самое. Наблюдая одни и те же пейзажи, тянущиеся в обратную сторону, одинокие кресты и перекрестки, он чувствовал в груди неведомую до сих пор боль и раздумывал о собственном поражении, в то время как Изабелла констатировала, что тот лирический идеал пастушеской любви, к которой столь настырно рвались дамы из общества, инфицированные чтением французских романов и рассматриванием картин, лучше всего, должен остаться в книгах, ибо прав был Томатис, насмехаясь над подобными фантазиями, которые сам он называл "неумытым аффектом". На варшавской рогатке они услышали, что ее семейство в панике. Поначалу они отправились в Голубой Дворец, место жительства молодых Чарторыйских (на Сенаторской улице), а затем во дворец Марии и Августа Чарторыйских на Краковском Предместье, но и здесь никого не застали – оба дворца стояли в лесах, здесь шла их перестройка. Мажордом сообщил беглецам, что господа принимают российских гостей в деревенской резиденции за городом. Туда добрались под вечер. Темнело. Коляска развернулась вокруг большой клумбы при подъезде и остановилась между двумя колоннами лестницы, н которую выбежала куча женщин и мужчин. Лошади еще перебирали ногами на месте, когда Изабелла, не сказав ни слова, без единого взгляда, спрыгнула на гравиевую дорожку и побежала к своим. Увидав ее, женщины подняли крик – она была растрепанная, грязная и бледная, платье у нее было порвано и помято; в глазах же – отчаяние обиженного ребенка. Она бросилась в объятия дамы в возрасте и разрыдалась.

Александр тоже вышел и почувствовал на себе десятки взглядов. Он находился в зоне полумрака, куда не достигал бьющий из окон свет, но ему казалось, что эти глаза жгут всяческую пору на его лице. Он направился к воротам, но неожиданное прохладное дуновение напомнило, что в коляске остались его перчатки и пелерина. Он нервно завернул. В тот же самый момент один из русских офицеров, которые перешептывались с хозяином, взял из рук лакея факел и сбежал с лестницы, заступая чужаку дорогу. Александр почувствовал жар на щеках и прищурил глаза, так близко русский поднес ему пламя к лицу. Из-за факела донесся заданный бешенным голосом вопрос:

- Ты куда, сукин кот?

Левой рукой Вильчиньский отвел факел, а правой ударил. Попал в висок, перескочил лежащего и бросился бегом к воротам. Его опередил приказ, отданный с лестницы, и железные крылья с грохотом сомкнулись, закрывая ловушку. Тогда он свернул к деревьям сада. Когда находился уже на полпути, открыли псарню.

Натравленная стая ударила в него высокой морской волной и сбила с ног. Александр перекатился в высокую траву и исчез под клубком пастей, спин и когтей. Он закрывал лицо, горло и ладони, перекатываясь вместе с обезумевшими дьяволами. Фрак, жилет и рубаха на спине, штаны на бедрах и рукава от плеч до локтей были порваны в мгновение, открывая тело. А еще через миг он был залит кровь и чувствовал, как жизнь вытекает из него волнами жгучей боли.

Неожиданно бешенный лай прекратился и переменился в жалкое скуление под влиянием какого-то иного, резкого и ритмичного звука. Над Вильчиньским стоял молодой русский в мундире лейтенанта и бичом, схваченным из коляски, сек собак, разгоняя всю свору. К нему подскочил некто, старший рангом, и заорал:

- Ты что, Бирюнов, спятил?

- Это человек, не зверь, господин капитан! Не надо так…

- Это разбойный обольститель, ёб его мать! Ты не слышал, что сказал князь Чарторыйский? Не вмешивайся, или я накажу тебя!

Лейтенант поглядел ему прямо в лицо и спросил:

- Собаками или собственноручно, ваше благородие?

После чего бросил бич и удалился в сторону.

Княжеская пара уже успела остыть. Потерявшего сознание "Алекса" облили несколькими ведрами воды, слуги довели его до ворот и пинком выбросили наружу.

Вильчиньский шел, словно пьяный, шатаясь; внезапно он бессознательно начал читать "Отче Наш", но когда дошел до "как и мы прощаем должникам нашим" прервал. Он испытывал потребность в смерти, но Господь ниспослал ему всего лишь очередную потерю сознания – упал, сделав несколько сотен шагов. В придорожной канаве его нашли местные крестьяне, занесли в хижину и присматривали за ним несколько дней, давая есть и пригласив бабу-шептуху. Ее травки, за которые она взяла пряжки с его башмаков и пуговицы, позволили ранам затянуться. Посткпенно он приходил в себя.

Лежа на соломе, пропитанной кровью и отварами знахарки, у него было время подумать о себе. Получившийся счет отбирал желание жить: к этому времени "Алекс" проиграл все, что можно было выиграть или проиграть. В соответствии с наказом деда, он должен был "не дать", а сам дал помыкать собой и неоднократно унизить. Он подумал, что если обязан жить после того, что уже прошел, то должен отбросить последние угрызения совести и чувства и вывести девиз "Не даваться!" за границы обычной беспощадности. Некий голос, которого сам он не мог обуздать, кричал в нем о других людях: либо вы, либо я! Снова кому-то припомнилось, что у него есть зубы.

Наводя постепенно порядок в понесенном поражении, он размышлял еще и о том, что говорил Рыбак: "Отчизна? Отчизна там, где тебя любят, а кто меня любит, кто меня прижал и принял так, как это делает мать, когда встретит давно отсутствующего сына? Кто открыл ему дверь, когда я пересекал всю землю в поисках любви? Кто дал мне покой, когда я протягивал руки к людям? У Рыбака имеется своя цель, и она хороша лишь для тех, кто ему нужен!...". Далекий брат, которого он не видел так давно, был кем-то чужим и не пробуждающим тоски. Эти вот селяне, которые занялись им? Вильчиньский не мог испытывать к ним благодарности. Он ненавидел их с того момента, когда поднлся с соломы и заглянул к ним в кухню, по которой шастали куры и свиньи. Увидел он и супружескую пару своих хозяев. Женщина стояла, склонившись над коляской, с закрытыми глазами и ртом, раскрытым словно бы для крика; голая, она кормила грудью ребенка, в то время как другая половина ее тела находилась во владении вспотевшего мужчины, который держал ее бедра руками. Свободная грудь и крестик, свисающий с шеи на тонкой нитке, мерно колыхались под ритм скрипа колыбели. Вильчиньский отвернулся, жадно ища свежего воздуха, опасаясь того, что сейчас его вырвет. Жизнь отождествилась для него с этой простой картинкой, и сам он раскрасил людей в один цвет.

В нем воцарился глубочайший из всех видов тишины, которую ночь приносит цветам, то священное молчание, ассоциируемое с пустынями и сводами умерших церквей, покрытых высохшими слезами давным-давно отзвучавших молитв. И то было извержение вулкана, которое оглушило мир, так, что могло показаться, будто бы природа молчи, которое успокоило его и переполнило жестокой решительностью. Он уже убивал про себя, еще до того, как двинуться с места. Ну а потом ему оставалось лишь исполнять эту мысль.

Человек является бродячим мешком добра и зла, пропорции которых меняются по мере истечения времени и смены обстоятельств. Это все. Вопреки кажущемуся, этого вовсе не мало, но, чтобы это понять, нужно попасть в руки женщины или палача. Тогда мешок настолько наполнится болью, что в нем не остается места на что-либо иное, как зло, даже зло на Бога.

Когда он покидал этих людей, в сенях его зацепила их племянница-сирота, милая девица-подросток с длинной белой косой; эта девица промывала Вильчиньскому раны, охлаждала лоб компрессами из смоченных водой тряпок и поднимала голову, чтобы влить несколько капель воды в пересохшее горло.

- Забери меня с собой! – умоляюще шепнула она.

"Алекс" отпихнул ее и выбежал во двор. Больше уже он не собирался брать женщин с собой. Провожал его звук колокола, что бил с башни крестьянского костела.

Оглядев его, Рыбак сказал лишь одну фразу, как будто бы все предвидел и вовсе не был удивлен:

- Как-то раз показали басёра, так же затравленного собаками, только он уже не жил.

Так уже и осталось: "Басёр".

"Басёр" стал ужасом Варшавы и предместий. Его банда, первой жертвой которой стала резиденция Чарторыйских и разводимые там псы (всех их посекли картечью их мушкетона), вламывалась в самые богатые дома и дворцы, устраивая резню, где встречала сопротивление. В домах и имениях банда оставляла только развалины, не оставляя целой даже мебель. Только лишь когда богачи усилили и вооружили своих слуг, а по вечерам никуда не трогались без сильного эскорта из вооруженной прислуги, число нападений уменьшилось, и "Басёр" перестал быть темой ежедневных разговоров. Появились новые развлечения: одним из них стал лорд Стоун, прибывший в Варшаву из Азии. Одни только ротмистры венгерской хоругви (исполняющей полицейские функции) и городские инстигаторы (от латинского выражения instigator securitatis – сотрудник службы безопасности) не прекращали поисков преступного призрака. По собакам, перестрелянным у Чарторыйских, догадывались, что "Басёр" – это тот самый человек, который "похитил" княжну Изабеллу. Знали и описание его внешности. Потому-то истигаторы и венгры цеплялись на улицам к молодым, высоким людям, заводя их в подворотню и заставляя показать спину – искали человека, покусанного собаками. Вильчиньскому нравилось, когда ему давали знак пальцем, заставляя снять рубаху; он же строил из себя перепуганного дурачка. А под рубашкой у него торчал нож.

- Это изумление, - рассказывал он Рыбаку, - это изумление в глазах, когда они умирают…

В качестве лорда Стоуна он был лучше вооружен – у него имелась пара миниатюрных пистолетов и спрятанная в трости шпага.

Лорд Стоун сделался любимчиком общества и двора. Шептали, что он агент-пайщик Восточно-Индийской Компании, что в Варшаву он прибыл по делам, что, однако мало кого касалось – гораздо более важными были его огромные богатства, экзотические манеры и интригующее отсутствие интереса к женщинам, которые тем более становились на ушах, чтобы соблазнить его. Никакой из них это не удалось, и тогда англичанина стали называть: un beau monsieur impassible (красивый безразличный (которого нельзя расшевелить) мужчина – фр.), все время наново спекулируя относительно причин. Потершийся в свете Казанова пояснил расстроенным дамам, что среди изысканных англичан есть множество таких, которые предпочитают прекрасному полу мальчиков, и что за подобные аффекту в их отчизне грозит смертная казнь; такие джентльмены выезжают в Индию, в которой от молоденьких, голодающих херувимчиков просто роится, ну а надзор чуточку полегче. Отсюда уже пошла новая сплетня, но и ей пришлось умереть, так как никто не знал и не видел, чтобы англичан пытался установить какие-либо отношения с кем-то из мужчин. Оставалось только одно объяснение – "недостаток мужской силы" – и как раз этот порок выискивали в шутках лорда Стоуна

Тем не менее, он представлял собой украшение салонов, ну а великолепия прибавляла дружба монарха, который был fou (с ума сходил) на пункте всего английского (Леди Крейвен: "Король говорил мне, что люди, животные, деревья и вообще все, что порождает Англия, ему кажется гораздо более совершенным, что есть в других странах. Он обожает исключительно Англию"). С лордом Стоуном он молниеносно нашел общий язык: король страстно увлекался парками и садами, англичанин же оказался отборным знатоком деревьев. Он очаровал Его Величество, цитируя по памяти Аристотеля и Плутарха, по мнению которых деревья разговаривают, чувствуют, мыслят и слышат. Целые часы проводили они, оговаривая тайны вязов, буков, дубов и ясеней, равно как королевские планы сделать из Лазенок первый пак Европы. Предложение стать придворным паркмейстером Стоун вежливо отклонил, заверяя, что во время своего пребывания в столице, охотно будет служить Его Величеству советами.

Понятовский, желая задержать гостя как можно дольше, облегчил ему приобретение большого дома на так называемом Узком Краковском Предместье. С этим были определенные трудности: владельцы не собирались продавать дом. Англичанину предложили несколько других, но тому нравился только этот (а точнее, только этот нравился Рыбаку, так как соседствовал с домом некоей женщины, которая его весьма интересовала, о чем будет позднее). Королевское вмешательство довела трансакцию до результата, и высмотренный дом стал собственностью лорда Стоуна. Поздравляя его с покупкой, Станислав Август пошутил, значаще прикрыв один глаз:

- С этих пор, милорд, в некоторые ночи мы станем соседями, ха-ха-ха-ха!

Англичанин не отреагировал, и король, припомнив, что о нем говорят, быстро сменил тему на болезни кипарисов.

Слуг для нового расположения его лордского высочества организовал Рыбак. За одним исключением. Вильчиньский послал своих людей в деревню, в которой его лечили от ран, за беловолосой Стефкой, тем самым исполняя ее желания словно Бог, который выслушивает молитвы. С кем-то ведь нужно было жить, чтобы стать близнецом Онана, а только ей мог он показать свою наготу, не подвергая себя опасности демаскировки.

Эта молодая крестьянка, общаясь с ним, в первую очередь, научилась мыться перед тем, как войти в постель, потом дарить любовью, затем правильно произносить одни слова, а других вообще не говорить; в конце концов, одеваться и даже читать и писать (что было заслугой ксендза-исповедника). Безошибочным женским инстинктом или, возможно, какой-то частицей разума, содержащейся в генах от старого князя Чарторыйского, который заложил свое семя в лоно простой девки из имения, та почувствовала, что самый большой ее враг – это принесенный из хижины примитивизм, и что именно это, в конце концов, надоесть ее любовнику. Потому все свои силы, всякую свободную минутку и каждую каплю крестьянского упрямства, она посвятила подъему на уровень, откуда будет ближе к его сердцу. Вильчиньский заметил это тогда, когда она уже обогатила себя на чувство юмора. Тут он вспомнил себе рассказ деда о царе Кипра, Пигмалионе, и о Галатее, которую тот изваял, и которую оживила Афродита. Той ночью, касаясь ее тела, он осознал, что это столь же красиво, как и то, из слоновой кости. Он испытал удовольствие, которое дает владение драгоценностями, только сердце его не вздрогнуло.

Победа Стефки заключалась в том, что она смогла совершить автомутацию, прежде, чем ему сделалось скучно. Теперь она находилась при нем с той мудростью зрелой женщины, которая знает, что мужчина может быть только лишь рабом или повелителем, и которая всегда останется ребенком, желая, чтобы он был одним и другим одновременно. В ее случае это было бы возможным только лишь тогда, когда она добудет его любовь. Обучаясь – она дала себе время. Все остальное было в руках Творца, которому она жарко молилась всякую ночь, в глубокой тишине, прерываемой храпением лорда Стоуна.

А вместе с нею над каждым днем Вильчиньского стоял на страже Рыбак. Этот таинственный человек, который устроил "Алексу" аристократический дом, а вместе с тем устроил нечто более важное. Он сделал так, что кода король спросил у британского посла в Варшаве, франкмасона, сэра Томаса Роутона, о родственных связях своего английского приятеля, тот ответил, что о своем эксцентричном земляке слышал мало чего, потому что Стоун давно уже путешествует за пределами Англии, испытывая к ней нелюбовь по причине любовной неудачи, еще он подтвердил, что это чудак, но человек честный, после чего провозгласил еще пару таких же банальных истин. Роутон был масоном, выполнявшим приказы Лондона; Рыбак был нищим, Вильчиньский - британским аристократом, ну а я – пришелец с Марса, и у меня зеленые щупальца над третьим глазом. Итак, конец начальному представлению "Басёра", конец работы на сегодня. Мне даже не хочется расписывать остальную часть диалога между Туркуллом и Рыбаком, который выслал пажа с писбмом к Казанове, считая, будто бы неожиданный визит придворного у частого гостя при двре ничьих подозрений не возбудит. Спокойной всем вам ночи!

ГЛАВА 4

ЧЕТЫРЕ ПАЛЬЦА

Любой, у кого нет Отчизны,

Вступи сюда, где ожидаю в тайне:

В бесплодной пустоте, не знающей рожденья,

Мы вместе будем дома не иметь (…).

Ибо нет земли, что выбирают,

Есть лишь земля, что назначена тебе,

Из всех богатств – четыре стенки.

Из мира целого – лишь сторона та".

(Казимеж Вержиньский "Любой, у кого нет отчизны")

Люди рождаются без отчизны, или же делаются без нее в изгнании, иди же просто теряют ее чувство по причине обиды, измены, ненависти, космополитической философии, собственного сволочизма или от глупости, и еще по сотне других причин. Такими по различным причинам были Казанова ("гражданин Европы"), Томатис, Туркулл и Вильчиньский, а к ним еще прибавятся Имре Кишш, некий писателишка и один священник. Присоединятся к пажу и лорду Стоуну, будучи точно такими же потерпевшими крушение. Может это и странно, что в моем рассказе встречается столько проигравших людей, но покажите мне выигравших. В жизни выигрывают чрезвычайно редко (исключения лишь подтверждают правило), и в сумме речь идет лишь о том, чтобы проиграть как можно меньше. Тех же, как раз которых я ожидаю втихую в своей башне, счастливыми азартными игроками не назовешь, а то, что каждого из них жизнь помяла, что для меня повторятся словно икота?...Поверьте, другие начать игру за пурпурное серебро не смогли бы.

Сомневающимся желаю дать понять, что повторяемость моих героев следует из функционирования трех базовых механизмов эволюции: биологии, истории и провидения – на них построено казино жизни. Пропитанная духом метафизики (которая, как известно, гласит, будто бы ничего не меняется) история постоянно икает. Королевы-матери достаточно систематично убивают своих мужей, чтобы потом пользоваться наслаждениями и власти, и ложа. Прометеи и Гамлеты с равной систематичностью гибнут, растираемые двумя мельничными жерновами, из которых один обладает иллюзорной консистенцией мира идеалов, второй же – тяжелой массой реального мира. Войны и жестокости регулярно порождаются во имя одних и тех же священных и фальшивых лозунгов, героизм часто прикрывает тупость, а пафос – внутреннюю пустоту. Один и тот же человек столетиями стоит беспомощный или безразличный в отношении простейшего, первобытного вопля Авеля: "Не убивай!". Тот же самый человек, мучимый угрызениями совести, осуждает истребление народов и смертную казнь, он и рад бы уничтожить зло и привить гуманизм всему миру, только эти мечты проигрывают в бою с обстоятельствами, внутренним или внешним принуждением, собственной слабостью или собственным, атавистическим превращением в бестию, подданный шахер-махерству своей ненадежной логики или же непостоянных чувств. И тот же самый человек, слушая Брута, бросился бы с ним на Цезаря, но после речи Антония его тут же подмывает послать Брута на эшафот. Толика демагогии, брошенной на податливую людскую почву, вызывает эффекты, закодированные на перфокарте жизни – нужно лишь попасть в соответствующие отверстия. Так что целое можно сравнить с игрой, не исключая и религии. По мнению Паскаля религия – это драма, в которой человек неустанно ведет игру за собственную душу и за вечность. Этот гениальный математик даже в своей трагичной этике не мог избавиться от связей с теорией вероятности, которая в то время была весьма близка теории игры в кости (кстати, когда выдающийся логик, Дэвид Гилберт, узнал, что некий студент забросил математику ради написания романов, заявил: "И замечательно, что так произошло. У нео не было достаточно воображения, чтобы стать приличным математиком").

Современная наука отвечает еще и за теорию казино. Один из ее крупнейших авторитетов, Жак Моно, основываясь на личном лабораторном опыте, выдвинул утверждение, будто бы человек появился на свете, благодаря определенному раскладу бросаемых костей, то есть, благодаря случайности, но случайности, включенной в теорию вероятности. Но Моно считает данный выигрыш чрезвычайно редким, следовательно: человека считает организмом столь странным, что практически противоречащим природе, и прибавляет, что именно потому человек во Вселенной представляет собой маргинальное существо, не имеющее отчизны, не имеющее корней. Он является одинокой личностью, полагающейся на себя самого – лишенного всяческих связей и обреченного на собственные решения. Ему не помогают ни Бог, ни природа, ни кто-либо из близких. Таким, во всех значениях, был потомок ротмистра Шандора Кишша, капитан Имре. Свой чин капитана он добыл в Бенгалии, через семь лет после бегства из родных палестин, к которым не мог возвратиться в течение пятнадцати лет, но, тем не менее, с ума не сошел.

Полноту здоровья мне случилось увидеть с Башни Птиц только лишь у одной личности – и ею был именно он. В течение полутора десятков лет он изваял свой характер в треснувшем граните, но настолько тщательно, что никакого изъяна невозможно было заметить. Люди про таких, как он, говорили: esprit fort (крутой парень, дословно: твердый характер). Казалось, будто у него нет никаких недостатков; было в нем нечто от простоты и верной руки Адама в Раю. Без какой-либо подготовки он мог бы работать укротителем хищников – его внутреннее спокойствие победило бы их, они легли бы у его ног. Если бы он пожелал сделать карьеру политика, одним взглядом закрывал бы рты крикунам. Никаким рефлексом либо словом не выдавал он слабости, был словно камень. И хотя сейчас я уже знаю, что ошибался, ибо нет людей совершенных, людей без слабостей – своего мнения не меняю: это замечательнейший образчик человеческого самца в моем рассказе; даже "Волк" обязан уступить ему первенство. Когда я мыслю о нем, память сразу же наводит на мысль о старом дубе, "патриархе Мирова", его громадном стволе и непоколебимость его ветвей; и тогда я понимаю, почему наши предки почитали подобные деревья. В отношении этого венгра я чувствую, чем должен быть человек.

Женщиной он не был, так что физиономия его не могла повлиять на мою оценку. Было бы преувеличением назвать его красавцем, но и назвать его уродом было бы ложью. Силач с фигурой Геркулеса; с темной, чуть ли не африканской кожей; с жесткими, но будящими доверие глазами и густыми бровями, которые придавали ему кажущуюся дикость. Его одинаково сложно было рассердить, равно как и развеселить, но гораздо безопаснее было бы стараться стремится к второму. Врожденная живость ума, впечатлительность, путешествия и тяжелые переживания, шлифующие закалку духа, сделали его человеком с редкими достоинствами; человеком, с которым желаешь быть на "ты", достойным уважения и дружбы, вот только завоевать его дружбу было столь же нелегким делом, как и спуск на морское дно.

В приключениях молодости он всегда оказывался человеком честным, отважным и - прежде всего – гордым. Быть может, как богач, магнат или крупный купец он был бы более доступным, но, поскольку до состояния еще не дошел, крепко стоял на страже собственной любви, не открывая ее наружу хамским образом, но и не позволяя ее касаться. Миллионом бы не откупился шутник, который его бы обидел. Он плохо разбирался в шутках, в особенной степени, глупых и нацеленных на злое дело. Да нет, не был он понурым аскетом, только всю его жизнь в его характере проходила нить темной меланхолии, привитая дедами, которые пытались найти пурпурное серебро.

Во время его детства эта обязанность возлагалась на двух Кишшах, братьях Ференце и Арпаде, которые поделились заданием. Отец Имре встал перед алтарем с девушкой из Дьёра, чтобы продолжить существование рода. Дядя Арпад отправился на Жмудь, откуда уже не вернулись четверо очередных Кишшей, в том числе и их отец, дед Имре, Дьюла Кишш.

Дядюшку Арпада Имре запомнил, как тот уезжает на коне, с двумя оруженосцами ради компании и помощи с оружием. Имре было тогда шесть лет. Дядя поднял его на высоту седла, поцеловал и, опуская на землю, сказал:

- Не бойся, я вернусь!

Потом проходили годы, и память о нем переходила в сферу выцветших картинок, в которые только веришь.

Ференц Кишш воспитывал сына богобоязненно и сурово, обучая культу физического труда, который он ценил гораздо выше наук, которые Имре впитывал в иезуитской школе-интернате. Особенностью этого домашнего обучения было то, что ребенку прививали непослушание как одну из добродетелей. Если в глубине души Имре не соглашался с тем, чего от него требовали – он имел право отказаться. Основным условием было принятие ответственности за последствия, сознательно и храбро, не обманывая, не интригуя, ничего не скрывая. Когда он выезжал на несколько лет в монастырский интернат в Кракове, отец положил ему руку на плечо и, глядя прямо в глаза, сказал:

- Сын, ты перестал быть ребенком, начинаешь быть юношей. Видится мы будем четыре раза в год: на Рождество и Пасху приедешь домой, и дважды мы с матерью приедем к тебе. Летом, когда начинаются каникулы, тебе нельзя возвращаться домой – проведешь их сам, как тебе заблагорассудится, содержа себя за свой счет, собственным промыслом, лишь бы не никчемно, на чужой беде. Школу уважай. Хочу, чтобы ты хорошо учился и прилично себя вл. Если чего натворишь, будешь наказан безжалостней, чем было до того, поскольку у меня уже есть право требовать от тебя рассудка. Если же я узнаю, что ты пытался недостойно понравиться учителям, то есть, если ты в любом смысле сделаешься подлизой – ты вообще не будешь наказан. Наказывать я могу только лишь собственного сына, но не чужих детей. Ты меня понял?

Парень понял это очень хорошо и обиделся, поскольку слова эти были высказаны понапрасну.

Когда Имре было девятнадцать лет, отец женил его на венгерке, привезенной матерью из Сегеда. Парадокс, но как еще можно объяснить, что человек, которого обучили противиться тому, что для него чуждо, соглашается вступить в брак с женщиной, которую не знает и не любит? Тем, что право Имре на бунт включало все, кроме семейной традиции, в силу которой Кишши давали детям венгерские имена и женили на венгерках. Это было исключение, никак не нарушающее принципа отказа. Кишшам нельзя было выехать в Венгрию, пока они не найдут пурпурное серебро – так приказал первый из польских Кишшей, пращур игры, приятель Батория, ротмистр Шандор, притаившийся где-то в аду или в небе Зевс их дома, готовый за разрыв цепи миссий покарать собственный род полным уничтожением.

Дядя Арпад слово сдержал – вернулся. Имре было тогда двадцать лет. Случилось это одной осенней ночью, когда в замерзших лужах искрились лунные полосы, и ветер гулял между деревьев. Стук копыт вырвал молодого Кишша из наполненной кошмарами дремоты. За окном стоял конь: белый, нереальный, словно бы висящий в тумане. Рядом не было никого. Имре зажег свечу и выше в сени на цыпочках, чтобы не будить жену. Из гостиной через не закрытую дверь до него донесся голос родителя и хриплый шепот какого-то мужчины. Имре увидел старика с лицом, походящим выкрошенные обличья на фресках, с которыми он общался в монастыре: кожа на щеках и на руках полопалась в миллион тонюсеньких, словно волос, морщин, сплетенных в мастерскую сть. Прибывший был таким старым, что казалось, будто бы он существует со времен Потопа.

- Невозможно, - сказал Ференц Кишш, глядя на брата, - не мог ты настолько постареть!

- Ты не поймешь этого, - ответил на это Арпад, - там нужно быть. Там время живет иначе. Имеются три пути. На одном время отступает, на другом – мчится галопом, на среднем – стоит на месте. Этот последний и является нужным, на нем можешь провести много лет и не постареешь хотя бы на год. Теперь я знаю это… только слишком поздно. Наш отец ошибся, либо же его обманули, я же, пользуясь его указаниями, которые обнаружил в тайнике в Нешвеже, выбрал неверную дорогу. Но это ничего, благодаря этому, твой сын пойдет по хорошему путии, возможно, станет тем, который достигнет цели…

Он снял с пальца перстень тонкой работы и подал брату.

- Держи, это величайшая добыча отца; железный, позолоченный… Этот камень – топаз, по цвету которого можно распознать сребреники Иуды. Теперь я хочу переспаь, а утром дам тебе карту и шифр, который добыл сам, объясню, в чем дело, и выезжаю.

- Зачем тебе еще куда-то выезжать, ты дома…

- За мной гонятся уже с самого Немана. В Белостоке устроили покушение, удалось вывернуться. В Варшаве я ускользнул от них, благодаря приятелю, которого мы должны благодарить. Я оставил ему половину документа, который везу с собой – это опознавательный знак. Когда я выехал из города, они вновь встали на след. Выслали отряд саксонских драгун с адъютантом Брюля во главе. Они тне отпускают меня; этот любимчик министра не глуп, разослал патрули во все стороны: по одному, по два, по три человека, прочесывая каждый двор и дом. Здесь будут, самое позднее, послезавтра, не хочу подвергать этот дом опасности.

- Кто их выслал? "Молчащие псы"?

- А кто еще бы мог? Они желают вернуть себе карту и перстни, только я все время знал, что скорее съем все это, чем позволю у себя отобрать. Если станут спрашивать, скажи, что это был какой-то чужак, которому оказал гостеприимство, не зная имени.

- И куда хочешь ехать?

- В Ишасег, там спрячусь.

- Имре поедет с тобой, ты слаб…

- Не нужно!

- Дядя, я поеду с тобой! – крикнул Имре, распахивая дверь настежь. Старец повернул седую голову, а после мгновение молчаливого удивления сказал:

- Ференц, это с каких пор твой сын принимает решения в этом доме?... Никто со мной не поедет!

Потом распахнул объятия и прижал племянника к груди.

Когда Арпада уложили в кровать, минула полночь, и тогда Ференц сказал сыну:

- Будь готов утром. Возьмешь слугу, трех лошадей, оружие и поедешь за ним. Будешь его прикрываить. Старайся, чтобы он тебя не заметил. За три дня доберетесь до границы, тогда возвращайся.

- Благодарю, папа! – воскликнул Имре. – Я защищу его от всей преисподней, обещаю!

Он побежал к себе, обрадовавшись, не замечая помрачневшего взгляда отца. Жена пыталась его удержать – у нее было предчувствие катастрофы. Имре пояснял, что его выезд – это необходимость, что он быстро вернется, только убедить ее ему никак не удалось. Пришлось измучить ее своей любовью, заглатываемой на запас, а потом, на рассвете, накрыл заснувшую женщину, оделся и тихонько закрыл двери, не видя слез, что высыхали на ее порозовевших щеках.

Вместе с отцом он провел дядю Арпада до венского тракта, здесь они пожелали тому счастья. За ними украдкой продвигался луга, ведущий двух оседланных и одного запасного коней. Отец и сын подождали, пока старец не доедет до поворота и не скроется за стеной деревьев.

Неожиданно с противоположной стороны до них донесся стук копыт, и они увидели мчащегося галопом всадника с кавалерийским ружьем. Коса парика подскакивала на драгунском мундире словно шпицрутен, казалось, колотя того и заставляя преследователя скакать еще быстрее.

- Bassza meg![29] - выругался Ференц, сунув руку за высокое голенище.

Имре подождал, когда преследователь приблизится, выскочил на самую средину тракта, и когда драгун проезжал мимо, изо всех сил рубанул саблей. Всадник, всматривавшийся в силуэт Арпада, заметил опасность в самый последний миг, когда уже было поздно как-то маневрировать конем. Все, что он мог сделать, это инстинктивно отпрянуть. Успел. Клинок зацепил его плечо, рассекая шарф на спине, отскочил от металлической нашлепки на седле и, вывернувшись в руке нападавшего, упал на землю. Жеребец со всадником пролетели рядом, оставляя после себя вибрацию воздуха и отчаянную беспомощность глядящего на конский зад.

Но тут из руки отца выстрелила длинная, черная змея, язык которой достиг шеи кавалериста и обернулся вокруг нее со скоростью атакующей кобры. Свистящая синусоида неожиданно растянулась в прямую линию, словно стальной прут, раздался тихий треск ломающегося шейного позвонка, и всадник вылетел из седла, будто из катапульты. Его тело с разбросанными руками и ногами на долю секунды зависло в воздухе и так вонзилось в землю, что та даже застонала. Еще до того, как ее коснуться, драгун уже был мертвым.

Старший Кишш склонился над лежащим и снял у того с шеи смертельную удавку karikas, плетеного бича с короткой ручкой, диной в несколько метров и имеющего на самом конце свинцовый шарик. Это было традиционное оружие мадьярских верховых партизан szabadcsapat. Такими страшными бичами такая кавалерия атаковала даже габсбургскую артиллерию, распространяя опустошение среди обслуги пушек. Мастера пользовались karikas с таким умением и точностью, что могли, несясь н коне, выбить противнику любой глаз на выбор, срезать горящий запальной шнур у самого огня или выхватить нож из чужой руки, не касаясь пальцев. В семье Кишшей это умение усваивали еще до достижения совершеннолетия.

Ференц спокойно свернул бич и подал замершему сыну со словами:

- Забыл, может пригодиться.

После чего прибавил, не замечая стыда Имре:

- Ждешь, что это я подниму твою сабельку, или рассердился на нее?

Имре нагнулся и поднял облепленное грязью оружие, в то время как отец продолжал произносить безжалостные слова, о которых оба не знали, что их должно им хватить на последующие пятнадцать лет:

- Нет ничего худшего, чем бесплодный удар. Ты рассекаешь воздух, когда противник уже отклонился, и ты уже безоружен, сейчас он тебе обязательно врежет. Не нужно сразу же рутить голову, достаточно ее разбить; потому никогда не вкладывай всей силы в удар, по крайней мере – не тогда, когда противник в движении…

Он указал на труп.

- Помоги мне перетащить его в кусты, потом возьму слуг и где-нибудь прикопаем. И двигайся, а не то Арпад уедет слишком далеко.

С сыном и слугой он попрощался коротким:

- Isten veled![30]

Два дня они осторожно пробирались дорогами среди лесов, рощ и деревушек, уцепившись за далекий силуэт Арпада. Падающие листья прилегали к набухшим от сырости ремням, бились о лица, словно волглые бабочки, щекоча и заставляя прикрывать веки. На второй день появилось солнце. Южная осень сделалась красивой: дождливая пора прошла вместе с заморозками, деревья окрасились в золотисто-коричневый цвет. На полях озабоченные селяне готовили землю к оковам снега. Только перед сумерками погода портилась, по небу, словно обезумевшие божьи табуны неслись громадные тучи.

О близости границы на третий день им заранее сообщили две плоские, волнующиеся густым лесом возвышенности с округленными основаниями, словно две груди женщины, лежащей в каплях пота и дышащей измученным счастьем. За ними тянулись горы, издали мертвые и бесцветные, но, чем было к ним ближе, тем более богатые одежды они надевали. В отдаленной скальной котловине клубился ураган, и было видно, что сейчас он сойдет в долину.

Заночевали они на другом конце той же, лежащей неподалеку от приграничного городка деревне, в которой остановился и Арпад. Но когда проснулись, его уже не было. Сыплющая после бури и вздымающаяся с земли сырость проникала холодом, когда, едва успев застегнуться, они скакали в направлении горных вершин, искрящихся белизной. Лесная опушка открыла им вид на котловину. Ее противоположный край занимало типично подгорное, одинокое и отрезанное от большой жизни поселение с чащей остроконечных крыш – замшелый городок, один из тех надвременных символов провинциальной летаргии, где каждая женщина повторяет жизнь матери, бабки и прабабки, ассоциируя счастье с надеждой на богатство и спасение, а грех – с подданством ночным капризам мужчины, что вернулся из дальних контрабандистских походов, зараженный фантазиями гулящих девок.

Доехали туда, когда уже почти что рассвело, когда город, плоский и неподвижный, растянутый до самого перевала, седловина, которого, гле располагался пограничный пост, представляла собой край котловины. На рыночной площади было пусто и холодно. Низкая, зато стройная, будто игла, башня собора направляла взгляд к рваным облакам, которые разгонял ветер с гор. В окнах углового рыночного постоялого двора один за другим стали гаснуть огни. Имре глянул в щелку и тут же отшатнулся. Он кивнул слуге, приказывая ему не привязывать лошадей к коновязи, сам же осмотрелся по двору у конюшни. Выбрал толстое, окованное железом дышло, подтащил его к входной двери, пригибаясь под окнами, и отдал слуге приказ. Повторил дважды, опасаясь того, что глуповатый здоровяк сразу не поймет, когда же спросил: "Понял", в ответ услышал:

- А чего бы и нет!

Имре проверил порох на полке пистолета и, сунув его за пояс на спине, вошел в зал корчмы. За средним столом сидел офицер саксонских драгун в компании нескольких своих подчиненных и заканчивал завтрак. На лавке под стенкой лежал Арпад, руки у него были связаны за спиной. Имре неспешно направился к стойке, водя взглядом по батарее бутылок, выставленных на украшенной полке – его интересовали лишь они. Проходя мимо стола, он ухватил столешницу и одним рывком вывернул ее со всей посудой на кричащих саксонцев. Одного, который не был привален, оглушил ударом кулака, после чего метнулся к дяде, где и разрезал его путы ножом. Арпад, с тем же спокойствием, что проявлял, когда лежал, расправил плечи, подошел к офицеру, зажатому между столом и лавкой, снял с его пальца перстень, после чего вышел, не удостоив племянника благодарности или хотя бы улыбки, совершенно нечувствительный к ходу событий, словно бы в голове его имелось видение неизбежности как раз такого сценария вплоть до последней сцены.

После его ухода слуга запер двери снаружи, вонзив один конец дышла в землю, а второй – подперев дверную ручку. Прежде чем солдаты сумели выкарабкаться из-под стола, корчмарь показал венгру подвал и открыл крышку. Имре нацелил два пистолета в драгун и движением головы показал:

- Спускайтесь, лапы держать на шее!

Те поспешно спустились, неся с собой товарища, потерявшего сознание, после чего крышка захлопнулась. В тишине был слышен хор их ругательств и эхо стука копыт коня, на котором дядя Арпад мчался галопом в сторону таможенного поста.

Внезапно из-за окна раздался отзвук выстрела, лопнуло стекло. Имре повернулся и увидал приклеившееся к окну лицо своего слуги, с широко раскрытыми, переполненными мольбой глазами, которые уже затягивались мглой.

- Господин!... господин! – шептал парень, сползая вдоль фрамуги и пятная стекло вытекающей у него изо рта кровью.

Кишш поднял взгляд и увидел солдата, что стоял на вершине колокольни, не интересуясь первой жертвой; он отбросил дымящийся пистолет и теперь целился из винтовки в сторону гор. Раскрыть окно, прыжок на улицу, бег, не переводя дыхания к собору. Указательный палец снайпера дрогнул. Акустика котловины усилила звук выстрела и заглушила отдаленную жалобу коня, который рухнул под всадником на дорогу. Имре с разгона еще сделал несколько шагов, раскручивая karikas над головой, вводя его в быстрое вращение, в конусную спираль, которая вращалась с такой скоростью, что его вершина перестала быть заметной людским глазом. Когда та достигла нужного уровня, запястье ладони, державшей рукоять, сменило угол на какую-то долю градуса, и невидимая капля свинца достала до лба стрелка, рассекая его до кости и заливая кровью. Солдат зашатался, отразился от колокола и полетел к смерти у ног венгра с криком, который эхл еще долго несло по горам. Бронзовый же музыкант лениво завершил свою мелодию, и снова воцарилась тишина.

В корчме Имре выпустил офицера из подвала, связал его, проследил за тем, чтобы корчмарь забил крышку люка железным болтом, после чего сел на лошадей вместе с пленным. Шагом они поехали к тому месту, где лежал мертвый Арпад. Пуля ударила в коня, всадник погиб при падении на землю. Нужно было добить мечущееся от боли животное, вытащив из-под него останки дяди, перебросить их через спину запасной лошади, привязать и быстро убраться, потому что от таможенного поста уже бежали встревоженные выстрелами пограничники.

- Эй, человек, остынь! – крикнул офицер, когда в лесу они несколько снизили скорость. – Знаешь, кто я такой? Адъютант графа фон Брюля, первого министра Речи Посполитой!

- Жаль, - ответил на это Кишш. – Я бы предпочел Брюлля, но и его за дядю было бы мало!

- Если отпустишь меня, я обо всем забуду!

- Если я тебя отпущу, мне не простит моя память. Молчи!

- Безумец, в округе полно моих патрулей, они наткнутся на нас в любой момент!

- Тогда лучше молись, вместо того, чтобы болтать, потому что, чем быстрее мы встретимся, тем скорее ты сдохнешь. Так что нечего тут разглагольствовать. Молчи!

Офицер нагло рассмеялся:

- Лжешь, быдло, ты никогда бы не осмелился! Раньше или позднее, но я буду свободен, а тогда разыщу тебя, и ты не найдешь такого места в этой стране, где мог бы спрятаться. Так что, пока я добрый, отпусти!

- Молчи, пока это добрый, - рявкнул Имре, а не то сразу прибью!

- Не осмелишься… - повторил офицер, хотя и не столь уверенно.

Больше они не разговаривали. Вечером вновь сорвалась непогода. Ветер впутывался в ветви, словно в волосы, заставляя всадникам склонять головы. Темный, непрозрачный потоп мрака пополз по редеющим ветвям деревьев, чтобы впитаться в каждую щелку пространства. На опушке леса они увидали тусклый огонек и отделявшуюся от синевы неба серость дыма над трубой хижины. Пинками в дверь Имре разбудил хозяина и потребовал от него лопату. В нескольких десятках шагов за хижиной, на краю освещенной Луной поляны он развязал офицера и, вручая ему лопату, приказал:

- Копай!

Через полчаса могила была готова. Уставший саксонец бросил лопату на землю и подошел к запасной лошади, чтобы снять тело убитого.

- Руки прочь! – рявкнул Имре. – Это не собака, чтобы хоронить его в голой земле!

Он вынул нож и приблизился к офицеру. Тот, все поняв, упал на колени: при этом он дрожал, словно в лихорадке по щекам текли то ли слезы, то ли пот, все лицо было мокрым. Саксонец шевелил губами, не имея возможности произнести слова, которые подсказывало ему желание жить. Имре стоял и глядел на него полным ненависти взглядом; время тащилось, словно декабрьская ночь, он же чувствовал, что его начинает охватывать парализующее онемение тела.

- Ты, вшивый таракан, убийца, - процедил он сквозь зубы. – Даже убить тебя не могу!

Венгр покачивался над съежившимся саксонцем, опьяневший от немощи и бешенства. Затем склонился, словно бы хотел собрать гильзы после выстрелянных оскорблений, и шепнул офицеру на ухо:

- Беги!... Иди к черту!... Ну, уходи же!

Имре и не заметил, когда остался сам. Пространство призывало его спутанными голосами дикого леса, загнанными непогодой духами, грохотом отдаленных раскатов, рыжими клочьями пожаров, которые он видел в детстве. Прошло несколько часов, прежде чем он успокоился и начал питать свой разум тишиной ночи. Венгр сел на коня, собрал запасных лошадей и тронулся вслепую, не зная: куда, дорогу выбирал конь. Глаза открыл более осмысленно, когда животное остановилось. Ночь превратилась во влажную от росы серость. А вокруг него стояли кресты и каменные надгробия с эпитафиями, все они молча вглядывались в чужака, словно бы желали спросить, зачем он помешал их сну. Имре находился на кладбище.

. И он начал бродить по этому музею безразличных ему смертей. Выбрал заброшенную гробницу, в плите которой торчали две железные ручки. После этого искал подходящий камень, но, обнаружив деревянный пенек, удовлетворился им. Теперь уже ему были нужны только веревки. Ему было известно, что веревки для опускания гробов в могилу хранят за алтарями семейных гробниц, выстроенных в форме часовен. В три из них он вломился и таки нашел. Веревки он привязал к железным рукоятям в мраморе, перебросил их через ствол дерева, растущего рядом, и привязал к седлам лошадей. Когда он шлепнул их по крупам, те неохотно двинулись вперед. Имре услышал скрежет камня и, отвернув голову, увидал, что плита поднялась, но, как только он переставал подгонять лошадей, отходя от них к могиле, тяжесть плиты оттаскивала животных назад, сама же она возвращалась на место. Неоднократно он пытался, но ни разу не успел подбежать к могиле, чтобы подпереть камень.

Тогда он вспомнил про karikas. Он встал рядом с гробницей и хлонул животных по крупам плоским ударом под веткой, когда же они подняли плиту, молниеносным пинком вогнал пенек в полуметровый просвет между нею и цоколем. Заглянул в средину, в темный провал, из которого пахнуло затхлостью старой древесины и плесневеющей кладки. Какое-то время он заставлял зрение адаптироваться, пока не увидел крышку наивысшего гроба. Тело дяди он всунул под плиту, ногами вниз, но дальше достать не мог и отпустил, вздрогнув, когда труп ударился о гроб. Словно бы в ответ над могилой закричала дикая птица, один из коней потянул веревку. Всем телом Имре рванулся назад, почувствовал жгучую боль, и его сознание утонуло в глубоком мраке.

В себя его привели струи проливного дождя, хлещущие по крестам и земле. С темного неба выливался непрерывный потоп. На ветке, в нескольких метрах от Имре, сидела угнетенная птица никакой породы. Головку она сунула между крыльев, глаза прикрыла и ожидала, когда прекратится дождь. Дальше ждали вместе, в одинаковой степени онемевшие.

Только лишь когда из-за туч выглянуло Солнце, и Кишш попытался подняться, он заметил, что правая ладонь пленена между цоколем и надгробной плитой, которая размозжила мизинец. Имре отсек его ножом у основания, совершенно не чувствуя боли; руку он забинтовал рукавом рубахи. Затем собрал лошадей и покинул кладбище, чтобы найти дорогу.

Воспользовавшись помощью цыган, которым отдал двух лошадей, он перебрался в Словакию. Когда ему сообщили, что граница у них за спиной, Имре неожиданно испытал печаль и обернулся. Далеко, за стеной гор, блеснул какой-то огонек – возможно, это невидимое Солнце выскользнуло из-за туч и извлекло огонек из скал. Через миг огонек погас, словно бы кто-то захлопнул дверь.

Старший сын вожака табора желал оставить венгра у себя. Он обещал хороший заработок от контрабанды, только Имре отказался. Услышав это, старая цыганка, что варила еду на костре, заскрежетала:

- Да не боись так, еще встретитесь в мирах, но пройдут годы и годы. А как встретитесь, ничто уже не разделит вас, кроме смерти. Говорю ж вам, еще вспомните.

Вначале он остановился в деревне Даренк, на земле Эштерхази, где осели польские изгнанники, которые много лет назад оказывали помощь восставшим "куруцам" под командованием Ракоци. Там от курьера контрабандистов он узнал, что в Польше назначили цену за его живую или мертвую голову, и что по приказу министра Брюля ищут его настолько рьяно, что живя столь близко от границы, он подвергается серьезной опасности. Тогда он перебрался в Ишасег, имение графа Гросалковица, где тоже проживали поляки, изгнанные сторонники короля Станислава Лещинского времен гражданской войны 1733-1735 годов. Ишасег он покинул, когда Гросалкович начл приглашать на охоту польских и саксонских магнатов из Варшавы.

Судьба забросила его на берега Сены, но и там он не намеревался улыбаться. Имре продал последнего коня, а потом и самого себя, чтобы поднимать тяжести в мастерской по отливке колоколов, в конце концов, завербовался в армию. Он будил уважение своей ужасной силой, и потому, не прошло и полгода, его повысили в чинах до сержанта. Как-то раз однополчане завели его в кафе, в котором некий здоровяк мерялся силой с желающими прижать его руку к столу, зарабатывая на этом приличные деньги. Армейские положили на столе кошелек с собранными луидорами, поставив их против такой же суммы.

Увидев Кишша, силач поднялся с места и протянул правую руку в знак приветствия. Чувствуя зажим железных клещей, Имре понял, что это испытание его стойкости. Противник размозжил ему ладонь и, посчитав, что уже хватит, пожелал убрать свою, вот только камень не пожела отпустить косу – четыре пальца венгра превратились в крюки, сгибающиеся миллиметр за миллиметром. Жилы на двух лбах набухли под кожей, угрожая ее пробить, было слышно лишь хриплое дыхание и треск суставов. Из уст профессионала вырвалось, сдавленное:

- Ох, к-курва!

Он выдал это на чистом польском, чем изумил Кишша.

- Ты поляк? – спросил Имре, ослабляя зажим.

- Поляк, псякрев, и с сегодняшнего дня еще и однорукий, чтоб тебя холера!... Давай оставим этих лягушатников и пойдем выпьем.

Новым знакомым Кишша был старше его на пять лет Михал Дзержановский, один из тех обошедших весь свет типов, которых в энциклопедиях называют "профессиональными авантюристами". Хотя свою роль в "Молчащих псах" он еще сыграет, но к наиболее важным персонажам книги причислить его нельзя, поэтому за его жизнеописанием отсылаю читателя к "Польскому биографическому словарю", де вы найдете основные даты и факты. Я же обращусь к мемуарам Станислава графа Водзецкого за двумя весьма точными высказываниями о Дзержановском: "Ростом громадный, телом соответствующий, выглядел он будто рыжик. По нему было видно, что это человек, который, веря своей силе и хитроумию, сумеет выйти из любых неприятностей".

От Дзержановского Кишш услышал о вербовке в далекую, истекающую золотом Индию, где губернатор Дюпле создал французскую колониальную державу со столицей в Пондишери; в этой стране проживало тридцать миллионов человек. Они выплыли туда вместе из Сен-Мало весной 1752 года. Когда они высаживались в Негапатаме, на Коромандельском побережье, Имре исполнилось двадцать два года, и он вступил в Сезам из сказки. Пышность Парижа и Вены казалась дешевым отзвуком по сравнению с накопленными здесь богатствами. Их символом, при виде которого Версаль с Шенбрунном сгорели бы от стыда, была резиденция вице-короля, называемая Дюплефатихабадом (Город Славы Дюпле) – нигде в Европе не существовало, что могло бы сравниться с этим чудом восточного полушария. И нигде на свете не было столь красивой женщины, как маркиза Жоанна де Кастро Дюпле, супруга губернатора. Этой креолке с невероятной красотой, уже при жизни окруженной легендой, туземцы в южной Азии придавали черты божества по имени: Джоаханна Бегум. Ее внешность остановилась между зрелостью женщины и неосознанностью ребенка, давая образ, который н помнил о своем земном происхождении, на удивление благодарный и до сумасшествия возбуждающий. Кишша охватило изумление, когда он глядел на Дзержановского, бессознательный взгляд которого, казалось бы, вопил: Да прославится Бог в Высотах за то, что подарил миру эту прекраснейшую из женщин!

В боях против англичан, пытавшихся ликвидировать страну Дюпле, оба совершали замечательные подвиги. Их запоминали, потому что в ходе каждой битвы они держались вместе, а по причине своего роста выглядели, будто два мамонта, встретившихся в мире пигмеев. Karikas венгра пробуждал перепуг англичан и сипаев, а когда британцы наконец-то узнали имя повелителя бича, они стали называть его: Kiss of Death – Поцелуй Смерти. Французы из окружения вице-короля называли смертельный бич "скорпионом", в отношении чего Дзержановский, спросив у Кишша дату его рождения, пошутил:

- Это не скорпион, а всего лишь хвост скорпиона, потому что ты из-под этого знака!

Через несколько месяцев обоих повысили до членов личной охраны Дюпле, пропуском в которую было превышение шести футов роста. Через несколько недель после того назначения поляка перехватили в прихожей апартаментов мадам Дюпле, куда никому, кроме мужа и слуг входить было нельзя. Имре, услышав вопли со двора, четырьмя громадными скачками очутился там, невольно обращая внимание своим выходом на сцену, а Дзержановский воспользовался тим мгновением отвлечения тащивших его солдат и стряхнул с себя четыре тела, словно медведь, стряхивающий с себя собак. Охранники не могли побежать за поляком к воротам, потому что Кишш начал стрелять бичом вдоль стены, делая из своей черной змеи подвижную ограду, пройти сквозь которую было невозможно. Когда же закончил, за воротами можно было искать разве что ветра в поле.

Когда его поставили перед судом губернатора, венгр заявил, что встал на защиту поляка инстинктивно, так он защищал приятеля. Дюпле ему не поверил, но он был джентльменом: без надежных доказательств осудить человека на смерть не мог, и потому отдал вердикт на рассмотрение случаю – Кишша перевезли на один из необитаемых островков Маскаренского архипелага. Этот вулканический прыщ на поверхности океана давал шансы выжить в течение первого года с вероятностью 1:10. С каждым последующим годом шансы возрастали.

Лучше всего Кишш запомнил первые дни. Он стоял на берегу и глядел на лодку, уплывающую в сторону фрегата, слышал скрип канатов и парусов, выхватывающих ветер, потом уже следил за силуэтом судна, уменьшающимся на горизонте в багряном сиянии солнца, спускавшегося на западе. В самый последний момент он вспомнил об огне, который ему оставили вместе с недельной порцией пищи; отвернул толстое одеяло золы от ценного жара, вдохнул новую жизнь в гаснущий огонек и вернулся на берег моря.

Начало было самым худшим – в таких случаях дебют – он самый паршивый. Крабы-отшельники позли со всех сторон и воровали еду словно крысы. Летучие рыбы падали на песок. У всего, что он кусал и глотал, был соленый вкус водорослей. Как-то ночью ливень погасил костер, и несколько дней он учился добывать огонь первобытным образом. А потом уже только боролся за выживание в монотонности совершенно одинаковых, мертвых дней, недель и месяцев, постепенно превращаясь в дикаря. Человек, который по причине голода рвет зубами схваченное живое создание, перестает быть человеком, которым был раньше. Это вовсе не означает, будто бы он должен превратиться в животное и сделаться жестоким, но он может поменять мировоззрение. Судьба – это воистину могучий кузнец своего человека.

Понятное дело, изменение мировоззрения вовсе необязательно означет прощание с Богом, но, к примеру, неверие в Ангела Хранителя, являющегося противоположностью слепой судьбы (Ларошфуко сказал: "Никому судьба не кажется столь слепой, как тем, которым она не способствует") и гербом Провидения, которое легче вычеркнуть из убеждений, чем Творца. Так или иначе, в обоих случаях через правильную предпосылку приходят к ошибочному заключению, равно ка и во многих других делах – такое случается довольно часто.

Но давайте оставим эту философию, еще менее понятную, чем вся драма поляков XVIII века (как хотелось бы мне быть музыкантом и писать "Молчащих псов" с помощью нот, поскольку это единственный шифр, понятный на всех континентах и не требующий перевода). Но вернемся к Кишшу.

В один прекрасный день его разбудил Дзержановский. Он стоял на коленязх перед венгром и тряс за плечи. Кишш открыл глаза, спрашивая:

- Что случилось?

- Как это: что случилось? Ты меня спрашиваешь?!... Что с тобой?

- Со мной все нормально. Какой у нас сегодня день?

- Седьмое января 1755 года… Почти два года! А ты, к счастью, не забыл людскую речь.

- Не забыл; разговаривал сам с собой.

- С собой?!... Тогда ты должен был много чего от себя узнать, ха-ха-ха-ха…

- Это точно, больше, чем от других, – шепнул Имре.

На судне его побрили и одели. Первую нормальную еду он вырвал и в течение нескольких дней болел.С койки с трудом сполз, когда они доплывали до Пондишери. Он спросил у Дзержановского:

- Зачем ты за мной приплыл? Дупле простил меня?

- Нет. Его отозвали в Париж, а там посадили в тюрьму.

- За что?

- По-видимому, за то, что увеличивал славу и доходы Франции, а еще за то, что был умным и храбрым.

- Это правда, именно таким был.

- Кому везет в любви, браток, не везет в картах. Кое-что в этом я понимаю, было видно, что свю игру он проиграет. Можешь поверить, мне говорили, что он плакал, когда выезжал. Ему казалось, что от своих получит памятник, а сволочи из Версаля прикончили его за британские деньги. Хорошие деньги, я сам их брал, последний год забавлялся корсарством. Но вот его мне жалко… и ее. Когда мы уже доплывали да этого твоего засранного островка, меня позвал боцман: касатки напали на кита. Сто чертей! Они рвали его на клочья так, что шум стоял, тот защищался, словно безумец, но хищники разнесли его живьем на кровавую пену! Невозможно было глядеть. И тогда я подумал, что это Дюпле.

- И кто же после него?

- Де Бюсси. Помнишь его? Тоже парень ничего, на негно стоит работать. Приходится тяжело, мы едва держимся, англичане давят…

Восточно-Индийская Компания, британский дорожный каток, выравнивающий полуостров под правление Альбиона, смогла вытеснить французов с занятых ими территорий меньше, чем за год. Дюплефатихаабад сгорел и превратился в мрачные развалины. Маркиз де Бюсси Кастельно решил снять давление с Пондишери, вокруг которого собрались английские войска, возбудив восстание против британцев в Бенгалии. В 1756 году к власти там пришел ненавидящий англичан восемнадцатилетний набоб Сирадж-уд-Даула; де Бюсси выслал к нему морским путем двух доверенных людей, майора Дзержановского и капитана Кишша.

Война между Бенгалией и Компанией вспыхнула в том же самом году и поначалу принесла бенгальцам успехи. Но все решилось 23 июня 1757 года под Палаши, всего лишь за шестьдесят минут. За знаменитый "один проклятый час под Палаши".

Под Плессей-Палаши неравенство сил в пользу бенгальцев и французов, то есть, не на пользу британцев, было громадны – один к двадцати! Однако, именно англичане ударили на армию набоба. Сирадж решил снести их атакой своей конницы, которой командовал Мир Джаффр. Набоб кивнул Кишшу и приказал ему доставить Мир Джаффару приказ о наступлении.

Когда Имре уже собирался ударить коня шпорами, к нему подъехал Дзержановсктй. У него был странный взгляд, наполненный нечистой совестью, глаза подлеца, который застрял уже ногой в преиспоней, но возбужденный сражением Кишш был слеп.

- Вперед не лезь. Передай приказ и немедленно возвращайся! – шепнул поляк.

- Да почему, черт подери! Я хочу драться!

- Сказал же тебе: не лезь! Бывает такое, что тем, кто бежит спереди всех, свои случайно стреляют в спину… Древняя мудрость, не слышал про такую?

- Иди ты к дьяволу со своими мудростями! – ответил на это Кишш и помчал в сторону накапливающихся на плоскогорье массам бенгальской кавалерии.

Мир Джаффар выслушал капитана спокойно и поднял руку. Ряды дрогнули и двинулись. Кишш с обнаженной саблей моментально проскакал на позицию перед командирской ротой. И тут рука Джаффара опустилась к кобуре, вытащила пистолет, пуля выбила венгра из седла. Его не растоптали, поскольку в тот же самый миг конные ряды бенгальцев сменили направление и ударили на… бенгальскую же пехоту. Независимая Бенгалия перестала существовать.

Британские врачи оказались хорошими специалистами, в чем им помог факт, что пуля не повредила каких-либо внутренних органов. От медиков Имре узнал что перед битвой под Плассей Сираджа предали практически все окружавшие его советники и придворные сановники, с Мир Джаффаром во главе, и что серебро для этой цели предоставили бенгальские банкиры, братья Сет. Тут ему вспомнилось, что рассказывал отец про пурпурные сребреники. Вспомнился ему и последний совет у Сираджа и молчащие лица братьев Сет, Мир Джаффара и купца Оми-Чанда, посредника между Британией и предателями. С тех пор слова отца о "молчащих псах", которые в молодости пропускал мимо ушей, начали для него что-то значить. У абстрактных понятий вечно не хватает силы, пока их не персонифицируешь.

Несколькими месяцами позднее он был здоров, как рыба в воде, поскольку Дзержановский извлек его из подвалов калькуттского Форта Уильям. Еще раз они очутились в Пондишери, но ненадолго. Кое-какие сведения, добытые французской разведкой, привели к тому, что майор Дзержановский начал чувствовать себя не в своей тарелке. Как-то ночью он разбудил Кишша:

- Одевайся, надо сматываться! И быстро!

Смылись они в Лиссабон, чтобы потом заниматься корсарством, вплоть до момента неудачной встречи с военным судном. Погоня завершилась у побережья Мадагаскара. Они подожгли свой корабль и поплыли к берегу. Британцам удалось практически весь экипаж выловить и развесить на реях; этого развлечения избежали всего пятеро, но среди этих пяти имелись и Кишш, и Дзержановский.

На Мадагаскаре господин майор покорил сердца туземцев и объявил себя королем. Церемониал верноподданной присяги, которую давали поляку местные, описал Болеслав Кужминьский в тексте под названием "Михал I, милостью Божией король Мадагаскара":

"Торжество состоялось на обширной равнине, где собралось около тридцати тысяч народу, установленных по родам (…). Приближающегося нового повелителя приветствовал радостный вопль. Его провели к первой по очереди группы, во главе которой стоял старейшина рода, а рядом с ним лежал хорошо связанный упитанный вол. Старейшина длинным острым ножом, произнося слова присяги, которой громко вторили члены его рода, перерезал горло животному, после чего каждый представитель группы приближался к волу, макал палец в крови и слизывал несколько капель, громко обещая быть проклятым, если он нарушит обязанность верности и послушания. Точно такая же церемония была осуществлена возле всех последующих родах (…). Церемония длилась с пару часов, после чего старейшины приказали народу разойтись, а Дзержановский угостил вождей замечательным спиртным, приказав при этом передать простолюдинам несколько бочек водки".

Три матроса, скрывая отвращение, взялись обезьянничать туземцев; потом с нескрываемым облегчением они смыли бычью кровь изо рта спиртным. Оставался Кишш, в которого монарх уставил тяжелый взор. Имре подошел к волу, поднес свою четырехпалую руку к разрезанному горлу животного, затем к губам и, шевеля ими, делал вид, будто слизывает кровь с пальца… пятого, отрезанного на могиле дяди. Дзержановский стиснул челюсти, но ничего не сказал.

При известии об этой церемонии французский губернатор Иль де Франс, под опекой которого находился Мадагаскар, потребовал от Дзержановского признать над собой опеки короля Франции, на что "Михал I" ответил, что как удельный повелитель он может вести переговоры с Бурбоном как равный с равным. Карательная военная экспедиция, высланная с Иль де Франс, выбила у него эти мысли из головы. Вместе с Кишшем они сбежали на Святую Елену, где "Михал I" попал за английскую решетку, что позднее позволило одному историку пошутить, что "Наполеон Великий не был первым монархом, которого держали на этом острове в плену".

Капитан Имре, не ожидая освобождения товарища, выехал на попутном торговом судне во Францию. Там он узнал, что в ноябре 1763 года практически одновременно скончались король Август III Саксонский и его правая рука, граф Генрих фон Брюль в связи с чем в Польше воцарилось безкоролевье. Это еще не означало для него возможности возвращения, поскольку народ считался с выбором очередного Саксонца; но когда саксонская партия понесла поражение, и когда королем стал любимчик Петербурга – решил вернуться.

Он опасался застать свою землю, с которой давным-давно распрощался, чужой – чужой, словно постаревшая невеста, к которой моряк возвращается через много лет и, разочарованный, совсем не улыбается. Когда он прибыл к дверям собственного дома, глазам его предстал вид из сонных кошмаров. Вместо конюшен и хлевов виднелись обугленные культи, заросшие сорняками. Двор практически развалился, подворье заросло кустами, колодец высох, ограды упали и сгнили, потрескавшиеся стены прикрыли мхи да лишайники, а в проваленной крыше береза выпустила зеленый росток. На дворе становилось темно, а Кишш все еще стоял, не имея возможности переступить через порог этого ужаса.

Неожиданно в окне флигеля мелькнул слабый огонек. Имре медленно приблизился к нему и приложил нос к стеклу. В интерьере, залитом пламенем свечей, было что-то от неподвижных, живописных "ноктюрнов" Жоржа де Латура – два человека, вырванные из пространства дрожащим огоньком. На широком резном ложе лежал седоволосый мужчина с лицом дяди Арпада. По телк Имре прошла дрожь, хотя он и знал, что это невозможно. Рядом с кроватью сидел, вглядываясь в лежащего, черноволосый парень. Когда скрипнула дверь, не оборачиваясь, он произнес:

- Снова тебя нигде нет, Станько! Иди принести воды!

Не услышав ответа, мальчик повернул голову и по самой фигуре стоявшего в слабом свете понял, что это не слуга. Он смерил незнакомца любопытным взглядом и спросил:

- Кто вы такой?

- Я Имре Кишш.

Мальчишка схватился на ноги, глаз загорелись словно пара рубинов.

- Папочка! Ты вернулся… - прошептал он и беззвучно заплакал. – А я уже… я уже никак не справляюсь!...

Прижимая его дрожащее тельце, Имре понял, что пятнадцать лет имел сына, не зная о том, и теперь будет обязан возвратить столько же лет нежности. Но сейчас нужно было собрат все силы, чтобы самому не разрыдаться.

- Как тебя зовут? – спросил он.

- Зол… Золтан, папа.

- А где мама?

- Мама умерла, когда родила меня… Родила слишком рано, потому что они приехали и сожгли нас.

- Какие еще "они"?

- Люди Брюля. Искали тебя… Сказали, что убьют и тебя, так же, как убили дядю Арпада.

Имре поглядел на лежащего.

- Но ведь он здесь…

- Кто?

- Дядя Арпад.

- Папа, да что ты такое говоришь, это же дедушка Ференц!

Имре почувствовал странное головокружение и прикрыл глаза, стараясь прийти в себя.

- Да, сынок, да… Изменился внешне, почти как тот, точно так же…

- Он постарел. Поседел в ту самую ночь, когда нас спалили. Так говорила бабушка. Она скончалась три года назад. Дедушка плакал по ней. Потом ожидал тебя, а потом заболел. Хворает он все сильнее, уже не встает, но не умирает.

- Что с ни?

- Врачи говорят, что такой болезни и нет. Вроде как с ним и ничего, только болеет. Сейчас вот заснул. Очень часто ему снится дядюшка Арпад. Он ему обкщал, что ты вернешься.

- Кто ему обещал?

- Ну… дядюшка…

Чтобы похоронить дядю Арпада в родной земле, нужно было привезти его на нее. Блуждая целую неделю, Имре нашел старинное кладбище. Здесь ничего не поменялось. То же самое дерево росло над той же гробницей при той же самой аллее упокоившихся людей, та же самая эпитафия, а рядом две ржавые ручки, между камнями скользили те же самые шелестящие, словно змеи, ящерицы, которые иногда застывали на мгновение в солнечном пятне, будто маленькие резные фигурки на комоде. Но когда вместе со слугой Имре отвалил плиту, на них глянул холодный, молчащий колодец, пустой вплоть до крышки самого верхнего гроба. Не было ни малейшего следа костей или одежды, исчезло все, что он положил здесь много лет назад, даже сабли – словно и ее переварило жадное время. Имре осмотрелся, снова проверяя – не могло быть и речи об ошибке, это была та самая гробница.

- Ваша милость! – изумленно воскликнул Станько, указывая на край цоколя.

На вытравленных временем камнях лежал мизинец, очищенный мельчащими кладбищенскими тварями до цвета греческого мрамора, а на нем поблескивал железный, позолоченный перстень Арпада, с бледно-розовым топазом, удерживаемый четырьмя выступами. Такой же перстень, как и тот, что дядя дал отцу, сейчас надетый на кость отсеченного много лет назад мизинца, казалось, делал весь мир нереальным. Имре инстинктивно глянул на изуродованную ладонь и повернулся, как мы всегда поворачиваемся, когда нам кажется, будто бы на нас кто-то смотрит. Только никого не увидел. Кладбище зияло пустотой, один лишь ветер, скулящий между надгробиями, доказывал, что все это не сон.

Из задумчивости его вырвал Станько:

- Красивый какой камушек, дорогой, наверное!... И как он зовется, мой пан?

- Топаз, - ответил Кишш, подняв собственный палец и спрятав его с карман.

Великий британский антрополог и религиовед, Джеймс Джордж Фрейзер, писал в своей головной работе, "Золотая ветвь": "Древние придавали большое значение магическим свойствам драгоценных камней. (…). Вес и постоянство придают всем камням магическую пользу, но специфические магические черты приписывались особым камням в зависимости от их индивидуальных или видовых форм и цветов".

Цвет топаза в перстне, оставшемся от Дьюлы Кишша, который Арпад Кишш привез из Жмуди, хотя и весьма оригинальный (розовый топаз во всем семействе топазов наиболее редок) – имел не столько магическое, сколько механическое достоинство: он позволял путем сравнения распознать розовое серебро. Магическим был сам вид камня и род сообщения. Камни такого типа принадлежали шаманам, вождям или мужчинам, выполняющим в семье ключевую роль, их передавали тем, которые должны были исполнять аналогичную роль в последующем поколении. Это создавало эстафету крови, мистическую цепь громадного значения.

Наряду с ценностью, следующей из сообщения для поколения, магические камни – то ли в форме инсигний власти, то ли иных символических сигналов – обладали могущественным значением в зависимости от своей разновидности, ценностью, связанной с фатализмом человеческой судьбы. Науки, называемые герметическими (тайные знания), развиваемый от древности вплоть до XIX столетия, равно как и современные науки, знают подробно разработанные системы зависимости органических (например, связанных с человеческим телом), мистических, астрологических и других знаков, которые позволяли специалистам читать по человеку, словно по раскрытой книге, а так же выявлять или открывать его предназнчение. Выдающийся современный французский ученый, Пьер Жиро, пишет об этом в своем труде "La semiologie" и, к примеру, предоставляет таблицу связей между знаками зодиака, картами таро, частями тела и их болезнями, драгоценными камнями и т.д. На таблице, представленной в книге Жиро, исходным пунктом для каждой личности является знак зодиака, следовательно, дата рождения. Таблица включает в себя восемь очередных разделов с символическими ценностями; это: зодиак, таро, геомантия, человеческое тело, цвета, камни, металлы и палец ладони. Код Скорпиона выглядит здесь следующим образом: в разделе колоды карт таро: карта с изображением смерти; в разделе геомантии – tristitia (печаль); в разделе человеческого тела – половые органы; в разделе цветов – красный цвет; в разделе камней – топаз; в разделе пальцев ладони – мизинец и сопровождающая его цифра 2.

Кости этого мизинца вместе с перстнем, который невозможно было стащить, Имре зашил в кожаном мешочке и повесил себе на шею. Когда он получил от отца такой же перстень, не признался, что такой уже у него имеется. Старец, теряющий силы со дня на день, слабел на глазах. Как-то вечером он позвал к себе сына и сказал ему:

- Арпад беспокоится, говорит, что я задерживаю тебя дома, не желая идти к нему. Kutydfajat[31]! Вечно он на меня кричал, поскольку был старшим, но в последнее время совершенно уже перебрал меру. Как пойду туда к нему, то так надаю ему по морде, что…

- Отец, тебе нельзя так нервничать… - пытался успокоить его Имре.

- Я сам знаю, чего мне можно, ты осторожней, а не то и тебе приложу! Все вы утратили честь настолько, что не могу вынести!... Ухожу туда, так что самое время передать задание. Тепеь уже ты будешь искать то проклятое серебро и поклянешься, что от цели не отступишь!

- Не отступлю, отец, найду то серебро, обещаю тебе.

- Слишком часто ты обещаешь, Имре. Обещал уже, что не позволишь убить Арпада…

- Отец, я же говорил тебе…

- Говорил, говорил! Мир бы выглядел иначе, если бы было поменьше тех, которы все желают устраивать, меля языками. Болтая, можно хвалиться, желать, оправдывться и вспоминать, а а деяния совершаются действиями. С жизнью, мальчик мой, так же, как с женщиной, любовь можно кормит словами лишь до какого-то момента, а потом не помогают даже наилучшие слова, нужно проявить себя мужчиной или отступить

- Отец…

- Сейчас я говорю, говнюк! Послушай, ты не обязан найти, так что не обещай; будет так, как даст Господь. Но тебе нельзя бросать попытки, нельзя делать это для никого и ничего, ради себя, ради женщины, ребенка, по причине болезни или усталости, ради богатства и счастья, нельзя! Вот чем поклянешься!

Имре взял в руку распятие, но, увидев это, отец даже раскашлялся от злости.

- Кто тебя просил?! Оставь, не Иисусом будешь клясться, иначе обманул бы!

- Отец, да что ты?!

- Я знаю, что говорю! Те, кто много путешествует по миру, перестают верить… Черт видит, какого ты Бога носишь в сердце, Имре.

- Отец!

- Поклянешься этим перстнем! Я получил его от Арпада вместе с картой. У Арпада был второй, такой же, он взял с собой… Держи, надень на палец.

Имре поочередно пытался надеть перстень на свои мощные пальцы, и наконец-то, с трудом ему удалось надвинуть его на мизинец левой руки.

- А теперь поцелуй его и скажи: Клянусь!

- Клянусь.

Воцарилось молчание. Отец всматривался в него, в этого чужого мужчину, которого почти не знал, желая по его лицу найти подтверждение или отрицание собственных сомнений. Похоже, что не наше ни того, ни другого, поскольку, отчаявшись, сказал:

- Ладно, иди уже… я устал, а завтра дам тебе карту.

- Возможно, отец, ты хотел бы чего-нибудь поесть, шя принесу…

- Не нужно!... Хотелось бы только одного… чтобы моя молодость поднялась из могилы и пришла мне с помощью.

Утром Золтан первым вошел в комнату деда и увидел его мертвым

Спустя два месяца, после продажи развалин двора и обедневшей деревни, Имре с сыном и слугой Станьком отправился на север, в Варшаву, на дилижансе краковской почты. Он начинал вторую часть жизни, таинственную и волнующую; повернутый к будущему, еще не выделяющемуся формой, цветом или определенным содержанием; но этому сопутствовало особенное чувство ностальгии беженца, знающего, что никогда сюда уже не возвратится. Он прижал щеку к окну, по которому с другой стороны стекали дождевые капли. Смазанные и безличные пейзажи с безразличием мелькали мимо него. Имре походил на провинциального чиновника, сборщика налогов или судебного писца, которые частенько покупали себе места на этой трассе. Но для него то было возвращение в одну сторону, в землю, которую избрали без его участия, которю ему предназначили целые поколения без права на бунт. Никого, больше, чем сам он, не касались слова:

"Ибо нет земли избранной,

Есть лишь земля предназначенная,

Из всех богатств – четыре стенки,

Из мира всего – лишь та сторона".

Все в жизни могло быть для него лишь промежуточной станцией для постоя - единственным домом, цель на той стороне, в Жмуди. С каждой преодоленной милей, с каждым рывком клес на выбоинах воспоминания спадали на него, словно лохмотья на бродяжку, а кроме того – со вкусом поцелованного топаза, с головокружением, что случилось тогда, и со снами, что преследовали его той ночью, когда он сложил присягу в память дяди и всех предков, вплоть до ротмистра Шандора. Ему е нужно было вспоминать об этом, глядя на перстень, он знал: сколько бы раз не глянул на него в будущем, камень ответит его голосом: клянусь!

В "Золотой ветви" Фрейзера мы читаем: "Распространенный обычай клясться на камнях, возможно, основывается на вере в то, что мощь и прочность камня подкрепляют клятву. Так, датский историк Саксон Грамматик рассказывает, что, „когда древним предстояло выбирать царя, они обычно становились на вросший в землю камень и оттуда провозглашали свое решение; порукой тому, что решение прочно, была непоколебимость камня".

Решительность – какое же мучительное призвание! Только лишь верность несешь с равным усилием, и оба эти действия – не самые лучшие акции на бирже жизни, они редко когда приносят дивиденды. Только имеется в них оправдание того жеста, посредством которого Господь творил человека из обезьяны. О вы, блестящие доктринеры, претендующие на духовное предводительство; о, умники в тогах справедливых торговцев идеологиями; о, высокомерные режиссеры толп, гласящие истины, слабые, будто невинность созревающих женщин; о, самодовольные актеры, путающие театры реальности и притворства – способны ли вы это понять?

ГЛАВА 5

ГНЕЗДО "ВОРОНОВ"

Дело мужское сражаться с беззаконием.

Честь защищать. Не названное преступление,

Оно, словно спрятанный в вине яд.

(Антони Слонимский "Отщепенец")

В утреннем солнце вибрирует едва заметно пробужденный пейзаж. Вокруг меня плоская земля. Небо высокое, синее, в котором нет ни капли драматизма… Под таким небом все подчиняется умалению…

Утреннее солнце, которое пробуждает человека – вы уже замечали? – дурачит всякого, будто бы день будет хорошим, и мир будет к нему добрым, но если бы это было правдой, тогда чаша небес должна была бы рухнуть, ибо исчез бы располагающийся на самом низу и называемый преисподней фундамент, на котором стоят колонны, подпирающие небо. Солнце любит обманывать.

Зато, благодаря тому же солнцу, обеспечивается хорошая видимость, если человек повернется к нему спиной. Как на ладони виден краковский трат и дилижанс, в котором Имре Кишш спешит в Варшаву, где его ожидают Туркулл, лорд Стоун, Рыбак и другие наши герои. Очень скоро он доберется до нее, а тогда и мы сами туда вернемся.

С тех пор, как пишу, вокруг Башни Птиц крутится этот таинственный человек. Я его, скорее, чувствую, чем вижу. Мы так близко один от другого, но нет между нами контакта, мы не обмениваемся ни единым словом – нас делит такое огромное пространство тишины, будто бы мы проживали в двух разных галактиках. С тем лишь, что мою населяют лишь я сам и духи мертвых, а его буквально роится от дружков. Известно ли им уже, что меня интересует? Наверняка, так, но они не знают всего, и это должно их мучить и побуждать к более интеллигентным действиям. Мы словно мужчина и женщина – нас возбуждает одно и то же.

Пока же мысль о них меня не трогает, поскольку я жадно предался эпопее пурпурного серебра, слишком чрезмерно погрузился я в ее конвульсивную суматоху, переполненную жестокости, подлости, сердечных и телесных страданий, а так же в путаницу сухих фактов. Она столь искушающая, что поначалу трудно понять, почему писатели и историки обошли эту загадку с е несравненным величием. Слишком грозен был для них триумф того кровавого солнца? Возможно, это слишком простое объяснение – быть может, уж слишком опустились они в соих атласных кабинетах и ученых лабораториях, и не были они ни психически, ни физически способными выразить эту правду. Быть может, для этой цели нужен некий вид пьяного вдохновения, без которого их окаменевшие, палеонтологические мозги вылетели бы из своих хранилищ в черепах после нескольких первых предложений. Они предпочитают истории с поручнями, где нельзя упасть, где ковры мягк, а лифты бесшумно поднимают наверх, к почестям, наградам и позолоченным катафалкам. Но, может быть, еще по какой-то иной причине? Так или иначе, но это странно. НО если бы человек желал удивляться всему, что странно, ему пришлось бы все время ходить с раскрытым от изумления ртом, что птицы могли бы посчитать предложением для того, чтобы вить в этих дуплах гнезда, и тогда все бы мы сделались молчаливыми сообщниками молчания. Ага, уже добрался! Так что продолжаем:

Совершенно чужой на столичной брусчатке, Имре снял угол на постоялом дворе и осматривался в поисках какой-нибудь точки зацепки. Только теперь до него дошло, чем он располагает: перстнем, картой с какими-то странными надписями на обороте, которых ни дядя, ни отец не могли перевести ни с латинского, ни с какого-либо другого известного им языка; еще несколькими иными документами, среди которых был зашифрованная, но разъясненная Арпадом система знаков для поисков в Жмуди. Кишш понимал, что необходимо найти какое-нибудь доверенное лицо, которое сможет прочитать текст на обратной стороне карты, а вместе с ним собрать как можно больше сведений, прежде чем отправляться в путь. Только Имре не знал, как этого сделать.

От первых хлопот его избавил слуга, находя для всех троих постоянное место для размещения, а вместе с ним – и постоянное занятие для своего хозяина. Станько понравилась молодая, задиристая торговка выпечкой со Старомейского рынка. Когда он пытался подкатиться к ней, та храбро отвечала, поблескивая белыми зубами, но без злости. Однажды он подождал девушку, когда та свернет свою торговлю, и предложил свою помощь в том, чтобы отнести корзины домой. Та глянула на него без тени усмешки и фыркнула:

- Что, захотелось мальчишечке… Удовлетвори себя вот так, - и она сделала несколько вульгарных жестов свернутой в трубочку ладонью на высоте низа живота, - оно и полегчает!

Станько остолбенел, бесстыдство этих жестов отняло речь. А девица, чтобы окончательно добить, еще и прибавил:

- Не для просто кого походы в мою постель, тут пан нужен, а не нищий попрошайка!

- Так вы в самый разик попали, - пытался спасти ситуацию Станько, - я уже не нищий, теперь с паном в паны подняться отправился.

- Вот тебе и раз! – насмешливо заметила на это девица. – Знаешь, что я тебе скажу? Когда пан нищим делается, так оно еще и классный нищий; а вот когда нищий в паны выбьется, то пошел он к черту!

