Найджел Уорбертон

Краткая история философии

Nigel Warburton

A Little History of Philosophy

© 2012 by Nigel Warburton

© Чурносов И. М., перевод на русский язык, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Глава 1. Человек, который задавал слишком много вопросов. Сократ и Платон

Около двух тысяч четырехсот лет назад в Афинах одного человека приговорили к смерти за то, что он задавал слишком много вопросов. Конечно же и до Сократа существовали философы и философия, однако, можно сказать, что по-настоящему все началось именно с него. Если у философии есть святой покровитель, то это как раз Сократ.

Он был курнос, невысокого роста, одним словом – неказист и немного странен. Сократ плохо вписывался в окружающую его действительность. Несмотря на то что на вид он был некрасив (а зачастую еще и немыт), харизмой он обладал потрясающей, и острым, как бритва, умом. Его современники говорили, что никогда не существовало и не будет существовать человека, подобного Сократу, что он неповторим.

Помимо всех перечисленных выше положительных качеств, Сократ обладал, в глазах многих людей, одним весьма существенным недостатком – он был въедлив. Он и сам это прекрасно осознавал и даже сравнивал себя с назойливой мухой, которая раздражает человека, но не приносит ему особого вреда. К сожалению, далеко не все были согласны с подобной оценкой. Таким образом, для одних Сократ был предметом обожания, для других – источником опасных идей.

В молодости Сократ принимал участие в Пелопонесской войне против спартанцев и их союзников. В зрелости он сутки напролет занимался тем, что слонялся по рыночной площади Афин, приставая к окружающим со своими нелепыми вопросами, ответы на которые казались очевидными. Но так было лишь на первый взгляд.

Так, в своем разговоре с юношей Эвтидемом, Сократ спросил, можно ли считать добродетельным того, кто обманывает других. Эвтидем ответил: конечно же нельзя! – это казалось ему очевидным. Хорошо, задал следующий вопрос Сократ: допустимо ли с точки зрения добродетели обманом отнять нож у того, кто собирается с помощью этого ножа покончить с собой? – ведь и в этом случае мы вводим другого человека в заблуждение.

Таким образом, использовав пример от противного, Сократ доказал Эвтидему, что его убеждение, согласно которому тот, кто обманывает, ни при каких обстоятельствах не может быть добродетельным, ошибочно. Скрипя зубами, юноша был вынужден согласиться.

Раз за разом Сократ убедительно демонстрировал, что люди, с которыми он беседовал на рыночной площади, позволяют себе думать, что знают что-то, тогда как на самом деле они не знают ничего. Скажем, военачальник мог искренне полагать, что он знает, что такое «храбрость», однако, поговорив некоторое время с Сократом, он, окончательно запутавшись, уходил в расстроенных чувствах, полный сомнений в своих прежних убеждениях.

Сократ обожал демонстрировать людям границы их понимания, а также ставить под сомнение постулаты, на которых строились умозаключения собеседников. Для него день был прожит зря, если ему не удалось кого-то заставить признать свое невежество. Ведь гораздо лучше знать, что ты чего-то не знаешь, нежели продолжать верить в то, чего на самом деле нет или в чем ты уж точно ошибаешься.

В те времена в среде богатых людей было принято отправлять сыновей в Афины на обучение к софистам. Последние занимались тем, что за большие деньги обучали всех желающих искусству риторики – написанию и произнесению речей. Сократ же, наоборот, не требовал платы со своих учеников. Он утверждал, что если он сам знает, что ничего не знает, то как он может чему-либо научить? Подобный довод почему-то не останавливал поток желающих послушать его рассуждения. Понятное дело, что у софистов был повод недолюбливать его.

Однажды друг Сократа по имени Херефонт отправился к оракулу при храме Аполлона в Дельфах. Пифия – жрица-прорицательница – была пожилой мудрой женщиной, и даже, как утверждали многие, обладала способностью заглянуть в будущее. К ней можно было обратиться с любым вопросом. По традиции, ответы, которые она давала, были в форме загадки. Поэтому легко представить удивление Херефонта, когда на его вопрос, существует ли на всем белом свете человек, более мудрый, чем Сократ, ответ был однозначным: «Нет. На свете нет никого мудрее Сократа».

Когда Херефонт рассказал об этом философу, тот сначала не мог поверить услышанному. «Как же я могу быть мудрейшим человеком в Афинах, если мои познания столь ничтожны?» – вопрошал он. Более того, он посвятил многие годы на то, чтобы найти человека, который превосходил бы его в мудрости. Но в конце концов Сократ осознал, что имела в виду пифия, и что на самом деле, дав подобный ответ, она не ошиблась. Многие люди могут быть хороши во многих вещах. Например, плотник разбирается в столярном ремесле, а солдат – в военном деле. Однако ни того ни другого нельзя назвать мудрецом. Чтобы предупредить вопрос, почему так, нужно понять, что такое философия и кто такой философ.

Вот самое простое определение: слово «философия» с греческого переводится как «любовь к мудрости», а философ – это тот, кто занимается философией. Западная традиция в философии берет свое начало в Древней Греции, откуда она практически без изменений (если не считать периодическое влияние восточных концепций) распространилась в другие страны мира.

В основании философии до сих пор лежит сформулированная еще Сократом идея, что мудрым является не тот, кто много знает и умеет, и уж, конечно, не тот, кто безоговорочно верит авторитетному мнению других, а человек, размышляющий, задающий вопросы и пытающийся понять природу Вселенной. Современные философы, подобно Сократу, задают непростые вопросы, ищут доказательства своей точки зрения и пытаются дать ответ на вопрос о том, какова природа реальности и как нам жить в ней.

Однако у них, в отличие от Сократа, есть преимущество в виде двадцати пяти веков философской традиции. В данной книге речь и пойдет об истории западной философской мысли – истории, которая началась с Сократа.

Сократ был мудр, потому что никогда не прекращал задавать вопросы. Он всегда был готов обсудить свои идеи со всем желающими оспорить их. По его мнению, жизнь имеет ценность только тогда, когда ты задумываешься о том, что ты делаешь. Тот же, кто не обременяет себя такими мыслями, подобен скоту и не может носить гордое имя человека.

Предпочитая устную речь письменной, Сократ никогда не записывал свои мысли. Ведь слова в книге мертвы, они не способны ответить на ваши возможные возражения или немедленно объяснить то, что вы не поняли. По этой причине разговор лицом к лицу всегда предпочтительнее. Помимо прочего, если ты понимаешь, к какому роду людей относится твой собеседник, то можешь изменить свою речь так, чтобы он ее лучше понял.

Из-за того, что Сократ отказывался записывать свои мысли и суждения, бо́льшая часть того, что мы о нем знаем, дошло до нас благодаря его ученику Платону. Платон изложил беседы своего учителя с другими людьми. «Диалоги» Платона являются не только образцом философской мысли античности, но и признанным шедевром мировой литературы. С определенной точки зрения, Платона можно даже назвать Шекспиром своего времени. Только прочтя его диалоги, мы можем по-настоящему понять, почему одних Сократ восхищал своим умом, а других – выводил из себя.

Правда в реальности все несколько сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Мы никогда не можем с абсолютной уверенностью утверждать, записывал ли Платон слова учителя доподлинно или же вкладывал свои идеи в уста литературного персонажа по имени «Сократ».

Так, многие полагают, что идея о том, что мир на самом деле не такой, каким он кажется, принадлежит именно Платону, а не его учителю. Платон утверждает, что представления большинства людей об окружающем мире ошибочны, а то, что кажется нам реальным, на самом деле является всего лишь иллюзией. Только философы знают, каков этот мир на самом деле. И истину о природе реальности поможет обнаружить разум, но никак не чувства.

С целью иллюстрации своих воззрений Платон использует метафору пещеры. В воображаемой пещере лицом к стене с рождения сидят люди, прикованные цепями так, что они не могут повернуться. За их спинами располагается источник света, и единственное, что они могут видеть, – тени, падающие на стену пещеры. То есть для этих людей тени – единственная реальность. И вот однажды один из узников освобождается от своих оков и поворачивается лицом к свету. Поначалу он ослеплен, но постепенно его глаза привыкают, он осматривается и наконец понимает, где находится. Он выходит из пещеры наружу и видит другой мир, но когда возвращается назад и рассказывает своим товарищам о том, что он увидел, ему никто не верит.

Конечно, это вольное изложение знаменитой притчи (вы можете ознакомиться с ней в 7-й книге «Государства» Платона), но суть в том, что человек, который избавился от своих оков, – это философ, который способен разглядеть за внешней шелухой то, что действительно важно. Обыватели же обычно довольствуются тем, что видят их глаза, они не задумываются о природе вещей – каковы они на самом деле. Внешнее всегда обманчиво, а то, что мы видим, – это лишь тени на стене.

Метафора пещеры является прекрасной иллюстрацией теории идей Платона, и давайте еще немного поговорим на эту тему. За свою жизнь вы, без сомнения, множество раз видели предметы круглой формы. Но был ли среди них хотя бы один, форма которого представляла бы собой идеальный круг? Вряд ли. Ведь, согласно определению, окружность – это замкнутая кривая, все точки которой равноудалены от центра. В реальности подобное не встретишь. Но если бы вы спросили об этом Платона, то он сказал бы вам, что идеальная окружность – это идея, или представление о том, какой должна быть форма окружности. То есть, чтобы понять, что такое окружность, нужно сосредоточить свое внимание не на конкретных предметах, встречающихся в реальности (каждый из них в чем-то да отклоняется от идеала), а на идее окружности.

Платон также утверждал, что для того, чтобы понять, что такое благо, нам нужно попытаться изучить благо само по себе, а не отдельные конкретные примеры, свидетелями которых мы стали. В этом отношении философы превосходят обычных людей, так как абстрактное мышление у философов более развито, и они не отвлекаются на соблазны окружающего мира, которыми нас постоянно искушают органы чувств.

Так как лишь философы способны к постижению подлинной реальности (мира идей), то именно в их руках должна быть сосредоточена вся полнота политической власти. В своей самой знаменитой книге под названием «Государство» Платон описывает идеальное, с его точки зрения, общество. Во главе такого общества стоят философы. Они получают специальное образование, но должны пожертвовать своим комфортом ради благополучия других граждан. Им подчиняются солдаты, обученные защищать свою страну, и рабочие. Предполагалось, что эти три «касты» будут уравновешивать друг друга, так же как разум уравновешивает желания и эмоции. Но, к сожалению, предложенная Платоном модель общества является глубоко антидемократической, поскольку в ее основе лежат ложь и насилие.

Философ также предлагал запретить многие искусства, поскольку они якобы еще больше искажают реальность, ведь художник изображает картину мира такой, какой она ему представляется, а не такой, какой она на самом деле является.

В идеальном государстве Платона каждый аспект жизни находится под контролем властей. Сегодня мы назвали бы подобное государство тоталитарным. Философ же полагал, что разрешить людям голосованием определять политику государства – все равно что позволить пассажирам самим управлять кораблем: и в том и в другом случае лучше довериться профессионалам своего дела.

Афины V века до н. э. существенно отличались от идеала, описанного Платоном в «Государстве». Несмотря на тот факт, что только десять процентов населения города имели право голоса, это великолепный пример одной из первых в мире демократий. Да, верно, ни рабы, ни женщины не могли участвовать в делах государства, однако те, кто имел статус гражданина, были равны перед законом, и благодаря сложной системе жеребьевки каждый мог поучаствовать в процессе принятия решений.

Но вернемся к Сократу. Нельзя сказать, что Сократ пользовался поддержкой и любовью среди подавляющего большинства афинян. Скорее наоборот. Многие полагали, что Сократ опасен, так как своими речами он подрывает законную власть. В 399 году до н. э., когда Сократу было 70 лет, некий Мелет, сын Мелета из Питтоса, подал на него в суд. Сократа обвинили в богохульстве, а также в том, что он поощряет юношей в недостойном поведении, настраивая их против властей. Оба обвинения были весьма серьезны, но сегодня трудно сказать, насколько они соответствовали истине. Сократ действительно мог высмеивать в своих речах афинскую демократию и пренебрежительно отзываться об официальной религии, это было бы вполне в его духе. Важно другое – большинство афинян поверили в то, что обвинения справедливы. Когда вопрос о виновности Сократа был вынесен на голосование, больше половины членов судейского жюри признали: да, виновен. Вероятно, если бы Сократ захотел, он мог бы построить свою защиту так, чтобы выйти сухим из воды, но он поступил иначе. Будучи верным себе и своим привычкам, он еще сильнее разозлил судей, заявив, что заслуживает не наказания, а награды в виде обеда за государственный счет, что было высшей честью в Афинах. Как вы понимаете, ничем хорошим это закончиться не могло.

Сократа приговорили к смерти, заставив принять яд цикуты, – цикута вызывает постепенный паралич всего тела. Философ попрощался с женой и тремя сыновьями, а затем собрал вокруг себя своих учеников. Он говорил, что никогда бы не предпочел смерти тихую жизнь без новых вопросов, требующих ответа. Все нужно ставить под сомнение, и он никогда не пойдет наперекор этому принципу. Сказав это, Сократ принял яд и умер.

Тем не менее для нас Сократ продолжает жить в диалогах Платона. Человек, который скорее умрет, нежели перестанет задавать вопросы и думать о том, какова же реальность на самом деле, вдохновил многих философов.

Конечно же, нельзя забывать и о том влиянии, которое Сократ оказал на свое ближнее окружение. Помимо Платона, другим его выдающимся учеником был Аристотель, но это уже совсем другая история.

Глава 2. Истинное счастье. Аристотель

«Одна ласточка весны не делает». Может показаться, что эта фраза вышла из-под пера Шекспира или другого великого поэта. На самом деле она принадлежит Аристотелю[1] и впервые встречается в его книге под названием «Никомахова этика», которую философ посвятил своему сыну Никомаху. Аристотель хотел подчеркнуть: точно так же, как одной ласточки (или одного теплого дня) недостаточно, чтобы заключить о приходе весны, редкие проблески радости еще не составляют подлинного счастья. К тому же он полагал, что дети не могут быть по-настоящему счастливы. Для современного читателя последняя мысль звучит абсурдно, ведь если даже дети несчастливы, то кто тогда счастлив в этом мире? Этот пример отлично показывает, насколько наше понимание счастья отличается от воззрений Аристотеля. Философ, живший две с половиной тысячи лет назад, полагал, что понять, был ли счастлив человек, можно только «на дистанции», когда пройдет время. А дети только начинают свой жизненный путь, поэтому невозможно заранее сказать, будет ли им сопутствовать счастье или нет.

Аристотель был учеником Платона, который, в свою очередь, учился у Сократа. Вместе они образуют одну из первых «философских династий». В дальнейшем подобное будет случаться не раз, ведь гении не возникают из ниоткуда. Довольно часто для того, чтобы талант проявился во всем своем блеске, необходим достойный учитель. Но при всем том философские воззрения этих троих весьма отличаются друг от друга. У каждого было свое, отличное от других, видение многих проблем и свой подход к их решению. Сократ был феноменальным оратором, Платон – великолепным писателем, Аристотель же интересовался всем на свете. Если первые двое полагали, что видимый мир есть лишь бледное отражение подлинной реальности, познать которую можно только путем абстрактных размышлений, то Аристотель стремился вникнуть в мельчайшие подробности окружающего мира.

К сожалению, большая часть дошедших до нас работ Аристотеля – всего лишь конспекты его собственных лекций. Но даже в таком урезанном виде его воззрения оказали сильнейшее влияние на всю западную философию. Стоит отметить, что Аристотель был не только философом, он также интересовался зоологией, астрономией, историей, политикой и театральным искусством.

Аристотель родился в Македонии в 384 году до н. э. После обучения в академии Платона и работы домашним учителем наследного принца, вошедшего в историю под именем Александра Македонского, или Александра Великого, он основал в Афинах лицей, который стал одним из самых знаменитых учебных заведений античности; в этот лицей со всего мира стекалась самая разная информация, начиная с вопросов политического устройства и заканчивая биологией. Еще там была роскошная библиотека. В центре знаменитой фрески Рафаэля под названием «Афинская школа» изображены идущие вместе Платон и Аристотель, и если первый указывает на небо, что, по-видимому, символизирует мир идей, то второй, наоборот, указывает вниз, тем самым подчеркивая свой интерес к миру реальному. И если Платон мог предаваться философским размышлениям, сидя в своем любимом кресле, то Аристотелю этого явно было недостаточно, он хотел буквально под лупой изучить окружающий мир. По мнению Аристотеля, единственный способ постичь что-либо состоит в том, чтобы подробно изучить разные субъекты или объекты, входящие в множество. Иными словами, чтобы понять, что такое кошка, нужно изучить как можно больше кошек, а не размышлять о некой идеальной кошке.

Одним из центральных вопросов философии Аристотеля является вопрос о том, как человек должен жить. И Сократ, и Платон также пытались найти ответ на этот вопрос. С высоты наших дней можно даже сказать, что попытки разобраться с этим стали важнейшим стимулом, побуждающим людей изучать философию. Конечно же, Аристотель не мог не предложить своего видения этой проблемы, и у него, на первый взгляд, все просто: нужно стремиться стать счастливым.

Но что значит «стать счастливым»? Вот это уже сложнее. В наши дни большинство людей скажут, что по-настоящему счастлив тот, кто умеет получать удовольствие от жизни в любой форме, будь то посиделки с друзьями, посещение музыкальных фестивалей или картинных галерей, путешествие в дальние страны или же чтение хорошей книги. Всё вышеперечисленное, по мнению Аристотеля, и правда может стать частью «хорошей жизни». Однако это не означает, что жизнь, прошедшая в погоне за удовольствиями, сделает человека счастливым. В своих работах Аристотель использовал термин эвдемония, который можно перевести не только как «счастье», но также как «процветание» или «успех». То есть эвдемония – это нечто большее, нежели просто удовольствие от поедания любимого мороженого или радость при победе любимой спортивной команды. Эвдемония, в понимании Аристотеля, не имеет ничего общего с краткими моментами блаженства отдельно взятого индивида. Современному человеку довольно трудно понять, что для древних греков эвдемония – это собирательная категория, поскольку мы привыкли полагать, что счастье или же несчастье – это то, что мы испытываем в данный конкретный момент, и ничего более.

Представьте цветок. Если у него будет в достатке света, воды и удобрений, то он вырастет и распуститься. И наоборот, если не ухаживать за ним, держать в тени, не поливать, он зачахнет и умрет. Человек во-многом подобен цветку, единственное отличие состоит в том, что мы свободны выбирать, как нам поступить.

Аристотель был убежден в существовании единой для всех «человеческой природы», или, как он называл это, «общей функции». Из этого, по его мнению, следует, что существует образ жизни, который наилучшим образом подходит всем людям без исключения. А так как от животных мы отличаемся лишь разумом, то и наилучшим образом жизни для нас будет тот, при котором наиболее активно используются наши способности к мыслительной деятельности.

Это может показаться странным, но Аристотель был убежден, что на нашу эвдемонию может повлиять даже то, о чем мы не можем знать, – например, события, которые произойдут уже после вашей смерти. Если вынести за скобки представления о существовании загробной жизни, то как такое вообще возможно? Предположим, у вас есть сын, и то, насколько вы счастливы, зависит и от его благополучия в будущем. Предположим также, что после вашей смерти ваш сын серьезно заболел. По мнению Аристотеля, это не может не оказать влияния на вашу эвдемонию. Иными словами, ваша реальная жизнь, здесь и сейчас, будет хуже, даже несмотря на то что вы не знаете о том, что произойдет.

Этот пример отлично демонстрирует, что для древних греков счастье – понятие совокупное. Оно включает в себя не только то, насколько человек был успешен по жизни, не только его преходящие радости, но и события, о которых человек ничего не знает и которые не может никак на них повлиять.

Таким образом, главный вопрос, который должен стоять (и стоит) перед каждым человеком, по мнению Аристотеля, сводится к следующему: «Что мы можем сделать, чтобы повысить свои шансы добиться эвдемонии?» Ну и что? Для этого, полагал философ, нам нужно воспитать в себе правильные черты характера. Иными словами, в определенных обстоятельствах нужно испытывать правильные эмоции, что, в свою очередь, приведет к правильным поступкам. Конечно же, тут многое зависит от воспитания, ведь наилучший способ обзавестись хорошими привычками – начать практиковать их в раннем возрасте. Хорошие привычки – это достоинство, плохие – недостаток.

Давайте-ка на примере солдата разберем такую добродетель, как храбрость. Представьте сорвиголову, которого не заботит ни собственная безопасность, ни безопасность других людей. Он идет на любой риск, даже когда в этом нет никакой необходимости. Это не храбрость, а чистой воды безрассудство, так? Про труса, который не способен преодолеть собственный страх и поступить сообразно долгу, когда требуется, мы вообще не говорим. Эталоном же храбрости будет солдат, который ради спасения гражданских лиц готов пожертвовать собственной жизнью. Если выразить это в форме определения, по-настоящему храбр не тот, кто совсем не чувствует страха, но тот, кто способен его преодолеть. Аристотель полагал, что как храбрость – это нечто среднее между трусостью и безрассудством, так и все остальные добродетели следует искать между двумя крайностями. Этот этический посыл философа известен под названием «золотой середины».

Подход Аристотеля к этике ценен не только с исторической точки зрения. Многие философы разделяют его понимание счастья и, конечно же, согласны с ним в том, что необходимо развивать в себе добродетели. Вместо того чтобы гнаться за мимолетными удовольствиями, мы должны стремиться стать лучше и поступать так, как велит наша совесть, – тогда в жизни у нас не останется сожалений.

Может показаться, что Аристотель был заинтересован исключительно в развитии человека как личности, однако это не совсем так. Он всегда утверждал, что человек – это «политическое животное». А потому, чтобы мирно сосуществовать с другими людьми, мы нуждаемся в справедливой системе управления, которая помогла бы нам побороть темную сторону человеческой природы. Эвдемонии можно достичь, только живя в обществе. То есть человек способен полностью раскрыть свой потенциал только в окружении других людей. А значит, счастье мы можем найти, выстраивая положительные связи с теми, кто нас окружает, чему, в свою очередь, способствует деятельность хорошо организованного государства.

К сожалению, гений Аристотеля привел и к нежелательным последствиям. Он был настолько умен, а его исследования – столь доказательны для своего времени, что многие из тех, кто читал его работы, полагали, что он был прав во всем. Подобное отношение привело к длительному торжеству догматизма. В течение нескольких сотен лет ученые в большинстве своем принимали суждения древнегреческого философа за истину в последней инстанции. Для них было достаточно того, что некая мысль была высказана Аристотелем, – других доказательств не требовалось. Этот вид заблуждения известен как «аргумент к авторитету» – готовность считать то или иное утверждение корректным просто потому, что оно было сделано неким «авторитетным» источником.

Как вы думаете, если одновременно сбросить с высоты металлический и деревянный шар одинакового размера, какой из них достигнет земли раньше? Аристотель полагал, что тот шар, который тяжелее (металлический), упадет раньше. На самом деле это не так – они достигнут земли одновременно. Но вот ведь какая штука, с оглядкой на авторитет Аристотеля никому и в голову не приходило утверждать обратное, пока в XVI веке Галилео Галилей не проверил это опытным путем, сбрасывая деревянный шар и пушечное ядро со знаменитой Пизанской башни. Так было доказано, что Аристотель ошибался, однако почему бы не проверить его утверждение раньше?

Полагаться на чужой авторитет при доказательстве собственных тезисов противоречит духу не только философии Аристотеля, но и философии вообще. Авторитет сам по себе ничего не доказывает. Аристотель, кстати, хотя у него и были хорошие учителя, развивал свои идеи без пиетета перед великими. Философия процветает там, где есть возможность поставить под сомнение и оспорить мнение оппонента. К счастью, во все времена существовали философы, готовые критически отнестись к тому, что другие люди почитали абсолютной истиной. Одним из таких философов был скептик по имени Пиррон.

Глава 3. Мы ничего не знаем. Пиррон

На самом деле никто ничего не знает, но даже в этом нельзя быть до конца уверенным. Более того, не стоит даже полагаться на суждения, в истинность которых ты веришь, ведь ты вполне можешь заблуждаться. Усомниться можно во всем. Таким образом, лучшее, что можно сделать, – это непредвзято смотреть на мир. Избегая поспешных суждений, мы убережем себя от разочарований.

Вы еще не запутались? Таковая суть философии скептиков – учения, которое было довольно популярно в Афинах, а впоследствии и в Древнем Риме. В отличие от Платона и Аристотеля, скептики не стремились занять окончательную позицию в каком-либо вопросе. Пожалуй, самым знаменитым и, вероятно, самым радикальным скептиком всех времени и народов был грек по имени Пиррон (ок. 365–270 до н. э.). Более эксцентричного человека трудно себе представить.

Возможно, вы убеждены в том, что много знаете. Вы, может быть, даже уверены в том, что читаете это предложение. Однако скептик поставит под сомнение этот, казалось бы, бесспорный факт. И действительно, почему вы думаете, будто вот сейчас, в эту самую минуту, вы занимаетесь чтением? А вдруг вам это только кажется? Как вы можете быть уверены в том, что все обстоит именно так, а не иначе? Ущипните себя – может быть, вы спите? Может быть, вам снится, что вы читаете? Ну ладно, хватит шутить. Если задуматься, то знаменитая максима Сократа о том, что единственное, что он знает, – это то, что он ничего не знает, также является разновидностью позиции скептиков. Однако Пиррон пошел еще дальше… и, возможно, зашел слишком далеко.

Если верить отрывочным фактам его биографии (хотя, если быть последовательным, то мы должны в них усомниться), Пиррон прославился тем, что все на свете ставил под сомнение. Как и Сократ, он не оставил нам ни строчки, поэтому все сведения о нем мы можем почерпнуть только из книг других людей, написанных спустя несколько веков после его смерти. Так, например, Диоген Лаэртский (180–240) писал, что Пиррон жил в Элиде, где был столь популярен, что его освободили от всех налогов. Мы, конечно же, не можем проверить, правда это или нет, но, согласитесь, сама идея весьма недурна.

Стоит заметить, что скептицизм Пиррона на практике проявлялся в довольно причудливой форме. И если бы не его друзья, которые часто защищали философа от последствий его скептического отношения ко всему, что только можно придумать, он бы уже много раз погиб. По всей видимости, любой радикальный скептик, если он хочет пожить подольше, должен быть или чертовски везучим, или дружить с людьми, настроенными не столь критически.

Эксцентричное поведение Пиррона было следствием его взглядов. Он полагал, что, так как наши органы чувств запросто могут ввести нас в заблуждение, то и не стоит им полностью доверять. Например, в темноте мы можем принять кошку за лису или наоборот. Или же вам может показаться, что кто-то вас зовет, тогда как на самом деле это ветер воет среди ветвей. Пиррон не исключал возможности того, сигналы органов чувств могут быть истинны, однако не исключал и обратного. И чем это ему грозило? Ну, например, в отличие от других людей, которые, увидев перед собой обрыв, останавливались, он продолжал как ни в чем не бывало идти вперед, полагая, что зрение может его обманывать и никакого обрыва там нет. Даже стоя на самом краю, даже уже падая, он сомневался в том, что это происходит на самом деле. Более того, он сомневался в том, что падение может ему повредить, – ведь нельзя же быть абсолютно уверенным в том, что рука или нога сломается. Так что спасибо друзьям, которые не разделяли его взглядов, – они его вовремя хватали за руку.

И действительно, зачем бояться собак, если у тебя нет уверенности, что они хотят тебе навредить? Что, вся стая с лаем бежит к тебе? Ну, это еще не значит, что они тебя покусают. А даже если и покусают, то еще не факт, что тебе будет больно. Или, скажем, зачем, переходя улицу, смотреть по сторонам? Ведь можно и не попасть под машину! Но даже если и попадешь, то какая разница, жив ты или мертв?

Машин во времена Пиррона не было, но каким-то невероятным образом ему удавалось, воплощая свою философию на практике, полностью отрешаться от присущих каждому человеку инстинктов и эмоций. По крайней мере, такова легенда.

Большинство историй о Пирроне слишком абсурды, чтобы считать их истинными, но какие-то из них, вероятно, и в самом деле происходили. Так, например, о Пирроне рассказывали, что он сохранял полнейшее спокойствие на палубе корабля во время ужасного шторма. Огромные волны разбивались о борт, ветер терзал обрывки парусов, все уже готовились к неминуемой гибели, и лишь Пиррон оставался невозмутимым. Ведь если то, что мы видим, не обязательно соответствует действительности, то нет никаких оснований считать, что все закончится так уж печально. Такое хладнокровие весьма похвально, и почему-то хочется верить, что эта история похожа на правду. Почему бы и нет?