Развернулась на месте и скрылась с глаз. С тех пор Станько обходил место ее торговли, но не без того чтобы хоть глазком не поглядеть на нее. Последний из таких взглядов отметил фигуру офицера в темно-синем мундире с пунцовыми отворотами и такого же цвета хальштуком. Военный не был высоким, но гренадерская шапка в форме инфулы[32], с белым султаном, кокардой и бронзовыми оковками по переду, прибавляли ему роста. Крича, он размахивал руками перед носом девушки. Протискиваясь поближе, Станько услышал от лавки с селедками ворчание старой торговки:

- "Ворон" хренов! Не желает девка задок подставить, так он ее штрафами запугивает, падаль воронья!

Похоже, из ус офицера прозвучали уж слишком обидные слова, потому что девица неожиданно стукнула его по роже с такой силой, что у того гренадерская шапка слетела с головы, стуча своими бляшками по рыночному колодцу. В ответ тот толкнул молодую торговку, что та свалилась на землю вместе со своим товаром, но ничего больше офицер сделать не успел, поскольку его замолотили кулаки слуги Кишшей. Станько совсем прибил бы хама, если бы не два водовоза, которые закричали:

- Сваливай, парень, "вороны" идут!

Тут Станько пришел в себя. Увидав набегающий патруль в мундирах, похожих на тот, что сейчас был забрызган кровью офицера, бросился галопом в сторону Швентояньской и сбежал. От страха три дня не выходил он из постоялого двора, притворяясь больным; покупки должен был делать барчук Золтан. Когда же, наконец, поднялся с койки (ради безопасности, вечером), судьба, словно бы вознаграждая за потерянное время, оплатила его танталовы муки: когда он проходил мимо дома на Широком Дунае, открылось окошко, и Станько услышал знакомый голосок:

- Эй, ты живой?!

И о увидал свою торговочку, опирающуюся своим выдающимся бюстом о подоконник.

- Живу, почему бы и не жить… Вот только щиколотка кровоточит, так, что никак остановить не могу, пихнули, гады, штыком, - соврал слуга. – Нет ли у вас какой чистой тряпочки?

И девушка впустила его в дом, чтобы перевязать. Станько погладил по колену склонившуюся над ним женщину и услышал:

- С лапами на паперть!

В комнате пахло свежей выпечкой.

- Добрые булки, - причмокнул Станько.

- Самые лучшие в городе, честно скажу! Можешь угоститься.

- Можно две?

- Да бери. Благодарю за… за помощь. Выбирай, какие хочешь, - указала девушка на остывающий металлический лист. – Эти самые свежие.

- Мне и этих будет достаточно, - заявил Станько, хватаясь своими лапищами за ее лиф, - чтобы полегчало мне, как сами говорили.

- Так вот ты какой? – взвизгнула торговка, пытаясь отпихнуть его. – А ну выматывайся к черту, потому что метлу на тебе поломаю!

Да оставьте ее, вам же пригодится, когда на Лысую Гору лететь захотите! – буркнул тот, валя ее на кровать, царапающуюся, но как-то так, что начатого можно было и не прерывать.

В отличие от педантов, Станько признавал принцип: сначала удовольствие, потом уже долг, он же не заяц, никуда не убежит. О нем он подумал утром, сориентировавшись, что в доме, оставшемся от покойного пекаря епархиальной капитулы, проживают всего лишь две женщины. Тем же самым днем он привел Кишшей к любовнице, и они быстро заключили договор. Женщина сдала им две комнаты, третью оставляя старой матери, себе же предназначила четвертую, самую малую, в которой слуга проводил ночи, пока его не выследил мстительный офицер.

Арестованного Станько доставили в темницу в маршалковской тюрьме, где замучали чуть ли не до смерти. Садист, сотворивший это, отвез тело под дом торговки. Вид был настолько ужасный, что Золтано затрясло в рвоте. Девушка же не проронила ни слезы. Вечером, когда уже ушел вызванный медик, она постучала в дверь старшего из Кишшей и произнесла голосом настолько серьезным, как будто бы со вчера прошло лет десять:

- Благородный господин, хочу с твоей помощью отомстить за него.

- Кому? – пожал плечами Имре. – Может, когда говорить начнет, так скажет ьего.

- Я знаю, кто это сделал! Зовут его Краммер, офицерит у венгерских "воронов".

Тогда-то капитан Имре Кишш впервые услышал про венгерскую хоругвь великого коронного маршалка, судебно-полицейская власть которого ограничивалась окружностью в три мили. Хоругвь эта была параполицейским формированием (с исторической точки зрения, это была первая настоящая полиция во всей Польше), и, вопреки названию, она не состояла из одних только венгров, что разочарованный Имре констатировал, посетив казармы. Венгров и наполовину венгров здесь было всего несколько, в том числе и второй заместитель маршалка, Янош Фалуди, кроме них было десятка полтора саксонцев, все остальные были поляками. Венгерскости отряду придавали мадьярские вышивки на мундирах, в особенности, на белых обтягивающих штанах, у рядовых вышитых пунцовым, а у офицеров – серебряным шнуром; а так же черные шнурованные башмаки венгерских рядовых (офицеры носили высокие кожаные сапоги). Варшавяне называли солдат хоругви "венграми", но гораздо чаще – "воронами".

Переговорив с земляком за стаканом вина, Фалуди предложил тому присоединиться к "маршалковским венграм", маня высоким денежным довольствием. Совершенно напрасно – Кишш согласился бы и на самую малую плату, для этого у него было целых две причины. Ничто не могло ему дать большего шанса сбора нужных ему сведений, как служба в полицейском аппарате, для него это было очевидным. Вторая причина была связана с тем же человеком, о котором думал Фалуди, выступая с предложением. Фалуди ненавидел Юстуса Краммера, такого же, как и он сам заместителя маршалка, и ему были нужны люди, на которых он мог бы положиться. Ну а Имре желал очутиться поближе к палачу, который чуть не отправил несчастного слугу на тот свет. Так что они договорились, как два спусковых крючка в двустволке.

Принимал Кишша на службу сам великий коронный маршалок, Францишек Белиньский, лично. Одна из легендарных фигур той Варшавы, отец ее первых замощенных дорог и первых современных порядков, человек, незаменимый уже десятка полтора лет. Даже Чарторыййские, которым долго служил, но с которыми порвал, когда после смерти Августа III те связались с Россией – не могли убрать его с должности больше, чем на полгода (с мая по декабрь 1764 года). Несмотря на то, что впоследствии Чарторыййские сменили фронт, он уже им не простил, будучи слишком старым для смены своей позиции.

На должность его возвратил король, хотя повсюду было ведомо, что Белиньский монарха презирает, и хотя, как минимум с десяток человек слышал слова, произнесенные им в день коронации. Тогда произошел трагический случай, описание которого представляет нам Виктор Гомулицкий в своей книге о Варшаве:

"Город загорелся замечательной иллюминацией, продолжавшейся от ранних сумерек и далеко позже полуночи. При это способности, в соответствии с тогдашней модой, все силились представить необычайные идеи в символах, аллегориях, световых картинах и рифмованных надписях. Князь подкоморий, брат короля, придумал совершенно особенную штуку. На Краковском Предместье, у входа на Саксонскую площадь, он выставил огромную, обильно украшенную разноцветными лампами триумфальную арку, в которой, на возвышении, сидел гигантский, выполненный то ли з дерева, то ли из глины, белый орел. На голове этого символического орла королевская корона извергала яркое пламя, поскольку сама она были глиняная и до краев заполненная смолой. А из клюва орла вытекало великолепное вино.

Лишь только король, объезжающий город, присмотрелся к этой диковинке, к орлу допустили толпу, который, подставив кружки, бросился черпать питье из бесплатного источника. Началась толкучка… Орел с огненной короной был сброшен с пьедестала, горящая смола потекла на головы и спины собравшихся людей. Крики боли, испуга и ярости смешалсь с приветственными воплями. Несколько из наиболее ошпаренных скончалось на месте. Полтора десятка или больше перенесли в госпиталь…".

Белиньский очутился на месте трагедии уже через десять минут, отдал распоряжения (хотя он и был отправленным в отставку, все варшавские службы по поддержанию общественного порядка, которые он организовал несколько лет назад, слушали его словно Бога, считая новое начальство за пустое место) и багровый от злости помчался в Замок. Бежал он как молодой, хотя емму уже исполнился восемьдесят один год.

Он вступил в комнаты и коридоры дворцового этажа, где готовились к большому коронационному балу, к сбору знаков уважения, к речам, многодневным танцам и тостов вступившего на трон монарха. Аристократы и шляхта стояли небольшими группками и кружками, кланами, кликами и камарильями, переступая с ноги на ногу и дергая усы от нетерпения, ибо нельзя было бы начать празднества без его сиятельства князя, российского посла, который почему-то запаздывал. У них и мысли не было, что тот делает это сознательно, и что это только первая такого рода демонстрация, которыми Репнин установит собственную иерархию важности.

Белиньский продвигался сквозь этот шумный лабиринт, разыскивая королевского брата. В компаниях, которым надоело ожидание, он пробуждал изумление у тех, кто его распознал – в последний раз в Замке его видели несколько месяцев назад, и некоторые провинциалы даже считали, будто бы его и в живых уже нет. Подходя к громадному Залу для Аудиенций, в тот день превращенному в бальный, Белиньский перепугано вздохнул, увидав клубящуюся там толпу, сквозь которую ему пришлось бы протискиваться, как вдруг, из находящегося рядом Зала Батория, до него донесся голос человека, которого разыскивал.

Князь подкоморий стоял среди нескольких господ и провозглашал в любимой позе олимпийца, показательным тоном высказывая то, что дух его глубоко проник философской мыслью и неустанно вращается в высших сферах искусства словно разогнавшийся Пегас, хотя, по сути, в князе было больше коня, пожирающего сено. Белиньский подошел к группе и грубо помещал высокоученой речи. Он потребовал от князя немедленно оплатить расходы по захоронению жертв, лечению раненых и вспомоществованию для семей пострадавших. Все замолкли, ничего не понимая, потому что Белиньский, находясь в нервном возбуждении, не сообщил, а что, собственно, произошло. Старший Понятовский побледнел, словно бы его ударили по лицу, отступил на шаг перед яростью напирающего на него старика, и выдавил из себя:

- Так чего, уважаемый, желаешь, это какая-то ошибка…

- Да весь этот день – это ошибка, мой князь, - загремел Белиньский. – Только то, что произошло сейчас на Краковском, это не ошибка, но знак будущего, предсказание для этой страны! Твой орел рухнул и поубивал людей, что теснились к нему в жажде своей. Ты виноват в случившемся, равно как твой брат в том, что наступит!

Воцарилось краткое молчание, которое прервал рослый шляхтич с загорелым, чуть ли не бронзовым лицом:

- Да что же мы, господа, молчим, бредни выслушивая?! Имеется такая восточная поговорка: "Если все молчат, даже величайший глупец, когда выступит, выглядит пророком". Не знаю, кто этот господин, поскольку долго меня не было в стране, только знаю, что пророк из него фальшивый!

После чего взял себя под бока, и с вызовом глядя на Белиньского, представился:

- Дзержановский sum!

- Угадали, пан Михал, - отозвался Браницкий, - это человек безмозглой и обеспокоенной головой, горечь отставки так его рвет на клочья. Следует, по причине его седин, простить ему, ибо не понимает он, что с сегодняшнего дня Речь Посполитая в эру процветания вступает, и воссияет она, как никогда ранее!

Белиньский побагровел, но тут же взял себя в руки и, окинув всю группу одним взглядом, тут же метко ответил:

- Я вижу здесь несколько таких, которые еще вчера вопили против того, которому сегодня готовы лизать сапоги! Имеется и другое восточное присловье: "Следует целовать руку, которую нельзя отрубить"… Поздравляю господ за то, что так хорошо знаете азиаткие сентенции.

На сей раз Браницкий выступил со страстью:

- Не знаю, о ком вы тут говорите, пан Белиньский, явно не обо мне, ибо я приятель короля с давних времен. Но вот то, что говорите, так мне не нравится, что прикажу слугам через секунду вытолкать тебя с лестниц! Когда король спросит меня, за что, правды ему не повторю, ибо уж слишком постыдны слова ваши, скажу лишь то, что в такой торжественный момент пан прилез в Замок в недостойном сегодняшнего дня одеянии, что оскорбляет величие! Так что идите-ка, переоденьтесь в новую одежду, усвойте новые мысли, ну а я погляжк, можно ли вас будет впустить. Прощайте!

Белиньский еще более покраснел, но, прежде чем смог ответить, в дверях бального зала показался король, которого привлекли сюда крики приятеля. Монарх был в испанском костюме. Короя сопровождала мадам Льюлье. Король одарил всех улыбкой монарха и спросил:

- Чего такого случилось здесь, мои господа?

Браницкий пожал плечами и буркнул:

- Триумфальная арка на Краковском, ваше королевское величество…

В этот момент Белинский перебил его, цедя слова прямо в лицо королю:

- Ничего не случилось! Ничего, помимо того, что страна пойдет к черту!

Он повернулся и направился к двери. За его спиной сделалось тихо, был слышен каждый его шаг. Уже в дверях Билиньский остановился, поглядел на всех и попрощался такими словами:

- Убрались, словно попугаи, что не верят в клетку; уверенные в свои одежки и из них черпаете свои силы. Ну да, на песни и пляски вам хватит… Молитесь, иьо если Господь всемогущий сошлет сюда настоящего мужчину, то конец вам!

Произнеся это, он прошел мимо охранников с алебардами и вступил на лестницу, мрамор которой ответил ему неспешным эхо. Он разошелся с кем-то, направлявшимся в противоположную сторону, не глядя на него, вот только тот остановился сразу же за стариком, а по поручням соскользнул злорадный шепоток:

- Поздно молиться, господин Белиньский, я уже здесь!

Тот поднял голову и глянул. Репнин поклонился с издевательской усмешкой, прибавляя:

- Иди уже и не переходи мне дорогу, потому что раздавлю, как вошь! Ты хорош с мощением дорог, грязь не так забрызгивает, только не порть мне развлечения, ибо пожалеешь!... Ну, что смотришь? Будет надо, вымощу замковую площадь башками таких как ты!

Последние слова он цедил сквозь оскаленные зубы, словно желая пнуть собеседника. Но когда закончил, вновь широко улыбнулся и с этой улыбкой поспешил наверх, оставляя пожилого глашатая правды на лестнице. Со стороны входа в бальный зал старца догнал мощный вопль:

- Виват Станислаус Августус Рекс!

Белиньский знал, что принадлежит уходящему поколению, которое уже не сыграет большой политической роли в государстве, но он думал о своей любимой Варшаве и о том, что, имея в руке полицию, совсем уж беспомощным он не будет. У всякого проигравшего шута имеется какое-то оружие, которым остальные незаслуженно пренебрегают, а полицию монархи считали несущественной – неким маргинальным фактором, исключительно для поддержания порядка – еще в начале XIX века, и если бы не Фуше, эта поражающая в нынешних категориях глупость жила бы подольше. Потому не пренебрегайте проигравшим шутом, который произнес на одну насмешку больше, чем следовало бы, и теперь ему пришлось укрыться в тишине своего изгнания. Не нужно думать, что он всего лишь проигравший отшельник, уже не влияющий на судьбы оттолкнувшего его мира. Если бы не та одна насмешка Вольтера – Робеспьер не мог бы отрубить голову монарху.

И этого вот человека, которого конвокационный сейм[33] снял с должности 7 мая 1764 года за отказ предоставить этому пророссийскому собранию охраны "маршалковскими венграми"; человека, который оскорбил короля в день коронации; человека, против которого выступила самая могущественная в Речи Посполитой княжеская семья – возвратили на его высокий пост в конце того же самого года! Хватило того, что он отозвал свой протест в отношении Станислава Августа. Сделал он это второй раз в жизни (в первый раз он поддался под Авнуста III, чтобы иметь возможность заняться Варшавой). О том, что он ненавидел русских, известно было повсюду. Но никто не любил столицу так, как он, никто не умел заняться ею, так как он; так что даже отъявленные русофилы не оспаривали возврат Белиньскому маршалковской власти. Это была номинация, столь же общепринятая, как патронат святых над больницами.

И действительно – под его рукой Варшава походила на большую больницу.

Иные перед тем обогащали ее дворцами, украшали политически, усиливали культурно, но никто не подумал сделать ее упорядоченной, отсюда и столетиями ее ужасная похожесть на Авгиевы конюшни. Только Белиньский выполнил воистину геркулесовсий подвиг, давая городу первый пристойный план улиц, первую мостовую, первую уборку мусора, первое освещение подворотен, первые колонки с чистой питьевой водой, первую порядочно организованную пожарную охрану и первую полицию, не говоря уже про первые кафе или о первой лотерее. Только не это все решило, что ему вернули его должность.

На этом посту нужен был отважный и жесткий человек, располагающий чуть ли не харизматическим авторитетом, который мог бы бросить вызов любой силе, в противном случае Варшава превратилась бы в место, в котором нельзя жить. Один только он мог пойти на это, и все об этом знали. Еще жива была память о том, как в 1752 году, хотя и всем сердцем католик, дающий средства на костелы и монастыри, он противопоставил себя клиру и выиграл с ним сражение за десятины, ликвидируя злоупотребления духовного судопроизводства, несмотря на давление со стороны короля, несмотря на наложенной на него епископом анафемы. Помнили и о том, что когда казалось, что никто уже не справится с обнаглевшими иезуитскими боевыми группами, состоящими из студентов школ, в которых преподавали всесильные монахи, он железной рукой взял за задницу это братство, разбойничающее в городе с целью преследования евреев и инноверцев, приказывая своей полиции хватать буянов и до крови учить их плетьми в кордегардии. Решающим испытанием было обычное убийство с целью грабежа, совершенное бывшим директором иезуитской школы, Домбровским. Студенты и орденские отцы, имея поддержку самого нунция, вырвали убийцу из рук справедливости; но Белиньский не сдался. Он разослал по всей стране извещения о розыске и через четыре года схватил Домбровского, после чего тому отрубили голову, ни на что не обращая внимания. А перед тем окончательно ликвидировал "абсолютизм господ студентов", поскольку те – как писали – "обанкротились в своем самовластии".

Эпоху без королевской власти, после смерти Августа III, которой в естественном порядке вещей сопровождала преступность, распространяющаяся со скоростью степного пожара. Когда, к тому же, сейм отослал Белиньского в отставку, тем самым парализуя аппарат правосудия, Варшава сделалась магнитом для людских отбросов со всей страны, и никто уже не мог здесь чувствовать себя в безопасности. Нарождающиеся одна за другой банды терроризировали город, среди бела совершая чудовищную резню (наиболее знаменитой была резня целого еврейского оркестра, игравшего на свадьбах, в том числе женщин и детей, бандой братьев Щуков). А тут еще появился "Басёр", обдирающий аристократов, и теперь та, видя, что "вороны" сознательно плохо работают под новым руководством, потребовала возвратить Белеиньского, что Понятовский и сделал, впервые выступив против мнения Репнина.

Посол прекрасно понимал то, что Белиньский может быть опасен, поскольку он единственный соответствовал второй части сформулированного в XVII столетии принципу лорда Галифакса: "Там, где правительство плохо, там оно должности подбирает под людей; а где хорошее – там людей подбирают под должности". Белиньский был в фатальном польском правительстве вторым (наряду с канцлером Замойским) исключением, подтверждающим правило – его подобрали к должности. Но, поскольку он не дал причин для конкретных подозрений, а vox populi стоял за него, то есть, за порядок в городе – Репнин не упирался.

И таким вот образом человек, о котором говорилось, что преступников он "охотно на тот свет отправляет", вновь сделался хозяином Варшавы. И Белиньский ожиданий не обманул. "Широкая, распоряжающаяся смертной казнью, правовая компетенция маршальского жезла, - писал Казимеж Конарский в своем историческом исследовании о Варшаве, - поддержанная силой вооруженного солдата, власть маршалка, тем более, в руках человека того покроя, что Белиньский, сделалась ужасом не только плебейских, но и господских городских отбросов. Имя Белиньского стало в Польше того прославленного XVIII века символом законопослушания, спокойствия и общественного порядка".

В течение нескольких месяце с момента возвращения маршалка, практически все разбойничьи шайки крупного калибра были разгромлены, что еще сильнее подкрепило нимб Ьелиньского. Только один он и несколько доверенных его людей знали, что им принадлежит всего лишь половина успеха. Среди пяти основных банд "венгры" ликвидировали три, в том числе, чудовищный союз дорожных перевозчиков, которые вывозили спящих путешественников в такие места, где их сообщники убивали несчастных и сдирали с тел все, что только можно. Две остальные ликвидировал кто-то другой, причем так, что даже старых "воронов", работавших в венгерской хоругви уже пару десятков лет, бросало в дрожь.

Узнав о подобном конце банды Щуков, Белиньский лично поехал на место резни. В пригородном доме он увидел десятка полтора тел, превращенных нарубленными кусками металла в мясо. Крови на полу было столько, что невозможно было найти сухого места, чтобы поставить сапог; городские стражники бродили в этой крови, вынося изуродованные людские останки.

- Первоклассный мушкетон, металл прошел навылет через стенку, - сказал Фалуди.

- И никто не выжил? – спросил маршалок.

- Старший Щука. При такой силе поражения – это истинное чудо. Вечно ему везло, дважды бежал из кандалов, один раз с веревки сорвался…

- Сильно ранен?

- Живой дуршлаг, ваше превосходительство.

- Говорит?

- Едва дышит. Я спросил его, так он только сплюнул, вы же знаете его, ваше превосходительство. Ничего он не скажет.

- Где лежит?

- На телеге, за домом.

Они подошли к решетчатой по бокам фуре, вымощенной по бокам соломой, которая постепенно делалась багровой. Маршалок склонился над лежащим. Щука, увидев его, заморгал, на окровавленных губах появилась тень улыбки.

- На сей раз уже не ваш… только старухи с косой… пан маршалок, - прошептал бандит. – И больше мы уже друг с дружкой… гоняться не станем.

- Кто же это ва такое устроил?

- Один ствол… проник в окно, когда мы пили… Никто не ожидал… никто! Он лучше всех нас.

- Кто?

- "Басёр"… "Басёр! Это, пан маршалок… Он желает быть один… сам…

Щука не успел закончить, но того, что он сказал, хватило, чтобы Францишек Белиньский понял, что "Басёр" ликвидирует конкурентов. Он не понимал лишь: зачем, поскольку шайки, такие как у Щуки, действовали в совершенно иной среде и реальной конкуренции для "Басёра" не представляли. Так или иначе, тепеь у Белиньского были развязаны руки, чтобы заняться исключительно этим призраком. Он кивнул Фалуди:

- Слышал? Теперь нам следует сцапать самого дьявола! Нужно будет увеличить хоругвь, хватит уже играться в кошки-мышки!

- Это как раз удачно складывается, ваше превосходительство, потому что я как раз познакомился с земляком, солдат отличный, у Дюпле в Индии сражался, сильный, что тур, и понятливый, может пригодиться.

- Хорошо, бери его.

- Так ведь это офицер, в Пондишери капитаном был, в рядовые не пойдет… Ваше превосходительство, человек этот способный, как мало кто еще, слово даю! Я мог бы взять его в качестве своего сменщика…

- Как зовется?

- Имре Воэреш.

- Приведи его завтра, поглядим.

На следующий день они встретились; Имре увидел человека-легенду, а маршалок увидел человека-гору. Перед Белиньским стоял широкоплечий, темноволосый верзила, с выпуклой грудью и руками, похожими на дубовые ветви. На смуглом, словно бы выдубленном лице, между выдающимися скулами и парой строгих бровей светили два угля, покойные и разумные, которых не удавалось загасить взглядом. Белиньский спросил:

- Как тебя зовут?

- Меня зовут капитаном.

Старец скрыл улыбку в глубинах собственной мысли и, не меняя выражения лица, поправился:

- И как тебя зовут, капитан?

- Имре Воэреш, ваше превосходительство.

- Откуда ты?

- Из Галиции.

- Семья давно уже в Польше?

- Давно.

- И чего ты ищешь в Варшаве, капитан?

- Хлеба, ваше превосходительство.

Белиньский задумался. Он не был уверен, отвечает ли ему смельчак "ваше превосходительство" лишь тогда, когда в вопросе звучит "капитан", или же он ослышался. Решил проверить:

- Ты, вроде как, был в Индии, у Дюпле?

- Ну, был.

- В каком году, капитан, ты туда выехал?

- В пятидесятом, ваше превосходительство.

- И долго тебя не было в стране, капитан?

- Десятка полтора лет, ваше превосходительство?

- Ты вернулся уже насовсем?

- Да.

- Семья есть?

- Сын.

Последние вопросы маршалок задавал уже в силу инерции еще крутящегося маховика беседы, они никак не были связаны с результатом испытания. Тот 1750 год, о котором упомянул венгр, напомнил Белиньскому кое-что. Он открыл один, затем второй и третий ящичек позолоченного письменного стола. На самом дне нашел пожелтевший пергамент. Бросил на него взгляд, а когда поднял голову, ему хотелось увидеть руку офицера, но обе были заложены за спину. Тогда маршалок сделал вид, что перепутал документ, бросил пергамент в ящик и взял руки другой лист.

- Вы знаете французский язык, капитан?

- Да, ваше превосходительство.

- Будьте добры, переведете мне пару предложений. Пожалуйста!

Венгр протянул руку за документом, и маршалок вздрогнул. После пары предложений, из которых до не дошло ни слова, он прервал перевод:

- Достаточно! Янош, - обратился он к Фалуди, который молча стоял возле Кишша, - оставь нас одних.

Когда Фалуди закрыл за собой дверь, Белиньский поднялся из-за письменного стола и перешел на другую сторону.

- Даже не знаю, капитан, не ослышался ли я… Повторите, как вас зовут?

- Имре Воэреш, ваше превосходительство.

- Значит, не ослышался. Ничего не поделаешь, старость – это такой жестокий зверь, оставляет аппетит к женщинам, зато обворовывает от стольких чувств, от того же слуха… Потому что у меня сложилось впечатление, что вы представились как Имре Кишш!

Он уставился на капитана, но тот и не пошевельнулся.

- Возможно, из-за похожести фамилий. Я слышал о таком человеке, то было лет пятнадцать назад. Чего-то не поделил с Брюлями, и ему пришлось бежать. Его искали, словно бешеные псы, министр лично следил за охотой, и даже король, которым Брюли управляли, подгонял меня. В конце концов, мне удалось сцапать одного цыгана, от которого узнал, что у беглеца нет мизинца на правой ладони. Еще я узнал, в какой словацкой деревне он поселился, и послал туда контрабандиста, чтобы тот его предупредил и склонил к тому, чтобы он убрался куда подальше. Потом я утратил его след. Когда Брюлли нашли его семейство и решили отомстить, я организовал карательный отряд таким образом, что он, в основном, состоял из моих людей. Они не могли предотвратить сожжение дома того человека, но упили до смерти остальных и изобразили убийство всего семейства. Какое-то время я еще следил за безопасностью тех Кишшей, но когда удостоверился в том, что дело забылось, перестал ими интересоваться… Это все, что я хотел вам сказать, капитан Воэреш.

Имре поглядел в направлении приоткрытого окна. Полдень снаружи был теплым, желтоватым, припорошенным пылью и громким щебетом птиц. Солнце обжигало верхушки деревьев в саду ослепительными полосами, которые, попадая в глубину крон, не гасли сразу же, но поначалу как бы крошились и медленно расплывались, тонули, теряли блеск и превращались в тени на стенах дома.

- Зачем вы все это сделали, ваше превосходительство?

- Поскольку ненавидел Брюллей и любил Польшу, которой им не удалось им торгануть, но которую они всегда предавали… А почему вы об этом спросили, капитан?

- Потому что об этом, ваше превосходительство, в своей истории вы не досказали. Я всегда спрашиваю только о том, чего не знаю.

Белиньский проглотил зацепку без гнева и, вернувшись в свое кресло, возобновил расспросы:

- Тогда я спрошу у вас, капитан, то, чего мне не известно. Любите ли вы эту страну?

- Здесь я родился, ваше превосходительство и здесь я обязан быть, ибо так приказал мне один из моих предков. Он Польшу любил.

- Но вы не ответили на вопрос!

- Если речь идет о любви к Польше, ваше превосходительство, то такое чувство мне чуждо. Но прошу не опасаться, Польши ее врагам я бы не предал.

В мыслях Белиньского промелькнула искра уважения к этому великану. "Что за чкловек, он не лжет! Другой в ответ на подобный вопрос рассыпался бы соловьем: - Да если бы сердце мое было столь никчемным, чтобы могло не любить родину, я разорвал бы его собственными зубами! Или чего-нибудь в таком же стиле. А он говорит правду, хотя не глуп и понимает, что мне это не понравится…".

- И как надолго, капитан, вы хотите завербоваться?

- На год, ваше превосходительство, а там посмотрим.

- Нормально, я вас принимаю. Пока что вы будете десятником, заместителем Фалуди, а потом я погляжк. Принимайте службу.

Кишш поклонился и направился к двери.. Но, прежде чем взяться за ручку, он услышал догнавшие его слова маршалка:

- Капитан Воэреш!... Знаете, что тогда меня мучило, но чего я так и не смог узнать? Почему Брюли столь рьяно преследовали дядю вашего тезки? Как вы считаете?

Имре остановился и повернулся.

- Не знаю, ваше превосходительство.

Белиньский облегченно вздохнул: "Умеет лгать, нормальный человек. Слава Богу!".

- Ну а если бы вам пришлось, хотя бы в знак признательности к кому-нибудь, узнать об этом, то где бы вы искали ответ?

- В Петербурге, ваше превосходительство, - ответил Кишш и вышел из комнаты.

На следующий день Фалуди провел его в здание главной маршалковской охраны, которое вместе с арестом (так называемой "маршалковской козой") ф тюрьмой находилось внутри Новомейских ворот при Мостовой улице. Там он представил нового десятника офицерам и солдатам, после чего для Имре попытались подобрать мундир, только это было все равно, что барсучью шкуру на медведя натаскивать. Пришлось отправиться к портным, снять мерку и заказать новую форму. А поскольку патрульную службу нельзя было осуществлять в гражданской одежде, первую неделю Кишш высиживал в штабе, контролируя оснащение солдат и часы выхода смен.

За Краммером он следил осторожно, изображая то же безразличие в отношении к нему, что и ко всем остальным. Саксонец, злорадно относящийся к писарю и капеллану, не щадящий офицеров и издевающийся над простыми солдатами, новичка не трогал; похоже, лицо и фигура капитана Воэреша его предупредили. Один только раз, когда в караульное помещение зашел палач Любонь, громадный печальный мужчина, покрытый мышцами словно тот, кто рубит топором головы, Краммер сощурил глазки и, указывая на капитана, заверещал:

- А ты уже не самый сильный, цыпонька!... Или проверить желаешь?

Ему ответило понурое молчание, так что он смылся в соседнее помещение и больше, даже косвенно, к капитану не цеплялся. Только лишь через какое-то время Имре узнал, что это злорадное "цыпонька" в устах головного следователя было взято из латинского выражения magister cippi (магистр каталажки), как называли постоянных тюремных палачей. Не нужно было особого ума, чтобы заметить, что этот человек, со злостью уменьшающий всякое имя и прозвище, это трусливый неуч, один из тех хитрозадых отбросов, что всю карьеру делают на собственной шее, зарабатывая для нее или золотую цепь, или пеньковую петлю, с вечными претензиями на господскость, которую Краммер обезьянничал, как тот французский дворянин, который, заметив, что стены Версаля залиты мочой, приказал слугам мочиться на стены собственного дома. Он был из тех креатур, которых непосредственно касалось высказывание мастера афоризма, Ларошфуко: "Насмешка позорит сильнее, чем позор".

Вторым персонажем, постоянно сидящим в караульной, был исхудавший словно восточный дервиш, с землистыми, впавшими щеками черными глазницами священник, капеллан Парис, иезуит. Имре и не узнал бы его, если бы не имя. Отец Парис был родом из знаменитого когда-то семейства, поставлявшего Польше множество сановников, а в последнее время связанного семейными узами с еще более значительной фамилией, поскольку брат его, Адам Парис, женился на девице из семейства Солтыков, ну а краковский епископ, Каэтан Солтык, представлял в стране немалую силу. Только это не спасло ксендза Париса от признанной в знак наказания ссылки, какой была работа среди наихудших преступников и осужденных.

Через три дня после приема на службу, Имре постучал в комнатку священника и вошел в нее со словами:

- Laudetur Jesus Christus.

- In saccula saeculorum. Знаешь латынь, сын мой?

- Да, отче, это вы обучали меня ей в Кракове, но знаю слабо, много езабыл.

- Ты был моим учеником?

- Всего лишь два года, пока отца не выкинули за порог за протесты против розг, которыми нас хлестали.

- Я не протестовал против розгочек, сын мой, ибо они наиболее верно изгоняют шальные вапоры из голов разгулявшихся вьюношей, не слишком скорых к учению, но против их злоупотреблению, когда секут до крови. И не за то из монастыря меня изгнали, но за то, что возмущался я избиением невиновных краковских жидков.

- Я не знал об этом, отец Юзе… прошу прощения у отца.

- Называй меня, как называл в монастыре, сын мой.

- Не знал я того, отец Юзеф, в монастырской школе другое рассказывали.

Монах печально усмехнулся.

- Много вещей рассказывали там по-другому, - тихо сказал он.

- Еще рассказывали, что отец стал исповедником какой-то жены воеводской.

- Это правда, но и оттуда меня выгнали, ибо не мог я глядеть на смерть невинного человека, тоже иудея, которого, по глупому обычаю, обвинили в ритуальном убийстве.

Случилось это в 1757 году, и описано было неким Трипплином в рукописи, названной "Смерть еретика"; цитирую конец писания:

"Исповедник супруги воеводской, иезуит, все время молился на Библии, но бледность мертвецкая на лице его появилась, когда палач горящую головню приложил к дровам. Вспыхнуло пламя, окрик ужаса донесся из толпы, всего несколько было слышно голосов: смерть еретику! Потом тишина повисла, слышен был наименьший треск горящего дерева, шкворчание смолы и тряпок, было слышно, как падают горящие капли.

Отец провинциал, видя исповедника в слезах, подошел к нему со словами:

- Ожесточенный то еретик, во веки веков в преисподней будет. И не удивительно, что плачете о нем, ибо нет для него спасения.

- Не над ним, но над нами слезы я лью, - ответил ему исповедник. – Ему молитва уже не нужна. Requiescat in pace! Нас Господь за это осудит. Ведь сказал Христос: O Judices! Judicium vestrum judicavero[34]!

- Что в хотите этим сказать? – гневно спросил пожилой священник. – Церковь не ошибается в приговорах своих!

У молодого загорелись глаза, он оттер слезы рукавом и сильным голосом ответствовал:

- Папа Александр, когда под братом Савонаролой костер зажигал за то, что тот обвинял его за преступления и разврат, производимые в величии Церкви, те же самые слова говорил!

- И верно говорил. Люди Церкви могут обманываться и блуждать, но сама Система ее безошибочна и потому непоколебима, а тот, кто, как вы, перед лицом неразумных детей сомневается в ней, заслуживает суровой кары! (…)".

И из этой истории будет достаточно вам, чтобы вы могли выработать правильное мнение о ксендзе Парисе ("Это мужское дело – сражаться с бесправием…"). Этот особенный иезуит, сомневающийся в безошибочности системы, в которую он был включен, оставался непоколебимым, когда речь шла о вере в единого, признанного этой системой Бога. Отсюда и возникали яростные словесные поединки между ним, и тюремным писарем, атеистом Грабковским, осуществляемые, когда в караульной не было Краммера, доносов которого все боялись. Присутствие новичка, капитана Воэреша, им не мешало, поскольку тот с первого же взгляда будил такоь же доверие, как и уважение к собственной личности.

Грабковский, которого другие прозвали "вороньим писарем", был, что называется, оригиналом. Это был человек феноменально образованный. Ему были известны мысли покойных мудрецов, и он умел вплетать их в свои холодные, точные предложения, управляемые разумом, заточенным на западных образцах; когда же того желал, он мог рассмешить всех, что Фигаро. Грабковский считал, будто бы прошел все науки и обрел все знания, кладезем которых он и вправду был, и что объездил весь свет, вот только рассказывал о нем в зависимости от собственного настроения. Когда его о чем-нибудь спрашивали, он скручивался в клубок, словно еж:

- Я вам не манихеец, чтобы при всех исповедоваться!

Чернь он презирал вдвойне: как философ и как эстет. Люди, воняющие всеми запахами грязи, дешевой еды и необразованности, вечно глядящими, как бы чего своровать или сделать какую пакость, пробуждали в нем отвращение. Что касается savoir-vivre, его во много можно был бы обвинять, но не был он ни фальшивым, ни жадным, что сам объяснял тем, что, попробовав всего на земле, уже способен обойтись без всего, за исключением женщин. Но даже среди величайшего разврата в юности не смог он сделаться окончательным мерзавцем. Никогда не пользовался он собственным умом, чтобы обводить вокруг пальца более глупых, чем он сам, и женщин; все происходило, скорее, наоборот, в связи с чем он получил от жизни множество ударов. К примеру, был у него почтенная, но не слишком удачная привычка, что повсюду, где он оседал в ходе своих путешествий, он заключал брачный союз. Именно этот разум, наполненный противоречиями, поражающий необычайной логикой, и в то же самое время удивляющий отсутствием последовательности, вызвал, что блестящее будущее, которое когда-то было ему обещано, так и не осуществилось. Путешествуя по миру, он выискивал себе самые различные занятия: в Баварии служил в армии; в Париже пробовал смешную профессию petit-maitre[35]; в Гамбурге он агитировал за что-то с громадным плоеным воротником на шее (там он провозгласил несколько речей, признанных плохими; никто в красноречии тогда не разбирался), а в Неаполе познакомился с учеными-археологами и работал вместе с Винкельманом[36], обучаясь восточным языкам с целью посещения Аравии. Одному из своих приятелей он написал:

"Я пробовал все профессии, которые Филдинг выдумал для своего Юлиана[37]. Моя судьба была судьбой гинеи, которую, один раз, имела в руке королева, а другой раз – бедный еврей в своем грязном кармане. Только не вижу, чего я должен был бы стыдиться; разве калиф Омар не занимался профессией кирпичника, чтобы потом продавать сви ирпичи на торге в Медине? Я же до сих пор разыскиваю глину".

Как-то раз судьба улыбнулась ему и подставила к ногам высокую лестницу: в Риме в него влюбилась йомфру[38] Кристиансен,дочь богатого и лишенного кастовых предрассудков консула Дании. На предсвадебном обеде в консульстве, кто-то сообщил, что как раз сейчас на купол одной из церквей установили новый крест, и что рабочий проявил немало отваги и хладнокровия, чтобы попасть на вершину, ибо нужно было карабкаться, хватаясь за обшивку шарообразного купола. Грабковский на это заметил, что, по причине головокружения, он ни за что на свете не отважился бы выполнить такое задание.

- Ни за что на свете? – спросила его йомфру Кристиансен. – Даже если бы об этом вас попросила я?

- Я уверен, что вы не потребовали бы от меня чего-то такого, к чему у меня непреодолимое отвращение, - ответил на это поляк.

- Почему же, - произнесла девица, обводя взглядом собравшихся за столом, - я прошу вас это сделать!

Вся возбужденная компания отправилась к церкви. Грабковский хладнокровно и весьма ловко поднялся на купол. Когда он спустился на землю, йомфру Кристиансен с триумфом приблизилась к нему с протянутой рукой. Поляк поцеловал руку и сказал:

- Госпожа, я исполнил каприз красивой женщины, но позволь, что дам ей совет: власть необходимо стараться удержать, только не следует ею злоупотреблять. Желаю вам много счастья, а теперь разрешите откланяться.

Он поклонился невесте и всей компании, после чего выехал в Турцию, где у него было целых восемь молчащих жен одновременно. В своем гареме он проводил эксперименты, касающиеся питания: гуриям, склонным к полноте, он приказал подавать исключительно кислые блюда; худощавых кормил жирным молоком и бульоном, правда, без видимых результатов. Когда он прибыл в Берлин, полиция спросила у него, которая из сопровождающих его женщин является его женой, на что тоь ответил, что терпеть не может, чтобы кто-то вмешивался в его семейные отношения, и в ходе бурного обмена мнений нанес телесный ущерб какой-то высокой шишке. Из прусских подвалов его извлек приятель покойного отца, маршалок Белиньсктй, после чего оставил под своим присмотром в Варшаве, давая должность скромную, но и не слишком изматывающую.

Не веря ни во что, Грабковский не мог верить в Бога, и на этом фоне случались резкие стычки между ним и ксендзом Парисом. Имре, не давая узнать об этом, любил прислушиваться к этим ссорам. Заканчивались они победой писаря; остроумие и необыкновенное воображение в достаточной степени заменяли ему гениальность, чтобы пригвождать гуманитарные выводы иезуита.

Как правило, стычку инициировал писарь, находя первую попавшуюся причину:

- А знаете, отец, что я вчера подумал, видя, как усердно молится мой хозяин, тот еще бандит? Что если бы этот мир был чуточку получше, то я был бы в нем альфонсом в монастыре, но, поскольку окружающий нас свет не меняется, то я и так являюсь вечной девственницей в борделе, хотя совершенно не молюсь.

- А пробовал хоть когда-нибудь?

- Да, вот только не помню, чтобы из этого вышло хоть чего-то хорошего.

- Даже если бы ты тысячу раз повторил: Отче наш!,это еще не то. Вот только лишь, когда услышишь в ответ: Сын мой!, можешь радоваться.

- Похоже, что я с рождения остаюсь глухим незаконнорожденным, - парировал писарь.

- Скорее уже: слепым, ибо не желаешь знать щедрости божьей.

- А разве нечто подобное имеется?

- Имеется.

- Воистину, jamais couche avec[39].

- Похоже, никогда ты не познал настоящее страдание. Нет в человеке счастья, пока не возгорится в нем факел живой боли. Тогда-то начинается его духовное рождение. Испытание это жестоко, но человек обязан пройти его ради истины. А пока не прошел, нельзя ему считать себя рожденным.

В этот момент Грабковский, уже подготовив себе почву, приступал к настоящей атаке:

- Раз я и так буду страдать после смерти, потому избегаю страданий сейчас, чтобы не получить по заду вдвойне. Именно это я сегодня и желал тебе сказать, долгополый. А знаешь, каково самое большое пятно на одеяниях твоего Бога? Та самая жестокая посмертная кара, ожидающая созданное им людское существо, которое оказалось слабым в отношении искушений мира сего. Мира, который тоже является его творением. Вот скажи мне, какова мораль божества, отмеряющего адские наказания собственным детям?

- Господь дал человеку вольную волю и разум, чтобы он мог устоять перед земными искушениями.

- Искушениям, с этим я, возможно, и согласен; но вот пыткам? Разве это не вера в жестокость посмертных страданий подвигла инквизицию сжечь миллионы людей? А подумай только о счастье тех спасенных, которые устояли перед искушениями, а теперь глядят с удобного ложа на небесах на муки осужденных навечно, среди которых находятся их матери, отцы, сыновья, дочери, мужья, жен, приятели и кузены, и, вместо того, чтобы становиться на сторону тех несчастных, они обязаны балабонить: аминь, аллилуйя, хвалите Господа и тому подобное. Если они вечно счастливы, как твердит Писание, тогда они просто обязаны радоваться всему тому, что видят

- Глупые ты говоришь вещи, и дьявольские вдобавок! – сердился отец Юзеф. – То ли ты совсем с ума сошел, то ли дьяволу отдался!

- Уверяю тебя, что нет. Хотя постоянно болею от отсутствия наличности, тем не менее, остаюсь человеком независимым. Никому не могу я постоянно отдаться, даже дьяволу, и это мешает моей карьере… И не думай вновь, будто бы Бога во мне нет ни капли! Он есть! Всякий человек носит в себя своего Бога, только Он не похож на того, о котором рассказывают божьи слуги. Совершенно другой! Потому и я не похож на тебя и на всю ту кучу старцев, которые таких как я постоянно обвиняют в грехах. Тоже мне, большое дело, натянуть на себя мешок, посыпат лысую башку пеплом и поститься, когда человеку еда и питье уже не в радость, а женщины давным-давно их не возбуждают! А что касается богов… Разве не раздражает тебя, поп, что даже Христов так много?

- Как это?!

- А вот так. Погляди-ка на все эти тучи самозваных пророков, представляющих себя как поясняющих божьи намерения! Погляди-ка, на сколько религий раздробили Христову мысль, сколько вер пользуются его именем! И сколько кровавых распрей и жестокости вызвал этот раскол! Христова правда была простой, но ее сумел настолько усложнить, что те, которые поверили им, преследуют своих ближних как врагов! Так неужели я со своим Богом – не-Богом в груди не лучше их? Лучше! Плутарх говорит: "Неужто человек, считающий, будто богов нет, больший преступник, чем тот, кто понимает их в соответствии с суеверной верой? Разве не тот последний, скорее, обладает отношением к божеству – чудовищным и достойным осуждения?".

- Ты пропитан знанием тех дьявольских рукописей, - воскликнул ксендз, - которые читаешь по наущению сатаны! Да, они сеют знания, но еще искушают к опасным раздумьям, к изучению закрытых для простого человека вещей. В день Страшного Суда никто не будет обвинен в том, что не знал любопытных и опасных трактатов о разновидностях истины, ибо она проста. Тот, к кому не может воспринять Слово Божие, тот запутывается в школярские спекуляции, в тезисы и антитезисы, в ложь и умственные аргументы. В мудрости ученых людей не найти покоя и равновесия, которых ты жаждаешь. Все, чего человек жаждает из земных вещей – это ничто, а все мудрости греков, римлян и безбожных французов не научат тебя жить лучше, чем учат Евангелия. Взвесь ту горстку сведений, что имеется у тебя, то она такое по сравнению с вещами вечными? Всего лишь кладбищем глупости людской. Сила людского разума никогда не заменит веры!

- Веры, говоришь?

- Да, веры.

- Глубокой веры?

- Глубокой!

- Такой, как твоя, поп?

- Ты к чему ведешь?...

- Чтобы ты одолжил мне сто дукатов.

- Ты серьезно просишь?

- Да.

- Столько у меня нет, но если ты в нужде, я соберу у других. Скажи только, на какой срок, чтобы я мог сообщить им, когда отдашь.

- Отдам тебе на том свете, нормально?

- На том свете? Издеваешься?

- Я издеваюсь, долгополый?! А мне видится, это ты насмехаешься над своей верой, мгновенно перестал верить в воскрешение и в мир иной, где все обязаны встретиться? И это должна быть глубокая вера?

Иезуит терялся в лабиринте, переполненном круто сворачивающих коридоров, этой хитроумной диалектики, безжалостно обстреливаемый риторическими залпами, из которых он мог бы отбить многие, если бы только получил побольше времени на раздумья. Он желал, чтобы его голос был сильным, чтобы тот мог прикрыть всю его слабость. Про себя он молил Творца, чтобы тот помог ему и одарил более скорым рефлексом и даром убеждения, но все так же чувствовал себя беспомощным и потому отвечал все громче, чтобы заглушить собственную слабость:

- Плюй, плюй, ведь самого себя оплевываешь! До Бога не достанешь, слишком высоко он для твой злости!

- Наверняка, - ответил на это Грабковский. – А знаешь, зачем Бог поднялся так высоко? Как раз ради того, чтобы избежать ответственности за все то, что творится в мире. Это расстояние и есть щитом его ничем не возмущаемого покоя. Раз ты не можешь преодолеть его взглядом – ты не можешь поглядеть ему в глаза, раз ты не способен достать его словом – не можешь спросить. Никто тебе не ответит. Ты не можешь заставить его объясниться, он перед тобой в безопасности. Так ты стал обречен на самого себя, а тебя обманывают, будто у тебя есть к кому обратиться со своими несчастьями. Прижмись к стене собора, и через холод камней почувствуешь, как тебе до него далеко.

- Так говорит каждый неверующий! Святотатствуете по первому же требованию. И вам легко так делать!

На сей раз у писаря полностью изменился тон. Уже в предыдущей фразе он отбросил всяческие насмешки и злорадные нотки, которыми перед тем только разогревался, но теперь сделался печальным, меланхолично усмехнулся и очень серьезно ответил:

- Неправда, нам вовсе не легко. Самому паршивому из христианин легче идти по жизни, чем самому лучшему атеисту, поскольку у канальи с крестом на шее в запасе имеется бесконечное милосердие своего Бога и очищающая сила покаяния. Одно истовое "mea culpa" в коне подлой жизни открывает калитку в рай. Тем легче доброму христианину, поскольку он годами откладывает богатства своей награды. А вот честный атеист обязан быть хорошим задаром, а знаешь, как это трудно?

Последнее слово всегда оставалось за Грабковским, вплоть до дня, когда после точно такой же ссоры, Имре, к собственному изумлению, стал свидетелем чего-то совершенно иного. В какой-то момент возбужденный ксендз сорвался с места и, схватив писаря за отвороты верхней одежды, воскликнул:

- Дурак ты! Умник несчастный! Отрицать Бога умом очень даже легко, это занятие на уровне школяров. Вот только ликвидировать его этими вот фокусами мозга нельзя, ибо Он находится в сфере, гораздо более глубокой, чем людская логика простаков. Войди туда и попытайся с ним бороться, и попадешь не в ненормальность, но в безумие, видя, насколько ты беспомощен... Напрасно ты из кожи вон лезешь, и так будешь спасен!

Сказав это, он толкнул писаря на табурет и вышел, хлопнув дверью. Грабковский глядел на эту дверь со странным, собранным в себе молчанием и долго не двигался с места.

Таким вот образом капитан Кишш на несколько недель утратил (дольше эта парочка не выдержала) интересные спектакли в исполнении полюбившихся ему мистика и рационалиста. Это были два честных представителя своего рода, с тем лишь, что один превышал другого только риторическим блеском, и оба не дорастали до битв с жестокостями мира, и по образчику всех интеллектуальных натур единственный выход находили в бегстве вовнутрь себя.

И оба они ненавидели Краммера.

Имре не спускал глаз со старшего расследователя, ища возможностей проникнуть в его нутро, где – для него это тоже было очевидным – похоть и смерть томились в отвратительных утехах, плюя на душу. Подтверждение этому и помощь он получил, вовсе об этом не прося, от Фалуди. Как-то раз Янош вынул из ящика своего стола распечатанное письмо и сказал:

- Прочти!

Кишш взял в руки написанное каллиграфическим почерком письмо, адресованное "Ясновельможному господину Главному Расследователю Юстусу Крамммеру" и начал молча читать:

"Ясновельможный Благодетель, Господин Главный Расследователь.

Жалуюсь я на Мольскую швею и на Квилецкую актрису, публичную блудницу, что столь сильно супругу мою взбаламутила к проституции, что вместе спали, а с ними любовник жены моей, цельных две недели. Под конец убедил я жене своей, какие из этого позор и скандал следуют, по причине чего жена моя выехала к сестре своей Мольской на Фрета, которая уже в третий раз рожать собирается, а дома устраивает блудливые свидания. Ездят они с Квилецктй и хахалями на редуты[40], так что жена моя, что со мной проживает уже восемь лет, и у нас трое деток, по ночам дома не ночует. Соседи мои, сапожник Клафке, да и другие, могут засвидетельствовать, что я человек трудолюбивый, что помимо двенадцати червонных злотых месячной зарплаты за переводы пьес с французского и немецкого языков, получил за двенадцать месяцев сумму в 228 злотых. И еще заявляю и прибавляю, что никогда не бил жены своей за столькие неприличия, а когда просил сестру ее Мольскую и блудницу Квилецкую, чтобы те жены моей не портили, те публично угрожали мне, что если своим любовникам пожалуются, те во мне все кости переломают.

Так что прошу жалости Вашей, чтобы силой должности и важности Вашей жена моя вернулась в жилище свое на Узком Дунае, и чтобы блудниц Квилецкую и Мольскую покарать примерно. Молит об этой милости у Ясновельможного Пана добродетельный, но несчастный муж и

Ясновельможного Пана Добродетеля

подстилка

З. Перуг".

Имре отдал письмо Фалуди и спросил:

- Откуда это у тебя?

- Из его комнаты, я подделал себе ключ.

- Зачем?

- Собираю материалы против него. И не потому, что он мой конкурент, а потому, что он сволочь, каких мало, позорит хоругвь.

- А что общего с этим письмо от рогатого мужа?

- То, что таких писем он получает много, все рогатые мужья обращаются за помощью только к нему. Подумай, не ко мне, не к кому-нибудь другому, ты тоже никогда такой жалобы не получишь. А знаешь почему? Он повернут на блядях, и половина Варшавы об этом знает. А блядей он ненавидит с тех пор, как по причине одной из них несколько лет назад он попал к гнойникам, близко от Мостовой, На Лазарском. И вот с тех пор...

- А что такое На Лазарском?

- Ты не знаешь?

- Города я не знаю.

- Госпиталь для гнойников, основанный еще в прошлом столетии ксендзом Скаргой.

- Для гнойников?... Это ты о тех, кто подхватил сифилис?

- А что еще можно подхватить от бляди, отпущение грехов что ли?... Так вот, с тех пор он этим девицам и мстит. Ходит на Рыцарскую, в бордели, и, вроде как, издевается над ними, как скотина последняя, только ни одна ведь из них и слова не пискнет, потому что его боятся. Я поспрашивал у нескольких. Отпираются только так, хотя сами в синяках. Говорят, будто бы их бил кто-то другой.

- А вдруг и кто-то другой... Нужно было бы проследить его и на горячем схватить.

- С ума сошел? Кем я стану за ним следить? Он знает всех наших людей, а чуткий какой, зараза, глаза и на спине держит! Только я не об этом. В прошлом году в городе были убиты четыре бляди, в этом – уже три...

- Такое повсюду случается.

- Такое повсюду случается, но не так часто, и не столько за такое время. Чего-то подобного никогда еще не было. Я разговаривал с королем альфонсов, начальником над Рыцарской и окрестностями, это наш осведомитель. Так он перепуган, говорит, что кто-то убивает товар. Подозревает Краммера, вот только доказательств нет.

- А у тебя есть?

- Еще нет, но имею причины судить, что не ошибаюсь. Именно потому говорю тебе обо всем этом, поскольку мне нужна помощь. В его комнате я обнаружил кое-то любопытное, на французском, а ты этот язык знаешь. Время у нас имеется, он вернется не раньше, чем через пару часов. Выгляни-ка на улицу.

Идя к воротам и возвращаясь обратно, Имре размышлял о том, что сообщил ему Фалуди о Краммере и проститутках. В многих странах видел он этих женщин, некоторые были богатые и ухоженные, в экипажах, в шелках и бархате. Но видел и бедных, голодных, проживающих в маленьких комнатках с исхудавшим ребенком, прячущих перед ним собственную и клиента наготу только тем, что задували пламя свечи. "Нигде не относятся к ним деликатно, они привыкли к синякам, - подумал он, - но если бы кто увидел моего слугу, то тогда бы знал, как Краммер бьет!".

Вдвоем они прошли в кабинет Краммера. Там царил ужасный беспорядок. Написьменном столе и рядом валялись кучи бумаг, пол никто не заметал уже несколько недель.

- Ты осторожнее, - предупредил Фалуди, - ничего не трогай, а вот открой-ка эту книжку.

На столешнице лежал толстый томик, изданный в 1681 году в амстердамской конторе Гланиуса – Les voyages de Jean Struys en Moscovie, en Tartarie, en Perse, aux Indes et en plusieurs pais entrangeres (Путешествия Яна Струся по Московии, Тартарии, Персии, Индии и еще по нескольким чужеземным краям). Когда Кишш открыл томик в том месте, где страницы были заложены бумажным листком, он увидел две чудовищные гравюры. На первой три азиата живьем сдирали кожу с обнаженной, распятой, вопящей от боли женщины. На второй кожа этой женщины уже висела на стене, словно охотничий трофей. Обе сцены гравер передал с таким натупализмом, что Имре сглотнул слюну пересохшим горлом и почувствовал, что смог бы задушить Краммера голыми руками.

- Видишь? – спросил Фалуди.

- Вижу.

- Прочти, что здесь написано.

Кишш начал читать со страницы 266. То было сообщение польского путешественника Яна Струся об уведенной в ясырь польке, которую купил перс из города Скамахи. Женщина, к которой относились совершенно не по-человечески, сбежала в польское посольство, но слуги посла, надеясь получить награду, выдала персам место пребывания беглянки. Разъяренный муж осадил посольство и вынудил вернуть ему жену.

- Черт подери, ты вслух читай, - перебил ознакомление с книгой Фалуди.

- Ладно, слушай...

Он кратко изложил сослуживцу начало и продолжил читать:

"Схватив несчастную, ее завели в комнату, где слуги уже приготовили крест, к которому раздетую донага женщину и привязали. В таком положении собственноручно они содрали с нее кожу. Во время этой экзекуции я с толпой народа находился перед воротами дома, где она и совершалась. Мы слышали ужасные крики и считали, что наказание было весьма болезненным, но ине такое, о котором вскоре узнали. Насколько же безгранично было наше изумление, когда мы увидели некое выброшенное за ворота тело. Это было нечто настолько ужасное, что я не мог поверить собственным глазам, будто бы эта кровавая, бесформенная масса и была той поддаваемой мучениям женщиной, отчаянные крики которой мы только что слышали...".

- Ну, и что ты теперь скажешь? – спросил Фалуди.

- Ну, это никакое не доказательство.

- А я пойду с этим к маршалку!... Положи книжку, как она была.

Кишш уложил том на место. Отведя руку, рядом с кубком, в котором стояли готовые к использованию гусиные перья, куски сургуча с сохранившимися отпечатками. Один из кусочков привлек его внимание. Он внимательно пригляделся к нему и спрятал в карман, спросив Фалуди:

- Как долго ты разыскиваешь доказательства против Краммера?

- Уже с год, а что?

- Ничего. Пошли...

"В течение года, а нашел всякий мусор, - подумал он, - вот я, в один миг, все, что надо".

На следующий день взбешенный Фалуди вернулся от Белиньского, ругаясь, на чем свет стоит:

- Bassza meg! Наругал меня и запретил под угрозой наказания цепляться к Краммеру! Пришлось отдать ему ключ! Черт подери, я ничего не понимаю! Он его любовник, или как?!

Через день во дворце Белиньских на улице Крулевской появился капитан Имре Воэреш. На стол перед великим коронным маршалком он положил кусок сургуча и спросил:

- Что это такое, ваше превосходительство?

Белиньский глянул на обломок и спокойно ответил:

- Фрагмент печати российского посольства. И зачем вы морочите мне этим голову?

- Потому что я нашел его в комнате вашего заместителя, головного расследователя Краммера. Я вовсе не собираюсь занять его место, ваше превосходительство, и я не ревную его, как Фалуди, но вы разговаривали со мной об измене...

- Вы совершенно правы, капитан Воэреш, это агент Репнина.

- Вам это известно, ваше превосходительство?

- Давно. Вот только если я его выброшу на улицу, подкупят или воткнут другого, ведь кого-то они обязаны иметь в полиции, как и повсюду. Так что лучше иметь надзор за шпиком, о котором мне известно, чем раздумывать над тем, а кто же его последователь. То, что вы копаетесь в его штанах, его может только спугнуть. Поэтому я категорически запрещаю цепляться к нему! Его интерес к курвам хорошо служит нам, поскольку у него голова занята только ними, так что для посольства он работает плохо...

У Имре промелькнула мысль, что если он с Фалуди должны отцепиться от Краммера, это означает, что за ним следит кто-то другой. Некто, кто с ними рботает. В игру входило только два человека: ксендз Парис и писарь Грабковский. Так кто из этих двоих?

- Капитан Воэреш, вы меня не слушаете?... Советую послушать. Я начал узнавать о приятелях того венгра, о котором вам рассказывал. Правда, старого Брюля уже нет в живых, но живы его сыночки: Алоизий-Фредерик, Генрих и Морис. Этот последний в приятельских отношениях с братом Репнина, а вот первый, варшавский староста и генерал коронной артиллерии, человек еще более могущественный, женился на дочке господина на Руси, Потоцкого. Пока что все трое сидят в Дрездене, занимаясь своей масонской ложей – Saint Jean aux Voyageurs, но у меня имеются сведения, что весьма вскоре они прибудут в Варшаву на встречу с нашими масонами. Сомневаюсь, чтобы они помнили вашего земляка, но осторожность не помешает...А знаете, когда до меня дошло, что мы, быть может, принадлежим к одной компании? Когда вспомнил, что царское посольство размещается во дворце Брюлей... Пока же что пускай каждый из нас играет свою роль отдельно, временно так будет лучше. Вы у меня на теплом местечке, ничего вам не угрожает... И еще одно. Вы наверняка слышали о почетных саблях для моих офицеров. Я желаю такую презентовать вам.

- Слышал, ваше превосходительство, но, вроде бы как, такую получают после пяти лет безупречной службы.

- Вот только не надо жадничать, капитан Воэреш! Это правда, что вы имеете у меня уже пятнадцать лет безупречной службы, и неделю назад начался шестнадцатый год, но трех сабель я вам дать пока что не могу. Они слишком дорогие, от самого лучшего оружейника в Варшаве, Шультца. Отправьтесь к нему с этой вот бумагой.

Мастер Шультц окинул Кишша внимательным взглядом и буркнул:

- Вам бы пушку носить, а не саблю, ею разве что в зубах колупаться. Лишь бы чего вам дать нельзя, что-нибудь подберем. Давайте пройдем.

Он завел гостя в склад рядом с кузницей, откуда доносился стук молотов. На стойках под стеной стояли палаши и сабли различного размера и формы. Кишш взял одну из них в руку и, выгнув клинок, сказал:

- Хорошие сабли... для городской стражи, вместо палок, чтобы толпу разгонять!

- Да разве же я вам ее предлагаю?! – возмутился Шультц. – Пойдем.

Они вошли в комнату на задах. Оружейник снял со стены красивую августовку[41] и подал ее венгру со словами:

- Самая лучшая из тех, что у меня имеются.

Имре провери ее звук и баланс, провел пальцем по фурдименту[42], после чего заявил:

- Ну, эта даже для того, чтобы по заднице кого плашмя отшлепать не годится, потому что на заду сломаться готова.

Шультц побагровел от гнева, а увидев, что у офицера всего четыре пальца на правой руке, предложил:

- Если она такая уж слабая, что на заднице разобьется, то уж такой рыцарь, как вы, одной правой ее поломаете. Если сделаете это, я дам вам такую, какую еще ни один "ворон" не получал!

Кишш поместил конец клинка на столе и, схватив его четырьмя пальцами у самого эфеса, нажал со всей силой, которую мог себе позволить. После того, как он напряг мышцы до боли, сломал саблю и презрительно бросил ее на пол. Оружейник схватился за голову.

- Mein Gott! Это же столько денег! Такая потеря!

- Вы бы потеряли гораздо больше, если бы я сообщил в цех, что продаете изделие, из-за которого в битве я мог бы потерять жизнь!

Шультц поднял сломанный клинок и набежавшими кровью глазами изучал разлом. Дефект в металле едва был виден, тем не менее, он его заметил.

- Что же, - сказал он, договор есть договор, глаз у вас лучше моего. Но челядинцев накажу! За саблю возмещу из собственного кармана, а им – ремнем!

Он открыл кованый сундук и вынул саблю, окутанную в бархат, словно драгоценность. Именно так она и выглядела. Эфес был покрыт золочеными, богато гравированными надписями на странном языке; рукоять была оплетена серебряной проволокой, в нижней части навершия сиял зеленый камень.

- Испанская, маврами обласканная, - сообщил, плавая саблю венгру, - лучшей нигде не найдете.

- Вы уверены? – спросил Кишш, заглядывая в сундук. – Мне же сабелька не для поездки с дамами на санях, ни для украшения на коронации нужна. Это щеголи любят, когда эфес в глаза блистает, я предпочитаю, чтобы он врагам глаза слепил, а что для девок необходимо – у меня уже имеется. А покажите мне вот эту.

С самого дна извлек он саблю польско-татарского покроя, необычайной легкости. Длинный клинок дамасской стали с четырьмя долами у самого обуха отличалась исключительно вытянутым заострением на конце елмани. Выгнутый эфес редкой формы, свойственной, скорее, абордажной сабле, с крестовиной, украшенной орнаментом из виноградных листьев и законченной драконьими головами, царил над стальной рукоятью с четырьмя оковками. У Кишша загорелись глаза. Он взмахнул саблей над головой – та мелькнула словно ласточка. Постучал по клинку пальцем - сабля издала чистый, что хрусталь, звук.

- Моя! – решительно заявил Имре.

- Господи Иисусе, невозможно, такой у самого маршалка нет! – заломил руки Шультц.

- А ему зачем? Чтобы махать саблей у него есть я и остальные "вороны", - заявил Кишш и, вложив дамасское чудо в ножны, не прощаясь, вышел.

Прямо с рассвета следующего дня он начал регулярную службу, становясь полным "вороном". Его люди наверняка назвали бы его "Четырехпалым", если бы не то, что после визита у оружейника он начал носить черные перчатки, которые снимал только дома.

Сегодня лишь он один нарушил мой покой, и больше никто уже этого не сделает. Может завтра? Завтра я снова буду писать. Сижу над рукописью же столько дней, с осени, когда они позолочены бесплодным солнцем, вплоть до надоедливых весен, что пробуждают холодную дрожь при мысли о том, что не может принести счастья. Время в Башне Птиц проявляет лишь прозрачное лицо одиночества, словно бы забилась клепсидра, отмеряющая шаги всех остальных людских существ. Птица здесь – это ничто иное, как стрела, мчащаяся в пустоту, словно вихрь, и одни лишь вороны колышутся над кустами словно стадо забытых у побережья буйков. Они мои союзники – благодаря их перемещениям, испугу и бдительному вниманию, сконцентрированному на точках, которых я не могу заметить, я научился – словно радар – прослеживать за движениями человека в черных очках. Когда вороны улетают, я знаю, что его нет – отправился поспать, поесть или овладеть женщиной. Когда они возвращаются, мне известно, что вернулся и он. Сигнализируют безошибочно.

Ворон – это один из великолепнейших хищников. В отличие от (к примеру) ястреба, он мягок и не настырен, но только попробуй ему угрожать – бросится даже на орла. Ворон умен, отважен и хитроумен, а еще он прекрасно летает – он способен лететь далеко и неутомимо. Древние греки считали воронов птицами-вещунами, вот только, они никогда не предвещали добра. У римлян ворон считался вестником поражения и смерти. Так же и в Польше. Польский народ считал ворона вестником несчастий, смерти и похорон. Все сходится. Вот великий могильщик царицы готовит Похороны гигантского масштаба, и я вижу это с Башни Птиц, но вот они там, внизу, слепы.

Самой благородной разновидностью ворона является Corvus corax. Капитан Имре Кишш, самый замечательный Corvus corax в этой книге, осуществит долгий, замечательный, неутомимый полет за пурпурным серебром затем, чтобы узнать его в сиянии своего топаза и навечно украсть его у могильщиков его приемной отчизны. Во время этого полета Польша уже будет в неволе, так что и он сам будет в неволе, но гораздо больше, чем та – в неволе собственного долга и цели, которую намеревается достичь. Мы же станем внимательно прослеживать за каждым этапом этой дороги к предназначению, которое и ему, и нам, определила судьба.

ГЛАВА 6

ВИЗИТЫ

"Что было, то же самое и будет, а что сталось, то же самое и станется,

ничего нет нового под солнцем. Если и есть нечто новое, о чем говорят:

Вот новое! – уже имелось во времена, которые были пред нами".

(Ветхий Завет, книга "Когелет" или "Экклезиаст")

Все то же самое: мои птицы планируют, его темные очки предупреждают, я же гляжу с платформы башни на мою страну XVIII столетия, о которой писал тогда Бернарден де Сен-Пьер:

"Территория Польши высоко не вознесена, так что зима здесь не такая суровая, как в землях, более выдвинутых на север (...). Весна здесь начинается практически одновременно, как и во Франции, но более стихийно. Песчаная почва разогревается первыми солнечными лучами и поглощает снег, который делает землю более плодородной. Дороги заросли купками полыни и желтых бессмертников, болота окружены пахучим аиром. Имеются здесь и ценные меховые животные (...). Озера обилуют рыбой; здесь имеются миноги и огромное количество щук, которые здесь засаливают. В реках полно раков, и чем дальше на север, тем они крупнее. Превосходные пастбища кормят большие количества волов и лошадей, красивых и весьма стойких (...). Земля здесь песчаная, что вовсе не мешает ей быть плодородной, обилующей плодами; я видел рожь высотой в восемь футов (...). В Польше растут замечательные дубы. Их невозможно перевозить по причине отсутствия дорог, посему их выжигают (...). Леса обилуют медом, воском и замечательным стройматериалом, который мог бы стать предметом оживленной торговли; только поляки никакой выгоды из этого не получают. Сами они полагают, будто бы ведут род от Курция, знаменитого римлянина, который в своем родном городе бросился в пропасть. Та была соединена подземным ходом, который и привел его прямиком в Польшу. Эта нелепая басня начинает историю Польши и доказывает, что не существует достаточно смешного мечтания, чтобы людское тщеславие не смогло бы его использовать".

Я гляжу на эту сказочную землю. Эта земля не годится для стариков, желающих жить в покое, когда сами они уже слабы, словно тряпка на тычке, и такие же никому не нужные, разве что если их душа еще способна писать песни. Это страна дремлющей бури, которая иногда срывается ото сна; страна вечного жара, словно от огромного костра, который, долго угасая, иногда взорвется огнем, зажигающим сердца и выжигающим совесть; страна демонов и святых, что рождаются от пожарища давней славы и, прожив свое, уходят в искусно придуманную вечность, когда на земле уже ведут стычки за них, во имя того же героизма, боли, той самой возвышенности и никчемности новые поколения, что вышли из их чресел в давным-давно минувшие ночи. Паутина, сотканная тарантулом судьбы с мастерством греческих золотых дел мастеров, вплетающих в эмаль багряные листья самопожертвования и серебряную нить измены, чтобы вся эта тонкая конструкция пела о чем-то, что минуло, что проходит и что пройдет...

Я присматриваюсь к этому с верхней площадки башни, а то, чего не вижу, вычитываю из газет, которые приносят мне мои птицы в своих честных клювах. Вот газета земляков господина де Сен-Пьера, "Libération". Мсье Ив Лакост (профессор географии Университета Париж VIII – Сен Дени) пишет там:

"Находясь на локальном уровне невозможно понять, к примеру, проблемы государства, за исключением кризисных периодов, в которых судьба державы решается как раз на этом уровне".

В феврале 1766 года, то есть в момент, который я сейчас наблюдаю с Башни Птиц, судьба польского государства полностью разыгрывается на локальном уровне Варшавы – это начало величайшего кризиса польской государственности. Поэтому топография столицы оказывается абсолютно достаточной.

Полукруг, приклеенный хордой к Висле, где дуга – это городские защитные стены, а внутри – толчея дворцов, мещанских домов, постоялых дворов и улиц с выступающими из стен знаками торговцев и ремесленников. Красная шляпа, огромная деревянная рука или извивающаяся железная змея указывают, где можно купить головной убор, где – перчатки, а где торгуют медикаментами, заклинаемыми в полночь в урочищах, и гарантированными мазями из растертых лягушек и летучих мышей. Над входами на постоялые дворы висят намалеванные на листах железа: петух, орел, лось, лев, ястреб или медведь; иногда же над верхней фрамугой двери имеется настоящий зверь: набитая тряпками рысь или сокол.

Торговки расставляют лотки под голым небом, обжаривая мясо и омлеты, запекая колбаски и цыплят, варя рубец, и даже вращая на вертелах свиней; отовсюду долетают запахи, пробуждающие бешенство в желудках нищих. Эти могут исправить самочувствие на Старом Рынке, где под ратушей выставляют посаженных в дыбах разбойников или блудниц в "кунах"; тут можно забросать несчастных грязью или гнилой капустой, а после полудня поучаствовать в церемонии бичевания, удовлетворенно глядя на избиваемые розгами спины карманников и подрагивающие в струйках крови белые ягодицы проституток; могут возбуждаться воплями избиваемых, которые заглушают иезуита, поучающего толпу на живых примерах о неприличии и невыгодности преступления; в конце концов, после завершения наказания они могут поорать палачам: "Еще, еще!", после чего разойтись по своим норам в лучшем настроении, хотя с такими же пустыми животами.

Под стенами монастырей и костелов табуны нищих безупречно разыгрывают рол вызывающих ужас калек; а рядом шарлатаны и фармазоны в странных одеждах восхваляют чудесные амулеты и священные реликвии, действующие на всяческое зло, на болезни, на любовные дела и недостойности: щепки с иисусового креста; кусочки веревки, на которой повесился Иуда Искарио; защищающий от заразных болезней Agnus Dei святого Иакова из Компостеллы; вода прямиком из Иордана, дающая силу обращения иудеев истинную веру; а еще скворцы, умеющие проговаривать Pater noster, на самом деле являющиеся колдуньями в наказание превращенными в птиц и осужденными на вечное повторение молитвы.

Только сумерки прогоняют все эти толпы, и город всасывает всех их в свой замкнутый пищевод, оставляя улицы маршалковским отрядам и ночным птицам. И как раз такой вот февральский вечер, серебрящий окна домов и подмораживающий усы, королевский паж Игнаций Туркулл нанес визит Джакомо Казанове.

Уже близилось шесть вечера, когда кавалер де Сейнгальт, закутавшийся в меховую шубу, вышел на балкон дома мессера Кампиони, держа через перчатку бокал с вином, притворяющийся кларетом, поскольку лучшего он временно не мог себе позволить. Темнота открылась перед ним словно дикая степь, вся в звездах, с тайной, подвешенной между Возами и Медведицами[43], щиплющая морозом, пропитанная приготовлениями ко сну, забавам, крупному разврату и мелкой мещанской похоти в ночном колпаке. В домах и дворцах вдоль Королевского Тракта одно за другим начали загораться огни в окнах, стали бродить длинные тени от переносимых свечей. Наступающая темнота вымела с улиц последних бродяг и торговцев, зато она принесла с собой чистый воздух, и ноздри итальянца широко распахнулись. Он любил подобную пору, которая всегда предлагает некую романтичную музыку, не заглушаемую стозевными воплями простонародья – разве что какой зверь заскулит, или зазвенит церковный колокол – и есть в ней нечто от Страшного Суда. В такой момент человек, если он, аккурат, не находится у короля (а король тем вечером исчез в объятиях одной из любовниц, и Замок стоял мертвым), либо в шулерском игральном зале (но на это необходимы наличные деньги), либо на балу (а вот на это необходимо хорошее настроение), либо в театре Томатиса (только этим вечером там ничего не выставляли) – начинает упорядочивать воспоминания и кормится мечтаниями, проклиная отсутствие мамоны. Если, к тому же, он является типом впечатлительным, мучает его осознание того, что не может он уже быть ни прямым, ни набожным, и что единственное счастье видит он в золоте.

Казанова понес рюмку к губам, как внезапно услышал хруст земли под чьими-то сапогами, остановившимися под ним. Итальянец выглянул за ограду балкона и увидел стоящего у двери молодого человека.

- Синьор Кампиони упился и спит, - сообщил он прибывшему. - делам он будет пригоден только к полудню завтрашнего дня.

- Я разыскиваю кавалера де Сейнгальта, - ответил молодой человек, поднимая голову.

- Аааа, это уже другое дело. Слуга откроет вам, попрошу немного подождать, - произнес Джакомо и прошел в дом.

Только лишь в свете свечей он узнал королевского пажа и обрадовался, рассчитывая на то, что монарх вызывает его к себе. Прочитав же письмо от Рыбака, ему пришлось собрать все силы, чтобы замаскировать свой страх. Закончив чтение, он притворялся, будто бы продолжает знакомиться с посланием, размышляя над тем, как следует отреагировать. Уверенности у него не было, ибо содержание письма ее не давало, но было похоже, что человек, который его ему написал, кое-что знает о миссии, реализуемой (правда, все так же безрезультатно) по заказу доктора Шлейсса фон Лёвенфельда. "Наверняка, это не какой-то розенкрейцер, являющийся варшавским агентом доктора, - подумал Казанова, - так как письмо не содержит тайного пароля, установленного Лёвенфельдом для данного дела. Кто же тогда?". Он решил осторожно выпытать пажа.

- И кто же прислал мне это странное письмо? – спросил он.

- Вы можете познакомиться с ним, кавалер, встретившись с ним, - ответил Туркулл.

- С какой целью?

- Об этом говорится в письме.

- Вам, возможно, он что-то и говорит, только я ничего понять не могу. Какие-то таинственные обобщения, какие-то ллюзии... Либо вы сообщите, кто это написал, либо мы вообще прекратим нашу беседу.

Паж смутился. Он не знал содержания письма, но Рыбак заверил его, что Казанова примет предложение, и что нужно будет лишь определить время и место встречи. Сейчас же он почувствовал себя совершенно глупо и беспомощно.

- Мне нельзя выдавать имени моего суверена, но...

- Скажите лишь одно: это какой-т придворный?

- Нет, но это некто, кто знает гораздо больше, чем весь двор.

- Что, к примеру?

- К примеру, то, что ващ приятель Кампиони, продал вас Томатису, и что потому ни малейшего шанса за карточным столом у вс не было.

Казанова задрожал. Желая скрыть изумление, он протянул руку за очередным бокалом вина и выпил его одним глотком.

- Это точно?

- Абсолютно.

- Хмм!... Человек вечно забывает о том, что от из наших врагов наиболее опасен, кого мы называем другом... Возвращаясь к письму, так в чем в нем идет речь?

- Не знаю, кавалер, мне не известно его содержание, и я не желаю его знать. Сам я позволил воспользоваться мною только лишь ради передачи этого письма.

- Так может, вам известно, что должно означать предупреждение остерегаться некоего "Р."? О каком это "Р." идет здесь речь?

- Не знаю, могу только лишь догадываться.

- И о чем же вы догадываетесь?

- Что речь идет о... князе Репнине.

Туркулл понимал, что заходит слишком уж далеко, но ему хотелось чего-нибудь сделать, чтобы его приход сюда принес хоть какой-то эффект что, похоже, не было очевидным. Казанова же, услышав фамилию посла, посчитал, что сейчас самый подходящий момент, чтобы приступить к атаке и обвести вокруг пальца творца интриги, приславшего сюда этого желторотика. Он поднялся с кресла и, отдавая письмо Туркуллу, произнес высоким голосом:

- Прошу повторить автору данной шутки, что не позволю затянуть себя в какие-либо действия, нацеленные против его превосходительству, князю Репнину, которого я от всего сердца уважаю и которым восхищаюсь, и вообще – в какие-либо политические махинации, ибо сторонюсь этого более всего! В Варшаву я прибыл в целях сугубо светских и не желаю быть замешанным в какие-либо аферы, но здесь я чую интригу, причем: довольно гадкую! Интересно, что сказал бы король, узнав, какие это миссии исполняет по ночам его паж!

"Это он желает меня проверить, - подумал Туркулл, - провокации опасается".

- Если вы считаете, будто бы это провокация, - сказал он, - тогда вы ошибаетесь, кавалер де Сейнгальт. Даю вам честное слово шляхтича, что...

- Да идите к черту со своим словом! Какие-то дурацкие предложения, предупреждения, намеки! Все это меня не интересует, вы поняли?

- Жаль... Мой доверитель будет разочарован...

- Мне жаль чего-то другого: вас! Вы слишком молоды, чтобы позволять впутывать себя в деяния, которые уничтожают не только людей, но и государства!

Туркулл поднялся со стула, чувствуя, что ег охватывает злость на этого итальянского щеголя, который ему понравился с момента риторического вмешательства во время забавыв предсказания, больше того, он даже был ему за то благодарен, и который сейчас поучал его наглым тоном, считая сопляком.

- Я сам решаю, для чего я слишком молод, а для чего – нет!