В молодости Пиррон побывал в Индии. Возможно, это объясняет его необычное поведение. Ведь в Индии довольно широко распространена практика физических лишений с целью достижения внутреннего спокойствия (например, голодание, хождение по углям, подвешивание грузов к чувствительным частям тела и т. д.). Что же касается философии, то философия Пиррона близка к мистицизму, ведь мистики тоже считают мир иррациональным – недоступным для понимания разумом.

Как бы там ни было, нельзя отрицать того факта, что слова Пиррона не расходились с его делами – он жил так, как учил жить других. Его умение сохранять спокойствие в любой ситуации производило сильное впечатление на окружающих. Причина же этого спокойствия коренилась в том, что с точки зрения Пиррона все на свете может быть поставлено под сомнение. Зачем переживать, если мы все равно не знаем истинного положения вещей. И да, следует избегать окончательных суждений, так как они с высокой вероятностью являются заблуждением.

Если бы вам довелось встретить Пиррона, скорее всего вы бы сочли его сумасшедшим. Возможно, он и был сумасшедшим, но логика подсказывает, что и это утверждение следует подвергнуть сомнению. Пиррон, в свою очередь, подумал бы, что большая часть ваших убеждений несостоятельна, и они, ваши дурацкие убеждения, являются помехой вашему спокойствию. Принимать что-либо как должное это все равно что строить дом на песке. То есть, с точки зрения Пиррона, наши самые стойкие убеждений не так уж бесспорны, как нам, возможно, хотелось бы думать, и вряд ли они сделают нас счастливыми.

Пиррон искусно свел всю свою философию к следующим трем вопросам, которые должен задать себе каждый, кто хочет быть счастливым.

• Каковы вещи на самом деле?

• Как мы должны к ним относиться?

• Какую пользу мне принесет то или иное отношение к вещам?

Он ответил кратко и по существу.

Во-первых, мы никогда не сможем узнать, каковы вещи на самом деле, – это нам не под силу. Никто и никогда не постигнет подлинную природу реальности, ибо это знание недоступно простым смертным. Хотите быть счастливым, не забивайте себе голову всякой ерундой. Конечно же, в этом вопросе Пиррон расходится с Платоном (см. главу 1), который считал, что философы могут «узреть» истину путем абстрактных размышлений.

Во-вторых, нам следует избегать окончательных суждений по какому-либо вопросу, так как мы не можем ничего знать наверняка. Можно сказать и по-другому – стоит отказаться от суждений, если хочешь жить в мире с собой. Ведь любое желание – это следствие (ошибочного) убеждения в том, что одна вещь лучше другой, и когда ты не получаешь того, что хочешь, ты чувствуешь себя несчастным. К тому же ты не можешь наверняка знать, что лучше, а что хуже. По мнению Пиррона, чтобы быть счастливым, нужно быть свободным от желаний и не беспокоиться о том, что произойдет в будущем. Единственный правильный способ жить – признать, что все преходяще и нет таких событий, которые имели бы значение. Последуете этому совету – ничто не сможет поколебать вашего внутреннего спокойствия.

В-третьих, если вы действительно захотите жить, как советует Пиррон, то с вами произойдет следующее. Вы станете нем, так как вам нечего будет сказать по какому-либо вопросу. В итоге вы освободитесь от всех забот. А это лучшее, чего может достигнуть в жизни человек.

По крайней мере, такова теория. И она, по всей видимости, отлично подходила самому Пиррону, но давайте усомнимся – вряд ли она будет столь же полезна для других. Далеко не каждому дано достичь полной отстраненности в критических ситуациях, и не у всех есть верная команда друзей, готовых удержать на краю пропасти. Если бы все люди следовали учению Пиррона, на свете не осталось бы никого, кто мог бы защитить скептиков от них самих, – они бы погибли, сорвавшись со скалы, попав под колеса автомобиля или стали бы жертвой голодных собак.

Главная ошибка, которую допустил Пиррон, заключается в том, что он утверждал, будто мы должны игнорировать собственные инстинкты, потому что не можем ничего знать наверняка. Хорошо, возможно, наши чувства и ощущения недостоверны, но это не означает, что мы должны их игнорировать, ведь они помогают нам уберечься от многих опасностей. Даже Пиррон, по слухам, дал дёру, когда на него бросилась собака, – в критический момент инстинкты оказалась сильнее философских взглядов.

Жить по Пиррону будет весьма непросто. Тем более что подобный образ жизни не гарантирует внутреннего покоя, о котором он говорил. Сомнение можно обратить и на саму философию скептицизма. Даже если допустить, что Пиррону было на все наплевать, то кто может дать гарантию, что и вы при любых обстоятельствах проявите олимпийское спокойствие? Это, конечно, ваше право – сомневаться, укусит ли вас бешеная собака, но лучше не рисковать.

Разумеется, далеко не все сторонники скептицизма были столь же радикальны, как Пиррон. Например, умеренные скептики, ставили под сомнение многие произвольные допущения, а также пристально изучали наши безосновательные убеждения, которые мы принимаем на веру. В конце концов, здоровый скептицизм – это сама суть философии. Пожалуй, всех великих философов можно в той или иной степени отнести к скептикам. Ведь скептицизм противоположен догматизму (твердому убеждению в том, что тебе известна истина), а философия борется с догмой везде, где ее находит. Философы – это те, кто спрашивает, почему люди верят в то, во что они верят; и второй вопрос – как вы можете доказать истинность своих убеждений. Так поступали Сократ с Аристотелем, так же поступают и современные философы. Однако они делают это не для того, чтобы усложнить жизнь другим людям. Цель умеренного скептицизма в том, чтобы приблизиться к истине или хотя бы очертить границы нашего познания. Для этого не надо прыгать с обрыва – нужно быть готовым задавать неудобные вопросы и критически воспринимать полученные ответы.

Пиррону, согласно легенде, удалось достичь свободы от всех забот, но большинство из нас не столь удачливы. Одним из наиболее распространенных страхов является страх смерти. Греческий философ по имени Эпикур предлагал собственное решение этой проблемы.

Глава 4. Прогулки по Саду. Эпикур

Представьте собственные похороны. Как все будет? Кто будет присутствовать? Все выглядит так, будто вы все еще живы и наблюдаете за событиями. Возможно сверху, а может быть, с мест для скорбящих. Некоторые люди полагают, что на самом деле так и происходит: что даже после смерти вы продолжите свое существование, но уже за пределами физического тела – в форме духа, который с любопытством наблюдает за происходящими в мире событиями. Однако для тех из нас, кто не верит в жизнь после смерти, представить собственные похороны довольно затруднительно. Ведь каждый раз, когда мы пытаемся вообразить, каково это, когда нас нет, – в данном случае я имею в виду момент прощания, – мы допускаем, что видим все собственными глазами.

Невзирая на то, способен или нет человек представить свою смерть, каждый из нас боится ее, – это естественно. Не хорохорьтесь. Ведь если не бояться смерти, то чего тогда вообще бояться? Страх смерти присутствует даже тогда, когда само событие еще оч-чень далеко. Этот страх заложен на уровне инстинкта. И вряд ли найдется на свете человек, который никогда бы не задумывался об этом.

Но вот древнегреческий философ Эпикур (341–270 до н. э.) утверждал, что страх смерти – это пустая трата времени, так как на самом деле является следствием логической ошибки. По его мнению, это не более чем душевное состояние, которое нужно и можно преодолеть. Ведь если всерьез задуматься об этом, ничего пугающего в смерти нет, а когда вы наконец-то приведете свои мысли в порядок, то наверняка будете получать гораздо большее удовольствие от своего существования здесь, на этой земле. Последнее для Эпикура было очень важно. Он полагал, что задача философии состоит в том, чтобы сделать жизнь человека лучше и помочь ему стать счастливым. Кому-то подобный интерес к смерти может показаться жутковатым, однако для Эпикура отрицание страха перед этим неизбежным событием было одним из способов сделать земную жизнь более насыщенной.

Эпикур родился на Самосе – довольно большом острове Эгейского моря. Но большую часть своей жизни он провел в Афинах, где был весьма известен и где основал собственную философскую школу. Ее особенностью было то, что к обучению допускались женщины и рабы, а это весьма необычно для того времени. Снобы Эпикура за это порицали, а последователи – боготворили. Со своими учениками он занимался в саду рядом со своим домом. Собственно, когда говорят о Саде (с большой буквы), то речь идет именно о саде Эпикура.

Как и многие другие античные философы (и некоторые современные, например, Питер Сингер, см. главу 40), Эпикур полагал, что философия должна нести практическую пользу, то есть должна менять что-то в нашей жизни к лучшему. Поэтому для тех, кто присоединялся к его школе, было важно не только понять суть его философии, но и воплотить ее заветы на практике.

С точки зрения Эпикура, ключом к пониманию смысла жизни является тот факт, что все люди стремятся к получению удовольствия и, что еще важнее, к тому, чтобы по возможности избегать страданий. Собственно, это и является побудительной причиной нашего поведения: если мы уберем из своей жизни страдания и боль, добавив горстку счастья, жизнь от этого станет только лучше. Из этого, по мнению Эпикура, следует, что наилучшей будет жизнь в простоте, без вражды и злобы, в окружении любимых друзей. Живя такой жизнью, человек сможет удовлетворить большую часть своих желаний, а о том, чего он не может получить, и задумываться не стоит. Зачем мечтать об особняке, если у тебя никогда не будет нужной суммы денег для его покупки? Какой смысл всю жизнь откладывать на то, что все равно останется за пределами твоих финансовых возможностей? Не лучше ли жить простой, бесхитростной жизнью? Ведь если желания незатейливы, то и удовлетворить их легко, и у вас всегда будет время насладиться тем, что действительно важно. Такова была формула личного счастья Эпикура, и, надо признать, она не лишена смысла.

Философию Эпикура можно рассматривать как форму терапии. Его целью было излечить своих учеников от душевной боли, показать им, что с болью, даже физической, можно справиться, если думать о прошлых наслаждениях. Да – о прошлых. По Эпикуру, наслаждения тем и хороши, что они имеют эффект отсроченного действия: ты получаешь удовольствие сейчас – и получаешь в будущем, когда вспоминаешь о приятных моментах. Сам Эпикур, находясь при смерти, написал своему другу, что отвлекся от печальных мыслей, вспоминая их прошлые беседы.

Вероятно, вы заметили, что описанное отличается от того значения, которое принято вкладывать в слово «эпикуреец». Эпитетом «эпикуреец» обычно награждают человека, который превыше всего ценит роскошь, любит вкусно поесть и весь день только и делает, что предается различным чувственным наслаждениям. Но нет, вкусы самого Эпикура были намного проще. Во главу угла он ставил умеренность, ведь постоянно потакание собственным желаниям пробуждает жажду и в конце концов приводит к неудовлетворенности. Жизнь, в которой ты всегда хочешь большего, не принесет тебе счастья, а потому ее следует избегать. Эпикур и его ученики предпочитали хлеб и воду экзотическим блюдам и напиткам. Ведь если завести привычку пить дорогие вина, то наверняка захочется чего-то еще более изысканного, и ты угодишь в ловушку неудовлетворенных желаний. Отличная мысль, но злопыхатели утверждали, что Эпикур и его ученики проводили дни напролет в бесконечных пирах и оргиях, предаваясь чревоугодию и сладострастию. Слушок пережил века, и мы искажаем значение слова «эпикуреец». Вряд ли ученики Эпикура занимались чем-то, что шло в разрез с философией их учителя, а досужие домыслы были всегда.

Чего у Эпикура не отнять, так это того, что он был плодовитым писателем. По дошедшим до нас сведениям, он является автором трехсот с лишним книг. Но вот беда, ни одна из них не сохранилась. Большую часть того, что нам о нем известно, мы знаем благодаря заметкам его последователей. Они заучивали трактаты Эпикура наизусть и конспектировали его речи. Записи были обнаружены при раскопках в Геркулануме, городе, который, как и Помпеи, был похоронен под слоем пепла после извержения Везувия. Другим важным источником информации о философии Эпикура является произведение римского поэта-философа Тита Лукреция Кара под названием «О природе вещей». Хотя оно и было написано спустя двести лет после смерти Эпикура, в ней ясно и доступно изложены ключевые положения его учения, да еще и в стихотворной форме!

Вернемся к вопросу, с которого начался наш рассказ об Эпикуре: почему нам не стоит бояться смерти. Одной из причин является тот факт, что мы ее не почувствуем. Ведь смерть – это не то, что произойдет с тобой. Когда она наступит, тебя уже не будет. В XX веке другой знаменитый философ, Людвиг Витгенштейн, в своей книге «Логико-философский трактат», вторя Эпикуру, скажет, что смерть не является одним из событий жизни. Суть концепции заключается в следующем: событие – это то, что мы переживаем, смерть же исключает возможность переживания, она не является тем, что мы способны сознательно воспринять.

Эпикур полагал, что большинство из нас допускает логическую ошибку, когда размышляет о собственной смерти. Мы думаем, что даже после смерти какая-то часть нас будет ощущать все то, что происходит с нашим телом. Однако данное предположение основывается на ложном представлении о том, чем мы на самом деле являемся. Мы не более чем плоть и кровь. С точки зрения Эпикура, все на свете, включая нас самих, состоит из атомов (конечно же, его представление об атомах несколько отличалось от воззрений современных ученых). Когда мы умираем, наши тела распадаются на отдельные атомы, и мы перестаем существовать как осознающие себя индивиды. Даже если кто-то после вашей смерти снова «реконструирует» ваше тело, а затем вдохнет в него жизнь, то это уже будете не вы, несмотря на то что тело будет выглядеть точно так же. Вы не будете чувствовать то же, что и раньше, потому что ничто не способно вернуть вас к жизни. Смерть – это прекращение существование человека как личности.

Чтобы избавиться от страха смерти, Эпикур советовал также подумать о восприятии прошлого и будущего. Мы беспокоимся о втором, но равнодушны к первому. Для того чтобы понять эту мысль, возьмем за точку отсчета момент вашего рождения. Ему предшествовали триллионы лет, о которых вы вряд ли вспоминаете. В самом деле, почему нас должно беспокоить время, когда нас еще не было? Но если это так, то почему нас должно волновать время после нашей смерти, когда нас уже не будет? Как справедливо заметил Эпикур, в этом отношении мы пристрастны: нас не особо волнует время до нашего рождения, но беспокоит время после нашей смерти. И напрасно. По мнению Эпикура, оба периода равнозначны, а если так, если по отношению к человеку один период ничем не отличается от другого, то нам нет никакого смысла бояться смерти.

Некоторые люди боятся после смерти оказаться в аду (у древних греков тоже был ад – Тартар). Эпикур считал подобного рода страхи безосновательными. Он полагал, что богам нет дела до людей. Они, боги, существуют независимо от нас и не вмешиваются в дела этого мира, так что и в этом отношении нет повода беспокоиться.

Этими доводами Эпикур стремился излечить своих слушателей от страха смерти. Если они вас убедили, то вы должны почувствовать, что гора упала с плеч. Всю философию здесь можно выразить единственной фразой:

Когда ты есть – смерти нет,

когда смерть есть – тебя нет.

Если вы, вслед за Эпикуром, полагаете, что являетесь всего лишь набором атомов и никакого наказания после смерти нет, то его аргументы вполне могут убедить вас в том, что нет смысла бояться смерти. Правда, вы можете опасаться того, что смерти предшествует. Этот процесс бывает довольно болезненным, и нет ничего постыдного в том, чтобы опасаться его. Но помните, что говорил Эпикур? Счастливые воспоминания помогут вам облегчить боль.

Однако если вы полагаете, что кроме тела есть еще и душа, которая продолжит существовать после смерти тела, то аргументы Эпикура вряд ли вас убедят, Тогда вы точно сможете представить собственное существование даже после того, как ваше сердце перестанет биться.

Эпикурейцы были не единственными, кто видел в философии способ утешения. Многие греческие и римские философы искали того же. Особенно этим выделялись стоики, которые известны тем, что учили бесстрастно воспринимать любые удары судьбы.

Глава 5. Учимся не переживать. Эпиктет, Цицерон, Сенека

Если как только вы собрались выйти из дома, на улице пошел дождь, то вам, можно сказать, не повезло. Придется надеть дождевик, взять зонтик или отменить важную встречу. Дождь по вашему желанию все равно не прекратится. Стоит ли из-за этого расстраиваться, впадать в уныние? Конечно же, нет – лучше отнестись к ситуации по-философски. Это означает принять как есть то, что вы не можете изменить. Хорошо, с дождиком понятно, а как насчет старения и мимолетности жизни? Как нам относиться к этому? Так же или же иначе?

Когда люди говорят, что они «философски» воспринимают происходящее, они используют это слово в том же смысле, что и стоики. Данное название происходит от слова «стоя» – расписного портика, где встречались представители этой школы. Одним из первых стоиков был Зенон Китийский (334–263 до н. э.). Греческие стоики интересовались многими направлениями философии, включая вопросы онтологии, логики и этики, однако больше всего они известны своими взглядами по вопросу эмоционального контроля. Они полагали, что имеет смысл переживать только из-за того, что мы действительно можем изменить, а все остальное – пустая трата нервов. Стоики, как и скептики, стремились достичь абсолютного спокойствия. Даже на похоронах любимого человека истинный стоик должен оставаться невозмутимым. Что произошло, то произошло. Мы не способны повлиять на большинство происходящих вокруг нас событий, но мы способны изменить свое отношение к ним.

Стоики были убеждены в том, что управлять своими мыслями и эмоциями – благо для человека. Некоторые люди думают, будто эмоции подобны погоде – нахлынут, и с ними не справиться. Но это не так – свои эмоции мы можем контролировать, а если точнее – мы можем выбрать, как нам реагировать. Мы вовсе не обязаны грустить, если не получаем желаемого, и не обязаны злиться, если нас обманули. Стоики были убеждены, что эмоции лишь затуманивают разум и мешают принимать здравые решения. Самое лучшее – не проявлять никаких эмоций, если получится – жизнь станет гораздо лучше.

Эпиктет (55–135), один из наиболее известных поздних стоиков (а стоицизм разделяется на три периода: Древняя, или Старшая, стоя – конец IV – середина II века до н. э.; Средняя стоя – II–I века до н. э.; и Новая стоя I–III века н. э.), был рабом. Жизнь раба полна тягот и страданий – Эпиктет даже стал хромым из-за побоев, и когда он говорит, что его разум остается свободным, хотя и заключен в тело раба, он говорил это, исходя из собственного опыта. И исходя из собственного опыта, он учил людей тому, как преодолеть боль и страдания. Его позицию можно свести к следующему: «Наши мысли принадлежат только нам, и никому более».

Философия Эпиктета помогла пилоту американского истребителя Джеймсу Стокдейлу, сбитому во время Вьетнамской войны, не сойти с ума в плену – он провел четыре года в одиночке и неоднократно подвергался чудовищным пыткам. Стокдейл решил, что останется равнодушным, как бы жестоко с ним не обращались. Зачем беспокоиться о том, чего ты не в силах изменить? Стоицизм помог ему пережить боль и одиночество, которые сломили бы большинство других.

Родиной стоицизма считается Древняя Греция, но по-настоящему это философское течение расцвело только в Римской империи. Самыми знаменитыми стоиками, чьи работы во многом способствовали популяризации течения, были Марк Туллий Цицерон (106–43 до н. э.) и Луций Анней Сенека (4 до н. э. – 65 н. э.). В их сочинениях часто встречаются рассуждения, посвященные проблеме старения и краткости жизни. Они полагали, что старение – это естественный процесс, и нет смысла пытаться изменить то, что тебе не под силу изменить. Вместо этого нужно стремиться получить максимум от своей жизни.

Цицерон вел весьма насыщенную жизнь, умудряясь совмещать бытие философа с политической карьерой и юридической практикой. В своей книге «О старости» он выделил четыре проблемы старения: становится сложнее работать, ослабевает тело, физические наслаждения не приносят былой радости, приближается время смерти. И хотя старение неизбежно, мы можем (и должны) изменить собственное отношение к этому процессу. Самое главное, что нам следует сделать, – признать, что старость вовсе не делает жизнь невыносимой. Во-первых, пожилые люди работают более эффективно; благодаря своему опыту они добиваются лучших результатов, затрачивая меньше усилий. Во-вторых, их тела при должной заботе не придут в полную негодность и еще послужат. В-третьих, хотя физические наслаждения уже не приносят былой радости, пожилые люди могут по-прежнему получать наслаждение от общения со своими друзьями. В-четвертых, Цицерон был убежден, что нет никакого смысла бояться смерти, так как наша душа бессмертна. То есть, полагал он, мы должны принять старение как неизбежный процесс, и наше отношение к этому процессу не должно быть отрицательным.

Аргументы подобного рода встречаются и в работах Сенеки. Сенека отмечал, что вряд ли можно найти человека, который жаловался бы на то, что жизнь слишком длинна, наоборот, большинство сожалеют, что она слишком коротка. Наши возможности, как кажется, неисчислимы, но наше время на земле ограничено. На склоне лет люди отчаянно желают пожить еще чуть-чуть, чтобы сделать то, чего они по-настоящему хотели. Для многих это повод для сожалений. Природа слишком жестоко обходится с нами – как только мы осознаем, что является по-настоящему важным, мы умираем.

Сенека, однако, полагал, что подобные воззрения ошибочны. Как и Цицерон, он был не только ученым, но и политиком, успешным предпринимателем, автором нескольких трагедий и философских диалогов Дело не в том, утверждал он, что у нас слишком мало времени, а в том, что мы его недостаточно эффективно используем. По большому счету проблема заключается в нашем отношении к приближающейся (и неизбежной) смерти. Нет никакого смысла переживать о том, что жизнь коротка, – надо постараться извлечь максимум из опущенного нам срока. Живи мы в сотни раз дольше, мы бы все равно растрачивали время впустую и продолжали жаловаться, что все стремительно идет к концу. Очень часто многие из нас в погоне за наживой или удовольствиями забывают обо всем остальном. Но если не распыляться на пустяки, утверждал Сенека, у нас будет достаточно времени на то, что действительно важно. Причем чем раньше человек задумается об этом, тем лучше для него, в противном случае действительно можно опоздать. И кстати, наличие седых волос и морщин вовсе не означает, что жизнь была прожита не зря, хотя многие по ошибке так и думают. Как о том, кто бросил весла, находясь в лодке, и отдался на волю волн, нельзя сказать, что он достигнет цели своего путешествия, так и о человеке, который движется по жизни бездумно, полагаясь на волю случая, нельзя сказать, что он проживет свою жизнь достойно.

Одно из главных преимуществ достойной жизни, развивал свою мысль Сенека, состоит в том, что в старости у вас не будет никаких сожалений. Но если вы растратите свою молодость на пустяки, то потом вам будет неприятно вспоминать об упущенных возможностях. Не потому ли столь многие отговариваются мнимой занятостью, что таким образом стараются забыть о собственных неудачах?

Так как же мы должны проводить свое время? Идеалом стоиков была жизнь отшельника, жизнь вдали от других людей. И, по замечанию Сенеки, только та жизнь будет действительно достойной, которая прошла в занятиях философией. Только так – размышляя о сущем – ты можешь почувствовать себя по-настоящему живым.

У Сенеки не раз была возможность проверить основные положения своей философии на практике. Так, например, в 41 году н. э. его обвинили в любовной связи с сестрой императора Клавдия. Доподлинно не известно, было ли это так на самом деле, однако в результате Сенека был отправлен в изгнание на Корсику, где провел восемь долгих лет. Но потом фортуна снова повернулась к нему лицом – его вызвали в Рим, чтобы он стал наставником Нерона, наследника престола и будущего императора. Позднее Сенека стал советником Неро-на и писал для него тексты речей. Конец этой истории, увы, печален. Нерон обвинил Сенеку в том, что тот якобы принимал участие в заговоре против него. И приказал своему советнику покончить с собой. У Сенеки не было выбора, кроме как подчиниться приказу, ведь в противном случае его бы все равно казнили. В полном соответствии с заветами своей собственной философии, находясь в абсолютном спокойствии, он вскрыл себе вены.

С определенной точки зрения, философию стоиков можно рассматривать как разновидность психотерапии – собрание методик, позволяющих оставаться спокойным. И действительно, все станет гораздо проще, если избавиться от этих надоедливых эмоций. Правда, если вам это удастся, вы потеряете нечто очень важное. Столь превозносимое стоиками полное безразличие ко всему, возможно, способно уберечь вас от огорчений. Однако со временем вы сделаетесь холодным и бессердечным человеком. Пожалуй, это слишком высокая цена за спокойствие.

Следующим философом, к творчеству которого мы обратимся, является один из отцов церкви, блаженный Августин. Его мысль также подверглась сильному влиянию греческой философии. Однако, в отличие от стоиков, он был страстной и увлекающейся натурой. Августина глубоко беспокоило зло, которое он видел вокруг себя, и он отчаянно хотел понять, каково предназначение этого мира и людей в нем.

Глава 6. Кто дергает нас за ниточки? Августин

Августин (354–430) отчаянно желал знать правду. Будучи христианином, он искренне верил в Бога. Однако его вера не давала ответов на многие важные вопросы: что Господь от него хочет, как следует жить, во что следует верить? – просто бесконечный список. Бо́льшую часть своей жизни он провел, пытаясь разобраться с этим списком. Для искренне верующего человека, каким и был Августин, дать неправильные ответы означает обречь себя на вечные муки в аду.

Одной из главных проблем, которой он посвятил свое внимание, была так называемая проблема существования зла – как так получилось, что всемогущий Бог допустил существование зла в созданном им мире? Предложенный Августином ответ и по сей день популярен среди верующих.

В Средние века, примерно с V по XV век, философия и религия были тесно связаны. Средневековые философы учились по книгам своих античных предшественников, что не мешало им использовать идеи язычников для решения многих теологических проблем. Причем не стоит забывать о том, что далеко не все философы исповедовали христианство. Среди них были сторонники и ислама, и иудаизма (например, Авиценна и Маймонид). Блаженный Августин, позднее причисленный католической церковью к лику святых, по праву считается одним из величайших философов-теологов.

Августин родился в городе Тагаст, в Нумидии (северная часть современного Туниса и Алжира), которая в те времена была частью Римской империи. Его настоящее имя Августин Аврелиан, однако он больше известен как Блаженный Августин, Августин Африканский (Августин Афр) или Августин Аврелий Иппонейский.

Мать Августина была христианкой, а отец – язычником. Молодость философа выдалась весьма бурной – одна из его многочисленных любовниц даже родила ему сына. Но к тридцати годам он остепенился, принял христианство, а через некоторое время стал епископом города Гиппон. О том, насколько Августин был привержен мирским утехам, свидетельствует его знаменитая молитва: «Добрый Боже, дай мне целомудрие и умеренность… Но не сейчас, о Боже, не сейчас!»

Авторству Августина принадлежат около сотни работ, большая часть из которых была написана им на склоне лет. Самые знаменитые из них – «Исповедь» и «О Граде Божьем». Огромное влияние на его творчество оказала философия Платона, которую Августин творчески переосмыслил на христианский лад.

Большинство христиан верят в то, что Бог, по определению, наделен особыми качествами: всеблагостью, всеведением и всесилием, – Он не был бы Богом, если бы не имел этих качеств. Другие религии своих богов описывают схожим образом, однако Августина интересовала лишь точка зрения христианства.

Любой, кто верит в существование всемогущего и всеблагого Бога, рано или поздно задумается о так называемой проблеме зла. Трудно отрицать тот факт, что мир полон страданий. Часть из них является результатом естественных причин, таких как болезни, землетрясения и т. п. Другая часть, в которую входят убийства и пытки, – следствие людской злобы. Данное противоречие было подмечено задолго до Августина греческим философом Эпикуром (глава IV): как всемогущий бог (для Эпикура – Зевс) допустил существование зла? Ведь если он не может ничего поделать со злом, то он не всесилен – существуют пределы его могущества. Если развить мысль Эпикура, то бог, коль скоро он ничего не хочет делать со злом, не может считаться всеблагим. Одно из двух: либо всемогущий, либо всеблагий – вместе эти качества не могут существовать. Или могут? Это противоречие и по сей день людям думающим не дает покоя.

Августин сосредоточился на проблеме зла, источником которого являются поступки самих людей. Он прекрасно осознавал тот факт, что трудно принять идею всеблагого и всемогущего Бога, который не мешает злу твориться на Земле. И он, конечно же, хотел разрешить это противоречие. Варианты в духе «пути Господни неисповедимы, и нам, простым смертным, их никогда не понять» его не удовлетворяли.

Представьте убийцу, который занес нож над очередной жертвой. Богу не составит труда предотвратить трагедию. Достаточно перетасовать расположение нейронов в голове убийцы, и тот откажется от своей затеи, или же стальное лезвие превратить в резиновое – и жертва будет спасена. Бог всеведущ, ему прекрасно известно все, что происходит с каждым из нас в данную минуту, и Он, конечно же, видит занесенный нож. Будучи всеблагим, Бог также не может желать смерти несчастной жертвы. И тем не менее убийца совершает злодеяние. Его не поразила молния, под его ногами не разверзлась земля, он вытер свой нож травой и положил в карман. Как же так?

И здесь самое время вспомнить о теодицее – в философии это оправдание Бога (термин теодицея был введен Готфридом Вильгельмом Лейбницем, несколько веков спустя после смерти Августина, но сама доктрина появилась много раньше). А оправдание таково: если Бог является источником всего в мире, то и зло тоже происходит от Бога… но, на минуточку, тогда получается, что Бог, в каком-то смысле, желает, чтобы зло в мире существовало?

В молодости Августин не задавался этим вопросом, так как разделял убеждения манихеев. Манихейство – это религиозное учение, которое возникло в Персии (на территории современного Ирана). В отличие от христианства, оно не является монотеистичным. Его сторонники не верят в единого всемогущего Бога. Они полагают, что в мире идет бесконечная война между силами добра и зла, в которой ни одна из сторон не способна одержать окончательную победу. Иными словами, Бог и дьявол сражаются за контроль над миром. Иногда побеждают силы добра и света, иногда – силы зла и тьмы. Именно этим и объясняется, почему случаются трагические события.

Манихеи полагали, что источником добра в человеке является его душа, а источником зла – тело, которое совращает нас с пути истинного, позволяя запретным желаниям брать верх. Именно этим и объясняется, почему люди склонны совершать порочные поступки. Для манихеев не существовало проблемы зла как таковой, ведь могущество Бога, с их точки зрения, отнюдь не абсолютно, а потому Бога нельзя винить за существование зла в мире. Убийцу манихеи оправдали бы тем, что силы тьмы в нем оказались сильнее сил света, а потому он сбился с праведного пути.

Что же касается Августина, то он с годами разочаровался в манихействе. Он не понимал, почему борьба между добром и злом должна идти вечно. Почему Бог не может раз и навсегда одержать победу над силами зла? Ведь добро и лучше, и сильнее зла, правда? Христиане соглашались с манихеями в том, что зло существует, однако для христиан, в отличие от манихеев, могущество зла не может превзойти силу самого Бога. Но если Бог всемогущ, как верил Августин и верят другие христиане, то возникает необходимость объяснить сам факт наличия зла в мире. Почему Бог позволяет злу существовать? Почему все-таки в мире так много зла?

Августин долго ломал голову над этой проблемой и в итоге пришел к следующему: все дело в свободе воли – способности людей выбирать, как им поступать. Аргументация Августина так и называется: «защита свободы воли». По своей сути это и есть теодицея, то есть попытка оправдать Бога, объяснить, почему Он допускает существование зла.

Бог наделил каждого из нас свободной волей. Вы можете, например, выбрать – читать дальше эту книгу или нет. Никто вас силой не заставляет – это ваш и только ваш выбор. С точки зрения Августина, свобода воли позволяет нам вести себя правильно. Она дает нам возможность соблюдать положенные заповеди и среди них главнейшую – «возлюбить ближнего своего как самого себя». Но в то же время свобода воли допускает, что мы вместо добра можем выбрать и зло. Мы можем сбиться с праведного пути и начать совершать дурные поступки: врать, воровать и убивать других людей. Так происходит, когда мы начинаем руководствоваться эмоциями, а не разумом. Мы становимся алчными и легко идем на поводу у своей похоти. Тем самым мы все больше и больше отдаляемся от Бога и его заповедей.

Вслед за Платоном Августин полагал, что люди должны держать свои эмоции под контролем, ведь мы, в отличие от животных, наделены интеллектом, а интеллект следует использовать по назначению. Господь мог бы запрограммировать нас так, чтобы мы всегда поступали правильно, чтобы никто не причинял вред другим, но тогда бы мы не были по-настоящему свободны и не могли бы использовать разум, чтобы самостоятельно решать, как поступить. По мнению Августина, иметь выбор лучше, чем не иметь. В противном случае мы станем марионетками, которых Бог постоянно дергает за ниточки. Зачем рассуждать о том, как себя вести, – мы бы всегда выбирали «правильный» путь… следуя чужой воле, пусть это и не смиренно звучит.

Да, Бог достаточно могущественен, чтобы раз и навсегда искоренить все зло в мире. Однако его нельзя обвинять в самом факте существования зла, ведь оно – следствие нашего выбора. Мы сами творим зло.

По мнению Августина, отчасти в существовании зла повинны Адам и Ева. Когда Адам и Ева вкусили плод дерева познания, они открыли для греха дверь в наш мир. Этот грех, также известный как первородный грех, оказал влияние не только на их жизнь, но и на жизнь всех людей. Августин полагал, что первородный грех передается последующему поколению через половой акт. Таким образом, каждый ребенок несет на себе следы этого греха. Первородный грех в каждом из нас делает нас более склонными к греху вообще.

Для многих современных читателей мысль о том, будто мы должны нести ответственность за действия наших прародителей – Адама и Евы, – представляется дикой. Более того, это кажется несправедливым. Но представление о зле как о следствии нашей воли, нашего выбора и по сей день кажется убедительным для многих христиан, да и не только для христиан. Христианам же ответ Блаженного Августина позволяет безоговорочно верить во всезнающего, всеблагого и всемогущего Бога.

Боэций, один из наиболее популярных средневековых авторов, также верил в Бога. Однако его смущала другая проблема в отношении свободы воли, а именно: как мы можем быть по-настоящему свободны в своем выборе, если Господь заранее знает, что мы выберем?

Глава 7. Утешение философией. Боэций

Представьте, что вы находитесь в тюрьме в ожидании казни. Чем бы вы занялись перед смертью? Может быть, написать книгу по философии? Именно так и решил сделать Боэций. Из всех его книг эта, написанная в тюрьме, оказалась самой популярной.

Аниций Манлий Торкват Северан Боэций (475–525) был одним из последних римских философов. Он умер за два года до разграбления Рима племенами варваров. Однако еще при жизни Боэция солнце великой когда-то империи очевидно клонилось к закату.

Как и его соотечественники, Цицерон и Сенека, Боэций видел в философии прежде всего набор практических рекомендаций, как сделать жизнь лучше, а не набор абстрактных положений. Он перевел на латынь труды Платона и Аристотеля, и тем самым спас их от забвения. А так как он был христианином по вероисповеданию, то его собственные труды весьма ценились философами и теологами в Средние века. Таким образом, учение Боэция стало своего рода мостом между философией античности и философией христианского толка, которая долго была доминирующим направлением европейской мысли.

В жизни Боэция, как у каждого из нас, были и белые, и черные полосы. Король остготов Теодорих Великий, завоевав Апеннинский полуостров, назначил философа на должность консула. В качестве знака своего особого расположения детей Боэция он также сделал консулами, хотя те были еще слишком молоды, чтобы претендовать на эту должность на основании собственных заслуг. Казалось, у Боэция было все – богатство, семейное счастье и признание окружающих. И он, как вы знаете, смог выкроить время для занятий философией и стать известным писателем и переводчиком. Однако в одночасье удача от него отвернулась. Его обвинили в участии в заговоре против Теодориха, отправили в Равенну (столицу королевства остготов), где бросили в тюрьму, подвергли пыткам, а затем казнили, забив до смерти. До самого конца Боэция продолжал утверждать, что невиновен, однако обвинители ему не поверили.

Будучи в тюрьме и зная, что вскоре его казнят, Боэций написал книгу под названием «Утешение философией», которая после его смерти стала «лидером продаж». Она начинается с того, что философ горюет о своей судьбе. Внезапно он понимает, что в его камере стоит женщина и смотрит на него. Вначале кажется, что она обычного роста, а затем – что выше неба. Незнакомка облачена в рваное платье, на котором вышиты буквы греческого алфавита, сверху вниз, начиная от π до θ. В одной руке она держит скипетр, а в другой – стопку книг. Эта женщина – воплощение философии. Она говорит Боэцию, что зла на него из-за того, что он забыл о ней, и хочет напомнить, как он должен реагировать на то, что с ним происходит. По сути, вся остальная книга – это диалог этой дамы, Философии, и автора, Боэция, об удаче, неудаче и промысле Божьем. Частично она написана прозой, а частично – стихами.

Так, Философия говорит Боэцию, что удача переменчива, но это ни в коей мере не должно удивлять, ведь такова ее природа. Колесо фортуны постоянно вертится. Иногда ты оказываешься вверху, иногда – внизу. Богач или даже король может в один день потерять все и стать нищим Удача слепа, и нет никакой гарантии, что если тебе повезло однажды, то и в будущем продолжит везти.

Смертные, по мнению Философии, глупы, так как позволяют собственному счастью зависеть от столь переменчивых обстоятельств. Истинное счастье – внутри, ты сам управляешь им, и оно никак не связано с тем, что может быть в одночасье разрушено роком.

Подобного рода мысли вполне согласуются с философией стоиков, о которой шла речь в V главе. Когда о каком-то человеке говорят, что он смотрит на вещи «по-философски», подразумевается, что этот человек не поддается сторонним влияниям, а точнее игнорирует то, на что не может повлиять, как например, капризы погоды. Ничто, по словам Философии, не является ужасным само по себе – все зависит от того, как ты это воспринимаешь. А счастье – это состояние твоего разума, но не окружающего мира. С последним утверждением Эпиктет бы полностью согласился.

Философия говорит Боэцию, что он может быть счастлив, даже в ожидании казни. Общая мысль довольно проста: богатства, власть и положение в обществе ничего не стоят, так как все это преходяще. Опираясь на эти составляющие никто не достигнет подлинного счастья. На самом деле в основании счастья должно лежать что-то более прочное, что-то такое, что невозможно отнять. Так как Боэций был христианином (хотя и не упоминает этого в «Утешении философией») и верил в жизнь после смерти, он согласился с тем, что искать счастье в деньгах и прочих благах бессмысленно, ведь их не заберешь с собой в могилу.

Но чем же следует искать истинное счастье? По мнению Философии, счастье кроется в боге или богине (как потом выясниться, это одно и то же). Бог, о котором говорит Философия, может быть богом Платона, то есть чистой формой или идеей бога. Однако для позднейших читателей следы христианского учения с его отрицанием ценности посюсторонних благ, таких как богатство, и стремлением к богоугодным делам были очевидны.

На протяжении всей книги Философия напоминает Боэцию о том, что ему уже и так известно. В этом также можно усмотреть влияние Платона, который был убежден, что познание – это отражение того, что наша душа уже видела в мире идей до своего рождения. В реальности мы никогда не узнаем ничего нового – мы лишь вспоминаем то, что когда-то знали. Так, Боэций всегда знал, что бессмысленно переживать из-за потери свободы и высокого общественного положения, – ведь если на то пошло, он не мог это контролировать. Единственное, что имеет значение – это отношение к происходящему, которое зависит только от него самого.

Однако Боэций как автор по-настоящему озадачен проблемой, которая ставила в тупик многих верующих. Ведь если Бог – воплощение совершенства, то Он должен знать не только все то, что когда-либо происходило в прошлом, но также и то, что произойдет в будущем. Разве не это мы имеем в виду, когда говорим, что Господь всеведущ? Таким образом, если Бог существует, то Он должен точно знать, кто выиграет следующий чемпионат мира, а так же, что я напишу дальше. Он должен предвидеть все события, которые когда-нибудь произойдут. И наоборот, то, что Он предвидит, должно с необходимостью произойти. То есть в данный конкретный момент Бог знает, как ваш интерес к философии обернется в будущем.

Из вышесказанного следует, что Бог должен знать, что вы или я будем дальше делать, даже если мы сами еще не определились. Когда мы принимаем какое-либо решение, кажется, будто перед нами открыто множество путей. Так, если я стою на развилке, то я могу пойти направо или налево, или же могу просто сесть и ничего не делать. Я могу в любой момент прекратить писать эту главу и пойти сварить себе кофе. Или же я могу продолжить набирать текст на компьютере. Кажется, будто это только мое решение, нечто такое, что зависит только от меня. Никто не заставляет меня поступать тем или иным образом. Точно так же вы, если захотите, можете отложить книгу и пойти погулять. Откуда же тогда Бог может знать, как все обернется?

Если же Бог заранее знает, что мы будет делать, то о какой свободе выбора может идти речь? Или выбор – это всего лишь иллюзия? Представляется, что я не свободен поступать так, как я хочу, если Богу заранее известно, что я выберу. Например, десять минут назад Бог мог бы написать на листе бумаги «Найджел продолжит писать книгу». Я так и сделал, даже не осознавая, что за меня уже все предопределено. Однако, если это так, то у меня с самого начала не было никакого выбора, пуст и казалось, будто он есть. Моя жизнь была распланирована заранее в самых малейших подробностях. Но если мы не свободны выбирать, как нам поступить, то на каком основании нас поощряют или наказывают за наши поступки? Если от нас ничего не зависит, то почему кого-то отправляют на небеса, а кого-то – в ад?

Это то, что философы называют «парадоксом». Кажется невозможным, чтобы, с одной стороны, кто-то заранее знал, как я буду действовать, а с другой – чтобы я мог выбрать, как мне поступить. Эти два утверждения полностью противоречат друг другу. И тем не менее, если вы верите во всеведущего Бога, вы должны как-то между собой примерить их.

Философия предлагает Боэцию решение данного затруднения. Она говорит, что мы наделены свободой воли. Это не иллюзия. Даже несмотря на то, что Бог заранее знает, как мы поступим, наши жизни не предопределены. Иными словами, знание Богом будущего не тождественно предопределению (идее того, что мы не свободны выбирать, как поступить). У нас по-прежнему есть выбор. Наша ошибка заключается в том, что мы думаем о Боге, как если бы Он был человеком, то есть, что Он видит события так, как видим их мы. Однако Философия говорит Боэцию, что Бог находится вне времени. Это означает, что Он видит прошлое, настоящее и будущее одновременно. Для смертных же все происходит последовательно, одно за другим. Разгадка проста – предвидение Бога не делает нас машинами с заранее прописанной программой без права выбора, потому что Бог не воспринимает нас в какой-то один определенный момент. Он видит всё и сразу, Он не ограничен временем.

Философия также говорит Боэцию, что Бог судит людей по их поступкам и по сделанному выбору, даже несмотря на то, что заранее знает, каков будет этот выбор.

Если Философия права и если Бог существует, то Он точно знает, как я закончу это предложение. Однако я по-прежнему свободен закончить его так и тогда, когда сочту нужным, а именно здесь и сейчас – точкой.

Вы меж тем также свободны в своем выборе читать или не читать следующую главу, которая посвящена рассмотрению доказательств существования Бога.

Глава 8. Идеальный остров. Ансельм и Аквинат

Каждый из нас, включая тех, кто читает эти строки, имеет некое представление о Боге. Все мы понимаем, о чем идет речь, даже если сами не верим в его существование. Однако понимание значения слова еще не означает веру в существование явления, которое это слово описывает. Тем не менее святой Ансельм (1033/4–1109), итальянский священник, позже ставший архиепископом Кентерберийским, утверждал прямо противоположное. Его «онтологическое доказательство» сводится к тому, что сам факт наличия у нас в головах идеи Бога доказывает его существование в реальности.

В своем трактате Proslogion Ансельм определяет Бога как то, что «превосходит все мыслимое». Иными словами, Бог, по мнению Ансельма, – самое великое, что можно представить. Нет ничего, что превосходило бы его в могуществе, знании и доброте. А то, что превосходило бы Бога, само было бы Богом. То есть Бог – это высшее существо.

Данное определение представляется непротиворечивым. Например, Боэций (см. главу 7) определял Бога похожим образом. Не вызывает сомнений и тот факт, что мы способны представить такого Бога в чертогах нашего разума. Однако, как замечает Ансельм, Бог, который существует лишь в нашем разуме, не будет самым совершенным существом, которое только можно вообразить. Тот Бог, который будет существовать еще и на самом деле, будет, без сомнения, более совершенным. Даже атеисты признают, что такой Бог предположительно может существовать. А так как существующий в реальности Бог, по определению, совершеннее того, который существует лишь в воображении, то, как заключает Ансельм, Бог должен с необходимостью существовать в реальном мире.

Если Ансельм прав, то мы можем заключить о существовании Бога исходя всего лишь из того факта, что у нас есть идея о Боге. Данное доказательство является априорным, то есть оно не требует обращения к чувственным данным о мире. Заключение представляется весьма последовательным и логичным, а его посылки – бесспорными.

Ансельм также полагал, что Бог уникален. Свою мысль он пояснял на примере художника, который представляет в своем воображении некую сцену, прежде чем изобразить ее красками на холсте. После того как картина будет закончена, она начнет существовать не только в воображении автора, но и в реальности. Однако мы легко можем представить ситуацию, в которой художник никогда не воплотит свой замысел, и его картина останется лишь в его воображении. Ансельм полагал, что идея Бога отличается от идеи картины. По его мнению, идея Бога может существовать, только если Бог существует на самом деле. Иными словами, если мы верно определили природу Бога, то мы также должны, по словам Ансельма, принять факт его существования в реальности.

Большинству тех, кто впервые слышит аргументы Ансельма, его доказательство кажется подозрительным. Мы подсознательно чувствуем, что с ним что-то не так. Вряд ли найдется много христиан, которые пришли к своей вере на основании доводов Ансельма. Сам же философ, цитируя Святое Писание, утверждал, что только глупец будет отрицать существование Бога. Однако еще при жизни Ансельма другой богослов, Гаунило из Мармутье, подверг его доказательство критике, воспользовавшись для этого следующим мысленным экспериментом.

Представьте, что где-то на просторах океана существует чудесный остров, который никто и никогда не видел. Остров скрывает несметные богатства, на нем произрастают все виданные и невиданные растения и проживают все мыслимые и немыслимые животные. И, что делает этот остров только лучше, на его берег никогда не ступала нога человека. Это самый лучший остров, который только можно себе представить. Если кто-нибудь заявит, что такого острова не существует на свете, то всем будет понятно, что имеется в виду. Подобное заявление вполне укладывается в рамки здравого смысла. А теперь представьте, что рассказчик не остановился на описании прекрасного острова, но утверждает, что такой остров просто обязан существовать, так как является более совершенным, чем всякий другой. У вас есть идея совершенного острова, однако такой остров не будет самым совершенным, если он будет существовать лишь в вашем воображении, а потому он должен существовать на самом деле.

Гаунило заметил, что если кто-нибудь использовал подобного рода доводы, чтобы убедить нас в существовании «совершенного» острова, то такой человек был бы поднят на смех. Невозможно по мановению руки заставить появиться в реальности остров из ваших фантазий, просто потому что вам так захотелось. Допустить возможность подобного абсурдно. По мнению Гаунило, так называемое онтологическое доказательство Ансельма ничем не отличается от примера с идеальным островом. И действительно, если вы на основе приведенных аргументов не поверите в существование совершенного острова, то почему те же самые доводы должны убедить нас в существовании совершенного существа? Подобным способом можно «доказать» существование чего угодно – самой совершенной на свете горы, леса, здания и т. д. Гаунило был верующим человеком, однако он полагал, что доказательство Ансельма не убедительно. Сам же Ансельм возражал, что приведенные им доводы работают только в случае с Богом, а не с островами и прочими самыми лучшими представителями своего класса вещей, так как Бог совершеннее всего на свете. Именно поэтому Бог существует с необходимостью, Он просто не мог бы не существовать.

Двести лет спустя другой итальянский богослов по имени Фома Аквинский (1225–1274) в своей огромной книге под названием «Сумма теологии» кратко перечислит пять доказательств существования Бога. Ирония в том, что эти доказательства, которые занимают всего несколько строк, гораздо более известны, нежели какая-либо другая часть его книги. Второе доказательство, известное как доказательство первопричины, основывается, как и бо́льшая часть философии Фомы Аквинского, на работах Аристотеля. Аквинат так же, как и Ансельм, хотел использовать доводы разума для доказательства бытия Бога.

Доказательство первопричины можно проиллюстрировать на следующем примере. Представьте футбольный мяч. Чтобы вы смогли с ним поиграть, кто-то должен был придумать его дизайн и изготовить. Для этого, в свою очередь, понадобились бы материалы и прочие ресурсы, которые необходимо добыть. Если взять шире, ежесекундно случается множество самых разнообразных событий, и у каждого из них есть побудительная причина. У каждой из причин есть свои собственные причины, и так далее. Однако означает ли это, что причинно-следственная связь не имеет начала?

Фома Аквинский был убежден, что это не так. В противном случае, получалось бы, что цепь причин и следствий бесконечна. Должна существовать некая первопричина, которая запустила все остальные. Если Аквинат прав, то существует нечто, что само по себе не имеет производящей причины, иными словами – следствие без причины, или та самая первопричина, которую теолог и называет именем Бога. Бог – суть причина всего.

Позже другие философы придумали целый ряд контраргументов для подобного рода доказательств. Некоторые обратили внимание на тот факт, что даже если Аквинат прав и существует некая первопричина, не имеющая побудительных причин, у нас нет никаких оснований считать, что в качестве таковой выступил именно Бог, а не что-то еще. Первопричина, без сомнения, должна быть очень мощным фактором, но ничто не указывает на то, что она обладает свойствами, которые религия приписывает Богу. К примеру, такая первопричина не обязана быть всеблагой или всезнающей. В качестве такой первопричины может выступать некий всплеск энергии, нежели персонифицированное божество.

Мы также не обязаны принимать на веру допущение Фомы Аквинского, согласно которому цепь причинно-следственных связей является конечной. И в самом деле, откуда нам знать? В отношении каждой предполагаемой первопричины мы можем задать вопрос, а что стало ее причиной. Аквинат просто предположил, что если мы будем последовательно двигаться по цепочке от следствия к причине, то рано или поздно столкнемся с причиной, у которой не было собственной побудительной причины. Однако у нас нет никаких оснований вслед за ним считать цепь причинно-следственных связей конечной.

Разительным контрастом таким богословам, как Ансельм Кентерберийский и Фома Аквинский, философские воззрения которых являются следствием их веры и монашеского образа жизни, выступает Никколо Макиавелли, которого некоторые люди и по сей день полагают самим дьяволом во плоти.

Глава 9. Лиса и лев. Никколо Макиавелли

Вообразите, что вы являетесь правителем Флоренции – города-государства в Италии XVI века. Ваша власть абсолютна. Вы можете отдать любой приказ, и он будет исполнен. Вам ничего не стоит бросить кого-то в тюрьму просто потому, что этот человек плохо отозвался о вас, или же потому, что его подозревают в организации заговора. Также к вашим услугам верные войска, готовые исполнить любой ваш приказ. Однако при всем при этом ваш город со всех сторон окружен другими городами-государствами, чьи амбициозные правители облизываются на вашу территорию. Возникает вопрос: как вам себя вести? Должны ли вы в подобной ситуации держать свое слово, поступать добродетельно и всегда думать о людях лучшее?

Никколо Макиавелли (1469–1527) полагал, что это плохая идея, однако, возможно, все же стоит хотя бы казаться добрым и честным. По мнению философа, иногда гораздо полезнее обманывать, нарушать обещания и даже убивать своих врагов. Государю нет необходимости держать слово. По словам Макиавелли, правитель должен научиться не быть хорошим. Ведь самое важное – это удержать власть в своих руках, а такая цель оправдывает любые средства. Нет ничего удивительного, что «Государь», та книга, в которой Макиавелли изложил свои взгляды, стала скандально известна с самого момента своей публикации в 1532 году. Кто-то и сейчас полагает ее воплощением зла на Земле и настольной книгой преступников, другие же видят в ней самое точное изложение политических реалий. И по сей день «Государь» читают политики, однако лишь немногие из них рискнут признаться в том, что руководствуются изложенными в ней рекомендациями в своей практической деятельности.

Начнем с того, что эта книга писалась не для всех – автор задумал ее как руководство для тех, кто недавно пришел к власти. Макиавелли работал над ней, живя на ферме, в семи милях к югу от Флоренции.

Макиавелли родился и вырос в этих краях. И тут надо сказать, что Италия XVI века была весьма опасным местом. В качестве дипломата Макиавелли довелось повстречать многих сильных мира сего, включая нескольких королей, императора и папу римского. Однако все эти персоны не произвели на него благоприятного впечатления. Единственным политиком, которым он по-настоящему восхищался, был Чезаре Борджиа, незаконнорожденный сын папы Александра IV, известный своей безжалостностью. Чезаре не видел ничего зазорного в том, чтобы идти к власти над Италией по трупам своих врагов. По мнению Макиавелли, он делал все верно, а проиграл исключительно из-за собственного невезения – заболел в тот момент, когда враги предприняли атаку. Макиавелли по жизни тоже часто не везло, и он много размышлял на тему удачи.

Когда богатая и влиятельная семья Медичи вернула себе власть над Флоренцией, Макиавелли оказался в тюрьме, куда его бросили по обвинению в участии в заговоре с целью свержению их власти. Философ пережил пытки, но был выпущен на свободу. Не многим из его друзей так повезло. Однако полностью избежать наказания ему не удалось. Хоть он и не признал за собой никакой вины даже под пытками, тем не менее его отправили в изгнание. Макиавелли не имел права возвращаться в город, который любил всем сердцем. В глуши, отрезанный от мира политики и интриг, он проводил вечера за воображаемыми разговорами с философами минувших дней, обсуждая, как наилучшим образом добиться власти и суметь удержать ее в своих руках. Весьма вероятно, своего «Государя» Макиавелли написал, чтобы произвести благоприятное впечатление на власть предержащих и получить должность советника по политическим вопросам. В этом случае он смог бы вернуться во Флоренцию – к восхитительному коктейлю из опасности и азарта, составляющему настоящую политику. Но его надеждам не суждено было сбыться. Что ж, Макиавелли посвятил себя творчеству. Помимо «Государя» он написал еще несколько книг, также его авторству принадлежит пьеса под названием «Мандрагора», которую можно встретить в репертуарах театров и по сей день.

Что же такого советовал Макиавелли правителям, и почему это так шокировало его читателей? Его главная идея заключалась в том, что любой государь должен обладать тем, что сам философ называл virtu. Этот итальянский термин принято переводить как «доблесть» или «мужество». А что под этим словом подразумевал сам Макиавелли? Он был убежден, что успех во многом зависит от удачи. Если точнее, половина успеха зависит от капризов фортуны, тогда как другая – от наших собственных поступков. Но вместе с тем он полагал, что мы можем повысить свои шансы, если будем действовать быстро и решительно. И хотя удача играет огромную роль в нашей жизни, это не значит, что мы должны вести себя как жертвы. Да, река может разливаться, и это то, что мы не можем предотвратить. Однако если мы заблаговременно озаботимся о строительстве плотин, то наши шансы на выживание будут выше. Другими словами, тот лидер, который хорошо подготовился и сумел поймать правильный момент, с большей вероятностью преуспеет в деле борьбы за власть, нежели тот, который этого не сделал.

Макиавелли полагал, что философия должна основывать свои выводы на том, что есть, а не на том, что должно быть. Для того чтобы объяснить своим читателям, что он имеет в виду, он обратился к ряду примеров из ближайшей (для него) истории, причем бо́льшая часть этих примеров включала в себя людей, с которыми ему доводилось встречаться лично. Так, когда Чезаре Борджиа прознал о том, что семья Орсини готовит против него заговор, он притворился, что ни о чем не подозревает. Чезаре пригласил лидеров Орсини в место под названием Сенигалия, а когда они туда прибыли, приказал их всех убить. Макиавелли одобрил поступок Борджиа, по мнению философа, это был отличный пример virtu.

Однажды Чезаре захватил власть над одним из регионов Италии, Романьей. В качестве своего представителя на месте он назначил человека по имени Ремирро де Орко, который был печально известен своей жестокостью. Де Орко огнем и мечом привел Романью к покорности. Однако, когда провинция наконец-то покорилась власти Борджиа, тот приказал казнить де Орко и бросить его расчлененное тело на центральной площади Романьи. И опять Макиавелли хвалит действия Чезаре, ведь тем самым он добился цели, которую поставил перед собой, а именно – покорил Романью, жители которой, с одной стороны, были обрадованы смертью Ремирро де Орко, а с другой – были напуганы, поскольку прекрасно знали, кто приказал его казнить. Ведь если Борджиа был способен на подобную жестокость в отношении одного из своих сторонников, то что же он может сотворить с ними? В глазах Макиавелли действия Чезаре были поступком настоящего политика-виртуоза – именно так должен поступать разумный правитель.

Может показаться, что философ одобрял убийство как метод ведения политики. В каком-то смысле это было действительно так, особенно когда цель оправдывала подобные средства. Однако не в этом кроется смысл приведенного примера. Макиавелли хотел показать, что методы Чезаре работают. Убивая своих врагов или даже собственных подчиненных, он, тем самым, обходился «малой кровью». Благодаря своей решительности и жестокости Борджиа сначала захватил, а потом и удержал власть над Романьей. Для Макиавелли же важен был именно результат, а не то, как он был достигнут. Чезаре, с точки зрения философа, был хорошим правителем именно потому, что не брезговал делать то, что было необходимо для достижения поставленной цели. Макиавелли не одобрил бы убийство ради убийства, однако действия Борджиа не были бессмысленной жестокостью. Наоборот, по мнению философа, милосердие в подобной ситуации обернулось бы катастрофой как для правителя, так и для государства.