- Верно, только я советовал принимать решения более разумно. Какого черта вы занимаетесь разноской писем, которые способны принести вам несчастье? Уж лучше разносите любовные письма и играйтесь в Аполлона, подсказывающего дамам, как выбрать мужа или же избавиться от него, у вас это замечательно выходит. Политика же – это громадное дерьмо, которое разливается во все стороны, не важно, что мы сделаем. Давайте оставим ее старцам. Вмешиваться в нее смолоду означает напрасно потратить наилучший кусок жизни будто в монастыре, в то время как молодость – она одна и предлагает нам столько цветов, которые можно сорвать. Будучи в вашем возрасте, я занимался исключительно женщинами, что принесло мне пользу. Только лишь благодаря их помощи можно завоевать мир, если речь для вас идет об этом.

- Благодарю за совет, не воспользуюсь. Именно потому, чтобы не навлечь на себя бед.

- Ну вот, король не ошибся, утверждая, будто бы его паж философ. Так это женщины беда всего мира?

- А разве это не так?

- Да, они несчастье, да еще и какое. А теперь подумайте, если только будете способны, что это мы превратили их в блядей. С самого начала. И теперь они стали рабынями-курвами. А знаешь, что делает раб? Плюет в супницу своего хозяина. Они покоренное племя, и теперь мстят. Мстят своим блядством. Они способны тебя и любого превратить в половую тряпку. Они отберут у тебя достоинство, самого стойкого отбросят, будто дохлого кота. А еще лучше у них получается, когда все это они творят своим приличием, подбитым блядством. Тогда ты можешь забыть о себе. Тебя уже нет. Это мы виноваты. Подумай об этом, если только способен думать, говнюк!

Туркулл подскочил к итальянцу, подняв сжатую в кулак ладонь, но, видя, что итальянец никак не собирается защищаться или увертываться, сдержался, опустил руку и сказал:

- Мы квиты, итальянец. Ты помог мне, когда я был обезьяной, переодетой в Аполлона, ради забавы придворных блядюшек, потому сейчас я тебе прощаю. Но с этого момента уже не пробуй оскорбить меня хотя бы раз, потому что прибью тебя, словно таракана!

Казанова усмехнулся и произнес тоном, в котором было как бы предложение к согласию:

- Siamo tutti papagalii, scimie e bicci cornuti[44].

Туркулл, услышав последнее слово, побледнел, но Казанова не дал ему времени на раздумья: является ли это очередным оскорблением:

- Давайте не будем расставаться в ненависти, ибо если мы, враги Томатиса, начнем грызться между собой, он только воспользуется этим. Хорошо знать, что его ожидает двойная месть... Если же речь идет о женщинах, то поверь мне, в этом я разбираюсь как мало кто, а ты только начинаешь учиться. А наука эта никогда не бывает безболезненной, так что нечего стыдиться... Ты был к ней добр, ведь правда? И что с того? Они не любят за добро, любят, несмотря на зло. Ты способен быть злым?... А это не так легко, как может показаться. Ты не мог прибавить той соли, а большинство из них без нее старается побыстрее сменить блюдо. Так что Томатису вовсе не было сложно забрать ее у тебя.

- Мне не хочется говорить об этом, господин де Сейнгальт. Пойду...

- Успехов. И прошу передать автору данного письма, что я для него не представляю угрозы, помимо Томатиса я никому не заступлю дороги, так что обо мне пускай он забудет.

- Передам.

Туркулл остановился за первым же углом и выглянул, проверяя, не следит ли за ним слуга или сам Казанова. Только двери дома не открылись, так что через несколько минут он и сам пошел дальше. И только лишь после того из ниши на противоположном углу выскочила фигура в капюшоне и поспешила по следу пажа вплоть до Старого Рынка. Тем же самым вечером капитан Имре Воэреш получил рапорты за день от своих "подглядывающих". На визит Туркулла у кавалера де Сейнгальта, за которым его рекомендовал следить Беленьский, он особого внимания не обратил, но рутинно отметил, в какой дом на Рынке прошел королевский паж. Он не сделал бы даже и этого, если бы не информация, что Туркулл проверялся, а не следят ли за ним.. Похоже, что за всем этим скрывался какой-то скандал, наверняка любовный, но Имре помнил, чем научил его маршалок: "В варшавской постели можно найти больше, чем в сотне иных мест".

Местом, которое Кишш обыскал бы охотнее всего, если бы только мог, был расположенный на улице Оссолиньской, по соседству с Саксонским Дворцом, дворец Брюля, в котором сейчас размещалось царское посольство. Именно там, за несколько часов перед визитом Туркулла у КАзановы, начался несравненно более важный визит. Около четырех вечера возле ворот остановились санки с мелкой фигурой в длинной военной шинели, которая эффективно защищала от нездоровой заинтересованности наблюдателей. Человечек этот выглядел спящим, но, прежде чем покинуть сани, успел заметить внимательным взглядом, что посольство находится под наблюдением. В подворотне, ведущей во внутренний двор, он отдал салют командующему охраной капралу и передал какой-то документ. Потом они немного переговорили, капрал пропустил приезжего, а сам вернулся в сторожевую будку. Два человека Кишша, следящие за посольством, тоже особо не парились – курьеров сюда прибывало достаточно, а это, вне всякого сомнения, был "почтарь" какого-то из российских корпусов, а то и правительственный, из Петербурга. С ним была типичная кожаная сумка для бумаг.

Человек в шинели упругим шагом промаршировал через двор, с любопытством присматриваясь к двухэтажному фасаду с тремя могучими ризалит[45]ами, украшенными аллегорическими фигурами, вышедшими из-под резца самого Дейбла[46], у входа во дворец энергично доложился очередным охранникам, после чего поручик провел его вовнутрь, а сам прибывший исчез с глаз наблюдателей.

Во дворцовом холле прибывший неожиданно остановился: со второго этажа, через лестничную клетку до него донеслось пьяное пение.

- И кто это так орет там? – спросил он.

Поручик злобно глянул на коротыша и буркнул:

- Не твое дело! Ступай!

Прибывший расстегнул шинель, сбросил ее с плеч на пол вместе с сумкой, открывая блестящее от золота одеяние сановника и шепнул голосом, от которого у поручика застыла в жилах кровь:

- На караул!

Два каблука щелкнули, словно пистолетный выстрел. Чужак проследил за правильностью позы офицера в течение долгих нескольких секунд и повторил свой вопрос:

- Ну, и кто же там так орет?

- Пол... полковник Игельстрём, ваше превосходительство!

- Где князь?

- Его княжеское высочество поехал с супругой на прием к шведскому послу, ваше превосходительство?

- Укажи мне апартаменты, где я мог бы умыться и отдохнуть, потом принесешь туда горячий обед.

- Так точно, ваше превосходительство... А... не следует ли послать за князем?

- Не нужно, я его подожду. Никакого возбуждения, спокойствие... Знаете ли вы, что за дворцом шпионят с улицы?

- Знаем, ваше превосходительство.

- Это хорошо. И с какого времени вы знаете?

- Уже две недели, ваше превосходительство.

- Это нехорошо. Похоже на то, что только две недели назад кто-то из вас был трезвым. Да, кстати, не мешай полковнику Игельстрёму, пускай себе поет.

- Благодарю, ваше превосходительство!

- За что же это ты благодаришь?

- За то, что... что вы не приказываете мне успокоить полковника, ваше превосходительство. Голову бы мне разбил, как выпьет, так... так...

- Понятно. Веди.

Поднимая с пола шинель и сумку, поручик спросил:

- О ком не следует доложить, ваше превосходительство, когда князь вернется?

- Барон Сальдерн, сынок.

С приема у шведов Репнин возвращался в прекрасном настроении. Но как только он узнал, кто уже несколько часов ожидает его в посольстве, веселье тут же сбежало от него, будто перепуганный заяц. Приезд Сальдерна он ожидал, как ожидают неизбежной простуды или зубной боли; он знал, что этот визит, раньше или позднее, обязан произойти. Вот только он не предполагал, что это посещение может состояться без предварительного объявления. Так что, когда визит все же состоялся, у Репнина сложилось впечатление, будто бы в него выстрелили из засады.

Сальдерн был единственным, исключая царицу, человеком, которого князь Николай Васильевич Репнин опасался психически, биологически, неважно, как это назвать – боялся страшно. Этого чувства не смягчало осознание того, что, помимо Екатерины, Сальдерна боятся все, включая и ее любовников. Репнин понимал, что серый кардинал заместительницы Бога прибыл проконтролировать его деятельность на берегах Вислы, и одна лишь преисподняя, из которой Сальдерн вылез, знала, чем все это кончится.

Когда в секрете он появился в Варшаве в феврале 1766 года, барону Каспару Оттону фон Сальдерн не исполнилось 55 лет, но на свои годы он не выглядел. Этот сын немецкого чиновника родился в княжестве Гольштейн, из которого был родом и царь Петр III, супруг Екатерины, убитый ее фаворитами. Получив юридическое образование в Геттингене, Сальдерн поначалу работал в тайном гольштейнском совете. В Петербург его вызвали в 1763 году, оценив его различные таланты, среди которых первую скрипку играли провокации, но не пугающе выделяющиеся, так как в оркестре способностей этого человека находилось достаточно более тонких смычков. Он молниеносно сделался основным советником Панина по заграничным делам, что было равнозначно наивысшему уровню в политической иерархии империи.

Разогнавшись в стремлении к власти, Сальдерн совершил несколько ошибок, поскольку разгонялся уж слишком быстро, а излишняя спешка всегда приводит к ошибкам. За это он получил по носу от ревнивого Панина. Так что формально обергофмейстер Никита Панин одержал триумф, сводя слишком уж амбициозного немчика до роли одного из своих рядовых подчиненных. Но даже и при таком виде сотрудничества конфликтов хватало, в основном, по причине Пруссии, с которой Панин желал сотрудничать, что Сальдерн считал для России губительным. Министр и оглянуться не успел, как его подчиненный вырвался из рядов. Панин обнаружил его в кабинете царицы. Когда он вошел, Екатерина и Сальдерн разговаривали по-немецки (как Сталин с Берией по-грузински, что "глушило" других присутствующих), а министр хорошо этим языком не владел. Царица впоследствии объяснила ему, что Сальдерн нужен ей для устройства в Дании спорных прав, касающихся гольштейнских имений ее сына, великого князя Павла. Панин стоял так где-то с четверть часа, а эти двое не обращали на него внимания. Когда он вышел – то присоединился к кругу тех, кто боялся Сальдерна; в особенности же он боялся немецких бесед того с Екатериной.

Эмансипированный царицей в рамках ее персональной (кадровой) политики "разделения и властвования", Сальдерн официально и далее был советником президента Коллегии Иностранных Дел, графа Панина, и исполнял его приказы – исполнял же их тогда, когда на это у него было время, то есть, когда он не был задействован в какой-нибудь тайной миссии непосредственно Екатериной. Благодаря этому, он находился в постоянных разъездах, а если и возвращался в Петербург, то только лишь затем, чтобы втайне вести переговоры с владычицей, сдать какой-нибудь рапорт Панину или же получить новые инструкции, после чего вновь отправлялся куда-то. Не будучи охотником до светской жизни, он редко появлялся в салонах; иногда его не видели там месяцами, и, хотя там и понимали, что он выполняет важные для Империи задания, это пробуждало в петербургском "monde" подшитое любопытством беспокойство. Но никогда это не проявлялось в открытых комментариях, уж слишком его опасались, чтобы еще недовольно ворчать на него. Так что наиболее резкое замечание, которое было услышано о том в салонах над Невой, вышло из уст приезжего аристократа, которому, по причине преклонного возраста, уже нечего было терять:

- Это возмутительно, что никогда мы не видим господина Сальдерна! Он не посещает светских собраний, не удостаивает нас визитами, будит нездоровое любопытство. Хотелось бы его, наконец-то, увидеть! Я в Петербурге уже почти что четверть года, а до сих пор не имел чести... Пускай покажется, и мы перестанем сплетничать, ибо пока что он предстает перед нами громаным пауком, сидящим посреди своей сети и высматривающим, кого бы ухватить.

В Петербурге о Сальдерне говорили (очень тихо), будто бы он почитатель сатаны, хотя на самом деле он был всего лишь почитателем власти, что, впрочем, могло быть и близким по значению, приняв во внимание извечную уверенность мистиков, будто бы сатана постоянно вмешивается в формирование истории. В истории России эта вера находила сотни подтверждений, начиная с массовых убийств по приказу Ивана Грозного и Петра Великого (каждого из них считали Антихристом), вплоть до массовых казней крестьян, противящихся колхозам, рабочих, офицеров и интеллигентов, коммунистов и антикоммунистов при Сталине, и ее можно было наблюдать на всех интеллектуальных уровнях, от безграмотных до философов, мыслителей и писателей (примером здесь Владимир Соловьев, Дмитрий Мережковский или Федор Достоевский со своими "Бесами").

В самых демонических слухах о Сальдерне все же имелась щепотка истины, даже если сами сплетни противоречили одна другой. Говорили, будто бы он скопил огромные богатства, запуская руку во владения собственных жертв. Нет, он никогда не делал этого. Зато так поступало его семейство, вывозя кучи золота в Германию, в чем он никак не мешал, а пользоваться богатствами начал гораздо позднее, на старость, когда после гигантской интриге против Панина утопил оберминистра в глазах царицы и убрал того от двора, и когда сразу же после того, обнаглевший, он совершил величайшую ошибку (начал излишне заботиться о политической самостоятельности наследника трона, великого князя Павла), после чего ему пришлось притаиться в изгнание в Гольштинии, где ему оставалось лишь изображать величие с помощью золота.

В то время, когда он обладал неподдельной властью, к неподдельной пышности он был безразличен. Это был тип фанатика, не похожий на кого-либо в тогдашней российской иерархии. Все они каждым своим движением, выражением глаз и даже внешностью выдавали жажду обогащения, но Сальдерн – в отличие от них – был аскетом. У него были холодные, безразличные глаза отшельника: некоторые говорили, что его голова походила на голову святого. В его таинственном характере граничили суровость, жестокость и некая разновидность сентиментализма, унаследованного от чтения французских книг. Единственной его слабостью был пудель по кличке Вольтер, что Екатерина (которую творцы французского Просвещения, с Вольтером во главе, обожали в качестве... опоры европейского либерализма, настолько та замутила им всем головы) считала превосходной шуткой.

Репнин не видел его очень долго, уже более двух лет, но лицо этого коротышки, худого словно борзая, никогда не устающая охотой, увиденная хотя бы раз, осталась бы в его памяти даже через тысячу лет. Деликатные, квазисемитские черты, птичья головка, синие, стеклянистые и пронзительные глаза; пугающие, словно клюв козодоя, губы. В ходе приветствия Сальдерн показал два зуба, что должно было означать, что он улыбается.

- Cher prince, как же я рад, видя вас...

- Мне весьма жаль, господин барон, что вам пришлось ожидать; если бы я только знал...

- Я не скучал, у вас так же весело, как в пивной, это постоянное пение...

Репнин стиснул губы – все посольство было наполнено пьяными воплями Игельстрёма.

- Это певцов со столь замечательным голосом, вы держите здесь, в Варшаве, для себя? Наверное, стоило бы представить их на петербургских сценах.

- Это такая шутка? – запротестовал Репнин.

- Если шутка, тогда почему же вы не смеетесь?

Нервы Репнина напряглись, словно постромки лошади, которой хозяин, резким рывком напоминает, кто сидит в седле. Он стоял, потея и борясь с собственной яростью, а его гость всматривался в него холодным взглядом. Посол понял, что сейчас он должен выступить.

- С ним вечно так, сплошные неприятности, - горьким тоном произнес Репнин.

- Вы недовольны полковником Игельстрёмом, князь?

- Ну, этого я не говорил...

- Почему же, говорили.

- Да... Полковник Игельстрём хороший солдат, но... в качестве дипломата он слишком многое желал бы устроить силой...

- А это вовсе даже не глупо. Меня учили, что если сила аргументов не действует, тогда следует применить аргумент силы.

- Я не это имел в виду, господин барон...

- Знаю я, что вы имели в виду, князь. Что Игельстрём – грубиян. И потому ли вы никак не можете справиться с его пьянством?! Если вы боитесь одного-единственного пьяницу, причем, из собственной конюшни, тогда как вы хотит справиться со всем пьяным народом?

- Его я не боюсь, но... я же не могу... Полковник Игельстрём, как офицер, подчиняется графу Орлову, его лишь командировали в посольство.

- Ага, выходит, что вы не желаете оскорбить графа Орлова, поскольку он спит в первой постели России? Но это не его постель, и это не он выслал вас сюда с полномочиями. Эти же полномочия включают и полную ответственность за персонал посольства. Следовало бы укротить выходки полковника, ибо человек, который слишком долго пьет, слишком много и болтает в несоответствующих местах! Есть такая русская поговорка... Вы не напомните мне, князь...

- Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, - "напомнил" Репнин, собрав всю волю в кулак, чтобы не заскрежетать зубами.

- Вот именно! А что вы сами об этом думаете?

- Я поясняю это ему, когда он трезв, только все безрезультатно, господин барон!

- В связи с этим, давайте пойдем пояснить это ему еще раз. Меня учили, что если не действует сила аргументов, наилучшим будет аргумент силы... Похоже, я это уже говорил, повторяюсь, это дорожная усталость.

Игельстрём сидел в полутемной комнате вместе с ординарцем и адъютантом, которые тоже были пьяными. На полу валялись бутылки, кувшины, огарки сечей, сбитые со стола бумаги, фрагменты мундира и головные уборы. Полковник сидел за столом, голый до пояса, красуясь прекрасно сложенным, покрытым мышцами торсом, а поскольку все остальное закрывала столешница, могло показаться, будто бы он сидит голый, будто древнегреческий полубог. Прежде чем Сальдерн с Репниным остановились в коридоре возле не закрытой двери, он перешел от пения к философствованию, почтив очередным стаканом радостный момент, в котором его покинула икота.

- Ик... ааааа!... Ик... аааа!... Повсюду жестокость... Это точно! Вот поглядите, зачем Господь Бог позволяет матерям переживать своих сыновей, это же какое огромное страдание. Или война... Война!... Помню свою первую войну, много тогда людей умерло, много парней пало, крови столько, что о-го-го! А вот вторую, вы только гляньте, и не помню! Два года мы воевали, а я ничего и не помню!... Помню только груди тех монашек из монастыря под городом, который мы захватил... как же он звался?... Черт подери! Не помню! Только те груди, молодые, крепкие, набухшие, будто золотые яблочки, сладкие, пахучие, что твой виноград, открытые, кричащие, красивые!... Мы просто ошалели, бельма на глазах!... Мать родная, откуда это в человеке берется? Ну вот скажите, Иван Сергеевич, откуда?!

- Н-не... не знаю... го... господин полковник... - - пробормотал адъютант, голова которого давно лежала на столешнице, в луже вина или водки.

- Называй меня Иосиф... Иван Сергеевич... Ну скажи, откуда?!

- Я не знаю... Иосиф... каждый ебаться любит... Мы тоже насиловали.

- Вот видишь. Я хорошо это помню... Мы сосали те груди, пили с них вино, давили и, раздирали их, ууух!... А они трепетали, дрожали от слез, гладенькие, блестящие, вспотевшие, что у одной, то и у другой – одинаковые, с торчащими сосками... Аааа!

Он наполнил стакан и выпил одним духом, стряхивая остатки на пол.

- Уууф! Поверьте мне, Иван, и ты, Василий, что нет на свете худшего сукина сына, чем я...

Адъютант преодолел силу притяжения и вырвал волосы из лужи на столе.

- Да что вы... что вы... такие вещи, ваше благородие!

- Это блатная правда[47], - вздохнул Игельстрём и влил в горло очередной стакан, как бы для подтверждения того, что не врет.

Ординарец свалился со стула на пол, чего адъютант не заметил, поскольку заснул с лицом в лужах разлитого спиртного; Игельстрём же продолжал рассуждения, безразличный к исчезновению одного из слушателей:

- Ну скажите, и какой смысл имели эти мои войны? Говно! В войнах Цезаря смысл был? Был. В войнах Ганнибвла был смысл? Был. В смерти Антония имелся смысл? Ну, был! Они сражались за красивейшую в мире задницу! А варвары? Был. А что мои? Говно заебательское, вот что![48]

- Это он совсем ужрался, пиздит так без толку уже второй день! – шепнул Репнин.

- Ну, не совсем уже и без толку, - ответил ему шепотом Сальдерн. – У вас интеллигентные сотрудники, князь, мои поздравления... Он прав, история все идеализирует. Смысл всегда имеется в давних войнах, цели и последствия которых всем известны, и которые мы видим на картинках. То, что касается нас, что происходит сейчас, кажется нам плоским и лишенным выражения, как и всякие будни. Современность – это нудная комедия с трагичной изюминкой именно тогда, когда приходится умирать от пули в расцвете жизни. Давайте еще немножко послушаем, это довольно-таки любопытно.

- Я же вижу это, вижу! Две армии идут одна на другую! Маршируют во имя Христа Спасителя и во имя Аллаха Спасителя, маршируют уже веками, маршируют. То туда, то сюда, мать их ёб! Словно бы червяки ползали по нашему телу. Собираются в поле между одним городом и другим, устраивают парады, и снова того по морде! Их знамена реют на ветру. Слышу гул пушек и отзвук турецких пищалок. Шаг по приказу, блядь, залп, шаг, залп, трупы застилают поле, марш – вперед! Летят ребята, бегут за отчизну. За царя-батюшку, за Пречистую. А игу срать на все, что перед ним и за ним. Все летят с царем-батюшкой в сердце, а игу насрать!

Сальдерн переступил порог и сказал:

- Приветствую вас, полковник, от имени Ее Императорского Величества, царицы Екатерины.

Игельстрём дернулся, словно под прикосновением раскаленным железом.

Он застыл, широко раскрыл глаза и затрепетал веками, пытаясь пднять свое естество до уровня, определенного пятью словами, которые он только что услышал.

Какое-то мгновение лицо его выражало чудовищное усилие воли.

Затем он поднялся, совершенно трезвый, напряг обнаженный торс и отдал салют:

- Иосиф Андреевич Игельстрём выполнить приказы готов, ваше превосходительство!

Сальдерн повернулся к Репнину и произнес тем же самым бесстрастным голосом:

- В следующий раз расстреляйте скотину в течение четверти часа, разве что отпущение грехов займет больше времени.

После чего вышел, а Репнин поспешил за ним. В кабинете посла им подали кофе.

- Что слышно у короля? – завел разговор гость.

- Развлекается: танцует, трахается, охотится. В течение последней недели его увлекала охота, которую устроили в Лазенках и Уяздове. Он застрелил восемь лосей и три медведя. Сам Понятовский зарубил приличного оленя с такими рогами, каких еще ни один муж в этом городе не носил через три месяца после свадьбы.

- Да, собственно, прошу меня простить, со всем этим позабыл спросить о здоровье княгини...

- Благодарю, супруга чувствует себя хорошо, немного скучает по петербургским белым ночам... Ради развлечения она сопровождала двор на охоте, - ответил Репнин, сглатывая оскорбление.

- А как ваша охота?

- Думаю, что все движется вперед. Браницкий уже почти что наш, несколько других, из наиболее значительных – тоже.

- Так, между нами, сообщу вам, князь, что в Петербурге считают иначе. Царит мнение, будто бы все здесь идет паршиво, поскольку Чарторыййские расширяют свое влияние и все более нагло сопротивляются нашим замыслам.

- Я пытаюсь этому противодействовать, господин барон, но это требует времени!

- Несомненно... Вот только, издали это время кажется чрезмерным, слишком тянется, ну а удлиняющееся ожидание пробуждает нетерпение. Тем более, что не были завершены даже столь мелкие дела, как изгнание того итальянского наглеца, который по приказу германских розенкрейцеров вынюхивает пурпурное серебро в Польше. Неужто это тоже сложно?

- Я сделал многое по этом делу и довел до такой ситуации, что, казалось уже, что Казанова просто обязан будет сбежать, а он все еще сидит в Варшаве!

- Так может, следует сменить его позицию с сидячей на лежачую посредством наиболее сильного из аргументов? В отношении Чарторыйских это было бы нелегко, но в отношении него?

- Господин барон, как вам известно из моего последнего рапорта...

- Я не знаком с вашим последним рапортом.

- Неужто он еще не дошел до министерства?!

- Прошу не беспокоиться, наверняка уже дошел или вскоре дойдет, и, наверняка, в ответ на этот рапорт граф Панин выдаст вам новые инструкции. Вероятно, это я привезу их вам, но пока что это тайна, об этом не знает даже сам министр.

- Не понял... Так что сейчас...

- Сейчас я не привез никаких инструкций, поскольку мой визит в Варшаве является абсолютно приватным и тайным, и господин министр не имеет о нем пока что понятия.

- То есть как? Я и вправду не понимаю.

- А вы и не должны, князь. Будет достаточно, если вы поймете, что Россией управляет не граф Панин, но Ее Императорское Величество, царица Екатерина. Это она шепнула мне недавно, что наряду с гольштинскими делами, вскоре мне придется заняться еще и польскими, а я не люблю заниматься чем-то, чего хорошо не знаю, вот я и приехал в Варшаву за наукой. И хочу попросить, князь, чтобы вы стали моим учителем. У вас на мое обучение имеется три дня, затем я возвращаюсь, потому что оставил Вольтера, а он терпеть не может, когда мы расстаемся. В тот день, когда граф Панин получит от Ее Императорского Величества приказ включить барона Сальдерна в польские дела и вызовет меня к себе, я не могу стать невестой, которой перед первой брачной ночью говорят, что сейчас она станет делать детей, а она этим словам удивляется, ведь н дворе зима и аисты еще не прилетели. К тому времени я желаю знать проблемы этой страны и не делать из себя идиота. Я понятно выразился?

Все это он выразил достаточно ясно, чтобы отобрать у посла какие-либо иллюзии; наступило то, что должно было наступить: царица посчитала, что пришло время, и решила осветить голштинскими глазами работу семейного дуэта Панин-Репнин. Все, что сказал Сальдерн, означало, что следует забыть о семейных узах и прислушиваться к словам немецкого барона внимательнее, чем к приказам первого министра империи. Формально, граф Никита Панин и далее был "первым после Бога", а муж его племянницы, князь Николай Васильевич Репнин, его правой рукой на территории Польши. На практике же у обоих гигантов портки были полны страха перед обычным статским советником, каких много крутилось в министерских кабинетах, на первый взгляд совершенно неважным, но это только на первый взгляд.

Князь Репнин понял то, что должен был понять, и не намеревался коллекционировать неприятности, хоть как-то "выступая" против Сальдерна; удовольствие презирать этого гольштинца он оставил собственной душе, молчаливой и гордой; продажной же девкой сделал свое лицо, готовое поддаться сильнейшему. Впрочем, Сальдерн и не собирался его томить. Он сказал только то, сколько было необходимо, чтобы посол увидел новый расклад фигур на залитой темнотой шахматной доске, после чего сделался предупредительно милым. Словно пантера, которая сожрала дитя, а теперь вылизывает лицо молодой матери, успокаивая ее на будущее, потому что пока она голод успокоила, а в нервничающей добыче образуются кислоты, портящие вкус мяса.

Это я вижу во сне. Не как обычно, когда с широко раскрытыми глазами слежу за всем с Башни Птиц, но словно бы в сновидении, когда лицо погружено в подушку. Иногда картинка немного нерезкая, затуманенная и деформированная, зато наполненная интенсивными цветами, что делает ее более убедительной. Вижк Сальдерна в виде одетого в черное "немчика", дьявола из сказки про Убуртиса, когда он превращается в князя преисподней Люцифера и разговаривает с господином ада, Вельзевулом, а тот, хотя и сильнее Люцифера, внимательно того слушает. Это картинка из рассказа, включенного в одну из моих книжек, рассказа, называющегося "Собор в аду"[49], о визите Люцифера (латинское Lucifer – Несущий свет), в одном из адов вселенной, управляемой Вельзевулом (семитское Baal Zebub – Повелитель мух). Я вижу их в некоем сказочном интерьере, обустроенном стенами, в которых полно ниш, зубчатых верхушек и башен, шпили которых нацелены в небо. Я так подумал, что человек, владеющий ключом к этому замку, подобен птице, кружащей над той землей со спокойствием хозяина, или же демону, держащему в руках во время отдыха человеческие мысли и деяния.

Я слышу князя преисподней, когда он спрашивает:

- Скажи мне, Вельзевул, что этой стране более всего нашим деяниям способствует?

И слышу я голос повелителя мух, который отвечает:

- Пропасть между образованным королем, который семью языками владеет, к водке отвращение испытывает и одну лишь культуру рад был бы распространять, и дворянской чернью, вечно грязной, пьяной и неграмотной, но без которой он, все же, ничего не способен сделать.

- А что еще?

- Слабость того короля, который нам служит, и который остается пред нами в детском страхе. Когда он направил делегата во Францию, а мы по этой причине в гнев попали, он отвечал за это со слезами, словно ученик, попавшийся на краже с базарного прилавка. Я удерживаю его за узду у самой морды, не щадя ни ругательств, ни угроз, не смягчая их, чтобы он не сделался истинным монархом.

- Еще что?

- Похоже, что шляхетские мозги. Если бы глупость была болью, практически все из них выли бы днем и ночью.

- Неужто и вельможи столь же глупы?

- Вот содержание им бы денежное только и получать, а это самое главное, поскольку весьма пользительный инструмент, кладя денежку в вытянутые лапы, сделать можно.

- И из Чарторыййских тоже?

- Чарторыййские всего лишь одни, остальных купим.

- И эти остальные Чарторыййских перевесят?

- Перевесят или не перевесят, мне это все равно, ибо сами они не такие уж и страшные, как могло бы показаться. Ничего крупного они не сложат.

- Ты уверен, Вельзевул?

- Господин мой, ни в ком я не могу быть уверенным, кроме себя самого, зато знаю я, что нет в аристократии этой страны духа Гизов, Медичи, Годуновых, Эссексов и Валленштайнов. Никакой польский магнат никогда не оказался великим, ни в добром, ни в злом. Никто из них не довел до державной драмы. Таковы ляхи: пустые внутри, полностью лишенные гениальности великой драмы, слишком слабы они сердцем и волей.

- То есть, ты никого не боишься?

- Боюсь, мой повелитель, только тех, намерения которых мне не ведомы, хотя и знаю, что они мне враждебны. И не обязательно это из магнатов, и голыша будет достаточно, но крепкого.

- Выходит, имеется такой.

- Имеется. Начальник полиции, которую здесь "воронами" прозывают. Белньский. Черный ворон!

- Ты не боишься народа, а всего лишь человека?

- Боюсь людей, подобных ему. А народ?... Имеется в этом народе, при всей его глупости, косности и неуравновешенности, культивируемый будто реликвия дух свободы в позолоченном сосуде из слов и призывов, что веками существуют. Они сами это панцирем своим считают.

- Так нет же такого панциря, которого нельзя было бы разбить, сжечь или продырявить, Вельзевул.

- А этого, учитель, не нужно ни разбивать, ни жечь, ни дырявить. Наверняка дух, как об этом говорят, бессмертен, но ведь и форма важна, а большинство людей только к ней и привязывается, к тем символам, которые этот дух выражают. Разбить сосуды, в которых этот дух хранится, означает подавить его, возможно, даже уничтожить его. На первый взгляд, систему эту можно повсюду использовать, ибо подход верен. Только в Польше это было бы кардинальной ошибкой, ибо дух польской свободы проживает в сосуде, прозванном "liberum veto".

- И что же теперь делать?

- Не считаясь ни с какими расходами, сосудец этот, вместо того, чтобы бить его, следует укрепить, ушко схватить и весь хорошей крышкой запечатать, чтобы дух смуты, противящейся всему прогрессивному и страну эту вперед толкающему, не испарился. Ужасно смешно называть его свободой, а они именно так его и зовут. Позволим же им и далее праздновать на собственных похоронах.

- Ну а сосудец религии?

- По сути своей совершенно иная материя, господин мой. И концепция иная. Этот вот сосуд в мелкие черепки разбить следует, или же...

- Или?

- Или вообще его не касаться.

- И что же ты выбрал?

- У меня нет выбора, мой повелитель, подчиняюсь приказам. А приказано мне сделать равноправными тех, которых сами они еретиками зовут, и сделать из иноверцев подчиненных нам слуг, церковь же ляхов ослабить, насколько только можно. Знаю, что это нелегко будет.

- Если бы все было так легко, Вельзевул, ты бы занимался своими делами в другом месте, а сюда мы бы прислали какую-нибудь мелкую сошку.

- Мой повелитель, неведом тебе жестокий религиозный фанатизм ляхов, сжигание ведьм до нынешнего дня не кажется здесь чем-то особенным. Бешеный клир овладел их сердцами, и все подстрекает, а уж подстрекать он умеет. Так что игра рискованная...

Неожиданно сделалось тихо. Умолкла деликатная ритмика серебристого лезвия. Теперь мне необходимо читать у них в мыслях, что выходит довольно трудно. Когда они говорят – все легко, словно бы кто-то консервным скальпелем вскрыл им головы и извлек наружу покрытые печатным текстом складки мозгов. Когда они молчат – на складках нет букв, имеется только лишь сигнальный код, который еще необходимо принять и расшифровать. И парят за ними в воздухе, касаясь моего лба, наполненные содержанием длинные перфорированные змеи. Каждое слово, словно выбитое иголкой машины Брайля для тех, кто смотрят, не открывая глаз. Слышны очередные наколочки: тик-тик-тик-тик-тик! Стоп! Игла в устах Вельзевула замерла.

В какой-то миг в нем нарождается извращенное желаньице поговорить откровенно, честно признать, что после двух лет пребывания на берегах Вислы все здесь не так, как вначале; ибо сразу он был уверен в том, что равноправие иноверцев окажется гениальным ходом; а тот таким не оказался, поскольку он способен укрепить католический сосудец национального единства и повернуть ярость против инициаторов интриги. Но этого он не может себе позволить, ибо это было бы слабостью, а слабостью способно воспользоваться даже дитя. Он знает об этом и стережется этого.

Люцифер тоже знает... Ему смешон стоящий перд ним дурачок, вот только об этом ему не скажет. Говорит:

- Приказы не поменялись, риск имеется в любой игре, а трудности можно преодолеть. Если не действует сила аргументов... Но это в самом крайнем случае. Какова их военная потенция?

- Смешная, мой господин. Коронный гетман не способен усесться на коня, большинства офицеров в полку никогда не видели, все их время занято написанием эротических стишков для дам и танцами...

Стоп!

Что-то в моем сне портится, мечет моим телом по постели, словно бы я желал сбросить сидящего на моей груди василиска.

Их голоса убегают в далекие пейзажи, в ландшафт, заполняющий пространственные рамки словно тщательно покрытый живописью холст. Все здесь выглядит так, как во времена Христа. Искривленные зеленые оливковые деревца, судорожно цепляющиеся за выжженные солнцем горные склоны, а в орошаемых водами Иордана долинах растет виноградная лоза. На возделываемых с громадным трудом участочках на террасах, очищаемых от камней поколениями земледельцев, ослы и худые волы тянут плуги. Возле колодцев собираются гурьбой женщины в цветастых, расшитых одеждах, чтобы стирать белье и сплетничать, а молодежь перед низенькими хижинами с белыми стенами танцует хору.

Этот пейзаж словно странное озеро, на котором не нужно бояться ни злобных рыб, ни водных монстров, но только лишь идиллически выглядящих рыбаков. Доносятся далекие отзвуки "Энеиды", в которой, возможно, и была наука, как избегать опасностей, но библиотека превратилась в стопку листьев, которые гоняет самум, и в ней легче протянуть руку за смертью, чем за книгой...

- ...распусти слухи и запусти в оборот монеты иллюзий. Чингисхан всегда, перед тем, как захватить какие-то территории, высылал туда своих агентов, которые рассказывали народу о благодеяниях, которые несет с собой татарская орда... Народ этой земли обязан поверить в то, что пока мы находимся здесь, от сильных мира сего познают они меньший вред, чем без нас.

- Народ?... Та грязь, по которой топчутся вельможи, сильнее работая каблуками, когда эта грязь еще и жалуется. Что мне до него?

- Не позволяй его наказывать, когда он ропщет, и поступишь разумно. Тем самым покажешь, что ты спаситель от недоли, а кроме того, укроешь от испытаний, которые могут прийти. Черни следует давать роскошь полаять на тех, кто их гнетет, ибо в противном случае ее жизнь была бы настолько тяжкой, что направляемая руками наших врагов, она могла бы стать, по причине одного лишь своего числа, грозной. Провозглашай, что люди равны по воле Господа, что является правдой, а нет лучшей лжи, чем правда, которая вселяет надежду в людские души.

Покрытые буквами листы с книжных шкафов слетают в большую шляпу с белой подкладкой и красными полями, располагающуюся на золотом треножнике перед моими глазами. Тексты речей, обольщающие фразы "молчащих псов", словно колесницы ангела, несущего освобождение, и молитвы, снующие по пустым костелам: "Боже, когда будешь раздавать народам милости свои, соизволь поглядеть и на эту страдающую землю, о которой позабыл за кучей дел!".

Жарко так, что невозможно выдержать. Тяжелая, сырая жара захватывает в клещи и не отпускает. Можно было бы подумать, что как раз эта жаркая влага вызвала преждевременное старение ландшафта: морщины и гадкий характер чего-то такого, что где-то уже видел.

- ...только глупец выберет малую ложь, что принесет малую выгоду. И нет такой большой лжи, которая, раньше или позднее, не не вошла бы в уши достаточного большого числа людей. Это уже вопрос статистики, а не морали или разума. Чем наглее ложь, тем больше и вероятность того, что люди в нее поверят, ибо каждый подумает: ну, так лгать никто бы не осмелился. Чем чаще будет повторена, тем более ложь эта станет достоверной, и вскоре сам отец примет ее за истину, с тех пор сделается она непоколебимой правдой: лжец и оболганные признают одну веру...

Вижу их спины, удаляющиеся мягким лётом стервятников – Вельзевула, бродящего в пыли мертвой дороги, и Люцифера, едущего рядом на коне. Мир, отрежиссированный его руками и дланями Бога, который никому не показал лица, расступается перед ними словно золотые врата Сезама, заставленные двигаться магическим заклинанием из Апокалипсиса. В застывшем воздухе после них остается вибрирующий след. У ног моих вспотевшие валуны, но я все так же догоняю их взглядом и слухом, мои губы – жгучая соль, которую слизывают мои птицы, желающие облегчить мне мой бег. Шершавый шепот Люцифера оседает на моих веках слоем твердеющей пыли:

- Надо надежных поляков!

- Я делаю это, учитель, золотом и пурпурным серебром, как и говорил. А что делаешь ты с теми, кто мечет тебе бревна под ноги?

- Тех с радостью накормил бы пулями, начиная со священников, как в тот канун Рождества, когда в первую очередь мы всех священников казнили!

- То было время войны. В мирное время вынь только из корзины подгнившие яблоки, которые заражают остальные плоды, и этого будет достаточно. Найди убийц, чтобы втихую убирать противников. Смастери себе боевую группу из ляхов-преступников, поставь во главе хорошего пса, и твои враги сделаются обитателями кладбищ.

Роскошь закатного солнца, бушующего в волосах и не гасящей тревоги, вскипевшей под черепом, облепляет меня коконом слабости – мне кажется, будто бы мои конечности, грудь, живот и спина принадлежат кому-то другому, кто всего лишь занял мне их на время на этом пути. Я бегу с непокрытой головой, освобожденный от колебаний и не знающий страха, вот только не располагающий собственным телом. Мрак словно святилище ненависти – громадный черный дом с одной дверью, туннель с огоньком на конце, кружочком бледного свечения, являющегося фоном для силуэта князя преисподней и повелителя мух, что маячат предо мной, очерченные никой электричества, искрящейся от движений их тел. Невидимые деревья леново потягиваются, мне слышен скрип их чресел...

- Это должен быть пурпурный убийца со сворой волкодавов, хитрых и способных убить в любом месте и в любую пору, или же похитить человека с улицы или из дома и бросить туда, где питание получают даром, вот только оно ужасно неудобоваримое. Повторяю тебе, Вельзевул, чтобы ты хорошенько понял: эта тайная команда исполняла бы свои приговоры реко, только на исключительно вредных для нас личностях, не обещающих исправиться, а еще она осуществляла бы аресты людей, из которых их секреты следовало бы добывать силой. Но для этого у тебя должно быть тайное узилище. В твоем дворце подвалы имеются?

- Обширные, мой повелитель, с двумя подземными выходами в город. Вот только...

- Что?

- Это мне следует устроить тюрьму в доме, в котором я сплю, ем, занимаюсь любовью и политикой? Всего лишь в нескольких метрах под моей кроватью?!

- Ты здесь, Вельзевул, не за тем, чтобы есть, спать и заниматься любовью, ты должен заниматься политикой, и как раз тюремной!

Черная тень окутала землю. Все молчит: купающиеся в океане неба звезды; земля, сонная прижатыми к себе складками оврагов; лунный свет, извлекающий из ближайших деревьев и предметов их призрачную наготу. Мое тело высвободилось от бремени жары; глаза свободны от пытки солнца, ноги легкие и свежие, живо бегущие в пыли, которая глушит неистовость шагов. Все настолько тихо, будто бы все умерли, и на свете остались лишь мы трое. Я иду рядом с ними, но они моего присутствия не замечают. Их всего двое, а что же делаю я, раз меня здесь нет?

Тик-тик-тик-тик-тик-тик-тик...

- Учитель... но если это станет известно...

- А это уже твоя забота, Вельзевул, чтобы ничто ведомым не стало!

- Понимаю, учитель. Если это приказ, подвал я приготовлю.

- Нет, дорогой мой, это всего лишь совет, исходящий из доброго отношения. Игра становится опасной, а пассивные никогда не выигрывают. Приказы впоследствии поступят, и если окажется, что прибыли поздно, то наказан будет не тот, кто приказы раздает – наказывают только тех, кто приказы получает.

Неожиданно травы начинают ложиться на землю, стегаемые струями дождя – небо спустило грозу с поводка. Свет с конца тоннеля приближается и оказывается пламенем факела, который держит человек в закрывающем все лицо капюшоне без отверстий для глаз. Он шагает, ничего не замечая, даже убегающей у него из-под ног земли. За ним другие фигуры в монашеских одеяниях и больших капюшонах тащат траурный катафалк. На широком одре видны покрытые перьями останки громадной птицы, чей клюв вывернут в небо, словно перекладина опрокинутой виселицы. Мертвый глаз белого чудища посылает звездам поток ругани, которую сам я побоялся бы повторить в этой темени. Еще дальше движутся два ряда монахов с факелами. И все это без малейшего шороха, лишь тревожно скрипят колесные оси. Ветер раздувает пламя факелов, высоко поднятых к кронам деревьев. На самом конце – монашки без лиц, армия черных платьев, освещенных пламенем свечей, огонь которых они защищают от ветра и дождя своими пальцами. Все они движутся вдоль каменной стены, проходят мимо всадников и двух пеших, из которых только я поворачиваю голову. В стене, непоколебимо стоящей по стойке "смирно", несмотря на ливень, устроенный из божественных пулеметов, кто-то нацарапал надпись: "Здесь можно плакать".

Просыпаюсь, залитый потом и ищу убежища в собственном дыхании, ожидая, когда утихнет хохочущий гром, что разрывает мой череп. Век не открываю. Мне казалось, что достаточно будет открыть глаза, чтобы я вновь мог увидеть того гордого всадника на нервничающем жеребце, две высоко поднятые головы, животного и его хозяина, чей взгляд достигает самых краев вселенной. Только вокруг меня те же самые стены. Я в пустой комнате, залитой ярким, словно дневным, лунным сиянием. Посредине стоит огромный, блестящий стол, на котором кот с черным мехом пожирает рыбью голову. Заметив меня, он сползает п складкам скатерти на пол, где превращается в дружелюбно скалящегося медведя.

- И ты не спросишь, кто я такой? – говорит он, садясь возле стола.

- Я же и так вижу, ты – медведь!

- Нет, я последняя метаморфоза Макбета, - докладывает он. – А перед ним я был Чингисханом, а еще до того завоевал Трою. Это я построил деревянного коня.

- А прекрасную Елену видел?

- Как и тебя. Она вовсе не была прекрасной, а ее срамные губы были как пальцы, ими она поднимала кувшин за ушко или же хватала рукоять стилета и размахивала себе под животом, что весьма сильно возбуждало. Уже одно то, что несколько мужчин было способно влюбиться в этой сортирной дырке, доказывает насколько низко пали люди того века.

- Но ведь Гомер... скажи мне, верно ли Гомер описал все те события?

- В эпоху троянской войны Гомер был верблюдом в Самарканде и обо всех крупных событиях той эпохи знал только лишь то, что мог о них знать верблюд в Самарканде. Поразмысли над этим.

- Над чем это я должен поразмыслить?

- Над тем, кем сам был двести лет тому назад.

И он исчез, словно дух Банко, я же вновь проснулся, чтобы бодрствовать на площадке Башни Птиц, под голубым, похожим на аквариум, небом, наполненным белыми, беременными плененными рыбами; в тишине, лишенной каких-либо важных звуков, за исключением далеких голосов людей, что умерли столетия назад. Эти люди спускаются сюда, словно в бездну, чтобы открыть передо мной свои души, я же повторяю их шепот.

Кто-то из них шепотом спрашивает:

- Так что... что же можно сделать для Польши?

И кто-то же, одевая свой ответ в шепот:

- Поменять ее место на карте. Прицепить громадный воздушный шар, поднять, полететь на самый центр океана и оставить на верхушках колонн затопленной Атлантиды.

Убийственное бессилие. В этой стране мало вещей гарантировано, но одно наверняка: роль Кассандры здесь всегда сыграть удается.

Теперь же я слышу хоральный шепот, переполненный смехом:

- На верхушках колонн Атлантиды! Ха-ха-ха-ха-ха-ха!

"Смеетесь?... Над кем смеетесь?" – этот вопрос, который один из героев гоголевского "Ревизора" бросает в зрительный зал, уверенный в том, что по сцене кружат персонажи, более смешные, чем сидящие в партере...

ГЛАВА 7

В ТЕАТРЕ

"В огромном мировом театре персонала мало.

В исторических костюмах, с языками различных эпох на устах,

в нем выступают одни и те же персонажи,

разыгрывая парочку извечных конфликтов".

(Эрнст Юнгер)

"Карнавал был просто превосходен. Могло показаться, что приезжие со всех концов Европы сошлись здесь лишь затем, чтобы увидеть счастливого человека, который, ну совершенно вопреки ожиданиям, только лишь благодаря капризу судьбы, является королем", - вспоминал Джакомо Казанова в своих мемуарах последние дни февраля Anno Domini 1766, не зная, что последней февральской ночью счастье покинуло Понятовского по причине Амура.

Станислав Август нравился женщинам вдвойне, потому что, помимо того, что он бы королем, он еще был и красивым мужчиной. Но, поскольку ни одна из них не оставила нам письменного описания Его Королевского Величества, положимся исключительно на сообщения мужчин.

Бнрнарден де Сен-Пьер: "Король Станислав Понятовский обладает благородной фигурой, лицо у него бледное, орлиный нос, выразительные черты, глаза темные, замечательно вырезанные, хотя и несколько косящие (...) Он ловок, восхитительно танцует (...) В разговорах, жестах и походке он переполнен живости".

Казанова: "Польский король был среднего роста, но очень красивого сложения. Лицо его было наполнено изяществом, веселым и выразительным. Он был несколько близорук".

Станислав Василевский на основании описания хроникера Магера: "Король был малого веса, но плечистый, широкогрудый, когда он сидел, то казался более высоким, чем был на самом деле. Черты лица правильные, с римским носом, губы живописно вырезаны (...). "Желание овладеть всеми красивыми женщинами, которых встречал, - так говорит один из дипломатов, - и ветреность, с которой потом их бросал, доставили королю множество неприятелей" (...) Постоянные и временные метрессы, королевы мгновения и владычицы долгих месяцев, принцессы крови, варшавские мещанки и заграничные авантюристки... Излишне обильная всякое время любовная компания вредила как здоровью, так и сохранности величия".

Той ночью страсть к чужой жене повредила только лишь здоровью помазанника, которого Василевский назвал так, как звали Ришелье: "мужем всех жен".

Когда после захода солнца король инкогнито выскользнул из Замка, Туркулл, у которого как раз было дежурство, воспользовался случаем и поспешил на встречу с Рыбаком. Возвращался он уставший, пьяный от водки, через пустой и молчащий, залитый мраком город. Темнота ночи уже готовилась уступить место утру. Неожиданная оттепель растопила снег, заставляя перескакивать на ощупь через крупные лужи. Шаги пажа будили сонные эхо улиц, выманивали замершие по переулкам голоса, будили спящих бродяг и подозрительных типов, укрывавшихся от городской стражи. Неожиданно, когда Туркулл сворачивал с Иезуитской улицы в Канонию, в угломом доме загорелась свеча, и два окна озарились бледным отсветом, словно бы поднялись тяжелые, сонные веки темноты и открыли прямоугольные, направленные на чужака зрачки.

В неясном отсвете паж заметил силуэт человека, стоящего на коленях под стенкой и держащегося за голову. Туркулл склонился к нему, заинтригованный блеском золотой пряжки на башмаке, которая свидетельствовала, что стоящий на коленях овсе не нищий или бездомный бродяга. Он же заметил горячечно глядящие в полумраке глаза. То были глаза короля.

- Сир! – потряс паж плечом монарха. – Что с вами?

Понятовский не отвечал, только зарыл глаза и сполз на землю. В тот же самый миг Туркулл услышал шорох за спиной. Он инстинктивно опустил голову и подскочил к стене. В нескольких шагах от него неподвижно застыл какой-то человек. Из его та вылетали облачка пара. Левую ладонь он держал прижатой ко лбу, во второй руке была обнаженная сабля. Прошло с полминуты, прежде чем до Туркулла дошло, что незнакомец находится в состоянии странной летаргии. Он подошел к нему, сохраняя бдительность, готовый сразу же отскочить в случае неожиданной атаки. Тот отвел ладонь ото лба и, поглядев на пажа уже сознательней, шепнул:

- Игнаций... я... я не хотел его убивать... сабля провернулась в руке... Игнаций... я правда...

Туркулл узнал королевского гайдука, Генриха Бутцау.

- Успокойся! – произнес паж, прежде всего желая успокоить самого себя.

- Игнаций, Матерью Божьей клянусь, я не хотел, желал его только напугать, чтобы он перетал ходить к моей жене... Я... Я люблю ее, Игнаций... Я... не хотел... Томатиса хотел, потому что это он приготовил их первое свидание...

- Кого хотел?

- Ну, я же говорю, ты что, Томатиса не знаешь?

- Мы знакомы.

Что-то такое, что заставляло стынуть кровь, прошипело в его отвте, что гайдук поглядел на пажа с надеждой.

- Игнаций, смилуйся надо мной, не выдай...

Туркулл склонился над телом короля и приложил ухо тому к груди. Затем поднялся.

- Что-то паршиво она у тебя повернулась, а может, плохо наточена. Он жив.

- Herr Jezu, благодарю тебя! – воскликнул гайдук.

- Заткнись, а не то стражу на нас навлечешь! Тебе есть чему радоваться, глупец! Я же с радостью бы плюнул на его могилу!... И не выпяливай гляделки, потом поговорим. Ну а его высочество великий коронный сводник, signore Томатис от нас не уйдет, это я тебе обещаю... Скажи-ка лучше, король тебя не узнал?

- Не знаю... Наверное, нет... только я не знаю.

- Поглядим. С его зрением, да при таком освещении это было бы настоящим чудом. Нужно перенести его в Замок, пока не видно "воронов". Потом спрячешься в конюшне, ну а если бы оказалось, что он тебя все же узнал, я спрячу тебя у одного человека, у которого ты будешь безопасен перед всеми на свете "воронами".

В Замке маршалок двора, Караш, сразу же подавил панику, приказав привратнику, а еще камер-лакею Гофтнану и камердинеру Хенниху, которые перенесли находящегося без сознания короля в спальню, чтобы те не проболтались ни единым словом. Днем должны были бы объявить что монарх приступ конвульсий, что не было чем-то необычным, поскольку Станислав Август страдал эпилепсией. Разбудили только ксендза Ляховского и придворного аптекаря, Кристофа Роде, поскольку королевский медик как раз страдал простудой. Послали и за Браницким.

Роде начал с того, что промыл рану на голове и наложил временную повязку, которая перекрыла кровотечение. Поднесенные к носу соли привели короля в себя. Он поглядел на склонившиеся над ним лица и слабым голосом спросил:

- Что произошло?

- На Ваше величество напали, - ответил Роде. – Туркулл случаем их спугнул, видел четырех убегавших... Он же и перенес Ваше королевское величество в Замок.

- Милый мой Игнась... Боже, как же больно! C'est jouer de malheur[50]!

Аптекарь подал ему отрезвляющие соли, а для оживления – рюмку Goldwasser, гданьской водки с плавающими в ней лепестками золота. Понятовский потребовал принести зеркало, а увидав свою голову, искривил губы, будто готовясь расплакаться:

- Pardieu! Je suis un homme fini![51]

- Это все ничего, - успокоил его Роде. – Все быстро заживет. Под париком вообще ничего не будет видно. Сейчас же, ваше кролевское величество, нам нужно сбрить волосы и получше перевязать порез, ну а потом, пока не рана не закроется, нужно будет проследить, чтобы пудра с парика не попадала в нее.

В дверях замаячила огромная фигура Браницкого в запутавшейся рубахе, не до конца застегнутых штанх и подбитом мехом плаще.

- Кто это тебя так, сир?

- Oh, Xavier! – обрадовался Понятовский. – Хорошо, что ты пришел... Садись...

- Только скажите: кто, и я его!...

- Ну откуда мне знать – кто? Force majeur[52]. Какие-то бандиты... Туркулл их спугнул, возвращаясь от девицы через Канонию...

Он с трудом принял романтическую позу и развел уками.

- L'hommage a la belle inconnue![53] Ах, этот Туркулл! Tandem! Если бы не то, что паршивец пропустил ночное дежурство и отправился испивать наслаждения, я, быть может, уже ьы и не жил. Подумай только, Xavier, я бы уже был мертв! Это ужасно!

Очередная неприятность встретила его часом позднее, когда в Замок прибыл Репнин.

- Какой приятный визит! – приветствовал посла король. Русский же даже не соизволил ответить на приветствие.

- Хочу, чтобы мы остались с вами одни!

- Выйдите! – приказал Понятовский присутствовавшим.

Все вышли, но даже через закрытую дверь вопль посла был слышен прекрасно:- ...И чего шатаешься ночью по городу, словно пьяный хлыщ?! Мало тебе задниц во дворце? Да царица мне бы голову сняла с плеч, если бы с тобой что-нибудь случилось! Сдыхай себе как хочешь и где хочешь, но не когда тебе захочется! Не тогда, когда здесь есть я! Когда я вернусь в Петербург, можешь даже повеситься, но не раньше! Я тебе запрещаю, понял? Запрещаю!

Звучит это невероятно, но находит полнейшее подтверждение в документах и работах историков. О Репнине, в котором вежливый придворный сражался с диким боярином (с различным результатом, в зависимости от потребностей), писал Василевский: "Сразу же после своего прибытия в Варшаву Репнин пытается применять резкий и не терпящий возражений тон (...) Король станет жаловаться другим послам на суровость Репнина ("он относится ко мне таким образом, который я стыдился бы применять к самому малому из моих служащих"), но несчастный дефект гражданской отваги е позволил ему возразить хотя бы словом".

Браницкий, который в этот момент допрашивал Туркулла, узнав, что Репнин находится во дворце, прибежал наверх, где и столкнулся с послом. Они провели очередную беседу, в которой русский мастерски использовал разбитую голову Станислава Августа; неприятный для его величества случай для князя Репнина был перстом судьбы.

Через много лет варшавский хроникер, Казимеж Владислав Вуйчицкий, рассказал в мемуарах о том, что в детстве услышал от своего отца, одного из врачей Понятовского. Отец рассказал:

"Когда я был при дворе короля Станислава, там как бы на постоянной основе пребывал старый шляхтич Закжевский. Тот, развеселенный старым медом, взяв меня в свое помещение в замковом флигеле, начал о том рассказывать: "Ты же знаешь, сударь любил и жо сих пор любит красивых бабцов. Хотя имелась у него и пани Грабовская и столько других дам, так захотелось ему толстушки, жены гайдука Бутцау (...). Узнал об этом и досмотрелся до этого всего гайдук и не мог этого переварить. Проследил он, как его величество король, закутанный широким плащом, прикрывая себе лицо, от его душки-супруги выходил. Изображая пьяного, гайдук нападает, вроде как на чужого бродягу, и начал егоавгустовкой плашмя угощать; король с ног, гайдук за ним, и тут августовка в руке как-то повернулась, короче, рубанул он ему по голове. После такой горячей бани его величество (...) обливается кровью. Тут же об этом случае дают знать московскому послу. А хитрый же был тип; весьма он был обрадован королевской раной...".

У радующегося Репнина было озабоченное лицо, когда он спросил Браницкого:

- И что думаешь обо всем этом деле, генерал?

- Думаю я, князь, что это не уличные бандиты, но что политическое это дело.

- Вот и я так считаю. И складывается у меня впечатление, что пан маршалок Белиньский, ответственный за безопасность в городе, на это место никак не подходит.

- В этом мы единодушны, ваше княжеское высочество, вот только у слишком многих людей в этой стране мнение отличное, они считают этого старика даром Провидения.

- Не знаю, правильно ли мы понимаем друг друга, господин генерал. Его полиция бывает действенной, это следует признать, но в последнее время месье Белиньский начинает заниматься не тем, чем ему следует заниматься. В этом плане у меня имеются подробнейшие сведения. Уж слишком его интересует политическая игра, что ведется в вашей стране. Мне это отдает изменой.

- И что прикажете сделать, князь?

- Ну, дорогой мой генерал, что я могу приказывать? Могу только лишь советовать и быть счастливым, если патриоты к этим советам прислушаются. Имеются страны, в которых, когда правительственная полиция не слишком хорошо справляется, любящие отчизну люди созывают другую полицию, тайную, которая бдит над безопасностью и над интересами народа.

- Весьма интересно, ваше княжеское высочество.

- Вас это интересует, генерал?

- Ну конечно же! Это мысль, достойная...

- Достойная, чтобы ее реализовал человек, который по-настоящему любит свою родину. Вы бы, генерал, взялись за это дело?

- С наслаждением, ваше княжеское высочество. Имеются у меня и подходящие люди. Мой Яниковский на седьмом небе будет, Бизак – тоже, ну а за тайной я прослежу, нечего бояться.

Репнин огляделся по сторонам.

- Вот именно, давайте-ка отойдем в сторонку, во дворце этом несет шпиками со всех стран мира.

- Прошу вас ко мне, ваше княжеское высочество, у меня шпиков нет... Это правда, король отовсюду собирает иноземную чернь, поселяет в Замке и раздает посты, так что вскоре при дворе поляка будет и не видать...

Прежде, чем доберутся они до уютных комнат Браницкого, обратимся к мемуарам Каэтана Кожмяна, чтобы узнать, а кто такой Яниковский (с чехом Бизаком мы познакмились уже в первой главе): "Знавал я некоего Константа Яниковского, славного рубаку и скандалиста не одного воеводства, но всей страны. То был Ахат[54] на денежном содержании Ксаверия Браницкого. Роста был он малого, но чрезмерно широкоплечий, с очень толстой шеей, с широким лицо, с прямо-таки львиной фигурой и чрезвычайный силач. Игрок, рубака, из пистолетов стрелял, как никто другой (...), и где бы он ни показался, панический страх охватывал противника, ибо его опережала слава многих удаленных им со свету антагонистов...".

У себя Браницкий вынул из секретера некую благородного вида, с множеством печатей, бумагу.

- С этого мне следовало начать, хотелось бы смиренно поблагодарить ваше княжеское высочество, я получил первый кредит.

- Только боюсь, генерал, чтобы он не оказался и последним. Раз уж мы об этом говорим... Ее Императорское Величество может рассердиться на вас.

- Что? Да что такого я сделал против нее?! О Господи, князь!

- Ударили Томатиса по лицу, после спектакля, когда насильно его экипаж занимал, а он вам не позволял этого.

- Терпеть не могу этого итальяшку, ваше княжеское высочество!

- И тем самым делаешь ошибку, поскольку в Петербурге у него имеются могущественные защитники. То, что он тебя обыграл, было интригой Казановы.

- Об этом мне уже известно, от вас, князь. Но на сей раз дело было кое в чем другом. Он в своем театре дискриминирует панну Бинетти, поскольку Катаи терпеть ту не может.

- Так это Бинетти попросила вас проучить его? А если теперь Катаи, с которой я сплю, прикажет мне отомстить вам за получившего пощечину супруга, мне тоже необходимо скандал устроить? Если мы будем позволять, чтобы эти итальянские блядушки управляли нами, словно марионетками в театре, это к чему приведет? Та же самая Бинетти, чьи интересы вы, генерал, защищаете, спи и с Казановой, и, вроде как, не щадят вас, как только у них развязываются языки. Почему тогда не потребовать ответа от кавалера де Сейнгальта?

- У меня не было оказии, князь, Казанова, словно крыса, забился в доме Кампиони. Но если потребуется, оставлю его, поскольку может оказаться, что и у него в Петербурге имеется рука, я же ни в чем не хочу ущемить Ее Императорское Величество. Я все бы сделал, лишь бы попросить у нее извинения за все, за исключением извинения перед Томатисом, поскольку этого мне честь не позволит... А кредиты мне весьма необходимы, ваше княжеское высочество, я тут начал вкладывать... Знаю, временами меня начинает нести, но с этим я покончу. Никаких скандауов уже не будет, обещаю, что не трону Казанову и пальцем!

- А этим сделаете еще большую ошибку, генерал. Думаю, ничто бы не успокоило бы Ее Императорское Величество лучше, чем как раз разбитая рожа кавалера де Сейнгальта. Он позволил себе одну гадкую шуточку, касающуюся ее отношений с графом Орловым. Такие вот шуточки – это его специальность, вот только они – будто ядовитые грибы.

Браницкий не был уверен, правильно ли он все понял.

- То есть, князь, вы считаете, что Ее Императорское Величество была бы рада...

- Думаю, она была бы весьма довольна, узнав, что кто-то обезвредил отравителя его же собственным оружием.

- Его собственным оружием?

- Естественно. Вот если бы кто сказал: кавалер де Сейнгальт умер, отравившись свинцом, пан Браницкий выстрелил более метко.

- Понимаю, ваше княжеское высочество. Вот только не было бы лучше убрать ублюдка тихонько? Мои ребята: Бизак, Яниковский, Курдвановский или Межеевский сделают это на раз.

- Нет, в противном случае вспыхнул бы скандал, а у Белиньского длинный нос. Дуэль - дело благородное. Только не на шпагах, господин генерал, Казанова превосходно фехтует. Я лышал, вы замечательно стреляете, заставьте его выбрать пистолеты.

- Сделать можно, но пока он сидит в своей яме, повод найти будет сложно.

- Из норы он вылезет через пять дней, в театре будет гала-представление.

- Точно! Только ведь он может и не прийти, в последнее время он туда не ходит.

- Если ему прикажет король – придет.

Драматические события, которые вызвал этот разговор, стали известны во всей тогдашней Европе, но и сегодня они возбуждают историков и читателей мемуаров шевалье де Сейнгальта, хотя истинные причины этих событий мало кому известны. Казанова много чего наврал в этом фрагменте своих воспоминаний, а еще больше – умолчал.

Пророчество, или, как кто того желает, обещание князя Репнина, будто бы король "прикажет" Казанове, исполнилось:

"Четвертое марта, - писал Джакомо, - это день святого Казимира, то есть день именин придворного церемониймейстера, старшего брата короля; по этому случаю, в канун этого дня, третьего марта, при дворе был устроен грандиозный обед, я был удостоен чести получить на него приглашение. После обеда король спросил меня, буду ли я в театре. В тот день впервые ставили польскую комедию. Все этим событием интересовались, я же был совершенно безразличен, не понимая ни слова по-польски. Я сказал об этом королю, но тот на это заметил: Не беда, прошу прийти в мою ложу!". Это предложение мне весьма льстило, чтобы я мог отказать. Так что я был послушен...".

Князь Репнин обещал, что Казанова – желает он того или не желает – приедет за своей смертью в театр. Он прибыл туда, что выставило его жизнь величайшей опасности. Зато: в сколь роскошной ловушке и в присутствии сколь замечательной публики!..

"Брак по календарю", пьеса, которую должны были выставить в "операчечной" Томатиса 4 марта (а не 3 марта, как писал вечно путающийся с датами Джакомо) 1766 года, была весьма посредственной, но и не была первой оригинальной комедией на польском языке, поскольку ранее уже играли "Надоед" Белявского. В тот день был подготовлен с чрезвычайной тщательностью. Партер, балконы, ложи и так называемый "циркул" – места перед самой оркестровой ямой, билеты в который стоили дороже всего, по десять тинфов, то есть почти одиннадцать злотых; в то время как самые дешевые, на третий ярус, всего пять шостаков[55] – вычистили как мало когда. Все сегодня было редким: публика, которую впускали только лишь по королевскому приглашению, и даже освещение. В обычных случаях зал был погружен в темноту, всего несколько ламп висело на сцене и по ложам, а музыкантам приходилось читать ноты, пользуясь вонючими жировыми свечками, потому что Томатис экономил на зрителях, что, впрочем, никому не мешало. В театральной темноте царила такая свобода, что, как тогда шутили: "большая часть варшавской аристократии "зачата была в театре". Но в тот день в блеске сотен свечей и лампионов мерцали золочения и огромные площади зеркал.

За два часа до начала появились слу, занимающие самые лучшие места для своих господ. В шесть вечера зал начал постепенно заполняться. Театр оживает, словно человек, пробужденный от летаргического сна, словно река, на которой начался ледоход, словно лес весной, а костел в воскресенье, ибо театр – это не стены, это кровь в жилах, соки в ветвях, накат волны. Люди. Знакомые, замечающие один другого издалека, обмениваются поклонами, разодетые молодые люди вых рядах распускали хвосты перед дамами, а старики сражаются с охватывающей их скукой, разглядывая в лорнет совершенно юных девиц. Прибывает король, которого приветствуют восторженными криками, он окружен дворянами обоего пола, затем устраивается в ложе и отвечает на приветствия движениями парика. Между рядами вымощенных лавок бродят торговцы с вином и водой, приправленной анисовой "мисторой"[56], с корзинками апельсинов, каштанов, выпечки и рогаликов, а в ложи заглядывают официанты из кафе, разносящие шоколад и мороженое. Прически а-ля Помпадур, возведенные на проволочных лесах полуметровой высоты, хвастают драгоценными камнями и богатством лент, кружев, цветов и звезд походят на огороды. Модницы яростно обмахиваются веерами от нестерпимой жары, следя за тем, чтобы краешек веера не повредил толстого слоя помады и пудры на лице; именно это время породило анекдот о беседе при дворе, в ходе которой король, желая выставить на смех Белиньского, спросил у того его мнение относительно того: предпочитает ли он женское лицо по английскому или французскому образцу макияжа, на что старый маршал буркнул:

- Не разбираюсь я в картинках, сир!

- Ben toccato![57] – отозвался об этом ответе кавалер де Сейнгальт, который и запустил его в оборот.

Из-под грудей, распихивающих ткань словно два зрелых арбуза до самого подбородка, из талии, настолько тонкой, что ее почти что можно было охватить ладонью, расцветают кринолины, диаметром в пару локтей, которые делают дам похожими на китайские шатры, хвастающиеся полихромией самых ярких цветов; на лицах же царят мушки из бархата, крайне важно, в каком месте: находясь на губе, они означают кокетство, на веке – страсть, а в уголке губ – желание к поцелуям. Золотые часы медленно выбивают долгие, покорные минуты ожидания…

А ожидают Его Посольскую спесь, посла царицы, князя Николая Васильевича Репнина. Он же запаздывает умышленно, зная, что без него начать не осмелятся. И делает он это, совершенно демонстративно, все чаще: не поднимается из-за карточного стола, когда входит король, перебивает его на полуслове, регулярно не уважает времени начала приемов и представительств. Джеймс Харрис пишет в своем "Дневнике путешествия по Польше": "Довольно часто я бывал свидетелем того, как актеры оттягивали начало спектакля, поскольку еще не прибыл великий посол, даже тогда, когда его королевское величество около часа ожидало в своей ложе".

Только лишь тогда, когда в зале появился Репнин, загорелись свечи в оркестре, а с потолка опустилась огромная люстра и заполнила зал радостным мерцанием хрустальных подвесок. Сделалось светло, словно днем. Один за другим проходили на свои места музыканты, и раздались прерывистые звуки настраиваемых инструментов. Три глухих удара в литавры дали знак: занавес пошел вверх, открывая сельский пейзаж с соснами с левой и ручейком по правой стороне, с лебедями, плавающими в пруду, расположенном в самом центре сцены. Мгновением позднее на нее выбежала синьорина Касаччи в роскошном неглиже и начала представлять наиболее модные танцы синьора Сакко. Вся мужская половина зрительного зала сошла с ума от восхищения, даже Казанова отбросил свою сдержанность, он кричал в сторону сцены, заглушаемый окриками других:

- Siestu benedetta!... Benedetto el pare che t'ha fato! Ah, cara! Ma butto zoso![58]

Касаччи не могла его слышать, зато услышал стоявший за королем Томатис, а только это и было нужно кавалеру де Сейнгальт. Еще больше директора театра встревожила реакция монарха, который так громко бил аплодисменты, что руки его покраснели, и он потребовал, чтобы танцы повторили на бис. Томатис пытался что-то говорить о том, что его фаворитка устала, но Понятовский перебил его жестом, не терпящим возражений:

- Car tel est notre beau plaisir![59]

Итальянец помчался с королевским капризом за кулисы, а Станислав Август вздохнул:

- Как это я не замечал ее раньше! Tandem! Un enfant adorable![60]

Туркулл склонился к королевскому уху и шепнул пару предложений, после которых Понятовский зашелся смехом:

- Formidable! Скажи это же шевалье де Сейнгальту, интересно, знаком ли ему этот номер, ха-ха-ха-ха-ха!

- Quelque chosе de piquant?[61] – спросил Казанова.

- C'est tout dire, mon cher![62] Возможно, ты знаешь синьориту Касаччи? Расскажи что-нибудь о ней.

- C'est une beaute passablement legere, Sire, - ответил на это с улыбкой Казанова. – Mais elle est vraiment adorable. C'est la premier choix, qualite superfine. La produire ici?[63]

- Томатис подожжет театр, - предупредил Туркулл, обменявшись понимающими взглядами с королем и Казановой.

- Je m'en fiche! – взорвался король, засмотревшись на танцующую Касаччи. – Я просто обязан ее иметь, coute de coute![64]

- Belle cosa! C'est un pis aller![65]

Говоря это, Казанова поднял глаза "к небу" (к люстре), изображая перепуг. Но он понял инициативу Туркулла, стремился тем же путем, и тут же заспешил, опасаясь возвращения Томатиса, и прибавил:

- Ну зачем подвергать театр опасности сожжения? Сдержанность и осторожность, дорогие мои! Пошлите ей еще сегодня, Ваше Величество, "un billet doux"[66]…

- Черт подери, шевалье… Думаете, будто бы я умею еще и писать?! – насмешливо заметил король. – Да даже если бы и умел, мне не пришлось бы унижаться до этого; у меня хватает слуг и приятелей. Вот ты бы, к примеру, не мог бы оказать мне эту маленькую услугу и…

- Сейчас же переговорю с ней, сир. Она будет на седьмом небе.

- Это я должен быть на седьмом небе, разве что Туркулл соврал.

- Сир, до конца я ведь так и не досказал, она это сделает лучше меня, - подбодрил его паж. – Ce n'est pas de refus[67].

- Так не отказываюсь! Всю жизнь не мечтал ни о чем другом, как только обучиться бильярду, ха-ха-ха-ха-ха!... Только придется быть осторожным с бильярдными шарами, ибо мне они весьма ценны, ха-ха-ха-ха-ха-ха!

- Так вот в чем тут дело?... Казанова поглядел на Туркулла с тем изумлением, с каким учитель глядит на ученика, который изобрел желаемую микстуру, и подумал: "E Dio te benediga![68]".

После чего приступил к поздравлениям:

- Ваше королевское величество, от всей души...мои поздравления! Такие женщины, как она, женщины...

В этот момент в ложу вошел дрожащий от нехороших предчувствий и пронзающий всю компанию подозрительным взглядом Томатис. А Казанова, даже не прервавшись, чтобы сделать вздох, продолжал:

- ...женщины, по сути своей, мало чем отличаются. Если ущипнуть за попку в темном уголке уборщицу и княжну – обе одинаково пискнут от восхищения. В темноте они все одинаковые.

Понятовский же, с такой же естественной свободой, словно бы беседа на тему различий между дамами шла уже с четверть часа, возразил:

- Шевалье де Сейнгальт, да вы шутите, тандем! Половой акт с горничной не может быть тем же самым, что настоящая любовь. Подобного рода любовь, как мне кажется, жлджна быть наслаждением только лишь тонких душ. Когда я вижу неблагородных людей, берущихся за любовь, возникает охота сказать лишь одно: и чего это вы здесь ищете? Карты, жратва, пьянство – вот это для вас, канальи!... Тандем, черни не до того! Как твой любимый Гораций, которого ты часто цитируешь в случае необходимости: "Odi profanum vulgus et arceo"[69].

- И все же монархи частенько принимают в объятья девок низкого происхождения, ваше величество. Вывод? Они обожают s'encanailler un peu[70].

- Да, вот только что это имеет общего с духом любви? Тандем! C'est pas ca![71]

- Все так, ваше королевское величество, но...

- Но вы, шевалье де Сейнгальт, понимаете, наверное, что...

- Простите, сир, но не понимаю. Природа сделала любовное сближение независимым от разума, поскольку сама она думает лишь о сохранении вида, глупости же, произведенные сублимированным духом, ей не нужны. Если по пьянке или ради каприза я возьму белошвейку, то цель натуры исполню столь же хорошо, как тогда, когда добуду любимую после пары лет стараний. Разум является помехой в любви, если искать совета только в нем, кто же желал бы быть отцом и брать в голову столько переживаний на столь длительный период? Какая из женщин, ради спазма длительностью в пару минут, желала бы подвергнуть себя годичной болезни? Кто желал бы заключать связь столь заранее неудачную, как брак? Уравнивая белошвейку с романтической героиней, природа только лучшим образом закрепляет свое господство, так что...

Томатис слушал их с нарастающим беспокойством. На первый взгляд, они вели дискуссию, какие тогда вели повсеместно, в священной мании спорить о любовных проблемах, только он своим чувствительным ухом выловил в их словах некую фальшивую нотку, которая не позволяла ему спокойно вздохнуть. Он поглядел на Туркулла и увидел в полумраке скалящиеся в его сторону зубы. И вот тогда этот человек, о котором было известно, что он способен играть собственными чувствами в карты, держащий себя в руках даже в ненависти, а в ссоре убийственно вежливый, один из тех изысканных циников, по которым сразу же видно, что они столь долго испытывали свои различные маски, что теперь могут надевать их и ради самих себя, и если даже и совершают самоубийство, то не столь банальным образом, как глотающие всяческую дрянь молоденькие служанки или грязнящие собственные письменные столы банкиры – от отчаяния задрожал всем телом. Он понял, что перед ним играют комедию, несколько получше, чем та, что начала уже разыгрываться на сцене, и на которую присутствующие бросали лишь невнимательные взгляды. Но ничего еще не случилось, посему он вооружился надеждой, словно первый попавшийся обведенный вокруг пальца камердинер или конюх. Он, Томатис!

Присутствующие же в королевской ложе не прерывали игры, которую вели наполовину для него, наполовину для себя, по образцу заговорщиков, захваченных на горячем жертвой и желающих свою вину заболтать потоком слов, убедить весь мир и самих себя в собственной невиновности. Король прервал длительный монолог Казановы:

- Но ведь вы, шевалье де Сейнгальт, сами являетесь отрицанием того, о чем говорите! Вы осуждаете разум, что мешает природе, но у вас нет ни детей, ни жены, словно бы в любви руководствовались только мозгом!

- О, сир, я никогда не утверждал, будто бы совершенен, - возмутился на это Казанова, - все так же заплетая беседу тем очаровательным образом, который лишь подтверждал беспокойство Томатиса. – Всякий раз, когда какая-нибудь из моих любовниц желает затащить меня к алтарю, я задаю себе вопрос: а зачем мне нужно жениться? Самое лучшее, что могло бы случиться со мной в браке, не быть рогатым – я достигну еще более уверенно, в брак не вступая!

- Это как раз тебя не всегда спасет, ибо любовница тоже может наградить тебя рогами, причем, весьма раскидистыми! – воскликнул король. – А поскольку у всех нас имеются любовницы, всех нас это ожидает, даже монархи не избегнут своей судьбы. Тандем!... Мне рассказывали про любовницу Людовика XV, которая жестоко изменяла ему. – Мадам, - обратился как-то раз к ней Людовик, - да вы бросаетесь в постель ко всем моим подданным! – О, ваше величество! – С герцогом де Шуазелем спала! – Потому что он такой ненасытный, ваше королевское величество. – И с маршалом де Ришельё! – Потому что он такой остроумный. – Ты спала и Монвиллем! – Но ведь он же так красиво сложен. – Предположим, но герцог д'Омон, который не обладает ни одним из перечисленных выше достоинств?! – О, ваше величество, он ведь так привязан к вам!

Все расхохотались, один лишь Томатис – видя, что на него поглядывают – искривил губы, изображая деланное веселье, словно бы ему насыпали в рот перцу.

- Сир! – Казанова склонился к королю, далее говоря шепотом. – Мы слишком громко разговариваем, на нас шикают из посольской ложи... А эта вот любовница Людовика, о которой вы нам рассказали, это, случаем, не мадам д'Эспарбе?

- Именно она.

- А известно ли вашему величеству, что начинала она набожной фанатичкой, и что только лишь один врач вылечил ее от этого?

- Не может быть! Тандем! Как же он это сделал?

- Мой знакомый, медик Лорри, рассказывал мне, что мадам д'Эспарбе вызвала его и жаловалась на наглость его коллеги, врача Борде, который, вроде бы как, сказал ей так: - Ваша болезнь взялась от любовной неудовлетворенности, и вот для вас мужчина! Сказав так, он расстегнул панталоны и показал ей своего солдатика. Лорри пояснил поведение коллеги и выразил мадам д'Эспарбе множество выражений уважения. Когда он мне рассказал об этом, то прибавил: - Не знаю, что произошло впоследствии, поскольку эта дама болше уже не вызвала меня ни разу. Она вернулась к коллеге Борде.

На сей раз присутствующие закрывали рты руками, давясь от смеха. Такими всех их застал Браницкий. Он окинул тяжелым взглядом Казанову и поклонился королю.

- Вижу, сир, что вы превосходно развлекаетесь! А то мне этот действие на сцене кажется ужасно нудным...

Казанова воспользовался тем, что дверь была открыта, и выскользнул в коридор. Уже значительно позднее, когда ему удалось убраться из Польши в целости и сохранности, вспоминал:

"Танец итальянки из Пьемонта в исполнении Касаччи настолько понравился королю, что Его Королевское Величество хлопал в ладони, что было выражением особой милости. Саму эту танцовщицу я знал только внешне, поскольку никогда с ней не разговаривал. Она не была лишена достоинств (...). После балета я покинул королевскую ложу, чтобы выразить свои поздравления касательно того, что сам король справедливо оценил ее таланты...".

Не найдя балерины за кулисами, он узнал, что, по приказу Томатиса, та уселась в его ложе. Там он застал ее в коротеньком танцевальном костюме, в юбочке и балетных туфельках, развалившуюся на козетке, на которой директор театра его королевского величества занимался любовью во время представлений, при затянутых занавесках. Сейчас занавеси были раскрыты – из королевской ложи Казанову заметили. Томатис побледнев и отговорившись какой-то причиной, покинул компанию. В тот же самый момент Джакомо осенило. В его голое появилась идея, одна из тех, какие называют гениальными, но только лишь тогда, когда эту идею удается реализовать. На реализацию этой идеи у него было ровно столько времени, сколько Томатису займет путь между двумя ложами.

Касаччи, удивленная или только притворяющаяся такой, ожидала, что скажет итальянец.

- Синьора, - изысканно кланяясь, произнес тот, - мы были восхищены вашим танцем.