Макиавелли убежден, что для государя предпочтительнее, чтобы его боялись, а не любили. В идеале, конечно, лучше, если тебя и боятся, и любят, однако подобного достичь очень сложно. Если правитель полагается только на любовь своих подданных, то он рискует быть покинутым в трудные времена. Те же, кто его боится, останутся ему верны.

Как вы могли заметить, взгляды Макиавелли отличаются изрядной долей цинизма – философ был невысокого мнения о человеческой природе. Он полагал, что в большинстве своем люди ветрены, жадны и бесчестны. И если ты хочешь быть успешен как правитель, то об этом факте ни в коем случае нельзя забывать. Доверять же можно только тем, кто опасается последствий своей измены.

Таким образом, если ты можешь достичь своих целей гуманностью, добротой, верностью слову, любовью и всепрощением (или хотя бы видимостью перечисленного), то это, конечно, замечательно. Но если с добротой ничего не выходит, то нужно вспомнить о том, что ты не только человек, но и зверь, и, помимо человеческих качеств, тебе присущи еще и звериные. Это важно – в отличие от других мыслителей, Макиавелли был убежден, что хороший правитель должен брать все лучшее не только у людей, но и у зверей. Государь должен быть хитер как лиса, и силен как лев. Ведь далеко не всегда одной силы достаточно, чтобы выбраться из ловушки, в которую ты угодил. А хитрость без силы не обеспечит твою безопасность. Если же правитель будет полагаться только на доброту и справедливость, то он долго не протянет. К счастью, люди легковерны, и жестокому и беспринципному человеку достаточно лишь казаться добрым и честным, чтобы его полагали таковым.

Вы, возможно, посчитали Макиавелли ужасным злодеем. Еще раз скажу, многие люди и по сей день продолжают так думать, а в макиавеллизме принято обвинять тех, кто использует других людей, манипулирует ими. Но некоторые философы полагают, что Макиавелли удалось нащупать нечто важное. Почему бы не допустить, что обычные стандарты поведения не применимы к лидерам? Ведь одно дело быть добрым и доверять обещаниям других людей в повседневной жизни, и совсем другое – поступать так, будучи главой государства. Как известно из истории, доверие на государственном уровне может приводить к печальным последствиям. Так, в 1938 году британский премьер-министр Невил Чемберлен поверил словам Адольфа Гитлера, когда тот пообещал не расширять территорию Германии за счет Чехословакии. С высоты сегодняшнего дня подобное поведение кажется наивным и глупым, ведь нам известно, что именно Гитлер вскоре развязал Вторую мировую войну. Макиавелли бы обратил внимание Чемберлена на то, что у Гитлера есть все причины солгать, и доверять ему ни в коем случае не стоит.

С другой стороны, мы не должны забывать, что Макиавелли поддерживал жестокое отношение не только к действительным, но даже к потенциальным врагам. Даже в реалиях Италии XVI века его открытая поддержка действий Чезаре Борджиа шокировала многих современников. Многие из нас полагают, что должны существовать законы, которые ограничивали бы возможное преследование правителем своих врагов. Если таких ограничений нет, раз за разом к власти будут приходить тираны, подобные Адольфу Гитлеру, Пол Поту, Иди Амину, Саддаму Хуссейну и Роберту Мугабе. Все они использовали те же приемы, что и Чезаре Борджиа, чтобы добиться и удержать в своих руках власть. А это, согласитесь, плохая реклама для философии Макиавелли.

Сам же Макиавелли полагал себя реалистом, то есть тем, кто видит людей такими, какие они есть на самом деле – корыстными и эгоистичными, а не такими, какими они должны быть. Томас Гоббс также придерживался подобного мнения. Более того, он положил его в основу своих представлений об обществе и государстве.

Глава 10. «Жизнь человека беспросветна, тупа и кратковременна». Томас Гоббс

Томас Гоббс (1588–1679) является одним из величайших политических мыслителей Англии. Гораздо менее известен тот факт, что Гоббс был одним из первых адептов фитнеса. Каждое утро он отправлялся на длинную прогулку и бегом взбирался на встречающиеся по пути холмы. На случай, если ему придет в голову хорошая идея, он всегда имел при себе трость, в рукоять которой была вмонтирована чернильница. Этот статный, высокий мужчина с красным лицом, густыми устами и маленькой тонкой бородкой был когда-то весьма болезненным ребенком. Однако в зрелости он отличался отменным здоровьем и до самой старости любил играть в теннис. Гоббс обожал рыбу, избегал вина и практиковался в пении – за закрытыми дверями и в отсутствии слушателей, – пением он развивал свои легкие. И конечно же, как и другие философы, он был весьма умен.

В результате он дожил до 91 года. При том что средняя продолжительность жизни в XVII веке составляла всего 35 лет, это является впечатляющим результатом.

Несмотря на свое позитивное отношение к жизни, Гоббс, как и Макиавелли, весьма скептически относился к людям. С его точки зрения, все мы по своей природе эгоистичны, так как нами движет или страх смерти, или жажда наживы. И все, к чему мы стремимся, – это власть над другими людьми, осознаем мы это или нет. Если вы не согласны с Гоббсом, то почему же вы тогда закрываете дверь своей квартиры, когда уходите? Может быть, вы так поступаете потому, что опасаетесь злоумышленников? Придут другие люди и украдут ваши вещи? Конечно же, вы можете возразить, что подобное асоциальное поведение присуще лишь немногим. Но Гоббс бы сказал, что в глубине души мы все эгоисты, и лишь существование единых для всех законов и угроза наказания держат нас в узде.

Философ также полагал, что если общество перестанет существовать и мы вернемся к тому, что он называл «естественным состоянием», в котором нет государства и законов, то каждый из нас будет, если потребуется, грабить и убивать других людей. По крайней мере тогда, когда это будет необходимо для нашего собственного выживания. В мире, где ресурсы ограничены, особенно если от того, найдете ли вы пищу и воду, зависит, доживете ли вы до завтрашнего утра, может оказаться, что самым разумным поведением будет убить другого человека, прежде чем он попытается убить вас. По словам Гоббса, жизнь за пределами общества «беспросветна, тупа и кратковременна».

Если вдруг исчезнет государство, которое препятствует одним людям посягать на жизнь, землю и имущество других, то тут же начнется бесконечная война всех против всех. Трудно вообразить более жуткую ситуацию. В мире беззакония даже сильнейшие не будут чувствовать себя в полной безопасности, ведь никто не может быть всегда настороже, так как все мы так или иначе нуждаемся в сне. Поэтому даже слабейшие из нас смогут, проявив достаточно смекалки и хитрости, одолеть сильнейших.

Вы готовы возразить, что, объединившись, мы можем не опасаться того, что нас убьют. Однако проблема в том, что мы не знаем, кому можно доверять, а кому – нет. Ведь даже если кто-то обещал тебе помочь, это не означает, что «благодетель» не нарушит свое слово, если это будет ему выгодно. Любые действия, требующие кооперации людей, как, например, ведение сельского хозяйства или строительство, невозможны без взаимного доверия. К сожалению, очень часто, когда ты наконец понимаешь, что тебя все это время обманывали, уже слишком поздно – удар в спину уже нанесен, иногда буквально. И нет никого, кто был бы готов покарать предателя. Вас окружают враги. Вы живете в постоянном страхе нападения. Согласитесь, подобного никому не пожелаешь.

Гоббс полагал, что единственный способ положить конец подобной войне всех против всех – это наделить верховной властью одного или группу индивидов. Иными словами, люди в естественном состоянии должны будут заключить «общественный договор», то есть согласиться пожертвовать частью своих самых опасных свобод ради безопасности. Ведь без такого, как его называл сам философ, суверена, жизнь будет подобна аду. Суверен будет наделен правом наказывать тех, кто преступил черту.

Гоббс также полагал, что существуют «естественные законы», которые продолжат свое существование в обществе. Одним из них является правило вести себя с другими людьми так, как бы мы хотели, чтобы они вели себя с нами. Однако законы бесполезны без того, кто принуждал бы людей к их соблюдению. Без законов и могущественного суверена, все, на что люди могут рассчитывать, – это смерть. Единственным утешением является тот факт, что жизнь в подобных условиях не может быть продолжительной.

В своей книге «Левиафан» (1651) Гоббс подробно описывает переход кошмара естественного состояния к безопасности и спокойствию гражданского общества. Изначально Левиафан – это мистическое чудовище, описанное в Библии. Гоббс же использует его в качестве метафоры государственной власти. На обложке первого издания книги был изображен великан, который держит в своих руках меч и скипетр. Этот великан, в свою очередь, состоит из множества людей поменьше. Он воплощает в себе всю мощь государства и суверенной власти. Философ был убежден, что без такого суверена общество вновь утратит единство, распавшись на множество отдельных индивидов, готовых ради выживания вцепиться друг другу в глотки.

Таким образом, люди в естественном состоянии имеют веские основания стремиться к миру и сотрудничать друг с другом. Только так они могут обеспечить свою безопасность. В противном случае их жизнь будет ужасна. По мнению философа, безопасность намного важнее свободы. Страх смерти будет толкать людей к созданию общества. Гоббс также полагал, что ради заключения общественного договора и предоставлению суверену права издавать обязательные для всех законы люди будут вынуждены принести в жертву значительную часть своей свободы. Ведь сильная власть предпочтительнее бесконечной войны всех против всех.

Гоббсу довелось жить в непростое время. У его матери начались преждевременные роды, когда она услышала, что испанская армада отплыла к берегам Англии. Позднее философ бежал от ужасов гражданской войны в Париж, однако страх анархии, в которую может погрузиться страна, не оставлял его до самой смерти. Именно в Париже он написал «Левиафана», а в Англию вернулся вскоре после публикации книги в 1651 году.

Как и многие его современники-мыслители, Гоббс интересовался не только философией. Он был тем, кого принято называть человеком эпохи Возрождения. Гоббс увлекался геометрией, древней историей и другими науками. В молодости он также любил литературу – его авторству принадлежит несколько переводов. Философией же он увлекся на склоне лет. Гоббс был материалистом. Он полагал, что человек – это всего лишь сложный механизм, физическое тело без души. По Гоббсу, наши мышцы и органы – аналог пружин и шестеренок (вершины технологической мысли XVII века). Довольно часто в его произведениях можно встретить объяснения «скрытых пружин» того или иного действия, или «шестерней», которые «двигают нами». Он был убежден, что все аспекты нашего существования, включая мышление, имеют физическую природу. В его философии не нашлось места душе. Сегодня подобные мысли можно услышать из уст многих ученых, однако для того времени данная позиция была радикальной. Гоббс также заявлял, что Бог является материальным объектом, и некоторые комментаторы утверждают, что таким хитрым способом философ заявлял о своем атеизме.

Критики полагают, что Гоббс наделил суверена, будь то монарх или парламент, слишком большой властью над индивидом. Описанное им государство мы бы назвали авторитарным, так как в нем власть суверена над гражданами ничем не ограничена. Конечно же, мир и страх смерти – веский повод подчиниться власти государства. Однако концентрация власти в руках одного человека или группы лиц может быть опасна. Гоббс не верил в демократию, он не доверял способности людей принимать самостоятельные решения. Возможно, если бы он знал об ужасах, которые творили тираны XX века, он бы изменил свое мнение.

Гоббс печально знаменит тем, что отрицал существование души. Его современник, Рене Декарт, наоборот, полагал, что дух и тело в корне отличаются друг от друга. Вероятно, именно поэтому Гоббс заявлял, что Декарт гораздо лучше разбирается в геометрии и ему не следует лезть в философию.

Глава 11. Быть может, это сон? Рене Декарт

Представьте себе, что вы просыпаетесь от звонка будильника, выключаете его, с трудом отрываетесь от кровати, одеваетесь, завтракаете и отправляетесь по своим делам. Однако вскоре происходит то, чего вы не ожидали, – вы «опять» просыпаетесь и понимаете, что все это вам приснилось. Во сне вам казалось, что вы бодрствуете, но на самом деле вы мирно посапывали под теплым одеялом. Нечто подобное испытывают многие, это называется «ложным пробуждением», и оно бывает весьма правдоподобным. Однажды похожий случай произошел с французским философом по имени Рене Декарт (1596–1650). Продрав глаза, он задумался: разве мы можем быть уверены в том, что все, что нас окружает, действительно является реальностью? А вдруг это лишь сновидение?

Декарт был не только философом. Он был выдающимся математиком, увлекался астрономией и биологией. В математике его имя прославлено изобретением сетки координат. Согласно легенде, наблюдая за движением мухи по потолку, он стал размышлять, как наилучшим образом описать ее позицию в разных точках плоскости, и вот, пожалуйста, – изобрел сетку. Как философ, Декарт прославился, прежде всего, благодаря таким работам, как «Рассуждение о методе, чтобы верно направлять свой разум и отыскивать истину в науках» и «Размышления о первой философии». В них он исследует границы нашего познания.

Как и многие философы и до, и после него, Декарт предпочитал ничего не принимать на веру – сначала ему надо было все досконально изучить. Он также имел привычку задавать самому себе неудобные вопросы, которыми никогда не задавались другие. Конечно же, находясь в здравом рассудке, он прекрасно понимал, что вести нормальную жизнь, подвергая все вокруг сомнению, невозможно, и кое с чем все равно придется согласиться. Однако, пожалуй, стоит разобраться, нет ли на свете чего-то такого, что мы можем знать с абсолютной достоверностью. Чтобы эту цель достигнуть, он разработал метод, известный как метод картезианского, или радикального, сомнения.

Все просто: от вас требуется не принимать на веру суждения, в истинности которых может быть хотя бы малейшее сомнение. Ни одного. Представьте большой мешок с яблоками. Вы знаете, что некоторые из яблок в мешке гнилые, однако понятия не имеете, какие именно. Как сделать, чтобы в мешке остались только хорошие яблоки? Единственный способ – высыпать все яблоки на землю и, перебирая их, отобрать те, в качестве которых вы полностью уверены. Не исключено, что вы выкинете несколько хороших яблок, но в итоге достигнете своего – в мешке окажутся только хорошие яблоки. Примерно то же предлагал сделать Декарт. Вы тщательно анализируете каждое свое суждение (как, например, «в данный момент я читаю книгу»), и только если оно не является ложным, принимаете его в качестве истинного. Если же у вас есть хоть малейшее сомнение, вы его отвергаете. Именно так Декарт последовательно разбирал все свои суждения. Да-да, именно так: каждый раз он задавал себе вопрос, уверен ли он полностью в том-то и том-то, или же ему это снится.

Но, вообще-то, он хотел обнаружить что-то такое, что он не мог бы поставить под сомнение, – некую точку опоры в реальности, то, в чем он мог быть абсолютно уверен. Риск навсегда погрязнуть в пучине сомнения – дескать, ни в чем в этом бренном мире нельзя быть полностью уверенным, висел над ним как дамоклов меч. Может показаться, что философ следовал традициям Пиррона и скептиков, и все же, несмотря на формальное сходство, их цели кардинально различались. Скептики стремились доказать, что ни в чем нельзя быть уверенным наверняка, а Декарт, наоборот, хотел доказать, что существует некое бесспорное знание, которое нельзя поставить под сомнение.

Свои поиски абсолюта Декарт начал с анализа чувственных данных – зрения, слуха, обоняния, осязания и т. д. И очень быстро пришел к выводу, что доверять своим чувствам мы не можем, так как, бывает, они вводят нас в заблуждение, из-за чего мы можем совершить ошибку. Взять, к примеру, зрение. Каждый попадал в ситуацию, когда наши собственные глаза нас обманывали. Так стоит ли им безоговорочно доверять? Прямая палка, помещенная одним концом в воду, будет казаться изогнутой, а квадратная башня издалека кажется круглой. Разве это не обман? Так что, справедливо замечает Декарт, доверять тому, что не раз подводило тебя ранее, по меньшей мере неразумно. Не только зрение, но и вообще любые чувственные ощущения философ не признавал в качестве источника бесспорного знания. Ведь никогда нельзя быть уверенным в том, что чувства тебя не обманывают. Конечно же, так бывает не всегда, однако даже ничтожная вероятность обмана означает: даже не думайте полагаться на чувства и ощущения.

Однако если мы отметаем чувственные данные, то что нам остается?

Суждение «в данный момент я бодрствую и читаю книгу» может показаться вам вполне бесспорным. Вы действительно, смею надеяться, не спите и читаете эту книгу, – в чем же здесь можно усомниться? А вы еще не забыли о том, что сны могут быть неотличимы от реальности? Как вы можете быть уверены, что вам не снится, будто вы читаете? Вы можете возразить, что ваше занятие – чтение – слишком реалистично, слишком детализировано для сна. Но ведь и сны бывают очень и очень правдоподобны. Как можно удостовериться в том, что это не сон? Может быть, вы даже ущипнули себя, чтобы проверить? Если вы этого еще не сделали – попробуйте, но и это ровным счетом ничего не докажет. Ведь вам могло присниться, что вы щипаете себя. Согласен, это совершенно не похоже на сон, но все же остается малюсенькая вероятность, что это сон, а следовательно, есть и повод для сомнения. Таким образом, следуя методу Декарта, вы должны отбросить мысль о том, что вы сейчас читаете книгу, как не вполне достоверную.

Делаем вывод: мы не можем доверять собственным чувствам и не можем быть абсолютно уверены в том, что все, что нас окружает, нам не снится. Однако даже во сне два плюс три будет пять, – неужели Декарт и с этим спорит?

В этом случае философ прибегает к мысленному эксперименту, предложив еще более радикальный тест бесспорности наших суждений. Представьте демона, чье могущество уступает в силе только его коварству и злобности. Этот демон заставляет нас поверить, что два плюс три равняется не пяти, а шести. При этом вы не замечаете подвоха – для вас все будет выглядеть как обычно.

Нет никакого легкого способа доказать, что это не так, что два плюс три все-таки пять. Может быть, прямо сейчас хитроумный демон навевает лично мне иллюзию о том, что я сижу дома за компьютером, тогда как на самом деле я лежу на пляже во Франции. Или же я не более чем мозг, плавающий в колбе, которая стоит на полке в лаборатории демона. Может быть, он подключил к моей голове провода, по которым подаются сигналы, заставляющие меня думать, будто я занимаюсь чем-то одним, тогда как на самом деле я делаю нечто совершенно иное. Возможно, демон заставляет меня думать, будто то, что я сижу за компьютером, имеет смысл, поскольку я сижу и стучу по клавиатуре, а значит, не теряю время впустую. Печально то, что мы не можем ничего знать наверняка, более того, у нас нет никакого способа доказать что мы и правда делаем то, что делаем, как бы фантастически это не звучало.

Предложив провести мысленный эксперимент, Декарт доводит свой метод радикального сомнения до логического конца. Ведь если найдется нечто такое, в чем хитрый демон не сможет нас обмануть, то мы раз и навсегда заставим замолчать тех, кто утверждает, что ни в чем нельзя быть уверенным наверняка.

Решение данной проблемы, предложенное Декартом, выражено одной фразой, и она стала крылатой: «Я мыслю, следовательно, я существую» (Cogito ergo sum – по латыни). Эта фраза известна всем, но далеко не все понимают ее истинный смысл. Так вот, Декарт заметил, что даже если и существует великий демон-обманщик, то неизбежно должен существовать и тот, кого обманывают. И этот обманутый имеет совсем не вредную способность – думать. То есть тот факт, что он, Декарт, думает, или мыслит, с необходимостью означает, что он существует. Никому не под силу заставить кого-то думать, будто тот существует, если это на самом деле не так. Ведь то, что не существует, не может и мыслить. И наоборот.

Попробуйте опровергнуть – до тех пор, пока вы мыслите, невозможно усомниться в факте собственного существования. Ну, что вы собой представляете, – это уже отдельный вопрос. Вы с полным правом можете сомневаться в наличии у вас тела или в том, что ваше тело способно видеть или осязать, однако вы не можете усомниться в том, что вы существуете в качестве того, кто мыслит. Ведь сам факт сомнения докажет обратное. В тот момент, когда вы начнете сомневаться в собственном существовании, ваше сомнение (мысленный процесс) станет доказательством вашего существования.

Кому-то может показаться, что этого недостаточно. Однако бесспорность собственного существования была крайне важна для Декарта. Она доказывала, что те, кто сомневался во всем на свете (скептики вроде Пиррона) заблуждались. Это также послужило отправной точкой картезианского дуализма, согласно которому разум и тело представляют собой раздельные сущности, которые взаимодействуют между собой. То есть сторонники дуализма полагали, что существуют два начала – разум и тело. Один из философов XX века по имени Гилберт Райл насмехался над подобного рода воззрениями, называя их призраком машины, где тело выступает в качестве машины, а разум – призрака. Декарт же был убежден, что тело и разум могут взаимно влиять друг на друга. В качестве «точки соприкосновения» он называл шишковидное тело в нашем мозге. Однако предложить объяснение того, как нематериальный разум оказывает влияние на материальное тело, философ так и не смог.

И да, Декарт был более убежден в существовании разума, нежели тела. Он мог вообразить свое существование без тела, но не без разума. Ведь, представляя себя не имеющим разума, он тем самым доказывал наличие у него разума: не было бы разума, он бы не смог задуматься об этом.

Для верующих людей идея о том, что тело и разум могут существовать раздельно и что разум или дух нематериален, то есть не состоит из крови, плоти и костей, вполне естественна. Многие из них надеются на то, что душа будет существовать и после смерти их тела.

Однако доказать собственное существование (для Декарта) было недостаточно для полной победы над скептицизмом. Чтобы выбраться из пучины сомнения, куда он себя загнал своими размышлениями, кроме одного бесспорного факта (Cogito ergo sum), необходимы были еще и другие. Так вот, Декарт утверждал, что Бог неизбежно должен существовать. В качестве подтверждения своей точки зрения он использовал онтологическое доказательство Ансельма Кентерберийского (см. главу 8). Сама идея Бога, утверждал Декарт, доказывает существование Всевышнего – Бог не был бы идеален, если бы Он не существовал и не был бы при этом всеблагим, точно также как треугольник не был бы треугольником, если бы сумма его углов не была равна 180 градусам.

Декарт также предложил «довод торговой марки». По его мнению, мы знаем о существовании Бога, потому что Бог сам внедрил знание о своем существовании в наш разум. Иными словами, у нас не было представления о Боге, если бы Он не существовал. После доказательства факта существования Бога дальнейшие рассуждения шли гораздо проще. Всеблагой Бог не станет вводить людей в заблуждение. Таким образом, заключает Декарт, мир существует более или менее таким, каким он дан нам в ощущениях, в этом случае наше восприятие мира ясно, отчетливо и ничем не замутнено.

Некоторые философы считают подобную позицию наивной, ведь коварный демон так же легко способен убедить нас в отсутствии Бога, как и в том, что два плюс три равняется шести. А Декарт без доказательства существования Бога не смог бы сказать ничего, кроме сакраментального «мы мыслим, следовательно, существуем». Сам Декарт верил, что ему удалось преодолеть скептицизм, однако его критики не столь оптимистично настроены.

Декарт использовал онтологическое доказательство, а также доказательство «торгового знака» для того, чтобы убедить себя в существовании Бога. Его соотечественник Блез Паскаль совершенно иначе подходил к вопросу о том, во что мы должны верить.

Глава 12. Делайте ставки. Блез Паскаль

Если вы подбросите монетку, то с равной вероятностью (за исключением тех случаев, когда у нее смещен центр тяжести) могут выпасть как орел, так и решка, поэтому совершенно не имеет значения, на что вы поставили. А в случае с Богом? Ну, если вы не уверены в том, существует Бог или нет? Действует ли здесь тот же принцип, что и с броском монетки? Стоит ли поставить на то, что Бога нет, и жить так, как вам заблагорассудиться? Или же рациональнее выстраивать свою жизнь так, как если бы Бог действительно существовал, даже если вероятность Его существования бесконечно мала?

Блез Паскаль (1623–1662), а он был глубоко верующим человеком, всерьез задумывался над этим вопросом.

Примкнув к янсенистам, Паскаль был весьма пессимистично настроен по отношению к человечеству. Все наши недостатки он полагал следствием грехопадения, то есть того, что Адам и Ева ослушались Бога и съели запретный плод с древа познания добра и зла. По его мнению, человек – любой человек – по природе своей отвратителен: он движим исключительно собственным либидо, и на него нельзя положиться, так как он легко бросает дело, которое ему наскучило. Мы, люди, постоянно о чем-то тревожимся и впадаем в отчаяние. И при этом не понимаем, насколько мы ничтожны. Время, которое нам отведено на Земле, – ничто в сравнении с вечностью: мир был до нашего рождения и будет после нашей смерти. Даже самые лучшие из нас – всего лишь песчинки в бескрайней Вселенной.

Неужели все так плохо? Нет. Паскаль верил, что у человечества есть потенциал, но этот потенциал может быть раскрыт, только если помнить о Боге. Человек есть нечто среднее между зверем и ангелом. Однако большую часть времени мы все же ближе к животным, чем к ангелам.

Паскаль умер в 39 лет. Его самая известная книга Pensées («Мысли»), составленная из набросков к задуманному им фундаментальному труду «Апология христианской религии», была опубликована в 1670 году, уже после его смерти (первоначально она называлась «Мысли о религии и других предметах»). Трудно сказать, в каком порядке расположил бы параграфы сам автор (друзья нашли стопки бумаг, перевязанные тесемкой), однако основной посыл очевиден – Паскаль защищает христианство с точки зрения близкого ему янсенизма, религиозного движения, которое настаивало на том, что природа человека была испорчена первородным грехом.

Блез Паскаль с самого рождения был слаб здоровьем и так и не окреп. Даже на портретах он выглядит не вполне здоровым, по крайней мере таким его изобразил Филипп де Шампень. Однако за короткое время ему удалось достичь многого. При поддержке отца Паскаль рано начал заниматься наукой. Он изучал природу вакуума и проектировал барометры. Его отец был председателем налогового управления в Клермон-Ферране, и в 1642 году, чтобы помочь ему в финансовых расчетах, талантливый юноша создал что-то вроде механического калькулятора, на котором можно было осуществлять операции сложения и вычитания. Машинка получила название «Паскалина» и была размером с коробку для обуви. Она прекрасно работала, но так и не получила широкого распространения из-за высокой стоимости производства.

Паскаль был также прекрасным математиком, он написал «Трактат об арифметическом треугольнике» (издан в 1665 году) и готовил фундаментальный труд «Математика случая». Однако в памяти людей он остался больше как философ религиозного толка и писатель. При этом сам Паскаль уж точно не обрадовался бы, назови его кто-нибудь философом. В своих работах он не раз говорил о том, как мало на самом деле известно философам и сколь незначительны их идеи. Себя он предпочитал называть теологом.

От науки к религии Паскаль переключился еще в молодости, когда примкнул к янсенистам. Доктрина янсенизма строилась на отрицании свободы воли, а также на том, что лишь некоторые люди, избранные Богом, будут спасены. Янсенисты исповедовали аскетичный образ жизни, и Паскаль однажды отругал свою сестру за то, что та посмела обнять своего сына на людях, – ни к чему это проявление эмоций. Своей семьи у него не было. И несмотря на то что его тело терзала болезнь, которая в итоге и убила его (злокачественная опухоль головного мозга), он не переставал писать.

Рене Декарт (см. главу 11), как и Паскаль, был ученым – и вместе с тем глубоко верующим человеком. Он полагал, что доказать существование Бога можно с помощью логики. В этом Паскаль расходился с ним. Его не убеждали изобретенные философами многочисленные доказательства существования Бога. Он также не считал, что Бога следует искать в природе. С точки зрения Паскаля, к Богу можно прийти только сердцем, но никак не разумом.

И все же, несмотря на все вышесказанное, в «Мыслях» он приводит довольно изобретательный довод, призванный убедить тех, кто сомневается в существовании Бога, в том, что поверить в него стоит. Его аргумент вошел в историю под именем «пари Паскаля», и основывается он на выборе оптимального варианта в условиях неопределенности (шансы существования или отсутствия Бога примерно равны).

Представьте, что вы являетесь азартным игроком. Вы стремитесь выиграть как можно больше, а потерять при этом как можно меньше. Будучи игроком опытным, вы делаете ставку в зависимости от вероятности того или иного исхода.

«Но как это связано с вопросом существования Бога?» – спросите вы.