Девушка улыбнулась. У нее были белые, красивые зубы; ее плечи были усеяны веснушками, на ногах, не затянутых чулками, золотились волоски. Она не была столь красивой, как несколько королевских любовниц, зато обладала целыми двумя преимуществами по отношению к ним: пока что она не была добытой и была красива иным путем. В ее лице не было ничего, что выдавало бы, сколь сильно погрязла она в разврате, только Казанова был способен заглянуть глубже. Девица как раз переживала ту свою весну похоти, которая просто обязана быть у всякой женщины на земле.

- И король тоже? – спросила Касаччи.

-Король громче всех аплодировал.

- Говорил ли он что-то?

- Говорил я. И сказал: Une femme superbe! Elle n'est pas la premiere venue, sir![72]

- О, действительно?... Вы так и сказали? А что на это король?

Казанова знал уже все и осознавал, что его время съеживается до полутора десятков или, в лучшем случае, до нескольких десятков шагов Томатиса. Он повернулся спиной к зрительному залу и, положив свою ладонь на ладонь девушки, произнес с блестящими глазами человека, решившего прыгнуть в пропасть, человека, которого никто не обвинит в шутках, и неважно, что он при этом говорит:

- Синьора, стать любовницей короля не так легко, как это кажется. Красивых женщин повсюду хватает, и каждая желает вступить в его спальню, из которой потом вынести состояние! Сейчас в этом ложе царит такая толкучка, что только я могу обеспечить там место для тебя. Не спрашивай – как, на это нет времени, клянусь всем святым! Если сделаешь для меня одну вещь, ты окажешься там еще сегодня. Решай же!

Касаччи остолбенела. Она открыла рот, но не могла сказать ни слова. Казанова подбодрил ее, довольно грубо встряхнув за плечи, словно желая разбудить ее от сна.

- Женщина, мое предложение уже начинает тухнуть, и сейчас, через мгновение, просто пропадет! Не спрашивай, почему так, но если не скажешь: да, ты никогда себе этого не простишь, ибо твой шанс никогда уже не повторится! Решай!

- Да!... Да! Что мне следует сделать?

- Ответишь на вопрос Томатиса: я сделаю это, дорогой!

- Я сделаю это, дорогой?

- Именно так ответишь ему, чего бы ни касалась беседа между ним и мной! Чего бы угодно, не забывай! Я сделаю это, дорогой! Так как?

- Да!

Казанова подскочил к двери и одним ударом ладони задвинул металлический засов. В тотже самый момент Томатис схватил за дверную ручку и дернул ее.

Из-за двери донесся злой голос директора:

- Открой, Тереза!... Немедленно открой!

Перепуганная Касаччи схватилась с места, но Казанова дал ей знак рукой, что ей следует сидеть и молчать. Он приблизился к дверной коробке и спросил:

- А пригласительный билет, Томатис, у тебя имеется?

Из-за двери донеслось сдавленное проклятие:

- Porca miseria!!! И что все это должно означать?! Это моя ложа, мне не нужны приглашения в нее! Откройте!

- Ошибаешься, - ответил кавалер де Сейнгальт, - без приглашения, которое я написал той ночью з карточным столом, не войдешь.

Какое-то время снаружи царило молчание, после чего можно было услышать зриплый смех.

- Corpo di bacco![73] Ты с ума сошел, Казанова! Ты желаешь, чтобы я возвратил тебе твои же оскорбления, направленные на его королевское величество?

- Не обязательно. Но если ты мне их сейчас же не принесешь, то я как раз исполню свое обязательство! Ты ведь как говорил: в течение месяца, публично, в присутствии не менее чем трех десятков человек, в том числе – и короля, в течение не менее одной минуты. Месяца еще не прошло, в зале толпа, король тоже присутствует. Свое слово я сдержу.

- Не здесь! Я тебе запрещаю!

- Это почему же? В нашем договоре про место не было ни слова. Все просто идеально!

- Не для меня, я не допущу, чтобы... чтобы ты опозорил подобным действием синьорину Касаччи!

- Ты можешь не допустить до этого лишь одним образом: возвратив мне документ.

- Э-э, нет, приятель, я покажу его королю!

- Non fa niente, amico mio, non fa niente[74], - спокойно процедил Казанова. – Иди, я же тем временем покажу всем на минутку свое восьмое чудо света, и все это время синьорина Касаччи будет держать его в руке! Вот тогда-то ты будешь толком опозорен, ибо насмешка позорит сильнее, чем позор.

Дверь затряслась от мощного пинка. Томатис хотел крикнуть, только из его горла вырвался лишь хриплый шепот:

- Ты действительно обезумел!... Она... она не сделает этого!

- Спроси у нее сам, - предложил Казанова и повернулся лицом к танцовщице. Касаччи, едва не теряющая сознания от непонимания того, что происходит вокруг нее, но все же имея достаточно сознания, чтобы не забывать о своем стремлении, пискнула:

- Я сделаю это, дорогой!

- Тереза!!!

- Я сделаю это, дорогой, сделаю это, дорогой... – повторяла девица словно заводная "говорящая кукла" братьев Дроз, извлекающая из себя слова, благодаря мертвым шестеренкам, пружинам и пищалкам.

Сделалось тихо. Томатис за дверью стоял совершенно ошеломленный и, к собственному изумлению, с каждой уходящей секундой все более безразличный к поражению, слепой и глухой к тому, что стены Иерихона рушатся вокруг него. Его охватила обезоруживающая усталость. Если бы кто-нибудь спросил его, ответил бы, что все, за что сражался – впервые в жизни желанная верност женщины и царская милость за изгнание шпиона розенкрейцеров – перестало его интересовать. Словно бы он карабкался на высокую стену, упал с нее, и теперь у него не было сил, чтобы повторить попытку. Из этого состояния его вырвал вопрос Казановы:

- Так как, amico mio?.. Вы еще там?

Томатис учуял в этом вопросе слабость, нотку тревоги, но рисковать не хотел. Он подумал, что, раз ему было предназначено сделать сегодня большую ошибку, то все уже за ним, и что не следует искушать судьбу, чтобы не оказалось, что это еще меньшая из ошибок. Он мог отослать эту женщину, ради которой утратил рассудок, сразу же после выступления домой, а вместо того приказал ей идти в свою ложу. Если он сейчас поддастся гневу, запятнанной гордостью, ненавистью или чем-то, столь же глупым, то Казанова может исполнить свою угрозу. Он понимал, что такое маловероятно, поскольку слова его – это блеф, но в своей жизни он уже видел вещи еще более невероятные, которые, все же, свершились. Тот мог это сделать – человек с одной ногой в бездне способен на самые замечательные пируэты и вытаскивает из шляпы наиболее удивительные предметы. "Diavolo maledetto![75]" – запятнал он про себя Казанову и ответил ему:

- Я... я здесь. Погоди, я принесу тот листок.

Принес, а потом по желанию Казановы сунул в щелку под дверью и ушел, не ожидая продолжения. Спектакль как раз закончился. Томатис подошел к послу и спокойно сообщил:

- Мне не удалось, ваше превосходительство.

- Что тебе не удалось?

- Мне не удалось выгнать его. Он не выедет.

Вопреки тому, что ожидал, Репнин усмехнулся, сообщение не произвело на нем никакого впечатления.

- Ошибаешься, дурак, он выедет очень скоро и уже никуда и никогда не вернется. У меня лучшие прислужники, чем ты, тебе нужно очень стараться, чтобы сравниться с ними. Пока же делай свое и регулярно докладывай, в случае необходимости получишь новые приказы. Иди, на нас смотрят.

Так отпихивают ногой нелюбимую борзую, которая потеряла след, но из своры ее не изгоняют, поскольку она может пригодиться на следующеей охоте. Но борзая, хотя вместо сердца у нее пузырь, наполненный запахом крови, из-за этого унижения страдает, пузырь у нее болит и наполняется горечью, которую приносит всяческое несправедливое наказание – ради одного-единственного зверья, след которого был потерян, хозяин позабыл все предыдущие триумфы.

В течение пары десятков минут две райские птицы Томатиса утратили перья.

В качестве утешения ему осталось обещание судьбы Казановы – в словах Репнина он услышал смертный приговор кавалеру де Сейнгальту.

Казанова, подняв с пола пасквиль против короля, поднес его к пламени свечи. Дверь он открыл лишь тогда, когда ручка резко задергалась. В дверном проеме ложи вместо Томатиса он увидел Браницкого, за спиной стояло несколько человек. Из генеральских уст несло водкой.

- Пан Казанова, по какому праву вы закрываетесь с этой дамой один на один?

- По праву влюбленного, разве это не достаточная причина?

- Для меня – недостаточная, поскольку эту даму люблю я, но не люблю соперников!

- Раз уж я узнал об этом, синьор граф, я уже не стану ее любить.

- То есть, вы уступаете мне, пан де Сейнгальт?

- С радостным желанием, столь достойному господину каждый обязан уступить.

- Все это прекрасно, вот только тот, кто уступает, мне кажется, трусит!

- А от мне это замечание кажется слишком уж сильным!

Не ожидая ответа, Казанова обошел Браницкого и начал удаляться. За ним в глубину коридора полетело:

- Венецианский трус!

И в данный момент это было правдой; в глазах Браницкого было видно желание убийства, а Казанова умел считывать взгляды. Это уже не было риторической стычкой на балу во Дворце Коссовских, о которой итальянцу было известно, что король прекратит ее в любой момент. Короля поблизости не было, приходилось спасаться самому. От иных поединков Казанову спасали остроумные и нелицеприятные слова – но на этот раз его спасли быстрые ноги.

В своих воспоминаниях он замалевал все произошедшее весьма цветасто, равно как и запутанно, что Браницкий напал на него со своими бандитами ("мне грозили, что могут меня и убить"), тем, что он всего лишь выбежал на улицу, чтобы ожидать Браницкого там, поскольку ему не хотелось драться в театре ("я напрасно ждал с четверть часа, надеясь, что он выйдет") и, наконец, философствованием на тему варварской природы поляков ("Поляки, вообще-то, сейчас довольно вежливы, только в них до сих пор таится их давняя натура. Они все еще сарматы...").

Казанова опасался вернуться прямо домой. Из театра он побежал во дворец воеводы Чарторыйского, где король должен был ужинать по предварительной договоренности. Ему хотелось пожаловаться монарху, но там он его не дождался. Дело в том, что тем вечером Понятовский занялся синьориной Касаччи. Докучливые проблемы с амбицией несколько сгладил князь Кацпер Любомирский, говоря:

- Мне жаль вас, кавалер, но Браницкий был пьян, а пьяный не может оскорбить человека чести.

В дом мессира Кампиони Казанова вернулся поздно ночью. У двери он увидел некоего индивидуума, закутанного в толстую шубу. Из чащобы меха, заслоняющего лицо, прозвучало предостережение, окутанное облачками пара:

- Плохо вы поступили, пан, убежав от сражения. Браницкий разъярился и поклялся, что завтра же его люди нападут на тебя и забьют палками, даже если бы за это ему пришлось бы идти на эшафот. Я их знаю, так они и сделают! Незамедлительно делай ноги из Варшавы, либо же с самого утра пошли ему официальный вызов, в противном случае – плохо кончишь! Лично я советую исключительно из доброты душевной, а поступай себе, как знаешь.

Прежде, чем итальянец успел спросить что-либо еще, неизвестный тип скрылся во мраке улицы. Казанова не мог заснуть до самого утра, ворочался с боку на бок, борясь с мыслями. Если бы он сбежал, его бы преследовали за громадные долги. Если бы он ничего не сделал, его ожидали бы палки, и хотя сам он не верил во все, что говорил другим – в то, что насмешка позорит сильнее позора, в обещание незнакомца верил полностью. Посему выбрал шпагу, которой владел мастерски. "Приняв решение, я написал ему письмо, требуя сатисфакции...".

Это письмо, наполненное, впрочем, униженных выражений в отношении адресата, он послал Браницкому вместе с размерами своей шпаги. "Я приказал слуге доставить это письмо за час до рассвета в Замок, где Браницкий проживал рядом с королевскими покоями. Через полчаса я получил ответ с известием, что Браницкий мое предложение принимает. Я тут же ответил ему, что приду к нему на следующий день в шесть часов утра (...). Через час ко мне прибыл Браницкий собственной особой (...), он закрыл дверь на засов и уселся на кровати. Не зная, что это должно означать, я схватился за пистолеты. – Не трудитесь, кавалер, - сказал он мне, - я не пришел к вам, чтобы вас убить...".

А пришел он, чтобы выбить у Казановы из головы две вещи: перенос поединка на завтрашний день ("Драться будем сегодня!"), при этом его совершенно не тронули пояснения итальянца, будто бы он устал, что ему хочется написать завещание; и холодное оружие ("Ты зачем присылал мне размеры свей шпаги? Драться будем на пистолетах!"). Вот тут-то Джакомо осознал собственную ошибку: из вызванного на поединок он превратился в вызывающего, а право выбора разновидности оружия дается вызванному. Браницкий, который, как всем было известно, с первого разп всегда попадал с десяти шагов в игральную кость, добил итальянца своей наполненной уверенностью в собственной победе милостью:

- Если с первого выстрела промахнусь, вот тогда станем биться на шпагах. На жизнь и на смерть.

У Казановы осталось несколько часов. Он спешно составил завещание, неоднократно ссылаясь в нем на христианские заклинания, поскольку он был из тех людей, которые, по правде, в Бога не верят, зато каждый свой жест осуществляют во имя Творца. После того он записал все, что было ему известно на тему пурпурного серебра, все сведения от доктора Шлейсса фон Лёвенфельда, и присоединил к этому документы, переданные ему неким епископом, опечатал и вручил пакет Кампиони, сказав при этом:

- Передашь эти документы королю, если я погибну. Тебе я доверяю, но при этом подумай вот о чем: если кому-нибудь проронишь хоть словечко о них, а я останусь в живых, это будет так же, словно бы меня убили. Но я тебе доверяю.

Говоря это, он глядел Кампиони прямо в глаза, а тот упустил голову и внезапно заплакал. Джакомо положил ему руку на плече.

- Не плач, то я тебе уже простил. Бог прощает и более ужасные вещи и поступки, так что и я могу брать с него пример, хотя его и нет.

Танцмейстер обмяк, съежился, как будто рука Казановы обладала тяжестью железной строительной балки, свалился на лежанку и, дрожа всем телом, прошептал:

- Выходит, ты знаешь?...

- Знаю.

- И ты мне доверяешь?!

- Доверяю. Видишь ли, Антонио, когда у тебя подвернется нога, ты очень много узнаешь о людях, раз пять подумаешь, прежде назовешь кого-нибудь приятелем, и все замечаешь так четко и ясно, что ослепнуть можно. Ты ведь не подлец, только слабый человек, а кто из нас когда-нибудь не был таким? В этом городе у меня нет никого другого, кому я мог бы доверить этот пакет, так что я доверяю тебе, а ты поверь себе в том, что ты человек чести... Но на тот случай, если бы слабость вновь пожелала бы охватить тебя, знай, что вчера Томатис был уничтожен королем и мной. И ему пришлось отдать мне тот гадкий листик!

Кампиони он оставил залитого слезами.

Славный поединок, один из наиболее знаменитых в тогдашней Европе, состоялся, в соответствии с планами, 5 марта 1766 года, в получасе пути от Варшавы, в странном саду, названия которого Казанова в своих мемуарах не сообщил. Близился четвертый час после полудня, когда соперники встали друг против друга на расстоянии в одиннадцать шагов, в самих только расстегнутых рубашках сверху, с обнаженной грудью, чтобы пули не встретили какого-либо сопротивления. Джакомо поднял лицо вверх – молчаливое небо несло на себе одну заблудившуюся тучку, а ветви деревьев беспокойно метались из стороны в сторону, так что казалось, будто дикая бестия ветра дергает кроны, распевая хорал в честь чьей-то смерти. Его смерти, поскольку при жеребьевке первый выстрел достался Браницкому.

Лучший стрелок королевства, коронный подстолий, генерал Францишек Ксаверий Браницкий, поднял руку с пистолетом со спокойствием человека, тренирующегося в тире. В столь близкую и в столь большую, чем игральная кость цель он попал бы и с закрытыми глазами – но его развлекало растягивание экзекуции. Он размышлял, что ему продырявить: правый или левый глаз, сердце или адамово яблоко, нервно ходящее вверх и вниз. Вот оно было наиболее интересным, так как представляло собой движущуюся цель, в отличие от неподвижных мишеней груди и лица. Снежинка упала с ветки на его ресницу, деформируя образ. Не опуская оружия, генерал левой рукой стер каплю, в которую превратилась снежинка, с века, и в этот самый момент раздался выстрел, а точнее – два выстрела, слившихся в один грохот, только выстрел генерала был вторым. Какое-то мгновение он стоял, ошеломленный, не понимая еще случившегося, а по его рубахе, обнаженном торсе, по штанам и чулкам стекала к ногам кровавая струя. Падая навзничь, он уже ничего не видел и не чувствовал – пуля Казановы пробила ему грудь навылет.

Воспользовавшись временным замешательством, шевалье де Сейнгальт, лишь легко раненный в палец, вскочил на первого очутившегося под рукой коня и ускакал в Варшаву. Было понятно, что ему не простят нарушения права первого выстрела, что он сделал, зная, что другого шанса выжить у него не было. В своих мемуарах про эту дуэль наврал, сколько только мог выдумывая всякую невообразимую чушь, ну а саму проблему выстрела описал так:

"Вместо того, чтобы незамедлительно направить на меня пистолет и выстрелить, подстолий потерял две или три секунды на прицеливание, пряча голову за оружием. Я не был в состоянии так долго ждать, пока он закончит все свои приготовления. Я неожиданно поднял пистолет и выстрелил в тот же самый момент, когда выстрелил и он. Здесь не может быть каких-либо сомнений, поскольку особы, стоящие рядом, свидетельствовали о том, что слышали только один выстрел".

Это воспоминание грешило отсутствием логики настолько, что "особы, стоящие рядом" единогласно схватились за сабли, желая порубить итальянца ("Трое благородно рожденных убийц желало разорвать меня на куски над телом своего господина"). Погоню за Казановой возглавлял полковник Бышевский. Мчались галопом, но и Казанова, подгоняемый смертью, выжав из коня все силы, добрался до города первым.

И остановился он перед воротами монастыря, поскольку только церковь могла обеспечить ему убежище. То был монастырь реформатов на улице Сенаторской. Дергая за звонок, итальянец обернулся: преследователи были в сотне шагов, их лошади чуть ли не распластались над землей.

"У монастырских ворот я позвонил. Привратник, увидав меня, залитого кровью, угадал причину моего прибытия и хотел быстро захлопнуть калитку. Только я был готов к этому и не дал ему времени. Я ударил его так сильно, что монах упал на землю, я же вошел вовнутрь. На крики привратника сбежалось множество перепуганных обитателей монастыря, я воскликнул, что требую убежища и погрозил им на тот случай, если бы мне отказали. Один из них ответил от имени всех собравшихся, после чего провел меня в маленькую келью, похожую на тюремную камеру...".

Бышевский, тем временем, опьяненный яростью, помчался в Замок жаловаться королю, который его очень любил. Разыскивая монарха, он столкнулся с Туркуллом и прокричал тому, в чем дело. Паж выслушал его и сказал:

- Короля у себя нет, зато имеется Томатис.

- А на что мне Томатис?

- Это приятель Казановы, и это он подговорил его ни в коем случае соблюдать очередности выстрелов, если пану Браницкому достанется право стрелять первым.

Что было дальше, рассказал шевалье де Сейнгальту, посетив его в монастыре, князь Любомирский. А Джакомо описал это в собственных мемуарах. Бышевский побежал в театр, вскочил в комнату директора и "выпалил из пистолета, целясь прямо в голову. Видя это коварное покушение на убийство, граф Мошиньский хотел выбросить полковника в окно, но безумец вырвался от него, нанеся три удара саблей, из которых один рассек щеку графу и выбил три зуба". Через час Бышевский, собрав всех подчиненных Браницкого (разъяренных, поскольку уже разошлась весть, что подстолий мертв), хотел штурмовать монастырь реформатов, только было уже слишком поздно: по приказу маршалка Белиньского монастырь окружили две сотни драгун гвардии.

Маршалка, когда ему уже сообщили о случившемся, и когда он уже отдал приказы, цель которых заключалась в том, чтобы предупредить самосуд над Казановой и его бегство, заставило задуматься, почему этот известный в Европе человек, который изящество фраз объединял с более чем саксонской развязностью так, как это нравилось женщинам, и каждую угрожающую ему неподдельной опасностью стычку он умел затушевать своим аркадийским стилем, так что никакие дуэли ему не угрожали – почему это, впервые в жизни, он сам вызвал, да еще и человека, который феноменально стреляет? Вывод был прост: кто-то его к этому вынудил, кто-то или что-то, возможно, сама ситуация, а старый, расчетливый нос Белиньского подсказывал ему, что во всем этом имеется тайна, более глубокая, чем тайники дамского белья и придворные расчеты королевских фаворитов. И он пожелал разрешить эту тайну. Маршалок вызвал Кишша, в задачу которого входило допрашивать прибыающих в столицу иностранцев.

- Что с Казановой?

- Забился, словно крыса, у реформатов. И наверняка долго еще не выставит нос.

- А Браницкий?

- Выживет.

- Точно?

- Не знаю, ваше превосходительство, я же не Господь Бог. У врачей появились надежды, генерал уже пришел в себя. Пуля чуточку коснулась ребер с обеих сторон, но серьезного ущерба, если не считать большой кровопотери, не нанесла. Если только не начнется гангрена, выживет.

- За что они дрались?

- Якобы, из-за панны Касаччи.

- Это точно?

- Не знаю, ваше превосходительство, я не являюсь...

- Это ты уже говорил, ты не Господь Бог! Но ты тот самый человек, который обязан знать все, на самом же деле не знаешь ничего! Ты не узнал, кто рубанул по лбу Понятовского, теперь же не знаешь...

- Я не шпионю за королем, моя задача – "гости", ваше превосходительство. Но и так это я узнал, что кто-то на него напал, несмотря на все попытки удержать это в тайне.

- Тоже мне, тайна! На второй день уже половина двора шепталась об этом!

- Если ваше превосходительство не довольно мной, прошу отстранить меня от службы.

Белиньский схватился с места и приблизил свою небольшую головку к лицу Кишша.

- Я дам тебе "отстранить"! Ты обязан действовать более умело, а не как лосось, который оплодотворил икру, удовлетворенный пребыванием на мели и исполнением цели своей жизни!

- Но я, ваше превосходительство, не удовлетворяюсь, ибо цель моей жизни еще слишком далека от меня, вот только чудес я творить не умею! – ответил Имре с блеском в глазах, осветившим его матовые зрачки.

- Так ты говоришь, что цель твоей жизни от тебя далека?... – заинтересовался Белиньский. – А что это за цель? Не откроешь мне?

- Может быть... когда-нибудь... Еще не время, ваше превосходительство.

- Хорошо, и так знаю... Нам же самое времечко заняться Казановой. Эта их дуэль – это не банальный скандал, тут что-то более глубокое.

- И я тоже так думаю, ваше превосходительство.

- Казанова прибыл в Польшу из Петербурга, возможно, с какой-то миссией...

- Такое, ваше превосходительство, возможно. Мои люди не спускали с него глаз, что-то он вынюхивал, но вот для русских ли? Ведь Томатис обыграл его до последнего гроша, а Томатис – это человек посольства. Браницкий хотел убить Казанову, а в соответствии с моими наиболее свежими данными, Браницкий подружился с Репниным.

- Уже позволил себя купить, как и другие. Теперь его станут награждать, в любой день сделается великим коронным ловчим, а тут остается всего ступенька к великого коронного гетмана.

- Высоко нацелился, ублюдок!

- И своего добьется. Хотя, мелочи не хватило грызть землю. Много я бы дал, чтобы узнать, кто подстраивал этот поединок и для чего. Если принять, что Казанова не является агентом Петербурга, тогда он обязан быть агентом другой стороны, и Репнин желал избавиться от него посредством пистолета Браницкого.

- И чьим же он может быть агентом? Берлина, Вены, Парижа?...

- А черт его знает. Он масон, так что может играть более сложную игру. И это как раз то, чего я желаю узнать. Следовало бы начать с того, чтобы перетряхнуть дом Кампиони, а там поглядеть, что дальше.

- С маршалковским приказом, ваше превосходительство?

- Что с приказом?

- Ну... я должен сделать это официально, с приказом на руках?

- Никто тебя и не просит это делать. А сделает это "Басёр".

- "Басёр"?

- Да. Это весьма способный человек, совершил уже столько нападений, что может совершить еще и это... Например, сегодня ночью.

- Не понял, ваше превосходительство...

- По-видимому, вы не способны... капитан Воэреш.

Только сейчас до Кишша дошло, и ему захотелось смеяться. Лицо даже не дрогнуло, только с обеих сторон глаз появились звездчатые морщинки веселья.

- А это будет даже остроумно, - произнес венгр, - когда Фалуди прихватит меня во время разбойного нападения, ваше превосходительство. За "Басёром" он гоняется, как бешеный.

- Но пока что не словил.

- Боженька пока что не дала.

- Вот и этой ночью не должна дать. Иначе стыдоба будет, господин капитан.

Кишш утаил перед Белиньским самое гланое. Утром он получил донесение, что человек, который разговаривал ночью с Казановой перед домом мессира Кампиони, отправился в российское посольство. "Вороны", следящие за дворцом Брюля, сообщили, что то был рядовой, хотя и давно уже находящийся на службе агент Репнина. Возможностей было две: либо Репнин заставил итальянца участвовать в дуэли, либо же он просто передал Казанове некую информацию. Это второе означало бы, что Казанова сам находится на поводке у царицы, но тогда поединок с Браницким не имел смысла; Репнин не должен был до него допустить... Кишш ничего из этого не понимал, и это его доставало, но венгр понимал, что известным ему он ни с кем не должен делиться, даже с маршалком. Возможно, что старик и мог бы сложить головоломку, но, возможно, тогда бы закрылись калитки к следам, предчувствие которых давал холодный отблеск топаза. И потому Кишш прятал свои маленькие, найденные по дороге камешки в голову, с любовью скупца, который закопал сокровище и, хотя не имеет возможностей им воспользоваться, зато радуется осознанием владения им.

В доме Кампиони, в который ворвался с несколькими своими людьми, наиболее доверенными и переодетыми в разбойников (рож не нужно было гримировать, все они были разбойничьи), венгр обнаружил небольшой пакет, завернутый в маррокино (сафьяновую кожу). Внутри было то, о чем Кишш мечтал все ночи и дни, проведенные в Варшаве. Там не было самой важной информации, где искать пурпурное серебро – если бы это стало ему известно, Кишш не задержался бы в столице дольше, чем на пару недель. Но вместе с тем, что удалось собрать дяде Арпаду, это было больше, чем мог знать о пути к "серебру Иуды" кто угодно, кроме тех, кто этими знаниями располагал. Охота все сильнее начинала нравиться Кишшу.

Во мраке незнания о поединке Казановы с Браницким только одно было ясно: секрет его подвешен на некоей секретной нити между дворцом Брюля и Королевским Замком. Размышляя об этом, Кишш вспомнил донос о визите королевского пажа у кавалера де Сейнгальта. Потом он ассоциировал это с присутсвием Казановы и Туркулла в королевской ложе перед самым скандалом. Другого следа у Кишша не было, потому приказал наблюдать за Туркуллом и за домом на Рынке, в который паж вошел после ухода из дома Кампиони. Уже через три дня, 10 марта, "ворон", который следил за Туркуллом, дорожил, что паж скрылся от его слежки в закоулках Старого города; а "ворон", выслеживавший на Рынке, что Туркулл вышел из упомянутого дома, хотя в него не входил! Кишш понял, что его единственный след оказался хорошим следом, даже если и не вел к решению той загадки, о которой теперь шла речь. Господин Туркулл!

В тот день, когда за ним следили, Туркулл отправился к Рыбаку, чтобы поблагодарить его. Бородача он застал за ужином и, прежде чем успел ему хоть что-то сказать, услышал вопрос:

- Ну что, ты доволен?

Паж лишь согласно кивнул. Нищий закончил есть, вытер бороду платком и, копаясь в зубах заостренной палочкой, говорил:

- Как видишь, свои обещания я умею выполнять. Томатиса опустили втройне: он потерял девицу, которую любил – она утонула в той же постели, в которой он утопил твою. Бышевский хорошенько дал ему в морду, и никогда уже не будет таким красавчиком, как ранее – парика на щеку не натянет, и пудрой такого шрама не замаскирует. И наконец, о чем тебе не известно, на него рассердился его хозяин.

- Король?

- Нет, Репнин... Но и король тоже. Это как раз то, что у меня для тебя имеется на сладкое. Вскоре, в любой прекрасный день signore Томатис получит четвертую пощечину, утратит свою власть в театре: Бышевский договорился с Мошиньским, и вместе они повернули всю стычку таким образом, что вся вина повисла на Томатисе. Мошиньский, это старый приятель его королевского величества, еще более ранний, чем Браницкий, так что ему было несложно. Он всегда мечтал о театре. Теперь ему будет доверен надзор над всеми театрами и сделается начальником Томатиса. Браницки тоже должен был приложить к этому копыто; и Касаччи, потому что в кровати Пнятовского вспомнила, что ненавидит Томатиса, и выдала все ей известное про его денежные махинации... Томатиса уже нет, это пустое место. Вот и воет от бешенства, оставшись один как перст. Ты ведь этого хотел, приятель.

- Да, именно этого я желал. И теперь хочу отдать долг, у меня есть чем.

- Ну-ну, любопытно! И что ты принес?

- Человека, который настолько ненавидит Понятовского, что заехал ему саблей по голове. Это Бутцау, королевский гайдук. Тебе он станет служить, словно пес.

От изумления Рыбак кольнул себя щепкой в десну. Лицо его тут же изменилось; у него были желтые, спокойные глаза и радость в чащобе волос, которые, собственно, были всего лишь верхней частью стога сена, гордо именовавшегося бородой. Сейчас Рыбак выглядел так, слвно всегда был весельчаком, смеющимся охотно и над лишь бы чем.

- Богато платишь, хо-хо! Свои люди при дворе у меня имеются, но хочу иметь их больше! И окружим его, как лося в ходе облавы. Каждый пригодится. Вот только... а кролик, случаем, не знает, кто его поцарапал?

- Не знает, было темно.

- Это хорошо. А вот скажи-ка, а за что он так погладил кролика по черепушке?

- Высмотрел, как король идет от его жены.

- Вот же умора, все за одно и то же! Если так пойдет и дальше, то весьма скоро и сам Репнин меня посетит, потому что Стась и ему супругу попортит, ха-ха-ха-ха-ха!

Так он смеялся еще долго, пока Туркулл не перебил ему веселье, серьезно говоря:

- Я буду твоим уже не ради этого.

- А почему же?

- Потому что ты меня переубедил. Ради Польши!

- Невероятно! – Рыбак откинулся на своем сидении, изумленно глянул на пажа.

- Человек из тебя вылупился! Ну вот, а я уже терял надежду! Ведь не так легко сделать человека, как кажется кое-каким трахунам... Я рад, что ты вступил на этот путь. Не из ненависти к подлецу, это все прах, но из любви к кресту, разве не так?

- Так, - ответил паж тихонько, чтобы Господь не услышал, как он лжет. Поскольку он солгал. Да, Томатису он отомстил, но оставался король, и Туркулл понимал, что эту вторую месть без Рыбака никак не совершит. У него уже было предчувствие, что когда-нибудь наступит то же самое: после победы он не испытает и тени того удовлетворения, которого ожидал, даже сотня подобного рода побед не заставит отступить время и не изменят ту ночь, когда его любовь осквернили. Но он не сошел бы с этого пути за все сокровища в мире. С той поры он жил как бы в силу инерции или привычки к будничной вегетации, существования человека, в котором пассивная привычка к жизни заменила сознательную волю к существованию; а рядом жил другой Туркулл, у которого имелись когти ястреба, он был сильным, благодаря ненависти, и настолько жестоким, словно бы в течение долгих лет жизни питался исключительно сырым мясом. Польша в нем была, но приданная к совести как алиби; так же, как при искусственном оплодотворении семенем из пробирки добавляют щепотку сперматозоидов мужа к семени донора, что уменьшают моральные сомнения; либо же, как в расстрельном взводе, в одном из ружей патрон холостой. Рыбаку, это понимавшему, все никак не мешало; он знал, что паж сделался здоровее. У Туркулла уже не было простуды, осталось одно лишь воспаление легких.

Возвращаясь, Туркулл зашел в коллеги. Там как раз шла служба. Маленькие девочки, дочери купцов в белых платьицах разбрасывали лепестки засушенных цветов. Паж хотел помолиться, но в этой толпе не мог. И тогда, удивленный, огляделся: зачем все они пришли сюда, почему ему мешают? Белые девочки, цветочные лепестки... Их отцы бурчт себе под нос молитвы, которые можно спутать с деловыми счетами. Им хочется побыстрее возвратиться в свои лавки и склады, где во время их отсутствия у них могут пропасть выгодные делишки. Дым ладана свербел в ноздрях, а чей-то голос лениво сновал под сводом:

- ...и прости нам наши прегрешения...

Девочки в длинных рядах, цветочные лепестки, балдахин и окуриваемые ладаном картины...

- ...как и мы прощаем должникам нашим...

Звон колокольчиков, шуршание обуви по полу: шур-шур-шур-шур...

- Аминь! Аминь!

Туркулл вышел злой, с тем же гранитным сердцем.

Тем же самым днем, 10 марта 1766 года, барон Каспар Оттон фон Сальдерн после несколькочасовой беседы покинул кабинет императрицы, попрощался с Вольткром и на экипаже выехал в Варшаву.

Та осталась сам. Под ней высилась громадная ледовая гора, у подножия которой вырастали малые сорняки людских страстей – несчастья Туркуллов, Томатисов, Браницких, Вильчиньских и Бутцау, замыслы Рыбаков, Понятовских, Сейнгальтов и им подобных, раненные любови женщин и амбиции мужчин, пыль, не стоящая и секунд внимания. Над нею только небо, пустое с самого сотворения мира.

С вершины, из-под самых облаков можно видеть одинокий экипаж на литовском тракте. В экипаже сидит Сальдерн. Сидит и перемалывает про себя каждое слово, которое от нее услышал, и, наверняка, тех, которых она не произнесла, но о которых он догадался. И в Варшаве он сделает все, что требуется, затем отправится в Берлин и дальше на запад. Зачем прямо туда? Этого я еще не знаю, и пока что не у кого спросить. Ну не пойду же я спрашивать об этом у человека в темных очках, что стоит среди кустов на холмике, с которого видна моя обитель отшельника. Иногда он именно так и стоит, неподвижно, вглядываясь в меня; иногда же проезжает верхом вокруг Башни Птиц, патрулируя или, возможно, очерчивая мистическую коасную окружность, который в мифологии многих народов означает смертельную петлю. Сидящий в седле, видимый под свет, он выглядит матовой скульптурой, застывшую в жесте, унаследованном ему поколениями аргусовых стражей, и только обнаженный клинок блестит на солнце.

ГЛАВА 8

КАК СТАЛЬНАЯ ПРУЖИНА

"Это пророчество таилось в нем

Как стальная пружина,

Медленно разворачивающая жизненно важные витки...".

(фрагмент стихотворения Теда Хьюгса

"Ворон слышит, как рок стучит в двери")

В башне темно и тихо, и со свободой все хуже – я стал невольником этой книги. Все чаще у меня создается впечатление, что это не я ее пишу, а она меня. Чувствую себя словно замкнутый в монастыре кавалер де Сейнгальт. Дурацкий фрагмент голой стены говорит нам обоим, что наша кожа это всего лишь суровый нищенский мешок, наше жизненное пространство – могила, наши тела – поломанные велосипеды, наш язык скрипит словно несмазанные петли в дверях давным-давно заброшенного дома, а наши чувства, мысли и идеи только лишь узурпируют право на величественность, они банальны и низки, что мы вечно позволяем насмехаться себе и другим, мечемся от благородства к подлости, что живем в мусорных контейнерах, путешествуем по обочинам пустых дорог и ползаем вслепую в грязи. Будто печальное эхо возвращается высказывание Уайльда: "Все мы валяемся в сточной канаве, но некоторые вглядываются в звезды".

В такие мгновения я запираюсь в убежище. В башне у меня имеется чулан, наполненный старинными бумагами, тайными предметами и давно уже отзвучавшими запахами. Вроде как, различают шесть основных запахов, все остальные – это коктейль из базовых. У меня же это один запах прошлого, составленный из воспоминаний, ибо воспоминания (неужели вы этого не замечали?) часто ткутся на основе запахов.

Гад входом – череп, женщины или мужчины, такого как я, наполненного чувствами и эмоциями, извлеченный из гробницы грабителями или кем-то, кто не желал расстаться с любимым человеком - он висит, чтобы отпугнуть нежелательных посетителей, словно ворона, подвешенная над колодезным журавлем. А дальше – балаган, в котором могу перемещаться только я. Запахи людей и событий, которые складывались в цепочку, похожую на прикуривание одной сигареты от другой. Деликатная смесь давным-давно выкуренных сигар, выпитого вина, выветрившихся духов на любовных письмах и фетишах, что давно ушли, памятки счастья, горьких разочарований, кажущихся побед и драматических уроков; образ всей моей жизни, сконцентрированный в хаосе более или менее случайных реликтов. Я люблю сидеть здесь часами; наружу меня выгоняют голод, потребность во сне и обязанность торчать на площадке башни, с которой я слежу за своими героями.

Вот барон Сальдерн приближается к Варшаве с официальным визитом. Он уже близко, его сопровождает отряд гвардейцев короля.

Поездка из Петербурга в Варшаву длится долго – у барона Сальдерна имеется время подумать о собственной карьере, которая является наиважнейшей из миссий, поверенных ему Провидением. В молодости он хотел быть солдатом, великим вождем, что разбивает в пух и прах полки врагов, а потом великодушно освобождает пленных и защищает попавших к нему дам от похоти пьяной солдатни. Но природа устроила шалость, одаряя его уж слишком мизерным и болезненным телом, сделала невозможной службу в армии, направляя в политику, сферу грязную и коварную, с которой следует хорошенько сжиться, чтобы хорошо в ней действовать. Вместо благородной войны ему устроили брак с политикой.

Должно было пройти немало времени, чтобы он понял, что война имеется всегда, в том числе, и в мирное время, разница заключается лишь в том, стреляют или нет, а кто этого не понимает, не способен заниматься внешней политикой, и что задачей политиков является подготовка войн с выстрелами войнами тихими, как в Риме и Карфагене: во всяком мирной договоре между ними всегда оставалось несколько открытых вопросов, способных стать зародышем конфликта, в перемирие постоянно была встроена война.

Пропуск к петербургскому двору он устроил себе сам, доставив Панину найденную им самим рукопись пророка Исайи, которую Панин впоследствии вручил царице как собственноручную находку. Открытие было ценным, поскольку давало вещий образ упадка поляков, на которых Россия надела кандалы – было оно предчувствием неточным, лишенным подробностей, но, тем не менее, гениальным, как всяческое древнее предчувствие современных явлений; взять хотя бы то верное логическое построение неизвестного грека, в соответствии с мыслями которого римский ученый Варрон за две тысячи лет до открытия вирусов писал: "В высыхающих болотах живут маленькие живые существа, которых нельзя видеть, но которые из воздуха попадают через нос и рот в наше тело, вызывая в нем злостные болезни".

В Королевском Замке на берегах Вислы Сальдерна ожидает человек, который в критическом для Польши моменте занимает наивысший пост. Это человек из тех, что ответят на любой вопрос; человек весьма образованный, обожающих животных, коллекционирование, новинки, деньги, литературу и всяческое искусство. Он замечательно танцует, углубляет тайны философии, получает от женщин письма с двумя голубками и пальмой и надписью: Mon amour pour toi seul (люблю лишь тебя), регулярно читает "Лейденскую газету", отвечает по-французски, делает все, чтобы L'Europe galante не должна была бы стыдиться за свой восточный бастион, и всегда помнит мудрейшие советы лорда Честерфилда: "Прошу вас, прежде всего помните о приятном движении рук, ибо это, наряду с искусством надевать шляпу является всем, что обязан уметь изысканный человек".

Шляпа изысканного человека из Королевского Замка зовется короной, сам он приятно движет руками даже тогда, когда посол соседней державы публично орет на него, словно на собаку. Но однажды, после ухода посла, он позволяет себе героический поступок: пишет письмо и за спиной посольства отправляет в Петербург графа Ржевуского с этим письмом, в котором имеется униженная просьба, чтобы царица как-то обуздала князя Репнина, ибо неуместно как-то, чтобы посол публично ругал монарха и столь же публично унижал его, от этого страдает величие, а сам он ну никак не заслужил такого к себе отношения. Cher prince, понятное дело, человек замечательный, но было бы неплохо, чтобы он стал чуть умереннее…

Это письмо по-французски царица на прощание показала Свльдерну, а когда тот поднял вопросительно глаза, сказала: "Ça me va!"[76].

Что означало: хорошие манеры сохрани для местностей к западу от Вислы, а в Варшаве – вопли и суровейшее обхождение. Барону эта инструкция и не была нужна, он сам догадался, что без приказа Репнин не осмелился бы относиться к Понятовскому, словно к лакею. Догадливость барона Сальдерна – это опаснейшее из его достоинств, но пока он догадывается верно о ее намерениях, Снежная Королева позволит ему держаться за вожжи саней.

В королевские покои его вводит один из близких друзей Станислава Августа, его ровесник, внут Августа II Саксонского и графини Коссель, коронный стольник, граф Август Фредерик Мошиньский. Воспитанный в Дрездене, с Сальдерном он разговаривает по-немецки. Король поручил ему быть чичероне почетного гостя по столице. Персонаж недюжинный, рьяный алхимик и почитатель "герметических наук" (каббалы, оккультизма et consortes), хранитель королевских собраний и архитектор, масон, чей ранг выше, чем у Понятовского, которому он служит в качестве доверенного референта и человека для особых поручений. Раннюю дружбу он подтвердил, поддержав любовница императрицы в ходе выборов, ну а припечатал, устраивая в честь новоизбранного монарха гигантское празднество в Млоцинах с Ниагарой бенгальских огней, чья стоимость была астрономической: десять тысяч дукатов! Но расходы оправдались – уже в первый год своего правления король назначил его членом Совета Государственной Казны и комиссаром монетного двора, что уже приносит сказочные доходы, а на второй год – директором королевских строений; в третий – надинспектором театров. Вторую карьеру тот делает в масонстве – вскоре станетвеликим мастером масонской ложи святого Иоанна и первым розенкрейцером королевства, главой варшавского Наивысшего Догматического Капитула Розового и Железного Креста, тогда же – как докладывал Фридриху Вильгельму прусский посол в Варшаве – рядовой розенкрейцер Станислав Август Понятовский в беседе со своим масонским начальником будет "не плакать, но выть!". Только это произойдет через несколько лет. Пока же что у нас 1766 год, и придворный маг Понятовского, кавалер орденов Белого Орла и святого Станислава, граф Август Фредерик Мошиньский, проводит барона Сальдерна в кабинет своего повелителя, который не знает, что приятель и два его заместителя в монетном дворе, Хольцхаузер и Шредер, а еще два любимых актера графа, Монтбрунн и Русселуа, это русские агенты, управляемые из Петербурга через тамошний Розовый Крест. Тем более не знает о, что тайным царем российских розенкрейцеров является великий магистр Каспар Оттон фон Сальдерн, но этого не знает даже Екатерина Великая.

Варшава – это великолепный город, он походит на джунгли, наполненные тщательно замкнутыми дверьми, за которыми можно говорить, не разглядываясь по сторонам, говорить на любом языке, даже на языке преисподней, говорить не только то, чего нет в мыслях, но и то,что было выдумано; громко говорить вещи, которые, одетые в шепот, пробили бы барабанные перепонки мира, если бы те уже не были пробиты миллион раз.

- Брат, - говорит Сальдерн Мошиньскому, - вообще-то Розовый Крест родился в Германии, но там сейчас он слабый и несчастный, идет по неверному пути, в него проникают псевдотамплиеры, его раздирают противоречия, повсюду цари измена, Джонсона арестовали, что, впрочем, нас весьма радует... Ну а русский набирает силы, и он был бы рад видеть родственный ему польский орден. Ты обязан его создать и встать у него во главе.

- И ктомне в этом поможет, учитель?

- Я, брат. Пришлю тебе из Дрездена графа Брюля, он знает ритуалы и уставы лож. Позволь ему поиграться, а сам тихонько привлекай братьев к Розе и Кресту. Когда соберешь их достаточное количество, Брюля мы удалим, ты же получишь номинацию на великого приора.

- От кого, учитель?

- Не от нас, чтобы наши связи нельзя было бы вытащить наверх слишком легко. От верховных властей крупных лож из Лондона, Вены или Парижа, только, какое это имеет значение? Даю тебе в этом свое обещание. По-братски гарантирую, что вскоре ты станешь здесь первым над первыми, равно как и обещание того, что погибнешь, если отвернешься от нас и соединишь свой орден с немецким. Вот этого остерегайся!

- Так я и сделаю, учитель!

- Сейчас же окажи мне услугу, чтобы доказать свою преданность Розе и Кресту3 Немецкие братья, которые блуждают, и будут за это покараны, прислали в Варшаву своего слугу, некоего итальянца, который чуть не убил генерала Браницкого. Этот человек должен покинуть Польшу по королевскому приказу, причем – быстро, и приказ должен быть таким, чтобы он никогда уже не вернулся. Ты ведь приятель короля, сделай, чтобы все пошло именно таким образом.

- Это будет трудно, учитель, король весьма любит шевалье де Сейнгальта.

- Но я его не люблю, брат. Ты ведь желаешь нам помочь?

- Даю свое слово, учитель.

- А еще прояви милосердие, пристойное братьям свободного ордена и протяни руку помощи Томатису, поскольку этот человек не является нам немилым.

- Даю свое второе слово, учитель.

- И не забудь записать в свои слуги подскарбия Весселя, это наш человек, а еще - референдажа[77] Подоского, этот человек нам нужен.

- Учитель!

- Слушаю тебя, брат...

- Подоский – это же ксендз, и он даже более развратен, чем Томатис!

- И что с того?

- Братья будут потрясены. Кодекс ордена говорит четко: "Развратники, люди порочные, лицемеры, безбожники, банкроты и клеветники должны быть исключены навечно!".

- Брат, ты думай, о ком злословишь. О будущем примасе[78] Польши, причем, он станет им весьма скоро, потому что старый Лубеньский долго не протянет. Не следует так! Он будет первым среди священников этой страны.

- Он?

- Так было решено. Наш устав, как ты сам это сказал, приказывает исключить развратного брата, но не запрещает принимать испорченного. Такой, очутившись в ордене – образчике праведности, может исправиться. И что ты ответишь мне, брат?

- Даю тебе свое третье слово, учитель

Наивысшим мастером и учителем слуги трех мастеров является Предвечный Немой, который глядит из-за облаков, терпит все и проявляет спокойствие глухого слепца. Двое других ходят по земле, и он, Мошиньский, королевский бастард во втором поколении, ведет одного к другому, играя роль церемониймейстера. Он посадит Сальдерна в королевском кабинете, и посланник подождет короля, по причине чего случится, что не монарх предоставит аудиенцию, но барон примет Понятовского от имени и в величии Ее Императорского Величества.

Ледовая гора отбрасывает громадную, длинную тень, в которой теряются белые лица, съежившиеся сердца и кривые усмешки, а по коже скользит щекочущий шепоток: "…Надо надежных поляков…".

Открывается дверь в королевский гардероб, приятель целует монарха и указывает ему дорогу, словно бы показывал ее кому-то чужому в этом дворце: там ожидает адвокат Снежной Королевы, которая когда-то взяла тебя под свой снежный балдахин, в снежную постель и снежные объятия из железа, а потом посадила на польском холмике – иди и говори с ним.

И избежать этого нельзя. Тандем!

С самого момента, как Сальдерн вступил в его дворец, Понятовский почувствовал, что дворец совершенно другой, перенесенный на берега Невы, где сторожит свора подлых министров доброй "Софи", которая носит уже иное имя и позабыла про его страстные ласки. Это они не допускают, чтобы он мог переговорить с ней непосредственно, как раньше. Вот тогда он бы переубедил ее, и все бы изменилось. Он увидел себя, стоящего перед зловещей стеной из напудренных, безжалостных и презрительных масок, и почувствовал страх ребенка перед неподвижным зверем, который молча обнажает клыки.

Поцелуй приятеля привел его в себя: нужно идти и разговаривать с одним из этих. Вновь от него чего-то потребуют, набросят новые путы и вынудят к очередному позору, который был задуман там. Только он обязан сохранить лицо! Тандем!... Ведь он же король!

"Предающий же Его дал им знак, сказав: Кого я поцелую, Тот и есть, возьмите Его. И тотчас подойдя к Иисусу, сказал: радуйся, Равви! И поцеловал Его…".

Сальдерн говорил спокойно, редко возвышая голос, но каждое его слово пугало больше, чем крики Репнина:

- Если не желаешь плохо кончить, вашего королевское величество, выбей себе из головы, будто бы можно оглядываться на Париж и Вену, больше этого мы терпеть не станем! И, вроде как, ты собирался жениться на австрийской эрцгерцогине?

- Нет… это идея моего семейства, дядьев… но я…

- Но ты не донес нам об этой неудачной задумке. Впрочем, ты верно не стал тратить сил, раз знаешь, что мы знаем все, что творится с тобой, под тобой и рядом с тобой, а так же все то, что может случиться с тобой… Известно нам и о твоем посольстве в Париж.

Не услышав ответа, барон, подчеркивая слова, спросил:

- Ты ничего не желаешь сказать по этому поводу… сир?

- Нет… То есть, да… - пробубнил Понятовский, глядя в пол. – Это культурные связи… я посылаю стипендиатов учиться…

- Ах, так? Все лучше и лучше!... Ты посылаешь своих людей учиться интригам против России за деньги, которые тебе дает Ее Императорское Величество? Особенное, воистину, чувство благодарности утешит императрицу… Она будет очень довольна!

- Нет, это неправда! Императрица не может так подумать, ради Бога, я этого не заслужил! Тандем!

Казалось, будто бы Сальдерн не слышит этого отрицания и отчаянного тона.

- Перестань, ваша милость, поддаваться своим дядьям. Корона не дана им, а они хотят во все вмешиваться. Пора выбирать, в какую сторону пристать, ибо терпение Императрицы заканчивается!

- Я уже выбрал, моя лояльность не…

- Не подлежит сомнению… Это хорошо. Это значит, что ты понимаешь, что в вопросе равноправия людей различных вер воля Императрицы неизменна, а то, что ты этим вопросом манкируешь, просто возмутительно. Тебе известно, как все следует провести. Все должно быть утверждено на сейме, большинством голосов. Твоим старанием! Слишком мало ты заботишься об этой проблеме, являющейся фундаментом политики нашего двора.

- Нашего?... – пробормотал помазанник.

- Ну да, твоего и моего, сир. Того, кому мы оба верно служим.

- Но… но поверьте мне, господин барон, что столь далеко идущие планы, тандем, чтобы уравнять в правах с католиками протестантских иноверцев…

- И православных! Они ведь испытывают невыразимые обиды в этой стране, что оскорбляет божественное чувство справедливости Императрицы, сердце которой, видя это, истекает кровью!

- Ну да, конечно же, и православных… Но позвольте мне заметить, господин барон, что в Польше, которая даже в эпоху величайших религиозных преследований в Европе была оазисом терпимости и принимала с открытым сердцем беженцев из стольких стран, в Польше и до сих пор эта терпимость весьма велика.

- Ну да, весьма велика! До сих пор первый встречный польский шляхтич из захолустья палит невинных женщин под обвинением в занятиях колдовством, самое настоящее средневековье! Das ist deine Toleranz![79]

- К сожалению, шляхта в своем невежестве творит беззакония, но это случаи, тандем, совершенно случайные, никак не связанные с делом, о котором идет речь у Ее Императорского Величества. Заверяю вас, дорогой барон, что люди с различными религиозными верованиями у нас имеют большую…

- То есть, ты заверяешь меня, будто бы наша Госпожа лжет?!

- О Боже, нет!... Я только лишь хотел сказать, что… что столь далеко продвинутый план чрезмерно возмутит народ, создаст ярую оппозицию и… может, тандем, привести к гражданской войне, результаты которой могут быть непредсказуемыми.

- Только без экзальтации, сир, заверяю вас, что результат, как раз, был бы надежным! Сорок тысяч егерей будет достаточно, чтобы разогнать крикунов, а будет нужно, то и в собственной их кровянке утопить!

- Боже Милосердный, только не это! Неужто я должен начинать свое правление с того, что залью собственный народ кровью?!

- Вот именно, лучше этого не делать; постарайся, чтобы дело прошло гладко. А крови не будет… хотя, правда и то, что королевский пурпур, если его не подливать кровью, быстро выцветает…

- Нет, только не так!

- Тогда сделай то, что тебе сделать следует! Созови чрезвычайный сейм, на котором вся проблема должна быть завершена! И баста!

Понятовский опустил голову и спрятал лицо в ладонях. Из-за расставленных пальцев донесся слезливый шепот:

- Неужто… неужто еще большая терпимость, гарантированная королевским эдиктом, подтвержденным сеймом, допуск православных к большему числу должностей… Ну, часть плана Императрицы, тандем… Сделать такое начало… неужели бы не было достаточно?...

- Нет.

Кружева на королевских манжетах начинали от слез делаться мокрыми. И снова слезливый шепот наполнил кабинет:

- Один раз этот вопрос уже выставлялся на рас смотрение сейма и был провален. Если я его сейчас, тандем, стану поддерживать, меня проклянут народ и церковь… Но вот если бы я… если бы я был всего лишь посредником между оппозицией и посольством Ее Императорского Величества и партией иноверцев… Тогда я буду полезен делу точно так же, если не сильнее, и выйду из всего этого чистым, доверия жителей не утрачу… Нужно… нужно будет построить сильную партию, подкупить сеймики, но на это мне не хватит денег…

- Деньги, ваше королевское величество, мы вам доставим. Они поступят в срочном порядке, как и до того. Вы сможете потратить их на балы, гравюры и книги. Средства на подкуп депутатов будут выложены отдельно, и кто там ими воспользуется, не ваша забота. Ваша роль - выступить на сейме. Посредничество может быть хорошей задумкой… да, sehr gut!... И перестаньте нюниться, не приличествует вам ныть, словно дитяти! Ибо тот, кто не родился в королевской спальне, не получил трон в подарок, не должен по этой причине отчаиваться, разве я не ошибаюсь?... Если бы Ее Императорское Величество узнала бы об этом, она потеряла бы доверие в отношении вашего королевского величества.

Станислав Август отнял руки от лица, измазанного липкой, смешанной со слезами пудрой. Его голос дрожал в горле, словно струна, дернутая тревожной рукой:

- Господин барон, с потерей доверия и дружбы императрицы, я утратил бы нечто большее, чем корона и жизнь! Оказывается, что вы плохо меня знаете, если способны сомнреваться в моей преданности!

- Да нет же, сир, пока что еще не сомневаемся, - произнес Сальдерн, поднимаясь, чтобы уйти. – Доказательством является щедрость нашей повелительницы. До тех пор, пока вы достойны доверия, Польша будет стоить тех средств, которые Ее Императорское Величество выплачивает вам.

Только теперь, с громадной задержкой, до Понятовского дошло, что этот немец, слуга Екатерины, издевается над ним; внезапно что-то дернулось внутри монарха, закричало страшным голосом. Не сдерживая себя, король поднялся, из его горла раздался сдавленный писк:

- Да как вы смеете?!... Как смеешь тыыыы!... Не тебе судить, чего стоит Польша! Не тебе!...

Стоя в дверях, Сальдерн прищурил глаза и с убийственным спокойствием процедил:

- Все верно, ваше королевское величество, не мне одному. Вместе с графом Паниным, который подписывает твои векселя, мы оцениваем ее на двадцать девять сребреников. Похоже, никакой обиды здесь нет, ведь это всего на один сребреник меньше, чем Спаситель. Тандем!

Понятовский открыл глаза, словно пьяный, который ничего не видит, упал в кресло и расплакался уже вслух. Сальдерн тихонько закрыл дверь.

Через час он повторил Репнину весь этот разговор-"урок", описал реакцию Понятовского и подчеркнул, что царице важнее всего был только "урок". Ее инструкция, впоследствии помещенные в LXVII томе "Сборника Императорского Исторического Товарищества", звучала дословно: "Прошу проучить вощеную куклу!". Репнин тут же льстиво рассмеялся, выслушав последние слова, но подумал, что до сих пор держащего себя в руках учителя понесли нервы – предложение о сребрениках было красивым, но с тактической точки зрения неуместным. Об этом он сообщил Панину в зашифрованном рапорте, в котором больше всего места посвятил вопросу "делегата", высланного Станиславом Августом в Париж, и королевским слезам:

"Я убедился в том, что короля к подобному шагу подговорил его брат, австрийский генерал (...). Именно он склонил короля, чтобы тот, в тайне от меня, на что я сам никогда бы не согласился, выслал представителя во Францию. Не могу я судить иначе, как только лишь, что сожаление короля было неподдельным, ибо с такой горечью, слезами и покаянием я, по крайней мере, до настоящего времени, не встречался".

Перепечатывая депешу в своей работе, Александр Краусхар, снабдил ее следующим комментарием: "Это уже не первый раз в жизни Станислав Август с момента своего пребывания в королях слезливых аргументов, когда желал убедить кого-нибудь в собственных наилучших стремлениях. Это характеризует довольно нервную и бессильную натуру человека, по капризу судьбы вознесенного на пост представителя народа. При таком предрасположении, в отсутствии всяческой мужской энергии (...), ради осуществления планов дипломатии соседствующих держав невозможно было найти более податливой, чем Станислав Август, личности".

В очередном рапорте Репнин описал свой собственный разговор с Понятовским, который, по сути своей, был очередным "уроком", ибо такие – в соответствии с приказом императрицы – должны были ему преподаваться регулярно. Отчет заканчивался фразой:

"Под конец данной беседы король заверил меня, что сделает все, что будет полезно для России, и от этой стратегии никогда не отступит. Не знаю, можно ли ему верить, но могу гарантировать, что его подчиненность нам просто безгранична; даже смею ручаться за нее. Вот только, к сожалению – не меньшей является его слабость в отношении дядьев".

Между этими двумя рапортами Репнин получил от Сальдерна новые инструкции, данные тому в Петербурге. Правда, хотя бы в нескольких пунктах, те были удивительными.

- С кем вы спите, князь? – бесцеремонно спросил барон.

Посол поежился, наглость этого гольштинца, казалось, была невыносимой.

- С кем хочу, ваше превосходительство, это мое личное дело!

- Ошибаетесь, сударь, - холодно объяснил ему Салдерн, - если бы так было, я бы вас об этом и не спрашивал бы. С настоящего момента это дело государственное, я же всего лишь исполняю приказы императрицы. Так с кем же?

- С госпожой Понятовской, племянницей короля.

- Тогда вы неверно спите.

У Репнина мелькнула мысль, что Екатерина, по только лишь ей одной известным причинам, желает вернуть его на путь супружеской верности, только Сальдерн вывел его из ошибки:

- Было бы лучше, князь, если бы вы осчастливили другую польскую даму.

Тогда Репнин подумал, что царица гневается на него за его романы с супругой австрийского генерала, который, желая перетянуть Станислава Августа на сторону Габсбургов, связывается с Веной и готовит делегацию в Париж, только голштинец вновь его поправил:

- Иы ничего не имеем против пани Понятовской, ваше княжеское высочество, за одним исключением, что с точки видения наших интересов она совершенно бесполезна.

- Бесполезна? Но, ваше превосходительство... Это именно от нее я узнал о махинациях ее супруга, о плане женить короля на Габсбуржанке, а так же о парижской делегации!

- Все это мелкие сплетни, князь, наша разведка вылавливает подобный мусор как сеть водоросли, нам же нужны крупные рыбы. Этот забавный старичок, королевский брат, совершенно не грозен, он – давно уже битая карта. В соответствии с новыми приказами, представители России за границей обязаны спать с влиятельными представительницами враждебных нам и по-настоящему опасных для нас лагерей.

- Княжна Изабелла?! – чуть ли не выкрикнул Репнин, поднимая тело на руках, опирающихся на поручнях кресла.

- Именно.

- Но ведь она же спит с королем, Чарторыйские видят для себя в этом свои выгоды, и они делают все, чтобы только опутать его! Если бы она только начала флиртовать со мной, ей тут же бы скрутили голову!

- Ошибаетесь, дорогой князь, Чарторыйские, лишь только окажешь ей честь тут же запихнут ее в твою постель, даже если бы она упиралась, ибо они станут рассчитывать на обратное тому, на что рассчитываем мы: что это она станет тянуть из вас наши планы и тайны, а вам подсовывать фальшивые тропы. Вот только по-настоящему влюбленная женщина служит исключительно любовнику. Дело лишь в том, чтобы ты влюбил ее в себя, ибо эта любовь должна быть большой.

- Но перед этим вы, сударь, говорили, что я здесь не затем, чтобы заниматься любовью!

- Но ведь то было до того, и речь шла о чем-то ином. А теперь, князь, вы обязаны любить. Императрица верит, что вы сможете с этим заданием справиться. Другое удовольствие ожидает полковника Игельстрёма – пани Ллюльер.

Ошеломленный Репнин, который все еще не мог прийти в себя, буркнул первое, что пришло ему на язык, давая выход злости:

- Эта старая блядь?!

- Эта еще не старая блядь, князь, является добросердечной приятельницей и доверенным человеком короля; она выслушивает его откровения и поставляет ему молоденьких, обученных лично ею девиц, поскольку, как никто другой, знает его предпочтения в этом плане. Словом, играет роль дворцовой бордель-мамы. Понятовский испытывает к ней огромное чувство и не меньшее доверие, и хотя она уже перестала быть ежедневной любовницей, иногда, когда у него возникает охота на что-то более мучительное и оригинальное, в течение нескольких часов они вспоминают давние времена. Эта женщина – настоящее сокровище, посредством нее и ее учениц короля можно контролировать и днем, и ночью. Все это вы, князь, должны были бы знать от Томатиса, но он сам является конкурентом пани Ллюльер в придворном сводничестве и завидует ей, выходит, все это он умолчал перед вами, опасаясь, чтобы та не заменила его в твоей платежной ведомости.

- Если эта женщина обладает таким влиянием на короля, было бы странно, если бы никто до сей поры не пытался воспользоваться этим, - заметил Репнин.

- Крайне верное замечание, Николай Васильевич... – Она – агент Габсбургов, которые сейчас потирают руки, поскольку Понятовский как раз ввел ее в секретный кабинетный совет, благодаря чему, она сможет еще лучше информировать Вену. Задача полковника Игельстрём заключается в том, чтобы выбить ей это из головы. И он был избран потому, что его методы...

- В данный момент его нет, ваше превосходительство, он на территории.

- Это не спешно; большая и жаркая, истинная любовь, не всегда расцветает вот так сразу. У каждого из нас имеется год на то, чтобы ее осадить и сорвать плоды... Да, князь, и я тоже. Прошу себе представить, что после беседы с императрицей я загорелся ничем не сдерживаемой страстью ко второй Чарторыйской, Ольге, супруге великого литовского гетмана, Огиньского, хотя я в жизни не видел собственными глазами, и мне говорили, будто бы она уродлива. Вот каким слепым бывает чувство... Как видите, ваше княжеское высочество, на этой юдоли женщины могут много чего сказать. Помпадур и Дюбарри во Франции, Мария Терезия в Австрии и наша Госпожа, величайшая из них всех. Иные же правят в очень важных спальнях. Иметь их в своих руках – это уже больше, чем половина победы. То, что нас окружает, это "regime des maitresses[80]… Если этого не понимать, князь, и не желать этим воспользоваться, то нет смысла вообще садиться играть. Но давайте перейдем к мужчинам. Меня беспокоит позиция некоторых из них, продавшихся Чарторыйским или же признающих ту же самую бунтарскую идею.

- И о ком же вы думаете, ваше превосходительство?

- В первую очередь, о канцлере Замойском и маршалке Белиньском. Это сильные игроки, и их необходимо будет убрать. Кандидатуры императрицы на ближайшие несколько лет таковы: генерал Браницкий должен стать великим коронным гетманом, референдаж ксёндз Подоский - примасом. Именно в этом направлении и необходимо действовать. Кто вместо Белиньского – не знаю, по данному вопросу решение принято еще не было.

- Еще слово, ваше превосходительство. Кандидатуры, предложенные Ее Императорским Величеством, совершенны; но я все же осмелился бы обратить внимание на… на одно несоответствие… а точнее, хотелось бы избавиться от одного сомнения…

- Смело, дорогой мой князь, для этого мы и беседуем.

- Мне кажется, ваше превосходительство, что эти люди не должны пробуждать особого возмущения в здешнем обществе. Если они будут массово приняты, для нас так будет полезнее.

- И о ком идет речь?

- О Подоском, ваше превосходительство. Опекун публичных домов, самый большой бабник среди священников данной страны, и должен занять наивысший пост в церкви?

- Он был выбран из всех тех, кого принимали во внимание. Бабник? Дорогой мой князь, а наш свежеиспеченный епископ Млодзеевский, разве не украшает он своих любовниц драгоценностями, снятыми с дароносиц, и не проигрывает в карты церковные священные сосуды? И никто ему из-за этого в глаза не плюет… А то, что несколько религиозных фанатиков поднимут вопль? Кто их слушает? Такие люди, как Млодзеевский и Подоский, нужны нам, на них можно экономить розовое серебро, они рьяно служат за кучку обычного золота. Из-за вот таких высоко вознесенных священников их Церковь и будет гнить!

- Все так, господин барон, вот только Млодзеевский пойдет на гражданскую должность, что не будет так уж сильно колоть в глаза. Но вот из публичного дома в кресло примаса? Бабник в кардинальской мантии возмутит народ…

- Дорогой князь, да в наши времена, если кардинал не бабник, он, считай, калека! Впрочем... когда в его доме появится шляпа, появится и побольше Бога, ибо, чем более высокая ступенька на лестнице, тем ближе к Богу, и тем больше святости, или не так?... Имеется более важное дело. Даже дюжины подобных святых апостолов может не хватить, Чарторыйские – это могущественный род. Этому роду следует противопоставить столь же могущественные польские роды: Радзивиллов и Потоцких. Первых беру на себя я; ты, князь, привлечешь на нашу сторону вторых. Граф Панин говорил мне, что у нас имеется шпион при дворе того пограничного кролика, Фрацишека Салезия Потоцкого. Старшего сотника его казаков зовут Иваном Гонтой. Прошу установить с ни сотрудничество... Потоцкий пригодился бы, по титулам он слаб, зато влиянием и владениями – Геркулес.

- Это будет легче, чем кажется, ваше превосходительство; Францишек Потоцкий ненавидит Чартрыйских, а в особенности – воеводу Августа.

- Вы уверены в этом, князь?

- В этом уверен каждое подрастающее в Польше дитя, ваше превосходительство, поскольку в каждом польском доме ради веселья рассказывают, как несколько лет назад Францишек Салезий Потоцкий и Август Александр Чарторыйский пытались получить руку самой богатой в Польше вдовы, Софии Денхофф. Сам я слышал об этом уже столько раз, что не уже и не смешно. Чарторыйский был образован, с княжеской митрой, а у Потоцкого только деньги. Желая сломить соперника, он нашел какого-то обедневшего князееныша из Четвертинских, нанял его на службу и, где только было можно, публично ругал: "Ваше княжеское высочество снова плохо вычистило мне сапоги, нужно было барсучьим салом! Вы это прекращайте, а не то сотню розг по голому заду влеплю!".

Садьдерн захохотал, даже затрясся всем телом, что совершенно не соответствовало ему:

- Шикарная шутка, ха-ха-ха-ха-ха!

- Но Потоцкий выдумал даже более лучшую. Двум десяткам своих русинов, простым мужикам, он приказал пошить комплект французских костюмов, какой был у Чарторыйского, похожих один в один. Через своих шпионов он узнава, где Чарторыйский и в каком костюме появится, и там же появлялся, окруженный двадцатью крестьянами, ничем не отличавшихся от князя, точно с такими же прическами, точно в таких же одеждах, при шпагах и в кружевных жабо такого же покроя.

- Ха-ха-ха-ха-ха!... Перестаньте, князь, а не то живот лопнет! Ха-ха-ха-ха-ха!... Ну, и кого же вдова выбрала?

- Чарторыйского, поскольку тот крайне учтиво попросил ее руки. Потоцкий же был слишком горд. О своих намерениях он объявил письменно, и написал, что сейчас занят истреблением волков в украинских степях, в связи с чем лично представить свое предложение не может...

- Herrlich![81]

- Чарторыйских он ненавидит словно червяков!

- Это хорошо.

- Только он не в ладах и с Браницким.

- Вот это уже хуже, хотя и не трагично. Когда все принадлежащие кукольнику марионетки дружат между собой, тогда с ним паршиво... Для Браницкого у меня имеются новые памятные подарки от Ее Императорского Величества. К счастью, он жив... К счастью для тебя, князь. Ты сам не только не выгнал Казанову, так что мне самому пришлось этим заняться, да к тому же чуть не убил свою самую ценную добычу!

- Не предполагал я, что так случится, ваге превосходительство!... Браницкий превосходно стреляет, к тому же, первый выстрел был за ним!

- Говорят, что человек стреляет, но Господь Бог пулю носит! Ты спрашивал его, на нашей ли он стороне, князь?... Заканчивай уже с выставлением людей Ее Императорского Величества под пули, это я тебе добром советую!

Выдав уже второй урок за свое нынешнее пребывание в Варшаве, барон отправился к ложу Браницкого. При нем он застал королевскую любовницу, сестру генерала, вышедшую замуж за Сапегу, и был этому рад, поскольку ему нужно было переговорить и с ней. Начал он с ритуальных выражений сочувствия и угроз в адрес Казановы, затем в шутливом тоне рассказал супруге воеводы, как ее брат заказал в Голландии фальшивые рубли, чтобы подорвать российскую казну, на что та припомнила, что "дорогой Ксаверик" в глупости своей имел еще план взрыва на воздух Кронштадт... Разговаривали они долго и о многих вещах, в том числе и о том, что Понятовскому всеми доступными средствами следует затруднять заграничные контаты, зато направлять все его внимание на забавы, культуру, постройку и улучшение садов... Через много лет Станислав Василевский назовет эту женщину "полицейской Сальдерна" и следующим образом заклеймил Браницких:

"Эта особая парочка родственничков привлекает всеобщее внимание. Кто-то из послов называет Браницкого с сестрой: melange monstrueux des defauts des deux sexes, чудовищным сплавом проступков обоих полов; Сальдерн же, известный хамством, вообще ничего не говорит, а только лишь нанимает их обоих – недорого – ради секретной политической разведывательной деятельности (...). В деятельности первого скандалиста Речи Посполитой и духа-мучителя Станислава Августа эта сестра играет весьма важную роль".

"Дух-мучитель" Станислава Августа из Варшавы направился в Копенгаген через Берлин, где был дважды принят королем Фридрихом. Фрагменты этих двух бесед нам известны, благодаря Соловьеву; цитирую отрывок:

Фридрих II: "- Польшу надлежит содержать в состоянии летаргии!... A propos, думают ли у вас до сих пор о согласии на ликвидацию "liberum veto"?".

Сальдерн: "- Ваше Величество, об этом у нас никогда не думали... Смею заверить Ваше Королевское Величество, что ни Императрица, ни ее министры серьезно не намеревались позволять полякам полякам отклониться от столь замечательного выражения...".

Фридрих II: "- Если так, то хорошо... Прошу передать Императрице, что, по моему мнению, не следует опасаться франко-австрийского союза. Это нищие! Еще попрошу выразить мое восхищение и почтение. Много путей ведет к бессмертной славе, и Императрица находится на одним из них".

Сальдерн: "- Так точно, Ваше Королевское Величество, Императрица обеспечит счастье своему народу и значительной части человечества. У нее имеются обширные планы, включающие прошлое, настоящее и будущее. Она любит живущих, но не забывает и о потомках...".

Из Берлина он направился в Дрезден, чтобы переговорить с Брюлями. Выезжая в Копенгагн и получив рапорт от русского шпиона при саксонском дворе, барона мучила загадка, размещавшаяся в нескольких словах этого отчета: "...и разыскивают человека с четырьмя пальцами; таких нашли уже множество, но до сих пор ищут...".

Четырехпалый человек с помощью своих людей следил за каждым шагом Сальдерна в Варшаве, но он не мог проникнуть за закрытые двери этого города, так что узнал немного, помимо того, что сам до сих пор является чужим в столичных джунглях.

Прошел уже почти что год с тех пор, как он прибыл в столицу. На первый взгляд, в городе он укоренился – уже в конце 1765 года купцы начали продавать выздоровевшему Станьку требуемые товары в долг, уверенные в то, что капитан Воэреш незамедлительно выплатит требуемое. Считался он клиентом, каких мало, солидным и стоящим вежливости, ведь все знали, что он стал правой рукой маршалка Белиньского, и что только у него можно искать защиты от злобных репрессий со стороны главного расследователя Крамера.

Подчиненные Кишша его обожали. Он выбрал их сам для себя, поскольку в январе 1766 года, по приказу Белиньского, создавал группу из двадцати пяти человек для особых заданий. Формально то была бригада по Контролю за Порядком в Городе, осуществляющая надзор над функционированием остальных полицейских служб. По сути же, это элитарное подразделение варшавской полиции представляло собой секретную политическую группу коммандос маршалка, о чем не знал даже Фалуди. Все члены этой группы, отобранные лучшие из лучших, дали клятву на распятии (смерть за измену), всех их Кишш подверг исчерпывающим испытаниям. Одно из них, индусское, заключалось в том, что нужно было пробежать вокруг городских стен со ртом, наполненным водой, и по дороге нельзя было уронить (или выпить) ни капли – у цели нужно было наполнить этой водой позолоченную рюмку до дна.

Под командованием Кишша они образовывали небольшое племя гордых и надменных людей, глядящих на остальных сверху, словно бы сквозь прицелы нацеленных в чужие головы ружей. Лица у них были бдительные и напряженные (что другие воспринимали как враждебные и нахмуренные), и они ревностно лелеяли собственную элитарность, дающую им чувство ценности. Банда мрачных дьяволов, пользующихся ножом и пистолетом, словно то были игрушки, урожденные разбойники, представлявшие собой одно целое с убийством, жестокостью и оружием, точно так же, как сплавщики представляют одно целое с плотом, течением реки и прибрежными зарослями, а углежоги с лесом, огнем и дымом, ну а горцы – с горными скалами, козами и эхо, отражающимся от соседних склонов. Когда в присутствии других они говорили о собственном командире, то применяли секретное имя "мастер корвин" (по-венгерски corvin – это ворон).

Этот человек, громадный, словно гора, молчаливый, стойкий и бесстрастный, с невидимым, зато ощутимым, скифским панцирем, окружавшим его будто аура, пробуждал у них всех нечто такое, что было плодом влюбленности, уважения и страха, и что сводилось к безусловной лояльности и подданству, которое не требовала крикливых приказов или краммеровских угроз.

Хотя отзывался он редко, зато умел слушать, что является трудным умением, благодаря которому, людей завоевать легче, чем с помощью слов. Ибо они, немые во время работы, развязывали свои языки только лишь тогда, когда сдавали ему рапорты, а тогда только лишь на это не заканчивалось. Подталкиваемые неумолимым импульсом, атавистическим голодом исповеди, поначалу медленно и робко, а потом все откровенней и с облегчением, сбрасывали они с собственных сердец бремя одиночества (в отряд могли входить исключительно холостяки, не отягощенные даже старыми родителями; в соответствии с приказом Белиньского, такие, "по которым никто не мог бы заплакать"), находя в своем командире доверенное лицо, необходимое им словно хлеб. Он же разрешал своим людям болтать, всплывать на поверхность, раскрываться и бичевать себя, а потоки этих признаний стекали по нему и умирали у его ног, будто измученные волны. Но из излияний такой откровенности, что вырывалась из таких людей, не имеющих адреса, где ее можно было бы излить, из всего этого грязного водопада откровений, всегда поверяемых таким, как он, людям, инстинктивно пробуждающим доверие и притягивающим исповеди, Имре вылавливал мелкие фактики, которые могли иметь какое-то значение, и кодировал их в собственной памяти с молчаливой солидностью хорошей цифровой машины. Говори, сколько влезет – говорили его глаза – я твоя мать, я все разрешаю тебе и понимаю тебя.

Оценивал он их исключительно через призму пригодности для группы, которую хотел забрать с собой на Жмудь, потому ему необходимо было узнать о них все, и потому их откровенность была для него подарком судьбы. Ему не мешало, что в большинстве своем то были люди с душами, продырявленными грехом, будто сыр из Гельвеции (Швейцарии), имеющие за собой убийства и разбой, поджоги, кровавые поединки и постоялые дворы, вытащенные Белиньским из тюрем, и настолько измученные или усталые преступлениями, что полицейская служба представляла для них единственное приключение, еще стоящее дальнейшей жизни. Не мешало ему и то, что свой заработок они топили в безднах борделей, теряя каждый грош с продажными женщинами. Это пробуждало гнев лишь ксёндза Париса, болезненно переживающего тот факт, что исповедаться те приходили не в храм.

Этот же ксёндз, в котором иезуитский фанатизм растворился, зато осталось призвание, подкрепленное любовью к Богу и вере в Его милосердие, во время каждой из воскресных месс для венгерской хоругви громил с амвона всяческую подлость, и делал он это столь рьяно, что могло показаться, будто бы в него вступил дух какого-то из библейских пророков. В одно из воскресений группе Кишша досталось от него за безбожие и за разврат. После мессы разозленные "вороны" наскочили на священника в тюремной канцелярии с воплями:

- Послушай-ка! Мы не желаем ни скандалов, ни неприятностей! Нам не нужно твое бичевание! Мы не желаем крови, нажрались ее уже предостаточно! Нам известно, что нам придется расплатиться по счетам на том свете. Только они ведь уже не растут, мы их выплачиваем. Не молитвой и покаянием, а службой. Возможно, она и не занесет нас в рай, но мы стараемся, так что нечего подзуживать нас! Мы уважаем твою любовь к Господу. А еще ты умеешь читать. Но обязан ли ты при этом нас мучить? Желаешь навлечь на нас кары? Это наше дело, что мы делаем после службы, никому не творя никакого вреда!

- Себе вы творите вред, погружаясь в распутстве! – выкрикнул в ответ Парис. – Это сатана вас опутал! Давно уже он спокойнехонько жил среди вас, когда сидели вы в кандалах, а теперь, когда вас расковали, приступил он к делу, и уже не знаете вы иного пути, как греховный!... Отвратилось слабое сердце людское от Бога, искушаемое обещаниями князя преисподней! Тело людское в разврате валяется, словно хряк в грязи, подлость насмехается над добродетелями, возвышается она над сердцем и презирает корону небесную! Сатана в вас и вокруг вас! Он таится повсюду! Во взгляде продажной женщины, в ее шепотке, в ее походке, в ваших мыслях и поступках, в том, что забыли вы Бога и гоняетесь за тленными наслаждениями! Говорится в Писании: "Видел я все, что творится под солнцем, и все то суета и погоня за ветром. Говорил я в сердце своем: пойду и растворю в наслаждениях все, чего жаждали глаза мои, не запрещал я им. И увидел я во всем тлен!...". Помните об этом, когда, отвращенные спинами от Бога, забываете вы о мудрости.

- Погоди-ка, погоди! – перебил его Грабковский, внимательно прислушивающийся к спору. – Ведь ты, долгополый, тоже кое-чего забыл, бесчестно ругая их и поучая приличиям. Ты забыл завершить ту цитату из книги Экклезиаста! Начиная от слова, на котором ты ее прервал, дальше в тексте идет следующее: "Повернулся я, чтобы увидеть мудрость, и познал я, что одинаково завершение мудрого и глупого. Какова же польза человеку от всех трудов его и мучений духа? Все дни его наполнены болезнями и нуждой. Видел я мучения, которые Господь дал сынам человеческим, чтобы те продолжали жизнь в них, но ни единого утешителя"... Экклезиаст говорит, все – это ничто, и добро, и зло, и что нечего рвать жилы, один конец и добродетельным и недобродетельным, так видится, по крайней мере, мне.

- Ты вечно слышишь не то, что было сказано! Не будет зла без наказания и добра без награды. Господь каждого справедливо осудит. Сам в грехе по уши завяз, да еще и других к тому...

- Не бойся. Бога это не удивит. Давно, когда он еще был молод, ведь должна же была иметься у него своя молодость, интересовался он всем, но с той поры видел он все в стольких явлениях и повторениях, что самые хамские грехи должны были ему надоесть, и вот теперь, когда он уже стар и мудр, у него остались только скука и безразличие. Он всепрощающий, словно время, и его не волнует, что сделаю я или они, все это он уже видел миллионы раз. Так что можешь быть спокоен: он ничего не заметит.

- Я должен быть спокоен, видя, как ты превращаешься в скотину?

- А почему бы и нет? Только что ты ссылался на книгу "Экклезиаст", святой наш червячок, а там, черным по белому, имеются и такие слова: "Одинаково завершение человека и скотины, и равно состояние обоих. Одинаково дышат все, и человек не превосходит скотину. И кто знает, действительно ли дух сынов Адамовых возносится вверх, а дух животный – спускается вниз?".

- Все то древние ошибки...

- Нет. Ошибкой является то, что ты со мной желаешь мериться в знании книг, и в этом, предупреждаю, ты не выиграешь Точно так же, как не изгонишь похоти из моего тела и грешных чресел этих вот "воронов", которые желают расклевать тебя за то, что ты их публично осуждаешь. Мне, к примеру, женщина нужна раз в два дня, и с этим я ничего не могу поделать.

- Почему же ты не женишься, чтобы делать это по-божески?

- Для этого следовало бы влюбиться.

- Так почему ты так и не сделаешь?

Грабковский пожал плечами и ответил тем же самым мягким, капризным и сардоническим тоном, в котором можно было услышать и нотку неизлечимого пессимизма:

- Потому что делал это слишком много раз, и знаю, что все это проходит. Либо она тебя бросит, либо ты ее, или же вы оба сделаетесь скучными друг для друга, или возненавидите один другого и начнете себя презирать. То на то и выходит, никогда долго не длится. Те же, которые не расстаются – это притворщики, либо находятся под принуждением, и тогда еще хуже для них. Теперь, когда я все это знаю, любая любовь отравила бы мне мысли: и зачем все эти сладкие вечера и ночи в объятиях, заклинаниях и признаниях, если сейчас ты делишь семя с кем-то, кто вскоре будет тебя точно так же чужим, каким был, теперь же проклятый и забытый?

- Ты сам будешь проклят!

- Неужели?! Помню, как ты сам сказал, что я буду спасен, пускай, и не знаю, противился бы этому. А теперь говоришь...

- Говорю и говорю, только тебя не переговорить, в языке ты самый крутой, негодяй! Если бы у Самсона была такая челюсть, вот тогда бы он громил филистимлян! Вот только не язык, но голова о человеке свидетельствует. Ты же глупее каждого из собственных сапог!

- Это потому, что верю в слова "Экклезиаста", будто все подлежит тлену? Тогда это ты глуп, поп!

Тут они сцепились еще сильнее. Кишшу пришлось прервать их стычку, разгоняя собравшихся и приказывая всем заняться делом. Ему самому показалось, что правота за писарем, ибо все подлежит тлену, все несущественно, временно, преходяще в огромности истории; все, а, выходит, и то, чему сам он посвящает остаток жизни, только холодный глаз топаза сурово поглядел на него и призвал к порядку.

Грабковский, этот странный человек, который еще не умер, но уже прожил жизнь за троих, старый не возрастом, но опытом, из которого исходило знание всего на свете, чуть ли не материальное пресыщение деяниями и удовлетворение вычерпанным колодцем земных наслаждений с такой элегантностью, что для многих плохо дружащих с жизнью это представляло собой вызывающее оскорбление, этот ленивый сибарит, который замкнулся за столом тюремного писарчука, чтобы скрыть пред взглядом настырного мира тот темный уголок собственного превосходства, ту самую кадку, наполненную вечно молодыми искушениями, состоящими из гордости, амбиций, надежд и наглости, сейчас пораженных разочарованием – именно он сделался доверенным лицом Кишша. Достаточно было только взять под защиту достоинство его сапог.

Сапоги были любимцами Грабковского. У него было их много, различных фасонов и цветов, а заботился он о них, словно наседка о собственных цыплятах, утверждая, что это единственная вещь, которая отличает его ногу от животной лапы, что дает ему чувство принадлежности к высшей породе. Некоторые из пар сапог он держал под столом в тюремной канцелярии, сменяя их при выходе в город в зависимости от погоды и настроения. Как-то раз, Краммер, вопя, что канцелярия это не сапожный склад, выбросил все сапоги Грабковского в окно, в грязную лужу. Писарь одарил его переполненным ненавистью взглядом и тут же, со столь быстрой решительностью, что страх не мог его остановить, вылил на мундир старшего расследователя все чернила из чернильницы. Рычание, которое издал из себя Краммер, привлек в канцелярию капитана Воэреша и ксендза.

- Что здесь творится? – спросил Имре.

- Эта падаль сознательно облила меня чернилами! – завыл саксонец. – И теперь сгниет в тюрьме!

- Возможно, но только пускай вначале скажет, зачем он сделал вот это?

Грабковский показал за окно. Кишш выглянул, повернул голову к Краммеру и заявил:

- Он правильно поступил.

Обер-расследователь понял, что пришло время на пробу сил, которую все так долго ожидали. Он вызвал своих людей, и когда в канцелярию вскочило трое рядовых с унтер-офицером, Краммер оскалил зубы и показал в сторону писаря:

- Взять его!

Кишш дополнил его слова:

- Кто его первым коснется, будет вылизывать свою кровянку до самой Пасхи, так его побьют мои ребята.

Солдаты застыли на месте.

- Берите его, сволочи! – повторил Краммер. – В кандалы и в холодную!

Но солдаты не двигались, уставив взгляды в землю. Когда Краммер начал обкладывать их кулаками и пинать, те ежились и прикрывали головы, но ничто не могло их заставить исполнить приказ. Саксонец повернул набежавшие кровью глаза к Кишшу и, тяжело дыша, прохрипел:

- Еще... еще поглядим!

- Неправда, больше мы уже не увидим никаких притеснений в отношении пана Грабковского, потому что я такого не позволю.

- По какому праву?

- По праву сильнейшего.

Обер-расследователь выругался и исчез в коридоре, но, не успел он добежать до верей, ведущих во двор, Имре догнал его и прижал к стене. Они были одни.

- Соберешь все эти сапоги, пан Краммер, отмоешь и отнесешь на место. Если через полчаса это не будет сделано, мои люди зададут тебе трепку.

- Что?!... Да ты и не осмелишься!

- Один раз я уже слышал подобное, тогда я был молод и, действительно, не осмелился. Но с той поры я подрос. Так что можешь проверить, ничего не делая в течение получаса.

Только этого и было нужно, чтобы писарь отдал венгру свою душу. Краммер же, после того, как его, отмывшего сапоги, отпустили, побежал жаловаться Белиньскому. Маршалок вызвал их обоих на следующий день и, поначалу предупредив Краммера, чтобы он относился к подчиненным внимательнее и осторожнее, Кишша обругал очень даже сильно. Только лишь когда удовлетворенный подлец вышел, Белиньский сменил тон:

- Зачем тебе это было, у тебя мало врагов?

- Он и без того меня ненавидел, ваше превосходительство.

- Перестань себя вести словно рыцарь без страха и упрека, потому что в следующий раз будешь наказан по-настоящему! Сколько раз вам повторять, чтобы вы, наконец, оставили его?!

- Так ведь он сам никого не желает оставить в покое.

- Тебя он не трогал, ну а сапоги Грабковского на дароносицу не похожи, псякрев!... Ну ладно, а теперь скажи, с кем встречался Сальдерн.

- С королем, с Браницким… еще был у супруги гетмана Огиньского.

- На кой черт?

- Слуги говорят, чтобы выразить почтение. Привез богатые подарки.

- Интересно… И о чем же они ворковали?

- О любви, ваше превосходительство. Он выдавал ей комплименты, как Филон пастушке, она же, восхищенно смеялась.

- Ты чего несешь, Воэреш?!... Что, и ни о чем другом не говорили?

- К сожалению, ваше превосходительство. Знаю всякое слово из их разговора… Сам удивляюсь

- С Браницким он долго разговаривал?

- Два часа.

- О чем?

- Не знаю.

- Холера, про всякие глупости знаешь, а про наиболее важное… Вот только мне не обижайся и не грози отставкой! Чего ты еще узнал?

- Кое о чем-то важном, ваше превосходительство. Во второй раз Сальдерн прошел в Замок, чтобы переговорить с Браницким, переодетым. Завел его тайно граф Мошиньский.

- Браво! И второй приятель короля тоже в хлеву… До полного комплекта не хватает только нашего английского гостя.

- Между Сальдерном и лордом Стоуном никаких контактов не было, за это я могу ручаться.

- Тем не менее, глаз с нашего фрукта спускать не следует.

- Хорошо, ваше превосходительство. А что с КАазановой?

- Король не позволил его трогать. Вчера он сказал мне, что сам решит дело. А она пованивает… Репнина чую!... Ну да ладно, держи вот жалование для своих овечек, проститутки снова обогатятся… Да, передай Фалуди, что я желаю видеть его завтра утром.

- Если встречу, ваше превосходительство, не видел его уже два дня после той резни. "Басёра" ругал на чем свет стоит.

- Это он после меня повторял! Холера, я и сам не могу спать из-за этого бандита! Смеется над нами прямо в глаза!

- Ваше превосходительство… лично я поступил бы с теми так же, как "Басёр"!

- Знайте, капитан, только между нами, что я тоже, но моя обязанность заключается в том, чтобы "Басёра" схватить. Каждый день задержки подвергает меня оскорблениям со стороны моих неприятелей. После той расправы я такого наслушался, что раз десять на день с ума сходил.

"Кровавая расправа", о которой они говорили, имела место после события, описанного в тогдашних газетах и в мемуарах некоего инфлянтца, как раз в это время путешествовавшего по Польше:

"Зимой 1766 года, как-то утром, у ворот Саксонского Дворца нашли полумертвой милую девочку лет четырнадцати. Волосы и одежда ее находились в крайнем беспорядке, голова разбита и синяки по всему телу. Ее занесли в один из соседних домов и делали все, чтобы она пришла в себя. От нее узнали, что с бала она отправилась с каким-то молодым шляхтичем к нему на квартиру, поддавшись его усиленным просьбам. Вообще-то, поначалу она не желала идти, поскольку раньше видела этого молодого человека с весьма грубо себя ведущими шестью или семью приятелями. Но когда те приятели исчезли, девушка позволила себя уговорить. К шляхтичу на квартиру поехали экипажем, но теперь, поскольку не знала Варшавы, ведь сюда прибыла пару дней назад, она не могла бы это место показать. Не прошло и пяти минут, как прибыли приятели молодого господина; их жесточайшее обхождение с нею лишило ее чувств, так что она никак не знала, каким образом очутилась в том месте, где ее обнаружили" (перевод мемуаров Юзефа Игнация Крашевского).

Через пару дней в постоялый двор на Уяздовском тракте вошло несколько человек. Первый, приличного роста мужчина с господским лицом, вытащил из-под плаща мушкетон, нацелил его в группу веселящейся молодежи за столом с вином и нажал на спусковой крючок. Лавки сделались пустыми и багряными как пол, на котором валялись изуродованные останки шести подстреленных пирующих. Один из них, единственный, кто еще жил, издал громкий стон, когда убийцы уже выходили. Тот, кто стрелял, дал знак дружку, тот вернулся, склонился над раненым и со словами: "Привет от "Басёра"!" перерезал тому горло ножом. Приведенная Фалуди девушка, которой показали изуродованные тела, узнала своих обидчиков.

Имре сочувствовал Фалуди, задание которого равнялось требованию схватить призрак, только у него было достаточно своих собственных хлопот, чтобы слишком долго думать о проблемах приятеля. Скандал с Краммером и Грабковским и, являющийся его последствием разговор с Белиньским не прибавляли ему веселья. Возвратившись в тюремные казармы, он коротко сказал Грабковскому:

- Все устроено, больше Краммер не станет к тебе цепляться.

- Благодарю вас, пан капитан, - заметил на это писарь, - можете на меня рассчитывать.

- В чем?

- Во всем.

- Так?... Ну тогда окажи мне услугу, пан Грабковский, и перестань нападать на отца Париса.

- Постараюсь, пан капитан, хотя это он нарывается на скандалы.

- Почему ты так не любишь священников?

- Потому что терпеть не могу фальшивых людей.

- Только ведь отец Парис не из таких!

- Все правильно, только он мне напоминает их, своей одеждой и своими разговорами. Клир – это самая подлая гадина в этой стране! Вроде как они и служат Богу, только всех их распирает ненасытная жажда превосходства над другими, им нужны дворцы, экипажи, продажные женщины, карты и кучи денег, выплачиваемых им простыми людьми. Но самым паршивым является то, что их тирания достает мира мыслей: приходится объясняться перед глупцами в тех вещах, в которых разум людской и так путается. Человеку грозит выслушивание поучений, необходимость получения благословений, он может быть засыпан упреками, наказаниями, его могут отлучить от церкви и даже сжечь на костре, словно неразумную овцу!

- Парис же находится как можно дальше от всего этого, он служит церкви…

- Ну да, той самой церкви, которая никогда не осудила рабства и не пыталась его отменить! Той самой церкви, по мнению которой счастья можно достичь только лишь на том свете, а на этом все должно оставаться без изменений! Достаточно проследить историю…

- Давайте оставим прослеживание истории, - перебил писаря Кишш, - меня интересует слежение за людьми. Пан Грабковский, скажи-ка мне откровенно, это ты следишь за Краммером для Белиньского?

Писарь застыл. Он открыл рот, но ничего не сказал. Затем закрыл его и ответил:

- Зачем мне было бы это делать? Ведь Краммер – это заместитель маршалка.

- Только не строй из себя дурачка, - поднял голос Имре. – Идет борьба не за сапоги, но за власть в этой стране!

- Возможно, пан капитан, только меня это не волнует. Я видел много видов власти на свете и знаю, что любая власть только разочаровывает.

- Не верю я, пан Грабковский, что вы всего лишь стоите в стороне.

- Потому что вы меня не знаете, пан капитан. Я всегда стою в стороне. Бои где-нибудь ведутся постоянно, вот только я не верю в их смысл, поскольку знание истории говорит мне, что, как правило, сражающиеся за идеалы от победы получают столько же, сколько женщины от любви: унижение и горечь разочарования. Так что я не вмешиваюсь.

- Ладно, - буркнул Кишш, - значит, я ошибся. О нашем разговоре забудьте. Если случится необходимость…

Тут в коридоре послышался стук тяжелых сапог. В комнату вскочил запыхавшийся "ворон", подбежал к Кишшу и что-то шепнул ему. Имре ответил криком:

- Тревога! Двойка! Десять минут!... И давайте сюда отца Париса!

Двойка была вариантом плана, приготовленного для дома на Старом Рынке, в котором бывал Туркулл. В лавку с литургическими товарами на первом этаже как раз вошел лорд Стоун и пропал!

Десять минут люди из отряда Кишша имели на то, чтобы переодеться в купцов и монахов. Сам Имре с помощью Грабковского надел рясу священника, насмехаясь:

- Что, теперь и меня перестанешь любить, правда?

Минуло добрые четверть часа, прежде чем звонок над дверью лавки объявил о появлении гостя, который от самого порога произнес:

- Laudetur Jesus Christus.

- In saecula humillimus serwus[82], - ответил купец, пожилой мужчина в немодной одежде, поднимая очки над расчетной книгой. – А, отец Парис! Да восславится... Я уж подумал, что отец болеет или что, это же столько времени... Как там божьи овечки, забредшие под руку палача?

- К радости небесной и всех милосердных, и к печали сатаны и слуг его, в последнее время, пан Брацкий, смертных приговоров нет.

- Так и работы, выходит что меньше.

- Deo gratias[83]! Лично я предпочел бы, чтобы ее вообще не было. Но, что поделать, блуждают несчастные, так что у палаческого меча отдых короток.

- А вот скажите-ка, добродетель вы наш, чему мне благодарить визит ваш? Может и дельце какое провернем?

- Может и провернем. Маршалок желает новую часовню открыть и принять на работу двух новых священников. Он же приказал прикупить все необходимое и снабдить, - ответил отец Парис, разглядываясь по полкам.

На ближайших ко входу блестели коричневые банки с причастием и позолоченные хранилища для законсервированных облаток. Дальше шли серебряные дароносицы, потиры и реликварии. В глубине, на фоне синего плюша, вырастал лес распятий, лучистых скипетров, канделябров и масляных ламп, обычных подсвечников и светильников. За переборки прицепились латунными губами кропильницы, котелки и чаши для омовения рук; выше же на подставках красовались никелированные[84] кадильницы и серебряные бра. По левой стороне, напротив входа, на обшивке из алого шелка стояли сосуды с ладаном для кадил, коробочки для освященных масел, оксидированные кропильницы, подносики из китайского лака и всяческая мелочевка: медальоны, миссионерские крестики, четки из кости и дерева, кровоточащие сердечки и ладанки.

- И брать и выбирать у Брацкого лучше всего и дешевле! – произнес купец, потирая ладони в поощряющем жесте.

- Всякий кулик свое болото хвалит, - буркнул отец Парис. – А хвалитесь, пан Брацкий, что твой еврей.

- Все мы евреи. Они рассеял свою кровь! – рассмеялся купец. – Так чего ищете, преподобный?

- В первую очередь, одеяний для проведения мессы.

- Так сразу и нужно было говорить! Пойдемте на склад.

Они прошли в заднее помещение, оставив двери открытыми, чтобы, в случае чего, услышать звонок на входе. Это была обширное, сводчатое помещение с окном во двор. Со стоек свисали ряды шелковых риз, стихарей, золотистых далматик из настоящей парчи, камковых епитрахилей, тюлевых гумералов, трехчастных облачений для выноса дароносиц и сумки для причастия. На лавках кучами высились покрытые орнаментом мантии и богато расшитые золотом и вышивкой муары; алтарные подвесы, богато расшитые цветами или виноградными листьями; балдахины из шелковой парчи с кистями, а так же стопки облачений, пахнущих свежим полотном скатертей, ширм, называемых "umbracula", рельефных тканей "бордо" и зеленого плюша. По углам стояли гордые кресты для процессий, тяжелые рукомойники и паникадила, а с потолочной балки металлическими гроздьями свисали позолоченные и резные люстры.

Внезапно звякнул колокольчик. Купец вышел и увидел еще одного ксёндза. Не успел он произнести "in saecula saeculorum", как Парис представил прибывшего:

- Это мой помощник, ксёндз Кошера… Хорошо, что ты пришел, мне нужен твой совет, у пана Брацкого воистину богатый выбор.

Они начали пересматривать товар. Осторожные руки Париса с любовью касались обшитых кружевом посохов, вышитых платов под дароносицу, гумералов, салфеток для обтирания, полотенец и священнических воротничков. Осмотренное он подавал второму священнику, в огромных черных перчатках которого режущие глаза своей белизной стихари, батистовые комжи, шитые золотом широкие пояса, манжеты, воротнички, шарфы и кашемировые четырехугольные береты, казались подверженными профанации, загрязнению и смятию.

Вновь отозвался колокольчик, объявив о приходе двух печальных монахов, и снова ксёндз Парис пояснил:

- Это тоже мои, проходите, братья.

Дверь за монахами не успела толком закрыться, как объявился коробейник в компании нескольких францисканцев. Владелец лавки сделал было шаг к гданьскому шкафу, сверху которого свисал короткий шнурок, завершенный бронзовой ручкой, но его остановил резкий голос Кишша:

- Не прикасайся к звонку, дядя, не бей сапогами по полу или в шкаф, а не то жизнь твоя резко сделается короче!

Два монаха молниеносно выкрутили лавочнику руки и заткнули рот кляпом. Трое других закрыли двери на ключ и затянули витрину черной тканью. Ксёндз Парис сделал то же самое с окном, ведущим во двор. Имре подошел к купцу и сказал:

- У меня мало времени, не обманывай меня, твоя игра закончилась. Забудь про данные тобой присяги, вспомни о том, что живешь ты всего лишь раз. Из могилы тебя никто не вытащит. Если соврешь, умрешь в муках, а твои дети отправятся нищенствовать. Выбирай!

Купец опустил веки в знак согласия, а когда у него изо рта вытащили кляп, сказал правду. Затем открыл шкаф и постучал по дверце в задней стенке, когда в ней показалось лицо охранника, сообщил:

- Зайди-ка сюда, имеется посылка.

Кишш повторил охраннику то же, что перед тем услышал лавочник, только синий от усилий здоровяк лишь выругался и попытался вырваться из рук монахов. Сдался он после нескольких ударов в живот, а плечо ему выкрутили так, что оно чуть не выпало из сустава. С петлей на шее он повел всех по ступеням вниз, в подвал, в котором начиналось подземелье. Ксёндз Парис остался в лавке, а несколько "воронов" стали снаружи с приказом задерживать каждого, кто только коснется ручки.

Охраннику Кишш приказал снять сапоги. Сам он и его люди шли в специальных лаптях, глушащих шаги. Через несколько минут лапти пропитались стоячей водой, покрывающей дно подвала. Продвигались они в полнейшем молчании, держась за руки. Спереди шел "ворон" с фонарем, ставя ноги осторожно, словно аист, и щупая дорогу перед собой палкой, хотя стражник клялся всем святым, что ловушек на пути нет. В какой-то момент они очутились в подвале, освещенном небольшим зарешеченным окошком, находящимся в стене под самым сводчатым потолком. На стенах, один Бог знает почему, было полно надписей: имен, проклятий, ругательств. Вновь они вступили в ведущий вниз темный коридор. По нему они добрались до широких деревянных ступеней. Имре поднес часы к фонарю: прошло полчаса. Лестница заканчивалась площадкой и дверью из тяжелых бревен, скрепленных металлическими полосами.

- Это здесь, - шепнул охранник.

- Приятель, - шепнул ему в ответ Кишш, - если ты соврал, и если там, в кухне, будет больше одного человека, тогда эта минута станет последней в твоей жизни.

- Господин, но ведь кто-то мог войти!... Откуда мне было знать?!

- Молись!

Охранник постучал условным способом. Все услышали близящиеся шаги. И вопрос, заданный хриплым басом:

- Кто?!

- Это я, Зубр, открывай!

Заскрежетал засов, дверь приоткрылась без шума.

- Ну, чего?

- Сундучок.

Дверь открылась шире, в ней стоял человек настолько толстый, что могло показаться, что сквозь нее он никак не пройдет.

- Давай!

- Поцелуй меня в зад! Оставил под лестницей, позови кого-нибудь, пускай возьмет.

- Я один!

- Твои проблемы, Барыла. Я тащил от лавки, ни рук, ни спины не чувствую. Иду назад, а ты потащишь от лестницы.

- Погоди, сукин сын! – буркнул толстяк. – Присветишь!

Он боком протиснулся в дверь, и тут же ему в висок прилетел удар дубинкой.

Имре пробежал через кухню и выглянул в щель в занавеси, отделяющей соседнее помещение. Там было пусто. Из-за закрытой двери в противоположной стороне доносились вопли, кто-то на кого-то кричал, заглушая все остальные звуки. "Везет, - подумал Кишш, - только уж сильно. Слишком гладко все идет". Он отдал своим людям приказы; двум сказал идти за собой. Втроем они вошли в соседнюю комнату. Венгр дал знак своим людям, чтобы те ожидали возле занавески, а сам на цыпочках подошел к двери и прижал к ней ухо. Первые же слова, которые он уловил, привели его в изумление – то были теже слова, которые он почти только что услышал в кабинете Белиньского. Какой-то мужчина чуть ли не кричал:

- …и поэтому перестань играться в рыцаря без страха и упрека, черт подери!

Кто-то, к кому эти слова были направлены, не отвечал. Это не мог быть лорд Стоун, не знающий ни слова по-польски; тогда куда же подевался этот чертов англичанин? Или он сидит там и прислушивается? А кричащий возобновил свой нагоняй:

- "Волк", неужто ты и вправду не понимаешь, что никакая удача вечной не бывает? Когда-нибудь попадешься, а тогда попадемся и мы, и пытками из тебя выдавят все! Так какого черта ты искушаешь судьбу подобными дуростями? Зачем была та кровавая расправа?! Делать нечего?! Вскоре работы будет даже слишком много, только она не будет такой бессмысленной, обещаю тебе!

Вновь мужчине ответила тишина, что только усилило его гнев, так как он вновь рявкнул:

- Слушай, иногда мне кажется, будто ты больной, честное слово! Среди белого дня лезешь в корчму и валишь каких-то говнюков, зачем?! Ну, скажи, зачем?!

И вот тут второй внезапно отозвался холодным, металлическим голосом (Имре казалось, что этот голос он знает, вот только ни с кем не мог его ассоциировать):

- Я всего лишь хотел выпить вина. Но они занимали стол, который мне нравился.

- Издеваешься?!

- Даю слово. Когда меня мучает жажда, я делаюсь ужасно нервным… Терпеть не могу двух вещей на этом свете: когда кто-то занимает место, которое мне нравится, и когда кто-нибудь на меня орет!

- Не пугай, "Алекс", видал я твои страхи в заднице! – завопил первый голос. – Ты ведешь себя, словно щенок, и, Богом клянусь, кончай уже с этим! Немедленно!

Кишш проверил свои пистолеты и дал обоим "монахам" знак, чтобы те обождали. Затем нажал коленом на дверную ручку, пихнул изо всех сил и переступил порог, целясь из обоих стволов в две неподвижные головы: застывшую от испуга, с вытаращенными глазами, голову неизвестного бородача и элегантную, спокойную голову… лорда Стоуна! Полотно двери отразилось от стенки и медленно возвращалось за спиной Кишша в первоначальное положение, пока дверь не захлопнулась.

- Позвольте, милорд, и мне включиться в дискуссию, - насмешливо заметил венгр по-английски. – Как мне кажется, ваш товарищ прав, никакая удача вечной не бывает.

- You're welcome![85] – ответил на это Вильчиньский с приглашающим жестом руки. – Ты, верно, прибыл с последним помазанием, а перед тем пожелаешь меня исповедовать. Вот только представься сначала, святой человек, ибо ты меня знаешь, а я тебя – нет, я же с незнакомцами не разговариваю. Так кто ты такой?

- Я король охоты, разве не видно?.. Удивительное дело, никогда не предполагал, ваша лордская милость, что охотясь на британского аристократа, можно подстрелить польского волка... Ручки! Ручки на столе, милорд, слово короля охоты, что не успеешь!

Вильчиньский поглядел на Рыбака, лицо которого выражало поражение, и неожиданно зашелся насмешливым хохотом.

- Конец, умник! – сказал он. – А знаешь, почему? Потому что этот поп такой же священник, как я – лорд, просто у него собачки были получше твоих, опять же, мозги в голове получше, хотя ты у нас такой умный, что других поучал! Мы оба одажались, потому что мы оба – глупцы, только я по сравнению с тобой и так Сократ!

Рыбак даже не повернул голову в его сторону. Он сидел, съежившись внутри себя, с мрачным и сконцентрированным лицом, так сильно сжав зубы, словно бы желая верхние вонзить в нижние. Он размышлял над тем, не скакнуть ли на чужака и не принять обе пули на пуленепробиваемый жилет[86], который всегда носил под верхней одеждой, но "священник", похоже, должен был это почувствовать, потому что поднял пистоль и погрозил им словно пальцем:

- Не делай этого, дедуля, разве что ты желаешь, чтобы тебя вынесли отсюда на носилках! В ноги я попадаю так же хорошо, как и в башку, а простреленное колено болит ужасно!... Ну ладно, господа, пошли! Приглашаю вас к себе, на праздник.

Когда он это говорил, Рыбак глядел на его ладони в черных перчатках: все пальцы левой руки охватывали рукоять; на правой руке работали только четыре пальца – пятый отставал в сторону, словно пришитая культя! Молниеносная искра проскочила по телу нищего. Один шанс из тысячи, но какое-то отчаянное предчувствие подсказывало ему, что случилось чудо. Он откинулся на сидении и ответил Вильчиньскому:

- Ошибаешься, "Алекс". Проиграли мы втроем, а самым большим глупцом из всех нас является тот, что стоит здесь и целится. Это венгр, который разыскивает то же самое, что и мы. Начал он очень даже счастливым тоном, вот только никакое счастье вечным не бывает. Вот такая невезуха – он прикончит единственных двух людей, которые могли бы ему помочь.

Все убийственное электричеств из тела Рыбака перескочило в тело Кишша. Он чуть не пошатнулся, словно бы пол ушел у него из-под ног.

- А ты чего ищешь? – спросил он бородача.

- Что-то розовое, пан Кишш, о чем ты знаешь много чего, ну и я немножечко, - ответил уже успокоившийся нищий. – Вместе мы найдем быстрее. А союзников перед сражением не убивают.

- Слишком поздно, - сообщил Кишш. – Я обязан вас арестовать.

- Это так же, как арестовать собственные планы, - заявил Рыбак. – Без меня не найдешь!

- Тебя никто не знает, можем и договориться, - согласился венгр. – Но заплатишь вот ним. Я должен иметь "Басёра"!

Рыбак ничего не ответил, сделалось очень тихо. Оба глядели на Вильчиньского, обоих восхищало его каменное спокойствие. Вдруг "Басёр" направил свой насмешливый, пронизывающий взгляд на приятеля, и нищий отвернул голову.

- Нет! – заявил он решительным тоном, уверенный, что для четырехпалого розовое серебро важнее всего. – Через месяц ты получишь другого "Басёра", который погибнет от взрыва, лицо его будет настолько изуродованным, что узнать будет никак невозможно. Только так или ничего!

Имре начал горячечно обдумывать ситуацию: его "вороны" не видели здесь лорда Стоуна, им не известно, что тот и "Басёр" – один и тот же человек. Были еще двое охранников... и лавочник! К счастью, он не рассказал маршалку про этот дом, но риск был ужасный, все могло завалиться! Но если он их арестует?... Слишком много они о нем знают... А еще, знают о пурпурном серебре! Нет, он не может их арестовать. Кишш открыл дверь и крикнул:

- Давай-ка сюда этого... Барылу... и того второго! Быстро! И приведите купца, хочу устроить им очную ставку!

Он запустил толстяка и первого стражника через порог, следя за тем, чтобы его люди не заглянули вглубь комнаты. Потом началось ожидание. Время тянулось, словно капля смолы, стекающая по древесной коре, и каждый из них, погруженный в собственные размышления, испытывал ту же неуверенность. Имре понял, что произошедшее должно было случиться, ибо все пророчество ротмистра Шандора Кишша, вплоть до мельчайшей подробности, было записано в предназначении, в холодном сиянии топаза, и потому нельзя было быть непослушным по отношению к камню, даже когда приходится рисковать своей головой. "Это пророчество таилось в нем как стальная пружина, медленно разворачивающая жизненно важные витки...".

Привели купца, и Имре закрыл дверь.

- Другой выход тут имеется? – спросил он.

Рыбак в ответ указал ему лестницу, ведущую на чердак.

- Бегите, только быстро, потому что мои люди умеют хорошо догонять! И тихоооо... Я сам наделаю шума.

- Где тебя искать? – спросил Рыбак.

- Я капитан "воронов" Белиньского, зовут меня Имре Воэреш. Воэреш!

Когда последний из бандитов исчез в провале чердака, Кишш переждал минуты три, громко задавая какие-то вопросы, потом вдруг выстрелил, снес лестницу на дверь, словно бы ее сбросили убегавшие, затем подошел к стене и ударился лбом о край балки, теряя при этом сознание.

После полудня, лежа с забинтованной головой в комнате ксёндза Париса, он обратился к своим людям:

- Если кто-то из вас ненавидит меня и желает от меня избавиться, то сейчас самый подходящий случай, который уже никогда не повторится. Пускай идет к маршалку, или только лишь к Краммеру, и расскажет, как глупо я дал себя обмануть, как по причине моего неумения птички улетели. Тогда вы наверняка получите нового командира. А теперь оставьте меня самого.

Все вышли в мрачном молчании, многие чувствовали себя так, словно прямо сейчас разрыдаются, словно бабы. В оружейной комнате, самый старший из них, Палубец-Гонсеница, одноглазый великан, когда-то разбойничавший в Татрах, трижды в своей жизни осужденный на смерть, причем, помиловали его только раз, а дважды обрывалась веревка, сказал:

- Так я вам токи так проскажу, шо ежели кто со своим интересиком побежит, так я такому сам так поблагодарствую, что усе косточки топориком пбью! Даже ежели бы тот гаденыш в монастыре закрылся, что тот итальяшка, который Браницкого бахнул, я все равно найду. Угу!

"Итальяшка, что Браницкого бахнул", в конце концов, вышел из монастыря, чтобы узнать: по королевскому приказу он должен покинуть Польшу. В мемуарах Казановы читаем:

"Монарх, которого бы я желал показать со всей справедливостью, к сожалению, иногда слушал клеветников (...). Едва сдерживая гнев и не думая о последствиях, я написал королю, что честь моя требует не слушаться его приказаний. (Мои кредиторы, Ваше Величество, - писал я, - не простят мне, когда я покину Польшу, не заплатив, что должен, только из-за того, что Ваше Королевское Величество меня изгнало" (...). На следующее утро граф Мошиньский принес мне тысячу дукатов. Он сообщил мне, будто бы король не знал, в каких я нахожусь обстоятельствах, и что спасение жизни имеет больший вес, в связи с чем Его Королевское Величество приказывает мне покинуть Варшаву, ибо, если бы остался, то, едучи ночью или идя днем пешком, я подверг бы себя опасности, которой в долгосрочном плане нельзя было бы избежать (...). Наутро я оплатил долги в сумме около двухсот дукатов и приготовил все на следующий день, чтобы в компании графа Клари выехать во Вроцлав".

Никогда уже он не вернулся в Польшу, зная, что возвращение стоило бы ему жизни. Закончил же он ее в северной Чехии, в замке Дукс нахлебником и под защитой графа Вальдштейна. Там он занимался, в основном, писательством, и многе из того, что написал, касалось Польши, в том числе и "История смут в Польше...", титульный лист которой украшала аллегорическая гравюра с белым конем (Польшей), которого удерживали за узду три черных орла (захватчики).

Об этой таинственной книге писал наш историк, Казимеж Хлендовский:

"Книги этой, написанной в семи частях, из печати вышло только три тома, которые сделались такой библиографической редкостью, что, насколько нам известно, существуют всего лишь четыре ее экземпляра (...). Продолжение труда осталось в рукописи. Вот только, существует ли эта рукопись до сих пор, неизвестно".

Рукопись эта, находящаяся поначалу в архиве в Гориции[87] и оттуда чьей-то неведомой рукой выкраденная, содержала, среди прочего, фрагменты о пурпурном серебре, о котором Казанова имел сведения из двух источников: от немецких розенкрейцеров и от епископа Залуского[88] (За это нежелательное знание Репнин в будущем выставит Залускому страшный счет). В мемуарах Казановы имеется очень слабый след этого:

"Я укрылся в библиотеке киевского епископа, Залуского, который уделил особое внимание моей особе. У него я проводил чуть ли не все предобеденные часы, и от этого же прелата получил я старинные документы, касающиеся всяческих интриг, проводимых с целью свержения давнего польского порядка, которого епископ был одним из столпов".

Не забывал он и о "молчащем псе", завербованном Репниным, в старости говаривал:

- Вообще-то я не родился дворянином, но облагородился сам, прострелив живот коронному гетману в Польше.

В "Мемуарах" находится безжалостное описание Браницкого: "Этот Браницкий, во всем народе не любимый, считался казаком, дослужившимся до состояния, на самом же деле звался он Бранецким (...). Как бы там ни было, мой Браницкий был душой пророссийской партии, главным столпом иноверцев и врагом всех тех, кто не желал ни поддаваться влияниям великой Екатерины, ни терпеть, чтобы Россия насиловала давний польский строй".

Джованни Джакомо Казанова, кавалер де Сейнгальт, пребывал в Польше очень недолго (приехал он 10 октября 1765 года), но, как говорит старинная польская пословица "Гость в чужом доме больше за час увидит, чем хозяин за год".

От горизонта низко тянутся черные тучи, натягивающиеся на чащобу кустов. Опускаются сумерки. Видать все меньше, башня превратилась в громадное Ухо. Меня окружает журчание реки... Вода течет в молчании, и все-таки ее слышно, как можно слышать молчащую раковину, когда приложишь ее к виску. Горящие в темноте за рекой огни города выглядят будто храмы на морском дне. В сотнях домов обитатели готовятся к Пасхе 1766 года, первые месяцы которого заняли у меня столько страниц. Становится все тише. Ночь висит над домами, словно несчастье; словно горы; словно трусость. Слышу лишь голос сумасшедшего скрипача из-под коллегии, который возвращается домой по Краковскому Предместью, уставший целодневным выпрашиванием милостыни, и вопит:

- А того вот Христа, которого жиды убил, так нужно всякий год заново убивать, потому что он, холера, каждый год воскресает!

Голос старика несется по улицам и закоулкам города, пугая последних прохожих, которые, расходясь на улице, очень желали бы плюнуть проходящим мимо в глаза, но не делают этого, прекрасно зная, что те мечтают о том же самом.

ТОМ ВТОРОЙ

БАШНЯ

"Пламень ее, словно погребальная лампа над могилой,

Бросает на землю постоянное и невидимое сияние;

И холодная ночь отчаяния его не затмит,

Хотя сам он мертвенно блещет, словно его и не было".

(Байрон "Пение с Башни")

ВСТУПЛЕНИЕ

(Краткий трактат о секретах пурпурного серебра и о "молчащих псах", спроецированный на фон политической и общественной ситуации Польши XVIII века)

Но тот, кто двигал, управляя

Марионетками всех стран, -

Тот знал, что делал, насылая

Гуманистический туман (...)

Не также ль и тебя, Варшава,

Столица гордых поляков,

Дремать принудила орава

Военных русских пошляков? (...)

Жандармы, рельсы, фонари,

Жаргон и пейсы вековые, -

И вот - в лучах больной зари

Задворки польские России...

Стихает злобный визг метели,

И на Варшаву сходит сон...

Страна - под бременем обид,

Под игом наглого насилья -

Как ангел, опускает крылья,

Как женщина, теряет стыд.

Безмолвствует народный гений,

И голоса не подает,

Не в силах сбросить ига лени,

В полях затерянный народ.

И лишь о сыне, ренегате,

Всю ночь безумно плачет мать,

Да шлет отец врагу проклятье

(Ведь старым нечего терять!..).

А сын - он изменил отчизне!

(Александр Блок, фрагменты из "Возмездия")

Продажность или, если кто желает, коррупция – явление столь же давнее в человеческой истории, как проституция и жестокость – сегодня носит, в зависимости от географической зоны и семантических чудачеств отдельных народов, множество живописных, весьма отличающихся одно от другого наименований. Например, в Народной Республике Конго (ранее, Конго Браззавиль) ее называют matabisze (понятия не имею, что это означает), в Мексике говорят: la mordita (укус), в Италии пользуются термином bustarella (конвертик), в Нигерии используют понятие dash (ограбление), в Индии пользуются определением back handler (удар наотмашь), во Франции, где истину ищут в вине (in vino veritas), принялось выраженьице pot-de-vin (кувшин вина), в Англии – graft (совковая лопата или садовый привой, зато японцы привязаны к наименованию kuroi kiri (черный туман).

В мире имеются всего три страны, в которых данное явление определяется идентично – только лишь в этих странах разговорным синонимом продажности является глагол смазывать: в Польше smarować, в России подмазать и в Германии schmieren. Откуда такое согласие? Я не уверен, только мне кажется, что источников этого удивительного единства следует искать в закоулках факта, что эти три народа связала история наиболее ужасного коррупционного средства во всей истории человечества – пурпурного серебра. Немцы имели его, но утратили в пользу русских, а потом делали все возможное, чтобы получить его обратно. Поляки же испытывали последствия этого поединка на собственной шкуре. Интересы Запада на Востоке и Востока на Западе всегда скользили словно наждачная бумага по телу кровоточащей Польши. Так оно вечно бывает, когда живешь в проходной комнате.

Происхождение пурпурного серебра – от его появления до средины XVIII века – я поместил во вступлении к первому тому "Молчащих псов". Там же я объяснил разницу между политической коррупцией, реализуемой благодаря сверхъестественной силе этого сатанинского металла, и обычным подкупом людей с помощью золота

О необходимом условии – негласной элитарности "молчащих псов" и их обязательной мимикрии – говорила Екатерина Вторая Великая, давая урок Репнину перед тем, как выслать его в варшавское посольство:

- "Молчащий пес" обязан быть образцом патриотизма. Он не обязан лаять на Россию, поскольку всяческая нарочитость глупа. Следовательно, такого он делать не должен. Но и еще кое-чего ему делать нельзя: он не имеет права хвалить Россию!

Вот почему, когда генерал Францишек Ксаверий Браницкий, поначалу заядлый враг русских, а после подкупа пурпурным серебром – один из ведущих "молчащих псов" станиславовской эпохи в Польше, начал по пьянке хвалиться: Je suis Russe! (Я русский), фаворит Екатерины, Потемкин, обложил его казарменным матом и так объяснился перед изумленными адъютантами:

- Хороший пес не лает, когда ворует!

После нагоняя от Потемкина Браницкий провозгласил в польском сейме несколько пламенных патриотических речей, но величайшее доказательство своего патриотизма дал, ссорясь с царским послом Стакельбергом. Благодаря этому, он спокойно мог вести заговоры против родины, доводить ее до полнейшего краха и в старые годы цинично повторять:

- Не чужеземец я, поскольку родился в Польше. Я не поляк, поскольку Польши нет.

В награду за свои услуги, среди всего прочего, он получил булаву великого коронного гетмана и руку, предположительно, внебрачной дочери Екатерины II, Александры Энгельгардт, вроде как племянницы князя Григория Григорьевича Потемкина, надзирателя польских "молчащих псов" в последнем двадцатилетии XVIII века, великого шулера в политической игре.

Но вернемся к продажности, из которой царизм в XVIII столетии сделал приводной двигатель своей захватнической доктрины. Дипломатическим представителям России в Польше об этом припоминали постоянно; классическим для подобных приказов является рескрипт, который 4 сентября 1766 года был направлен из Петербурга послу Репнину в Варшаву: там черным по белому написано, что среди многих средств порабощения Польши важнейшим является подкуп, в особенности, подкуп польского сейма, без постановлений которого в Польше ничего не могло происходить ("посредство денежной коррупции на месте, в Посольской[89] Палате, выгодней будет").

Доктрина Екатерины исключала преобразование Польши в российскую губернию, в том числе, и ротому, что расклад политических сил в Европе не давал возможности захвата всех польских земель – нужно было делиться с Пруссией и Австрией, то есть, взять всего лишь треть добычи. Одна треть – как вычислили на берегах Невы – это меньше, чем целое, которое Россия может иметь, правда, не в формальном (граничном) смысле, но фактически, благодаря доминирующему влиянию во внешней и внутренней политике страны, которой станут управлять "молчащие псы". Такой расклад, который прекрасно понимался, не был бы никоим образом менее выгодным, он даже обладал бы определенными плюсами с точки зрения государственных интересов России на международной арене.

В свою очередь, Пруссия, располагающая золотом, зато практически лишенная пурпурного серебра, в этой игре обладала двумя возможностями: либо своровать у России серебряное сокровище и пытаться самостоятельно овладеть Польшей в соответствии с аналогичной доктриной (что находилось, скорее, в сфере мечтаний), либо же вынудить Россию к разделу Польши на части и захватить одну из них. Конфликт двух держав, инициированный в конце седьмой декады XVIII века, станет, поэтому, историей усилий России удержать все порабощенное польско-литовское государство в своих руках, и состоящих из очередных провокаций контр-усилий Пруссии, чтобы разбить доктрину российской царицы.

Судьба насмеялась над пруссаками. Мечтая о том, чтобы отобрать у России пурпурное сокровище, они не знали, что сами могут произвести идентичное сказочное богатство. Как мы помним из вступления к Первому тому "Молчащих псов" – польские короли владели, в наследстве от крестоносцев, два сребреника из первых тридцати, которыми иудейские жрецы заплатили Иуде (а точнее, из двадцати семи, которыми было оплачено Поле Крови, Халцедама). Каждый из этих "оригинальных" сребреников был сильнее российских, поскольку обладал не только большей силой подкупа, но и свойство передавать свою силу обычным серебряным монетам, как это произошло в казне фарисеев. Но пруссаки этого секрета не знали – их преследовало касающееся этой тайны проклятие Горного Старца. То есть, считая, будто бы могут подкупить серебром всего двоих человек, они хранили обе халцедамские монеты, ожидая таких двух русских, с помощью которых, сделав их предварительно предателями, могли бы выкрасть у России чудесное оружие или, по крайней мере, принципиально изменить в свою пользу политический расклад.

В шестидесятых годах XVIII столетия, когда игра за Лехистан вступила в решающую стадию, Фридрих Великий (лично, не информируя об этом министров) рискнул – он вскрыл самый секретный из всех своих кошелей, и один из двух халцедамских сребреников сменил хозяина. В кошельке Пруссии осталась последняя монета, вырученная от продажи Поля Крови, но, благодаря ходу "великого Фрица", ситуация на шахматной доске перестала быть для него безнадежной. Теперь при дворе Екатерины он имел влиятельного агента, который информировал его о каждом продвижении русских. Этот человек контактировал с прусским двором с помощью зашифрованных писем (по-французски), направляемых личному секретарю Фридриха, Августу Эйхелю, но даже Эйхель не знал имени отправителя – тайна данного агента хранилась исключительно в мозгу короля (цитата из "Политического завещания" Фридриха: "У меня всего лишь один секретарь, и я уверен в его лояльности, только величайшие из собственных тайн я закрываю в себе самом").

Уже в средине 1766 года правая рука Екатерины по иностранным делам, барон Каспар Оттон фон Сальдерн, сообщил императрице, что, в соответствии с его предположениями один из российских министров является прусским шпионом. Такую уверенность он вынес после официального визита в Пруссию и после нескольких аудиенций при берлинском дворе, когда брат и дипломатический помощник Фридриха, герцог Генрих, в ходе горячего обмена мнений мимоходом упомянул о деле, которое было тщательным секретом элиты русского правительства. В заключении Сальдерн предлагал отправить в отставку нескольких членов кабинета, проявлявших пропрусские политические тенденции, обвиняя их в пруссофильстве, которое привил им покойный супруг Екатерины, Петр III, влюбленный во Фридриха Великого до потери пульса. Царица отбросила предложение, уверенная, будто бы это очередной шаг Сальдерна в борьбе с его официальным начальником, президентом Коллегии по Иностранным Делам, графом Паниным, стремящимся к сотрудничеству с Пруссией, чему Сальдерн и Бестужев категорически противились.

Ссоры между ее ближайшими сотрудниками являлись гарантией безопасности для императрицы, ибо, "когда все принадлежащие кукольнику марионетки дружат между собой, тогда с ним паршиво... " (в цитируемой версии эти слова произнес сам Сальдерн во время беседы с послом Репниным в Варшаве). Тем не менее, сообщение Сальдерна она полностью не проигнорировала (тем более, что сразу же потом "неожиданно" умер пруссофоб Бетужев) – и стой поры самые секретные шаги Екатерина согласовывала только с бароном, что Панина, Орлова, Неплюева, Чемышева, Голицина и остальных ее сотрудников доводило до бессильной ярости. В особенной же степени их раздражало то, что Екатерина и Сальдерн, оба по происхождению – немцы, в ходе своих совещаний пользовались гольштинским диалектом с такой скоростью, которая делала невозможным понимание их речи даже тем, кто немецкий язык выучили.

Фридрих Великий понимал, что жертва одного из халцедамких сребреников не обязана принести успеха – в любой игре существует риск. Он ждал, вооружившись терпением, и верил в собственную счастливую звезду. Чтобы не ожидать бездеятельно, он еще делал все возможное, чтобы через своих людей найти хранилище пурпурного сокровища, о котором знал только то, что оно прячется где-то в глубинах Жмуди.. Впрочем, то же самое охватило мысли некоей фракции немецких розенкрейцеров, которые в 1765 году направили на берега Вислы кавалера де Сейнгальта (русские выгнали его из Польши, но его заказчики не откажутся и несколько позднее пришлют нового агента, графа Калиостро), и саксонское семейство Брюлей, не говоря уже про венгра, жаждущего найти серебро Иуды. То есть, охотников было много, и действовали они уже давно, поэтому Россия, как только овладела пурпурным сокровищем, предприняла специальные действия с целью сделать невозможной врагам локализацию серебряного сезама.

В государстве, одной из традиций которого представляло цареубийство и занятие пустого трона самых странных персонажей (например, Екатерины I – перед тем лагерной проститутки; Петра III – обожателя Пруссии; Павла I – безумца), верховными стражами жмудской казны монархи быть не могли. Эту роль исполняли тайные, не известные по имени даже царям, функционеры секретного органа безопасности, называемого СССР – Стража Серебряного Сокровища России. С XVII века этот орган формально подчинялся так называемой Тайной Канцелярии, учрежденной царем Алексеем и являющейся российским соответствием полицейского отделения священной Инквизиции (Станислав Цат-Мацкевич назвал Тайную Канцелярию "творением Лойолы, приспособленным к средствам, обеспечивающим правление Романовых"), но по сути своей он был самостоятельной ячейкой, действующей в "легальной конспирации" и имеющей большее значение, чем его головная организация. В отличие от подпольных глав СССР, носящих титул Великого Тайного Казначея, главы Тайной Канцелярии были фигурантами, назначаемыми царями. Столь же формальным было подчинение СССР наследникам Тайной Канцелярии, так называемому Третьему Отделению Канцелярии Его Императорского Величества, и (с 1880 года) Охране, наилучшей секретной полиции мира в XIX столетии.

В то время, когда разыгрывается действие "Молчащих псов", путь перевозки пурпурного серебра (никогда не более трех монет за раз) в руки царского посла в Польше, князя Репнина, разделялся на четыре этапа. Первый этап включал дорогу от тайной жмудской сокровищницы до литовско-российской границы, им заведовали никому не известные агенты СССР. Второй этап, от границы до Смоленска, тоже обслуживался сотрудниками СССР, уже подверженными раскрытию, которое, на практике, означало бы самоубийство раскрытого таким образом сотрудника. В Смоленске монеты передавались давшим особую присягу чиновникам Тайной Канцелярии, и те, в соответствии с приказом царицы, действовали на третьем этапе (от Смоленска до польской границы). Четвертый этап, прикрываемый "ограниченным контингентом" российских войск в Польше, обслуживали курьеры Репнина, капитан Тир и сержант Нолкен. Распорядитель серебра Иуды на территории Польши был там кем-то более важным, чем король, о котором поэт той эпохи, Адам Нарушевич, писал:

"Ваше Величество там царило,

Владел же совершенно иной человек!"

Не нужно было проживать на берегах Вислы, чтобы заметить это – все иностранцы, приезжавшие тогда в земли Короны и Литвы, отмечали это незамедлительно. Возьмем, например, сообщения трех англичан:

Натаниэль Уильям Врекселл: "Самым настоящим деспотом и угнетателем Польши стал российский посол, князь Репнин. Несчастный король сохранил от своего поста немногим больше, чем только название, сразу же становясь орудием в руках петербургского двора (...). Екатерина II, поместившая Станислава на трон, распространяет свою материнскую опеку над каждым клочком его королевства".

Джеймс Харрис: "Ежедневно множатся примеры всемогущества российского посла (...). Князь Репнин играет в Варшаве намного большую роль, чем король. Поистине возмутительным является тон превосходства, который он применяет к самым выдающимся лицам, равно как и самоуверенность, которой отличается его галантность в отношении дам. Он деспотично правит в посольстве и сразу же вынуждает замолкать всякого, кто осмеливается противостоять его воле (...). Ко всем он относится в одинаковой степени надменно – даже к королю (...). Ничто лучше не отображает ситуацию, чем вид папского нунция, ожидающего полтора часа в прихожей российского посла, и только лишь с целью высказать ему приветственные пожелания...".

Уильям Кокс: "На самом деле король не является чем-то большим, чем, в самом лучшем случае, вице-королем, в то время как реальная власть находится в руках российского посла, и это он управляет всеми делами королевства".

Для Репнина, который с железной последовательностью исполнял директивы, поступающие из Петербурга, головной директивой был приказ о денежном подкупе. Пророссийскую псарню он начал организовывать в Польше еще в 1765 году и быстро достиг первых успехов, подкупив, между прочим, великого коронного кухмейстера, Адама Пониньского, и доверенного человека "вице-короля", генерала Браницкого.

"Короля Стася" (до сих пор столь любимого многими поляками, которым жульническая историография привила воспоминание о светлом меценате культуры) – не нужно было подкупать пурпурным серебром, достаточно было и одного золота, по самой своей натуре он был комнатной собачонкой царизма. Такой характер нуждается в ходулях, ему нужна поддержка толпы, шумное одобрение, и такую поддержку Понятовский имел постоянно – он ни на миг не остается один. Вокруг него огромный двор, пирамида чинов и влияний, сотни фаворитов и сановников – интендантов, камергеров, секретарей, чтецов, пажей, воевод, гетманов, художников, стольников, старост, камердинеров, приживалов, членов семьи, поварят, камер-лакееев, гайдуков, маршалков, генералов, полковников, всяческих дворцовых дворняг и гиен, и у каждого из них по два кармана: в одном такой держит мысли, а во второй лезет за словами. И все эти слова, это одно слово: да. За это единодушие притворства, за эту бедность словаря можно богатеть – для них это полные кошельки и привилегии. Извечное право элиты власти, шагающей по трупам морали, этики, добродетели и им подобных миазмов. Библиотекарь Понятовского, швейцарец Рейердил, раз за разом женится на случпйных любовницах короля, которые забеременели, и теперь им нужен законный отец для своих детей, а за это он собирает деньги и привилегии "по причине предоставлениячрезвычайных и тяжких услуг". Воистину, чудовищно тяжелая служба, другие имеют то же самое за поддержку трона притворством, поскольку притворство принимают за величие, комедию – за власть, а слабость – за силу.

Без него они были бы ничем, но и он сам без них утратил бы почву под ногами, поскольку истинная аристократия Речи Посполитой, элита магнатов, ему враждебна, она презирает "экономську дытыну", что получила от русских корону, хотя не может назвать собственного деда. Новая олигархия, люди двора, для них противовес. Пока те кричат: Vivat Stanislaus Augustus Rex!, до тех пор занавес будет идти вверх, и оркестр будет играть. "Окруженный практически всем двором, - пишет хроникер Магер, - каждому без исключения давал он целовать свои руки, повторяя такие слова: "Пока мне хорошо будет, хорошо будет и вам…".

Все верно – ведь он регулярно берет от русских зарплату в золоте, и они берут, и тогда всем им хорошо. Уильям Кокс в своем сообщении о пребывании в станиславовской Польше цитирует высказывание одного из туземцев: "И что же должно твориться в нашей стране, в которой правительство самое гнусное из всех? Название Польши все еще существует, только вот народа уже нет; всеобщая испорченность и продажность охватили все классы общества".

Неправда – не все.

Во главе этих классов находятся магнаты, великие олигархи Польши. За магнатами идет связанная с ними шляхта – в ней денежной измены в пользу России относительно мало, зато глупости и анархии столько, что для полнейшего взрыва одного государства хватило бы и десятой части этой взрывчатки. Оба этих общественных слоя уже издавна, в течение поколений, многими способами снижают уважение и возможности деятельности трона, делая из королевской власти в Польше власть, скорее, номинальную, чем фактическую, а это и есть вода на мельницу соседей (правда, как раз из этих двух слоев берется группа патриотов, можно сказать, отдельный сарматский "класс" или секта, люди, не чувствительные к прелестям коррупции, глупости и бесправия – Замойский, Белиньский, Выбицкий, Рейтан, Корсак и другие, сражающиеся за спасение больной отчизны). Еще имеются "городские мещане"(буржуазия в состоянии зарождения) – среди таких Репнин набирает обычных доносчиков. И в самом конце идет класс, который отрицает утверждения Кокса, класс неподкупный, поскольку никто не сует ему ни золота, ни серебра – это крестьянство. Судьба этого класса в Речи Посполитой Обоих Народов, класса, освобождением которого Россия шантажирует сарматов, хотя сама относится к собственным крестьянам с равной жестокостью, походит на классическое рабство. Нет принципиальной разницы между обитателем польского села и американским негром, наилучшее доказательство мы видим в поступке подольского стольника, Лянцкоронского: узнав о том, что сын его крестьянина был помазан в священники, Лянцкоронский приказал схватить новоиспеченного ксендза, сорвать с него рясу, публично избить батогами, после чего назначил его форейтором, чтобы хам знал свое место.

Если же мы говорим про убийственную продажность в XVIII веке, то нас должны интересовать только лишь два класса: магнаты и шляхта. Давайте присмотримся к этим классам, начав сверху.

Первыми тут идут "парфиловцы" (чуть позже я поясню этот термин) или же аристократы. Идут, "источая пахучие спирты", князья, графы, бароны с рожами бродяг и марких, снятый с картины Фрагонара, на которой тот подглядывает за прелестями раскачивающейся на качелях блядушки-щебетушки; люди, носящие одежды, цены которых превышают их стоимость; люди с потребностями, не известными большей части народа, состоящего не из свободных граждан, но подданных. Идут, украшенные будто сафьяновые корешки книг, мастерски вырезанные, будто табакерки, гладкие и сытые, словно супницы и соусницы. Маршалок Ржевуский гордится первым в Польше маникюром; камергер Ковнацкий владеет сотней пар панталон, благородный Пониньский, который пудрит поводки своих борзых перед выездом на охоту в лес; князь Чарторыйский, за месяц потребляющий пятьдесят волов, более сотни телят и несколько тысяч штук жареной птицы; князь Радзивилл, который только лишь на праздник Рождества привозит в Несвиж из Риги полторы тысячи бутылок шампанского, три сотни рейнского, две сотни бургундского и восемьсот фунтов кофе – их таких несколько дюжин, элита магнатов с голубой кровью. И идут они, слепые, не зная, что рядом миллионы человек страдают от чудовищной нужды (Кокс напишет после посещения такой Польши? "Никогда до того не видел я столь страшного контраста между величайшим богатством и самой крайней нуждой; куда не повернуть голову, повсюду и постоянно самое изысканное богатство соседствовала с ужаснейшей нуждой"). Пршу прощения – иногда богачи эту нищету замечают: через прицел. Миколай Потоцкий "приказывал бабам (крестьянкам – примечание ВЛ) влазить на яблони и кричать "ку-ку", после чего он стрелял им дробью в задницы, бабы падали с деревьев, а он хохотал до упаду...". (Й.У.Немцевич).

Врекселл так определяет их: "Магнатерия до глубины души развращена, коррумпирована и совершенно лишена патриотизма; ее воспитание и обычаи подавляют в ней всякую искру гражданских добродетелей. С детства воспитуемые слугами и воспитателями в чудовищных предрассудках и уверенности в собственном превосходстве, имеют они теперь бесчувственные и жесткие, будто сталь сердца (...). Неизбежным последствием у такого сословия становится разнузданность обычаев: даже чувство стыда и страха перед позором, более сильные и первоначальные, чем какие-либо законы, утратили, как кажется, свою силу и крайне редко действуют как тормоза". Кокс прибавит: "Многие из первейших магнатов даже не краснеют, получая средства, выплачиваемые им иностранным двором". Многие, не означает, что все, но даже менее половины уже достаточно, чтобы задрожать от ужаса над учебником истории.

Те, которые протягивают руку за зарплатой из Петербурга, когда их спросить, а зачем они это делают, ответили быс, что ничего лучшего сделать нельзя было (Казанова: "Поскольку никакого лучшего занятия у меня не было" – фраза, которая все время была на устах у всех польских магнатов"), что пробуждало отвращение даже у российских кассиров. Александр Брукнер свидетельствует, что Сальдерн, контролирующий по приказу Екатерины деятельность Репнина в Польше, фыркал при мысли о них: "Одной рукой подавать кошелек, а второй бить по роже!".

Брукнер в своих письмах всегда был элегантным, но он не выдержал, когда писал о польских магнатах-изменниках станиславовской эпохи, что разродилось эпитетом: "Ксаверий Браницкий (змея, вскормленная на королевском лоне), Северин Ржевуский, Марчин Любомирский, Щенсны Потоцкий, Сулковские, Пониньский, Массальский и другая чернь, тяжко отразились на судьбе Речи Посполитоий (...). Русские презирали, и по делу, польской магнатерией".

Они презирали ту аристократию, равняющуюся с монархами, презирали даже рядовые русские "доносчики", как Вигель, который издевался: "Изменяют родине, как их дочери мужей!".

Этим дочерям, женам и сестрам, работающим на погибель Польши в объятиях русских офицеров и дипломатов, Брукнер тоже выставил счет: "Задвинутые в тень спален, дамы работали тем более усиленно...". Все эти принцессы в ярко-попугайных платьях, белоножки в чулочках из прозрачной ткани, с прическами, высящимися словно морские валы, среди которых плыли искусно вырезанные из золота и коралла кораблики, все эти вечные девственницы после сотни петухов, обкладывающие лицо телятиной для регенерации и не расстающиеся с grattoire (грабельками для вычесывания из причесок паразитов), сделанными из золота, слоновой кости и драгоценных камней, эти набожно молящиеся всякое воскресенье, что платят жемчужными ожерельями за апельсины в лавке (по жемчужине за один плод), хотя и не обязаны, зато такой у них жест (как пани Коссаковская, которая спит с усмиряющим Польшу генералом Кречетниковым), и которые не возьмут в рот чаю, если ту не приготовили на трех угольках, привезенных из Лондона, в то время как плебс жрет хлеб из коры и питается жиром, скапывающим со свечей во время господских иллюминаций (слишком много муки идет на пудру, чтобы простолюдин мог мечтать о хлебе на каждый день) – чем же оправдают они свою измену, ибо нет у них хотя бы птичьей этики и мотыльковой морали. Наверное: "а ничем лучшим не было чем заняться", к тому же, поскольку это делали почти что все... Это уже общественный психоз.

Под контролем петербургской мафии "парфилирование" станиславовской Польши продолжается. Что же означает это слово? Василевский, к доске! Василевский: "Догорают свечи в подсвечниках, поскольку полночь давно уже минула. Участники итальянской балетной труппы закончили свою программу, а они все сидят, усердно склонившись – парфилируют. Наимоднейшим талантом стало умение парфилировать. Берется вышитая золотом ткань или коврик, в конце концов, галуны или кисти, и она портится путем вытягивания золотых или серебряных ниток. Здесь задача стоит, чтобы спороть их как можно больше, после чего нитки продаются (...). Во времена Понятовского парфиляж считается самым любимым занятием. Парфилирование дает занятие развращенным бездельем пальцам и успокаивает нервы удовольствием порчи. Парфилируют все, кто только могут, обрезают эполеты мундиров и золотые обшивки фраков; портятся тысячи метров золотой ламы, шали и гобелены... Догорают свечи, давно уже минула полночь, а они до сих пор заняты парфилированием. Работают долго, усердно и терпеливо, потому выпороли много самого настоящего золота: выпороли двор, короля и Речь Посполитую, спарфилировали Польшу полностью".

Иностранцу, приезжающему в Польшу, требуется несколько недель, есл не дней, чтобы сориентироваться, что "эти богатые господа порабощают вольный дух народа, прививая ему раболепие, более достойное презрения, чем рабство" (И.Х. Бернарден ве Сен-Пьер). И, прежде всего, прививают шляхте, которая подчинена им, и которая отождествляет с собой понятие народа.

Так дошли мы до второго крупного общественного класса того времени. Идут "лемминги", то есть польская шляхта, двумя колоннами: сельской шляхты (в кунтушах) и городской (модники во фраках).

В первой колонне шествует с подбритой головой брат-шляхтич, при сабле с богатой рукоятью, в кичливом кунтуше и толстых шароварах, тот самый, что вот уже лет двести "ест, пьет и отпускает пояс", носит в чехле ложку, нож и деревянные грабельки, который знает, что величайшая лихость, это одним духом опорожнить кувшин венгерского. Всякий пир он заканчивает под лавкой; сам по себе такой же вонючий, как и спесивый, спит на шкуре лося и не меняет грязной рубахи из домотканой ткани и уверенности, вынесенной из VI Книги Бытия в Библии о возможности телесных отношений между дьяволами и людскими дочерями, то есть, колдуньями, которых необходимо сжигать на медленном огне. Политической деятельностью они считают три вещи: громкие выступления, нафаршированные латынью; победу над противником всеобщим воем или же саблями среди перекинутых лавок и столов, а так же отмену решений сейма посредством "liberum veto".

Во второй колонне идет его сын, предпочитающий город деревне.- шляхтич-модник. По ночам он спит в перчатках под шестью одеялами, а пудрится столь же часто, как мать молится. Вокруг его ушей вьются серебряные локоны, вместо старопольской шапки он пользуется треуголкой. В его шкафу имеется сотня жилетов и фраков цветов канареечного, голубого и вроде как маренго (в зависимости от времени суток и желания), ну а их стеклянные пуговицы, это самый настоящий кабинет естественной истории, внутри них можно увидеть маленьких жучков, бабочек, лягушек и ящерок. При фраке свисает похожая на маленький вертел шпага, из рукавов выглядывают идеально свежие кружевные манжеты – пана видно по кружевам. Нижнее белье долго может не меняться, лишь бы кружева были модного покроя – и вот перед вами он, соблазнительный и пахнущий кавалер а-ля Ватто.

Обе колонны на знамени несут чувство чести и личного достоинства, праведность и рыцарственность, но в сгнившей душе берлогу завело раболепие перед магнатами, благодаря которым – ценой конформизма и подхалимажа – можно хорошо жить и делать карьеру.

Магнаты, в свою очередь, нуждаются в подобного рода дворнягах, потому что в Польше все должно пройти через сейм, а еще раньше – через шляхетские сеймики, на которых выигрывает тот, у кого в кармане имеется больше депутатов. Так что эту шляхту просто покупают, накапливая вокруг себя целые ее стада ради количества голосов на сеймике. Покупают своей магнатской милостью, протекцией и выпивкой. Наш французский гость отметил и это:

"Богатые господа принимают у себя шляхту своих воеводств с наибольшим великолепием. Ей никто не жалеет ее любимого венгерского токая. Чем лучше заставлен стол, тем больше у них преданных креатур. Они спаивают шляхту, чтобы убедить, а шляхта бесстыдно пропивает цену собственной свободы" (Бернарден де Сен-Пьер).

Именно эта польская шляхта, считающая себя наилучшим из всех Божьих творений на земле с той же уверенностью, с которой китайцы XIX столетия считали себя пупом мира, и что королева Виктория – это их вассал, безграмотная масса пьяных короедов, в течение нескольких столетий без устали разъедающих ягеллонскую великодержавность Речи Посполитой Обоих Народов, с каждым десятилетием все сильнее ограничивала сильную королевскую власть с помощью вырванных шантажом уступок (пактов, привилегий, эдиктов), ибо не нравилось ей absolutum dominium королей, ибо хотелось ей иметь "шляхетскую Речь Посполитую", такую, которая "шляхтой стоит", такую, в которой его королевское величество, встретив на сейме братьев-шляхеток, провинциальных корольков без корон, обязано восхищаться их бреднями и тупыми мыслями, а прежде всего – обнимать эти внушающие омерзение, дряхлые умом и телом личности. Эта шляхта, в конце концов, "лишив королевскую власть реальной власти и перевеса закона, сама себя отдала на потраву олигархам", которых "чужой монарх за деньги привлекал к себе" (М. Бобржиньский). Все правильно, это "лемминги" – поначалу роющие норы под собственной территорией, после чего стадно идущие на свою погибель.

Лемминги, маленькие грызуны из семейства мышиных, похожие на миниатюрных кроликов, время от времени предпринимают великие самоубийственные марши. Это невероятное, крайне удивительное, уникальное в животном мире явление, тайны которого увлекают ученых. Тысячные колонны леммингов спускаются с гор в долины и сомкнутыми рядами маршируют к своей смерти, уничтожая на своем пути всяческую растительность. Ничто не в состоянии их остановить или сдержать. Некоторые помехи, такие как крупные валуны, они обходят и сразу же возвращаются на прямую линию своего марша. Встреченные озера и реки они переплывают в соответствии с избранным направлением. Многие из них тонут, другие гибнут от когтей хищников, а остальные идут дальше. В конце концов, марширующая орда добирается до моря и входит в него, ища смерти.

Идет "шляхетская Речь Посполитая", с дороги!

Гангрена коррупции, которой подвергались польские магнаты и польская шляхта, была солью такого самоубийственного марша. Понятное дело, подданство на подкуп не было specialite de la maison (здесь, "фирменное блюдо") страны на берегах Вислы, и все же, между Польшей и остальным миром существовала принципиальная разница, поскольку в Польше все общественные, религиозные, экономические, культурные и политические деяния (как в отношении внутренних, так и внешних дел) должны были получить одобрение сейма. Поэтому, если где-то в иных местах продажность, самое большее, приводила к политически-уголовному скандалу, который быстро превращался в салонный анекдот, в Польше, только и исключительно, становилась трагедией-катастрофой, ибо только в Польше враг путем покупки нужного числа депутатов мог навязать стране все, чего ему только желалось, ну а покупкой одного-единственного посланника-депутата, "парфиловца" или "лемминга", он мог уничтожить реформу, желаемую честными согражданами и стремящуюся к спасению народа и государственности. Достаточно было, чтобы изменник с депутатской лавки крикнул: Liberum veto! ("по свободе не разрешаю!" – выдавленное шляхтой право протеста, без обоснования, против одного из постановлений данного сейма; такой протест автоматически срывал сейм и аннулировал все его постановления!).

Правом liberum veto шляхетки пользовались настолько часто, что в течение тридцати лет правления Августа III Саксонца были сорваны все сеймы!

Сенека в "Epistulae morales" писал: Nulla servitus turpior est ąuam voluntaria (Нет более позорного рабства, чем добровольное). Первый раздел Польши был декретирован (принят голосами депутатов) польским сеймом, который русские и пруссаки перекупили, чтобы все было в соответствии с польским правом, ибо в Польше, как я уже неоднократно вспоминал, ничто не могло обойтись без одобрения сеймом!

Все так, но ведь мы на страницах "Молчащих псов" еще не добрались до первого раздела Польши. Сейчас у нас 1766 год, события первого тома я закончил перед празднованием Пасхи. Что происходило дальше?

В течение последующего полугода обе стороны (Репнин, его "молчащие псы", а с другой стороны – антироссийская оппозиция, направляемая князьями Чарторыйскими) готовятся к осеннему открытию сейма, на котором должно решиться несколько существенных для Польши вопросов. Патриотический лагерь желает сражаться за создание сильной польской армии, о полной отмене "liberum veto" и за отказ от требуемых Екатериной II равных прав для христианских иноверцев (протестантов и православных) в Польше.

Армии, которая могла бы так называться по праву, сарматская Речь Посполитая не имеет уже очень давно по причине глупости и смуты шляхты, которая считает, что регулярная королевская армия была бы намордником шляхетской "золотой вольности". Вместо нее в Польше существует так называемое "посполитое рушение" (ополчение) – мобилизация "по случаю" вооруженных шляхетских масс, которые по королевскому зову становятся в ряды импровизированной "армии". Шляхта становилась в эти ряды только лишь тогда, когда ей этого хотелось (и тогда же могла совершать чудеса храбрости, одерживая прославляющие Польшу победы), а когда не хотела, тогда и не вставала, и король не мог вести войну, разве что сам, со свитой из пажей и микроскопической гвардией, если желал покончить с собой. В сумме, данная ситуация представляла курьез во всем мире, и можно лишь удивляться, что Польша – единственное крупное государство без приличной армии – в 1766 году вообще еще существует на карте. Патриоты же хотят пробить на форуме сейма проект "увеличения вооруженных сил" до размеров, позволяющих назвать из армией.

Те же самые люди желают ликвидации liberum veto, представляющее собой убийственное оружие в руках неприятелей страны: они желают, чтобы в сейме действовало принятие законов не единодушием всей палаты, но демократическим большинством голосов.

Третья проблема, на первый взгляд религиозная, а по сути – политическая, обладает наибольшим весом. Само выдвижение данной проблемы Петербургом уже является явным вмешательством в систему суверенного на первый взгляд королевства, вмешательством наглым; да, религиозные иноверцы в Польше (пользующиеся, кстати, большой терпимостью) не обладали полными политическими правами, но в XVIII веке это было естественным, когда ни в одной из стран, включая и Англию, представителей религиозных меньшинств не допускали к политической деятельности, им не разрешали занимать выдающиеся государственные или публичные посты. Это вид воистину гротескный – владычица самого деспотичного государства на земле, подданные которой не пользуются вообще никакими правами, уже не только политическими, но и личными, выступает в роли защитницы религиозной свободы! Для патриотов является очевидным, что Екатерине общественная справедливость совершенно не нужна, ей нужно такое политическое равноправие польских иноверцев, чтобы те могли заседать в сейме и по ее требованию управлять им или же срывать его в любой момент, то есть, ей необходимо увеличить свору изменников, влияющих на государственные дела. "Проблема иноверцев" – ничего не скрывая, пишет глава царской дипломатии, Никита Панин – ни в коей мере не является поводом для внедрения в Польше православия и протестантизма, но всего лишь рычагом для получения дружественной нам, состоящей из них партии, которая имела бы право участвовать в польской политической жизни".

В этом плане Пруссия предоставляет Екатерине поддержку. Именно их агент при петербургском дворе внушил царице саму идею "религиозной игры", и эта умная женщина позволила насадить себя на крючок в уверенности, что выиграет польскую религиозную карту на политической плоскости. Фридрих Великий лишь утверждает ее в этом. Зная, что с древних времен религиозный конфликт представляет собой самый сильный из запалов, "прусские политики, как об этом говорится простым языком, "подставляли" Россию, мечтая о таком воспалении внутреннего конфликта, который переродится в гражданскую войну, а вот тогда Речь Посполитая заплатит за это собственными землями (...) То есть, Пруссия попросту желала отхватить шмат Польши" (М. Боруцкий). В начинающейся игре любая провокация, способная вызвать на берегах Вислы антироссийские мятежи, для Пруссии хороша.

Лето 1766 года. Теоретически, все нити находятся в руках Репнина. Он получил сто тысяц рублей на подкуп соответствующего количества делегатов, и деньги эти распространяются в Польше посредством объезжающих помещичьи поместья и сеймики полковников Игельстрёма и Карра (двух "рук" посла) и через изменников, в отношение лояльности которых нет ни малейших сомнений. Посол Пруссии в Варшаве, граф Шольмс, докладывает Фридриху (в депеше от 8 июля 1766 г.) об инициативе русских: "Сои попытки они поддерживают коррупцией". Рубли берутся, естественно, это ведь хорошая валюта – может показаться, будто бы все идет хорошо. Но уже в сентябре полевые доклады начинают превращать варшавский Дворец Брюля (месторасположение российского посольства) в дом изумления и перепуга: хотя рубли продолжают брать, все валится!

После двухлетнего пребывания в Польше и хорошего ознакомления с характером поляков, князь Репнин еще в марте 1766 года предупредил свое правительство, а конкретно – посланника царицы, Сальдерна, что с помощью подкупов можно сделать многое, но невозможно сделать одного: получить согласия поляков на ослабление главенствующей роли католицизма в их стране. Предупреждение было пущено мимо ушей, приказы для посла не подверглись изменению, и вот теперь пришло время проверки, словно за карточным столом: сто тысяч рублей утонули в бездонном колодце привязанности польской шляхты к религии отцов. Деньги пропали без какого-либо смысла, поскольку для борьбы в защиту liberum veto и против создания регулярной армии польскую шляхту не нужно было не только подкупать, но даже и уговаривать, и без того она выразила бы согласия на подобное ограничение "золотой вольности", а вот для вербовки соответствующего количества депутатов по вопросу равноправия иноверцев, даже ста миллионов рублей было бы мало! Католическое духовенство, под предводительством краковского епископа Солтыка, начало гигантскую кампанию, направленную против иноверцев, ставя агентов Репнина в безнадежной ситуации. Тайные прусские агенты тоже не щадят золота, чтобы укрепить шляхту в ее сопротивлении. В результате, провинциальные сеймики, один за другим, выбирают на варшавский сейм фанатически католических делегатов. Как заключал Станислав Цат-Мацкевич: "Можно четко почувствовать, что большая часть Польши давала разрешение на то, чтобы устроить любую подлость государственной организации, но она не уступит в одной-единственной сфере, то есть в религиозных вопросах".

Для царицы Екатерины единственным осмысленным выходом из сложившейся ситуации мог быть только отказ от участия в религиозном матче в Польше, но "молчащий пес" короля Фридриха подпитывает в ней уверенность, будто бы все удастся, нужно только проявить последовательность и несгибаемость. Тем временем, Репнин шлет в Петербург отчаянные сигналы тревоги: "Приказы, высланные мне по вопросам иноверцев, страшны. У меня волосы становятся дыбом, когда я над всем этим задумываюсь. У меня нет практически никакой надежды исполнить волю императрицы без применения силы. Не используя силы, ничего сделать невозможно!", и Петербург начинает задумываться над тем, чтобы терроризировать сопротивляющихся военной силой... Один ноль в пользу Пруссии.

Пятого октября все депутаты уже находятся в Варшаве, и практически у всех них в карманах имеются инструкции от своих избирателей, направленные против иноверцев. В тот же самый день Репнин приказывает российскому корпусу, располагавшемуся в Литве, вступить во владения епископа Солтыка, он же угрожает интервенцией сорока тысяч егерей в Польшу, если только сейм отбросит требования Екатерины. Два ноль в пользу Пруссии, за минуту до финальной встречи, в ходе разогрева.

6 октября года 1766 от Рождества Христова сейм открывается. Закончились приготовительные мелкие игры, начинается большая игра, которая продлится два года и решит судьбы Польши больше, чем на два последующих столетия.

В тот же самый день самый заядлый враг России в Варшаве, великий коронный маршалок, Францишек Белиньский, глава варшавских судов и полиции, человек с "ужасным взглядом, которого все уважали и которого все боялись", выпив бокал отравленного вина, падает без сознания на землю, и эта болезнь смертельна.

В тот же самый день литовский корпус царской армии вступает в границы Короны, отмечая свое продвижение пожарами, чтобы все боялись. В далеком Фернее, первый либерал Евпропы, Франсуа Мари Аруэ alias Вольтер, возбужденно пишет, что хроники целого мира не знают столь же славного дела ("Слава это просто неслыханная!"), как посылка Екатериной II егерей в самое сердце Польши, чтобы те научили поляков "жизни в справедливости и мире". Ему вторят коллеги фримасоны...

In the nightmare of the dark

All the dogs of Europę bark,

And the living nations wait

Each seąuestred in its hate...* "В снах кошмарных, полуночных

Воют все псы Европы,

И народы ждут,

Ненавидя один другого..." (фрагмент стиха Хью Одена)

ГЛАВА 1

"AQUA TOFANA"

"Aqua Tofana, знаменитый отравляющий напиток, действующий

уже в количестве нескольких капель, по правде, медленно,

но всегда со смертельным результатом, причем,

с симптомами, в которых никак нельзя было подозревать

отравления. Его, вроде как, изобрела сицилианка Тофана (...).

О составе яда ходили различные слухи...".

("Всеобщая Энциклопедия С. Оргельбранда",

Том I, Варшава 1898)

Эта глава, которой я начинаю продолжать рассказ о судьбах наших героев, будет наполнена заявлениями и событиями, столь удивительными, что без всякого преувеличения ее можно назвать главой изумленных людей. Среди них будут и Кишш, Рыбак, Краммер, Грабковский, лорд Стоун, князь Репнин и Станислав Август Понятовский, хотя число изумленных вовсе не ограничивается упомянутыми лицами. Удивлять людей чрезвычайно легко, но здесь изумлены будут даже те, которым казалось, будто бы ничто уже их не может поразить.