Если вы не уверены в том, что Бог существует, у вас есть два варианта поведения. С одной стороны, вы можете прожить свою жизнь так, как если бы Бога нет. Вы не питаете никаких иллюзий насчет загробной жизни, не ходите в церковь и не молитесь тому, в кого не верите. Вы также не переживаете о допущенных грехах, и вас не пугает оказаться после смерти в аду. Прекрасно, но этот подход, хоть и не лишенный некоторых преимуществ, несет в себе определенный риск. Ведь если окажется, что Бог все-таки существует, то вы не только потеряете шанс на вечное блаженство в райских кущах, но, скорее всего, окажетесь в аду, где будете терпеть муки целую вечность – наихудший из возможных исходов.

С другой стороны, вы можете прожить свою жизнь так, как если бы Бог действительно существует: ходите в церковь, молитесь, читаете Библию и т. д. И если окажется, что Бог есть, то у вас появится шанс выиграть главный приз – уже упомянутое вечное блаженство. Ну а если Бога нет, издержки все равно невелики, потому что вряд ли вы будете сожалеть о потраченном времени и потраченных силах. Ведь ваша жизнь, говорит Паскаль, в случае веры будет лишена «порочных удовольствий», которые сопутствуют славе и богатству. Вы оставите по себе память как о верном, честном, щедром и искреннем человеке. А безверие ни к чему хорошему не приводит.

Конечно, далеко не все готовы согласиться с подобной точкой зрения. Сам Паскаль был настолько религиозен, что ему и в голову не приходило, что для многих людей посвятить себя служению Богу и вдруг осознать, что ты попал в плен иллюзий, – слишком большая жертва. По мнению Паскаля, раскрытие истины ничего не меняет. Если Бог есть и вы жили так, как требует вера, вас ждет вечное блаженство. Если Бога нет, вы, как верующий человек, испытаете некоторое неудобство, с которым можно смириться.

Паскаль полагал, что в этом вопросе невозможно усидеть на двух стульях, ведь тогда результат будет точно таким же: либо вы окажетесь в аду, либо упустите шанс попасть в рай. Вы не можете с полной достоверностью знать, есть ли Бог на самом деле или нет, однако вы должны принять решение, как вам должно себя вести.

По мнению ученого, все очевидно. Если подходить к этому вопросу с точки зрения игрока, то следует поставить на то, что Бог есть: даже если шансы Его существования невелики, потенциальный выигрыш несоразмерно велик, а в случае проигрыша вы практически ничего не теряете. В подобной ситуации всякий разумный человек поступил бы именно так – выбрал Бога. В любом случае игра стоит свеч.

Предположим, что, хотя вы и разделяете логику Паскаля, вы по-прежнему не верите в то, что Бог существует. Ведь очень сложно (и даже невозможно) убедить себя поверить в истинность того, что вам кажется ложным. Попробуйте поверить, что в вашем шкафу водятся феи. Возможно, вам удастся вообразить это, однако поверить в фей означает поверить в то, что они на самом деле живут в вашем шкафу. Мы же верим только в то, что считаем истинным. Такова природа веры. Возникает закономерный вопрос, как может неверующий человек, который сомневается в существовании Бога, иметь веру в него?

Ответ Паскаля заключается в следующем. После того как вы поняли, что верить в Бога – в ваших интересах, необходимо найти способ убедить себя в том, что Он на самом деле существует. Вам следует подражать поведению верующих: ходить в церковь, соблюдать посты, посещать мессу и т. д. Паскаль был убежден, что вскоре вы будете не просто копировать действия верующих, но и разделять их чувства. В этом, по его мнению, и состоит наилучший способ добиться райского блаженства и избежать вечного проклятия.

Однако далеко не все находят доводы Паскаля убедительными. Самое очевидное возражение состоит в том, что Бог может весьма сурово обойтись с теми, кто верит в него исключительно ради награды. Ждать награды – наихудшая причина для веры. Такая причина слишком эгоцентрична, так как в ее основе лежит ваше эгоистическое желание спасти свою душу любой ценой. Может произойти так, что Бог по принципиальным соображениям не пустит на небеса никого из тех, кто руководствовался в своих действиях пари, предложенном Паскалем.

Другим уязвимым местом доводов Паскаля является деление религии на конфессии. По Паскалю, мы должны выбирать между верой и неверием в христианского Бога. Однако другие религии также обещают посмертное блаженство своим последователям. И если предположить, что хотя бы одна из них говорит правду, то вечного блаженства на небесах будет лишен не только тот, кто не верит в Бога, но и тот, кто, следуя совету Паскаля, выбрал христианство. Возможно, если бы ему пришла в голову такая мысль, его мнение о людях и их месте в мире было бы еще циничнее.

Паскаль верил в такого Бога, каким Он описан в Библии. Виденье Бога нашим следующим философом, Барухом Спинозой, было столь отлично от общепринятого, что многие даже заподозрили его в скрытом атеизме.

Глава 13. Шлифовщик линз. Барух Спиноза

Согласно большей части религиозных учений, Бог находится за пределами этого мира – на небесах. Бенедикт (Барух) Спиноза (1632–1677) был необычен тем, что полагал, будто Бог тождественен миру. Для него слова «Бог» и «природа» были синонимами, двумя способами описать одно и то же явление. Бог – это природа, а природа – это Бог. Подобные воззрения являются формой пантеизма, верой в то, что Бог присутствует во всем, что нас окружает. Столь радикальные воззрения, как вы понимаете, не могли не навлечь неприятностей на своего автора.

Спиноза родился в Амстердаме в семье португальских евреев, которые, как и многие другие, бежали в Республику соединенных провинций, спасаясь от преследований. Однако даже там далеко не всякая точка зрения могла свободно высказываться. И хотя Спиноза воспитывался в традициях иудаизма, за то, что он придерживался «неортодоксальных» взглядов, его обвинили в ереси и исключили из общины, когда ему исполнилось 24 года (в 1656 году). После этого он покинул Амстердам и поселился в Гааге, приняв при крещении новое имя – Бенедикт.

Многие философы того времени были очарованы геометрией. В эвклидовой геометрии из нескольких аксиом можно вывести множество теорем, одна из которых заключает, что сумма углов треугольника всегда равна 180 градусам. Для философов геометрия привлекательна тем, что позволяет прийти к неочевидным заранее выводам, причем если заложенные посылки истинны, то и выводы, полученные на их основе, должны быть такими же. Систематическая наука служила источником вдохновения для Рене Декарта и Томаса Гоббса. Спиноза же пошел дальше. Он не просто восхищен геометрией – он писал о философии, как если бы она была геометрией. Даже свою «Этику» он начал с определений и аксиом. Доводы у него изложены так, словно он доказывает теорему, стремясь придать им математическую неопровержимость и четкость. Однако вместо того, чтобы писать об углах треугольника и длине окружности, Спиноза рассуждает о Боге, природе, свободе и эмоциях. По его мнению, эти темы ничем принципиально не отличаются от треугольников, окружностей и квадратов. Даже отдельные части своих работ он заканчивал так же, как заканчиваются доказательства теорем в учебниках по геометрии, – латинской аббревиатурой QUE – Quod erat demonstrandum, или Ч. Т. Д. – что (и) требовалось доказать.

Философ был убежден: весь мир имеет свою внутреннюю логику, которую разум способен обнаружить. Ничто во Вселенной не происходит случайно, каждая вещь имеет свое назначение, за всяким событием стоит закон. Все, что нас окружает, является частями огромной системы, и лишь наш разум поможет нам постичь ее. Данный подход к познанию, который делает упор на разум, а не на наблюдение или эксперимент, принято называть рационализмом.

Шумным компаниям Спиноза предпочитал одиночество. Именно в одиночестве он мог спокойно заниматься своими исследованиями. Кроме того, учитывая его взгляды на природу Бога, широкая известность могла принести серьезные проблемы. Именно поэтому его самая знаменитая работа, уже упомянутая «Этика», была опубликована только после смерти автора. Тем не менее молва о Спинозе как о человеке оригинальных взглядов разошлась еще при жизни. Ему предлагали занять кафедру в Гейдельбергском университете, но он отказался. При этом он с удовольствием общался с навещавшими его учеными и мыслителями, одним из которых был математик и философ Готфрид Лейбниц.

Спиноза вел простую жизнь, предпочитая съемную квартиру покупке собственного дома. Он был неприхотлив. На жизнь ему хватало того, что он зарабатывал шлифовкой линз и получал в качестве подарков от поклонников своей философии. Линзы Спинозы использовались в телескопах и микроскопах, и за работу ему неплохо платили, что позволяло сохранять независимость и работать, не выходя из дома. К несчастью, шлифуя линзы, он неизбежно вдыхал мелкую стекольную пыль, которая повредила его легкие; вероятно, это и послужило причиной его смерти в возрасте 44 лет.

Итак, если Бог бесконечен, полагал Спиноза, то из этого следует, что во всей Вселенной не может существовать ничего, что не являлось бы Богом. Если есть нечто, что при этом не является Богом, то Бог не бесконечен, так как теоретически Он мог бы быть также и этой «небожественной» вещью. Все мы являемся частью Бога, так же как камни, муравьи и окна домов. Все на свете является частью неимоверно сложного единого целого – Бога.

Ортодоксальная христианская доктрина утверждает, что Бог любит человечество и отвечает на индивидуальные молитвы. Это одно из проявлений антропоморфизма – распространение человеческих качеств, таких как сострадание, на существо, человеком не являющееся, в данном случае – Бога. Крайней формой антропоморфизма является представление о Боге как о дедушке с доброй улыбкой и длинной бородой. Бог Спинозы не таков. Он, или правильнее будет сказать Оно, лишен личных качеств и безразличен ко всему. По мнению философа, ты можешь и даже должен любить Бога, однако не следует рассчитывать на взаимность. Это все равно, как если бы тот, кто любит природу, требовал, чтобы она любила его в ответ.

Бог, которого описывает Спиноза, столь безразличен к делам людей, что многие думали, будто пантеизм философа лишь прикрытие для его атеизма. И действительно, кем, как не атеистом, может быть тот, кто верит, будто Богу нет дела до людей? С точки зрения самого Спинозы, его любовь к Богу была интеллектуальной – то есть глубоким пониманием сущности Бога, которое стало следствием долгих размышлений. Конечно же, подобные воззрения плохо вязались с ортодоксальной доктриной, поэтому решение раввинов изгнать Спинозу из общины вполне объяснимо.

Взгляды Спинозы на вопрос свободы воли были также противоречивы. Он был детерминистом, то есть полагал, что каждое наше действие обусловлено предшествующими причинами. Так, камень, подброшенный в воздух, если б обрел сознание, подобное человеческому, был бы убежден, что движется по своей воле, даже если это и не так. Камню лишь кажется, что он сам определяет место падения, тогда как на самом деле им движут сила броска и гравитация. Человек в этом отношении подобен камню, нам кажется, что мы сами, по своей воле, определяем, как нам жить и что делать. Однако так происходит лишь потому, что мы не знаем, что заставляет нас поступить тем или иным образом. На самом деле свобода воли – лишь иллюзия, на свете нет ничего спонтанного или случайного – все предопределено.

Несмотря на то что он был детерминистом, Спиноза, тем не менее, верил, что у человека все же есть немного личной свободы. По мнению философа, наихудшее существование – быть рабом своих эмоций. Если произошло что-то плохое, например, кто-то был груб с вами, вы выходите из себя, сердитесь и злитесь. Ваш гнев вызван неким внешним раздражителем, и вы просто реагируете на то, что произошло, а не контролируете свое поведение; иными словами, вы пассивны. Единственный способ избежать подобного – лучше понять причины, которые движут вашим поведением, например, выявить то, что вас злит или раздражает. С точки зрения Спинозы, все, что мы можем сделать, это добиться того, чтобы эмоции были следствием нашего выбора, а не внешних факторов. И хотя даже в этом выборе мы не свободны полностью, гораздо лучше быть активным, нежели пассивным.

Спиноза – типичный философ. Он знал, что многие его идеи противоречивы и не получат всеобщего признания, тем не менее, он был готов аргументированно их отстаивать. Через свои работы он и сегодня продолжает влиять на своих читателей, даже если те не во всем согласны с ним. Его вера в тождество природы и Бога не получила широкого распространения при его жизни, но позже приобрела нескольких выдающихся сторонников, включая новеллиста Викторианской эпохи Джорджа Элиота, который перевел «Этику» Спинозы, а также Альберта Эйнштейна, который, по его словам, не верил в Бога в его традиционном понимании, но мог бы поверить в Бога Спинозы.

Бог Спинозы, как мы увидели, является безличностным и не имеет каких-либо человеческих качеств. Он не стал бы наказывать кого-либо за грехи. Джон Локк, родившийся в один со Спинозой год, считал иначе. Его рассуждения о природе субъекта во многом порождены страхом Судного дня.

Глава 14. Принц и башмачник. Джон Локк и Томас Рид

Помните ли вы себя в детстве? Если есть такая возможность, взгляните на свои детские фотографии. Что вы видите? Вы ли это? Сейчас вы выглядите совершенно иначе! Помните ли вы, каково это – быть ребенком? Большинство из нас этого не помнят. Мы меняемся – растем, взрослеем – и забываем наши детские ощущения. У нас появляются морщины, волосы седеют и выпадают. Меняются вкусы, меняется круг общения и меняются приоритеты. Так можно ли сказать, что в старости вы остаетесь тем же человеком, что были в детстве и юности? Этот вопрос немало занимал английского философа по имени Джон Локк (1632–1704).

Как и многие другие философы, Локк был эрудитом. Его живо интересовали научные открытия, сделанные его друзьями Робертом Бойлем и Исааком Ньютоном, он занимался политикой, писал о проблемах образования. После окончания Гражданской войны Локк был вынужден бежать в Нидерланды, так как его обвинили в участии в заговоре с целью убийства Карла II, недавно взошедшего на английский престол. Находясь в изгнании, он выступал в защиту религиозной терпимости и осуждал как абсурдные попытки заставить людей изменить своим убеждениям посредством пыток. Воззрения Локка, согласно которым каждый из нас имеет данное Богом право на жизнь, свободу, стремление к счастью и на владение собственностью, оказали сильное влияние на отцов-основателей, написавших Конституцию США.

Мы не располагаем портретом Джона Локка в детстве, однако не ошибемся, сказав, что он, как и все мы, здорово изменился со временем. Под конец жизни он был бледен и имел длинные непослушные волосы. Но в детстве он, конечно же, выглядел иначе. Однако тут дело вот в чем: Локк полагал, что сознание только что пришедшего в мир человека подобно чистому листу. Сначала мы не знаем ничего, и лишь постепенно приобретая опыт, мы познаем мир. Малыш Локк вырос, приобрел знания, укрепился в убеждениях и стал тем Локком, о котором всем известно. Однако возникает вопрос: Локк-ребенок, Локк-мужчина и Локк-старик – это один и тот же человек? Что их связывает? Есть ли точки пересечения?

Подобного рода затруднение возникает не только в отношении людей, которым пришло в голову задуматься о своей личности, но даже, по замечанию Локка, в отношении носков. Представьте, что у вас есть дырявый носок, который вы починили, поставив заплатку. Потом еще одну и еще одну. Можно ли в данном случае сказать, что это тот же носок? С одной стороны – да, но с другой – нет, так как от новенького носка ничего не осталось. Или, например, дуб. Можно ли утверждать, что желудь, из которого он вырос, и само могучее дерево – это одно и то же?

Одним из решений такого затруднения будет указание на то, что все мы – живые существа. То есть на протяжении всей жизни каждый из нас остается живым организмом, который меняется со временем, но не становится чем-то другим. Однако Локк вносит существенную поправку: непрерывность в развитии человека не означает непрерывность в его развитии как личности. Ты можешь быть тем же человеком (тем же организмом), но при этом другой личностью. Вы что-нибудь поняли? По мнению Локка, личностью на протяжении времени нас делает наше сознание, наше восприятие себя самих. То, о чем ты не помнишь, не может быть частью твоей личности.

Давайте представим принца, который проснулся с воспоминаниями башмачника, и башмачника, который проснулся с воспоминаниями принца. Принц, как обычно, проснулся у себя во дворце. Для всех остальных он тот же человек, что и вчера. Однако сам он считает себя башмачником. С точки зрения Локка, этот принц-башмачник прав. Ведь важно не то, как он выглядит и в каких интерьерах находится, а то, что он помнит. Резюмируем: если у тебя воспоминания принца, то ты являешься принцем, а если у тебя воспоминания башмачника, то ты и есть башмачник, даже если выглядишь как принц.

Конечно же в реальности подобный обмен телами невозможен, и Локк использовал такого рода мысленный эксперимент для иллюстрации своей точки зрения. Могут ли в одном теле уживаться несколько личностей? Локк писал, что если, например, человек является кем-то одним днем и кем-то совершенно другим ночью, то речь идет о двух разных людях, даже если они занимают одно тело. (В современной психологии подобное расстройство называется диссоциативным расстройством личности.)

Для философа вопрос единства личности был тесно связан с проблемой моральной ответственности. По его мнению, Господь наказывает людей только за те грехи, о которых они помнят. То есть человек, который не помнит, как он совершал преступление, уже не является тем же самым человеком, который его совершил. В повседневной жизни все иначе – люди постоянно лгут о том, что они помнят, а что нет. Поэтому наказание за свои преступления несут даже те, кто утверждает, что ничего не помнит о содеянном. Однако Бог всеведущ, а потому способен точно определить, кто заслуживает наказания, а кто – нет. Эта точка зрения сомнительна, и вот почему. Если бы сегодня обнаружилось, что некий очень и очень пожилой человек в прошлом был нацистом и служил в одном из концентрационных лагерей, то он должен понести наказание не за все те преступления, которые он совершил, а только за те, о которых он помнит. Справедливо ли это? Нет.

Доводы Локка, тем не менее, разрешили ряд проблем, которые терзали его современников. Так, многих беспокоил вопрос, понадобится ли им собственное тело, когда придет черед отправляться на Небеса. Если да, то что делать, если тело съели каннибалы или дикие животные? Как собрать все его части, прежде чем восстать из мертвых в раю? Ведь если вас съел каннибал, то ваше тело стало частью его тела, и что тогда случится с этим каннибалом и его обедом (то есть с вами) за чертой? В данном случае, утешил бы вас Локк, значение имеет лишь непрерывность личности, а не тела. По его словам, вы останетесь той же личностью, даже будучи в другом теле.

А дальше следует такое разъяснение: вы в зрелости и вы в юности, хотя и остаетесь одним и тем же человеком, являетесь, по сути, разными людьми, поскольку ваша личность изменилась, если, конечно, вы не помните себя в младенчестве. Ваша личность ограничена пределами вашей памяти. То есть, когда в пожилом возрасте ваши воспоминания тускнеют, вы постепенно теряете часть себя самого.

Некоторые философы полагают, что Локк делал слишком сильный акцент на сознании и его значении для самоопределения. Так, в XVIII веке шотландский философ Томас Рид (1710–1796) обнаружил ряд недостатков в теории индивидуальности Локка.

Представьте пожилого солдата, который помнит о том, как он храбро сражался, когда был молодым офицером. Будучи же молодым офицером, он помнил, как его наказали за кражу яблок из соседского сада, когда он был маленьким мальчиком. Однако в старости он уже не помнит о событиях своего детства. Неужели это не значит, что пожилой солдат и маленький мальчик, воровавших яблоки, являются оной и той же личностью? Томас Рид полагал, что значит.

Однако, если следовать мысли Локка, то наличие общих воспоминаний делает одной личностью как пожилого солдата и молодого офицера, так и молодого офицера и ребенка, но при этом пожилой солдат и ребенок – это разные люди. С точки зрения логики, это абсурд. Это все равно, что сказать А = В, В = С, но А ≠ С. Таким образом, индивидуальность скорее является следствием перекликающихся и сменяющих друг друга воспоминаний, а не просто памяти о том, что произошло.

Влияние Локка на развитие философской мысли не исчерпывается его вкладом в теорию индивидуальности. В своей работе «Опыт о человеческом разумении» (1690) он высказал предположение, согласно которому наши идеи отражают мир вокруг нас, однако только некоторые аспекты окружающего мира являются на самом деле такими, как мы их себе представляем. Данная мысль подтолкнула Джорджа Беркли разработать свою концепцию реальности.

Глава 15. Слон в посудной лавке. Джордж Беркли (и Джон Локк)

Вы когда-нибудь задавались вопросом, действительно ли выключается ли свет в холодильнике, когда вы его закрываете? Кто может это подтвердить или опровергнуть, если никто этого не видит? Вы можете установить видеокамеру и проверить, но если камеры у вас нет? А что насчет падающего дерева в лесу? Действительно ли его падение сопровождается оглушительным треском или же нет? Эй, а вы можете утверждать наверняка, что комната продолжает существовать, когда вас там нет? Может быть, она исчезает всякий раз, когда вы ее покидаете? Попросить кого-нибудь проверить? А если проверить некому? Ну ладно, шутки в сторону. Большинство из нас, конечно же, полагают, что объекты продолжают существовать даже тогда, когда их никто не видит. Отчасти мы думаем так потому, что это самое простейшее объяснение. Мы привыкли верить, что окружающий нас мир существует не только у нас в голове, но и в реальности.

Ирландский философ Джордж Беркли (1685–1753), который также был епископом Клойнским, полагал иначе. С его точки зрения, все, что мы не имеем возможности наблюдать, перестает существовать. Хотите пример? Книга, которую вы сейчас читаете, по его мнению, исчезнет, как только вы отложите ее в сторону. Потому что нет никакой книги. О да, ваши глаза в эту минуту бегают по строчкам, ваши руки ощущают шероховатость страниц, однако Беркли сказал бы, что это всего лишь ваши ощущения. Тот факт, что вы их испытываете, вовсе не означает, что источник этих ощущений существует на самом деле. Уж если на то пошло, не только книга, но и любой предмет или объект суть не более чем совокупность идей в вашем разуме и разуме других людей (и, возможно, в разуме Бога). Для Беркли сама идея «реального мира» казалась абсурдной.

Что за чушь! – пожмете вы плечами. Это противоречит здравому смыслу. Нас окружают самые разные предметы, которые существуют независимо от того, видим ли мы их или нет. Но Беркли думал иначе.

Как вы, возможно, догадываетесь, многие покрутили пальцем у виска, когда философ впервые изложил свою теорию. Говорят, Самюэль Джонсон, английский литератор, современник Беркли, услышав его умопостроения, пнул камень, лежащий посреди улицы, и воскликнул: «Вот мое опровержение!» По мнению Джонсона, тот факт, что пальцы ноги сразу заныли (камень подвернулся большой), еще как доказывает, что материальные объекты действительно существуют, а не являются плодом нашего воображения. Но после смерти Беркли некоторые философы восприняли его слова всерьез. Тут всё не так однозначно, и аргументы Беркли с первого раза не опровергнешь. Тот факт, что Джонсон здорово ушиб ногу, когда пнул камень, доказывает не существование материальных объектов, а существование идеи твердых камней. Просто для Беркли то, что мы называем камнем, не более чем совокупность ощущений. Нет никакого «реального» камня, удар по которому вызовет реальные ощущения. Более того, вообще нет никакой реальности – есть только идеи.

Беркли иногда называют идеалистом, а иногда – имматериалистом. К идеалистам его можно отнести потому, что он полагал, будто существуют лишь идеи, а к имматериалистам – потому, что он отрицал существование материального, физического мира.

Как и многих других философов, о которых идет речь в этой книге, Беркли занимал вопрос соотношения реальности и наших представлений о ней. По его мнению, решение этого вопроса в работах его «коллег» не корректно. В частности, он полагал, что старина Локк ошибочно описал, как наша мысль взаимодействует с окружающим миром.

Для того чтобы лучше понять точку зрения Беркли, необходимо разобраться с позицией Локка.

Итак, по мнению Локка, когда вы смотрите на слона, то вы видите вовсе не слона, а идею или «картинку» слона, то есть то, как этот бедняга слон отражен в вашем разуме. Локк использовал слово «идея», чтобы описать все то, что мы воспринимаем с помощью органов чувств. Предположим, слон, на которого вы смотрите, серого цвета. Однако при другом освещении этот же слон может показаться белым или даже розовым. По мнению Локка, цвет слона не является его сущностным качеством. Это – вторичное качество, которое зависит не только от особенностей объекта (слона), но и от особенностей наших органов чувств (в данном случае, глаз). Все, что мы воспринимаем посредством органов чувств, – это вторичные качества объекта.

Первичные качества, такие как форма и размер, присущи объекту в реальности. То есть идеи первичных качеств напоминают сами качества. Например, если некий объект представляется вам квадратным, то он таковым и является в реальности. Однако если этот квадратный объект представляется нам красным, то в реальности он таковым не является. На самом деле, утверждал Локк, материальные объекты не имеют цвета. Цвет – это продукт взаимодействия вторичного качества объекта с нашим органом зрения.

Как вы понимаете (надеюсь), подобная концепция несет в себе ряд недостатков. Локк был убежден, что реальный мир – мир, который является объектом изучения науки, – существует, но все данные о нем мы получаем не напрямую, а опосредованно. В этом отношении Локка, пожалуй, можно назвать реалистом. Наш мир существует и продолжает существовать, даже когда никто за ним не наблюдает. И все же не совсем понятно, откуда мы знаем, каков этот мир на самом деле. По мнению Локка, определенное представление об этом дают нам первичные качества объектов. Но так ли это? Будучи эмпириком по своим убеждениям, Локк считал, что источником всякого знания является опыт. Отлично, но почему бы ему не привести доказательства того, что материальным объектам реального мира действительно присущи первичные качества объектов? Его теория не объясняет, откуда мы знаем, каков реальный мир на самом деле. Почему мы должны быть уверены в том, что реальные объекты этого мира имеют именно такую форму и именно такой размер, как это отражено в нашем сознании?

В этом отношении теория Беркли гораздо более последовательна. С его точки зрения, мы воспринимаем мир непосредственно, так как он состоит исключительно из идей.

Все, что мы видим, все, что можем потрогать, и все, с чем мы взаимодействуем, по мнению Беркли, реально существует лишь в нашей голове. Любой объект материального мира – это совокупность представлений о нем, и ничего более. Если объект вне поля нашего внимания, он перестает существовать, так все, что вокруг, есть мысль человека (и Бога) об этих объектах. Суть своей концепции Беркли выразил латинской максимой Esse est percipi – «быть (существовать) – значит быть воспринимаемым».

Может показаться, что, согласно имматериализму Беркли, при закрытой дверце свет в холодильнике точно не горит, а падающее дерево не произведет никаких звуков, если рядом нет наблюдателя. Однако это не совсем так. Беркли не говорил, будто объекты постоянно исчезают и появляются. Это было бы странно даже по его мнению. А что тогда не странно? Философ полагал, что существование идей гарантировано Богом, который постоянно наблюдает за всем сущим, и благодаря Его заботам все вокруг нас продолжает существовать.

Это мнимое противоречие было отражено в паре лимериков. В первом из них речь идет о том, что было бы странно, если бы дерево перестало существовать, когда за ним никто не наблюдает.

Жил да был молодой человек, который сказал:

«Богу должно показаться чрезвычайно забавным,

Если он обнаружит, что это дерево

Продолжает существовать

Даже тогда, когда нет никого во дворе».

Звучит разумно, ведь, пожалуй, самой неудобоваримой частью концепции Беркли является то, что никакого дерева не будет, когда за ним никто не наблюдает.

Второй лимерик, написанный в форме послания от Бога, предлагает решение проблемы.

Ответ:

«Дорогой сэр,

Ваше удивление странно:

Я всегда во дворе,

И вот почему дерево будет существовать,

Наблюдаемое

Вашим покорным слугой.

Искренне Ваш,

Бог».

Кто-то скажет, что философия Беркли не способна объяснить, в чем мы можем заблуждаться. Ведь если существуют лишь идеи и нет никакого «реального» мира за их пределами, то как нам отличить реальность от оптической иллюзии? Сам Беркли говорил, что разница между нашим представлением о том, что мы называем реальностью, и нашим представлением об иллюзии заключается в том, что в случае «реальности» наши идеи не вступают в противоречие друг с другом. Так, например, весло, опущенное в воду, кажется искривленным. Для реалиста Локка истина состоит в том, что весло на самом деле является прямым – оно лишь кажется искривленным. С точки зрения Беркли, у нас есть две противоречивые идеи – прямого и изогнутого весла. Если мы не поленимся опустить руку в воду, первая из них получит подтверждение.

Беркли отнюдь не проводил все дни напролет, отстаивая свои философские воззрения. У него было чем заняться помимо этого. Как рассказывают, по натуре он был приятным в общении человеком, и у него было полно друзей, один из которых – Джонатан Свифт, автор «Путешествий Гулливера». На склоне лет Беркли загорелся идеей основать колледж на Бермудских островах. Ему даже удалось собрать достаточно крупную сумму для этого. Но, к сожалению, его планам не суждено было осуществиться, во-многом потому, что Беркли плохо представлял, насколько далеко Бермуды расположены от материка и как трудно будет туда добираться. Тем не менее его имя носит один из университетов Калифорнии. Так произошло, потому что одному из основателей учебного заведения понравилась строчка из стихотворения философа: «Империя движется на Запад».