Человеком, которого больше всего раз коснулось это возмутительное чувство, является капитан Кишш, а следует отметить, что каждое последующее из этих испытаний было всякий раз сильнее, как будто бы судьба обозлилась на нашего венгра и желала дать ему грандиозный урок все более сильных изумлений.

Первое из них, еще более-менее мягкое, имело место в мае 1766 года, когда Имре встретился с Рыбаком, уже зная, что встречается с повелителем подпольной Варшавы, королем нищих и беззаконных отбросов, который может помочь ему в обнаружении сокровищницы с пурпурным серебром. Но, вопреки ожиданиям Имре, Рыбак вовсе не потребовал обмена сведениями на данную тему. Он говорил что-то о справедливости, свободе, страданиях народа и о политике, о вещах, которые Кишша никак не интересовали. Он вежливо слушал, пока вся эта болтовня ему не надоела, и он перебил ее, спрашивая, в чем здесь дело. Бородач ответил на это, что для него важно спасение Польши, а ради этой цели ему на год нужны венгерские "вороны". После того он расплатится с Кишшем, делясь всеми своими знаниями относительно жмудинского пути, а еще прибавит проводников, которым часть дороги известна.

- И что вы прикажете делать моим людям? – спросил Кишш.

- Они примут участие в нескольких операциях, - услышал в ответ венгр, - в том числе, в ликвидации российского посла.

Имре поднялся и направился к выходу.

- Почему вы уходите?! – крикнул вслед нему Рыбак. – Не желаете сотрудничать?

- Я не работаю с безумцами. Репнина охраняют так, что нужна армия, чтобы устраивать на него покушение!

- Если бы было по-другому, я все устроил бы сам, капитан, не прося у вас помощи. У вас исключительные люди, элита маршалковской полиции, а у меня имеются лишь обычные разбойники. Вы можете это сделать, а точнее: мы можем сделать это вместе.

- Нет! – решительно заявил Кишш. – Любое покушение на Репнина – это самоубийство. Об этом я знаю, так как наблюдаю за посольством уже давно. Оно окружено пятью сотнями егерей, сотня окружает его карету, когда он выезжает в город; как минимум десяток вооруженных агентов охраняет его на всяком балу или в театре. Невозможно приблизиться.

- Ошибаетесь, капитан. Сегодня со мной сотрудничает много людей, которые раньше считали, будто бы все, что я желаю совершить – невозможно, и что меня следовало бы послать к бонифратрам, где лечат тех, у кого непорядок с умом. Теперь же эти люди верят.

- Это лишь свидетельствует о том, что данная болезнь заразна. Нет, мой господин, у меня в мыслях нечто совершенно другое Если мне удастся, тогда, как мне кажется, я помогу Польше больше, чем вы. Делайте свое, я же стану делать свое. Обещаю, что не стану вас дергать, но только при одном условии: "Басёр" больше не должен кусать, в противном случае я выбью ему зубы вместе с лордовскими прикидами, предупреждаю!... Да, еще одно, где тот обещанный труп "Басёра"?

- Терпение, капитан, вскоре я вам сообщу… Но если вам захочется мне что-то сообщить или чего-то узнать от меня, прошу связаться через Туркулла; паж – мой человек.

Фальшивого "Басёра" с изуродованным, так что невозможно было ничего распознать, лицом и замечательными шрамами от собачьих клыков на спине, Рыбак доставил под конец июля. Тогда они встретились во второй раз, и нищий спросил:

- Ну что, капитан, вы не передумали?

- Мне весьма жаль, но я до сих пор здоров, - ответил на это Кишш. – А вскоре меня здесь вообще не будет.

- Поездка?

- Что-то в этом роде.

- Если на Жмудь, то не советую по причине проблем со здоровьем. Там его можно будет здорово попортить. Климат там сейчас просто убийственный.

- Правда?

- В мирное время некоторые дороги там более опасны, чем во время войны. Это один из тех секретов, которые мне известны, а вам, похоже, нет.

- Войны можно ждать так долго, что человек и поседеть может.

- Войну можно и вызвать…

- Ну, если являешься монархом…

- Не обязательно.

- И вы, господин Рыбак, способны это сделать?

- С вашей помощью, капитан Воэреш – да.

- Но ведь я должен был помочь вам убить Репнина.

- Именно.

На сей раз Имре уже не мог сдержать смеха.

- И что вас так смешит, капитан? – спросил нищий.

- Что меня смешит?... Я вспомнил, как вы кричали на "Басёра"… прошу прощения, на лорда Стоуна… что у него в голове не все в порядке, поскольку устраивает дурацкие скандалы. Но его авантюры были до смешного малыми по сравнению с вашими замыслами о российско-польской войне.

- Что-то не вспоминаю, капитан, чтобы я хотя бы одним словом намекнул, что путем убийства посла желаю вызвать войну России с Польшей! – сердито произнес Рыбак. – Я думал о другой войне, только вижу, что нет смысла вам этого объяснять. Подожду, когда вы захотите поговорить серьезно. Возможно, такое время и придет.

Время для самого серьезного из разговоров между капитаном Имре Кишшем и Рыбаком пришло в день похорон великого коронного маршалка, когда вся Польша следила за начинавшимся сеймом. Вся, за исключением известного нам венгра, за которым я слежку с Башни Птиц. Его волнуют лишь две вещи: несколько доставленных ему писем Белиньского, и сама смерть, которая его мучит. Буквы пересыпаются перед его изумленными глазами, словно песок, сыплющийся на гроб маршалка, пока все это не нарастает в нем до состояния физической боли, ибо, хотя Францишек Белиньский и не был его близким приятелем и собутыльником, всего лишь суровым начальником, их объединяло нечто близкое дружбе – кое-что иное, что, скорее, родственно недосказанным отношениям между отцом и сыном, и чего нельзя назвать сердечностью, но что весьма часто означает гораздо большее. Этот великолепный ворон, ас варшавской полиции, высеченный из самого твердого гранита, чувствует потребность в слезах, словно бы у него пропал кусок души: от него ушел пожилой человек, который у мало кого пробуждал симпатию, поскольку был жестковатым и всегда говорил то, что в данный момент было наиболее подходящим, но чего другие не смели сказать. Вот только капитан Кишш не умеет плакать, это разновидность увечья. Его мучает тот маленький человечек из холодного металла, что проживает в одной из боковых долей мозга всякого человека, и в подобные моменты просыпается, вползает в сердце и кусает, словно крыса, а те, кто не способны изгнать его слезами, страдают дольше.

Я вижу его лица: шапка черных волос; черные, крупные брови, тонкая черточка носа, раздвоенный подбородок под мясистыми губами, и до сих пор расширенные изумлением глаза, словно после атропина. Такие глаза у него с того дня, как тюремный писарь, Грабковский, произнес слова: aqua tofana.

Томаш Грабковский, оригинал, который так долго не желал быть ничем более, как только писарем, цинично поглядывающим на мир с высоты собственного интеллекта, и который весной отказал Кишшу (в ходе попытки втянуть его в игру) коротким: "Не вмешиваюсь!", перестал быть безразличным, когда после длящейся несколько месяцев болезни своего благодетеля услышал, что врачи не могут установить, что же травит организм маршалка, а состояние больного считают тяжелым. Ему вспомнилось, как Белиньский гордился тем, что всего лишь раз в жизни имел простуду, и что, несмотря на свои годы, обладает лошадиным здоровьем. В нем проснулась подозрительность, и он оплатил некому дорогому человеку, вручив ему свои сбережения за несколько лет.

Этот крайне дорогостоящий человек вошел во дворец Белиньских вечером третьего октября. У ложа больного бодрствовало несколько членов семьи, слуги и три врача: два прославленных в своей профессии француза, находящиеся в Варшаве проездом из Гданьска в Вену, и домашний медик, Шенк. В помещении горели только четыре свечи, и прибывший потребовал освещения получше, когда же на него обратили внимание и спросили, зачем он мешает покою больного, ответил, что желает маршалка осмотреть.

- Осмотреть, сударь, можешь комедиантов в опере! – гневно заявил Шенк. – И вообще, кто вы такой и откуда здесь взялись?

- Меня прислал король, чтобы я расспросил о здоровье пана маршалка, - солгал прибывший.

- Поблагодарите его величество за заботу и сообщите, что его превосходительству маршалку плохо.

- Могу ли я это проверить?

- Для проверки существуют и имеются здесь врачи, сударь!

- У меня имеется определенное понятие о медицине.

- Хо-хо, определенное понятие! У меня тоже имеется определенное понятие об управлении, но я никак не пробую выручать короля. Понятие придворных короля о медицине нам не требуется.

- Герр доктор, вы меня плохо поняли…

- Все я хорошо понял! В замке полно медиков, они умеют промыть рану. Сударь наверняка практиковал в военном лазарете…

- Скорее, нет.

- Тогда у сестер-самаритянок?

- Не имел такого счастья.

- Ага, значит даже такой практики у вас не имелось. Тогда где же, смею спросить, вы познакомились с медициной?

- Прочитал кое-какие книги.

Трое врачей оменялись насмешливыми взглядами.

- И что же месье вычитал у Галена и Гиппократа? – с издевкой спросил один из французов.

- Кое-что о хирургии.

- Выходит, кое-что сударь знает и из латыни! – развеселился Шенк. - Veniente accurite morbo... et sic porro[90]. Так ли?

- Praeter propter[91], - спокойно ответил расспрашиваемый.

- Браво! Еще немного, и мне придется допустить вас к больному, из самого желания убедиться о вашем определенном понятии, ха-ха-ха!

- Non tam volenter quam reverenter![92] – ответил на это прибывший, теряя терпение; он вынырнул из темноты, так чтобы свет свечи упал на его лицо. – Хватит уже шуток, я – Ян Рейман.

Три головы склонились низко и даже еще ниже, чтобы скрыть свой стыд перед наиболее знаменитым практикующим в станиславовской Польше врачом, известным по имени всей Европе. Когда Рейман попросил, чтобы его оставили с маршалком наедине – все вышли, словно по королевскому приказу.

Сам же он вышел через полчаса, не соблаговолив сообщить сгибающимся в поклонах коллег об эффекте осмотра. Той же самой ночью он встретился с Грабковским и дополнил обязанность, за которую писарь заплатил всеми своими скромными сбережениями.

- Aqua tofana, - сообщил он.

- Имеется ли надежда? – спросил писарь.

- Никакой.

"Аква тофана" была самым страшным из тогдашних ядов, само его название распространяло в Европе ужас, и наиболее сложным для выявления – только специалист по токсикологии, как Рейман, мог распознать эту отраву. Кто же знает, сколько людей умерло в прошлые годы "естественной" смертью от естественных болезней, получив питье с несколькими каплями этой "воды Тофаны", изобретенной преступницей Теофанией ди Адамо на основе мышьяка.

Грабковский судорожно схватил Реймана за плечо.

- Доктор, я знаю, что есть такая античная поэма Никандроса из Колофона про противоядия, "Алексифармака", и что он основан на трактате александрийского врача Аполлодора!

Рейман снял руку писца со своего плеча и сказал:

- Тогда еще не было данного яда, ей нет еще и сотни лет, так что противоядия быть не могло. И такого не существует до настоящего времени. Но даже если бы такое у меня и имелось, было бы уже поздно.

Когда Грабковский все это повторил Кишшу, Имре – до сих пор уверенный, будто бы маршалок страдает какой-то распространенной болезнью и выздоровеет – окаменел, выпучив глаза, и это изумление застынет у него на лице в течение многих дней, в то время как сам он страдал тем первым шоком, словно бы граммофонная игла добывала из испорченной пластинки один и тот же скрежещущий звук.

Писарь стоял молча и ожидал какой-то реакции. С ним тоже творились странные вещи, что-то в нем заканчивалось, а точнее – в нем нарождалось нечто совершенно новое. Давно уже играл он хорошо разученную роль сардонического мудреца, демонстрирующего свою оппозиционность в отношении земных дел в словесном фехтовании, в котором побеждал всегда и любого противника. Было в нем нечто из позы испанского философа Унамуно; как-то раз тот вместе с приятелем проходил мимо открытой двери в зал, в котором кто-то совещался громким голосом. "Хочу принять участие в дебатах", - сказал Унамуно. "А разве ты знаешь, о чем идет речь?" – спросил приятель. – "А мне все равно, я буду против". Грабковскому неожиданно перестало быть все равно.

- Господин капитан, - сказал он тихо, как бы опасаясь разбудить того.

- Да? – шепнул Кишш недвижными губами.

- Тогда я сказал вам, что меня это не касается, что я стою в стороне и не вмешиваюсь...

- Да.

- Я поменял мнение.

- Да?

- Господин капитан... прошу меня принять.

Кишш ничего на это не ответил, вновь его охватила летаргия, столь встревожившая писаря. После длительного молчания он произнес нечто, что могло быть вопросом, направленным в сторону Грабковского, или же мыслью, бессознательно облекшейся в слова:

- Кто... кто его убил?

- Борджиа оставили бвстардов... – буркнул Грабковский. –Желая найти того единственного, следует обдумать, а кому бы это могло быть более всего выгодным.

- Я знаю, кому! – ожил Кишш.

- Выходит, вы, капитан, уже знаете, кто это сделал, - подсказал писарь, перепуганный бездействием "мастера Корвина" и желающий вывести начальника из состояния спячки к решимости мстить.- Российское отравительство – традиция старая, его не уничтожить, не убить. Но даже самый ловкий отравитель – это существо смертное, ему можно отблагодарить смертью за смерть...

Белиньский скончался 8 октября 1766 года. За несколько часов до смерти больного посетил ксёндз Парис, которого сопровождали капитан Воэреш, Фалуди, Краммер, Палубец-Гонсеница и несколько "воронов", сплошные десятники.

Их допустили к ложу. Маршалок лежал с закрытыми глазами, тяжело дыша, говорить он не мог. Челюсть отступила до адамова яблока; веки и губы, в прошлом тонкие, словно китайский фарфор, опухли и превратили глаза и рот в небольшие щели, зато череп, словно бы по закону контраста, сделался похожим на трупную головку мумии Рамзеса. Воняло пролежнями и мочой. Неосторожный Грабковский сбил в прихожей фонарь, от свечи загорелись занавески, все бросились гасить огонь, и тогда-то Имре склонился над лежащим и шепнул ему прямо в ухо:

- Аква тофана, ваше превосходительство!

Белиньский раскрыл набрякшие веки, давая ему знак взглядом, что знает.

- Репнин заплатит кровью! Клянусь вам, господин мой! – прибавил Кишш тем же шепотом. – И его псы тоже!

Лицо маршалка дрогнуло; он коснулся капитана мокрой ладонью и сделал страшное усилие, чтобы поднять голову. Ему обязательно хотелось что-то сказать, вещь настолько важную, что извлек остаток сил из своего угасающего тела и какое-то время пытался справиться с губами, отказывающими слушаться его. Заставить он их не успел – внезапно что-то лопнуло в напряженной струне, и тяжелый манекен свалился на подушки. Кишш глядел на своего начальника с отчаянием, а когда услышал возвращавшихся в комнату, вышел, глазами посылая Грабковскому молчаливое: "Ты здорово все сделал, благодарю!". Он чувствовал, будто бы что-то пережимает горло и затыкает легкие, и то не была гарь от погашенной занавеси.

С трудом переставляя ноги, он шел домой по наполненным людьми улицам, которые ему постоянно мешали. До него дошло, что, что перед тем, как отправиться на Жмудь за пурпурным сокровищем, необходимо отомстить за маршалка, что если бы он плюнул на это, то уже не мог бы жить ни единого мгновения, не презирая себя, жить в согласии со всеми теми Кишшами, прах которых валялся в неведомых местах, и которые перед смертью влили свою кровь вместе со жмудским посланием в тела женщин, привезенных из Венгрии только лишь затем, чтобы те рождали очередных посланцев ротмистра Шандора. Единственной целью его жизни было то самое принуждение, закаленное семейным проклятием, двумя топазами дяди Арпада и данной отцу присягой. По сравнению с той великой святостью поколений, присяга, данная умирающему человеку, не являющемуся членом семьи, казалась домиком из веточек и мха. Но более десяти лет назад этот человек бескорыстно защитил двух Кишшей, старца и ребенка, от палачей министра Брюлля, и это благодаря нему, сын капитана Кишша, Золтан, пережил в колыбели свою смерть. Если бы он бросил мысль об оплате этого долга в опасении, что, мстя за чужака, он погибнет, не увидав Жмуди, и загубит все, что уже совершил с мыслью о нахождении пурпурного сокровища, поступил бы разумно, только не мог бы уже поглядеть в глаза ни тем, умершим, ни собственному потомству, тем Кишшам, которые появятся на свет, когда его тело давно уже будет мертвой частицей земли, кучкой гумуса, ожидающей вместе с остальными, что какой-то из Кишшей цели достигнет.

Через два часа после похорон маршалка капитан Воэреш, договорившись через Туркулла, появился у Рыбака вместе с Грабковским и семью отборными "воронами". Было 10 октября, 16-20 вечера. "Сорок минут", - подумал Имре.

- А вы перемещаетесь со столь же сильной охраной, как Репнин, - пошутил Рыбак. – Ваши люди обязательно должны нам ассистировать?

- Пускай поиграют в кости с вашими людьми, - ответил на это Кишш. – При случае и познакомятся, возможно, вскоре будут сотрудничать.

- Я был бы рад, капитан, если бы было так... А мы вдвоем перейдем в другую комнату, там у меня имеется хороший токай.

- Со мной пан Грабковский.

- Ах, так это вы! – Рыбак подал тому костистую ладонь. – Я слышал, что вас называют "вороньим писарем".

- Я знал, что знаменит, - усмехнулся Грабковский, - только не предполагал, что прямо так. Это заслуга времен, сегодня тюремные писари пишут намного интереснее авторов романов.

-Нет, нет, - начал протестовать Рыбак, ведя гостей через темную прихожую в собственный кабинет, - это не то. Вы знамениты своим острым языком. Не верю я, чтобы капитан привел вас только лишь затем, чтобы протоколировать нашу беседу. Господин Воэреш взял с собой ваш язык, совершенно напрасно, ведь у него самого во рту всего хватает.

- Пан Грабковский является моим министром политических интересов, - пояснил капитан. – Сам я слишком слабо ориентируюсь в польских проблемах, чтобы дискутировать ою этом с людьми, занимающимися политикой. Прежде чем принять решение, стоит ли мне связаться с вами, я обязан ознакомиться с подробностями игры, в которую вы желаете толкнуть меня и моих людей. Для того я взял своего министра.

- Тогда нужно было взять и вашего примаса, капитан, с удовольствием бы с ним познакомился! То, что ксёндз Парис является иезуитом, объясняет, почему Господь Бог пока что не сослал чуму на этот орден. Вроде как, он родственник человека, который мог бы быть примасом Польши, краковского епископа Солтыка... Но Петербург решил иначе; знаю, что преемником старого Лубеньского, когда он умрет, станет бандит Подоски.

- Очень много вы знаете, - буркнул Кишш.

- Стараюсь, хотя и не всегда результативно. Например, никогда не мог я понять, каковы претензии вашего министра к вашему примасу, раз непрерывно с ним лается...

- Каковы у меня претензии к ксёндзу Парису? – удивился Грабковский. – Да нет же. Вристину, недоразумения между нам не стоят вашего внимания, а следуют они из мелких различий во мнениях: лично я утверждаю, что любовь к ближнему начинается и заканчивается в постели, он же признает совершенно отличный взгляд. Вот и все.

- Этого как раз не мало. Но почему мы стоим? Присаживайтесь, господа... С чего начнем?

- С вопроса: что, собственно, вы разводите на полюшке Речи Посполитой? – спросил Грабковский тоном, знаменующим нелюбовь к версальскому этикету.

- Пока что лишь оппозицию российским планам относительно Польши, - ответил Рыбак, совершенно не спешенный неожиданной атакой.

- Связано ли это как-то с действиями Чарторыйских?

- Совершенно никак. Не может быть никакой связи между мной и людьми, которые призвали российские войска в Польшу, чтобы своего кузена выставить в короли, а потом с русскими поссорились, но при первой же оказии снова станут целоваться. Это же сволочи, умают только лишь о своих интересах и о том, чтобы Станислав Антоний служил им словно пудель.

- Кто? – удивился Кишш. – Станислав...

- Станислав Антоний, капитан, это настоящие имена Понятовского. Августом он именовал себя сам, чтобы доказать, какой из него цезарь, а тут, как назло, даже те, кто назначили его королем, не желают в это поверит. К сожалению, в это верят все те патриоты, которые желают сражаться с Россией легально, посредством сейма. Это же глупцы! Они ведут стадо по плоской дороге, по которой способна идти даже овца, не зная, что на конце ожидает мясник. Но его не потянут к высотам, на которых можно свернуть шею, но можно и все выиграть. Я действую иначе, из укрытия...

- Чем вы располагаете?

- У меня имеется крупная и хорошо организованная организационная сеть, повсюду свои люди: в Замке, на магнатских дворах, в гражданских и церковных учреждениях.

- Выходит, и у нас, в полиции, - заметил Грабковский.

- В полиции только хочу иметь, думаю о вас.

- Мы чувствуем себя польщенными. Всю жизнь только и мечтал, чтобы быть вашим человеком у себя самого, равно как и капитан Воэреш.

Имре раскрыл ладонь, которой держал под столом часы. Было двадцать восемь минут пятого.

- Выходит, вам не хватает ваших людей в полиции, - продолжил Грабковский. – Это мы уже установили. Чего вы еще хотите?

- Дисциплинированную ударную силу, которой располагаете вы, - досказал Рыбак.

- Эти три десятка человек?

- Данные три десятка человек – это больше, чем три тысячи, которые собрались бы в тайне, и которых нужно было бы прятать, кормить, которым нужно было бы платить и следить за тем, чтобы они себя преждевременно не раскрыли. Такой тайный отряд мог бы перемещаться только ночью и только по несколько человек за раз, и тоже с трудом, ведь на каждом шагу следят люди маршалка, в то время как ваши три десятка могут прогуливаться куда угодно и среди бела дня, куда только душа пожелает, ни у кого не пробуждая подозрений. Для моиз планов таких три десятка будет достаточно.

- А планы исключительно ваши?

- Нет, надо мной кое-кто имеется. Прошу не спрашивать: кто, это не важно, важна идея. Вся сила заключена в ней.

- У нас с капитаном совершенно иное мнение, пан Рыбак, - возразил Грабковский, играясь рюмкой и лениво отмеривая слова, словно человек, которого мучает изложение очевидных вещей неучам. – Сила идеи не заключается в ней самой, но в способе ее использования. Все идеи – это давным-давно упорядоченная коллекция, которой пользуются шарлатаны, чтобы восхищать темную толпу видимостью новых истин. То есть, сила идеи заключается в умении отводить глаза ее реализаторов, играющих роль вдохновенных пророков. Если бы черни было известно, что трагедия это наука, лопнули бы чары победителя в битвах, которые простаки принимают за любимца провидения. Людской муравейник ненавидит знания, унижающие их своей непонятностью. Другое дело – магия чудес, вот этой люди поддаются на коленях...

- А вы философ, мой господин, - перебил его Рыбак.

- Ах, ну кто же не философствует в октябре!

- Почему именно в октябре?

- Этого я пока что не знаю, но это воистину странный месяц.

Нищий от злости прикусил губу.

- С этими насмешками мы ведь ни до чего не дойдем, пан писарь!

- В том-то и штука! Вместо того, чтобы закидывать нам удочку с фразами о силе идей, посчитайте-ка вы нас как взрослых окуней, пан рыбак. Чего вы хотите кроме трупа посла?

- Я уже говорил капитану: хочу, чтобы Польша была свободной и независимой. Желаю защитить ее перед Россией и Пруссией, хотя пруссаки – это только гиены, ожидающие падали, а вот Россия желает поработить всю Речь Посполитую для себя и уже это делает. Я не желаю допустить этого!

- Это все? Капитан Воэреш упоминал мне о какой-то вашей философии на тему демократии, но она должна была быть неясной, поскольку мы не все поняли. Сейчас на дворе стоит октябрь, когда все превращаются в философов, так может сегодня мы поймем, в чем дело.

- Дело в гнусных вещах, творящихся на земле и оскорбляющих Бога! Вы знаете, о чем я говорю?

- Наверное, да. Вы говорите о том, что Бог удивительно устойчив к оскорблениям, поскольку как-то не посылает нам второго потопа.

- Нет, я говорю о том, что Христос желал, чтобы люди были равны друг другу и жили во взаимной любви!

- Не он первый. Призывы к взаимной любви можно обнаружить гораздо раньше, да и позднее тоже, у Сенеки... У многих! Бог не является монополистом, если речь идет об этом изобретении.

- Но Христос пожертвовал своей жизнью, чтобы возвратить полноту достоинства всех худшим, всем тем нищим, которых управляемый сволочами мир унижает. Вот о чем я говорю! Ваши насмешки могут быть остроумными, но пробуждают мое отвращение, поскольку я...

- Вы – тринадцатый апостол, это слышно, - перебил его Грабковский, - но вы лишь теряете время, устраивая для меня лекции по духовному возрождению. Моя библия была написана двести лет назад, возможно, вы и слышали о таком произведении: "Ultima professione di fede di Simon Sinai, da Lucca, prima cattolico-romano, poi calvinista, poi luterano, di nuovo cattolico, ma sempre ateo”. По-польски это будет: "Последнее признание веры Симона Синаи из Лукки, поначалу римского католика, затем кальвиниста, потом лютеранина, снова католика, но всегда атеиста".

- Атеизм не лишает зрения, людские бедствия видны повсюду, куда ни глянь. Люди различаются вопреки природе, разве вы не видите этого, пан Грабковский?

- К сожалению... Будучи ребенком, я был в этом уверен, до того момента, когда некий врач показал мне стоящий в его кабинете скелет и спросил, это скелет князя или нищего?

Рыбак одарил его полным презрения взглядом.

- Отличающие вас цинизм и безразличие, это плоды как раз с того поля слез, на котором люди засеяли несправедливость и преступления! Это позволяет вам не замечать, что на этом свете всякая титулованная скотина в шелках самим своим рождением занимает высоты, на которые человек без имени всем своим урожденным гением, характером, тяжелейшим трудом никогда не вскарабкается. Это позволяет вам быть бесчувственным в отношении миллионов бедняков, которых горстка привилегированных считает отбросами; соглашаться с образом общества, в котором богачи живут за счет бедных, разбрасывая заработанные всеми деньги на собак, лошадей, карты, вино и разврат, и не понимать, что угнетенные похожи на калек, у которых нет смелости противостоять спесивой уверенности в себе людей здоровых! Таких, как вы, много, но вы хуже их, поскольку мало людей столь же начитанных, как вы, об этом я знаю, то есть, осознающих то, как сильно искажено божье послание на земле. Вы, вроде как, без труда цитируете старейшие из книг, это великий и редкий дар Божий, так что я не поверил бы, что вам не знакомы произведения Кампанеллы и Мора, которые написали всю правду о заговоре привилегированных против бесправно лишенным наследства. Знакомы они вам или нет?

- Знакомы.

- И неужели "Утопия" и "Республика Солнца" ничему вас не научили?

Писарь замолк, его нервы сплелись в натянутую тетиву, которая зловеще молчит, пока ее удерживает палец лучника. Предварительный ответ дали его губы, в то время как подозрительность в нем уже сочилась в мысли, воскрешая пожелтевшие картинки, по образчику переводных картинок или шпионской переписки, листки которой необходимо пропитать водой, чтобы бумага открыла скрытое содержание. В каждом человеке глубоко притаилась подозрительность, скрытая в секретной железе – достаточно коснуться ее, чтобы та влила несколько капель яда в сердце, и чем больше знание о жизни, тем больше и более возбудимая железа. Беспокойные вопросы, мечущиеся в голове в неожиданных поворотах будто черные, обезумевшие нетопыри... Иррациональное состояние полнейшего страха. Возможно ли такое, чтобы этот бородатый калека коснулся наиболее скрытой тайны, происхождения его имени и причины смерти его отца в самом банальном несчастном случае? Почему он упомянул именно Кампанеллу и Мора, а не какого-нибудь из подобных чертежников идеальных обществ, утопических коммун или супрерпросвещенных монархий, взять хотя бы Платона, Бэкона или Фенелона. Возможно ли такое, будто бы ему известо, что три десятка лет назад некий неисправимый распутник, польский ученик Лока, Теодор Грабковский, прежде чем попасть в подвал инквизиции, где его замучили как еретика набожные палачи, дал своему сыну имя Томаш в честь двух своих земных божеств: Томаса Мора и Томмазо Кампанеллы? Если он знает и если желает этим его купить, то есть ли вообще что-то такое, чего этот странный человек не знает?!... Вот только откуда он мог это знать?... Нет, такое невозможно, это случайность, одна из многих, которые всем управляют... В течение секунды или двух он был потрясен, но когда отвечал, делал это с тем же самым, что и до того, наглым сарказмом, чтобы собеседник ничего не заметил.

- В Городе Солнца я бы не поселился, потому что копулировать люблю, когда мне того захочется и с кем хочется, ну а общие спальни и совместные жены меня как-то не возбуждают. Брат Кампанелла писал, что начальники любви станут там назначать: кто, в какую ночь и где даст другому или другой свое влагалище или свой пенис, я же подобного рода приказы видал в...

- Человек, если в этом автор запутался, это так по-человечески, ибо ошибаться – это так по-людски. Один только Господь не ошибается! – воскликнул Рыбак.

- Человек, - ответил ему на это Грабковский, - а ты уверен в этом? Дал бы за это голову? Оглянись по сторонам, посмотри на сынов Адамовых!... Что же касается братца Томмазо, то данная ошибка выскользнула у него не случайно, потому что идею общих женщин и совместных детей он слямзил из идеального государства Платона. А ведь он мог этого не делать, уже тогда дурачество Платона пробуждало возмущение, он мог прочитать хотя бы возражения Жана де Серре, и он наверняка их читал. Вот только это ничему его не научило! А мне вообще не подходит отречение от собственности, к которому так призывает этот уроженец Калабрии, вот не согласен я с тем, чтобы кто-то другой ходил в моих сапогах!

Имре рассмеялся про себя при мысли, что всех его парней настигла бы безвременная смерть, если бы любимая коллекция писарских сапог должна была бы сделаться совместной собственностью отряда. Он мельком глянул на часы. Не хватало двадцати минут, но Кишш уже знал, что не ошибся забирая с собой Грабковского и устраивая спор с подобным ему умником – так они могли звиздеть до самого утра. Из глубины дома доносились веселые крики "воронов" и людей Рыбака, сам же он кипятился, стоя перед Грабковским и размахивая руками:

- Если у вас более десятка пар сапог, неужто одной не отдадите босому?

- Нет! А вот тому шпику из наших, который тебе доносит, сколько у кого сапог, я отобрал бы не только сапоги, но еще и рубаху, и погнал бы к черту березовыми розгами!

- И до крови, правда? Смертным боем, потому что хам не должен вытягивать руку ни за чем, пускай мерзнет и сдыхает! Это как раз то, чему противопоставили свои замыслы брат Кампанелла и сэр Мор! Неважны у них глупости, которые ты высмеиваешь; Вольтер учит: "Давайте позабудем о галлюцинациях великих людей, будем помнить об истинах, которые они нам передали!". А правда такова, что следует по-другому обустроить этот мир, в котором сила опережает закон, а мрачная власть одних над другими производит избыток наряду с недостатком, и жестокость наряду с беззащитностью! Ты прекрасно знаешь, что они не затем создавали свои утопии, чтобы все могли спать со всеми, но чтобы положить конец чудовищным жертвам, которыми беднота оплачивает избыток богачей! Идея братской общности всего человечества – вот что пытались они разжечь! До настоящего дня люди жизнью платят за передачу этого огня, как, впрочем, Мор заплатил смертью за свое вольнодумство, а калабриец – ужасными пытками и долгими годами темницы. Об этом ты тоже знаешь!

- Знаю, мой отец именно так заплатил за то, что поверил в них, - ответил Грабковский сквозь сжатые губы.

- Тогда почему ты не веришь?

Вновь перед писарем появилось лицо отца, вспомнились те слова, которых тогда не понимал, о выдуманном государстве брата Томмазо, идеальном обществе, лишенном классовых различий и частной собственности, в котором по-научному управляют мудрецы, но по всем важнейшим проблемам решения принимает народ на общих собраниях, все граждане, и у каждого из них имеется равный доступ к материальным ценностям, к наукам, к профессиям, поскольку об этом решают способности и труд, являющийся основой воспитания, и труд этот является радостью и честью, но никак не принуждением... Мать кричала на отца, когда тот объяснял все это мальчишке, называла его "глупым придурком", что, впрочем, делала всегда, независимо от оказии, своим отвратительным языком, никак не соответствующим ее внешности. Она была из тех женщин, которые долго после замужества и даже после рождения детей выглядят как молодые девушки – стройная, деликатна, с порозовевшим личиком и узкими плечами – чтобы совершенно неожиданно, где-то после тридцати, в один день преобразиться мужиковатую мегеру, словно бы нож гильотины отсек их женственность. Только отец о этого не дожил. Его арест мать восприняла с безразличием – с этого момента муж перестал для нее существовать, она прекрасно знала, что он уже не вернется. И вечно, со злостью, говорила, словно о мертвеце: "Всегда он был слюнтяем и трусом; всякий раз, как меня ударит, тут же плакал и извинялся!". Через несколько лет в ее комнату залетел истекавший кровью скворец и уселся на потолочном карнизе. Мать быстро закрыла окно и произнесла: "Наверняка, сдох!". Вскоре принесли известие, что отец и вправду отдал Богу душу на лоне Священной Канцелярии. Тогда сказала, что птица – то душа ее мужа, и, несмотря на попытки приятелей, никогда не позволила убедить себя в обратном. Схваченную птицу она закрыла в клетке, которую держала в своей спальне, чтобы та могла глядеть на ее милования с другими мужчинами. Однажды она обнаружила клетку пустой, и в тот же день потеряла свою женственность. Сына она била так долго, что от ярости у нее сомлели руки...

Тут до него дошел вопрос:

- Так почему же ты не веришь?!

Грабковский ответил без тени насмешки, ему уже расхотелось:

- Ибо Вольтер научил меня, что "вольный человек идет в небо тем путем, который ему по нраву". Я, похоже, попаду в ад, но путем, который сам выберу, даже мой отец этого не изменит... Огня, о котором вы говорили, я опасаюсь, не хотелось бы, чтобы меня обожгло. Брат Кампанелла назвал их прометеевский огонь "объединением всего мира в единую паству путем изменения законов и порядка", желая иметь одно справедливое государство на всей земле, и он был настолько наивен, что исполнителей этих планов он искал поначалу в Испании, а потом во Франции, благодаря которым мы имеем в Европе абсолютизм кандалов, "lettres de cachet"[93] и всяческие беззакония. Вы только подумайте: Бурбоны управляют всем миром! А эта унификация, по мысли Кампанеллы и Мора, спасительная, является скрытым желанием всякого амбициозного деспота, и поверьте мне, их утопический коммунизм, раньше или позднее, будет использован каким-нибудь тираном в качестве идеи, маскирующей стремление к объединению всех народов под единой плетью, преображения всего мира в единое поместье побратавшихся рабов, только мне не хотелось бы дожить до этого.

- Согласен, до этого никто из нас не доживет, нравится нам это или нет. Но до ликвидации и уравнивания граждан в нескольких, по крайней мере, странах мы доживем!

- Это бред людей, которых сжигает горячка революции, господин Рыбак. Кто же совершит такую ликвидацию?

- Книги! Иногда несколько сраниц, покрытых печатным текстом, значат больше, чем пушечная батарея, ну а те, которые я имею в виду – это порох с уже зажженным фитилем. Его желали загасить, римский папа Климент проклял "Энциклопедию" д'Аламбера и Дидро, а "Общественный договор" Руссо сожгли на костре, но результат получился совершенно обратным. Вся Европа уже знает на память высказывание, которое Дидро поместил в статье "Бедняк": "Одним из наихудших последствий плохого правления является раздел общества на два класса, один из которых наслаждается богатством, а второй живет в нищете". Вся Европа чиает произведения Руссо "О происхождении и основах неравенства" и "Договор", в котором он доказывает, что единственным смыслом существования системы является добровольный договор членов общества, а единственной властью – народ, выражающий свою волю посредством закона!

- Чушь! – воскликнул Грабковский. – Власть народа и закон – это два полюса...

- Посмотрим, нонсенс ли это, - не дал ему закончить Рыбак. – Пока же фактом остается, что фитиль загорелся, вопрос лишь: насколько он длинный. И зажгли его книги писателей, которые не глупее тебя!

- У нас они ничего не зажгли, я искал эти произведения...

- Выходит, ты их не знаешь? – спросил изумленный нищий.

- Откуда же я могу их знать, в Польше нет ни одного их экземпляра.

- Ошибаешься, у меня они есть. Завтра мой человек принесет тебе домой целый ящик их, и вот тогда увидишь.

Имре выпил рюмку до дна. Еще десять минут. Неожиданно он заметил, что в комнате нет ни единого светильника или свечи, и что через минуту Рыбак, наверняка, выйдет их поискать. "Нужно его подогнать, потому что потом он помешает Палубцу...". Венгр так грохнул кулаком по столу, что посуда зазвенела.

Он словно бы остановил мельничное колесо, творя пробуждающуюся от сна тишину.

Темнота постепенно окутывала дом и начала втекать вовнутрь через окрасившееся красным окно. А наша пара, разогретая диспутом, и вправду забыла про капитана; да они ссорились, но уже породнились интеллектом и своим интимным, словно шепот любовников, которые обоюдно знают свои мысли, диалогом. Было в этом что-то из диалога между величайшим из персидских мистиков, Або'ль Хайром ("Я вижу все то, что ты знаешь") и величайшим ученым Востока, Авиценной ("А я знаю все то, что ты видишь"). С высот Парнаса они не знали лишь того, что оба являются всего лишь стрелками на часах венгра.

- Господа, - сказал Кишш, - ни революция, ни народная власть временно меня не интересуют. Философские фантазии оставьте себе на потом, а теперь давайте-ка поговорим о том, о чем мы должны были говорить. Вот только, если можно, не на ощупь.

Нищий вышел в соседнюю комнату, чтобы принести свечи, а Кишш, воспользовавшись его отсутствием, шепнул:

- Замечательно, писарь, приложи-ка ему посильнее, пускай не думает, будто бы мы не заканчивали школ. Тогда будет нас больше уважать.

- Так точно, капитан, - ответил обрадованный похвалой Грабковский.

Вернулся Рыбак, и в комнате сделалось светлее. Хозяин поставил на стол тяжелый железный подсвечник и отозвался охрипшим от длительных предыдущих дебатов голосом:

- Если я хорошо понимаю, господин капитан хотел сказать:

- Вы прекрасно все поняли, - подтвердил писарь и тут же начал развивать данное утверждение своими скорострельными устами: - Капитан Воэреш хотел сказать, что ему прекрасно известны все случаи, когда взбунтовавшемуся народу ненадолго удавалось захватить власть, возьмем хотя бы мятеж Мазаньелло, когда чернь неделю сотрясала Неаполем, грабя и сжигая все, что попало, а в перерывах восторженно аплодируя приговорам, которые вожак зачитывал на основании физиономии обвиняемых. Ну а в сумме капитан желал пояснить вам, что народ является грозной в своей силе, но темной и неспособной к сознательному действию массой, которая никогда не совершит истинной и продолжительной революции по причине отсутствия чувства государственности и избытка не сдерживаемого произвола, заменяющего закон; ибо так называемая революционная справедливость и правопорядок всегда означают то же самое, что и отсутствие справедливость и правопорядка. А они существуют даже в столь плохой монархии, как наша. Взять хотя бы маршалок Белиньский, как судья не раз против богача признавал правоту бедняка, и он был знаменит этой своей справедливостью, и никакое богатство или влияния не могли этого изменить, в то время как революционные трибуналы, как доказывает история, всегда функционируют на основе права самосуда, возбуждаемого эмоциями. Vulgo – капитан хотел отметить, что он не сторонник народовластия, но теории государства, изложенной Марком Аврелием в "Рассуждениях", то есть, просвещенной монархии, которая уважает закон и свободу подданных, но, поскольку у него всего лишь одна жизнь, и он решил посвятить ее чему-то другому, теперь не собирается сражаться за реализацию данного идеала. Если вы поняли его столь же хорошо, как и я, то давайте уже перестанем говорить об этом и перейдем к князю – российскому послу.

Рыбак покачал головой и продолжил тем же тоном:

- Я понял... понял, что капитан Воэреш придерживается мнения, что поначалу следует защитить Польшу от России, а только потом, в будущем, подумать об исправлении ситуации народа в нашей отчизне.

Семь минут. Из-за двери до Имре дошла мертвая тишина, заменившая говор, возбуждаемый "воронами" и охранниками Рыбака. Желая ее заглушить, венгр поднял голос:

- Ну что, господа, прекратили переливать из пустого в порожнее?! Тогда теперь мне хотелось бы услышать, почему убийство Репнина должно спасти Польшу. Близится пора ужина, в животе у меня урчит, а мы до сих пор стоим на месте!

Какое-то время Рыбак размышлял над ответом, зная, что он должен убедить обоих его собеседников. Когда он начал излагать свою мысль, то делал это тщательно, словно бы разворачивал ковровую дорожку, ведущую к соглашению:

- Сэр Томас Мор, о котором мы сегодня говорили, ответил как-то приятелям на вопрос, почему он упрямится в отношении короля Генриха, приводя им из Тацита историю того цезаря, который не мог осудить на смерть дочь своего врага, Сеяна, поскольку закон запрещал карать смертью девственницу. Император решил эту проблему, приказав поначалу изнасиловать девочку, а уже потом ее казнить.

- Это был Тиберий, - заметил Грабковский, - но какое отношение это имеет к делу?

- Имеет... Мор сказал им: "Господа, быть может, я не смогу предотвратить того, чтобы меня пожрали, но докажу, что изнасиловать меня не удастся!". Так вот, господа: возможно, я и слаб, чтобы предотвратить то, чтобы мою отчизну пожрали, но хочу доказать, что никому не удастся ее изнасиловать. Репнин делает это, подкупая одних, запугивая других и обманывая третьих, а сейчас попытается заставить сейм принять постановления, которые смертельно вредны для Польши.

- Это правда, - согласился с ним писарь.

- Я же желаю доказать кровью насильника, что его дело победой не кончится... Поддаваясь неволе, мы бы потеряли нечто такое, благодаря чему человек остается выше зверя. Это не сапоги, пан Грабковский, это уже достоинство. Без него жизнь представляет собой вегетаию лошади в упряжке. Потому необходимо эту кровь пролить.

- Но если бы, каким-то чудом, наша задумка и увенчалась бы успехом, изменить л это хоть что-то? – спросил Кишш. – Царица пришлет следующего посла, а если будет нужно – пришлет хотя бы и сотню.

- Скорее уже, вышлет стотысячную армию егерей против Пруссии и Австрии, поскольку это берлинские и венские агенты убьют князя Репнина. Державы по меньшим поводам начинали драку, а война между ними – это шанс для Польши.

Грабковский и Кишш обменялись изумленными взглядами. Имре в этот момент пожалел, что у него осталось всего три минуты, так что он, возможно, и не успеет выслушать весь рассказ.

- О каких это агентах вы говорите?

- О тех, которых выявят две полиции: ваша и тайная полиция российского посольства, организованная генералом Браницким, о чем я сразу же вам и доношу. Вы ведь этого не знали, правда?... Официально следствие будете вести вы, это обязанность полиции. Браницкий сделает то же самое неофициально, по приказу из Петербурга. И вы, и он бесспорно докажете, кем были убийцы Репнина. И вы сделаете это на основании безупречных доказательств, которые предоставлю я, так же, как предоставил убитого "Басёра". Вы даже докажете больше: что Вена и Берлин, объединенные в тайном союзе, планируют покушение на жизнь царицы. Все это будет провести легче, чем кажется; единственная сложность – это ликвидация посла. Тем не менее, если мои действия не увенчаются успехом, то в течение месяца, самое большее – двух, я буду готов и вот тогда ознакомлю вас с проектом покушения. Но маршалковских "воронов" хочу иметь уже сейчас. Для начала, скажем, десяток, чтобы они могли обыскать, кого я укажу, и входить туда, екда никто другой без скандала не войдет.

Грабковский разложил руки.

- Мы еще не знаем, кто станет преемником Белиньского, так что мы предпочли бы подождать, пока...

- Я знаю: маршалком будет коронный стражник, Станислав Любомирский, о чем с удовольствием вам и сообщаю. Для полиции вы знаете на удивление мало...

Двери скрипнули, и в них появилась громадная фигура десятника Палубца.

- Ваша милошть, обратица просю... – зашепелявил тот по-гуральски.

- Что случилось?

- Ну... обыграли нас на денежку, сучьи потрохи, так так мы на слово договорились... Коштяшки не шли нам как-то, все просадили...

- Умнее нужно было играть, так что не морочь мне задницу! - - заорал Кишш, глядя на усмехающегося себе под нос Рыбака.

- Так они ж оплаты вытребывают, Милек пояс с шапкой в залог отдал, ежлине заплатим им, они ж нас голыми пустят...

Имре вынул небольшой кошелек, бросил его на стол.

- Черт с вами! Вот, возьми и расплатись, а из зарплаты все вернете, до гроша!

- Спаси вас Гошподи Бозе, ваша милошть мы ж все до грошика отдадим! – крикнул обрадованный Палубец и направился к столу.

Склоняясь над столешницей, чтобы взять кошелек, неожиданным ударом локтя, лишь ненамного меньшего, чем воловье колено, он сбил нищего со стула на пол, вскочил на него м молниеносно связал веревкой запястья выкрученных за спину рук. Потом поднял его с пола, словно перышко, и вновь посадил на стул, говоря при этом:

- Усе в самом порядочке, ваша милошть, там все в порядочке лежат, што твои овечечки, тихонечко, знают, што ешли кто шевельнеца...

- Пришел? – спросил Имре.

- А чего б ему и не прийти, пан капитан? Токи што пришел, офицъер пунктуальный.

- Передай ему, чтобы он минутку обождал. Я позову, дверь оставь открытой. Впускай всякого, кто захочет зайти, но не выпускай никого, понял?

- Дык чего тут не понять, ваша милошть? Так оно и будет, што аж гай-гай!

Палубец вышел, а Грабковский, шокированный не меньше Рыбака (вот еще одни изумленные в этой главе), пробормотал:

- Пан капитан... что это означает?

- А означает это, что перед тобой пес Репнина, а то и убийца маршалка...

- Капитан Воэреш любит шутки, - отозвался Рыбак, пытаясь усмехнуться с издевкой, но на его губах появилась лишь дрожащая гримаса. – Я был слугой маршалка Белиньского... Впрочем, о каком это убийстве речь, ведь маршалок скончался от болезни.

- От болезни, что зовется "аква тофана", так что не строй тут дурочку, ты же все знаешь! А поскольку знаешь больше, чем полиция, обязан знать, кто это сделал! Ты сражался с Белиньским, делая вид, будто бы ему служишь!

- Чушь! – воскликнул нищий. – Я честно сотрудничал с ним по приказу моего начальника! Я с Белиньским были правыми руками... не скажу, кого, но...

- Скажешь, - заверил его Имре, - скажешь! Поиграемся возле огонька, пара часов у нас имеется. Драму о несчастьях народа, о справедливости и свободе мы уже выслушали, теперь пора арий. Так что успеешь пропеть свой репертуар, весь, без остатка.

- Пан капитан... – тихо повторил Грабковский.

- Не вмешивайся! – одернул его Кишш.

- Пан Грабковский!!! – завыл нищий. – Этот человек или с уа сошел, или все это идиотское недоразумение, или... ваш капитан служит Репнину и сейчас разыгрывает комедию, придуманную во дворце Брюля!!!

И в его голосе звучала такая искренность, что Грабковский чувствовал себя оглупевшим.

- Пан капитан... – произнес он в третий раз.

- Что, не знаешь, кому верить? – разозлился Кишш. – Тогда послушай, детка. Несколько дней назад, ночью, во дворец маршалка кто-то проник и выкралодну вещь, пакет, содержащий письма из Парижа. Это мог осуществить только человек, который уже бывал во дворце и хорошо его знал. Нападение организовал полковник Игельстрём, а главный из взломщиков вручил письма доверенному человеку из российского посольства, поляку, носящему прозвище "Африканец" и делающему замечательную карьеру при королевском дворе; совсем недавно он получил камергерский ключ. Этого агента Репнина зовут Михал Дзержановский, и это мой старый приятель, мы вместе дрались в Индии. Он обманывает Репнина и Игельстрёма, притворяясь, будто бы верно им служит, а на самом деле ненавидит их и служит им так же, как наш хозяин служил маршалку. Майор Дзержановский поначалу пришел ко мне с этими письмами, оставил мне три, и только потом отдал остальное Игельстрёму, по счастью в них не было ничего важного. Я договорился с паном Дзержановским на пять вечера, он как раз прибыл сюда, вот мы и пригласим его в нашу компанию... Войди, Михал!

Он вынул из-за пазухи три письма и положил их на стол, когда же Дзержановский вошел, спросил, указывая на Рыбака:

- Ты, случаем, этого джентльмена не знаешь?

- Прекрасно знаю! – рассмеялся Дзержановский. – Это как раз с ним приказал мне встретиться Ингельстрём, от него я получил письма, ограбленные у Белиньского, и это он получил от меня золото за эту услугу. Бедный маленький лис, думал, что всех обведет вокруг пальца, а тут сам попал в силки, какая неприятность! Как здоровьице, пан хитрец?

Имре обратился к Грабковскому:

- Ты только погляди, а ведь еще минуту назад этот тип, стремящийся осчастливливать народы, клялся тебе, будто бы он верный слуга маршалка! Напомни мне, писарь, учил ли Христос, что когда слуга обворует своего господина, хороший это поступок или плохой? Или процитируй нам чего-нибудь из Мора и того второго, почитателя общих спален...

Дзержановский присел возле Кишша.

- И что ты собираешься делать?

- Сматываю манатки, утром от меня не останется и следа. Тех своих людей, которых выберу, забираю с собой. А в литовских лесах Репнин нас не достанет.

Грабковский приблизился к Рыбаку и поглядел ему в лицо. Когда он заговорил, каждое его слово сочилось смертельной ненавистью:

- Если я и боюсь преисподней, то лишь потому, чтобы не встретиться там с тобой! Мне казалось, что уже никто на свете не способен одурачить меня болтовней о творении добра, но тебе это удалось! Я поверил, что ты не агитатор, а такой польский Христосик, что больше думает о ближних, чем о себе! Ты же, на самом деле, из тех, каких держит в слугах всякий деспотизм, и который отвлекает внимание рабов от борьбы за национальную свободу идеей сражения за счастье человечества! Это словно "аква тофана", что отравляет души указанной высшей целью... И я, стреляный воробей, позволил себя обмануть! Вот какой я дурак!

- Можешь порадоваться, - со странным спокойствием в голосе ответил на это Рыбак, - рядом с тобой двое еще больших глупцов. Мужики здоровенные, вот только головы у них слишком малы по отношению к телам. Оба читали письма, высланные из Парижа Белиньскому, и их не заинтересовало, что эта корреспонденция столь важная, что ее следовало прятать в тайнике и потом воровать из него, содержит придворные сплетни, литературные и художественные новинки, а так же политическую болтовню родом из кафе. Если бы они задумались об этом, возможно, они и пришли бы к заключению, что письма написаны шифром или же то, что важные сведения записаны в них между строк симпатическими чернилами. Только на это у них не хватило ума. В противном случае, они не отдали бы русским оригиналы, которые хороший специалист по тайнописи способен прочитать, а у Репнина такие специалисты имеются. Сами бы наняли специалиста по подделке документов и вручили бы Игельстрёму копии с измененным содержанием: какие-то предложения можно было удалить, а другие переставить; понятное дело – копии без печатей, а только лишь с их следами, потому что письмо за день подделать можно, а вот печати – нет.

Все трое, Дзержановский, Грабковский и Кишш поглядели на лежащие на столе письма. Ни на одном из них не было печати, на бумаге были видны только следы от них.

- Таким вот образом, если бы ваши товарищи, - продолжал Рыбак с презрительным высокомерием, были поумнее, Репнин получил бы копии, лишенные секретных сообщений, благодаря новой бумаге и перестановке содержания, а оригиналы спрятали бы... например, в ножке стола.

Говоря это, он коснулся сапогом одной из ножек стола, за которым они сидели. Через полминуты рулон с французскими письмами, направленными маршалку, уже находился в руках Кишша и Дзержановского, который присоединился к числу изумленных. Они сравнивали три принесенных Имре письма с оригиналами и не могли выдавить из себя хотя бы слово.

- Таким вот образом, - закончил Рыбак, - я сделался доверенным вором посольства, что может весьма пригодиться, я же посольству не дал ничего. Маршалок бы меня за это расцеловал, только я уже не мог с ним переговорить, так как он смертельно болел... И подумай еще, пан Грабковский, что было бы, если бы кто-то другой добыл эти письма для Игельстрёма...

В комнату вошел Палубец с сообщением:

- Железки уж разогреты, васа милошть, румяные, что щечки у девахи...

- Ид к черту, - зарычал бледный от ярости Кишш. – Освободи всех тех уродов, извинись... Ну, чего застыл, бегом!

Палубец вылетел за порог, более изумленный (еще один!), чем перепуганный, а Имре, что бледное лицо окрашивали то тени, то желтые огни свечей, подошел к Рыбаку и перерезал веревки у него на запястьях, говоря:

- Я напал на тебя дважды, всякий раз ты называл меня глупцом и был прав. Извини меня, если можешь. Это правда, что один только Господь Бог не ошибается.

Нищий растер онемевшие ладони, бурча из-под усов:

- Даже Господь Бог мне не помог бы так, если бы сегодня утром передал эти письма своему начальнику. Скворчал бы сейчас, прижигаемый словно преступник, и признавался бы к каждой не совершенной мной гадости, как оно и бывает на муках. Но милостивый Господь не допустил и подсказал мне отдать письма лишь завтра.

Он поковылял к дальнему углу комнаты, поднял кусок половой доски и вынул из тайника обрывок бумаги.

- Капитан, - сказал Рыбак, - легковерие никому не было союзником, вы тоже не можете на это рассчитывать. Уж слишком быстро вы принимаете решения. Имеется такая польская пословица: "Спеши потихоньку!". То есть: подумай пару раз... Вы снова приняли решение, не обдумав проблему до конца, потому что хитроумный агент Репнина, опасаясь пана Дзержановского, сделал бы то, что сделал я, тем самым обеспечив себя от подозрений. Эти оригиналы писем и кастрированные копии вовсе не доказывают мою невиновность!... Ваш дядя Арпад действовал осторожнее. В оставшихся от нег бумагах вы должны иметь оборванную половинку некоего документа. Похоже?

- Где-то так, - кивнул Имре; голова его была настолько затуманена, что он уже начал терять ощущение реальности; он не знал, то ли все происходящее творится во сне или наяву. – Дядя получил ту половинку от человека, который помог сбежать от Брюлей в Варшаве. Он говорил, что этот человек – приятель, которого вся наша семья должна благодарить.

- Прошу, вот вторая половинка, этим человеком был я. Моя подпись имеется на вашей половине, а подпись Арпада – на моей. Только теперь вы уже можете верить мне... Я хотел отдать вам это, когда вы будете выезжать на Жмудь, но хочу, чтобы мы, раз и навсегда, покончили с взаимными подозрениями.

- Пан Рыбак, - ответил ему Кишш, - с этого мгновения вы можете располагать мной и моими людьми так и тогда, когда вы этого пожелаете. Готов выполнить все ваши приказы.

- А вы, пан Грабковский? – спросил король нищих.

- Я?... – прошептал писарь, - я хотел вам сказать, что мой отец из любви к Кампанелле и Мору назвал меня Томашем.

- Странно, что никто не сообщил вашему отцу, что Торквемаду тоже звали Томмазо.

- И в этот момент порог переступил новый гость, английский приятель двух королей, короля Польши и короля нищих – лорд Стоун. Он был всего на пару пальцев ниже Кишша, и на четыре – Палубца-Гонсеницы, так что ему пришлось наклонить голову, чтобы не разбить себе лоб. Увидав, что гости стоят, собираясь уходить, он надел на лицо мину расстроенного человека:

- Вечно я опаздывал в школу!... И что мы сегодня прорабатывали сегодня? То же самое? О любви к ближнему, о свободе для связанного и о справедливости к схваченному на горячем?

- Заткнись! – буркнул Рыбак.

- А мне и не нужно говорить, ты это уже сделал.. Я уверен, что мой приятель предсказал вам тот день, когда на землю падет великая заря равенства, расступятся волны морей, и людскому взору покажется воскрешенная столица Солнца. Над которой будут парить ангелы свободного духа... И что он убедил вас, будто бы единственной целью человека и народа является жить так, чтобы тем, которе придут после нас, было лучше. Понятное дело, перед всем этим он был обязан выдать вам, что сейчас все плохо, ибо этот мир настолько ужасно устроен, что сволочи чувствуют себя замечательно, а вот бедняки удручены невозможностью сделаться богатыми сволочами.

- Вы очень верно все говорите, милорд, - вступил ему в слово Грабковский, который уже начал приходить в себя. – В этом и заключается весь секрет жизни. Об этом писал лузитанец Камоэнс в одной из своих поэм, не помню, правда, которой. Все в руках одного паршивого супружества: Господина Случая и Госпожи Натуры. Господь Бог здесь вежливый тесть, который ни во что не вмешивается.

- Сделай то же самое, и тебе же будет на этом выгода! – буркнул Вильчиньский сквозь зубы, улыбка на его лице вдруг сменилась оскалом. – Я тебя не знаю!

Рыбак подскочил к нему с такой скоростью, как будто бы вместо деревяшки у него была третья нога.

- "Алекс", ты что, нажрался?!... Это же наши союзники!

- Значит, так?... – Зубы Вильчиньского вновь сложились в улыбку. – Ты так говоришь?... О, а этого я знаю.

Он повернулся к Кишшу и поклонился, сняв шляпу.

- Да будет благословен… Ксёндз сегодня по-светски? Жаль, а в сутане вам было к лицу…

- Прощайте, - буркнул в ответ Кишш.- Идемте, господа.

- Неужто в семинарии святого отца не учили при встрече и прощании снимать шляпу? Или святой отец из тех модников, которые…

Кишш сощурил глаза и сделал шаг в сторону Вильчиньского, не дав ему закончить:

- Я из тех, которые терпеть не могут нахальства. В это же время шляпу снимаю только перед покойными, не вынуждай меня убедиться в этом!

- Вынуждать священника? Да никогда в жизни!... Но если я попрошу?

- Тогда проверю, у тебя кровь голубая или обычная!

Рыбак толкнул Вильчиньского в грудь, отбрасывая того под стенку.

- Прошу прощения, судари, - сказал он. – Вино ворует разум у людей со слабой головой! Пойдемте, я выведу вас.

И он провел их до самого угла улицы, объясняя по дороге:

- Простите, похоже, что-то его укусило… Жаль мне его; я не скрываю, что люблю парня, хотя иногда готов свернуть ему шею!... Это человек, который не верит ни единому мужчине и ни единой женщине, поскольку не согрелся в тепле хоть какой-нибудь любви, ни женщины, ни мужчины, даже матери с отцом. А уж если какая его и любит, имеется одна такая, с которой живет, то он берет тело, но не видит сердца. Калека, как и многие, но он больше других, поскольку другие идут, куда глаза глядят, ожидая неприятностей, а он сам их провоцирует. Ему хотелось бы поднять на рога весь мир, который он ненавидит, ему обгрызли не только тело… К счастью, в салонах, где он играет роль лорда, ведет себя безупречно. Быть может, потому у меня сбрасывает хорошие манеры, которые ему жмут, в конце концов, он может это делать только у меня, с тех пор, как "Басёр" мертв. Душа "Басёра" все еще сидит в нем и рвется наружу… Он может весьма пригодиться, поскольку возьмется за все, нужно только умело им направлять. Весьма умело. Как только он заметит, что им управляют, сразу же будет готов атаковать рулевого.

- Меня удивляет одно, - сказал Кишш. – Как он может играть британского аристократа прямо под носом лондонского посла в Варшаве?

- Британский посланник, сэр Роутон, мой приятель, - ответил Рыбак таким тоном, словно бы это должно было быть известным всему миру. – Он очень любит лорда Стоуна… Думаю, что когда его лордская милость освоится с вами, вы его тоже полюбите.

"Сомневаюсь", со злостью подумал Кишш, хотя, слушая, почувствовал на миг, что человек, о котором шла речь, каким-то образом ему близок. Только голова его была занята нищим.

- Что ты о нем думаешь? – спросил он у писаря, когда они остались только вдвоем.

- Страшный это человек, капитан.

- Сам вижу, но что ты о нем думаешь?

- Думаю, что если он не величайший из известных мне сукиных сынов, тогда это святой, - очень серьезно сообщил Грабковский.

Несколько минут они шли молча.

- Капитан… - неожиданно отозвался писарь.

- Да?!

- Все время я думаю о том, кто… То, что Репнин, это понятно, но ведь не лично. Это должен был сделать повар маршалка или кто-то из слуг. Может, стоит переговорить с мажордомом Белиньского, это человек пожилой и мне кажется приличным…

- Правильно думаешь, поговорим с ним завтра.

Тем временем Рыбак возвратился к себе домой, а точнее, в один из своих домов, в Варшаве и под городом у него имелось их несколько. Не станем повторять выражений, которыми он одарил Вильчиньского и которые закончил словами:

- Мне весьма жаль, "Волк", но наша дружба кончается! Это был такой предпоследний твой номер!

- У тебя уже имеется другой волк, так что я тебе не нужен? А израсходованное на помойку?

- Ты сам отрываешься. Мне хочется иметь много волков, вы оба мне нужны, только я не могу терпеть таких выходок, как та никому не нужная стрельба или твое сегодняшнее поведение! За слишком уж высокую ставку я играю, чтобы позволить все испортить безответственным людям. Прости, но после следующего раза мы распрощаемся! Отдашь дом и шкуру англичанина, а сам можешь идти к черту, можешь вновь играться в "Басёра", но я тебе этого не советую, потому что тогда он тебя найдет…

- Вот как раз этого я бы ему не советовал, разве что он разыскивает своих предков, а я могу это ему устроить! – процедил Вильчиньский.

- У тебя имеется какая-то причина его ненавидеть?

- А что, необходимо иметь?

- Ты обязан или выполнять мои приказы, или уйти! Выбирай!

Вильчиньский ничего на это не сказал. Он тяжело дышал, словно схваченный зверь или непослушный ребенок после бега наперегонки, завершившегося очередной неудачей, бессильный по отношению к приятелю, которого любил и проклинал, и которого мог бы одним движением выкинуть из золотой клетки в сточную канаву, а как раз этого он не хотел столь же сильно, как ненавидел собственную неволю. Некая коварная разновидность греха, называемая завистью, все то, вызывающее агрессию против венгра бешенство единственного петуха во дворе, когда он видит соперника с такой же могучей грудью, крупными когтями и столь же пышным гребешком, было не столь мучительным стрессом, чем то бессилие в отношении короля нищих, даже хуже, вице-короля, поскольку Рыбак говорил, что над ним стоит таинственный шеф, Нинелли, стрессом человека, не выносящего приказов, а сам является сержантом в иерархии собственного отряда; хищника, в груди которого горящий факел и нож, а в ногах – тень дрессировщика, вцепившаяся зубами в убегающие пятки. Он сидел, не шевелясь, и переваривал это в себе, а время незаметно уходило, и капли нервной музыки в его голове барабанили все слабее, сам он успокаивался, расслабляя мышцы и постепенно приходя в себя. Через мгновение нищий спросил:

- Ну что, было что-нибудь интересного на приеме в прусском посольстве?

- Репнин зацепил меня. Он пытался говорить по-английски, но говорит плохо, ему помогала супруга.

- Княгиня Наталья?... Так он взял ее с собой?

- Все это не совсем так. Она сама не желает бывать в свете, терпеть не может толпы, всех этих напыщенных глупцов, которые там еще сильнее пыжатся. Ей это скучно, сама предпочитает сад посольства, там она разводит цветы и кустарники, читает поэзию. Вот сейчас – Петрарку...

- Вы беседовали друг с другом?

- Да. Сидели рядом за ужином.

- О чем?

- О разных вещах. О песнях к Лауре...

- Ты их знаешь?

- Мне рассказывал дед. Все это я знаю от него, только повторял его слова... Пообещал, что принесу ей "Энеиду" Вергилия, так что найди.

- Будешь имть... через несколько дней, - сказал Рыбак, еле сдерживаясь, чтобы не воскликнуть: "Да хотя бы и завтра!". – А чего хотел Репнин?

- Он спросил, мог бы я сообщить Чарторыйским, что влиятельные политические круги Англии возмущены... нет, он сказал: восприняли с отвращением их антироссийскую позицию.

- Невероятно!... Даже так...

- Так он сказал.

- Уууу!... А у русских неприятности, я и не предполагал, что они так паршиво себя чувствуют... Что дальше?

- На это я ответил, что в политику не вмешиваюсь, и что для подобного рода заявлений имеются дипломатические представители. Он же на это, что английский посол в Варшаве – это чиновник, в то время, как я приятель короля, что ситуация требует срочных решений по вопросу иноверцев, и что я, как протестант, соглашаюсь, похоже, с гуманитарным проектом ее императорского величества, царицы Екатерины, которая не может стерпеть унижения польских протестантов. Я на это, что полон обожания гуманитарной политике царицы, но ни в коем случае не собираюсь вмешиваться в политические действия, и что ни сейчас, ни впоследствии этого не сделаю.

- Ну и?

- Он сказал, что мое намерение по-настоящему опечалит его королевское величество и всех людей чести. На это я ответил, что готов сделать все, чего желает его королевское величество и люди чести, за исключением того, что мне делать никак не подобает.

- Нашел самое подходящее время для шуток!... Он рассердился?

- Откуда. Заявил, что у него нет намерения оказывать на меня давление по данному вопросу, но в другом не уступит и заставит меня, даже если бы для этого ему пришлось связать меня веревками. Я должен часто посещать посольство и давать его супруге советы по разведению цветов и кустарников ибо, хотя садовник у них и имеется, но от короля ему стало известно, что в этих материях я знаток, а сейчас следует приготовить сад к зиме.

- Надеюсь, ты не отказался? – спросил нищий, стараясь скрыть возбуждение.

- Поблагодарил за честь и сообщил, что охотно помогу княгине, если только сумею. Выберусь туда на днях.

- Превосходно. Но вначале... да, железо нужно ковать, пока горячо. "Алекс"... сначала пойдешь к королю и попросишь переговорить с ним в четыре глаза по вопросу уяздовских деревьев, естественно. Когда же вы останетесь одни, сделаешь из него сеймового противника Репнина.

- Чего!... Ты с ума сошел?

- Нет! На сейме начинается убийственная борьба. Партия Чарторыйских против пророссийской партии, против тех псов, которых купил Репнин. Еще имеется группа епископа Солтыка, сенаторы, много других игроков. Многие депутаты от шляхты дезориентированы. Они соглашаются с псами в отношении поддержания, а точнее, полного возврата "liberum veto", потому что два года его ограничили по вопросам казны, а так же относительно не увеличения армии, но они не желают допустить равноправия иноверцев. И в этом ключ. Депутаты сопротивляются Репнину, но знают, что российский корпус уже начал рейд по владениям непослушных магнатов, и теперь боятся. В данный момент все решается, и если бы король неожиданно поменял свое отношение, высказавшись против Репнина, это было бы большое дело, ибо, во-первых, это придало бы всем смелости к сопротивлению, а во-вторых, Россия уже не могла бы внушать всему миру, что помогает монарху дружественного государства в его мудрых начинаниях. Оказалось бы, что на самом деле Россия действует против трона, насильно вмешиваясь в польские дела.

- Так ведь он же ни за что этого не сделает, настолько боится Репнина! Ты сам мне когда-то сказал, что трагедия заключается в том, что у них королем является баба, а у нас король – баба. Каждый день это подтверждает, и, ручаюсь, Понятовский на это не отважится!

Рыбак покачал головой, то ли соглашаясь, то ли переча.

- До недавнего времени я думал, как и ты, но мнение поменял, вполне возможно, он тоже это сделает... Видишь ли народ Понятовского не любит, он знает, что все считают его марионеткой Петербурга, и он из-за этого страдает. Его болезнь – это болезнь слабых королей, отсутствие любви подданных. Сильным повелителям на это наплевать, но только не ему. Сейчас перед ним открывается последний шанс обрести симпатии народа, именно это он должен осознать. Дует сильный антироссийский ветер, так что флюгер должен повернуться. И мы этим воспользуемся.

- Он этого не сделает, умрет от страха!

- Говоря как иностранец, ты устыдишь его; стыд, наряду с ненавистью, это самое лучшее лекарства для страха, необходимо лишь все это хорошо облечь в слова. Твой дед одним лишь рассказом о своих знаниях образовал тебя так, словно бы ты закончил академию; я же научу тебя тому, что ты должен сказать королю… Но я не заставляю тебя покупать его исключительно с помощью слов, слова – это всего лишь одежда для действий. Ты сказал, что он умрет от испуга. А я утверждаю, что от отсутствия наличности он тоже умрет. Две его основные черты: это страх и жадность, да-да, обычная людская страсть к деньгам, только королю нужно их больше, и в зависимости от того, что ты подкинешь на другую чашку весов, именно она и перевесит. Ему нужно много золота, поскольку он много и тратит, желая быть великим королем, господином, меценатом, строителем. Россия, зная об этом, регулярно выдает ему зарплату, от которой он полностью зависит финансово. Но в последнее время царица, желая наказать его за то, что он подчинялся дядьям и пытался связываться с Габсбургами, а так же, желая дать урок на будущее, придержала выплату пятидесяти тысяч рублей. И вот наш кролик очутился в отчаянном положении – он голый! Так что, когда ты для начала предложишь ему двадцать тысяч дукатов от "влиятельных политических кругов Англии"…

- Рыбак!

- Слушаю тебя, приятель.

- У тебя имеются такие деньги?!

- У меня есть гораздо большие деньги, в противном случае, мог бы играть на пиво в корчмах, а не за торт в Варшаве, - ответил Рыбак, смеясь смехом, который мало походил на смех нищего, зато в нем было все от смеха стерегущего сокровища колдуна или пророка, разделяющего посохом морские волны. – Да, чуть не забыл!... Один из тех, которых ты только что видел, наиболее умный, в разговоре со мной употребил понятие "aqua tofana". Штука действует очень сильно. Разговаривая с королем, сделаешь то же самое, вот только помни, что…

Все больше привлекает меня фигура того человека, который надел на себя нищенские лохмотья, но сам является таким владетелем, что бросает вызов империи царей и делает это так снисходительно, словно бы в его распоряжении были все богатства Исфахана и способности Синдбада, переносящего египетские пирамиды на летающих коврах. Заговорщик, нафаршированный революционными стремлениями, желающий освобождать народы от порлитического насилия и человечество от общественного гнета – в нем, подозреваю, концентрируется историческая загадка данного времени, и его мысли представляют ключ к ней, то есть, его жизнь достойна наивысшей заинтересованности писателя. К сожалению, это единственный из моих героев, о которых более, чем вы уже услышали, не могу вам сказать, поскольку сам ничего не знаю, не могу я распознать ни его прошлого, ни настоящего. Всякий раз, когда я желаю в них заглянуть, раздаются птичьи крики, их крылья бьют перед глазами, затемняя картину, взбивая брызги морской пены и белого тумана, окутанные сырым шорохом, и я вижу лишь его глаза, крупные и спокойные, словно глаза сов в тот час, когда празднуют покойники, а из-за песни ветра доносится тиканье невидимых часов, мерный клекот тяжелых капель, спадающих на ступени в замкнутое святилище. Он же находится за той дверью, стоит в прихожей, вооруженный своим звериным чутьем, и прислушивается к моему дыханию… Кто ты – спрашиваю – ангел или сатана, что слушает мой рассказ, насмехаясь над ней в молчании мрачного мира духов?... Я тот, кто я есть… - отвечает туман, и его лицо расплывается в городском пространстве, заполняя пустые площади и коробки домов, проникая сквозь стены и отражаясь в зеркале спящей реки, в отполированных тушах колоколов над крышами и в свете лампы, что режет мои глаза, когда я сижу со стопкой покрытых буквами листов и окурком, обжигающим мои губы. Дымовые губы шепчут: Пройди рядом со мной в тиши мрака и займись тем, что тебе дозволено, погляди на Кишша и того веселого атеиста, что ему служит, а еще лучше – загляни к королю, когда он беседует с "Алексом", поскольку это я сотворил!...

Пробуждается день, а у старых грустей вновь горький вкус подавляемой магии, они не исполнены, поскольку он, столь важный, обрывает все тропы, ведущие к нему. Я кормлю своих пернатых приятелей и ожидаю, когда замолкнет шум в сенаторском зале Замка, делегаты разойдутся по выделенным им квартирам, а король вернется в свои покои, чтобы отдохнуть после очередной сеймовой стирки грязи этой страны.

Вернулся он в пять вечера, в ту закатную пору, когда в головах мужчин начинают сновать золотые кубки и развратные девицы, но он настолько был измученным и отравленным ходом совещаний, что атласные бедра баронессы фон Шниттер и неспокойное лоно княгини Изабеллы в данный момент были ему совершенно безразличны. Камер-лакей переодел его в не мешающий движениям robe de chambre, который теперь стали по-немецки называть шлафроком, и заказал ужин, который Станислав Август потребил в одиночестве, н желая никого видеть. Нескольких просителей он приказал отослать к Мошиньскому или Браницкому, сам же лег на диван, погасив лампу. По стене, обитой красной материей, мрак сползал на него самого, на мебель и картины и впитывался каплями бальзамической тишины в толстые ковры, на которых краски тускнели, превращая пушистую драгоценность в бесцветную тряпку.

Разбудил короля Хенник, пришедший разжечь огонь в камине. Понятовский приказал ему зажечь лампы и подошел к своему письменному столу, на котором лежало несколько новых книжек, в том числе: два английских романа, которые доставил коронный писарь, Огродский – "Тристам Шенди" Стерна и "История приключений Джозефа Эндрюса и его приятеля, мистера Абрахама Адама" Филдинга. Король взял второй роман и углубился в чтении. Через несколько страниц он почувствовал, как лицо его краснеет. "...Единственным источником того, чтобы сделаться по-настоящему смешным, является притворство, - читал он. – Притворство следует из двух причин: тщеславия и лицемерия. Тщеславие заставляет нас притворяться, чтобы добыть аплодисменты. Лицемерие, в свою очередь, приказывает нам избегать критики путем скрывания наших проступков под плащом добродетели".

Понятовский сглотнул слюну. Щеки горели, словно бы он получил пощечины с обеих сторон лица. Он стиснул книжку так сильно, что могло показаться, будто бы он желает ее раздавить словно хрупкую пудреницу из венецианского стекла. Глаза же сами, вопреки нему самому, вернулись к печатному тексту... "Притворство, следующее из тщеславия, более близко к правде, поскольку ему не следует преодолевать столь резкого сопротивления природы, как в случае лицемерия, оно находится в тесном союзе с мошенничеством, хотя на самом деле порождено тщеславием, скорее всего, оно связано с желанием представить себя в наилучшем виде. Так, например, притворство щедрости...". Король бросил книжку так, что та отскочила от двери и упала на пол. В дверях появился перепуганный Хенник.

- Слушаю, сир...

- Выматывайся! – крикнул Понятовский.

- Ваше королевское величество... Туркулл привел лорда Стоуна, который просит аудиенции.

- Не сейчас!

- Он говорит, что он с важным, очень важным делом, ваше величество... речь идет о каких-то деревьях.

Станислав Август потер глаза, словно бы очищая их от пыли ярости, и сказал тоном отказа от дальнейшей дискуссии:

- Ладно, проводи его.

Англичанин вошел с широкой улыбкой, поклонился и увидел у своих ног книжку, с которой король поступил столь нехорошо. Он поднял ее и спросил:

- Чем же, ваше величество, заслужил такую немилость мой земляк и тезка, мистер Генри Филдинг?

- Это остолоп, - ответил на это Станислав Август. – Это человек, не понимающий... да он вообще ничего не понимает! Ты его читал?

- Признаюсь, что нет, сир...

- И правильно сделал!

- ...зато слышал о нем очень много хорошего. Не как о писателе, но как о мировом судье, имеющем громадные заслуги в искоренении преступности. Это он создал первую лондонскую полицию, сир, тех самых "курьеров с улицы Боу", о которых ваше величество должно было слышать, а когда я в последний раз был на берегах Темзы, и начался какой-то отравительский скандал, там еще помнили слова Филдинга, направленные медикам: "Извлеките яд из укрытия!"... Я как раз получил новые сведения из Лондона, сир, и тут же прихожу с ними.

- Чувствуйте себя, как дома, милорд.

Стоун положил книгу на стол, а кожаный дорожный мешок, который принес с собой, устроил на ковре, и, оставив себя только трость, уселся в кресле, предварительно пододвинув его поближе к королю.

- Можем ли мы говорить в этой комнате, чтобы нас никто не подслушал, сир? – спросил он шепотом.

- Думаю, что так, - ответил на это король, - впрочем, а кто здесь, тандем, может знать английский кроме нас?

- Это хорошо, ваше величество, поскольку дело, с которым я прибыл, требует тайны.

- Вы, милорд, удивляете меня, выходит, у деревьев тоже имеются страшные секреты?

- Ваше королевское величество удивляет весь ми. Влиятельные политические круги Лондона весьма сильно удивляются, что в то время, как Россия желает навязать Польше свои вредные комбинации, столь вредные для этой страны, вы, ваше величество, поддерживаете эти стремления, и делаете это вопреки всему народу, который противен иноверцам, тем самым вы отбрасываете шанс получить горячее одобрение со стороны собственных подданных.

Станислав Август широко раскрыл глаза, непосредственность человека, который до сих пор разговаривал с ним исключительно о растениях, об уходе за деревьями и садовом деле (называя его своим "английским садовником"), привела короля в остолбенение. В этой главе все больше становится изумленных и остолбеневших людей.

- Но откуда Лондон...

- У Лондона имеются хорошие шпионы, сир.

- И вы среди них – драгоценный камень, мистер Стоун, а ведь в свое время вы мне говорили, что не вмешиваетесь в политику, поскольку деревья и цветы дарят большее удовольствие! – разочарованно заявил король.

- Я не лгал, сир, я не шпион в политику не вмешиваюсь. Исключение делаю, поскольку желаю вам добра и не хочу вашего разрыва с вашим народом. Это исключение я делаю по желанию одного из членов моей семьи, у которого имеются связи с политиками моей страны.

= Политики вашей страны уже прислали распоряжения вашему послу. Сэр Роутон именно сейчас готовит официальную ноту от имени вашего правительства, он сам мне это сообщил, которая поддерживает российский проект, и он вручит ее, тандем, моему правительству, как только князь Репнин официально потребует от имени царицы равных прав для иноверцев! И это случится уже вскоре.

- Ах, сир, - усмехнулся Стоун, делая непочтительный жест рукой, - то же самое сделает Берлин и еще несколько столиц. Роутон – это чиновник, который исполняет, что следует, не вникая за кулисы. А там ведь не всегда белое – это белое. Официальная политика, она как епископ, который громит с амвона разврат, думая о вечерней свиданке с сестрой викария. По сути своей, Лондон обеспокоен...

- Даже если это и правда, мой дорогой, то, тандем, Лондон далеко, а вот российские войска уже в Польше!

- Ради устрашения, сир, вот только шляхта как-то не дает себя напугать. Войны с вами Россия не начнет... Вы, ваше величество, говорите, будто бы Лондон далеко. Но ваш народ близко, а король, который встает против народа...

- Милорд, следите за тем, что говорите и кому! – крикнул Понятовский, синея лицом, уже второй раз за этот вечер.

- Я слежу, сир, но вас умоляю говорить потише... Я хочу сказать, что Лондон прекрасно знает, как нагло пытается вас шантажировать Петербург. Я имею в виду блокирование выплаты надлежащих вам по договору средств из казны...

Станислав Август тяжело вздохнул.