Пожалуй, еще больше удивления, нежели его имматериализм, вызывает страсть Беркли к пропаганде «смоляной воды» (народное целебное средство из Америки, смесь сосновой смолы с водой). Он говорил, что это лекарство от всех болезней, и даже написал целую поэму о «смоляной воде». Средство действительно стало популярным и, возможно, даже помогло вылечить некоторые недуги, так как смола – слабый антисептик, но оно довольно быстро вышла из моды, как, впрочем, и идеализм Беркли.

Беркли – прекрасный пример философа, который готов следовать за мыслью, куда бы она его ни вела, даже если полученные им выводы противоречат здравому смыслу. Напротив, Вольтер был весьма критично настроен не только к философам подобного рода, но и к философам вообще.

Глава 16. Наилучший из возможных миров? Вольтер и Готфрид Лейбниц

Если бы вы решали, каким должен быть этот мир, оставили бы вы все как есть? Скорее всего, нет. Однако в XVIII веке некоторые люди были убеждены, что они живут в лучшем из возможных миров. Так, английский поэт Александр Поуп (1688–1744) писал: «Поистине – все хорошо, что есть». Разовьем его мысль. Все в этом мире существует не просто так – все вокруг сотворено всемогущим и всеблагим Богом. Поэтому, даже если кому-то и кажется, что повода для оптимизма нет, на самом деле это не так. Болезни, наводнения, землетрясения, пожары и засухи – все это часть Божественного плана. Наша же ошибка состоит в том, что мы слишком сосредоточены на деталях и не видим всей картины целиком. Если бы мы могли увидеть Вселенную такой, какой ее видит Бог, то мы бы, конечно, осознали, насколько она совершенна, и каждая, даже самая маленькая деталь, восхитила бы нас, а зло и несчастья – не более чем иллюзия.

Поуп был не одинок в своем оптимизме. Немецкий философ Готфрид Вильгельм Лейбниц (1646–1716) использовал принцип достаточного основания, чтобы прийти к такому же выводу. Он предположил, что у всего на свете есть логическое объяснение. Так как Бог – это воплощенное совершенство (одно из общепринятых определений), то у Него наверняка были хорошие причины сделать мир именно таким, каким Он его сотворил. Ничто в мире не случайно, и нужно понимать, что мир, созданный Богом, не может быть безукоризненным, в противном случае сам мир был бы Богом, ведь только Бог может воплощать в себе совершенство. Но при этом Бог постарался сделать наш мир наилучшим из возможных, то есть миром, в котором зла – ровно столько, сколько необходимо для достижения поставленного результата.

Франсуа-Мари Аруэ (1694–1778), более известный как Вольтер, эту идею не принял. Слишком уж просто доказательство того, что все идет хорошо. Вольтеру казались подозрительными любые всеобъемлющие философские системы, а тех философов, у которых на кончике языка всегда был ответ на любой вопрос, он, мягко говоря, недолюбливал. Французский писатель-сатирик (да, Вольтер был не только философом) прославился на всю Европу своими радикальными для того времени идеями. Знаменитая скульптура авторства Жана-Антуана Гудо-на прекрасно передает скептическую улыбку этого остроумного и храброго человека.

Защитник свободы слова и сторонник веротерпимости, он был противоречивой фигурой. Так, ему приписывают следующие слова: «Мне противно то, что вы говорите, однако я готов до самой смерти защищать ваше право говорить это». Если отбросить эмоции, даже та точка зрения, которая вам ненавистна, заслуживает быть услышанной, – вот что хотел сказать Вольтер. В Европе XVIII века католическая церковь жестко контролировала все, что попадало в печать. Поэтому многие труды Вольтера были запрещены цензурой, а некоторые публично сожжены. Он дважды был приговорен к заключению в Бастилию – за то, что оскорбил влиятельных лиц, – но ничто не могло помешать ему высмеивать предубеждения и предрассудки окружающих.

Одним из самых известных его произведений является философская повесть «Кандид, или Оптимизм» (1759). В ней Вольтер ставит под сомнение веру в рациональное устройство мира, а также разделывается с оптимизмом в отношении человечества, что были свойственны Поупу и Лейбницу. Книга мгновенно стала «хитом продаж». При этом автор благоразумно опубликовал свой труд анонимно, в противном случае ему бы грозило новое тюремное заключение, на этот раз за оскорбление чувств верующих.

Центральным персонажем повести является юноша Кандид (говорящее имя, указывающее на невинность и чистоту героя; на древнеримском Кандид – «белый», «искренний», «простодушный»). Будучи сиротой, он живет в замке тщеславного вестфальского барона, у которого есть сын и дочь. Всех троих учит наукам доктор Панглосс, философ-метафизик, убежденный в том, что человечество живет в лучшем из миров, где все имеет причину и следствие. Кандид беззаветно влюблен в Кунегунду, дочь барона. Когда барон узнает о его чувствах, юношу выгоняют из замка. С этого момента начинаются приключения Кандида, в которых на каком-то этапе к нему присоединяется сифилитик (как выясняется) Панглосс. Герой повести постоянно становится свидетелем ужасных событий, а также встречается с людьми, которых постигло несчастье, – тут уж не до оптимизма.

В уста Панглосса Вольтер вкладывает карикатурную версию философии Лейбница, тем самым высмеивая ее. Что бы ни случилось: стихийное бедствие, война, пытки, насилие, религиозные преследования, – Панглосс во всем видит подтверждение тому, что мы живем в лучшем из миров. Более того, каждая новая катастрофа еще сильнее укрепляет его в мысли, что все только к лучшему. Справедливости ради следует сказать, что точка зрения Лейбница по поводу оптимизма состояла не в том, что зла вообще не существует, а в том, что зло, свидетелем которого мы все бываем, необходимо, чтобы создать наилучший из миров. «Бог не создал бы мира, если бы он не был лучшим из всех возможных», – считал он. Тем не менее Вольтеру удается показать, что в мире столько боли, столько зла и страданий, что вряд ли мы можем говорить о красоте Божественного замысла и о том, что зло необходимо для достижения наилучшего результата. «Всё к лучшему в этом лучшем из миров», – саркастически перефразирует он Лейбница.

В 1755 году произошла одна из самых страшных катастроф XVIII века – землетрясение в Лиссабоне, которое привело к гибели более двадцати тысяч человек. За землетрясением последовало цунами, а пожары, бушевавшие не один день, практически стерли город с лица земли. Эта трагедия окончательно подорвала веру Вольтера в Бога. Он не мог понять, частью какого «великого плана» может стать подобное событие. Как Бог мог позволить произойти подобному?

В повести свидетелями катастрофы становятся Кандид и его друзья. Несмотря на вопиющую несправедливость происходящего, несмотря на то что на улицах города лежат погибшие и умирающие, Панглосс, этот неисправимый оптимист, продолжает утверждать, что все идет хорошо.

Дальше – хуже. Панглоса ждет повешение, четвертование и участь раба на галерах. Однако он продолжает упрямо цепляться за то, что мир прекрасен и гармоничен. Никакие доказательства в противном не способны поколебать его веру.

В отличие от Панглосса, Кандид не столь уперт. В начале путешествия он разделяет убеждения своего учителя, но к концу, немало нахлебавшись, скептически настроен по отношению к любой философии и предпочитает решения практического толка.

Кандид и Кунегунда наконец-то воссоединяются (до этого девушка побывала в борделе и стала уродливой). Маленькой коммуной герои повести живут на ферме. Один из друзей Кандида по имени Мартин говорит, что единственный способ сделать жизнь сносной – это прекратить наконец философствовать и начать трудиться. Чем они и занимаются. Когда же Панглосс начинает утверждать, что все плохое, что с ними произошло, было необходимым злом, которое привело к счастливому концу, Кандид отвечает ему, что лучше не пустословить, а «возделывать собственный сад». На этих словах повесть заканчивается. Собственно, в этой фразе и сосредоточена вся мораль истории: не стоит заниматься абстрактной философией – нужно трудиться на благо человечества в меру своих способностей, это единственный путь к счастью и успеху.

У Вольтера было одно преимущество перед другими философами: он был состоятельным человеком. В юности он принял участие в афере (вероятно, так), связанной с государственной лотереей, и ему повезло сорвать крупный выигрыш. Добавить сюда наследство отца и гонорары за сочинения. Помимо всего прочего, он оказался неплохим финансистом, знавшим, как приумножить свой капитал. Обладая финансовой независимостью, Вольтер мог посвятить себя делу защиты принципов, в которые верил, и бороться с несправедливостью. Одним из его громких дел стала защита репутации Жана Каласа, который был подвергнут пыткам и казнен колесованием якобы за убийство собственного сына. На самом деле Калас был невиновен, так как его сын совершил самоубийство, однако суд проигнорировал все доказательства. Единственная вина Каласа состояла в том, что он исповедовал протестантизм в католической Франции, – отсюда и все нападки на него. Вольтер хотел восстановить честное имя Каласа и начал кампанию по отмене приговора, в результате, пусть и посмертно, Жан Калас был признан невиновным. Вольтеру удалось добиться решения об отмене приговора, а позже он написал «Трактат о веротерпимости». Вот что для Вольтера значили слова о саде.

Так как Вольтер высмеивает взгляды Панглосса, который все время находит новые и новые доказательства тому, что Бог сотворил наилучший из возможных миров, некоторые делают вывод, что философ был атеистом, но это не совсем так. Вольтер был теистом. Он полагал, что все необходимые доказательства существования Бога можно обнаружить в самой природе. Для этого достаточно один раз увидеть ночное небо.

Дэвид Юм, напротив, весьма скептически относился к идеям подобного рода. Предложенная им критика, столь же разрушительна, сколь и изобретательна.

Глава 17. Воображаемый Часовщик. Дэвид Юм

Посмотрите в глаза своему отражению в зеркале. С определенной точки зрения, наши глаза – это чудо инженерной мысли: хрусталик позволяет сфокусироваться на объекте, зрачок – приспособиться к изменению уровня освещения, мышцы крепления дают широкий угол обзора, а веки и ресницы защищают наш орган зрения от повреждений. Также наши глаза очень красивы. Могло ли нечто подобное возникнуть естественным путем?

Представьте, что вы, попав на необитаемый остров, наталкиваетесь в джунглях на развалины дворца. Все как положено – стены, окна, лестничные пролеты, внутренние дворики… Понятно, что дворец возник в этом месте не сам по себе – кто-то его построил.

Или на прогулке вы находите часы. Они тоже были кем-то изготовлены, а их назначение состоит в том, чтобы показывать время.

Все вышеприведенные примеры нужны, чтобы проиллюстрировать одну, казалось бы, очевидную истину: если что-то выглядит так, как будто было кем-то создано, то, скорее всего, так оно и есть.

Хорошо, а теперь задумайтесь о цветах и деревьях, о млекопитающих, о птицах и рептилиях, о насекомых, амебах и прочих живых организмах. Неужели все это возникло по чистой случайности? Ведь живые организмы устроены намного мудренее, чем какие-то там часы. Например, млекопитающие имеют сложную сердечно-сосудистую и не менее сложную нервную систему, причем я имею в виду не только человека. Все живые существа великолепно приспособлены к местам своего обитания. Разве не кажется очевидным, что животные и растения были созданы мудрым и всесильным Творцом, великим Архитектором и Часовщиком – Богом. По крайней мере, так рассуждали многие люди в XVIII веке, когда Дэвид Юм писал свои труды по философии. Да что там, многие и сегодня продолжают так думать.

Доказательство существования Бога, основанное на совершенстве окружающего мира, принято называть телеологическим аргументом. Научные открытия, совершенные в XVII и XVIII веках, казалось бы, подтверждали эту гипотезу. Так, через микроскопы ученые того времени смогли увидеть невероятно сложный мир микроорганизмов, а телескопы показали им красоту и гармонию небесных сфер. Весь мир представлялся творением Гениального Инженера.

Однако всего этого оказалось недостаточно, чтобы убедить шотландского философа по имени Дэвид Юм (1711–1776). Находясь под влиянием философии Джона Локка, он задался целью всестороннее изучить природу человека и понять его место во Вселенной, а также объяснить, как происходит познание. Подобно Локку, Юм полагал, что источником знания является наблюдение и опыт. По этой причине он уделял особое внимание тем доказательствам существования Бога, которые основывались на изучении окружающего мира.

С точки зрения Юма, телеологическое доказательство нелогично. В своей книге «Исследование о человеческом познании» (1748) он посвятил целую главу его критике. Подобного рода мысли вкупе с рассуждениями о непоследовательности и противоречивости свидетельств о так называемых «чудесах» вызвали широкий общественный резонанс. В то время в Британии было чревато спорить с церковной доктриной, однако философия Юма напрямую бросала вызов религиозным убеждениям. На практике это привело к тому, что он так и не смог получить кафедру в университете, несмотря на то что был выдающимся мыслителем. Друзья Юма даже убедили его повременить с публикацией «Диалогов о естественной религии», которые содержали весьма острую критику доказательств бытия Бога; написанная в 1751 году книга вышла только после смерти философа, в 1779 году.

Можно ли считать факт существования Бога доказанным? С точки зрения Юма, если принимать во внимание имеющиеся данные, то при помощи телеологического аргумента доказать существование Творца невозможно.

В основном философия Юма нацелена на то, чтобы продемонстрировать, насколько наши убеждения могут быть доказаны. Сможем ли мы на основании того, что видим вокруг себя, сделать вывод о существовании Бога?

Представьте старомодные весы, половина которых скрыта занавесом. Вы видите только одну из чаш. Когда она поднимается вверх, вам известно только то, что груз, который лежит на другой, невидимой вам, чаше тяжелее. Но что это за груз, вы понятия не имеете.

В данном случае мы имеем дело с причинно-следственной связью. В ответ на вопрос «что заставило чашу подняться?» мы отвечаем, что нечто, лежащее на другой чаше, тяжелее. Мы наблюдаем следствие (чаша поднялась вверх) и на его основе пытаемся определить причину. Однако, не располагая дополнительными данными (что за груз там лежит; а может, это просто кто-то держит чашу), мы не можем дать точный ответ. То есть наш ответ – это не более чем наша догадка, которую мы можем проверить, только заглянув за занавес.

Юм полагал, что с доказательством существования Бога картина примерно такая же. Ежедневно мы наблюдаем множество следствий, и нас, конечно, интересует, а что же послужило причиной. Все, что мы видим, может показаться творением гениального Архитектора. Но, увы, нам не дано заглянуть за занавес, а значит, мы не можем сказать что-то определенное.

Глаз выглядит так, как будто тот, кто его создал, поставил перед собой цель сделать совершенный инструмент зрительного восприятия. Однако из этого вовсе не следует, что создателем глаза является Бог.

«Почему нет?» – спросите вы.

Богу традиционно приписывают: а) всесилие, б) всеведение и в) всеблагость. Допустим, человеческий глаз действительно кто-то смастерил. Будет ли это означать, что неведомый нам умелец является всесильным? Нет. У нашего глаза есть недостатки. Если бы их не было, никто бы не носил очки, например. Стал бы всесильный, всеведущий и всеблагой Бог создавать человеческий глаз с недостатками? Маловероятно. Таким образом, все, что мы можем сказать о создателе глаза, это то, что он был умен и изобретателен.

Однако на самом деле даже этого мы не можем утверждать с уверенностью. Ведь есть и другие объяснения. Допустим, глаз был создан командой младших богов, подобно тому как сложная техника создается командой изобретателей. Также мы можем предположить, что глаз придумал некий древний бог, который потом благополучно куда-то там переместился, вытесненный другими богами, или наоборот, молодым богом, который только постигал мастерство, а потому его «изделие» не дотягивает до идеала. Как бы там ни было, мы не располагаем сведениями, которые позволили бы нам раз и навсегда определить, что глаз был создан (если мы предполагаем, что это именно так) всесильным Богом в христианском понимании. Возвращаясь к Юму, если вы начнете внимательно изучать имеющиеся в вашем распоряжении факты, вы поймете, что на самом деле мы весьма ограничены в выводах, к которым можем прийти.

Юм также подверг критике доказательство «от чуда». Большинство верующих убеждены, что чудеса и правда происходят. Кто-то якобы вернулся «с того света», кто-то излечился от смертельной болезни – раз, и на утро проснулся здоровым, – кто-то сам видел, как из глаз статуи полились слезы и т. д. Вопрос вот в чем: стоит ли верить в чудеса только на основании рассказов других? Нет – утверждал Юм. Он был весьма скептично настроен по отношению к подобным историям. С точки зрения философа, некое событие может быть признано чудом только тогда, когда оно противоречит законам природы. Под законами природы в данном случае следует понимать максимы наподобие «никто не может ходить по воде», «никто не может умереть и воскреснуть», «статуи не разговаривают» и прочие. Во всяком случае, это подтверждено многолетним опытом. Но все же, почему мы не должны верить свидетелям чудес?

Представьте, что бы вы сказали, если бы к вам в комнату ворвался друг, вопя, что он только что видел, как какой-то чудик ходит по воде. Ну, по мнению Юма, всегда существует какое-то правдоподобное объяснение. Так, если ваш друг утверждает, что видел, как кто-то ходил по воде, то он либо обманывает вас, либо сам был введен в заблуждение. Вряд ли он стал свидетелем подлинного чуда. Вы же сами знаете, многие готовы пойти на что угодно (в том числе и на ложь), лишь бы оказаться в центре внимания. Таково одно из возможных объяснений. Знаем мы и то, что каждый из нас может ошибаться. Например, мы часто заблуждаемся в отношении того, что услышали или увидели. Причина в том, что мы хотим верить, будто стали свидетелями чего-то невероятного и, таким образом, предпочитаем не думать о более правдоподобном объяснении событий. Многие люди в каждом ночном шорохе слышат проявление сверхъестественного («Ой, привидение!»), нежели чего-то более земного, как, например, возня мышей под полом или шелест ветра за окном.

Несмотря на острую критику, которой Юм подверг доводы верующих, он никогда открыто не говорил, что является атеистом. Его опубликованные работы можно истолковать так, как если бы автор считал, что Божественная воля является источником всего во Вселенной, – просто мы не можем сказать о ней ничего определенного; наш разум не способен понять что бы то ни было об особенностях разума Божественного. Большинство склоняются к мысли, что Юм был агностиком. Хотя… мы ведь не можем заглянут за занавес и спросить у Юма лично.

Вполне вероятно, что к концу жизни он все же стал атеистом. Так, когда его друзья приехали в Эдинбург, чтобы проститься с ним (было ясно, что он умирает, – рак кишечника), Юм ясно выразил свой отказ от исповеди. Более того, Джеймс Босуэлл, шотландский писатель, христианин по вероисповеданию, спросил философа, не беспокоит ли его то, что случится с ним после смерти. Юм на это ответил, что он не испытывает ни малейшей надежды на то, что переживет собственную смерть. По духу это очень напоминает ответ, данный Эпикуром (глава 4). И еще Юм сказал, что время после смерти тревожит его столь же незначительно, как и время до рождения.

Многие современники Юма вошли в историю как блестящие мыслители. Среди них были великий экономист Адам Смит, а также лично знакомый с Юмом Жан-Жак Руссо, который внес существенный вклад в политическую философию своего времени.

Глава 18. Рожденный свободным. Жан-Жак Руссо

В 1766 году невысокий темноглазый мужчина в длинном меховом пальто пришел в театр Друри-Лейн в Лондоне. В этом факте нет ничего такого удивительного. Удивительно другое: взгляды зрителей, в том числе самого короля Англии Георга III, были устремлены не на сцену, а на этого человека. Было заметно, что мужчина испытывает дискомфорт – он волновался о своей собаке по кличке Альзатьян, которую оставил запертой в комнате. Ему также претило подобное внимание к его персоне. Всему этому он бы предпочел уединение где-нибудь к глуши.

Кем же был этот человек, спросите вы, и чем вызвал столь жгучий интерес к себе? Знакомьтесь – великий французский философ и писатель Жан-Жак Руссо (1712–1778). Руссо (он, кстати, родился в Женеве, и даже жил там довольно долго – до 1728 года, поэтому о нем иногда говорят как о франко-швейцарском светоче) был звездой того времени, а его прибытие в Лондон по приглашению Дэвида Юма вызвало ажиотаж сродни концерту популярной группы в наши дни.

Некоторые книги Руссо были запрещены католической церковью, поскольку его взгляды противоречили официальной доктрине. Руссо был убежден, что истинная вера должна идти от сердца и уж точно не требует каких-либо обрядов и церемоний. Но давайте обсудим другое – наибольшее количество споров вызывали его взгляды в отношении общественного устройства.

«Человек рождается свободным, а между тем везде он в оковах!» – этими словами начинается его работа под названием «Общественный договор» (1762). Нет ничего удивительного, что многие революционеры по всему миру выбрали эту цитату в качестве руководства к действию. В частности, идеями Руссо вдохновлялся один из лидеров Великой французской революции 1789 года Максимильен Робеспьер. Борцы за свободу стремились разбить цепи, которыми простых людей, людей труда, сковали богачи. Одни жили в довольстве и сытости, тогда как другие прозябали в голоде и нищете. Революционеров возмущало подобное положение дел, им хотелось добиться подлинной свободы, равенства и братства для всех, а не для кучки избранных. Но вряд ли Руссо, который умер за десять лет до начала революционного террора, одобрил бы действия Робеспьера, посылавшего врагов на эшафот. Столь радикальные действия были ближе по духу философии Макиавелли, чем его собственной.

С точки зрения Руссо, человеку от природы присуща доброта. Жили бы мы где-нибудь в глуши, занимаясь повседневными делами, мир был бы прекрасен: никаких преступлений, тишь да гладь да благодать. Однако с тех пор, как люди стали собираться в городах, все пошло не так. Соперничество породило желание подчинить своей власти других людей, а изобретение денег еще более усугубило ситуацию. Зависть и жадность не присущи людям изначально, они – результат жизни бок о бок с другими. В своем «естественном состоянии» «благородный дикарь» будет здоров, силен и, самое главное, свободен. Цивилизация, по мнению Руссо, лишь портит нас. При этом философ был убежден, что существует такой способ организации общества, который позволит людям, с одной стороны, достичь процветания и наилучшим образом реализовать свой потенциал, а с другой – жить в гармонии с соседями и достичь всеобщего блага.

В своей знаменитой работе «Общественный договор» Руссо поставил перед собой задачу найти такую форму организации общества, при которой люди могли бы подчиняться законам государства, но при этом оставаться свободными. Вы скажете, что это фантастика, ведь свобода плохо сочетается с жесткими правилами, регулирующими допустимое поведение. Однако Руссо полагал, что при наличии «всеобщей воли» построить такое общество удастся.

Под «всеобщей волей» Руссо понимал то, что будет наилучшим и для государства, и для его граждан. Он считал, что именно «всеобщая воля» должна определять все те идеи, на которых покоится государство, и создавать приемлемые для всех законы. По мнению Локка и Томаса Гоббса, когда люди собираются в группы для взаимозащиты, они вынуждены пожертвовать частью своей свободы. И действительно, трудно представить, как можно оставаться по-настоящему свободным, но при этом быть частью общества, ведь последнее с необходимостью предполагает соблюдение установленных законов и, как следствие, ограничение «свободного» поведения. Руссо же утверждает, что здесь нет никакого противоречия: индивид, живущий в государстве, может одновременно подчиняться его законам и быть свободным. Да?

Концепцию «всеобщей воли» Руссо легко интерпретировать неверно. Вот пример. Многие люди любят порассуждать о том, что существующие налоги слишком высоки. Политики, которые хотят победить на выборах, часто обещают снизить налоги. Понятно, что если выбирать между 20-процентной и 5-процентной ставкой подоходного налога большинство людей, не задумываясь, выберут вторую. Однако, по мысли Руссо, это не «всеобщая воля». То, что большинство хочет, философ называл «волей всех», тогда как «всеобщей волей» является то, что большинство должно хотеть для лучшего устройства общества. В русле «всеобщей воли» мы должны проигнорировать эгоистические устремления отдельных индивидов и сосредоточиться на благе общества – на всеобщем благе. Поэтому, если мы согласны с тем, что многие работы, такие как поддержание дорог в нормальном состоянии, необходимо оплачивать из налогов, то всеобщее благо требует такого уровня налогообложения, который позволил бы это сделать. Если же налоги будут слишком низкими, пострадает все общество. Следовательно, «всеобщая воля» состоит в том, чтобы подоходный налог был достаточно высок и тем самым позволял покрывать стоимость необходимых работ.

Когда люди объединяются, они становятся единым организмом. Каждый становится частью целого. Люди могут быть свободны в обществе, подчиняясь законам, принятым во исполнение «всеобщей воли». Законы принимает мудрый законодатель. В его задачу входит создание такой системы, которая помогала бы гражданам следовать предписаниям «всеобщей воли», и не позволяла осуществлять своекорыстные интересы за счет других. Руссо утверждал, что истинная свобода состоит в том, чтобы быть частью группы, которая действует в интересах всего сообщества. Личные желания должны совпадать с требованиями всеобщего блага, а законы должны помогать удерживаться от эгоистичных устремлений.

А как быть, если кто-то имеет свои взгляды по вопросу о том, что будет лучше для того общества, в котором ты живешь? В конце концов, не все готовы следовать требованиям «всеобщей воли», мало ли, у кого какие соображения. Ответ Руссо столь же знаменит, сколь и страшен. По его мнению, если кто-то не признает, что подчинение законам идет на пользу всему обществу, то такого человека нужно «заставить быть свободным». С его точки зрения, человек, который выступает против того, что служит интересам всего общества, на самом деле не может считаться свободным.

«А как можно заставить кого-либо быть свободным?» – спросите вы. Разовью вашу мысль: если я, например, заставлю вас прочитать эту книгу до конца, то вряд ли это можно будет назвать вашим свободным выбором, не так ли? Ведь принуждение – это антоним свободы.

Для Руссо, однако, в этом не было никакого противоречия. Если человек не осознает, как правильно поступить в той или иной ситуации, его надо принудить вести себя определенным образом, и он станет свободнее. А так как каждый из нас – часть общества, то мы должны понять, что нам действительно необходимо подчиниться требованиям «всеобщей воли», а не следовать своим эгоистичным желаниям. С этой точки зрения, мы можем быть по-настоящему свободными, только когда следуем «всеобщей воле», даже если нас принуждают к этому.

Такова позиция Руссо, однако многие более поздние философы, включая Джона Стюарта Милля (см. главу 24), утверждали, что личная свобода предполагает возможность самостоятельно выбирать из как можно большего количества вариантов поведения. И действительно, есть нечто зловещее в философии Руссо, который, с одной стороны, сокрушался, что человек повсюду закован в цепи, а с другой – полагал, что свободу можно найти в принуждении.

Руссо большую часть жизни провел путешествуя по миру, спасаясь от преследований со стороны властей. Иммануил Кант, напротив, практически не покидал свой родной Кёнигсберг, однако вся Европа почувствовала на себе влияние его философии.

Глава 19. Реальность в розовых тонах. Иммануил Кант (1)

Представьте, что вы надели розовые очки. Теперь все, на что вы смотрите, окрашено в розовый цвет. Даже если вы забудете о том, что они на вас надеты, они все равно влияют на то, как вы видите мир.

Иммануил Кант (1724–1804) был убежден, что все мы видим окружающую нас действительность сквозь подобные фильтры, в роли которых выступает наш разум. Именно он определяет, как мы воспринимаем то или иное явление, и формирует наш опыт. Все, чему мы являемся свидетелями, происходит во времени и пространстве, а любое событие имеет причину. Однако, по мнению Канта, так происходит не потому, что это естественно проистекает из природы реальности, а потому что так устроен наш разум. Мы не воспринимаем мир непосредственно. Мы не можем снять очки и увидеть вещи такими, какими он являются «на самом деле». Мы не можем убрать эти фильтры, так как без них вообще будем не способны воспринимать что бы то ни было. Все, что мы можем, это признать существование этих фильтров и постараться понять, как они влияют на наше восприятие действительности.

Мышление самого Канта было подчинено логике. Такой же была и его жизнь. Он так никогда и не женился. Каждый его день был расписан по минутам. Чтобы не потерять ни капли драгоценного времени, он велел своему слуге будить его каждое утро ровно в пять часов. Затем он пил чай, выкуривал трубку и садился за работу. Кант был весьма плодовит как писатель и оставил после своей смерти множество книг и статей. В положенное время он отправлялся в университет, где читал лекции. В 16:30 – прогулка; Кант проходил туда и обратно по улице ровно восемь раз. Он был столь пунктуален, что жители его родного Кёнигсберга (нынче Калининград) сверяли по нему часы.