- Вы сами, мой друг, видите, какому давлению я подвержен. Меня обворовывают, зная, что у короля нет денег...

- Лондон это понимает, сир, и готов вам помочь в сложной ситуации, - сказал Стоун, протягивая руку к сумке. – Вот, для начала, двадцать тысяч дукатов, которые заполнят разрыв в ваших средствах, ваше величество. Если вы на сейме противопоставите себя российским господам по вопросу иноверцев и "liberum veto", тогда каждый месяц Лондон будет пополнять коронную казну на такую же сумму, которая будет выплачиваться вам в руки через меня, ваше величество, так долго, как вы, ваше величество, выстоите, сопротивляясь Репнину.

Не без причины, как видим, английское слово "graft" означает одновременно и взятку, и садовый привой – "английский садовник" польского короля достиг цели. Станислав Август сказал ему при прощании:

- Эти дукаты, милорд, я потрачу против рублей, которыми Репнин покупает себе союзников.

- Так я и думал, ваше королевское величество, - ответил на это Стоун, - нет лучшего противоядия на яд, которым является золото чужой державы, служащее для закупки измены в Польше. Сама же измена – это самый худший из ядов, она действует словно "aqua tofana", смертельно поражая организм, но не оставляет следов, и отравленный умирает как бы от обычной болезни. Отравители внушили бы Польше, что она умерла от собственной анархии ил невозможности остановиться самой. Но если предварительно применить противоядие, всякий яд оказывается слабым...

- Кстати, дорогой друг, а не знаешь ли ты, случаем, правда ли, будто бы маршалок Белиньский скончался как раз от этой воды? Дошли до меня как раз такие слухи...

- Об этом, сир, мне ничего не известно. Сплетничать легко, но это должны были бы выявить врачи, как того желал Филдинг... А теперь, милостивый государь, я с вами распрощаюсь.

И стоун вышел, изумленный тем, что все прошло так легко. А еще через несколько часов ряды изумленных выросли еще больше...

К изумлению не только марщалка сейма, Чаплица, сенаторов и депутатов, но даже и дядьев Понятовского, князей Чарторыйских, на следующий день Станислав Август сделал неожиданный прыжок в сторону: в кулуарах он начал агитировать против того, чтобы поддаваться России в чем-либо, называя всякую возможную попытку усомниться в приоритете католической веры преступлением, в конце концов, требовать вывода российских войск из Польши, и он даже не снизил голос, видя приближающегося князя Репнина.

Наверняка, мой читатель, вы слышали поэтические рассказы об окаменении от изумления; наверняка должны были слышать – ибо, в противном случае, следовало бы признать, что вы мало о чем слышали – о госпоже Лот, супругу некоего родича Авраама, которая от изумления превратилась в соляной столб; знаете вы и том, как изумление привело к тому, что один из сыновей Креза заговорил, хотя от рождения был немым. Но ни одна из этих историй, ни резец Фидия, кисть Леонардо или даже карандаш Пикассо, не могли бы дать вам понятия о том изумлении, которое овладело лицом князя Николая Васильевича Репнина при виде бунта человека, к которому до сих пор он относился словно шарманщик к сидящей у него на цепи обезьянке. Сейчас же обезьяна нагло глядела ему прямо в лицо и всяким предложениями об иноверцах возбуждала аплодисменты слушающих и личную ярость посла. Даже рьяные враги Понятовского не осмеливались полемизировать с обезьянкой, газа которого лучились предостережением шекспировского короля Лира: "Когда говорит повелитель, собаки пусть не лают!". Репнин сделал глубокий вдох: Праклятый![94]

Через два часа специальный посольский курьер помчался, сломя голову, в сторону Петербурга, а 14 октября 1766 года посол Пруссии в России, граф Сольма, доносил королю Фридриху: "Дела в Польше в настоящее время проходят кризис, добавляя российским министрам серьезных хлопот (...). На сцене выступает польский король и говорит за всех. Он утверждает, будто бы иноверцам нельзя сейчас признать ничего другого, как только терпимость, и отказывает им всякое участие в законодательстве, исключая их от всяческих гражданских постов".

Старик Лафонтен был прав, когда писал в III книге "Новых сказок" о золоте: "Чего же только не может этот благословенный металл, повелитель мира...". И даже не нужно целых двадцати тысяч дукатов – тюремный писарь Грабковский не собрал и десятой части этой суммы. А ведь если бы не его скромные сбережения, доктор Рейман не отправился бы к ложу умирающего маршалка Белиньского, чтобы выявить, что причиной смерти была "aqua tofana"; если бы Рейман этого не открыл – капитан Имре Кишш не воспылал бы ненавистью к князю Репнину и не разыскивал бы с помощью Грабковского преступника; если бы Кишш не разыскивал его – они оба с Грабковским не подумали бы, что стоило бы допросить мажордома дворца Белиньских, старого Людвика Мироша; если бы об этом не подумали – не нашли бы его тела с ножом в груди, буквально через несколько минут после смерти; если бы они опоздали – тело Мироша лежало бы в ином месте, и с него смыли бы кровь. А так Грабковский сразу же заметил, что указательный палец мажордома измазан красным, и только на самом кончике видна белая пыль от штукатурки. На побеленной стеке, над самым полом, они обнаружили едва заметное слово, которое Мирош написал собственной кровью, прежде чем испустить дух. Слово это было фамилией, и фамилия эта звучала: Краммер.

Когда они, словно призраки, появились в его доме, главный расследователь увидел в их глазах смерть и выпрыгнул из окна в сад. Пробежал он шагов десять. Свистящий язык бича достал вначале щиколотки его ног, подсекая разогнавшееся тело и бросая его на землю. Второй удар свинцового грузика на конце бича рассек губы, выбивая зуб и калеча язык в раскрытом в вопле рту. Станько вместе с Палубцем-Гонсеницей затащили Краммера в комнату, а Грабковский показал расследователю бутылочку с жидкостью, говоря:

- Это тоже "aqua tofan", только с прибавлением, от нее умирают сразу и без боли. Я угощу тебя ею, если скажешь, кто приказал тебе убить маршалка. Если не скажешь, тогда Станько выровняет с тобой счеты за те ласки, которыми ты одарил его в пдвале и забьет тебя дубиной, словно собаку! Так что выбирай.

Краммер что-то умоляюще мямлил, но слов нельзя было разобрать, при каждом шевелении губ из них лилась кровь. На руку Краммера пал чудовищный удар палки Станько, разбивая кость. Расследователь потерял сознания, пришлось отливать его водой. Когда он открыл глаза, Грабковский спросил:

- Хочешь, чтобы Станько бил и дальше? Так это может и затянуться, дух из людского тела изгнать не так легко, а ты мужик крепкий, так что помучишься... Я тебе добром советую, скажи. Это Репнин?

В Краммере, от боли мало что понимающем, случилась какая-то перемена, надежда или желание сопротивления ушли, и он кивнул головой, соглашаясь.

- Ты был его шпионом?

Тот снова кивнул, словно автомат. Писарь влил ему жидкость в рот. Краммер подавился и часть яда выплюнул вместе с кровью. Умирая, он глядел на своих убийц странным взглядом, словно издеваясь, дразнясь или ругаясь. Имре не мог понять этой насмешки в гаснущих глазах врага, его пронзил неожиданный страх, но когда Краммер застыл, страх куда-то пропал, и все показалось только чем-то нереальным.

Мой страж, мой Аргус, мой враг и, могу сказать, товарищ, потому что следит за Башней Птиц с тех пор, как я начал писать "Молчащих псов" – этот таинственный человек, то верхом, то пеший, в плаще, в шляпе и темных очках, о котором я уже несколько раз упоминал и которого не знаю, хотя наши мысли неустанно скрещиваются в пустом пространстве между башней и склонами соседствующих холмов – у него точно такие же глаза. Имеется в них непонятная насмешка. Наверное, его веселит все мое усилие, поскольку он уже получил свой приговор от заказчиков, терпеливо ожидающих, когда я закончу. Когда я читаю готовые фрагмент книги своим птицам – меня всегда охватывает одно и то же чувство: будто бы он слышит каждое слово. Так что, его, наверняка, развлекает, что сейчас я изобразил бунт короля, которому, словно корлю-отцу, уже влили яд в ухо, и здоровье вернул лишь на временной сцене, в спектакле, который Гамлет устроил в Эльсиноре, чтобы поглядеть на реакцию убийц... Ну да ладно, пускай тешится, пернатые братья мои, вы же не покидайте меня, ибо мы еще не закончили и еще только увидим, кто будет смеяться последним. Я же со своими птицами летим дальше, к далекому краю этой сказки...

"Не согласившиеся с бессмыслицей бытия,

С обидами и изменой, со страхом и страданием.

Подобные духам, звеня кандалами,

Мы проникаем сквозь стены новых Эльсиноров,

Чтобы преступления истинным именем называть,

Пугать королевских стражей и тенью ускользать"...

Так писал о нас Антоний Слонимский, тот самый, который в другом своем стихотворении заявил: "Не названное преступление – словно таящийся в вине яд"...

ГЛАВА 2

НАСЛАЖДЕНИЯ ЛЮБВИ

"Любовь вступает в жизнь

Словно птица появляется напротив каждого лица

Неожиданный шум крови

Уходит, оставляя громадное пламя".

(Хесус Кос Кауссе,

"Где говорю о любви", фрагмент)

В Башне я уже живу не один. Собственно говоря, я никогда и не жил в ней сам, она полна птиц, но это всего лишь птицы, теперь же я живу с женщиной. Да, мои дамы и господа, пора уже говорить по делу, мир не состоит из одних только мужчин, политики, преступлений и зубов, в любой момент готовых сделать тебе больно. Имеются еще и те освещенные комнаты из яви и сна, по которым с улыбками куколок на хрупких личиках из пудры и фарфора движутся, обнаженне под цветными капризами моды, золушки и принцессы, любимые дочки крупных банкиров и одинокие секретарши красных фабрик, модели и студентки, девственницы и бляди, белые и черные, хитпые и добродушные, возбужденные вдовушки и мечтательные девы, ряд за рядом; имеются те затемненные, непредсказуемые часы отдыха воина, во влажном шепоте, деликатных покусываниях мокрых губ, пальцах, движущихся от шеи до тонких жилочек во впадинах подмышек, в колющихся будто шпоры грудях, спутанных ногах, выгнутых спинах и сдавленных стонах, в пульсации кожи и быстрых вздохах под замкнутыми веками, в непогашенных огнях в соседней комнате и в дыхании, которое становится спокойнее сквозь губы, держащие сигаету или выплевывающие виноградную косточку.

Все вместе – единственная чудесная штука, которую нам удалось спасти с момента Творения, а все остальное мы превратили в гору мусора. Именно так я временами и размышляю. Если бы так думал всегда, то не писал бы "Молчащих псов", поскольку – а зачем, да еще и в посткли?

Случилось это в ходе одного из тех рассветов, клгда сильный ветер крутится возле башни, заметая сухой пылью землю, гоняя по небу низкие, тяжелые тучи, сгибает ветки и обрывает листья. Меня разбудил резкий стук в дверь. Одеваясь, я подумал, что причин опасаться нет, что это пришли не за мной, в противном случае птицы с криками поднялись бы в воздух, как они срываются, когда человек в темных очках хотя бы на шаг приближается к линии, определяющей кусты на краю холмов. Моя же стая спала спокойно, сунув головки под крылья, а их животики дрожали от сонных кошмаров. По лестнице я спускался в ритм ударов камнем в ворота из черного дуба, закованными в железный панцирь с изукрашенными боковинами. Скорее всего, звонок оказался слишком слабым и заставил незнакомца поискать будильник получше. Сквозь стекло глазка я увидел лицо женщины, уродливое, словно в обезумевшем зеркале комнаты смеха. Но когда я открыл, зеркало сделалось соглашающимся с королевой гаджетом из диснеевской сказки про Белоснежку.

Она была переполнена страхом, который не портил ее красоты. Женщина что-то безустанно мямлила, словно ребенок, который внезапно утратил дар речи в результате неожиданного потрясения, так что мне пришлось ударить ее по лицу, чтобы она замолчала и перестала трястись. Потом уже я налил ей стаканчик бренди и слушал. Оказалось, что она сбежала. Неважно, откуда. Когда кто-то убегает, у него имеется причина; а раз есть причина – имеется и право.

Поселилась женщина у меня. Я ее вовсе не просил об этом, мое одиночество мне никак не мешало, сжившись с одиночеством, мне стали известны его достоинства. Я общался с одиночеством, слыша удары своего сердца, среди безграничной тишины, что походит на сон и покой смерти. Вместе мы переправлялись через взбесившиеся горные тропы, вместе слушали живительное молчание земли во время совместных вахт над чистыми листами бумаги, готовясь к тому, чтобы растоптать их в галопе. Нам нравилось одно и то же: гигантское, звездное лицо мрака, когда не слышно ничего, кроме себя самого, не слышны даже сирены суден на реке, и громадной волной наплывает физическое здоровье; когда открываются пути через пустыню, и у тебя имеется сознание, что ты не попадешь в безумие от жажды, не задохнешься словно заблудившаяся крыса в сточной трубе; когда ты видишь огни неизвестного берега и приходишь в чужие порты вместе с приливом сумасшедшей, кипящей воли творения. И, наконец, оказывается, что столь совершенному одиночеству не хватает лишь живых отзвуков и отголосков, которые доказывают чье-то живое присутствие: когда кто-то говорит "спокойной ночи", и когда скрипят двери, которые открываешь не ты.

В нашем союзе имеется нечто неслыханно возбуждающее, и, с моей точки зрения, это нее красота, тело или даже совершенство ее занятий любовью. Что это такое, я осознал на удивление поздно, только лишь на следующий день, обращая в памяти минувшую ночь. Все время она называла меня "господином"! Это не имело смысла, но оказалось удивительнейшим афродизиаком, и так уже и осталось – Марта поддалась этой привычке и титулует меня, как Сара Авраама, своим господином. Это некая разновидность игры, в которой, вопреки кажущемуся, притворства нет. Г.Л. Дюпра пишет в своем психо-социологическом исследовании о лжи:

"Можно изображать всяческие чувства: любовь часто изображают оба пола, стыд – очень многие женщины; столь же часто люди изображают патриотизм, религиозное рвение, благородство, незаинтересованность и т.д.".

Мы не изображаем ни любви, ни дружбы, она тоже не стыдится на показ, мы лишь притворяемся, что в отношении меня не существует формы "ты", и нам со всем этим хорошо. Марта кормит моих птиц, варит еду, стирает, таким образом возвращая мне время на писательство, которое ворует иным образом и утверждает, будто бы стены башни дают ей чувство безопасности. В свободное время она учится печатать на машинке, желая помогать мне еще и в этом. Она делает все, чтобы я позволил ей оставаться как можно дольше. Черт подери! – я и не позволил бы ей уйти так легко, пока что мне все это весьма нравится, но вот она боится – и пускай боится!

Не она одна, женщины часто возделывают страх. В одинаковой степени боится наложница лорда Стоуна, проживающая вместе с ним в доме, который обеспечил и обустроил им Рыбак; та самая Стефка, взятая из халупы, в которой Вильчиньскому перевязали раны от собачьих клыков. Это та самая – припомните окончание третьей главы предыдущего тома – которая бодрствовала по ночам у его окровавленного тела, и которую он поместил в своей постели, ибо только при ней он мог обнажаться, когда все полицейские Варшавы разыскивали "Басёра" со спиной, заклеймленной псами Чарторыйских, та самая, которая, чтобы найти путь к его сердцу, сделала громадные усилия в образовании, научилась читать, писать, даже остроумно разговаривать и познакомилась с хорошими манерами, в чем, вне всякого сомнения, ей помогла кровь старого князя Чарторыйского, который когда-то спарился когда-то с ее матерью-крестьянкой.

Эта милая незаконнорожденная сделала скачок родом из сказки, и не достигла только лишь того, о чем шла речь – сердца человека, который сейчас для не представляет все на свете. Она сделалась одной из тех редких женщин, которые любят практически без условий, практически бескорыстно, которые – сколько бы не длилась связь с избранным мужчиной – не подают наслаждения за денежный эквивалент или нечто, исходящее из женщин; единственной целью которых, рассматриваемой как призвание, является первобытная цель женщины: давать самцу удовольствие и отдых. Такие принцессы, истинные аристократки своей расы, как правило, попадают на глупца, пренебрегающего их преданностью и той извращенной безгрешностю, что лучится из них всякой ночью; на человека, который не знает, как немного нужно, чтобы удовлетворить свою мужескую суть: быть нежным и дать достойную оправу ее красоте. Иногда можно было подумать, что Вильчиньский дозревает до этого посвящения, но тут можно было бы и совершить ошибку.

Как-то ночью, когда ей казалось, что его сердце дрогнуло (в подобные моменты очень легко можно поддаться иллюзиям), она спросила, а не могли бы они пожениться. Какое-то время он глядел на нее с изумлением, а потом начал рассказывать, то ли ей, то ли самому себе, древнегреческий миф, который слышал от деда, когда тот впаивал внуку истории деревьев – о том, как Зевс и Гермес сошли на землю в виде смертных. Они были бедно одеты, поэтому каждый отказывал им в еде и убежище. Все отворачивались от бедных бродягЪ за исключением Филемона и Бавкиды, бедной пары, предложившей им гостеприимство в своей хижине. В благодарность за это, боги исполнили желание любящих супругов, которые желали умереть одновременно, чтобы ни одному не нужно было оплакивать другого. Кроме того, боги устроили так, что после смерти Филемон с Бавкидой превратились в два дерева, в дуб и липу, которые в течение столетий должны были стоять друг с другом, касаясь ветвями.

- Очень красиво, - произнесла она с надеждой в сердце, не зная, что это еще не конец

- Сказки красивы, - ответил Вильчиньский на это, - вот только в жизни, как правило, супружество – это арена мучений. Сегодня супругов превратили бы в кактусы! Мой дед, глядя на моих родителей, повторял слова Паскаля, что все несчастья мира берутся из неумения двух людей жить в одном помещении...

- Но ведь мы же живем вместе, и нам хорошо... – испуганно шепнула она.

- Потому что мы свободны. Нам хорошо именно потому, что мы не супруги, каждый из нас может уйти, когда пожелает.

- А куда я могла бы уйти? – спросила она так тихо, что он не должен был услышать, но услышал.

- Люди уходят туда, где им лучше, - сказал Вильчиньский, отворачиваясь к стене. – Спи.

Эти он словно бы пронзил ее железом, возбуждая еще больший страх.

Проходили жни, похожие один на другого, словно капли слез, и в их жизни ничего не менялось, только это не приносило ей облегчения – дни считают не только в тюремной камере, когда подсчет уменьшает боль, ибо каждый последующий день приближает нас к счастью. Случилось так, что в течение недели она страдала от самых настоящих мук – когда он неожиданно, не прощаясь, уехал, исчез где-то в бесчувственном мире, что окружал ее. Эта неделя отчаянного одиночества была будто тяжкая болезнь, оставляющая неизгладимый след, словно оспа души.

Тогда Вильчиньский поехал в родной Миров. Сиддхартха Гессе пишет в "Степном волке", что "домой никогда не возвращаются, но там, где сходятся дружественные дороги, весь мир на мгновение кажется домом". Не знаю, правда ли это, наверняка, имеются и такие, которые возвращаются. Во всяком случае, "Алекс", у которого под ногами чаще всего были не дружественные ему дороги, выбрался в родной дом не для того, чтобы проведать семейство, но под воздействием известий, дошедших и до Варшавы, про мировский апокалипсис. Много лет прошло с тех пор, когда он прогнал резаными обломками из мушкетона дровосеков, рубивших "короля Мирова", в последний раз поглядел на прикрытый тенью дуба холмик с крестом, погрозил отцу и сбежал, проклиная про себя свой дом. Теперь же это, а может, какое другое проклятие, сбылось, причем так, что при самой мысли об этом его охватывала дрожь.

Добравшись до места, он увидал пейзаж, близкий тому, который показался глазам Кишша, когда венгр добрался, обходив несколько континентов, к себе домой. За воротами то, что когда-то было – даже после истребления торгующего деревом отца – красивым парком, теперь превратилось в растрепанный хаос, сонный в собственной лени и ошеломлении солнцем, дикий и отвращающий воспоминания, там невозможно было что-либо распознать. Развалины дома походили на мрачную скульптуру, высеченную рукой скупердяя с артистическими способностями, лущились пятнами гари и на фоне неба рисовались культями непереваренных балок, словно скорлупа выброшенного на скалы и постепенно, капля за каплей, распадающегося судна; вплоть до ажурных останков корабля, которые заблудившиеся мореплаватели находят на трассе собственного рейса словно глухое momento mori.

Вокруг не было ни единой живой души. Вильчиньский спрыгнул с коня, привязал его к дереву и направился вдоль пепелища, свистящими ударами трости срезая концы веток и верхушки кустарников. На краю поляны он остановился, вглядываясь в единственную оставленную здесь вещь, которую любил. Многовековой патриарх мировской флоры разбрасывал свои гигантские ветви, повернувшись лицом к Вильчиньскому, словно бы нетерпеливо призывая его: ну, чего ты так тянул, сколько можно было тебя ожидать?

Медленно тот направился через поле, на котором когда-то дедушка учил его садиться на заслуженную, добродушную клячу с широкой спиной. Маленький Олек забирался на нее, не пользуясь стременами, и падал через несколько шагов рысью, после чего лошадь останавливалась и склоняла голову, чтобы поглядеть на мальчонку своими близорукими, мигающими глазами. Дальше рос бор, в котором старый Камык показывал внуку, как следует читать тропы зверей и молчаливые следы лесных драм. Иногда они просыпались еще до рассвета и отправлялись на охоту, как правило, бескровную, зато гораздо более увлекательную, чем охоты, которые устраивал отец, похожие на любительскую резню, и которые дедушка презрительно называл забоем свиней, среди звуков труб, лая собак и воплей облавы – вот этих развлечений он терпеть не мо, а принуждаемый к участию, мазал в белый свет, с безразличием перенося выставленное ему мнение как о паршивом стрелке и растяпе. Насмешники понятия не имели, что целясь в кабана, он выбирает самую тонкую ветку, под которой пробегает животное, и срезает ее пулей, словно ножом. Об этом знал один только дедушка.

Под дубом Александр увидел два креста, один старый и наклонившийся, который он сам когда-то выстругал и поставил на могиле; второй свежий и гордо торчащий, неизвестно чей. Вильчиньский поправил крест деда, проделав в смерзшейся земле отверстие поглубже, с помощью шпаги, извлеченной из трости. Потом опустился на одно колено, но слова молитвы, которую не произносит уже много лет, спутались.

Он вернулся на развалины имения, словно желая обнаружить ключ к катастрофе. По не полностью сгоревшим фрагментам стен, что ежились вокруг вертикали дымовой трубы, вытянувшейся к облакам, словно длинный, обвиняющий палец, Александр узнавал части дома: вот здесь было крыльцо, соединенное с сенями, слева – гостиная комната с синей обивкой стен и белой печью, дальше – родительская спальня с постелью из китайки с золотыми галунами, и комнатки: его и брата; направо от сеней – буфетная, кухня и две небольшие спальни, одна принадлежала тетке, другая – дедушке. Эта последняя комната, в которую дедушка приглашал только лишь его, была их масонской ложей на двух участников и предназначенным только для них Сезамом, в котором на оленьих рогах висело оружие всяческого рода, а в сосновом шкафу высились горы книг, из которых Камык черпал мудрость, передаваемую потом внуку. Он даже почувствовал запах той сокровищницы, давным-давно будущей для него колыбелью всех вещей, призванный памятью, поскольку в ноздри попадал лишь резкий воздух и гарь от спаленной древесины. Ветер со стонами протискивался сквозь свалившиеся стропила и столбы, неся с собой хриплый шепот умирающего: "Не дайся... Не дайсяаааа...".

В деревне ему сообщили, что имение сожгли русские, убив хозяина, а госпожа, что была в доме, на следующий день утопилась в пруду, и теперь привидением пугает на болотах. Про брата никто из крестьян, даже из тех,что служили в доме, ничего не мог рассказать; Дамиан Вильчиньский пропал без следа.

У всей этой трагедии, случившейся в Мирове осенью 1766 года, источником были две женщины, одна любовь и несколько ненавистей, о которых я еще расскажу, потому что брат лорда Стоуна еще вступит на тропы, ведущие к пурпурному серебру, и сыграет на них важную роль. Нам же следует отступить во времени...

После смерти Камыка и бегства Александра, в комнате беглеца поселился вызванный из города преподаватель математики, некто Бальцерус. Он был карикатурой на ученого. У него имелась отвратительная привычка хватать собеседника за пуговицу и дышать несвежим дыханием в чужой рот, так что тот сразу же соглашался со всем, о чем его просили. Раз в неделю он упивался в хлам и тогда вопил о преимуществе математики над остальными науками:

- Только лишь с помощью числа открывается безмерность, и-иик!... О, вы, числа, пробегающие бесконечное пространство!... и-иик!... отмечающие вселенную, погасшие огни звезд, ход небес, и-иик! О числа, это вы даете нам понятие о величии Бога!

Отец разделял его мнение относительно чисел. Он желал, чтобы сын хорошенько усвоил эту сферу знаний, поскольку его часто обманывали купцы, с которыми он вел дела; вот он рештл сделать из парня своего помощника. Дамиан должен был научиться считать, а на большем Кацпер Вильчиньский и не настаивал. Увидав как-то книгу в руках сына (это была книжка, уворованная из шкафа деда), он хмуро спросил:

- Что это такое?

- Роман, отче.

- О чем?

- Ну... ну... о любви и...

- Чьей? Когда и где это происходило? У нас, в Речи Посполитой?

- Нет, отче... ведь это же выдумка...

- Ааа! Зарычал Вильчиньский. – Выдумки, выходит – ложь, а ложь – это первая ступень в преисподнюю!

На крик отца из своей комнаты выбежала тетка, которую после смерти жены Вильчиньский вызвал в качестве опекунши за сыновьями; она тут же получила приказ:

- Асинджка, забери эту книжку и сожги! В моем доме нельзя держать подобных вещей!

Прежде, чем сжечь, тетка жадно прочла книгу, всего за одну ночь.

В соответствии с тем, что говорили старшие слуги – тетка Ксавера походила на мать, тем более, что она носила оставшиеся от той платья, так что в полутьме их можно было даже спутать. Тетка была женщиной худой и вечно печальной, которая, будто оголодавший кот, бродила по дому, наполняя его взрывами эмоций и гневными вспышками глаз. Дружила она с молитвенником, так что, могло показаться, что набожность – это ее призвание, точно так же, как в случае тех благочестивых девиц, которые, проведя жизнь голышом в джунглях не отвергаемых искушений и поклонников, лет около пятидесяти начинают посещать изысканные костелы и часовни дважды per diem (в день). Но с теткой, как раз, все было наоборот. Она была из тех бледных и гордых шляхтянок, которые, по распоряжению злой судьбы, никем не тронутые, предавались мечтам и печалились в замкнутой домашней ограде, постепенно становясь набожной ханжой. На лице этой прекрасно сохранившейся, глупой и болтливой женщины, обезумевшей по причине гордыни фантастки, живущей в некоей сказочной стане, настолько физической, что похожей на состояние самого раннего детства, рисовались ненависть и обвинение всему мужскому роду, который оставил ее в возрасте сорока лет девственницей.

Но однажды, когда старый Вильчиньский выехал на три дня по делам, подвыпивший профессор Бальцер ужом проник в комнату тетки Ксаверы и лишил ее девственности, похоже, нескольк разбойным способом, потому что, когда уже дав выход своей похоти, он возвращался к себе, его догоняли спазматические, пробуждающие весь дом вопли женщины, призывающей всех святых и молнии с неба. В последующие дни призывы это делались все более тихими, и казались они, в основном, математика; тот, правда, на святого никак не походил, тем не менее – случилось чудо: тетка помолодела лет на десять и расцвела, чтовно пробудившаяся роза. Вот ведь странно, какие глупости способны изменить ханжу, а ведь изменяют. Старая дева из Мирова, как только Вильчиньский прогнал Бальцера, с которым заелся за какие-то деньги; свою слабость нацелила, по причине отсутствия наличия чего-то более подходящего под рукой, в Дамиана.

Дамиан Вильчиньский, родившийся тогда, когда мать по причине продолжавшейся несколько лет совместной жизни с отцом начала страдать тяжелой болезнью, называемой нервной истерией, был полнейшей физической и психической противоположностью своего брата. В нем ничего не было от волка. У него были черные, прямые и жирные волосы, разделенные строго по средине головы, из которой поглядывали пугливые глазки, вечно готовые отвернуться, и губы, казалось, вечно кривящиеся для плача. Удерживаемый железной рукой отца, у которого выскользнул первородный сын, разговаривал он сдавленным тоном, весьма часто заикаясь или выдавливая из себя едва понятные предложения с чуть ли не болезненным усилием, словно паралитик. Пребывая с ним, нельзя было не испытывать неловкости, в особенности, под влиянием взгляда побитого зверька, потому у него не было ни коллег, ни приятелей. Его ровесники, с которыми можно было познакомиться во время соседских посещений, воскресных месс и ярмарок, сторонились его, сам же он сторонился того, что было их величайшей страстью: охот. Со своими отцами все они охотились так часто, что можно было подумать, будто бы они обязаны это делать, поскольку живут только лишь с охоты. На своих покрытых грязью лошадях они пересекали поля и леса, валились из седла и били шпицрутенами по мордам крестьян, жалующихся на потраву поля или пастбища, а между всеми этими занятиями палили в зверье. Дамиан терпеть не мог ни одной из этих вещей, верхом ездил по принуждению, грохот огнестрельного оружия доводил его до дрожи.

Его жизнь изменилась в момент смерти деда. Тот мальчишкой не интересовался, но в те последние мгновения старого Камыка на сцене появилась девушка, которую Александр привел в комнату умирающего, а потом вывел в сени, и как раз там застал Дамиан. Описание этой сцены в третьей главе предыдущего тома "Молчащих псов", в главе, посвященной "Басёру", я закончил так:

"... он услышал скрип двери и видел младшего брата. Александр рявкнул на него, но тот словно закаменел, не двигался и только пялил глаза. Александр вскочил на ноги, подтянул штаны и вбежал в комнату деда, оставляя селянку на полу".

Тогда нас интересовал лишь Камык и его любимый внук, поэтому мы вышли из сеней вместе с Олеком. Теперь давайте возвратимся туда же и в тот же самый момент.

Дамиан глядел на первую в своей жизни женскую наготу напряженно, но без страха; в ней не было ничего такого, что могло бы его напугать. Девушка лежала, не двигаясь, словно брошенная о землю жаба, своей беззащитностью пробуждая жалость. Дамиан склонился, поднял полосатую юбку и положил ей на живот, словно бы защищая от холода, которым тянуло из открытых на крыльцо дверей. Девушка уселась, после чего оделась несколькими движениями рук, поднялась, а он схватил ее за руку.

А потом он и не заметил, как они очутились в сарае. В темноте девушка казалась привидением, ее силуэт маячил перед ним, и если бы он не касался ее, то усомнился бы, что здесь не один, но когда они легли на сене, и она приподняла сорочку, молочно-белые груди осветили пространство. Дамиан лежал, мигая, совершенно потеряв голову и застыв, в отсыревшем от дождя балахоне и в жестких сапогах из твердой кожи, не зная: что делать. Тогда девушка стала раздевать его своими быстрыми руками, и только это наполнило парня ледовым страхом, который расплавился при столкновении с теплом ее нагих лона, бедер, пальцев и губ, опьяняя ег и поддавая действию звериной памяти пола, высвобождающейся у дохляка точно так же, как у самого эффективного самца. В сарае он остался на ночь, но не спал, вслушиваясь в тишину мрака, чувствуя рядом ее дыхание в тяжелом, пропитавшемся пылью запахе сена, и тут до него дошло, что он стал мужчиной.

И с той поры он был мужчиной по нескольку раз на наделе, но только с ней; от эротических предложений тетки Ксаверы сбежал, пробуждая ее бешенство, величайшее из всех бешенств: бешенство отвергнутой женщины, причем, бешенство удвоенное, поскольку победная соперница, о чем бывшая религиозная старая дева должна была узнать, была прислугой из крестьян!

Сделав это унизительное открытие, старая дева начала плохо спать. Ее мучили настроения неуспокоенной плоти, принимающие форму эротических галлюцинаций во сне. Апогей этих кошмаров пришел одной ночью, которая стала началом одного из наиболее трагических событий тогдашней Польши.

Той ночью Ксаверу захватил ужасный вихрь и нес на крыльях бури над деревьями и дорогами, все выше и выше, к зеленому наводнению света, что изливался из щели в тучах. Чем ближе было к тому отверстию, тем в безумной гонке уплотнялся вокруг нее табун обнаженных людских фигур: молодые, длинноволосые девицы, прижавшиеся грудью к козлиным спинам; дородные женщины с бесстыдно раскрытыми устами, сидящие верхом на хряках; стройные юноши, мужчины в расцвете сил и похотливые старики с искрами разврата во взглядах на хорохорящихся клячах, седоволосы мегеры на лопатах, палках и метлах – распаленная толчея, ходящая кругами в безумном вращении и гоготе, стремящаяся к конусу горы, что показалась в просвете. На вершине в гранитном кресле сидело косматое чудовище с бородатой козлиной мордой, выменами самки, срамом мужчины, с хвостом и копытами. А воющая саранча отбивала ему поклоны с криками:

- Осанна, Повелитель Бездны, Распорядитель отвергнутых от лица Бога; Дающий Наслаждения, Повелитель Греха!...

Женщины поочередно подходили к нему, целуя, в знак преданности, в громадные сизые яйца; мужчины же целовали кончик хвоста. Голос чудища гремел словно гром, когда дал знак к началу празднества. Раздались звуки невидимых инструментов. Поначалу сонные, разогревающиеся, внезапно они перешли в хрипло дышащую музыку. Бесчисленные муравьи участвующих в шабаше, держась за руки, окружили трон Козла, дергаясь в будящем отвращение танце. Ксаверу, голую, как и все остальные, захватил дикий хоровод босых, топающих стоп, обнаженных торсов, болтающихся грудей и пенисов. Неожиданно из-под трона вырвался сноп багровых искр, и кольцо танцующих лопнуло в сотне мест, распадаясь на десятки фрагментов, которые продолжили дробиться. Тетка очутилась в самом центре конвульсивно движущейся случки, в клубке копулирующих спин, задниц и бедер, трущихся друг о друга промежностей и носов, на дымящейся траве, по которой туда-сюда шастали стада котов, свиней, крыс, мышей, змей и крылатых насекомых. Ксавера рванула было бежать, пробежала через пещеру, в которой священник-святотатец проводил черную мессу у алтаря, представляющего собой нагое женское тело, ноги которой, похотливо раскиданные, выписывали в воздухе какие-то каббалистические знаки; после чего она попала в другую, наполненную удовлетворявшими свои противоестественные желания содомитами и ведьмами. Тетка бежала дальше, все сильнее перепуганная, пока вновь не очутилась на открытом пространстве, у подножия трона, на котором отдыхал Он. Чудище было само, забытое своими почитателями, теперь спазматично лапающими один другого вокруг горы. Сатана сидел мрачный, свесив голову, с губ куда-то пропала злобная усмешка. Козлиную морду переполняло страдание, безграничная мука, гасящая зрачки, только что переполненные триумфом. И он поднял их к небу, и внезапно из косматой груди бунтовщика вырвался отчаянный шепот:

- Господи, да за что же ты изгнал меня!!!???...

И тут же заметил, что Ксавера услышала его боль, и вытянул косматую лапу, чтобы сзватить женщину...

Проснулась она с криком. Несколько минут, не имея возможности полностью прийти в себя, сидела на кровати. Зажгла свечу и вытащила ночной горшок, но тот оказался полным; когда же тетка открыла окно, чтобы вылить его содержимое на клумбу, увидела огонек в двери сарая, прилепившегося к пристройкам, в которых проживали слуги. Тогда Ксавера набросила на себя плащ, подбитый лисьим мехом, и вышла во двор. Полная Луна делал ночь светлой, словно день, можно было хорошо видеть деликатные тени деревьев и кустов. Ксавера приблизилась к сараю на цыпочках и уставилась в щель между досками. Внутри, при тусклом огоньке масляной лампы, другк другу склонились три человека: Дамиан, его девка и какая-то пожилая женщина с растрепанными волосами, сидящая спиной к Ксавере. Тетка побежала разбудить Вильчиньского. Через несколько минут они уже были вместе под сараем и прикладывали уши к щелям. Старуха тоненько смеялась, поясняя:

- Тут не все так просто, голубонька! Нужно иметь жир суслика, пальчатку-пятерчатку, цикуту и корень дурмана, немного змеиного яду и сперму жеребца, а ко всему этому еще лист черной белены и сорванные в полночь бешеные ягоды; все это нужно сварить с кобылим молоком, чтобы яд не убил тебя самой, а только лишь то, что желаешь убить.

- Езус-Мария! – воскликнул старший Вильчиньский и помчался к входу в сарай. Не успел. Старуха молниеносно погасила огонь и выбежала. Он гнался за ней, но та неожиданно повернулась к нему и сыпнула ему в лицо горсть порошка, который ослепил его. Ксавера промыла глаза родича ромашковым отваром, рассказав свой сон и поклялась, что узнала ведьму, которую видела на шабаше.

Эту "заговаривающую" женщину втайне привез Дамиан, чтобы та изгнала плод из его любовницы, но к столь смертному греху признаться не мог. Со слезами и соплями он сообщил отцу, что эти две женщины его околдовали. От этой его лжи было бы далеко до чудовищного преступления, если бы не уговоры злой родственницы и не факт, что с неделю назад от какой-то болячки начали дохнуть кони Вильчиньского. Наследник Мирова вызвал из города иезуитов и начал процесс о колдовстве.

"Оргия издевательств над женщинами под влиянием психоза чар, - пишет Цат-Мацкевич, - в Польше никогда не была столь чудовищной, как в Западной Европе. И все же, в первые годы правления Станислава Августа было много (...). Обвиняемую пытают, как правило, раздетую донага и обритую от волос на всем теле, поскольку в волосах скрывались нечистые силы, помогающие вытерпеть пытки. На первой пытке обвиняемая признается к тому, что она колдунья, что летает на метле на Лысую Гору и спит с сатаной; на второй пытке сообщает имена других колдуний..." и т.д.

Несчастные женщины из Мирова, в том числе и овдовевшая знахарка, и служанка, осчастливившая Дамиана, на муках плели все, что только палачи хотели услышать. После длительных пыток, семерых из них сожгли (если кого интересует технология этого кошмара, пускай обратиться к работам Путка, Василевского, Барановского и других, которые подробно изложили мировскую казнь), мельчайшая доля того, что имеет на своем счету Европа – по мнению современной историографии, по обвинению в колдовстве в Европе сожгли живьем более 9 миллионов женщин!

Во второй половине шестидесятых годов XVIII века играющий свою роль Ватикан решительно похвалил сопротивление польской церкви российским планам равноправия иноверцев. Петербург ответил столь же категорично: офицеры российских войск в Польше получили приказ о суровом наказании всяческих экстремальных случаев католического фанатизма и нетерпимости. Идущий на Варшаву неподалеку от Мирова майор Гущин был одним из адресатов данного приказа, в имение его привел Дамиан Вильчиньский.

Для Дамиана вид любимой женщины, которую тащили на костер, которую изуродовали, сбрив волосы и исцарапав кандалами, представлял собой двойную драму. Наряду с отвращением к казни, в нем расходилось отчаяние по причине потери единственного существа, которое не презирало его, не высмеивало его, не кричала на него, не толкала и не поучала, а только обнимала нежными руками и дарила чувство ценности самого себя. Когда костер подожгли и раздались чудовищные вопли жертв, парень завыл, словно попавший в ловушку зверь, вскочил на коня и поскакал куда подальше. Он мчался вслепую, перепачкав рвотой конскую гриву и собственную одежду, через поля и луга, через канавы, по краю пруда, пугая прибрежных птиц. Далекий отсвет костра отражался в ходящей ходуном воде, вызывая удивительнейшие тени, достающие своими щупальцами леса и пропадавшие в глубине. Дамиан взял в бок, чтобы потерять эти отзвуки ужаса. А через несколько километров наткнулся на русскую кавалерию.

Окружив двор, майор Гущин призвал помещика выйти, когда же призыв ни к чему не привел, приказал солдатам выбить двери. Их приветствовал град утиной дроби – один из атакующих потерял глаза, у других были продырявлены мундиры. Тогда Гущин зажег дом, и через какое-то время оттуда начали выбегать люди. Размахивающего саблей Вильчиньского зарубили палашами; тетку Ксаверу и двух кухарок солдаты насиловали в конюшне несколько десятков минут. Потом забрали скотину и уехали вместе с Дамианом, который был спокоен, словно пациенты-кататоники в сумасшедшем доме.

В Варшаве "мировское дело" практически не произвело впечатления, у всех головы были заняты сеймом. Радовались только лишь во Дворце Брюля, когда Гущин прислал рапорт: для русских скандал, словно по заказу, представлял аргумент для борьбы с католическим клиром, подстрекающим оппозицию в сейме.

17 октября 1776 года майор Гущин устроился в в предназначенной для него комнате посольства: он должен был оставаться в качестве возможного свидетеля. За операцию в Мирове полковник Игельстрём похвалил его, обещал представить к ордену и пригласил совместно распить бутылочку, ибо ему необходимо был кураж перед делом, которое должен был провести лично. То было задание, которое привез с берегов Невы Сальдерн в последней главе предыдущего тома. Срок реализации этого особого задания истекал только лишь через несколько месяцев, но когда из Петербурга поступил вопрос: взялись ли господа Репнин и Игельстрём за дело, полковник решил сделать свою часть в течение одной ночи.

Относительно Иосифа Андреевича Игельстрёма звучали полярно различающиеся мнения. Ненавидящий его курляндскй дипломат, барон Карл фон Хейкинг, в своих Aus Polens letzen Tagen, Memoiren 1752-1796, написал: "Вознесение этого человека до военных или дипломатических постов свидетельствует, сколь часто удача насмехается над рассудко. Его ничтожность маскировалась счастливыми случайностями. Невозможно иметь меньше талантов, меньше полета и меньше разума, тем не менее, Екатерина неоднократно поручал ему различные функции". В приведенное выше предложение нельзя поверить по той простой причине, что царица Екатерина никогда не поверяла каких-либо функций идиотам.

В свою очередь, немецкий поэт, Иоганн Готфрид Зеуме, личный секретарь Игельстрёма (когда тот, спустя много лет после описываемых событий, был уже генералом и послом в Польше), заявил в Einige Nachrichten uber die Vorfdile in Polen... : "Он суров и довольно порывист, и этого достаточно для людей которые недостаточно хорошо его узнали или же сознательно не желали задать себе этого труда, в качестве причины для обвинений. Генерал открыто проявлял свою горячность, тут же стараясь затушевать ее несколькими вежливыми словами".

Несколькими вежливыми, причем, не расходящимися с истиной словами, тридцатилетнего полковника Игельстрёма можно охарактеризовать следующим образом: дионисийский, то есть телесный, и аполлоновский, то есть аполлоновский, аспекты в нем уравновешивались, ну а остроумие и воображение, пробужденные спиртным, весьма удачным образом компенсировали у него отсутствие гениальности. У него бывали минуты философско-пьяных признаний, которые, как мы помним, были высоко оценены правой рукой Екатерины, бароном Сальдерном. Игельстрём отличался жестокостью, верил всего в два лекарства: в водку и в вино, и он был слишком большим негодяем, чтобы его могло пригнуть к земле нечто иное, кроме кандалов и кнута. Он носил громадную обмотанную вокруг шеи шаль, которую пленял на ветру, запихивая концы в правое голенище войскового сапога. Левое служило ножнами шпицрутена, с которым никогда не расставался.

В разработанном при царском дворе сценарии, который предполагал превращение женщин, окружавших короля Станислава Августа в кариатиды российских влияний в Польше, Игельстрёму было назначено любовное порабощение пани Люльер.

Генриетта София Люльер, урожденная баронесса Пуже или Пуше, которую варшавская улица называла "мамзель Люлли", король – Люльеркой, а сама себя – маркизой, была родом из полонизированного французского дворянского семейства и входила в круг наиболее знаменитых женщин в станиславовской Польше, поскольку была: "королевой гетер, каббалисткой и интриганкой, охотно влезающей в чужие стремена (Станислав Василевский), к тому же держала пальму императрицы моды – первой она устроила своему любовнику жилетку с рисунком из держащих зонтики зеленых обезьянок и ввела на берегах Вислы обильные декольте, выпирающие сорочки и греческое неглиже, которое было признано верхом непристойности бабками молодых девушек и матерями женщин, притворявшихся молодыми. Являясь, вне всякого сомнения, женщиной необычной, знала некую разновидность любви, столь редкую, что даже варшавские проститутки не имели о ней понятия. Потому Станислав Август, менявший любовниц словно перчатки, только ее не отослал и говорил о ней с исключительным восхищением. Будучи придворной сводницей и метрессой, которую невозможно убрать, он представляла собой неиссякаемый источник отчаяния и резкой ненависти других женщин. Не зависти, ведь ту испытывают в отношении кого-то, кого можно победить, кого судьба лишь временно возвысила, но когда счастье повернется в другую сторону, тогда можно будет иметь и свой триумф, и свою месть. Ее превосходство, прочитываемое в многостраничной книге, состоящей из глаз и жестов мужчин, из постоянства короля, из самых модных нарядов и самых красивых драгоценных украшений, была столь недоступной, что могла пробуждать только лишь бессильную, прошивающую все тело ярость, которую не могли смягчить мелкие, порожденные сплетнями мести, даже выплевываемые наиболее едким языком. Понятовский, которому она, вроде как, предсказала корону, подарил ей в Варшаве небольшой дом неподалеку от дома Василевского. "В том домике было полно укрытий и тайных переходов между комнатами. Наверняка они были нужны хитроумной француженке, которая, помимо замечательного денежного содержания, обеспечиваемого королем, немалые доходы получала от занятий каббалой, поскольку, как магнаты, так и дамы из высшего общества, придворные и обеспеченная шляхта толпами ходили к ней за предсказаниями", - как вспоминал сын королевского медика, Казимеж Владислав Вуйчицкий.

Немного людей, если не считать короля, говорило о ней хорошо, как среди ее современников, так и историков. Чтец и библиотекарь короля, швейцарец Марк Ревердил, не оставляет на "Люльерке" ни одной сухой ниточки: "Присосалась к королевским богатствам, которые пользовалась без всякого стеснения, а говорят, что, помимо громадных расходов на то, что стоила богатая жизнь, жемчуг, бриллианты, придворные, экипажи, она еще размещала миллионы в иностранных банках... И все это она высасывала из королевской казны". Но это был еще не конец - мадемуазель Люльер играла и существенную политическую роль. "И это не мелочь, поскольку мы встречаем ее уже в самом начале правления Станислава Августа среди членов кабиненого совета!", - пишет Василевский, а Краусгар, который научно обработал воспоминания Ревердила, прибавляет: "Панна Люлли, обученная в своем искусстве, покорила короля до такой степени, что начала править абсолютно, вмешиваясь в дела страны, в вопросы продвижения, в интриги, словом, при королевском дворе она играла весьма выдающуюся роль. У нее имелся собственный двор на Краковском Предместье, в не существующем в настоящее время доме под номером 371".

Этот небольшой домик располагался почти что на самом конце застроенного полутора десятками домов "островка", который разделял Краковское Предместье на две улицы (Узкое Краковское Предместье и Дзеканку), так же, как сейчас Иль дела Сите разделяет Сену (сегодня дома на "островке" сменились сквером Мицкевича). Отсюда было всего лишь несколько шагов до Замка. Фасад не отличался ничем особенным, за исключением особенной витринки на первом этаже, в которой вечно торчала кукла, одетая по самой свежей парижской моде, которая должна была служить образчиком для дам и портных – по этой причине этот дом называли "Домом под Куклой". Его интерьер делился на приватную и представительскую части. В приватную король заходил всякий раз, когда желал поужинать. В представительской же мадемуазель Люльер давала советы, связанные с предсказаниями, и вела салон, достаточно знаменитый, вот только знаменитость его имела критический оттенок, поскольку ее приемы были пропитаны духом мелочности: гостям за ужином наливали дешевое вино, в то время как хозяйке и королю, если тот присутствовал, лакей наливал дорогой шамбертен из бутылки, окутанной в кружевную салфетку.

Полковника Ингельстрёма интересовала исключительно приватная часть, в которой он надеялся застать панну Люльер одну; его шпионы проверили, что тем вечером король будет находиться где-то в другом месте. Он постучал в дверь языком бронзового льва, когда эе ему открыли, сообщил слуге, что прибыл за ворожбой. В ответ услышал, что в этот день госпожа предсказаний не дает, в связи с чем прибывший пихнул цербера вовнутрь и ухватил его за нос.

- Слушай, собака, - без акой-либо вежливости заявил он, - если будешь возникать, сверну тебе башку! Хозяйка сама?

- Д-д-дааа... – простонал человек с раздавленным носом.

- Так веди меня к ней!

Полковник отпустил нос и подтолкнул его владельца в сторону лестницы. Узкие ступени вели через старомодную дверь в прихожую, выложенную деревянными панелями, в которых находился секретный вход в узкий и низкий, похожий на мышиную нору коридорчик. Протиснувшись через него, они остановились в другой прихожей, где было полно маленьких деревьев в горшках, пожелтевших гравюр и настенных часов, ссорящихся одни с другими бесстрастным тиканьем. Лакей указал на дверь в будуар, и в тот же самый миг Игельстрём услышал тихое ворчание у своих ног – к нему кралась маленькая болонка, ползя по ковру с оскаленными зубами. Сапог полковника проявил замечательный рефлекс: мохнатый шарик после удара кончиком обуви влетел под комод, где и остался, тихонько постанывая. Увидав это, слуга сомлел. Игельстрём привел его в себя парой сочных пощечин, после чего с презрением отослал вниз, а сам слегка приоткрыл дверь, за которой можно было видеть вышитую золотом, с разрезом посредине, дающим возможность глянуть в комнату, штору.

Его изумил вид этого интерьера, казалось, вышедшего из сказки тысячи и одной ночи. Несколько многосвечных светильников, стоящих на алебастровых колоннах, устраивало из сечей самый настоящий пожар: дрожащие язычки пламени отражались в металлических блюдах на стене, умножая призрачное количество огней и сравнивая освещенность в комнате, подобной дневной. Справа располагалось гигантское резное ложе из красного дерева с парчовым балдахином, все в зеркалах, расположенных таким образом, что, лежа посреди кровати, можно было видеть себя с различных сторон. Прямо напротив двери стоял сервант, на полках которого красовались раковины-жемчужницы с эротически отогнутыми розовыми губками-краями. Чуть повыше две коринфские верхушки пилястров обрамляли эллиптическую фреску развратного содержания: Геркулес с дубиной и Марс со щитом, на котором скалила зубы голова Медузы, свободными руками ласкали богиню, нарисованную в достаточно вульгарной позе, которая могла привлечь войти под балдахин даже самого холодного мужчину.

Левая часть комнаты была невидимой. Игельстрём отвернул штору пальцем и увидел зеркало в золотой раме, опирающейся на мраморном столике, а выше – крылатую богиню Нике с масляным светильником в ладонях. За столом сидела женщина, сконцентрированная сама в себе, словно дитя, считающее свои пальчики. Под ослепительной диадемой светлых волос была видна голова, достойная резца Поликлета. У схождения носа и бровей поблескивала инкрустированная изумрудами диадема. Тело было окутано ночной рубашкой, похожей на древнегреческий "пеплос", складки которого стекали к туфелькам в античном стиле – все в этом интерьере было стилизовано под Элладу. Обнаженная до пояса спина женщины светилась сильнее масляной лампы; лопатки, длинное углубление позвоночника и округленные вершины бедер, казалось, были сделаны из полированного каррарского мрамора и совершенно не возбуждали его сексуальное влечение. Неожиданно до него дошло, что эта неподвижная спина искушает вонзить в нее кинжал, а шея - чтобы стиснуть на ней пальцы. Тут же в голове мелькнула старая пословица: "Шейка долга, на виселицу годна!

Игельстрём сделал несколько шагов, заглушенных толстым ковром, и увидел, что ожерелье женщины движется! Каждое из его звеньев исполняло конвульсивный танец; то была эпилепсия камней, которая остановила пришельца на месте. Он не понимал, то ли это дрожащий свет свечей вызывает эту иллюзию, то ли он настолько напился, что сейчас у него начались галлюцинации. Игельстрём вытер глаза, только звенья цепочки не перестали шевелиться. Полковник сделал еще пару шагов и только тут заметил, что это живые насекомые!

Об этой женщине он знал очень многое, досье ему предоставили богатое. Он знал, на какую разведку та работает, что ест и что читает, с кем спит, и как это делает, только понятия не имел об этой тайне, ведь у каждой женщины имеется какой-то секрет, который можно раскрыть лишь застав ее врасплох. Мадемуазель Люльер страстно нанизывала живые ожерелья из небольших насекомых, поставляемых ей садовником. Она провела массу экспериментов, чтобы найти место, в котором насекомое можно проткнуть, не отбирая жизни, а когда обнаружила, начала создавать цепочки и надевать на обнаженное тело, прикрывая глаза от тех неземных ласк, которыми наполняли ее кожу отчаянно шевелящиеся ножки и крылышки. Игельстрём стоял и глядел, и никак не мог выйти из изумления.

Насытившись, женщина сняла живую цепочку рукой в кольчатом браслете, который оставл отпечатки на многих спинах, и открыла глаза. Заметив в зеркале стоящего мужчину, она повернулась, но, вместо того, чтобы вскрикнуть, какое-то время мерила его взглядом.

- Кто вы такой? – спросила она.

- Полковник Игельстрём, с нынешнего дня – к вашим услугам.

- К каким услугам?

- Любовным, мадам, - ответил тот, указывая рукой на фреску.

- Вы с ума сошли! – только сейчас воскликнула женщина. – Откуда вы здесь взялись?! Мой слуга...

- Слуга?! – фыркнул Игельстрём, подходя поближе. – Этот болван впустил меня, вопреки приказу, да еще и потерял сознание! Вот до чего дошло! Если это слуга, ну тогда конец! Что за прислуга рождается в этой стране! Я пришлю тебе гораздо лучшего слугу, обещаю.

- Не нужны мне ваши обещания, прошу отсюда выйти!

- Детка, - склонился мужчина над ней, - веди себя хорошенько; знаешь, как наказывают невежливых детей? Их бьют. А взрослых детей бьют по морде, вот так!

И он ударил шпицрутеном по отражению ее лица в зеркале с такой силой, что осколки посыпались на мраморную столешницу. Втиснув голову в плечи, Люльер простонала:

- Чего вы хотите?...

Между уголками губ полковника появилась шельмовская усмешка.

- Хочу ответить на твое чувство, детка. Ты же любишь меня и желаешь, чтобы я полюбил тебя. Я попытаюсь. Ты же взамен перестанешь работать на австрийскую разведку и начнешь работать на нашу. Ведь ты же обещаешь мне это, правда?... А если бы ты не сдержала слово, мне придется сделать с твоим личиком то, что сделал с его отражением. Если не я, тогда кто-нибудь другой, так что не жалуйся королю, это было бы ошибкой. И не пробуй бежать из Варшавы, поскольку это было бы еще большей ошибкой. Тебя догнали бы мои егеря и сделали бы тебе большую бяку. У моих парней пушки между ногами, что даже приятно, когда имеешь дело с одной, но когда тебя обработают четыре десятка, да еще прибавят пару сотен шомполами, попка с обеих сторон разболится так, что можно будет выбросить ее на помойку. А вот ее можно пожалеть.

Вся дрожа, женщина поднялась с табурета, но то была дрожь, дарящая извращенное удовольствие – оба были слеплены из подобной глины.

- Чего вы хотите? – спросила Люльер снова, теперь более возбужденная, чем испуганная.

- Получишь подробные инструкции. В общем же случае, мы желаем чего-то полностью противоположного, чем твоя Вена.

Игельстрём двумя руками схватил ее сорочку и одним рывком разорвал ее.

- Австрийцы ведь желают вот чего, точно так же, как пруссаки. И те, и другие желают разорвать Польшу на куски, чтобы пожрать какой-нибудь из них.

Полковник поднял обнаженную женщину, подошел к кровати и бросил на постель. После того без какой-либо спешки разделся и, ложась рядом с Люльер, закончил:

- А мы желаем вот чего... Мы не желаем рвать ее на куски, пускай останется целой, под управлением насекомых, которых мы нанижем на серебряный шнурок! Варшава уже наша, только на что нам одна голова (тут он поцеловал хозяйку), это всего лишь мелкое удовольствие, с которого следует начать. В ходе разделов Вена с Берлином отдали бы нам еще Литву с Украиной (тут он положил руку на грудях женщины), но одни груди удовлетворят только евнуха. Мы возьмем ее всю (тут Игельстрём притянул Люльер к себе), без женитьбы, чтобы не дразнить соперников, и будем делать здесь то (при этих словах он развел ей ноги), что нам будет нравиться!

Таким вот образом полковник Игельстрём исполнил приказ своих вышестоящих начальников, которые приказали установить любовные отношения с панной Люльер. Его любовный "блицкриг" оказался чрезвычайно эффективным и представлял бы полнейший успех, если бы не обстоятельство, что "Дом под Куклой" через стену соседствовал с домом лорда Стоуна, слуги которого (люди Рыбака) были мастерами по проворачиванию дырок даже в самой твердой стенке. Рыбак прекрасно знал, что делает, когда несколькими месяцами ранее вынудил Вильчиньского поставить Станислава Августа перед альтернативой: либо этот дом, либо никакого другого, я уезжаю, а ты ищи себе другого советника по деревьям и садам!

Во время отсутствия "Алекса" в его доме имел место неожиданный визит, которая заставила король нищих богатую пищу для размышлений. Предложение вышло от еврейского купца Гершля. Возможно, это может показаться странным кому-нибудь, знающему, что в XVIII веке евреям нельзя было в столице ни проживать, ни заниматься торговлей. Только от этого правила имелось исключение. "Исключением было время сеймов. За две недели до открытия каждого сейма управляющий хозяйством маршалка звуками трубы объявлял о свободном проведении торговли и ремесла почитателям Ветхого Завета; а через две недели после закрытия сейма – конец этим свободам" (Виктор Гомулицкий).

Гершль был купцом, которому можно было приписать признаки коммерческого гения, на что имелось, по крайней мере, одно доказательство: в течение полутора десятков часов, не затрагивая никакого труда, одной только головой он превратился из кошерного мясника с пустыми карманами в в человека, располагающего приличным инвестиционным капиталом. В присутствии свидетелей он заключил с богатым оптовым продавцом зерна письменный договор, в котором обязывался в течение месяца пять килограммов говядины в сутки взамен за ежедневно удваиваемое количество зерен пшеницы. За первый день он должен был получить одно зернышко, во второй – два, в третий – четыре и так далее, в течение тридцати дней. Богач вернулся домой обрадованный, но когда его сын взял абак рассчитал, сколько зерна ему придется отдать Герцлю, его отец чуть не поседел от изумления – то была невообразимая гора зерна (почти 560 миллионов зерен), что превышало стоимость ста пятидесяти килограммов мяса так, что это грозило оптовику банкротством[95]. Герцль согласился договор аннулировать за приличное вознаграждение в золоте, благодаря чему приобрел несколько процветающих "дел" в еврейской торговой колонии Новый Иерусалим, располагающейся за городскими стенами Варшавы.

Любимой женщине лорда Стоуна он предложил покупку сказочной бижутерии, французских духов и благовоний, а еще платьев и модных аксессуаров прям из Парижа. При их виде, ее глаза заблестели – если бы она могла так одеваться, тогда, возможно, в Его глазах она сравнилась бы с теми грандиозными дамами, которых Он встречает на балах и приемах во дворце. Разве могут они иметь более приятные лица и красивые тела, чем у нее? Ее они превосходят только лишь рождением, чего перескочить никак нельзя, но что для истинных мужчин всегда остается вопросом второстепенным, ну и одеждой, которые намного важнее, поскольку, вопреки болтовне философствующих глупцов, платье красит человека, только необходимо быть женщиной, чтобы об этом знать. И нужно иметь деньги, а на одежды, которые принес этот еврей, и которые могла бы носить королева – деньги громадные; откуда их взять?

Рыбак, которому пересказали разговор Стефки с евреем, а ему пересказали его в тот же день и с точностью, которой всегда требовал – обратил внимание на один его фрагмент:

- Сколько все это может стоить? Эти вот два платья, это колье и вот этот перстенек... а еще вот эти бутылочки... ну, возможно, это вот розовое платье... Сколько вы хотите?

- Что я могу хотеть? Я думаю... дукатов восемьсот, нужно посчитать.

- Господи, да у меня нет и десятой доли этой суммы!

- Моя госпожа, лично я иду просить прощения, только вы не иметь и десятой доли понятия про торговля! Ну кто сегодня берет деньги? Вы не думать о деньги, вы думать о том, что Господь Бог создал такие красивые женщины, словно ангелы, чтобы они красиво одевались и радовали глаза мужчины. Вы выглядеть словно красавица, но даже самая прекраснейшая картина требует золотой рымы, и ее следует ей дать! Если у женщины нет красивый платье, так вот вам болезнь, а кто же любит больную?

- Но я... у меня нет... это невозможно.

- Госпожа, я не обучен письму, зато мне знакома торговля, и я говорю вам: что такое возможно. Госпожа подпишет вексель, а господин лорд заплатит... Нет, нет! Прошу не опасаться, не сейчас, скажем: через год. Как только он увидит такую красоту, так он заплатит все, разве что ослепнет, что таки может и случиться, ведь госпожа и само солнце способна затмить! А если не заплатит, что же, мой риск, я этот вексель порву, и все другие, что госпожа подпишет за этот год, я могу себе это позволить, ну а Предвечный посчитает мне это за доброе сердце! Так как?...

Вильчиньский узнал обо всем после возвращения из Мирова, когда встретился с Рыбаком. Он слушал, сжимая кулаки, и, не дождавшись конца, спросил:

- Подписала?

- Да, но не дома. Он провел ее к Риокурту, на Медовую, там она и подписала банковский вексель. Хитроумно, потому что банк не обманешь…

- То есть как это, на Медовую. Ведь банк Риокурта находится на Швентоянской.

- А на Медовой находится шулерская контора Риокурта. Так или иначе, вексель ссылается на банковский дом, должником которого ты сделался.

- Холера, - буркнул Александр. – Совсем умом тронулась, зачем ей такие дорогие вещи, в церковь надевать? Нужно все это как можно скорее оплатить!

- Вовсе даже наоборот, дорогой мой! Похвали ее вкус и сообщи, что она может посещать лавку того еврея в Новом Иерусалиме, брать в долг по векселям на любую сумму, без ограничений, а ты когда-нибудь все выплатишь. Посмотрим, сколько они сумеют собрать и чего потребуют, когда через год ты заявишь, что у тебя нет денег.

- Думаешь, все дело в этом?

- А в чем? Тебя не удалось уговорить по-хорошему, в карты ты не играешь, так что остается только лишь шантаж. Помнишь, как Браницкий дал схватить себя на вексель?

- Погоди, но ведь у нас нет уверенности в том, что этот еврей – агент Репнина, а вдруг это просто хитрозадый купчик...

Рыбак прищурил один глаз, дав этим знать, что принимает данные слова за шутку.

- Знаешь, "Волк", - сказал он, беря приятеля под руку, - имеется одна еврейская мудрость, которая говорит, что если женщина придет к раввину, то раввин – это раввин, но если раввин приходит к женщине, то раввин – уже не раввин. Оставь это мне.

Александр Рыбака послушал, в результате чего сделав свою наложницу чуть более счастливой. Сам он мечтал о любви точно так же, как и она, но, в отличие от нее, прекрасно понимал, что когда счастье от несчастья отделяет всего лишь шаг, то в обратную сторону бывает ой как далеко. В его мечтах у любви было лицо Натальи Репниной, а мечты сделались горячечными с тех пор, как нанес ей первый визит во Дворце Брюля.

Тогда стоял прекрасный октябрьский день, принося честь польской осени. Войдя в сад посольства через тяжелые ворота с кованым гербом на решетке, Александр остановился, пораженный богатством флоры – это было похоже на восхищение Игельстрёма, осматривающего будуар мадемуазель Люльер. "Басёр" перевел взгляд по рядам лип, размещенным по обе стороны дорожки и длинной шпалерой ведущим к входному порталу здания. Он пошел по этой дорожке до самой тропки, идущей вбок к кустам шелковицы и кизила, из-за которых выступала беседка, вся в высохших лианах винограда. На клумбах, идущих параллельно тропе, гордо росли осенние цветы: перистые астры и хризантемы. Дальше, в сторону ограды, шли дорожки поменьше, на которые тихо спадали пожелтевшие листья каштанов и кирпично-красные – кленов. Под высохшим мраморным резервуаром, высеченным a la giallo antico (в античном стиле), кровоточили связанные паутинами георгины. Окружение смягчало запекшиеся борозды в сердце этого человека, который в нашем столетии был бы ботаником, а в том стал бандитом, изображавшим из себя аристократа.

Александр задумчиво бродил по саду, раздвигая сапогами кучи золотых листьев и поправляя наклонившиеся лавки возле клумб. Когда он заметил ее, выходящую ему напротив из боковых дверей дворца, Наталья показалась ему даже более красивой, чем на рауте у пруссаков, где смаковал каждое ее слово и каждый ее жест, а потом мог воспроизвести по памяти всякую, даже самую мелкую подробность ее фигуры. У нее была флорентийская красота ренессансных портретов Богоматери. Чистые, задумчивые глаза, оплетенные деликатной пряжей смолисто-черных волос, содержали некую кошачью глубину, ядреные груди под платьем двигались в ритм дыхания, а на губах появлялась какая-то нежная улыбка, когда какая-то мысль отрывала женщину от реальности.

Александр поклонился, прежде чем идти в ее сторону, а поскольку они были еще далеко друг от друга, что придавало смелости их глазам – их взгляды поцеловались. Он ступал медленно, охваченный странной дрожью, и до него не доходил хохот богов любви, которых забавляла безосновательность его опасений. Он был бы королем счастливцев, если бы, как они, знал мысли этой женщины, кажущейся холодной, но заряженной потенцией подавляемого секса и ненавидящей своего мужа, за которого ее выдали, как и всякую женщину, затем, чтобы она могла в нем сомневаться, хотя всего половина доходит на этом пути до ненависти или презрения, и только одна треть – до другого мужчины.

На приеме в прусском посольстве ее увлекло лицо англичанина, который среди женщин считался мужчиной, которого невозможно покорить, разве что удалось бы превратиться в красивое дерево или редкий цветок, а среди мужчин его считали импотентом, чего князь-супруг не преминул ей повторить. Это было лицо интеллигентное, но имеющее в себе нечто замораживающее. Голубые глаза глядели холодно, рубя взглядом, словно сталь – такие глаза либо соблазняют и уводят за собой, либо убивают без прикосновения. Лоб прямой, нос длинный, губы решительные в очертании и мрачные, с какой-то постоянно таящейся в уголках воинственной полуусмешкой; лицо человека, ненавидящего страх и презирающего тех, которые боятся; который уважает всякого, кто глядит ему прямо в глаза, и со всей злостью пошлет всякого труса к черту; человека, который способен быть жестоким, безжалостным и не прощающим для того, чтобы скрыть врожденную нежность и великодушную лояльность в отношении всего того, что ему по сердцу. Своим женским инстинктом Наталья сумела это все считать и прочла даже то, что этот красивый мужчина, носящий в себе какое-то не зажившее страдание, может быть суровым, высокомерным или несправедливо пристрастным, когда в нем взыграют эмоции, но никогда – подлым.

Он поцеловал ей руку и вручил обещанную "Энеиду". Вдвоем они стали обходить парк. Во всей этой прогулке, которую я не хочу подробно описывать, было нечто от аркадийской пленительности пейзажей Лоррена; свет, плененный в кронах деревьев, прядет золото, которое станет основой сумерек. Солнце начинает падать все более косо на пропитанную сыростью почву, которая скользит под ногами и клеится к обуви; прохладный воздух возбуждает, словно вино, атмосфера становится сонной, а беседа касается всего, что находится за пределами мыслей.

Они и не заметили, что погода стала резко меняться. Над парой дефилировали беременные водой армии черных облаков, вооруженных саблями молний, которые неожиданно возникли в небе с оглушительным громом. Наталья прижалась к Александру в инстинкте испуга, и тут они поцеловались губами. Разлучили их дождевые струи. Оба бежали, цепляясь за кусты, которые сорвали ей бант, а ему сбили шляпу. В беседке они встали друг против друга. По их лицам стекала вода, уже склеившая страницы "Энеиды", а теперь секла все вокруг, выбивая небольшие ямки в размякшей глине дорожек.

- Я люблю тебя, - произнес Вильчиньский.

- Забавно, но… - вырвалось у Натальи, но она не закончила, что забавно, но она испытывает то же самое.

- Ну да, - согласился он, - это забавно, но лишь тогда, когда говорится ради забавы. Я говорю серьезно.

- И в который раз, милорд, вы говорите это серьезно?

- Второй, - ответил Александр, которого вопрос застал врасплох.

- И кем является женщина, которой вы сказали это в первый раз?

- Не могу вам этого открыть, пани, иначе заплатил бы за это смертью.

- Тогда умрите.

- Это княгиня Изабелла Чарторыйская, - ответил Александр без колебаний, так быстро, что его не успело сдержать проклятие Рыбака, несущееся издали на остриях молний.

Наталья бесцветно усмехнулась.

- Нынешняя любовница моего супруга… Я была права, разве не забавно, когда два джентльмена обмениваются женщинами? Но от этого смерть не грозит, тем более, когда ушел целым из рук той женщины. С одним из своих любовников она распрощалась с помощью псов, которые его чуть не разорвали. Об этом я слышала еще до того, как вы, милорд, приехали в Польшу. Если бы вы прибыли пораньше, наверняка я была бы первой, которой вы бы сказали: люблю, разве чтио вам нравится, когда вас кусают собаки, или верите, как мой муж, будто бы у иностранца в этой стране имеется иммунитет от того, чтобы на него натравили охотничью свору.

В ее глазах было злорадство, смешанное с печалью. Александр глядел на женщину, чувствуя, как его охватывает ярость, когда же и она утихла, вернулись отзвуки дождя, что градом барабанил по крыше беседки. Вдруг Вильчиньский отступил на шаг и начал снимать с себя верхнюю одежду. Обнажившись до пояса, он сорвал с головы парик, неспешно отклеил бороду и повернулся, показывая спину. В этот момент у негор и в самом деле было лицо волка, мифического хищника с бешено оскаленной пастью, с холодными белыми клыками, готовыми разорвать всякое горло. Ему было безразлично, что случится завтра или послезавтра – сейчас он сбросил с себя душившую его тяжесть.

Он почувствовал ее влажную руку у себя на шее. Осторожно провела пальцем по самому глубокому шраму и прошептала, уже поняв, на что отважился мужчина:

- Так ты поляк…

Александр склонился за своими вещами и, не говоря ни слова, начал одеваться. Застегнул последнюю пуговицу, лишь бы как напялил парик и приклеил бороду, поднял свою трость и, указывая на мокрый томик, глухо произнес:

- Можете не возвращать, пани.

Он поклонился и уже хотел выйти, как она закрыла проход своим телом.

- Что я тебе такого сделала, что ты меня уже не любишь?... – спросила она сквозь слезы.

Александр со страшной силой притянул Наталью к себе и начал целовать вслепую: в губы, глаза, щеки, но когда попробовал продвинуться дальше, женщина вырвалась и побежала в сторону дворца. На половине пути повернула и, добежав до беседки, крикнула, преодолев голосом дождь:

- Забыла тебе сказать, что люблю тебя!

И исчезла, забирая свое лицо до безумия счастливой девочки, по порозовевшим щечкам которой со щедрого неба стекали струйки воды.

Прошло несколько дней, прежде чем она пригласила его снова. Для этого выбрала великий день, который Александр Краусхар описал в своей работе "Князь Репнин и Польша…":

"Наконец-то пришел грозный, с беспокойством уже с самого начала сейма 1766 года ожидаемый момент, в который великий посол Светлейшей Императрицы Екатерины II должен был публично навязать собравшимся на сейме сословиям права гражданского и политического равенства польским иноверцам. Речь Посполитая должна была испить и эту чару горечи, чтобы с сохранением всех внешних признаков дипломатической вежливости 4 ноября 1766 года пригласить на публичную аудиенцию великого российского посла, князя Репнина, и выслушать его "декларацию", которую, сидя в кресле, с покрытой головой, в присутствии короля, сената и рыцарственного круга, на русском языке он должен был высказать, и которую король, сенат и рыцарственный круг в молчании с почтением обязаны были выслушать! (…) Когда кареты сановников, сенаторов и министров, да еще кавалькада польской кавалерии с Краковского Предместья через боковые ворота въехали на больший двор, из них вышли депутаты, и одновременно прибыла карета в восемь лошадей, везущая российского посла (то была королевская карета, посланная за Репниным в посольство – прим. Автора), приветствуемая барабанной дробью и звуком пищалок военного оркестра. Из кареты выступил князь Репнин с сопровождающими и отправился в сенаторский зал, где ему на встречу вышли к двери коронный и надворный литовский маршалки (...). Со своего кресла князь Репнин провозгласил речь на русском языке! (затем паном Булгаком по латыни повторенную, а во французской редакции представленную письменно), и по каждому упоминанию Императрицы он с кресла вставал, приподнимал головной убор и кланялся, а после того и сенаторы, министры и депутаты поднимались со своих мест и кланялись...".

Российская "декларация" была банальным ультиматумом, требующим абсолютного уравнивания иноверцев в правах, что, впрочем, никого не удивило. Соблюдались мельчайшие подробности церемониала, но глаза большинства слушающих послу не кланялись. Когда он закончил, ему ответила кладбищенская тишина. Он подумал, что после такого наглого текста, сляпанного в Петербурге, следует смягчить тон, и он провозгласил несколько фраз о выгодах добрососедских отношений между Россией и Польшей, заверяя, что он, равно как и царица вместе со всеми россиянами, желают польскому народу всяческой удачи, ибо "они любят Польшу всем сердцем, и будут любить ее до конца времен"!

После того голос взял великий коронный канцлер, Ендржей Замойский, заявляя, что правительство и сословия рассмотрят российскую ноту и в соответствующее время дадут ответ. Лишь только он уселся, со своего кресла сорвался король и, ломая установленный церемониал, заявил, что "в вопросах религии он не уступит ни на шаг!". С рядов, где сидели репнинские псф, поднялся вопль возмущения, которому ответили злые ответы патриотов. Багровый на лице Репнин поднялся и быстрым шагом покинул зал.

Через три часа с момента отъезда из Дворца Брюля князь посол вновь очутился дома, застав лорда Стоуна, листавшего с княгиней Натальей природоведческий атлас и пояснявшего ей, почему в Польше невозможно получить сладкий виноград. Князь извинился перед ними за то, что по причине отсутствия времени не сможет пребывать с ними, и отправился к себе, с сожалением размышляя о том, что если бы все мужчины были похожи на этого английского обожателя деревьев, род людской пропал бы в течение века. Неполные три часа, проведенные в Замке, лишили его психических сил, и Репнин мечтал только лишь о том, чтобы отдохнуть.

Мечтания лорда Стоуна в этот миг были идентичными, только его усталость носила совершенно иной характер – она имела совершенно физический характер.

В посольстве он появился три часа назад, сразу же после отъезда поезда Репнина, потому застал его практически опустевшим, все важные типы уехали в Замок. Наталья безошибочно выбрала время и место этой встречи, что предвидел лишь один человек, король нищих. Когда Кишш предложил облегчить Вильчиньскому и супруге посла более незаметные "rendez-vous", поскольку как дом англичанина, так и Дворец Брюля для этого не слишком подходили, Рыбак заявил:

- Только не это, никаких ускорений и посредничеств, потому что все порвется, и тогда мы утратим какой-либо шанс! "Алекс" взбесился бы, если бы мы вмешались, предложив какой-нибудь укромный уголок. Пускай она сама об этом думает.

- Вы считаете, она справится? – спросил Имре.

- Спокойно, капитан, после той истории с яблоком они всегда справляются.

И он вновь не ошибся, в тот день во всей Варшаве не было более безопасного дома, чем российское посольство.

Проведенный в апартаменты княгини, Вильчиньский поприветствовал хозяйку, и ему просто не хватило слов, он просто ожидал, что скажет она. А Наталья приказала ему остаться в малом салоне и пройти к ней в будуар через пять минут. И он пунктуально прошел в полумрак, обеспеченный затянутыми шторами. Увидал ее на козетке, подошел. Наталья лежала в совершенно прозрачном, расстегнутом на груди пеньюаре, закрыв глаза, принимая полную ожидания позу женщин, характерную для подобного момента, когда они знают, что уже не время стыдиться, и теперь они позволяют охватить себя похоти, которой желают дать выход.

Таким образом князь Николай Васильевич Репнин окончательно потерял жену, что вовсе не доставило бы ему боли, если бы он об этом знал. У него более серьезные хлопоты: сейм 1766 года он проиграл. Правда, на нем же он укрепил liberum veto, зато понес поражение в самом важном деле, по вопросу иноверцев, поскольку сейм отбросил практически единодушным постановлением требования царицы. И в приказанной ему из Петербурга любви у него все идет так же паршиво: вопреки всеобщему мнению, он не любовник Изабеллы Чарторыйской, которая встречается с ним под нажимом семейства и чего-то болтает, но вот коснуться себя не разрешает , так как любит короля. А он, великий посол величайшей империи, обязан играть эту жалкую комедию, и хотя знает, что строит из себя дурака только в собственных глазах, это просто невыносимо, ибо, помимо глаз царицы Екатерины, его собственные глаза ему важнее всего на свете.

Счастливого соперника князя, не обладающего признаками его звания, зато являющегося монархом, бывшего мелкого шляхтича Понятовского, ради которого княгиня Изабелла хранит свою честь – это заботит мало; он и сам засмотрелся в те громадные глаза с берегов Невы. У него по несколько женщин за раз, он играет "мужа всех жен", но любит только лишь Ту. И не потому, что она сделала его королем. Он любит юную принцессу, несчастную жену неуклюжего наследника трона, которую утешал в белые ночи, когда Петр спивался со своими гренадерами, и которая теперь владеет империей, глядя на него с вершины ледовой горы словно на маленького эскимоса из ледяного иглу. В мемуарах Станислава Августа одно не оставляет сомнений: что до конца жизни, в течение сорока лет с момента, когда они впервые увиделись в Петербурге, величайшей его любовью была царица Всероссийская, Екатерина. В течение сорока лет любить женщину исключительно в воспоминаниях! Удивительны все-таки капризы людских сердец.

Удивительно и родство таких капризов, за которым я прослеживаю с верхней площадки Башни Птиц. Я заметил, что, как минимум, трое из наших героев живут той же самой разновидностью любви, хотя каждое из их воспоминаний принадлежит отдельному виду.. Вторым в этом списке является королевский паж, Игнаций Туркулл, у которого гадкий монарх соблазнил и увел добрую кружевницу. Тоже мне – трагедия, скажет кто-нибудь, как будто бы каждый день тысяча хороших женщин не становилась тысячью плохих женщин по причине самцов-воров. Это правда, тысяча не значит ничего, но одна означает испорченную жизнь пажа, который никому ничего плохого не сделал, зато теперь тяжко платит за чужие грехи.

Пробовал его вылечить знаток женщин, тюремный писарь, Томаш Грабковский, который в течение своей жизни женился столько раз, что в конце концов до него дошло, что платные курвы лучше всех. Он же и привел Туркулла к самой лучшей из них в столице. То была рыжая красотка, располагающая буйным телом, что несло на себе память о множестве любовей; у нее имелся лишь один недостаток – никогда она не занималась любовью в воскресенье, святой день, утверждая, что тогда ее душа очутилась бы в аду, чего никак не желала. Скромно улыбаясь, она вымыла член пажа в аква вите, чтобы дать свидетельство о гигиене своих услуг. Подавала она их безупречным образом, но больше он к ней не пришел. Вновь замкнулся в воспоминаниях, главной навязчивой идеей которых было сознание того, что изменница памяти не заслуживает. Можно любить со смертельной ненавистью – вот вам очередная аберрация людских сердец.