Как и большинство философов, Иммануил Кант стремился постичь реальность. Он был метафизиком, и больше всего его интересовали границы нашего познания. Можно даже сказать, что он был одержим этим. Его самая знаменитая работа – «Критика чистого разума» (1781) – посвящена познавательной возможности разума как такового, в отрыве от знаний, получаемых эмпирическим путем. Эту книгу нельзя назвать легким чтивом. Даже сам автор считал ее сухой и трудной для понимания, и был, в общем-то, прав. Лишь немногие могут похвастаться хорошим знанием этого труда, так как большая часть аргументации изобилует специальными терминами и, как следствие, невероятно запутана. Чтение «Критики…» подобно путешествию по джунглям, где вместо лиан слова. Вы не знаете, куда вас ведут, и не видите просвета за «деревьями». Однако центральная идея работы достаточно ясна.

Итак, каков же реальный мир на самом деле? Кант полагал, что мы этого никогда не узнаем, так как не можем непосредственно воспринимать то, что он сам называл ноуменальным миром (мир, каков он есть «на самом деле», а не в нашем сознании). Кант использовал этот термин как в единственном числе (ноумен), так и во множественном (ноумены), но даже это, как позднее отметит Гегель (см. главу 22), не совсем корректно, поскольку мы не можем утверждать наверняка, является ли реальный мир чем-то единым или чем-то множественным. Строго говоря, мы вообще ничего не знаем о ноуменальном мире, так как не получаем информацию о нем непосредственно. Нам доступен лишь феноменальный мир, то есть мир, который мы воспринимаем посредством наших чувств, мир, который исследуют ученые. Если вы посмотрите в окно, вы, должно быть, увидите небо, траву, машины, здания и т. д. Все это феномены. Еще раз: ноуменальный мир нам недоступен, только феноменальный. Однако первый незримо присутствует за вторым, представляя собой его более глубинный уровень.

Некоторые аспекты реальности всегда будут оставаться за пределами нашего понимания. Однако трудолюбивый разум позволит вам добиться большего понимания реальности, нежели научный подход. Основной вопрос, на который Кант пытался дать ответ в своей «Критике чистого разума», звучит так: «Возможны ли синтетические априорные суждения?». Скорее всего, этот вопрос покажется вам абракадаброй и потребует дальнейших пояснений. И все же центральная идея не столь сложна для понимания, как может показаться. В терминологии Канта «синтетический» является антонимом слова «аналитический». Под термином «аналитический» он понимал то, что является истинным по определению. Например, окружность – это замкнутая кривая, все точки которой равноудалены от центра. Истинность данного суждения не требует дополнительных доказательств. Вы и так понимаете, что всякая окружность будет замкнутой кривой, все точки которой равноудалены от центра, а всякая такая кривая будет окружностью. Нет никакой необходимости проводить дополнительные проверки или ставить опыты, чтобы прийти к данному заключению. Его можно сделать, не вставая с кресла. Сама идея окружности уже предполагает подобное описание. Точно так же аналитическим суждением является то, что млекопитающие – это животные, которые вскармливают своих детенышей молоком. Если некое животное этого не делает, то оно не является млекопитающим. Как видите, аналитические суждения по большей части представляют собой определения и не несут в себе новой информации, они лишь озвучивают то, что и так предполагалось.

Синтетические суждения, наоборот, представляют собой нечто большее, нежели описание другими словами уже имеющегося. Они требуют опыта и наблюдения и несут в себе новую информацию. Так, нам известно, что лимоны кислые, однако мы узнаем об этом, только попробовав лимон на вкус (или же потому, что кто-то нам об этом рассказал). Из определения лимона не следует, что он должен быть обязательно кислым – эту информацию мы получаем из опыта. Другим примером синтетического суждения будет «у всех кошек есть хвосты». Истинность данного суждения требует проверки, в ходе которой выяснится, что некоторые породы кошек (мэнкс) не имеют хвоста, а некоторые отдельные особи лишились его в ходе драк или других пикантных обстоятельств, однако от этого они не перестают быть кошками. Таким образом, наличие или отсутствие хвоста у кошки – это вопрос факта, а не определения. Данное суждение является синтетическим, а потому в корне отличается от аналитического суждения наподобие «все кошки – млекопитающие».

Как же тогда возможны синтетические априорные суждения? Под априорным знанием принято понимать знание, которое не зависит от опыта. В XVII–XVIII веках шли оживленные дискуссии на тему самого существования априорного знания. Если кратно, то эмпирики (такие как Локк) отрицали его существование, а рационалисты (например Декарт), наоборот, доказывали. Так, когда Локк провозгласил, что не существует никаких врожденных идей, а разум младенца представляет собой чистый лист, он, тем самым, отрицал существование априорного знания.

Может показаться, что термины «априорный» и «аналитический» – синонимы (для некоторых философов это действительно так). Кант считал иначе. Он допускал существование знания, которое раскрывает нам истину о мире, однако не коренится в нашем опыте. К данной категории как раз-таки и относятся синтетические априорные суждения. Примером подобного суждения может быть математическое уравнение 7 + 5 = 12. Некоторые философы полагают, что подобные истины являются по своей природе аналитическими, так как вытекают из определений математических символов, но Кант настаивал: подобного рода суждения являются априорными, так как нам нет необходимости проверять их истинность опытным путем, а синтетическими они являются потому, что несут в себе новое знание об окружающем мире.

Если Кант прав, то это прорыв. До него философы, которые изучали природу реальности, рассматривали ее как нечто, что лежит за пределами нашего сознания и служит источником опыта. Трудность состояла в том, чтобы объяснить, как мы вообще можем осмысленно рассуждать о реальности, если все наши суждения основаны лишь на догадках. Величайшее открытие Канта состоит в том, что особенности нашего мышления влияют на наше восприятие окружающего мира. Даже не вставая с кресла, мы можем путем размышлений делать открытия об окружающем нас мире, которые будут истинны и при этом будут нести в себе новую информацию, а не повторять уже известную. Образно говоря, Кант смог логически доказать, почему мир с неизбежностью должен представать перед нами в розовых красках. Он не только показал, что у нас на носу сидят розовые очки, но и сделал ряд новых открытий касательно того, какого именно розового оттенка их стёкла.

Ответив, таким образом, на вопрос о пределах нашего познания, Кант обратился к изучению этики.

Глава 20. А что, если все будут так делать? Иммануил Кант (2)

Представьте, что вы слышите, как кто-то стучит в вашу дверь. Перед вами молодой человек, который нуждается в вашей помощи. Он ранен, из раны идет кровь. Вы пускаете его к себе домой, перевязываете раны и вызываете врача. Очевидно, что в подобной ситуации такое поведение будет правильным. Однако, по мнению Канта, если вы помогли этому юноше только потому, что испытываете к нему чувство жалости, то ваши действия нельзя назвать нравственными. Испытываемая вами жалость – всего лишь особенность вашего характера и не имеет никакого отношения к тому, что хорошо, а что – плохо. Будет ли ваше действие нравственным, по Канту, зависит не только от того, что вы делаете, но и от того, почему вы это делаете. Те, кто совершает нравственные поступки, делают так не потому, что их подталкивают к этому чувства и эмоции, а потому, что их разум говорит: ты обязан так поступить, вне зависимости от того, как ты к этому относишься.

С точки зрения Канта, чувствам нет места в этике. Испытываем мы их или нет – дело случая. Так, некоторые люди в большей степени сопереживают другим, а некоторые – в меньшей. Кто-то черств и скуп, другие же, наоборот, получают удовольствие от собственной щедрости. Однако тот факт, являетесь ли вы хорошим человеком или нет, должен зависеть исключительно от вашего выбора, как поступить, а не от воли случая. Поэтому в выше описанной ситуации помощь юноше будет нравственной, только если вы окажете ее, зная, что в этом состоит ваш долг.

Подобного рода рассуждения могут показаться весьма странными. Вероятно, вы думаете, что действия того, кто помог молодому человеку и при этом пожалел его, будут более нравственными, и что такой человек является хорошим именно потому, что он испытывал добрые эмоции. Однако мнение Канта непоколебимо: если вы поступаете определенным образом только по той причине, что вас подталкивают чувства, ваш поступок нельзя назвать нравственным. Представьте брюзгу, который при виде истекающего кровью юноши у себя на пороге почувствует отвращение, однако он все равно оказывает раненому помощь, поскольку этого требует долг. С точки зрения Канта, человек, совершивший подобный поступок, будет более нравственным, нежели тот, кто оказывает помощь из чувства сострадания. Ведь тот, кто чувствует отвращение, действует исходя из своих представлений о долге, тогда как эмоции подталкивают его поступить прямо противоположным образом: захлопнуть дверь.

Вспомните притчу о добром самаритянине. Он помогает избитому разбойниками человеку, который лежит в грязи на обочине, тогда как все остальные проходят мимо. Что в этой ситуации делает доброго самаритянина добрым? Если бы он протянул руку в надежде со временем попасть в рай, его действия нельзя было бы назвать высокоморальными. Ведь в этом случае он бы использовал несчастье другого как средство достижения собственной цели. Если бы он помог избитому разбойниками просто потому, что пожалел его, то такие действия тоже нельзя назвать нравственными. И только если он сделал это, потому что осознавал, что его долг состоит в том, чтобы помочь, да и вообще в подобных обстоятельствах поступать так – норма, Кант назвал бы такого самаритянина по-настоящему добрым.

Точку зрения Канта о намерениях проще принять, нежели его позицию в отношении эмоций. Так, большинство людей судит других исходя из того, что те намеревались сделать, а не на основании того, что получилось в реальности. Одно дело, когда вас случайно толкнет человек, хватающий ребенка за руку, чтобы тот не выбежал на дорогу, и другое, когда кто-то толкает вас по злобе, полностью осознавая свои действия. В первом случае толкнувший не ставил перед собой цели навредить вам (у него не было таких намерений), во втором у него была такая цель, но результат одинаков – вы упали. С вашими суждениями, несмотря на результат, тут все понятно.

Однако, как видно из следующего примера, одних намерений недостаточно, чтобы сделать тот или иной поступок моральным или аморальным.

Вы снова слышите стук в дверь. Открываете и видите свою лучшую подругу. Она бледна, обеспокоена. Запыхавшись от бега, она говорит, что кто-то гонится за ней с ножом и хочет ее убить. Вы пускаете ее внутрь, и она бежит на второй этаж, чтобы спрятаться. Через некоторое время опять раздается стук в дверь. На этот раз перед вами предполагаемый убийца. В его глазах полыхает злоба. Он хочет знать, где ваша подруга. Может быть, она у вас дома? Может быть, спряталась в чулане? Вы знаете, что она наверху, однако вместо того, чтобы ответить правдиво, говорите, что она пошла гулять в парк. Без сомнения, вы поступили правильно, пустив потенциального убийцу по ложному следу. Этим вы, вероятно, спасли жизнь своей подруги. Какой еще поступок можно назвать нравственным, если не этот?

И тем не менее Кант бы с вами не согласился. Он полагал, что мы ни при каких обстоятельствах не должны лгать, даже когда от этого зависит спасение чьей-то жизни. Ложь этически не оправдана. Из этого правила нет исключений, так как невозможно сформулировать общий принцип, который говорил бы, что все могут лгать, когда им это выгодно. Может произойти и так, что вы соврете, а ваша подруга действительно окажется в парке (выбралась через окно), – тем самым вы не только не помешаете, но даже поможете убийце. И будете отчасти виноваты в ее смерти.

Этот пример (в обобщенном виде) приводит сам Кант, и он служит прекрасной иллюстрацией того, насколько радикальными были его воззрения. Для него не было исключений, которые позволяли бы прибегнуть ко лжи или избежать выполнения долга. Наша обязанность говорить правду абсолютна. Это, по Канту, – категорический императив, высший принцип нравственности. Под императивом понимается требование или приказ. Вообще, различают гипотетические и категорические императивы. Первые допускают условие: если ты чего-то хочешь избежать (или получить), то следует делать то-то и то-то. Например, если ты не хочешь попасть в тюрьму, то не стоит красть. Категорические императивы содержат инструкции. Без всякого «если» – красть нельзя. То есть это приказ, четко указывающий, в чем состоит ваша обязанность. Кант полагал, что этика является системой категорических императивов. Ваш нравственный долг остается неизменным, невзирая на обстоятельства и последствия.

Кант был убежден, что мы, люди, отличаемся от животных тем, что способны размышлять о собственном выборе. Можно и так: мы были бы подобны машинам, если бы не могли поступать в соответствии с собственными намерениями, целенаправленно. Вопрос «почему ты так поступил?» практически всегда имеет смысл. Нами руководят не только инстинкты, но также и определенные рациональные причины. Кант называл их максимами. Именно они чаще всего и являются ответом на вопрос «почему?» По сути, только они и имеют значение. В основе наших поступков должны лежать только такие максимы, действие которых можно распространить на всех. Иными словами, это означает, что каждый из нас должен поступать так, как следует поступать всем остальным в подобной ситуации. Всегда нужно задавать вопрос: «Что было бы, если бы все так поступали?» – это помогает определиться в поступках. А вот чего нельзя, так это считать свой случай уникальным, а себя – особенным. На практике, как замечает Кант, это означает, что не стоит использовать других людей – необходимо уважать их, признавать их независимость, а также способность принимать разумные решения. Уважение к самооценке других людей, уважение их достоинства легло в основу современной доктрины прав человека. В этом и состоит величайший вклад Канта в этику.

Лучше всего проиллюстрировать это на примере. Представьте, что вы торгуете фруктами. Со своими покупателями вы всегда вежливы и никогда их не обсчитываете. Возможно, вы поступаете так, потому что думаете, что это хорошо для вашего дела, так как повысит вероятность того, что люди будут ходить за покупками именно к вам. Если вы действительно так думаете, что тем самым вы просто используете своих клиентов, чтобы получить то, что необходимо вам. По мысли Канта, так как вы не можете, будучи в здравом уме, предполагать, что все так поступают со всеми, то ваше поведение нельзя назвать нравственным. Однако если вы ведете себя вышеописанным образом, так как полагаете, что ваш долг состоит в том, чтобы не обманывать других, то ваши действия соответствуют требованиям этики. Это объясняется тем, что они вытекают из максимы «не обманывай других» (которая, по мнению философа, может быть применена в любой ситуации). Обман предполагает использование другого человека как средства достижения собственной цели. Он, обман, не может лежать в основе этического принципа. Если бы все обманывали всех, то ни о каком доверии не могло бы идти и речи, так как никто не верил бы никому на слово.

Вот еще один пример по Канту. Представьте, что вы обанкротились. Банк не дает вам денег в долг, у вас нет ничего, что вы могли бы продать, а если вы не внесете арендую плату за квартиру, то окажетесь на улице. Вы решаете пойти к своему другу и просите его одолжить вам денег, клятвенно заверяя, что скоро все отдадите, но при этом осознаете, что не сможете этого сделать. Однако для вас это единственный выход – вы не знаете, где еще найти денег, чтобы заплатить за квартиру. Приемлемо ли подобное поведение? Кант утверждает, что оно является аморальным. Мы и сами с этим согласимся, если немного подумаем. Было бы абсурдно, если бы все обещали отдать долг, понимая, что не смогут рассчитаться. Подобную максиму невозможно сделать универсальной. Достаточно задать вопрос: «Что было бы, если бы все так поступали?» Если бы все давали ложные обещания, то обещания не имели бы никакой ценности в наших глазах. Таким образом, если это неправильно для всех, то это неправильно и для вас. Поэтому так поступать не следует.

Подобное рассуждение о том, что до́лжно, а что – нет, основанное на холодном расчете, а не на эмоциях, существенно отличается от философии Аристотеля (см. главу 2). С точки зрения Аристотеля, добродетельный человек испытывает правильные эмоции и, как следствие, правильно себя ведет. По Канту же, эмоции лишь вносят путаницу в вопрос, затрудняя понимание того, правильно ли поступает человек или не правильно. Иными словами, Кант сделал этику доступной любому здравомыслящему человеку, вне зависимости от того, какие эмоции он испытывает.

Этика Канта прямо противоположна этическому учению Иеремии Бентама, о котором пойдет речь в следующей главе. И если Кант полагал, что некоторые действия аморальны вне зависимости от последствий, то Бентам, наоборот, был убежден, что лишь последствия имеют значение.

Глава 21. Реальное счастье. Утилитаризм Иеремии Бентама

Если вам когда-нибудь доведется посетить Университетский колледж Лондона, вы будете весьма удивлены, увидев Иеремию Бентама (1748–1832), или, точнее, его останки, выставленные за стеклянной витриной. Он сидит и смотрит на проходящих мимо людей. У него на коленях лежит его любимая трость, которую он прозвал «Даппл» (пятнистая). Его голова изготовлена из воска. Настоящая же была подвергнута мумификации и хранится в деревянном ящике, хотя ранее она также была доступна всеобщему обозрению.

Бентам полагал, что его собственное тело станет лучшим памятником ему, нежели статуя. Поэтому в своем завещании он оставил подробные инструкции, как поступить с его останками после его смерти. Подобная практика – посмертное бальзамирование, – надо сказать, не получила широкого распространения. На сегодняшний день в специальных мавзолеях на обозрение выставлены всего четыре тела (это если не считать самого Бентама): Ленин, Хо Ши Мин, Ким Ир Сен и Ким Чен Ир, при жизни все четверо были коммунистическими лидерами.

Другие идеи Бентама куда более практичны. Так, он стал автором проекта круглой тюрьмы со стеклянными перегородками, которую назвал «Паноптикум»; Бентам писал о ней, как о «машине, которая превращает негодяев в честных людей». Стражник, чей пост был в центре, в специальной башне, мог наблюдать за всеми заключенными одновременно, при том что узники его не видели. Это давило – поди знай, наблюдают за тобой в данный момент или нет; волей-неволей станешь идеальным заключенным. Данный принцип применяется в некоторых современных тюрьмах (и ряде библиотек). И это было лишь одно из многих предложений философа, связанных с общественным укладом.

Однако гораздо большее влияние на умы оказала сформулированная Бентамом этическая теория, известная под названием «утилитаризм» или «принцип наибольшего счастья». Состоит она в том, что правильным поступком будет считаться такой поступок, который принесет максимальное количество счастья. Бентам не был первым, кто предложил подобную этическую концепцию (Фрэнсис Хатчесон опередил его в этом), но он хотя бы стремился воплотить ее на практике. Например, он предлагал реформировать английские законы так, чтобы те вели к увеличению количества всеобщего счастья.

Но что же представляет собой счастье, о котором говорил Бентам? – ведь люди по-разному понимают счастье, у каждого найдется свое определение. Ответ Бентама довольно прост. Счастье – это то, как ты себя чувствуешь. Счастье – это удовольствие и наслаждение, это отсутствие боли и страдания. Когда баланс между наслаждениями и страданиями очевидно смещен в сторону первого, мы все счастливы.

С точки зрения Бентама, человек устроен весьма просто. Удовольствие и боль – два важнейших стимула, которыми мы руководствуемся в своей жизни. Мы все стремимся к первому и стараемся избегать второго. Наслаждение – единственная вещь на свете, которая является благом сама по себе. Все остальное, чего мы хотели бы получить, есть лишь средство достичь наслаждения или способ избежать боли. Например, вы хотите съесть мороженое не ради самого мороженого, но ради удовольствия, которое получите от его поедания. Точно так же вы стремитесь избежать ожогов, поскольку это очень неприятная и болезненная штука.

Однако возникает закономерный вопрос: а как измерить счастье? Вспомните момент, когда вы были по-настоящему счастливы. Удастся ли вам оценить свои ощущения по десятибалльной шкале? Может быть, семь или восемь из десяти? Например, одним из самых счастливых воспоминаний для меня было путешествие на гондоле по Венеции, которое я оцениваю на девять с половиной или даже на десять из десяти, особенно тот незабываемый момент, когда садилось солнце, во все стороны летели брызги, а моя жена и дети хохотали от восторга. Нет ничего необычного в том, чтобы оценивать свои ощущения подобным образом, и Бентам был убежден в том, что всякое наслаждение может быть измерено. Почему бы не создать некую единую шкалу, благодаря которой разнообразные виды наслаждений можно объективно сравнивать?

Чтобы создать такую шкалу, Бентам предлагал для начала рассчитать, какое количество счастья принесет то или иное действие. Не так-то это просто. Прежде всего нужно принять во внимание, как долго продлится то или иное удовольствие, насколько оно будет интенсивным, повлечет ли оно за собой другие наслаждения и т. д. Затем следует вычесть возможную боль, которую это удовольствие может причинить (издержки бывают везде). В сухом остатке остается «счастье в чистом виде».

В основу абсолютного счастья Бентам положил принцип полезности, то есть для него имело значение не счастье ради счастья, а то, насколько то или иное «счастливое» действие полезно для общества. Именно поэтому его доктрину принято называть «утилитаризмом» (от англ. utility – полезность). В итоге все, что от нас требуется, – выбрать тот вариант поведения, который принесет максимум пользы для общества, а значит, и максимум счастья для нас самих.

А что насчет наслаждения? Ведь наслаждение бывает разным – можно наслаждаться чем-то возвышенным, например хорошей поэзией, а можно тем же мороженым, не так ли? С точки зрения Бен-тама, источник наслаждения значения не имеет. Приятный сон не менее ценен, чем отлично сыгранная пьеса Шекспира, если сон доставляет такое же количество наслаждения. Сам философ использовал пример игры в кнопки – было такое популярное развлечение для детей в его времена – и хорошей поэзии. Единственное, что имеет значение, – количество счастья, которое мы получаем в результате того или иного действия. Если оно одинаковое, то и ценность несравнимых, казалось бы, действий равнозначна. То есть с точки зрения утилитаризма, играть в кнопки столь же правильно, как и написание или чтение стихов.

Иммануил Кант (см. главу 20) утверждал, что у каждого из нас есть обязанности – например, «никогда не лгать», – применимые в любой ситуации. Однако Бентам считал иначе. С его точки зрения, является ли поступок хорошим или плохим, определяется последствиями этого поступка, а те могут разниться в зависимости от обстоятельств. Лгать не всегда неправильно. Бывают ситуации, когда лучше сказать неправду. Иными словами, если ложь приведет к большему счастью, нежели правда, то правильнее, по мнению Бентама, именно соврать. Если ваша подруга спросит вас, хорошо ли на ней сидят новые джинсы, то, сказав ей правду, по Канту («отвратительно»), вы ее огорчите, а в худшем случае все может закончиться разрывом ваших отношений. Разве это не повод задуматься, какой вариант ответа приведет к большему счастью, – правда или ложь. Если вы решите, что ложь, то именно она и будет правильным выбором. Все счастливы.

Для конца XVIII века утилитаризм был весьма радикальной теорией. Одна из причин заключалась в том, что счастье всех людей без исключения принималось в расчет равным образом. Сам Бентам говорил так: «Каждому человеку соответствует единица, никому не положено больше». Никто не вправе претендовать на особое отношение. Счастье аристократа не важнее счастья бедняка. Конечно же, подобные воззрения плохо согласовывались с жизненными реалиями того времени. В руках аристократии были сосредоточены внушительные богатства (земли) и власть (многие из них имели наследственное место в палате лордов, и таким образом они могли влиять на то, какие законы принимались парламентом). Поэтому нет ничего удивительного, что акцент, сделанный философом на равенстве, вызывал у многих дискомфорт в желудке.

Еще более радикальным для своего времени было убеждение Бентама в том, что счастье животных также следует принимать в расчет, так как и они способны испытывать удовольствие и боль. В отличие от Канта, для Бентама не имел значения тот факт, что животные не способны говорить и мыслить в человеческом понимании, – с его точки зрения, это никак не влияет на этическую сторону вопроса. Зато способность животных чувствовать удовольствие и боль действительно имеет значение. И по сей день доводы подобного рода лежат в основе большинства компаний по защите животных (см. Питер Сингер, глава 40).

К огорчению Бентама, его концепция, особенно его убеждение в том, что разные источники наслаждения имеют равную ценность, были подвергнуты суровой критике. Уже в наше время американский философ Роберт Нозик (1938–2002) предложил провести следующий мысленный эксперимент. Представьте компьютер, проецирующий в ваше сознание некую виртуальную реальность, в которой вы живете, как жили до этого, однако при этом сама возможность боли и страдания устраняется. После подключения к такому компьютеру вы тут же забываете, что все это игра, полностью погрузившись в иллюзию. Ваши самые сокровенные желания сбываются. Именно вы забиваете гол, который позволяет вашей команде победить в чемпионате мира по футболу. Или же вы наслаждаетесь долгожданным отпуском на Мальдивах. Или… В общем, этот компьютер может смоделировать все, что сделало бы вас счастливым. Как следствие, исходя из концепции Бентама, вы должны быть подключены к такому компу всю свою жизнь, ведь это будет наилучший способ максимизировать удовольствие и минимизировать боль. И все же многие люди, несмотря на то что иногда они не откажут себе в удовольствии подключиться к «картинке счастья», откажутся погрузиться в иллюзию навсегда, так как есть вещи, которые они ценят больше, нежели наслаждение. Данный мысленный эксперимент призван доказать, что Бентам ошибался в том, что все способы получения наслаждения равноценны, а также в том, что все руководствуются стремлением максимизировать удовольствие и минимизировать боль. Его ученик, а позднее критик, Джон Стюарт Милль, пытался исправить эти недостатки его концепции.

Бентам был плоть от плоти своего времени – он по-своему пытался найти решения тех общественных проблем, которые его окружали. В этом отношении, Георг Фридрих Вильгельм Гегель является его прямой противоположностью. Он, наоборот, утверждал, что необходимо отстраниться от конкретики, чтобы суметь охватить всю историю человечества в целом. Ведь история развивается в соответствии с особыми законами, понять которые способны лишь наиболее выдающиеся умы.

Глава 22. Сова Минервы. Георг Вильгельм Фридрих Гегель

«Сова Минервы вылетает в сумерки». По крайней мере, так утверждал Георг Фридрих Вильгельм Гегель (1770–1831). Однако что он имел в виду? Подобным вопросом рано или поздно задаются все его читатели, и не только по поводу совы, так как все работы Гегеля чертовски сложны для понимания. Отчасти это так, потому что, как и Кант, он писал очень и очень специфическим языком, и часть терминов придумал сам. Можно предположить, что никто (возможно, включая самого Гегеля) не поймет полностью, что он написал. Вышеприведенная цитата про сову, в общем-то, относится к разряду более-менее понятных: философ пытается сказать, что мудрость, а с ней и понимание хода истории человечества, придут к нам позже, когда мы постареем и наберемся опыта, точно так же, как события текущего дня мы осознаем ближе к закату. Минерва была богиней мудрости в римском пантеоне. Одним из ее символов считается сова.

Трудно сказать, кем был Гегель – гением или безумцем, – но нам известно наверняка, что его учение оказало огромное влияние на всю последующую историю философии. В частности, в работах Гегеля Карл Маркс (см. главу 27), доктрина которого привела к социалистическим революциям в ряде стран, почерпнул идею о том, что история развивается по определенным законам. И вместе с тем, многих философов Гегель раздражал. Некоторые из них даже приводят его работы как наилучший пример того, что может произойти, если человек будет пользоваться терминологией, как ему заблагорассудится. Например, Бертран Рассел (см. главу 31) презирал теорию Гегеля, а Алфред Джулс Айер (см. главу 32) считал ее нонсенсом. Другие же философы, скажем, такие, как Питер Сингер (см. главу 40), весьма почитали его работы и полагали, что если они и трудны для понимания, то только из-за своей оригинальности.

Гегель родился в городе Штутгарте, на территории современной Германии, в 1770 году. Его взросление пришлось на эпоху Великой французской революции, когда была свергнута монархия и установлена республика. Он отзывался об этом событии, как о «славной заре», и даже в его ознаменование вместе с друзьями-студентами посадил дерево. Период политической смуты и радикальных изменений в жизни общества значительно повлиял на его философию. Гегель всегда помнил, что самые фундаментальные основания могут быть ниспровергнуты, а то, что кажется вечным, на самом деле вовсе таким не является. Одним из следствий этого озарения было то, что наши мысли и идеи, напрямую связанные со временем, в котором мы живем, не могут быть поняты вне исторического контекста. Гегель был убежден, что на момент, в котором жил он сам, история достигла ключевой стадии своего развития.

Он начал свой путь к славе со скромной позиции частного репетитора в некой богатой семье. Затем он стал директором школы, а потом – профессором Берлинского университета. Многие из его книг – это, по сути, конспекты лекций, которые он писал с целью помочь студентам понять суть его философии. На склоне лет он был самым знаменитым и почитаемым философом своего времени. Сам по себе этот факт удивителен, учитывая, сколь сложны для понимания его работы. Однако группа студентов-энтузиастов, поклонников философии Гегеля, посвятили себя разбору и популяризации разнообразных политических и метафизических следствий, вытекающих из его тезисов.