Болезнь королевского пажа концентрирует в себе все образы данной главы "Молчащих псов": имеется в ней любовь, ненависть, бешенство, мечта о мести и неугасающий костер пытаемых, на который он послал бы украденную у него женщину, сводника Томатиса, вора Понятовского и всех тех, которые не ненавидят людей так, как он. Туркулл осудил весь мир на смерть, но он ошибается, считая, будто бы вместе с его счастьем заканчивается наша эра. Разве не так же считал лорд Стоун, столь же жестоко обиженный любовью и теперь мстящий с помощью чудовищных гейзеров огня из ствола своего мушкетона, а второй любовью обращенный к здоровью? Сам Рыбак был изумлен, слыша, как в ходе второй встречи с Грабковским бывший "Басёр" говорит писарю:

- Прошу меня простить, мне кажется, что в последнее время я вел по отношению к вам невежливо. Я был бы рад, если бы мы стали друзьями. Что вы на это?

- Я рад, - ответил на это писарь, поднося кубок с вином к губам. – Капитан Воэреш тоже будет рад. За согласие!

- Нет, выпейте только половину, - придержал его Вильчиньский. – С вашим капитаном дело иное. Я готов полюбить всякого, даже Чарторыйских, хотя они и натравили на меня псов, вот такой у меня сейчас настрой, но должен же я оставить какое-нибудь исключение, которое подтверждало бы это любовное правило.

- И что вы, милорд, имеете против капитана?... – спросил Грабковский, припоминая при этом, что недавно тот же самый вопрос задал ему Рыбак в отношении ксёндза Париса.

- Говоря по чести: ничего. Он меня раздражает… И прошу меня не убеждать, это неизлечимо. Разве вы не слышали, что "человек человеку – волк"? "Homo homini lupus est". Меня называют "Волком" по моей фамилии.

- Тааак… - обеспокоился писарь. Это напоминает мне, милорд, историю ребенка, которого где-то в средине четырнадцатого столетия нашли возле Гессена. Его выкормили волки. Потом, когда ребенок уже подрос и проживал при дворе герцога Генриха, он говорил, что если бы это от него зависело, он предпочел бы вернуться к волкам, чем жить среди людей.

Туркулл словно тот повзрослевший ребенок; с тех пор, как Наталья Репнина усмирила лорда Стоуна, уже один только он, прелестный паж, остался у нас образчиком человека, ы мыслях рассылающего смерть. Только Туркулл ошибается, потому что до конца нашей эры еще далеко; мой любимый поэт, Дилан Томас, поклялся мне, что смерть никогда не обретет перевеса над жизнью:

"Мучимые на пытках, когда мышцы пускают,

Их на дыбе ломают – но не сломают".

И уж, тем более, над любовью:

"Даже и с ума сойдут – при чувствах останутся,

Пускай моря высохнут – вновь водой наполнятся,

Пусть сгинут любовники – любовь спасена будет,

Смерть никогда не станет царить".

Третий маньяк любовных воспоминаний, капитан Имре Кишш, он же – Воэреш, проводит время любви с одной женщиной, только есть во всем этом нечто от моего пребывания на черноморском острове Несебер, где, сидя на камнях под гордой стеной византийской крепости, так близко от воды, что волны омывают мне ноги, я провел несколько часов с госпожой Бовари, хотя каждый, кто прошел бы рядом, увидал бы лишь меня одного, с книгой в руках.

Имре Кишш общается с женщиной, когда-то знаменитой в Азии, с легендарной супругой губернатора Дюпле, Жоанной Бегум, которую помнит по Дюплефатихабаду в Индии. Они вместе во многие ночи, но всякий, кто вошел бы к нему в спальню в подобную ночь, увидел бы его одного. Их любовь продолжалась секунду, была лишь шепотом уходящего времени – un murmure du temps qui passe – но которое застывает словно живое воспоминание и возвращается во снах. Темнота проецирует у него за замкнутыми веками цветное кино с этой богиней в шелковых туфельках, каждое появление которой, когда он служил в дворцовой гвардии ее мужа, вызывало в нем чувство странной боязни.

Никогда до того не видел он столь одухотворенной женщины. Случалось, что когда он заступал на утреннюю или вечернюю смену, она проходила мимо, прогуливаясь на крепостном крыльце, перед ночью или еще разогретая сном. Красавица задерживалась перед бойницей: нереальная, летучая, словно ангел с обнаженными плечами и освобожденными от прически волосами, сейчас широко разбросанными по спине и развевающимися на ветру. Она, прекрасная и недоступная, молча глядела в темное небо, а он бледнел, окаменевший, чувствуя ее близкое присутствие и напрягшись по стойке смирно, дрожал словно листок.

Она начала его замечать. Бросала короткие взгляды на неподвижного солдата, одного из множества крепких дикарей, которые служили рядом с ее комнатами и были ей точно так же безразличны, как колонны на галерее.

Женщины во Франции, в особенности же, одна актрисуля из Пале Рояль, посвятила бы его в тонкости любого бесстыдства, не следующего из простой телесной потребности, но когда он думал о Ней, то не осмеливался представить ничего больше, кроме как направленную в его сторону улыбку на ее лице, что уже само по себе было дерзостью, ведь она была настолько иной, что никто из его сослуживцев, кроме варвара Дзержановского, не осмелился бы даже призывать ее во сне.

Как-то раз его встретило отличие: она кивнула ему, когда садилась на коня. Тогда-то он впервые коснулся ее. Помог ей забраться на инкрустированное бриллиантами седло, и какое-то мгновение перед ним была ее нога в разрезе сари, вышитого золотыми цветами, он же вдыхал запах колена цвета зрелого персик. И Имре считал, что он скотина, потому что позволил себе грязную мысль.

О том, что он ошибался, у него было время думать в кандалах, в трюме корабля, который вез его на необитаемый остров. С того дня, когда Дзержановский сбежал, и когда Дюпле провозгласил приговор венгру, Кишша трое суток держали в подвале, голого, прикованного к потолку цепью, оплетенной вокруг запястий так, что он с трудом касался утоптанной глины. В пследнюю ночь перед тем, как его посадили на судно, она появилась в камере, словно призрак, что проходит сквозь стены, практически беззвучно; слышен был только тихий щелчок замка, тронутого рукой доверенного или подкупленного стражника, и все замолкло. Она глядела в его глаза цвета старого серебра и на посиневшие губы под усами, он же смертельно побледнел, не стыдясь, засмотревшись на маленький крестик между обнаженными грудями, когда она сбросила с себя сари. Медленно, мягким, ласковым движением втиснулась она в чащобу волос, зараставших его от паха до шеи, и прижалась к мужчине, а тот закрыл глаза. Он слышал, как в ее груди колотится у него сердце. Поглощая его тело, она ввела его в обморок, когда же Имре пришел в себя и открыл глаза, он был уже сам. Остался лишь ее запах в сырой, гадкой внутренности камеры и пот, что стекал с него ручьями на мертвую глину.

Воспоминание Кишша отличается от воспоминаний Туркулла тем, что они не несут с собой боли и не возлействуют отрицательно на либидо. Капитан проживает с сыном в доме той милой булочницы, которая когда-то сделалась любовницей его слуги, Станька, но Станько – с тех пор, как из служащего превратился в десятника "воронов" и начал вести себя по-господски – часто волочится по местам, не предназначенных для приличных мещанок, в отборной троице мушкетеров секса вместе с Грабковским и Дзержановским и домой возвращается под утро, с диким похмельем. Игельстрём был прав: и что за слуги рождаются в этой стране, до того уже дошло, что хозяин должен выручать слугу! Все дело в том, что это никак не любовь, и если Имре, раньше или позднее, не встретит той женщины, которая вызывает непреходящую дрожь, которая заменит ему воспоминание и освободит от обязанности выручать собственного слугу, то, боюсь, он тоже заболеет, ибо как говорит тибетская Книга Лам: самая важная причина людских болезней – это отсутствие любви. И мне есть чего бояться – ведь он играет главную роль в моей пьесе!

Так завершил я эту главу, а Марта, когда я прочитал ее ей (за исключением первых двух страниц), спросила, какое название я этой главе дам.

- Просто "Женщины", - ответил я ей.

- Почему?

- Потому что это глава о женщинах моих героев.

- Нет, - снисходительно усмехнулась она, - она не о женщинах. Здесь вовсе нет женщин, имеются лишь ваши герои, выписанные на женском фоне. Мне очень жаль...

У меня слова застряли в глотке.

- И еще кое-что... Мне кажется, что в вашей пьесе главную роль играет не этот венгр...

- А кто же?!

- Рыбак. А вы даже не упомянули его женщину...

Издали, со стороны поросших кустами холмов, раздается тихий, издевательский смех. То ли это страж в темных очках насмехается над моей некомпетентностью, или это всего лишь ветер дает иллюзию подобного смешка?... Она права (со времени той самой истории с яблоком они всегда правы), но как я могу удовлетворить ее любопытство, если не смог удовлетворить собственного. В этом плане я совершенно беспомощен и уже объяснял это: Рыбака я вижу лишь тогда, когда рядом с ним Кишш, Туркулл, Вильчиньский или кто-либо из других моих героев. Этот человек небольшого роста и широкоплечий, массивный будто камень, которому может быть около пятидесяти лет, является воплощением тайны, некоей завуалированной эпопеи, которую можно прочитать по чертам его лица; словно железным клеймом их закрепили насилия, унижения и триумфы, их словно бы вырезали из легенд про одинокие небеса чудовищных пространствах, гудящих громах и дикой, жестокой земле, из мудрости и хитроумия столетий. Это лицо, перепаханная, а точнее - продырявленное морщинами, и наполненное некоей грубой силой, знаменующей лидеров и пророков, лицо профессионального бродяги, остающегося философом, инкрустированное двумя искрящимися агатами и губами, вызывающими впечатление шрама – прячет загадку, неопределенную словно чужой страх, словно запах чего-то, что только близится, неуловимую будто сонные предчувствия на рассвете, и, действительно, при всем этом совершенно неважно: имеется ли у Рыбака любовница или жена. Любовницей у него его Дело, а жена? "Женатый философ принадлежит только комедии", - заявил Ницше, ну а основная разница между моей книгой и комедией такова, что моя книга никакая не комедия.

Темные очки издалека перечат мне смехом, который ометает пейзаж между башней и изогнутыми словно арфы холмами... Неожиданно смех молкнет, и от склонов доносится лишь жалостный шум кустов, шеи которым сгибает восточный ветер. Спадают первые капли из двух туч с темными кругами под ними на беззащитном небе этих зарослей. Будет дождь...

ПРОДОЛЖЕНИЕ ВТОРОГО ТОМА – ПУНКТИРНО:

- Начало 1767 года. Русские приступают к решающей партии, сбивая среди магнатов и шляхты гигантскую оппозицию против короля и Чарторыйских. Главным агентом Репнина в этой игре является коронный референдаж[96], ксёндз Габриэль Подоский (вскоре, в награду его сделают примасом Речи Посполитой).

- "Переданный" Игельстрёму брат "Алекса", Дамиан Вильчиньский, становитя царским агентом. За ним следит любовница, которую ему подсунули русские.

- 4 марта 1767 года Репнин выкупает весь театр, приказывая поставить в нем французскую комедию, которую смотрит, сидя в зале только лишь с Изабеллой Чарторыйской и с сотрудниками своего посольства, что является антикатолической демонстрацией и что возбуждает возмущение в столице (4 марта была Пепельной средой[97]).Тем не менее, послу не удается влюбить Изабеллу в себя, она не желает быть его метрессой.

- Рыбак готовит покушение на Репнина, несколько раз сдвигая срок в связи с умножающимися помехами (первым из этих сроков бак раз было 4 марта – посла собирались убить в театре).

- Госпожа Люльер доносит Игельстрёму, что король сделался таким гордым потому, что получает деньги от лорда Стоуна.

- Июнь 1767 года. В Радоме по инициативе Репнина и под предводительством обожаемого шляхетской братией Кароля Радзивилла ("пана Любовника"), которого русские вызвали для этого из Дрездена, образуется Генеральная Конфедерация, нацеленная против короля (с требованием свержения с престола) и против партии реформ. Терроризованный Станислав Авгут вновь переходит на сторону русских, становясь безвольным слугой Репнина. В Польшуу вступают новые контингенты российских войск.

- Братья Вильчиньские встречаются в Варшаве. "Алекс"приютил Дамиана, вводя его в круг людей, работающих с Рыбаком.

- Осень 1767 года. В ходе обсуждений в Сейме происходит окончательное столкновение между Репниным и антироссийской оппозицией по вопросу иноверцев. Главным оппонентом посла стал краковский епископ Каэтан Солтык. После бравурной речи на Сейме ночью (13-Х-1767) Солтыка похищает солдатня Игельстрёма и вместе с тремя другими пленниками вывозит в Калугу. Решение о похищении Репнин, Игельстрём и король принимают в доме госпожи Люльер, а посредницей между ними становится Изабелла Чарторыйская

- Княгиня Изабелла, пренебрегаемая королем и подталкиваемая своим семейством в объятия Репнина, становится его любовницей.

- Январь 1768 года. Вильчиньский от Натальи Репниной узнает, что ее муж вместе с Изабеллой Чарторыйской собирается покататься на санях за городом. Рыбак готовит покушение. Перед самым покушением его участники попадаются в результате доноса Дамиана Вильчиньского. Происходит сражение с боевиками Браницкого, работающими на российское посольство. Нибнет несколько "воронов"; раненный Кишш попадает в лапы русским, его бросают в подвал Дворца Брюля. Дзержановскому удается сбежать в Вену. Рыбак, предполагая, что среди них имеется предатель, вместе со своими людьми исчезает из Варшавы. Измена Дамиана Вильчиньского остается не раскрытой.

- Февраль 1768 года. Порабощенный и подкупленный Сейм утверждает все требования Репнина и подтверждает царицу Екатерину гарантом общественного и политического строя Речи Посполитой. Это гигантский триумф России над лишенной самостоятельности Польшей. В ответ на это антироссийские группы польской шляхты и магнатов начинают вооруженное восстание: образуется и вступает в дело Барская Конфедерация.

- Март 1768 года. Вильчиньский и Рыбак, благодаря помощи Натальи Репниной, выкрадывают Кишша из тюрьмы. Поскольку русские при этом узнают, что "лорд Стоун" – это поляк, "Алекс" бежит из Варшавы.

ГОРСТКА АВТОРСКИХ ЭСКИЗОВ КО ВТОРОМУ ТОМУ

"МОЛЧАЩИЕ ПСЫ"

"Молчащие псы" – животные:

Были когда-то такие псы, использовавшиеся против контрабандистов (к примеру, они имелись у австрийской горной пограничной стражи в империи Габсбургов), которые, преследуя контрабандистов, не лаяли, следовательно – не предупреждали противника, что погоня приближается. Раньше полиция использовала обычных собак, но те в ходе выслеживания лаяли. Слыша лай, контрабандисты выпускали из мешков котов или кошек, и четвероногие преследователи бежали за ними. Желая заставать контрабандистов врасплох, нужно было найти таких собак которые бы не лаяли. Этих животных называли "молчащими псами". Именно такие псы атаковали в Жмуди (в жмудских горах) отряд Кишша, разыскивающий пурпурные сребреники.

"Молчащие псы" – люди:

Своим именем они отрицают мнение, высказанное Ю. Любичем-Червиньским в изданной в 1817 году книге под названием "Замечания разума и человечества над фальшью и темнотой предрассудков, колдовства...", где он пишет, будто бы неправда то, что "дьявол обладает силой превратить в пса, ибо как же людская душа могла бы жить в теле скотины".

Оказывается, может.

Родимое предостережение перед "молчащими псами" мы находим в "Памятках Соплицы" Хенрика Ржевуского, который так предупреждал поляков в первой половине XIX века: "Никому такому, который хотя бы год москалю служил, не верьте (…), изгоните такого с вашей земли, поскольку никогда уже из него истинного поляка не будет".

Со стороны Ржевуского то была типичная мимикрия "молчащего пса", поскольку сам он – ужасный русофил, агент Паскевича – был классическим "молчащим псом".

Латинское предупреждение: Cave tibi a cane muto (стерегись молчащего пса).

Строфы о "молчащих псах":

"……………… и под троном сидят,

И кровью торгуют, и душами несчастных,

И лишь сами о лжи своей ведают,

И своим бескровным пальцем с издевкой тычут

В человека, что еще не труп – либо вот-вот свалится".

(Юлиуш Словацкий)

"А они? Стоят немые

На умирающей равнине.

Пускай потоп зальет волною,

Лишь бы алтарь спасся".

(Эдвард Холда)

"Так. Когда же вымрут псы в пустыне,

Пускай скалятся их черепа, и ребра

Песок пусть покроет, поможет в том месяц,

Сребреник тридцатый…".

(Казимеж Вержиньский)

РЕПНИН И КОРОЛЬ

Репнин пугает короля:

Среди самых различных методов, применяемых Репниным для устрашения Станислава Августа, имелся и... балет варшавского театра! По предложению Репнина, во время спектаклей разыгрывалось свержение короля с трона. Об этом мы читаем в рапорте саксонского агента, Яна Казимира Гейне (от 23 мая 1767 года):

"В нынешних французских комедиях, всякий раз представляется танец или балет, изображающий свержение с трона, этот же балет давали и в четверг. "Sacra Familia" и король, будучи зрителями, не могли скрыть своего изумления, несмотря на удачную маскировку, тем самым показывая свою слабость".

Репнин унижает короля:

Эрнест Гонтерин Гольц, бывший камердинер двора Августа III, подал заявление о занятии поста "секретаря по иностранным интересам" при дворе Станислава Августа, но отказался от данной чести, став свидетелем сцены, о которой так потом рассказывал:

"Я должен был стать во главе кабинета Станислава Августа. На одном из балетов князя Репнина, российского посла, я встал возле круга танцующих кадриль, в котором вторую пару вел Репнин с княгиней генеральшей Чарторыйской (...). Король ошибся фигурой; Репнин стал его поправлять, но с такой издевкой, со столь непристойной фамильярностью, что когда поворачивал его без какого-либо почтения, подмигиванием и смешками дамам желал, чтобы все видели, как тот для него мало чего значит. Король то ли этого не заметил, то ли настолько был занят собой и танцем, что по знаку своего учителя подскакивал и с театральной грацией подавал танцующим в цепочке. Этот вид меня настолько возмутил, что я сказал себе: "Ни за какие в мире сокровища не стану я служить этому коронованному ничтожеству". (Из "Воспоминаний" Каэтана Кожьмяна).

Репнин рассказывает анекдот про короля:

Когда Понятовский, Игельстрём и Репнин встретились (вечером 13 октября 1767 года) в доме госпожи Люльер, чтобы оговорить "успокоение" епископа Солтыка, песик хозяйки, болонка, проявляет безразличие к королю, зато заискивающе жмется к Игельстрёму (хотя оба они являются любовниками госпожи Л., Игельстрём посещает ее гораздо чаще). Видя это, Репнин в сторонке насмехается над монархом, говоря Игельстрёму:

- Нет ничего более опасного, чем маленькая болонка. Граф Горн, шведский посол, говорил мне когда-то, что женщинам, которых любил, дарил прежде всего маленькую болонку, чтобы та в сое время уведомила его своим поведением, что кто-то находится в большей милости. Оказывается, это срабатывает!

Репнин насмехается над королем:

Когда однажды, во время приема при дворе, все спрашивали друг друга, чем бы кто занимался ради пропитания, если бы утратил свой пост, и когда звучали различные ответы, а король не знал, что ему сказать, Репнин заметил:

- Станьте танцмейстером! (истинное высказывание).

Репнин насмехается над поляками в присутствии короля:

- Ну да, у вас, поляков, ужасное моральное разложение. Вас надо бы всех наладить!

РЕПНИН – ИЗАБЕЛЛА

Эскиз начала их романа:

Несмотря на то, что в объятия царского посла ее подталкивал ее любовник, король, а так же ее семейство – Изабелла Чарторыйская довольно долго сопротивлялась этому. Когда Репнин, исполняя приказ, отданный Сальдерном, попробовал нанести ей визит, она ответила ему (не лично, а через свою камеристку), что не может его принять, так как у нее болит голова. Но потом, наконец, она сдалась, и Репнин, уже после того, как овладел ею – влюбился в Изабеллу "ни на смерть, а на жизнь", просто сошел с ума от любви.

Диалог при их первой встрече:

Изабелла: - Мне приказали отдаться вам, сударь.

Репнин: - Очень интересно, сударыня.

Изабелла: - Что же в этом интересного?

Репнин: - Мне было приказано сделать то же самое.

Диалог во время их прогулки по Варшаве, перед первой совместной ночью:

Изабелла: Варшава город любопытный, но Париж более интересный.

Хотелось бы быть одной ногой в Варшаве, а второй – в Париже.

Репнин: - Мне бы тогда хотелось быть в Эрфурте...

Их сын:

14 января 1770 года Изабелла родила сына, Адама Ежи Чарторыйского. Отцом был Репнин (тогдашняя сплетня гласила, что муж Изабеллы, Адам Чарторыйский, приказал отослать новорожденного во дворец Репнина в украшенной цветами корзинке). Одна из особых ироний судьбы в истории Польши является то, что человек – символ польского патриотизма и антироссийского сопротивления в XIX столетии, многолетний лидер Великой Эмиграции, князь Адам Чарторыйский – был сыном российского посла, человека, который грубо поработил Польшу.

Воспоминания Изабеллы:

Откровения Чарторыйской относительно ее связи с Репниным отметил в своиз мемуарах князь Лозун. Она лжет, говоря, что отдалась Репнину из благодарности, поскольку тот защитил ее семью от царских репрессий (в действительности же, она отдалась ему раньше); все остальное является правдой:

"Князь Репнин влюбился в меня, но был плохо принят. Беспорядки, вспыхнувшие в моей несчастной отчизне, вскоре дали ему возможность доказать, как сильно я была ему дорога. Мои родственники и мой муж, неустанно противясь ее вле, навлекли на себя ужасный гнев императрицы. Князь Репнин получил приказ отнестись к ним с наибольшей суровостью. Чарторыйские не изменили своего поведения – но, тем не менее, никогда они не были за это наказаны. Императрица, разъяренная за то, что ее приказы не были исполнены, приказала князю Репнину посадить Чарторыйских в тюрьму и конфисковать их владения. Екатерина заявила, что князь собственной головой ответит, если не исполнит тех распоряжений. Князья Чарторыйские были бы погублены, если бы у великодушного Репнина не хватило бы в тот момент отваги – он не выполнил приказ. Я считала, что моей обязанностью является вознаградить столь большое пожертвование; хотя я и отдавалась из благодарности, тогда считала, будто бы поддаюсь порывам сердца. Вскоре я стала единственным сокровищем, что осталось у князя Репнина. Он потерял должность посла, жалование и милости императрицы, и у него, которого до сих пор своей расточительностью удивлял Польшу, остался лишь скромный доход на содержание".

Финал:

Отправленный в отставку в приказном порядке Репнин, до сих пор вне себя от любви, гоняется по всей Европе за Изабеллой, страдая от ревности к другим, плача и т.д. Могущественная, циничная, грубая рука российских влияний в Польше, мощный и самоуверенный самец превратился в трясущегося, несчастного, лишенного собственной воли по причине страсти, рогатого любовника.

Ирония судьбы: он выстроил тюрьму для поляков, и сам в ней замкнулся. Он закрыл двери не с той стороны.

БРАТ "АЛЕКСА", ДАМИАН

Приезд в Варшаву, характеристика:

Мрачный, перепуганный, провинциальный юный хам, которого судьба бросила в большой город, в огромный, непонятный ему хаос, переполненный громадными домами и церквами; неуч, затерянный более, чем в лесу, потому что на улицах инстинкт не подсказывал ему, где находятся стороны света; совершенно не похожий на своего брата, пилигрима, испытанного жаром множества дорог, который в слишком юном возрасте забрался слишком далеко, чтобы бояться пускай и самого крупного города.

Впоследствии:

Постепенно он приспособился, естественным образом, ко всему, что было ему в жизни писано; человек ко многому привыкает. Поначалу он приспособился, а потом и полюбил город, в котором толпа, которая поначалу его пугала, теперь радовала, поскольку обеспечивала анонимную осторожность. Присутствие старшего брата давало ему чувство безопасности, которое старухе в носилках дает вид широких спин лакеев.

РЫБАК

Агентесса Рыбака:

Недолгой агентессой Рыбака в королевской постели была баронесса фон Шлитлер, гречанка, с девичьей фамилией Кумано (ее муж в 1774 году станет директором фабрики по производству фаянса в Бельведере).

Ксёндз Парис о Рыбаке:

- Это человек, которого следует уважать. Если бы такие, как он, люди правили этим миром, возможно, иные люди страдали бы меньше, возможно, они не были бы разделены на лучших и худших, тех, которые по случайности рождения имеют все, от самых ценнейших благ до возможности распоряжаться жизнью и смертью малых, и тех, которые по каждому кивку тех первых покорно гнут шеи; тех, на которых работают другие, и тех, которые делают то, чего не любят делать, но вынуждены, ибо им не пришло бы в голову, что может быть иначе; всех тех кровопийц и угнетенных, которые совместно верят в то, что Бог желает, чтобы все было так, как оно сейчас есть. Рыбак – это человек, желающий поднять человека с коленей и из раба сделать человеческое существо.

Вильчиньский ("Алекс") о Рыбаке:

- У него манечка на тему справедливости, и он мечтает, что когда-нибудь ему удастся поднять революцию голяков!

ИМРЕ КИШШ

Пребывание Кишша в тюрьме – в подземельях дворца Брюля:

Скрежет ключа в замке, описываемый тысячи раз и действительно потрясающий – это проворачивается душа.

А ночью слышать буду я Не голос яркий соловья, Не шум глухой дубров — А крик товарищей моих, Да брань смотрителей ночных, Да визг, да звон оков.

(А.С. Пушкин "Не дай мне Бог сойти с ума", фрагмент)

Он кружил по камере. Сырость проникала до мозга костей. Где-то за стенами кто-то отчаянно выл. Вечером маленькое окошко погасло. Дыхание Имре сделалось горячим. Он ходил туда-сюда, ударяя сжатыми в кулак пальцами одной руки в открытую ладонь другой. Шесть больших или семь малых шагов – и разворот. Проклятая черная пустота, могли бы дать хотя бы коптилку! Как долго еще удастся выдержать в этом мраке молчащих стен? Игельстрём обещал, что это продлится недолго:

- Повесим тебя на твоих же кишках, мошенник, своей веревки для тебя жалко!

- Желаешь оставить ее для себя? – спросил Имре, усмехаясь Игельстрёму в лицо.

Не каждый способен позволить себе юморить тогда, когда другие, не теряя юмора, желают его повесить.

Мысль Кишша в отношении Вильчиньского:

Его раздражал этот фальшивый англичанин, любимчик Рыбака, каждым своим наглым словом и взглядом. Но он знал, что Вильчиньский – это один из тех немногих типов, которые способны быть крутыми даже без пистолета, нацеленного ими кому-то в живот. А поскольку и сам принадлежал к той же расе...

Ворон:

"Болезнь для него была чем-то чего он не мог выблевать

Разматывая мир словно клубок шерсти

Он обнаружил конец привязанный к собственному пальцу.

Он решил умереть, но,

Войдя в засаду

Постоянно входил он в свое тело.

Так где же тот, кто мною управляет?..."

(Тед Хьюгз "Ворон болеет")

Роберт Грейвз в "Греческих мифах" сообщает (миф о Корониде и Аполлоне), что вороны когда-то были белыми, а почернели по причине неверной женщины.

Из письма Ван Гога брату Тео (25 ноября 1877 года): "Уча историю древнего Рима, я прочитал, что если ворон или орел садился кому-нибудь на голову, такое считали знамением или благословением небес. Хорошо знать древнюю историю".

Воистину хорошо. На мою голову сел венгерский ворон, что является орлом над орлами.

"Ибо вещую птицу увидал я,

с востока солнца – ворона, до того еще

как не пропал тот в испарениях болотных...".

(Гораций, "Кармина", книга 3, XXVII)

Среди венгров ходило предание, будто бы Кишши после смерти превращаются в воронов (как в Польше Гербурты – в орлов).

"неведомые голоса молча нас окружают,

слышите их?

низко парит невидимый ворон,

замечаете его".

(Ганс Арп, "***").

ТОМ ТРЕТИЙ

СЕРЕБРЯНОЕ РУНО

" Выливаю отраву на мир, и, не больше,Пусть едка моя горькая жгучая речь,Это слёзы и кровь несгибаемой Польши, –Чтоб оковы разъесть, ваши цепи рассечь!

Кто ж завоет из вас, как последняя шавка,Заскулит, словно пёс, что к битью терпелив,Да и в пору ему – поводок и удавка,Только может куснуть, про добро позабыв.".

(Адам Мицкевич "Приятелям москалям и русским друзьям",

Перевод Валерий Спиридонов)

СОДЕРЖАНИЕ ТРЕТЬЕГО ТОМА – ПУНКТИРНО:

- Весна 1768 года. Кишш, Вильчиньский, Грабковский, их подчиненные и приятели сражаются против москалей в отрядах конфедератов.

- Репнин, после первых любовных сближений с Изабеллой Чарторыйской, совершенно теряет голову по ней и халатно относится к своим обязанностям.

- Июнь 1768 года. Подзуженное православным духовенством (по приказу Петербурга, желающего ослабить участников Барской конфедерации), украинское крестьянство начинает резню польской шляхты на Кресах. Кульминацией становится знаменитая резня в Умани (18-20 июня, 20 тысяч вырезанных самым жестоким образом). Ксендз Парис, который как раз находится в Умани, чудом, один из немногих, переживает гекатомбу.

- Чарторыйские продолжают рьяно сопротивляться России, требуя отмены раболепных постановлений сейма. Разъяренная царица требует их наказать (в числе всего прочего, секвестировать их имущество), но посол совершает шокирующее всех сальто-мортале: безумно влюбленный в Изабеллу Чарторыйскую, он торпедирует все нацеленные в бунтовщиков приказы Петербурга. За эту вольность 10 апреля 1769 года его снимают с должности.

- В ходе партизанских действий своего отряда Имре Кишш встречает того самого цыгана, которого раз уже встречал в молодости и тогда (см. главу 4 первого тома) старая цыганка наворожила ему, что если они вновь встретятся, то не расстанутся уже до смерти.

- Рыбак, один из "серых кардиналов" верхушки Барской Конфедерации, организует поход в Жмудь (1772) с целью выкрасть у русских сокровищницы с пурпурным серебром. Командиром группы искателей становится Кишш, его заместителем – старший Вильчиньский. Участие в походе принимают, среди прчих, Грабковский, Парис, Туркулл, цыган и Дамиан Вильчиньский. Рыбак с ними не выступает.

- В нешвеже искатели розовых сребреников узнают про первый раздел Польши. Нарастает конфликт между Александром Вильчиньским и Кишшем, в результате оба Вильчиньских отказываются участвовать в экспедиции, а младший, Дамиан, отсылает изменнический рапорт своим российским работодателям. Русские выпускают за поляками специальную группу.

- Через сказочный мир Жмуди наши герои, у которых преследователи топчутся по пятам, путешествуют тридцать с лишним лет, переживая различные приключения, избегая засад и ловушек, встречая чудеса "не от мира сего" (заколдованные болот, озера и боры, дьявольские замки, легендарных созданий, духов и призраков) – и не стареют, ибо они идут верной, "срединной дорогой", известия о которой добыл дядя Имре, Арпад (см. главу 4 первого тома). Поэтому в данной фазе роман обретает надреалистическую форму, близкую к жанру "фэнтези".

- На сюрреалистичном фоне описаний (всего, от природы до последующих событий) единственным реалистичным элементом остаются все более частые мировоззренческие споры между Грабковским и ксёндзом Парисом.

- В 1792 году из круга участников похода выбывает тяжело раненый Туркулл.

- У врат к пурпурному Сезаму русские атакуют группу искателей, часть из них убивают, а других исключают в ходе кровавой погони. В Варшаву в 1805 году живым добирается только Имре Кишш, когда уже свершились все три раздела Польши, и ее, как таковой, на картах не существует.

- Кишш начинает подозревать Рыбака (перед ним его предостерегла ведьма-ворожея в Жмуди), он начинает личное следствие. В 1806 году в Галиции он отыскивает Вильчиньского ("Алекса"). Оба уверяются в том, кем является Рыбак, какую роль играл он в Польше.

Рыбак был прусским агентом, делающим все возможное, чтобы углубить противоречия между Польшей и Россией; он помогал реализовать прусский план, цель которого заключалась в том, чтобы заставить Екатерину отказаться от своей доктрины (вся Польша под "протекторатом" России) и согласиться на полный раздел Речи Посполитой Обоих Народов. Одновременно он желал руками Кишша захватить пурпурное серебро дя Пруссии или, по крайней мере, отобрать его у русских, отнимая тем самым у них волшебную силу. Это он убил Мироша и Белиньского (Краммер был агентом Рыбака).

Кишш с Вильчиньским находят Рыбака в Познани и убивают его (мушкетоном деда Вильчиньского), но и сами гибнут в сражении с людьми провокатора.

ГОРСТКА АВТОРСКИХ ЭСКИЗОВ К ТРЕТЬЕМУ ТОМУ

ВОЙНА БАРСКИХ КОНФЕДЕРАТОВ

Вступление:

Со всей Польши дерзновенно выступали старые и молодые, ненавидящие этого короля, ставшего им по императорскому пожалованию, плюющие на обнаглевших "еретиков" или жаждущие лишь новой драки, которой так давно не было; все такие победные, геройские, непобежденные, в грохоте разбивающихся на земле кубков, словно самых точно нацеленных залпов, в ритме прощальных мазурок, в окропляемых благословениях приходских священников; а за ставнями, на ведущих в дом ступенях и на дорогах оставляли они заплаканные глаза и рвущиеся на ветру платочки вступивших и не вступивших в брак вдов, с памятью прожмтых лет, часов или только лишь блаженных волн девичьих мечтаний, а на над ними густели тучи, которые еще не были поражением, но всего лишь сценическими декорациями, ворожащим зло фоном первого из множества последующих антироссийских восстаний поляков.

Описание сражения:

...Придержали лошадей. Из леса высыпалась толпа русских, полк пехоты и несколько кавалерийских эскадронов. Ряды солдат, словно неведомых цветных насекомых, перемещались с громким хрустом в неожиданных порывах, словно в балете, который сложно было понять, которым управляет сама смерть . Под конец из-за кустов появились пушки. Против такой силы никаких шансов не было.

- Нуууу!... – крикнул полковник, вытаскивая саблю. – Если и должен умереть по-дурацки, то это должно быть очень глупо, по-польски!

- Мы все с тобой, твоя милость! – крикнул в ответ адъютант от имени кучи верховых шляхтюков.

Полковник поднялся в стременах.

- Дети! Видите те пушки?

- Так точно, пан полковник!

- А тех канониров?

- Так точно, пан полковник!

- Пушки могут и остаться, понятно?

- Ну так с Богом, на них!

Против русских полков и отрядов они двинулись словно тайфун, в несколько не связанных групп. Когда на половине дистанции первый ряд уже увидал, что их ожидает, он дрогнул и заколебался. Но сдержать лошадей означало, что задние ряды тут же сметут тебя. Спереди смерть была очень вероятной, сзади – стопроцентной, так что гнали дальше, лишь парочка счастливцев на флангах отскочила в сторону. Русские, приглядываясь к беглецам, аплодировали им. Темные силуэты трусов уменьшались на фоне серого кругозора, пока не исчезли словно тени.

Ветер, разошедшийся с утра, теперь был за конфедератов, поскольку толкал их в спины и в зады животных, усилился, но грохот российских пушек заглушил его одним лишь залпом. На маленьком уголке луга замешал кровавую похлебку из огня, железа и людских конечностей. Двумя днями позднее, в нескольких километрах от поля битвы, в конюшню одного из дворов приблудился раненный конь с пустым седлом и с вьюками, наполненными буханкой засохшего хлеба, сменой белья и остатками пороха. То был конь полковника.

Выжившие остановились, кружа вокруг трупов. Своего вождя они увидели на траве. Тот полз, словно щенящаяся сука, волокущая по земле болящий живот. Внезапно, к изумлению присутствующих, он приподнялся на колени и встал, показываясь на залитой кровью сцене, в отблесках заходящего солнца, словно дантовская тень, мифический великан, колеблющийся, то ли войти, то ли выйти из могилы. Не было в этот момент ничего более впечатляющего, чем эта горстка упрямых мышц, бросающих вызов преисподней. Взгляд у полковника был обезумевший, когда сквозь зубы засвистел фрагмент какого-то гимна, а потом заорал:

- Де-е-ети! Ваш комендант умрет здесь! И это стоит увидеть!

Он направился в сторону врагов и тут же получил в грудь ружейную пулю. Полковник бежал еще какое-то время, странно двигая руками, словно птица после того, как ей отрубят голову; сделал еще пару шагов и свалился навзничь с широко раскрытыми глазами и ртом.

Поле того егеря пошли против повстанцев. Толпа солдат, бегущих в атаку с воплями м жаждой убийства в глазах – это самое увлекательное зрелище из всех массовых зрелищ, которые создал человек с тех пор, как не посылает толпы девиц под каменные скальпели языческих божков, в жертву кровавым Приапам и Квельцакоатлям; наиболее увлекательным, но не для тех, против кого бегут. И останки конфедератов побежали.

А бежать было некуда, за их спинами уже стояли другие орды солдат, ожидая отхода "бунтовщиков". Поротный огонь вспыхнул второй молнией, отмечая линию горизонта, и пошел низко, по ногам лошадей. Вихрь ломал ветви деревьев, а те шли с двух сторон, ровным, невозмутимым шагом, с ранцами за спинами, с обгоревшими рожами, под стук барабанных палочек, посылая волны горячего свинца в недобитых, которые орали от боли и от страха, и падали рядами.

Ночная темнота и ее давящая тишина делали побоище, переполненное людскими и конскими трупами, разбросанного оружия и залитой кровью травы, еще более трагичным, чем когда его окутывали дым, грохот и безумие убийства.

Эпилог Барской конфедерации:

Возвращались уже не те красавцы-герои; возвращались преображенные в мрачных бандитов, безжалостные, бьющие жен, изнасилованных русскими, топящие свои дегенерировавшие души в спиртном и отчаянии; уже осознавшие, что весь их порыв, все то самопожертвование, самоотречение, не значили ничего, они были ненужными и обреченными на поражение с самого начала. Вернулись они настолько испорченными, как только способно перепортить поражение, и всеим было до задницы.

ЖМУДЬ

Алиби для экспедиции на Жмудь:

Организовывая поход Кишша на Жмудь за пурпурным серебром, Рыбак, который опасался, что посторонние будут вынюхивать его цель, нашел весьма хорошее фальшивое объяснение: Кишш со своими людьми едут на Жмудь за карликами! Именно так участники экспедиции объясняли ее цель по дороге, в литовских местечках и деревнях. Специалистка по карликам, Божена Фабиани, пишет в своей работе:

""Волна моды на карликов, охватившая весь мир, явно вздымается в периодах ренессанса и барокко, когда людское внимание притягивают феномены природы, ее странности, всяческие аномалии. Мы встречаем карликов при дворах правителей, магнатов и шляхты (...). За карликов шла ожесточенная борьба. Спрос был огромным, предложение – понятное дело, ограниченным. Так что выискивали по всей стране, разыскивая по деревням малорослых людей. Польша не оставалась в тылу. Карликов находил, в особенности, в Жмуди".

Фрагменты полусказочного мира Жмуди в старинных описаниях (для использования при рассказе о походе):

Жмудские горы: Стирб кальнис (Караульная гора), Аугстагирис (Высокая чащоба), Бобоскальнас (Бабья гора), Аперос кальнас (Гора Жертвоприношений), Свенткальнис (Святая гора); эти горы и возвышенности, являющиеся местами культа, жмудины называют "Скоповы горы". По этим горам ходили шведы во времена нашествия Карла XII, здесь они разбивали свои лагеря. Одна из этих гор зовется Шведской горой. Селяне верят, будто бы шведы до сих пор здесь имеются. Живут ли шведы на горе? Нет – они живут "в горе", даже дети знают, что шведы проживают внутри горы, вот только их трудно найти. Там должны быть какие-то подземелья, пронзающие внутренности горы, потому что костёл, стоявший на горе, провалился вглубь. В темноте выращивали специальных собак, чтобы с их помощью можно было бы выследить шведов в мрачном подземелье, вот только поначалу такое подземелье еще нужно отыскать...

Кишш и его люди находят такое подземелье в горе.

Жмудские болота (парас), искусственные острова на болотах (кранногес) и нечто вроде топей, оставшихся после озер (заросшие торфом озера – эржевитис. Крупнейшими, смешанными с лесами были Ужвармские болота (на них правит "королева болот" – Ужвармская Нимфа). Одно из этих болот можно пройти (Кишш пользуется этим) по каменной, мощеной дорогой под поверхностью воды, прозванной Колгриндой. Это самое настоящее подводное шоссе, по нему можно ехать четверкой лошадей, но любое отклонение за его край означает падение в бездонную топь. Эту дорогу когда-то построили то ли крестоносцы руками рабов, то ли шведы, окруженные жмудинами, желая выскочить из ловушки (поэтому ее называют Шведкелис – Шведской Дорогой или же Шведу виешкелис – Шведским трактом).

Озеро, появившееся из слез крестоносцев. В 1335 году жмудская крепость была осаждена крестоносцами. Четыре тысячи жмудинов (женщин, мужчин, детей) покончили с собой, перед тем спалив все свое достояние. Вождь Маргер рубил головы товарищам, чтобы под конец убить собственную жену и самого себя. Одна из женщин, якобы, убила сотню побратимов, прежде чем покончила с собой. Вид этой гекатомбы был настолько ужасен, что заплакали даже жестокие крестоносцы, а из их слез появилось черное озеро.

Сердце Жмуди – громадная чащоба, соединенная с наднеменской чащей. Эта чащоба тянулась вдоль Венты, переходила к Шешуве и Дубиссе, ограничиваясь болотистой низменностью реки Юры.

Фрагменты эскизов к описанию Жмуди:

Поле раздражающего спокойствия; грозная тишина молчащей земли, которая, кажется, угрожает омертвевшим сердцам, словно океан: войди в него, и поглотит тебя без следа!...

Горы образовывал здесь сомкнутую цепь и были густо, до самого неба, поросшими лесом. В каждой пяди этого пространства пряталась тайна. Она была в земле и в языке деревьев, в оврагах и расщелинах, на склонах холмов, алеющих от гаснущего солнца и в прохладном молчании густых лесов, днем и ночью, в диких живых изгородях...

Огромные дремучие леса, бездны, способные сохранять тайны, никогда не открывающие, под чьей тяжестью прогнулся мох, кто за кем шел шаг в шаг, с какой мыслью и с каким гербом на любу, с каким оружием в руке и ненавистью в сердце, ведомый каким фантомом или какой страстью...

ТУРКУЛЛ

Картежник:

В Барской конфедерации Туркулл не участвует, остается при королевском дворе, хотя и ненавидит Станислава Августа за то, что тот соблазнил его девушку. Он поддается страсти азартного игрока – играет, получая от Рыбака большие деньги за доносы о королевских интригах и тайнах, а потом уже на деньги от выигрышей ("Кому не везет в любви – везет в картах").

Играл в карты. Поначалу слабо, с течением времени все лучше (рутина всегда дает свое), но ему и не нужно было играть превосходно, не нужно было ему знать все тайны азарта, не нужно было стремиться к мастерству – за него играли большие деньги. Было достаточно, что он разбирался в мартингейле (удвоении ставки при каждом проигрыше), чтобы даже шулеры боялись садиться с ним за стол. Только тот, кто не боится проигрыша, может играть свободно; Туркулл же не боялся ни проигрышей, ни долгов, поскольку Рыбак покрывал все его задолженности.

Дальнейшая судьба:

Туркулл принимает участие в экспедиции Кишша на Жмудь. Перед отъездом его любовница просит ее простить, безрезультатно, он не желает с ней говорить. Тем не менее, она кричит ему вослед, что будет ждать его возвращения. Она и вправду ждет его двадцать лет. Всего двадцать лет, поскольку Туркулл не остается с Кишшем до конца тридцатилетних блужданий венгра по жмудским бездорожьям – на двадцать пятый год экспедиции он получает тяжелую рану (в ходе стычки с русскими). Умирающего Туркулла нанятые Кишшем литвины отвозят в Варшаву и собираются занести в Замок, но он сам с этим не соглашается; так что они оставляют его на Старом Месте, в доме его бывшей любовницы.

Прощание с королем:

Король желает проведать своего бывшего пажа и прибывает в дом девушки (девушки, ибо сказочное время жмудской экспедиции не постарели героев романа хотя бы на год), прося допустить его к ложу умирающего. Туркулл отказывает, говоря девушке:

- Скажи ему, что я не могу его принять, так как мой экипаж уже запряжен для отъезда, но мы вскоре увидимся, поскольку его карета тоже готовится в путь. Передай ему, что мы встретимся на перекрестке чистилища, и всего лишь на миг, поскольку поедем в различные стороны.

Смерть Туркулла:

Девушка не отходит от ложа умирающего.

Своим присутствием возле него она сражалась за собственное доверие Богу. Н, возвращенный ей после стольких лет, умереть не мог – это очевидно. Молитвами и лекарствами она объявила тотальную битву тому, что было сильнее ее, только она не могла даже допустить и мысли о проигрыше. Не для того она превратила собственную жизнь в горящую свечу, чтобы сейчас алтарь, перед которым она горела, подвел ее и отобрал единственного человека, которого всегда носила в своем сердце. Часами она находилась у его изголовья, усмиряла его кашель отварами трав, которые сама же заваривала; вкладывала ему в рот легко перевариваемую пищу и убирала его экскременты, моя любимого после того и меняя ему постель. Интимные части его тела были ее натуральной собственность, физическую память о которой она сохранила в пальцах, в касании ладони, поскольку в воображении, после стольких проведенных в одиночестве лет, ее не было. Когда он чувствовал себя получше, она читала ему требник, а он слушал и глядел на нее глазами, что становились все больше и больше. Проходили дни и ночи; во всем мире тлел лишь огонек ее призрачной надежды. Она не понимала, что мир уже осудил его на смерть и теперь насмехался над ее верой. Смерть просто обязана была прийти. И она пришла однажды в сумерках, когда девушка сидела рядом с его постелью и говорила, что после его выздоровления они вместе отправятся в паломничество к Мадонне Остробрамской. Слабым голосом, который еще мог из себя издать, Туркулл попросил у нее прощения и закрыл глаза. Она же даже не успела сказать ему, как она любила его все эти годы. Девушка сидела в полнейшей темноте, держа его стынущую руку на своей щеке. Ее лоб был орошен потом, белая полотняная повязка стискивала ее клещами. Утром она поцеловала его в губы и ушла приготовить гроб, оставив две капли слез на его холодных, запавших щеках. И вот уже не было пажа Туркулла, а только лишь ужасная боль в сердце единственной женщины, которая запомнила его, ибо для нее, для молоденькой кружевницы из комнатки на Старом Месте, никогда не было никого более важного. Она поняла, что, пока и ее не заберет жалостливая смерть, она будет и далее жить, словно изысканный сосуд, в котором после того, как вино выпили, остался лишь выветривающийся осадок печали, что некие вещи между ними так и не остались выясненными – непроизнесенные слова, невысказанные исповеди, отсутствующие, утраченные поцелуи и объятия, бесплодные мгновения, годы одиночества, пустые пейзажи, ветры, что калечат сердца, и ночи без шороха. Она боялась, найдет ли в себе достаточно силы, чтобы идти далее с осознанием того, что его на земле уже не существует; без тех мгновений, которые – пускай и были пустыми – содержали уверенность, что оба живы, и что когда-нибудь можно будет коснуться его руки. Умерла она тремя годами позднее, не более, без какой-либо причины. И вся эта история захлопнулась, словно сбитый гвоздями ящик, в котором навеки осталась тень или хапах тех дней в моей книге, словно сквозь нее проплыло бесформенное видение с давно уже умершего кладбища.

ВАРШАВА В 1792 ГОДУ

В этом году умирающий Туркулл возвращается в Варшаву, отсюда и ее новое описание: Вновь в Варшаве. Что же изменилось? Город, перед тем еще несколько не отглаженный, весьма цивилизовался в стиле рококо, привитом из Парижа. На берегах Сены белые розы рококо уже покрыла первая ржавчина, а в Варшаве они цветут, даже на головах шляхетской братии, которые редко уже увидишь подбритыми по давней моде – сейчас вооружили более современными прическами. Впрочем, смоченные духами розы из фарфора, насколько же выше ценятся они по сравнению с натуральными – к тем жалко и нос приближать. "Щеголь", когда-то штука редкая и презираемая селом, называемый еще "франтом", покрытый пудрой от макушки до пальцев в башмаках, носящий в стеклянных пуговицах фрака целый кабинет естественной истории, потому что под их стеклом мы видим гусениц, бабочек, лягушат, ящериц и другую живность, вырос числом в легион, и к всеобщему одобрению, сам едко презирает все, на чем нет заграничного штампа, и что, выдув губу, сам называет сарматизмом. Он уже преодолел все моды в мире: у него на выбор шестьсот причесок, которые позволяет эдикт Людовика XVI. Дамские туалеты, являющиеся скрещением сада, будуара и картины, заслоняют пытки корсета, затянутого так, что груди поднимаются по подбородок, а тонкую талию можно почти что охватить одной ладонью.

Дворцы все еще верны устаревшим уже во Франции десяти заповедям интерьера Луи Квинза, только верность эта относительная, поскольку Трианон, Цирей и Сан-Суси в конце концов оказались перебиты надвислянским рококо. Онемевший француз, месье де Сегюр, пишет после отъезда отсюда: "У поляков сумасшедшие доходы, поэтому у них во дворцах можно найти все, что только в мире изобрели элегантного и дорогого". Даже больше: супруга гетмана Браницкого в своей резиденции в Белостоке поставила самые дороги в Европе печи; печи настолько дороги, что в них нельзя разводить огонь, в связи с чем дама зимой перебирается в комнаты служащих. Чарторыйские вкладывают в Повонзки, свое летнее владение, миллионы дукатов, "клея обои" в туалетных комнатах, к примеру, пластинками ценнейшего саксонского фарфора.

Золото в дукатах, в основном, от содержания, предоставляемого Берлином и Петербургом, течет ручьями. Joie de vivre (радость жизни – фр.) не знает границ. Супружеская верность является более чудовищным оскорблением хорошего тона, чем двадцатью годами ранее. Госпожа еще любит своего мужа спустя неделю? Ну, это пристойно для модистки, а не маркизе! А как же милы те молоденькие епископы, аристократические юноши, модные и ветреные, и в своих фиолетовых одеждах еще более возбуждающие. Папские нунции пишут дамам наполненные страстью эротические строки. Монастырские залы для собеседований служат любимым местом для свиданий Мораль кокоток становится моралью аристократок. Жизнь – сплошной веселый праздник. Танцы, карты, иллюминация, фейерверки, поиски философского камня, посылка белья для стирки во Францию, в Париж, любительские театры, поездки на санях по всем соседям и гонки на санях, масонские ложи и охоты с гончими, празднества на покрытых цветами лодках, journées de campagne (здесь: светское времяпровождение – фр.), амуры, интриги, разврат и сказочные декорации. Apres nous la deluge! (После меня – хоть потоп! – фр.).

Чудесный high life (здесь: высший свет – англ.). Более всего ценится ум, но его члены не умны; проводят часы за туалетом, а не любят чистоты и сторонятся ванны; циничные лжецы – плачут при чтении каждой страницы глупых романов; похотливые развратники пишут сентиментальные, наполненные лунной меланхолией любовные стихи в стиле Оссиана; материалисты и скептики – свято верят в шарлатанские чудеса, и вызовут на дуэль всякого, кто бы у сомнился, будто Калиостро живет уже тысячу лет.

В прозрачные утренние часы, когда солнце отгоняет туман, с Башни Птиц можно увидеть каждый уголок и услышать всякое слово. Перед лавками на главных улицах стоят ряды экипажей: кареты, фаэтоны, коляски, брички и обычные телеги, среди которых мечутся вспотевшие шпики, пытающиеся уловить обрывки ведущихся тихим голосом разговоров. Работа тяжка, ведь все разговаривают de publicis (здесь: на публике) о деловых сделках, заключенных в Петербурге, о ценах на зерно и о новейшей, привезенной из Парижа моде, но по привычке делают это голосами, приближающимися к шепоту. Могло бы показаться, что у этого города нет никаких забот, кроме сроков выплат по векселям, представляя собой хрустально спокойный образ глубочайшей провинции империи, если бы не безногий скрипач с улицы в Старом Месте, играющий у собора. Его высокие, жалостливые мелодии несутся далеко в ущельях улиц, сквозь ворота в крепостных укреплениях на чердаки новой застройки, окружающей город, и в другую сторону, к зеленым джунглям королевского сада. Иногда кто-то бросает мелкую монету, что ударяется в пустую металлическую миску, стоящую возле музыканта, вызывая протяжный барабанный стук. Из-под Замка доносится мерный стук сапог пунцовых охранников, что прибыли сюда сомкнутыми рядами из-за далеких рек. Тогда скрипач отрывает от щеки свой инструмент, ставит его под стенкой и начинает калечить спокойствие города криками, направленными в сторону проходящих мимо него дам и господ:

- Кладите-ка в эту миску свои сворованные гроши! Складывайте сюда свое воровство, вы – воры из воров! Окажите помощь солдату, который потерял ноги в бою за здоровье отчизны, и не осмеливайтесь быть безразличными к страданиям героя! Это к вам я обращаюсь, блядские бляди, что по ночам пачкаете себя с царскими офицерами! Кладите-ка сюда остатки своего стыда! Опуститесь на колени перед миской, поскольку это уже последний алтарь, пред которым вы можете купить себе чуточку божеской любви и бальзама на свою запаршивевшую совесть.

При звуке этих слов хорошо одетые мужчины, сменившие свои юношеские идеалы и горящие мечтания на влияния, банковские должности и доходные посты, а так же залитые пудрами, благовониями и тюлями женщины, опирающиеся на руках позолоченных и посеребренных эполетами и аксельбантами загорелых пришельцев с берегов Невы, ускоряют шаг и вжимают богато украшенные головы в плечи, словно желая сойти с пути свистящего бича.

Долго следил я за этим нищим, диясь тому, что даже полицейские испытывают в отношении него какое-то странное уважение и обходят его, словно прокаженного. Он казался мне неизменным, похожим на буфера, вросшие в стены домов. Но однажды случилось кое-что, что убрало его из городского пейзажа и вызвало, что теперь город и башня обращались друг к другу лишь глубокой тишиной.

Перед собором остановилась резная карета, одна из тех барочных шкатулок, в которых по городу передвигаются магнаты, в которых даже самое уродливое женское тело кажется драгоценным в шикарном сиянии жемчужин и изумрудов, режущих оголодавшие глаза. Сколько перстней и ожерелий, браслетов и колье необходимо, чтобы хотелось есть как усатая ведьма с остатками зубов жрет ванильное пирожное? У благородной дамы, которая, бросив на момент своего спутника, вышла из экипажа, губы устали на службе стольких улыбок и похоти, что пробуждали отвращение, а не влечение. Она подошла к уличному музыканту и, вопреки его ожиданиям, не бросила ему хотя бы монетку, но, раскорячившись над ним и взявши себя под бока, заорала на него, извергая поток слов, настолько гадких, что с ней не могла бы соперничать самая злая из варшавских перекупок:

- Ах ты засранец, из дерьма выползший, отец трахнул твою мать на соломе, когда у нас во дворце ему жопу бичом разукрасили, а ты приперся сюда горло драть?!...

И оглушила его лавиной ругани родом из борделя, плюнула в миску и прошла в собор, окунув перчатки в наполненной освященной водой ладони услужливого кавалера. Тем же днем нищий исчез, и улицы облегченно вздохнули.

ТОМАШ ГРАБКОВСКИЙ

Фрагмент разговора Грабковского с епископом Солтыком:

- Ваше преосвященство. Мне всего лишь хотелось бы узнать, не создали ли инквизицию для того, чтобы легализировать удовольствие при пытке ближнего или же...

Насмешки Грабковского, нацеленные в ксёндза Париса:

(когда в ходе экспедиции за сокровищем "молчащих псов" буря уничтожает лагерь):

- Похоже, что Божье могущество гораздо сильнее обращается к нам во время бури; Парис в этом разбирается, у него на небе имеются связи.

(когда один из участников похода оплакивает погибшего приятеля):

- Обратись к Парису, он верит в воскрешение мертвых и находится в постоянном контакте с Господом Богом, так что, возможно, ему удастся чего-нибудь ускорить.

(когда перед окончательным боем в врат пурпурного Сезама Парис вздымает глаза к небесам: "Да защитит нас Господь"):

- Бог не способствует нашему делу, дорогуша. Это же тысячи народу постились перед конфедератской войной, крестом лежали перед алтарями, умоляя Творца и всех святых помочь. Вот только и Господь Бог, и святые были на стороне русских!

Бегство после проигрыша:

Ксёндз Парис бежал в самом конце, с силами у него было паршиво. Его догнала руля и бросила на землю. Грабковский повернул. Он уселся возле священника, перевязал ему рану и оттер пот со лба, бурча под носом:

- Вот видишь, не было Бога. Я не утверждаю, будто бы Его вообще нет; теперь знаю, что Он существует, вот только Его не было с нами. Его не было с нами с того момента, когда мы выступили в путь, вот только Ему и в голову не пришло сообщить нам об этом. О том, что тогда Он нас покинул.

Погоня прошла боком, в гуще деревьев.

- Беги! – простонал Парис. – Зачем ты вернулся ко мне, вместо того, чтобы бежать с другими?! А здесь нас найдут, иди отсюда, прячься!... Да ради Бога, иди уже!

- Черт подери, я не пеший курьер или гонец, - фыркнул писарь. – Не стану я больше бежать, что-то разболелись ноги!

На утро Кишш нашел их обоих. Их закололи штыками. Из обломанных веток он связал крест. Копая могилу саблей, он размышлял: а имеет ли право Грабковский лежать под крестом; так он размышлял до момента, когда память подсказала ему, что ксёндз Парис как-то напророчил писарю: "Ты и так будешь спасенным!".

Карман писаря оттопыривала серебряная коробочка. В ней Кишш обнаружил лист, сложенный как письмо; сверху Грабковский написал: "Это не моя эпитафия, так что ничего на могиле мне не калякать! Это мое предпоследнее слово друзьям и никому, кроме них, ибо никому, кроме друзей, я не говорю: до свидания, я уже достаточно насмотрелся". Имре развернул лист. Внутри было написано следующее:

"Я знал, что если достаточно долго покручусь в этом сортире вселенной, то дождусь этого момента. Заверяю вас, что он мне вовсе не неприятен. Я ухожу в страну молчания, где придурки не мелют языками, а это как раз то, что я считаю спасением. Я любил вас, хотя не любил людей, и не ожидал, что люди будут любить меня. Я был лучше, чем мог быть, хотя мне это и стоило каких-то усилий, но чего не сделаешь ради жизни в стаде. Считаю, что если бы меня схватили людоеды, то могли бы сказать: А тот Грабковский был даже ничего, в особенности, концовка была просто замечательной. И они на самом деле были бы прав! Целую вас. Г.".

АЛЕКСАНДР ВИЛЬЧИНЬСКИЙ

Подозрительность русских – тест на английское происхождение:

Русские подозревают, что лорд Стоун – это фальшивая фигура. В ходе одного из придворных приемов они проводят испытание:

...Игельстрём, стоящий в кругу офицеров в паре шагов от короля, беседующего с лордом Стоуном, громко ляпнул:

- В заднице я видел короля Георга!

Этого нельзя было "не услышать". Вильчиньский поглядел на русского так, словно желал ударить, но не сделал этого и только взглядом дал понять королю, что этого не позволяет только воспитанность. Впоследствии он снова повернулся, медленно, без какого-либо удивления, даже не морщась, с абсолютным безразличием и отсутствием заинтересованности, даже не деланным, с совершенно холодным лицом. Когда зацепку повторили, он остался невозмутимым, и только в глазах блеснуло нечто вроде нетерпения, словно бы кто-то перебил его на полуслове замечанием не по теме или, не желая того, выбил у него из руки табакерку.

Впоследствии жалел, что не ударил, не вызвал на дуэль или, хотя бы, не ответил словом: А я видел в том же самом месте вашу царицу! Он опасался, что это его выдало бы. Опасался он напрасно. Игельстрём с компанией приняли его реакцию за выражение холодного, типично английского презрения – презрения к их хамству. И им сделалось стыдно.

Вильчиньский – Стефка:

Всегда, когда он ночью выходил из дома, та подходила к нему, легко целовала в щеку и окидывала взглядом с головы до ног; останавливая взгляд на лице, которое было вечно украшено юношеской драчливостью, подкрепленное мужской гордостью; коротким прикосновением поправляла воротничок, манжет или заколку, или же сбивала ту единственную пылинку, которая отважилась усесться на его фраке.

В те одинокие ночи, уже зная про Наталью, она ревностно молилась святому, стоя на коленях перед изображением бородача, голова которого была увенчана нимбом:

- Мой небесный покровитель, пожалей меня! Сделай ее уродиной, налей вонючего гноя в ее глаза, покрой щеки ее оспой, сделай так, чтобы у нее вырос горб, чтобы все тело ее покрылось ужасными язвами! Отбери у той змеи красоту, сделай ее старой, отвратительной, хромой, пускай лицо ее превратится в покрытую морщинами гнилушку, пускай волосы у нее выпадут, пускай сердце ее покинут чувства, и пускай никогда не познает она женского наслаждения! Забери ее из этого мира на кладбище, пускай там черви щекочут ей лоно, ее груди и губы. Отомсти за меня, сладкий мой благодетель, и я буду жечь тебе свечки до конца своей жизни!

Вильчиньский – Наталья Репнина:

Эта любовь изменила его, сыграв в его душе роль песчинки в раковине-жемчужнице, но это вовсе не значит, что он утратил возможность при необходимости быть волком, превратившись в гнусного пуделя – сами проверьте, насколько тверды истинные жемчужины, как режет глаза блеск перламутровой накладки на рукоятке стилета. Она же была одной из тех неожиданных волн, что придают инструменту надлежащий тон.

Вильчиньский – Изабелла Чарторыйская:

В 1806 году, через сорок лет после из романа, за неделю перед своей смертью - Вильчиньский встречает свою первую любовь, княгиню Изабеллу:

...Самым ужасным было то, что она оделась, словно юная девушка. Искусственные цвета на лице будили жалость. Обнаженные плечи поглощали беленькую пудру в углубления сморщенной кожи и казались плохо надутыми костями, которые солнце излишне высушило. Спина стонала в зажиме корсета (под ней была палатка платья, над ней – смятая шея), с другой же стороны – приподнятый бюст с синими жилками, которых не закрывал веер, мечущийся то в одну, то в другую сторону. С изумлением глядел он на огрубевшие в суставах пальцы, на обвисшие мешки под подбородком и ушами, на щеки с массой мушек и краснеющий нос, на подведенные краской брови, на лоб, на котором следы оспы, ранее совершенно не имеющие значения, теперь буквально вопили об уродстве. Лишь в глазах этой женщины осталось нечто от затаенной прелести молодости. Слушая ее голос, он чувствовал себя в замешательстве, его пронзало чувство пустоты,ледовый холод и печаль, что время все сильнее расцарапывает воспоминания, чем следовало бы, и что даже этого ему не пощадили.

Она что-то говорила, а он молчал; все время глядя на ее лицо, и ему казалось, что где-то уже видел множество подобных лиц. То были лица путешествующих в дилижансе, которые на месте так долго, как длится путешествие, а потом исчезают из жизни. Все было чужим: лоб, волосы, выражение губ. А когда-то говорила, что сильно любит его...

"Лет проходящих поток все уносит,

Сердце когда-то тоже умирает.

С безразличием проходишь мимо врага,

Ты же перестаешь желать, узнавать.

Встретишь ту, которую любил когда-то,

И не скажешь ей ни слова..."

(Атанас Далчев, "Сердце когда-то тоже умирает").

Смерть Вильчиньского:

Лицо его после смерти было красивым, как при жизни, вот только совершенно иное: деликатное, с выражением спокойной радости, какого никто и никогда у него не видел, а руки маленькие – словно у женщины, так что казалось просто невероятным, что эти алебастровые ладони могли раздавливать с силой железных клещей.

ОКОНЧАНИЕ:

"Пора писать завещание.

Выбираю откровенных людей

Что идут потоком против течения

И всякий рассвет

Под водопадом у скал

Забрасывают удочку в поток

Возле мокрого камня.

Они, заявляю, наследуют

Гордость мою, поскольку сами

Из народа, которого никто

Не соблазнил, ни Дело, ни Правительство.

Не из рабов оплеванных,

Ни из плюющих тиранов (...)

Я оставляю веру и гордость

Чистым сердцем и храбрым юношам.

Пускай идут по горным склонам

И когда мир растрескивается

Забрасывают удочку у скал.

Я сам был из того же металла

Пока не сломало меня кресло

И подчеркнутый шрифт.

(...) если должно меня

Встретить, зло какое –

Смерть друзей и смерть

Всякого благодарного взгляда

Из-за которого у меня запирало дух –

Они будто облака на небе

Когда бледнеет горизонт.

Или словно сонный птицы крик

Там, где становится все темнее".

(Уильям Батлер Йейтс, "Башня")

Примечания

1

Троки – нынешний Тракай.

2

Мариенбург – теперь польский Мальборк.

3

Смертью язычника Христа прославляют (лат.).

4

Великий Магистр, Великий Комтур, Главный Маршал, Великий Госпитальер и Казначей Ордена (нем.).

5

Отпускаю твои грехи во имя…

6

Единственная дорога спасения – в службе Божьей, остальное – суета… Понимаешь?... Действуй с умом, и да деется воля Божья… Без промедления!

7

Игнаций Ходжко написал о нем в своих "Литовских образах": "телом и душой преданный крестоносцам". – Прим. В.Л.

8

Согласно словам Ходжко, человека эта звали Кучуком; в соответствии с другими источниками: учиком или Кучыком. Различные источники сообщают разновидности имен: Прора (Прокша, Прокса) и Зыбентей (Зибентий, Зыбентей, лисица зибентей). Им должны были помогать два горожанина из Кревы: Гедко (Галько) и Мослев (Мостев). Согласно некоторых сообщений, Мостов (Мостув) был братом Бильгена, следовательно, то ли Ходжко ошибается, делая Прору братом Бильгена, либо у Бильгена было два брата; а может Мостев и Прора – это один и тот же человек. – Прим. В.Л.

9

Холм Бируте в Паланге - символ любви к родному краю, самая значительная точка на морском побережье Паланги. Это жертвенный холм литовцев, на котором хранили священный огонь. Его и сторожила жрица Бируте. Она была женой великого князя литовского Кястутиса и матерью великого князя Витауса. Бируте всю жизнь провела в Паланге и подчинила всю себя служению древним языческим богам. Первые обозначения Горы Бируте на больших картах относятся к 17 веку. Лишь в 1989 году на холме открыли древне-языческое капище во время археологических раскопок. Сначала здесь была сооружена деревянная, а в 1869 году по проекту К. Майера восьмиугольная из красного кирпича часовня. Витражами же ее украсил в 1976 году художника Л. Поцюса. Полюбоваться ими следует в часовне, а скульптурой К. Тулене "Тебе, Бируте", которая считается заступницей влюбленных - у подножия горы. (https://planetofhotels.com/guide/ru/litva/palanga/gora-birute )

10

Так и хочется написать: "Париж нервно курил в сторонке", так как это более соответствует содержанию.

11

- Что сделает из меня этот дым?!

- Окорок, Сир!

12

Тут Автор чего-то напутал. Трубаду́ры (фр. troubadours, окс. trobador) — средневековые поэты-музыканты (инструменталисты и певцы), преимущественно из Окситании. Творчество трубадуров охватывает период с конца XI до XIII веков, его расцвет пришёлся на XII — начало XIII века. Трубадуры слагали свои стихи на провансальском, разговорном языке части Франции, простирающейся на юг от реки Луары, а также примыкающих районов Италии и Испании. Они активно участвовали в социальной, политической и религиозной жизни общества того времени. После альбигойского крестового похода исчезли совсем, оставив после себя богатое культурное наследие. Скорее всего Лысяк имел в виду ярмарочных актеров.

13

Tandem – с латыни: наконец-то, окончательно, в конце концов. Любимое словечко Станислава Августа.

14

Басёр (basior) – матерый, старый волк (диал.), но еще – бич.

15

- Ах, эта ярость, прозванная ревностью (ит.)

16

Ревность – чувство для простаков, и сильно устаревшее (ит.).

17

А замените букву "м" на букву "к" – и все сразу же станет ясно.

18

Piccola nudita – небольшая нагота (ит.).

19

Осадить медь на серебре?

20

Венгерский хрусталь (kryształ więgerski), но может быть и венгерский королевский мрамор…

21

Неволю миром называют (лат.)

22

Буквально: Заткнись, наконец (нем.), но можно перевести, как: Не суйся!

23

Новый союзник доброго дела (фр.).

24

Из жаркой любви к кресту (лат.).

25

От "рацимор" -- сорт бархатной ткани, употреблявшейся в XVIII веке для пошива летних контушей и шлафроков в Польше (https://ru-history.livejournal.com/2730323.html ).

26

Герои Дюма, Гюго (Жан Вальжан), Бальзака. Ксёндз Робак (червяк) – персонаж "Пана Тадеуша" и "Дзядов" Мицкевича.

27

"Фамилия" (Familia) – название партии, образованной в средине XVIII века, сгруппировавшейся вокруг магнатских родов Чарторыйских и Понятовских, стремящейся к внедрению общественно-конституционных реформ в Речи Посполитой Обоих Народов. Конфедерация Фамилии 1764-1766 гг. считается конфедератской попыткой государственного переворота.

28

Здесь: бал-маскарад.

29

Венгерское ругательство, приблизительно соответствует нашему "Черт подери!".

30

С Богом!

31

Венгерское ругательство, соответствующее польскому "psiakrew!".

32

Головной убор католического епископа в форме сдавленного сверху и арочным завершением цилиндра.

33

Конвокационный сейм 1764 года — конвокационный сейм, заседавший с 7 мая по 23 июня 1764 года в Варшаве, созванный и объявленный конфедеративным для приготовления к выборам Станислава Августа Понятовского. Провёл широкие реформы строя Речи Посполитой. Его заседаниями руководил маршалок Адам Казимир Чарторыййский. Для скорейшего проведения прений королевский замок в Варшаве и Краковское Предместье окружили отрядами российских войск с пушками и придворными полками Чарторыййских.

34

О судьи! Ваши приговоры я судит стану.

35

Денди, щеголь (фр.)

36

Иога́нн Иоахим Ви́нкельман (1717-1768) — немецкий искусствовед, основоположник современных представлений об античном искусстве и археологии.

37

Имеется в виду герой романа "Путешествие в загробный мир" (1749) Генри Филдинга.

38

Обращение к незамужней женщине, девушке в Дании.

39

Никогда не имел дела с подобным (фр.) (дословно: никогда с таким не спал).

40

См. сноску 28.

41

Августовка (польск. augustówka) — тип польской сабли отличающийся наличием на клинке надписей и изображений в честь одного из трёх польских королей носивших имя Август — Августа II, Августа III или Станислава Августа Понятовского. Каких либо конструктивных отличий или других, помимо изображений, характерных признаков, августовки не имели. В этом отношении августовки продолжили традицию других польских "именных" сабель названных в честь королей: баторовки (в честь Стефана Батория), зигмунтовки (в честь Зигмунта III Вазы), яновки (в честь Яна III Собеского).

42

Тип очень сложной гарды, "корзинка".

43

Изучающие астрономию прекрасно знают, что Воз это славянское название Большой Медведицы, так что пассаж В. Лысяка не совсем понятен...

44

Все мы попугаи, обезьяны и козлы рогатые (ит.).

45

Ризали́т или резалит — часть здания, выступающая за основную линию фасада во всю его высоту. Ризалит обычно расположен по центральной оси здания. Различают также средние, боковые и угловые ризалиты.

46

Ян (Иоганн) Зигмунт Дейбл фон Гаммерау (1687? — 1752) — работавший в стиле рококо саксонский архитектор первой половины XVIII века, который работал при дворе короля Речи Посполитой, курфюрста Саксонии Августа II Сильного.

47

Так у Автора: "Eto blatnaja prawda" (по законам польского языка следовало бы читать: "Ето блятная правда"). Возможно, В. Лысяк имел в виду: "блядская правда"? Но нет, в сноске с переводом написано: "Это чертова правда (To cholerna prawda). Так что, возможно, наше предположение и верное.

48

Вот заметьте, практически никогда зарубежные авторы – даже очень хорошие – не способны передать русские ругательства и мат в повседневной речи. Ну что, нельзя найти адекватного русского, заплатить ему, напоить его и записать его речь?

49

Этот рассказ входит в книгу Вальдемара Лысяка "MW".

50

Вот что значит – не везет (фр.)

51

О Боже! Конченый я человек! (фр.)

52

Высшая сила.(фр.)

53

Поклонялся прекрасной незнакомке (фр.)

54

Ахат  — часто упоминаемый в Энеиде храбрый троянец, солдат и оруженосец, верность которого его повелителю Энею вошла в поговорку.

55

Шостак, шустак или шестигрошовик — серебряная (позднее — биллонная) монета Польши, Великого княжества Литовского и Речи Посполитой достоинством в шесть грошей, чеканившаяся с 1528 по 1795 годы. В 1707—1709 годах в разгар Северной войны как подражание польскому шостаку в Москве чеканилась монета, получившая название шестак. Оккупационные деньги шестак и тинф (тымф, тынф, тинф или тымпф, тимпфа — первоначально биллонная (неполноценная) монета Речи Посполитой, чеканившаяся в 1663—1666 годах. Являлась неполноценной кредитной монетой, которая имела номинальную стоимость в 30 грошей, а реально содержала серебра на сумму в 12—13 грошей).были отчеканены в Москве в 1707—1709 годах в разгар Северной войны. Шестак — полтинфа (принудительный курс). Фактический рыночный курс — 1/3 тинфа.

56

Так называли микстуру.

57

Ben toccato - Можно перевести как "В самое яблочко" – итальянская похвала для удачного саркастического высказывания или предсказания.

58

Будь благословенна!... Благословен будь породивший тебя отец!... Ах, дорогая!... Припадаю к твоим ногам! (ит.)

59

Ибо таков наш каприз! (фр.)

60

Прелестное дитя! (фр.)

61

Нечто пикантное? (фр.)

62

Это самое подходящее определение, дорогой мой! (фр.)

63

Это довольно-таки легкомысленная красотка, Ваше Величество… Но она по-настоящему прелестна. Первый сорт! Привести ее? (фр.)

64

Плевать… чего бы это не стоило (фр.)

65

Ничего себе (ит.) Это окончательно (фр.).

66

Любовное письмецо (фр.).

67

Это нечто такое, от чего нельзя отказаться (фр.).

68

Да благословит тебя Господь! (ит.).

69

Ненавижу чернь и избегаю ее (лат.)

70

Немного пообщаться с чернью (фр.)

71

Это не то (фр.)

72

Изумительная женщина! И это не первая встречная - поперечная, ваше величество! (фр.)

73

Здесь: К черту! Дословно: Тело Вакха (ит.)

74

Ничего страшного, приятель, ничего страшного (ит.)

75

Дьявол проклятый (ит.)

76

Мне это подходит, мне это на руку (фр.)

77

Подска́рбий — чин в Речи Посполитой, соответствующий нынешнему казначею.

Референдаж – чин в судебных и гражданских органах власти Речи Посполитой.

78

При́мас, в Римско-католической Церкви и Англиканской Церкви почётный титул церковного иерарха в стране, обладающего высшей духовной юрисдикцией над прочими епископами страны. В Православных Церквях используется аналогичный титул "предстоятель".

79

Такова вот ваша терпимость! (нем.)

80

Правление любовниц (фр.)

81

Изумительно! (замечательно) (нем.)

82

Да восславится Иисус Христос!

Во веки веков, к вашим услугам. (лат.)

83

Слава Богу! (лат.)

84

Здесь что-то не то, первые удачные опыты по никелированию были проведены в начале ХХ века.

85

Здесь: "Чувствуйте себя, как дома" (англ.)

86

Н-да, похоже, Автор чего-то не додумал. Пуленепробиваемый жилет (бронежилет), а не кираса, в то время как первые бронежилеты из стеганой хлопчатобумажной ткани и шелка появились в Корее XIX века. К средине этого же столетия пуленепробиваемые (защищающие от пистолетных пуль с 10 шагов, от винтовочных – приблизительно с 200 м) жилеты ценой по 5-7 долларов рекламировались в США. Но в Польше, в средине XVIII столетия?...

87

Гори́ция — город и коммуна в итальянском регионе Фриули-Венеция-Джулия на границе со Словенией, административный центр одноимённой провинции. Город расположен на левом берегу реки Изонцо.

88

А́нджей Стани́слав Залу́ский (1695-1758) — католический прелат, епископ Луцка с 19 ноября 1736 года по 8 марта 1739 год, епископ Хелмно с 8 марта 1739 года по 12 марта 1746 год, епископ Кракова с 12 марта 1746 года по 16 декабря 1758 год, брат Юзефа Анджея Залуского. Залуский был епископом и коронным канцлером. Кроме ряда синодальных постановлений, которыми он старался упорядочить внутренний строй католического духовенства в Польше, Залуский известен ещё и своей благотворительностью и меценатством: он поддерживал учёных и усердно помогал брату при составлении его знаменитой библиотеки.

89

По-польски "poseł" это "депутат", "представитель", "посланец".

90

Лечение болезни в зародыше (лат.)

91

Более-менее (лат.)

92

Не столько из желания, сколько из уважения (лат.)

93

Lettre de cachet (с фр. — "письмо с печатью") — в абсолютистской Франции приказ о внесудебном аресте того или иного человека в виде письма с королевской печатью. Эти письма были примечательны тем, что в уже подписанных документах оставлялось свободное место, где можно было указать имя и фамилию любого человека. Lettres de cachet были отменены во время Великой французской революции как символ абсолютистского произвола.

94

Так в тексте: Prakliatyj.

95

Вот даже странно, Автор, который тщательно проверяет исторические и искусствоведческие "узкие места" своих книг, не мог попросить кого-нибудь, знакомого с математикой проверить очередной вариант легенды "о зернах на шахматной доске"? Итак, за тридцать дней оптовик должен был передать Герцлю 1 + 2^1 + 2^2 + 2^3 + ... + 2^29 + 2^30 зерен, что равно 1 905 891 747 зерен. Одно зерно пшеницы, в среднем, весит около 35-40 мг (0,00000035 – 0,000000040 т). Правда, в Нэте нашлись и другие значения веса пшеничных зерен: гран (англ. grain, нем. Grän, итал. grano - зерно) - единица измерения веса монет, различная в разные времена и в разных странах. Первоначально 1 Г. должен был соответствовать весу 1 зерна пшеницы. В Англии Г. равнялся 0,0455 г, с 1526 г. - 0,0648 г ( = 1/5760 фунта) , в Нидерландах - 0,0534 г, в Германии с 1524 г. - 0,812 г ( = [1/288 парки) . Венский Г. равняется с 1766 г. 0,0582 г ( = 1/4824 венской марки) . То есть, для первого приближения по весу наше зерно будет весить 667,062 – 762,356 тонн. Ясно, что эти тонны зерна стоят больше 150 кг говядины, но получить такую уж существенную сумму в золоте на покупку "нескольких процветающих "дел" – это вряд ли... Нужно было заключать договор хотя бы на месяц из 31 дня, тогда зерна было бы вдвое больше.

96

См. сноску 78.

97

Пепельная среда — день начала Великого поста в латинском обряде католической, англиканской и некоторых лютеранских церквей. Отмечается за 46 календарных дней до праздника Пасхи. В католицизме в этот день предписывается строгий пост. В православии соответствует чистому понедельнику.

Content

Лысяк Вальдемар Молчащие псы

Примечания