Несмотря на то что на взгляды Гегеля серьезное влияние оказала метафизика Канта (см. главу 19), он отрицал существование какой бы то ни было ноуменальной реальности, отражением которой являлся бы мир феноменов. Гегель пришел к заключению, что не существует никаких ноуменов, которые стали бы источником нашего опыта, за пределами нашего восприятия. По его мнению, реальность – суть наше представление о ней, и не более того. Это, однако, не означает, что реальность остается неизменной. С точки зрения Гегеля, все на свете постоянно изменяется, и эти изменения выражаются в том, что мы все лучше и лучше познаем самих себя. Уровень же нашего самопознания напрямую зависит от той эпохи, в которую мы живем.

История, по Гегелю, подобна множество раз сложенному листу бумаги, – мы сможем полностью прочитать, что же на нем написано, не развернув его до конца, причем сделать это нужно определенным образом. Философ полагал, что реальность стремится постичь саму себя. Соответственно, в истории нет и не может быть ничего случайного, она движется к конкретной цели. Обращая свой взгляд в прошлое, мы понимаем, что все должно было произойти именно так, как произошло.

Я почти уверен, что большинство моих читателей не разделяют воззрения Гегеля по этому вопросу. Для многих из нас гораздо ближе мнение Генри Форда, который описывал историю как «череду проблем и недоразумений», то есть история – это просто набор случайных событий, но никак не часть всеобъемлющего плана. Опираясь на изучение истории, мы можем обнаружить предположительные предпосылки того или иного события и даже предсказать, что произойдет в будущем. Но это не означает, что история движется к определенной цели и подчиняется строгим законам, о которых говорил Гегель. И, конечно же, это не означает, что история постепенно осознает саму себя.

Для Гегеля история и философия не были раздельными дисциплинами. Эта идея не нова. Например, некоторые религиозные течения представляют историю как процесс, который ведет к определенному событию, такому как второе пришествие Христа. Гегель исповедовал христианство, однако его взгляды трудно назвать ортодоксальными. Для него цель истории состоит не во втором пришествии, а в постепенном познании Мировым духом самого себя через торжество Разума.

Что же собой представляет этот Мировой дух, о котором говорил Гегель? И каким образом он познает себя? В немецком языке слово «дух» звучит как Geist, и в ученой среде идут споры о его точном значении. Некоторые переводят Geist как «разум» или «интеллект». По всей видимости, Гегель имел в виду что-то наподобие всеобщего мирового разума. Он был идеалистом – полагал, что Geist (Дух или Разум) первичен по отношению к материальному миру (тогда как материалисты полагают, что первична материя). А историю человечества он представлял как историю развития индивидуальной свободы. Мы постепенно движемся от свободы для немногих к свободе для всех, в рамках государства.

Одним из способов прогресса в сфере мышления является столкновения между идеей и ее противоположностью. Гегель полагал, что мы можем приблизиться к истине, следуя так называемому диалектическому методу. Кто-то выдвигает некую идею (тезис). Эта идея (тезис) сталкивается с противоположным мнением (антитезисом). Из столкновения тезиса и антитезиса возникает более сложная третья идея, которая соединяет в себе черты двух других (синтез). Затем процесс начинается заново. Синтез становится новым тезисом, у которого есть свой антитезис. Этот цикл будет повторяться из раза в раз, пока Мировой дух не познает себя полностью.

Главной движущей силой истории является осознание Мировым духом своей свободы. Гегель отслеживал этот процесс, начиная с деспотий древних Китая и Индии и заканчивая современными ему государствами. На Древнем Востоке по-настоящему свободен был только правитель, наделенный неограниченной властью, а обычные люди не имели ни малейшего представления о том, что такое свобода. Недалеко от них ушли и древние персы. Победа греков над персами открыла дорогу следующему витку развитию. Древние греки и римляне ценили свободу гораздо больше, нежели их предшественники на историческом пути. Однако при этом у них были рабы. В своей знаменитой работе «Феноменология духа» (1807) Гегель описывает противостояние рабовладельца и раба. Первый стремится быть самодостаточным индивидом и нуждается во втором, чтобы достигнуть этого; при этом он отказывается признавать такое же право – быть самодостаточным индивидом – за рабом. Подобное неравенство ведет к противостоянию, которое часто приводит к гибели кого-то из них. Подобная ситуация не может продолжаться вечно, в конце концов оба, и рабовладелец и раб, признают, что им следует уважать свободу друг друга. «Дух в себе превращается в дух для себя, субстанция превращается в субъект, предмет сознания – в предмет самосознания».

Гегель также утверждал, что только с возникновением христианства, которое привело к признанию духовных ценностей, становится возможна подлинная свобода. Однако упомянутая цель – достижение подлинной свободы – была реализована не сразу, а лишь ко времени рождения (примерно) самого философа. Дух осознал свою свободу, и, как следствие, общество было организовано на основании рациональных принципов. Этот момент был очень важен для Гегеля – подлинная свобода возможна лишь в соответствующем образом организованном обществе. Многих читателей Гегеля беспокоил тот факт, что в идеальном обществе, каким он его представлял, те, кто не согласен со взглядами большинства, будут принуждены принять «рациональную» точку зрения. Следуя парадоксальной максиме Руссо (см. главу 18), их «заставят быть свободными».

Концом истории является сам Гегель, осознавший истинную структуру реальности. По всей видимости, он был убежден, что достиг этого на последней странице одной из своих книг. Именно тогда, когда книга была написана, Дух наконец-то полностью осознал себя. Как и Платон (см. главу 1), Гегель отводил философам особое место. Как вы, возможно, помните, Платон был убежден, что идеальной республикой должны править философы-короли. Гегель же, напротив, полагал, что философы способны достичь такого уровня самопознания, которое является одновременно и пониманием реальности и всей истории, воплощая тем самым на практике слова, высеченные на стене храма Аполлона «Познай самого себя». Лишь философы способны осознать глубинные причины происходящих вокруг событий. Только они могут оценить постепенное пробуждение разума, к которому ведет диалектика. Внезапно они прозревают и осознают цель, к которой все это время вела история человечества. А Дух движется дальше по пути познания самого себя. По крайней мере, такова теория.

У Гегеля было много поклонников. Однако Артура Шопенгауэра нельзя отнести к их числу. Он полагал, что Гегель не является философом, так как лишен серьезности и честности, необходимых для этого. С точки зрения Шопенгауэра, философия Гегеля – полная чушь. Гегель же считал Шопенгауэра омерзительным невеждой.

Глава 23. Проблески реальности. Артур Шопенгауэр

Жизнь – это боль, и было бы гораздо лучше, если б мы так никогда и не появились на свет. Артур Шопенгауэр (1788–1860) принадлежал к числу тех немногих, кто разделял подобную пессимистичную позицию. По его мнению, все мы заложники собственных желаний. Мы желаем чего-то, получаем желаемое, однако вместо того, чтобы успокоиться, жаждем получить что-то еще. Единственным выходом из этого порочного круга является смерть. Возможно, скажете вы, мы бы успокоились, если б были миллионерами. Однако ваше спокойствие не продлилось бы долго – через некоторое время вы снова захотели бы чего-то такого, чего у вас нет. Такова человеческая природа – мы никогда не удовлетворены тем, что имеем, и всегда алчем большего. Все это очень грустно.

Однако философия Шопенгауэра не столь пессимистична, как может показаться. Он полагал, что, имей мы возможность познать подлинную сущность реальности, мы бы вели себя иначе и, скорее всего, избежали бы некоторых неприглядных сторон собственной природы. В каком-то смысле, учение Шопенгауэра весьма близко по смыслу к буддизму. Так, Будда утверждал, что жизнь – это страдание, однако, если разобраться, того, что мы привыкли понимать под «личностью», не существует. Когда мы это осознаем, мы сможем достигнуть просветления. Подобное сходство учения Будды и философии Шопенгауэра не является совпадением. В отличие от большинства своих коллег, Шопенгауэр активно изучал восточную философию. Не случайно на его рабочем столе рядом с бюстом Канта (еще один философ, которого Шопенгауэр почитал своим учителем) стояла статуэтка Будды.

Сохранились свидетельства, что Шопенгауэр был человеком сложным и весьма тщеславным. Он был настолько убежден в собственной гениальности, что, когда получил место лектора в Берлинском университете, настоял на том, чтобы его лекции проходили одновременно с лекциями Гегеля. Это была не самая удачная идея, так как Гегель был популярен в студенческой среде, и из-за этого мало кто посещал лекции Шопенгауэра, тогда как Гегель собирал полные залы. В дальнейшем Шопенгауэр ушел из университета и стал жить на деньги от наследства.

Его самая известная работа, «Мир как воля и представление», впервые была опубликована в 1818 году. Однако философ продолжал работать над ней и выпустил более полную версию в 1844 году. Центральный тезис книги достаточно прост: реальность имеет два аспекта, она одновременно существует как Воля и как Представление. Воля – это слепая движущая сила, которая присутствует везде; она заставляет расти растения, стрелку компаса – указывать на север, а соль – кристаллизироваться. Другим аспектом реальности является Представление, то есть мир, как мы его воспринимаем.

Мир как Представление – это то, как мы выстраиваем реальность в нашем разуме, или то, что Кант называл миром феноменов. Оглянитесь вокруг. Возможно, вы видите людей, деревья, машины, и да – вы видите книгу перед собой. Может быть, вы слышите пение птиц или звуки проходящего мимо поезда. То, что вы ощущаете, – это и есть мир как Представление. Вы осмысливаете все, что вас окружает, ваше сознание структурирует ваш опыт так, чтобы он был вам понятен. Мир как Представление – это мир, в котором мы живем. Однако Шопенгауэр, как и Кант, полагал, что существуют и более глубинные уровни реальности, вне нашего опыта, за пределами наших представлений о мире. Кант называл это «ноуменальным миром». Он полагал, что мы не способны воспринимать ноуменальный мир непосредственно. Мир как Воля Шопенгауэра напоминает ноуменальный мир Канта, однако существует ряд ключевых отличий.

Так, например, Кант писал о «ноуменах» во множественном числе. Иными словами, он полагал, что реальность состоит из множества частей. Не очень понятно, откуда он об этом знал, учитывая, что, по его же собственным словам, ноуменальный мир нам не доступен. Напротив, по мнению Шопенгауэра, мы не может утверждать наверняка, что ноуменальная реальность может быть разделена, так как подобное деление предполагает наличие времени и пространства, которые сам Кант считал свойствами нашего разума, но не реальности. Шопенгауэр описывал мир как Волю в качестве единой, не имеющей цели силы, которая есть во всем. Мы способны разглядеть проблески мира как Воли посредством наших действий, а также посредством восприятия искусства.

Отложите на секунду эту книгу в сторону и положите руку себе на голову. Что произошло? Тот, кто в этот момент смотрит на вас со стороны, увидит, как вы подняли руку и положили ее себе на голову. Вы можете увидеть то же самое, если будете смотреть в зеркало. Описанное вами относится к миру феноменов или миру как Представлению. Однако, с точки зрения Шопенгауэра, описанному также сопутствует некий внутренний аспект, то, что мы способны почувствовать иначе, нежели воспринимаем все остальное. Мы не воспринимаем мир как Волю непосредственно, тем не менее мы подходим весьма близко к этому, когда наша воля направлена на совершение тех или иных намеренных действий. Именно поэтому Шопенгауэр выбрал слово «воля» для описания реальности, хотя лишь в случае с людьми подобная терминология имеет смысл – нельзя же сказать, что растения растут намеренно или что намеренно происходят химические реакции. Именно поэтому очень важно разграничивать общеупотребительный смысл слова «воля» от того смысла, в котором его использовал Шопенгауэр.

Когда кто-нибудь стремится к чему бы то ни было, воля этого человека направлена на достижение той или иной цели. Однако этим не исчерпывается смысл, который в слово «воля» вкладывал Шопенгауэр, когда говорил о мире, как Воле. Воля (с заглавной буквы «В») не имеет цели. Можно даже сказать, как это делали некоторые, что Воля «слепа». Она не направлена на достижение какого-то конкретного результата. Это просто некая энергия, которая присутствует во всех природных феноменах и в наших осознанных действиях. Шопенгауэр также утверждал, что не существует никакого Бога, который придал бы Воле цель, так же как сама Воля не является Богом. Все люди, вся реальность – часть этой силы, которая не имеет цели.

Тем не менее существуют вещи, которые делают эту жизнь терпимой. В большинстве случаев речь идет об искусстве. Именно оно способно заставить нас остановить постоянную погоню за собственными желаниями и стремлениями и на время разорвать замкнутый круг. Особенно хорошо помогает в этом музыка. По мнению Шопенгауэра, музыка – воплощение Воли. Именно этим объясняется глубина ее воздействия на нас. Таким образом, если вы слушаете симфонию Бетховена в правильном настроении, вы не просто приятно проводите время, но также можете уловить проблески подлинной реальности.

Ни один философ до Шопенгауэра не придавал искусству подобную значимость, поэтому нет ничего удивительного в том, что его философия столь популярна в среде творческих людей. Так, композиторы и музыканты любят Шопенгауэра, потому что он почитал музыку самой значимой формой искусства. Его идеи нашли отражение в творчестве таких писателей, как Лев Толстой, Марсель Пруст, Томас Манн и Томас Харди. Вдохновившись описанием мира как Воли у Шопенгауэра, Томас Дилан написал стихотворение «Та сила, что цветок из стебля гонит».

Философия Шопенгауэра посвящена не только проблемам реальности и нашего отношения к ней. Он также выдвинул ряд этических тезисов.

Когда мы наконец-то осознаем тот факт, что все мы являемся частью единой энергии мира, а наша индивидуальность существует лишь на уровне мира как Представления, наша жизнь должна кардинально измениться. С точки зрения Шопенгауэра, причинять вред другим людям означает причинять вред самому себе. Это является основанием всей его этической системы. То есть если я убиваю другого человека, то я тем самым уничтожаю часть жизненной силы, которая связывает всех нас воедино. Когда кто-то ранит другого человека, это подобно змее, которая кусает собственный хвост, не осознавая при этом, что вонзает ядовитые клыки в свою собственную плоть. Философия Шопенгауэра учит нас состраданию. Ведь согласно ей другие люди не являются для меня чем-то сторонним, я беспокоюсь о том, что с ними происходит, потому что, в каком-то смысле, мы все части единого, мира как Воли.

По крайней мере, именно так Шопенгауэр писал в своих сочинениях. Насколько ему удалось достичь провозглашаемых им идеалов в реальной жизни, остается под вопросом. Так, однажды он спустил с лестницы пожилую женщину, которая разозлила его тем, что болтала со своей подругой у него под дверью. Она подала на философа в суд, и тот был вынужден выплатить ей компенсацию. Спустя несколько лет, когда она умерла, Шопенгауэр, вместо того чтобы проявить сочувствие, написал на ее свидетельстве о смерти шуточный латинский стих: Obit anus, abit onus – который можно условно перевести, как «баба с возу, кобыле легче».

Шопенгауэр также предлагает нам более радикальный путь разорвать круг желаний. Все что для этого нужно – отвернуться от мира с его соблазнами и стать аскетом, встав на путь полового воздержания и осознанной бедности. По мнению философа, это идеальный способ существования в нашем мире. Именно аскетический образ жизни является предпочтительным с точки зрения многих религиозных учений Востока. Однако сам Шопенгауэр так и не стал аскетом, несмотря на то что к старости все реже и реже появлялся в свете. Он был большим любителем женщин и хорошей еды. Понятно, что многие назовут его лицемером и будут по-своему правы. В книгах Шопенгауэра так много пессимизма, что, как полагают некоторые его читатели, если бы их автор был всегда искренен в том, что писал, он был бы вынужден наложить на себя руки.

Джон Стюарт Милль, великой философ Викторианской эпохи, напротив, был большим оптимистом. Он утверждал, что строгость и последовательность в рассуждениях способны привести к позитивным изменениям в обществе и, как следствие, сделать мир лучше. В таком мире люди будут не только счастливы, но также смогут реализовать свои таланты полностью.

Глава 24. Право на личное счастье. Джон Стюарт Милль

Каким бы вы выросли, если б были лишены общества своих сверстников, в окружении взрослых? Вы бы, вероятно, вместо того чтобы играть, целыми днями занимались древнегреческим и алгеброй?

Нечто подобное произошло с Джоном Стюартом Миллем (1806–1873). По сути, все его воспитание и образование было одним большим экспериментом, который поставил его отец, Джеймс Милль. Друг Иеремии Бентама, Милль-старший, разделял взгляды Джона Локка, согласно которым разум ребенка подобен чистому листу. Если все сделать правильно, полагал он, высоки шансы, что его сын вырастет гением. Вдохновленный благой идеей, Джеймс самостоятельно учил своего сына всему, что считал нужным. А сверстники – ну нет, ведь от них можно нахвататься дурных привычек. Вообще-то, он был хороший учитель – не заставлял своего сына запоминать разрозненные факты, а, подобно Сократу, помогал ему анализировать материал, а значит, понимать его.

Результаты были ошеломляющими. Года в три Джон приступил к изучению древнегреческого, а в семь читал диалоги Платона в оригинале. В восемь лет он начал учить латынь и очень скоро «проглотил» историю Рима. В двенадцать прекрасно разбирался в истории, экономике и политике, решал сложные математические задачи и с большим интересом относился к разнообразным точным наукам. Надежды отца оправдались – его сын действительно стал гением. К двадцати годам Джон Стюарт Милль вошел в число выдающихся мыслителей своего времени, хотя специфическое воспитание все же оставило на нем свой след. До конца жизни он оставался замкнутым, а общению с людьми предпочитал общение с книгами.

Джон Милль активно боролся с неравенством и одним из первых выступил в поддержку прав женщин (его даже арестовали за пропаганду контроля рождаемости), он был политиком и ярким журналистом. Но, конечно, философия была его коньком.

Нет ничего удивительного в том, что Милль был сторонником утилитаризма: семья философа каждое лето гостила в доме Бентама в графстве Сюррей. Но не без маленькой поправки. Милль был согласен с Бентамом в том, что в выборе действий следует руководствоваться простым правилом: как можно больше счастья для как можно большего количества людей. Но он пришел к выводу, что понимание счастья у Бентама слишком уж примитивно. И разработал собственный вариант, который учитывал различия между «высшими» и «низшими» удовольствиями.

Если бы вы могли выбирать, что бы вы предпочли: быть валяющейся в грязи счастливой свиньей или же быть человеком, но не очень-то довольным своей жизнью? Милль полагал (как и вы, без сомнения), что выбор очевиден – быть человеком в любом случае лучше, чем свиньей. Однако это противоречит тому, что писал старик Бентам. Если вы помните, с точки зрения последнего, лишь удовольствие имеет значение, и неважно, что является его источником. Вот с этим-то Милль и был категорически не согласен. По его мнению, существуют разные виды удовольствий, и те, которые он называл «высшими», гораздо предпочтительнее «низших», причем настолько, что никакое количество «низших» удовольствий не заменит одно-единственное «высшее». Низшим удовольствиям (и здесь уже без кавычек), доступным в том числе и животным, никогда не сравниться с высшими, такими как чтение хорошей книги или посещение оперы. Едкий на язык, Милль писал, что лучше уж брать пример с вечно недовольного Декарта, который призывал все подвергать сомнению, нежели быть всем довольным дураком: человек сомневающийся в собственном существовании способен получить гораздо больше удовольствия от интеллектуальной деятельности, нежели второй – от поедания вкусной пищи или блаженного ничегонеделания.

Милль утверждал, что каждый, кто хоть раз испытал высшие удовольствия, никогда не откажется от них в пользу низших. Мнение же свиней, которые не умеют читать и не способны оценить классическую музыку, в расчет не принимается. Кстати, умей свиньи читать, они бы наверняка предпочли чтение валянию в грязи.

Такова была позиция Милля. Однако его критики не замедлили спросить: а почему он считает, будто все вокруг, подобно ему самому, предпочитают чтение валянию в грязи? А вдруг у кого-то иные привычки? Более того, введение градации удовольствий: «высшие» и «низшие» – затрудняет принятие решений. Так и запутаться можно, а ведь одним из главных достоинств учения Иеремии Бен-тама была его простота, там все удовольствия приравнивались друг к другу. Подход Милля, последовал вывод, не позволяет определить соотношение между ценностью «высших» и «низших» видов удовольствия.

Милль применял утилитарный подход ко всем сферам жизни. Он утверждал, что люди в чем-то подобны деревьям. Если у дерева не будет достаточно пространства для развития, оно вырастет слабым и даже может погибнуть. Зато, укоренившись в правильном месте, оно полностью реализует заложенный в семечке потенциал и вырастет высоким и могучим. То же самое справедливо и в отношении людей. Причем речь идет не только о судьбе отдельных индивидов, но и общества в целом, так как пространство для развития всех и каждого максимизирует счастье.

В 1859 году Милль опубликовал короткую, но вдохновляющую книгу, в которой утверждал, что наилучшим обществом является такое, при котором у каждого человека есть возможность действовать и развиваться по своему усмотрению. Эта книга называлась «О свободе». И по сей день она является одной из наиболее читаемых в мире книг.

У Милля было особое отношение к патернализму. Патернализм (от латинского слова pater – отец) означает заботу, покровительство «отеческую власть». Кто-то заставляет кого-то действовать для его же якобы блага (ради справедливости, можно было бы называть проявление такой заботы и «матернализом», от латинского mater – мать). Если, когда вы были ребенком, вас заставляли есть ненавистные овощи, то, можно сказать, вы лично знакомы с подобным явлением. Вам казалось, что поедание овощей никакой пользы не приносит, но ваши родители все равно впихивали в вас тонны капусты-моркови-свеклы ради вашего же блага. Так вот, Милль полагал, что патернализм допустим в отношении детей, поскольку те нуждаются в контроле, а также в защите от последствий собственной глупости. Однако в отношении взрослых людей в цивилизованном обществе подобное не мыслимо. Редкие ситуации, в которых патернализм допустим, это когда некто может причинить вред другому человеку или же в отношении людей с психическими отклонениями.

Центральный тезис Милля прост, он известен как «принцип вреда». Любой взрослый человек имеет полное право жить так, как ему заблагорассудится, но до тех пор, пока его действия не вредят другим людям. В викторианской Англии идея была революционной, так как в то время многие полагали, что прямой задачей правительства является контроль за моральным обликом своих граждан. Но Милль был категорически не согласен с этим. Он был убежден, что «большее счастье» есть следствием большей свободы в выборе вариантов поведения. И дело тут даже не в правительстве, которое принуждает граждан к соблюдению законов, сколько то, что он называл «тиранией большинства». Вот что мешает людям развиваться в выбранном направлении и стать теми, кем они могли бы стать, – «тирания большинства», то есть общественное давление.

Другие могут полагать, что знают, как сделать вас счастливым. Да неужели? В большинстве случаев они заблуждаются. Именно вы, а не многочисленные «советчики», знаете гораздо лучше, как бы вам хотелось прожить свою жизнь. Даже если вы пока еще не определились, полезнее будет совершить собственные ошибки, чем стать «таким, как все». Данный вывод является прямым следствием утилитаризма Милля, который был убежден в том, что большее счастье наступит вследствие большей свободы, а не навязанных ограничений.

Также Милль утверждал, что гении (к числу которых принадлежал он сам) для своего развития нуждаются в свободе еще сильнее, поскольку их поведение редко соответствует принятым стандартам и представляется большинству эксцентричным. Если гениев ограничить, все будут в проигрыше – и сам гений, и общество, которое никогда не увидит плодов его труда. Следовательно, если вы хотите достичь наибольшего счастья для наибольшего количества людей, дайте людям возможность прожить свою жизнь без вмешательства извне, кроме тех случаев, когда их действия могут нанести вред другим. А в остальном – даже если кто-то сочтет чужие поступки предосудительными, это вовсе не является достаточным основанием для вмешательства в их дела. Милль сделал особый акцент на этом обстоятельстве: морально предосудительность не означает вредоносность.

Однако подобная точка зрения не так уж и очевидна. Представьте холостяка, который выпивает по две бутылки водки каждый день перед сном. Ни у кого не вызывает сомнений, что он рано или поздно «сыграет в ящик». Должно ли государство в лице полиции вмешаться и прекратить подобное безобразие? «Нет, – говорит Милль, – так как его действия не наносят вред окружающим». Вы можете спорить с ним, говорить, что выпивоха убивает себя, но Милль будет стоять на своем: ни вы, ни тем более правительство не имеете права заставить этого человека измениться. Это его и только его выбор. Вот если бы он заботился о маленьком ребенке, то все было бы иначе, а так как никто от него не зависит, то он имеет право делать со своей жизнью все, что ему заблагорассудится.

Милль полагал, что мы должны быть свободны не только в том, как мы живем, но и в том, что думаем и говорим. По его мнению, открытый диалог – большой плюс для любого общества, так как заставляет каждого из нас не только крепко задуматься о том, во что же мы на самом деле верим, но и защищать свои взгляды. По мнению Милля, единственным ограничением для свободы слова может быть призыв к насилию. Так, журналист волен написать статью, в которой он обрушивается с яростной критикой на продавцов кукурузы, слишком задирающих цены, ведь они «обрекают неимущих на голодную смерть». Однако если такой журналист будет размахивать плакатом соответствующего содержания на ступеньках дома торговца, около которого собралась разъяренная толпа, то это уже будет призыв к насилию, и его, следуя «принципу вреда», нужно запретить.

Многие люди были категорически не согласны с позицией Милля. Многие полагали, что в его концепции свободы слишком много внимания уделяется эмоциям индивидов, тому, как они оценивают собственную жизнь (подход Милля гораздо более индивидуалистичен, нежели, например, концепция Руссо; см. главу 18). Другие видели в нем того, кто открыл двери для аморального общества, в котором вообще не будет никаких запретов и ограничений. Так, один из современников Милля, Джеймс Фитцджеймс Стефен, писал, что большинство людей должны быть загнаны в жесткие рамки и лишены возможности выбирать, как жить, – в противном случае их придется защищать от разрушительных последствий их собственных решений.

Другой сферой, в которой Милль высказывал радикальные для своего времени идеи, были права женщин. В Англии XIX века замужние женщины не могли владеть собственностью и не могли обратиться в суд за защитой в случаях домашнего насилия. В своей работе «Подчиненность женщины» (1869) Милль утверждал, что мужчины и женщины должны быть равны перед законом и обществом. В те времена многие полагали, что женщины – существа второго сорта и во всем уступают мужчинам. Милль же заявлял, что «мы не можем этого знать, так как лишь немногим женщинам удавалось полностью реализовать свой потенциал, а в большинстве своем у них нет возможности получить образование и для них закрыт путь во многие профессии».

По мнению Милля, брак должен быть дружбой равных. Его собственный брак с вдовой Гарриет Тейлор, на которой он женился уже будучи зрелым человеком, был именно таким, что принесло несказанное счастье обоим. Они были в первую очередь хорошими друзьями и, возможно, даже любовниками, так как миссис Тейлор была замужем и вступить в брак с Миллем смогла только после смерти своего первого супруга. Она помогала Миллю в написании его самых знаменитых книг, в число которых входит и «Подчиненость женщины». К сожалению, Гарриет умерла прежде, чем книга вышла в печать.

Работа Милля «О свободе» была опубликована в 1859 году. В том же году увидела свет другая, может быть, даже более революционная книга: Чарлз Дарвин, «О происхождении видов».

Глава 25. Случайность или замысел? Чарлз Дарвин

«Вы происходите от обезьян по линии отца или по линии матери?» Именно этот ехидный вопрос задал епископ Самюэль Вилберфорс Томасу Генри Хаксли на знаменитых дебатах в Музее естественной истории в Лондоне в 1860 году. В том споре Хаксли отстаивал взгляды Чарлза Дарвина (1809–1882). Эта насмешка вышла Вилберфорсу боком. Хаксли поблагодарил Всевышнего за глупость своего оппонента и ответил, что предпочел бы иметь в родственниках обезьяну, нежели того, кто тратит время на пустяки вместо серьезного обсуждения науки. Хотя он мог бы и сказать, что, как по отцу, так и по матери, множество поколений назад в его предках затесались обезьяны. По сути, именно об этом писал Дарвин – все мы произошли от обезьян.

В 1859 году, когда была опубликована книга «Происхождение видов путем естественного отбора, или Сохранение благоприятных рас в борьбе за жизнь», гипотеза Дарвина произвела фурор. После этого человек перестал быть чем-то особенным, он – всего лишь одно из множества живых существ на нашей планете. Конечно же, нас трудно удивить подобными взглядами, однако для большинства людей Викторианской эпохи это было открытием. На самом-то деле достаточно провести пять минут в компании шимпанзе или гориллы, или даже просто повнимательнее посмотреть на свое отражение в зеркале, чтобы понять, насколько много общего у нас с приматами. Однако во времена Дарвина принято было считать, что человек занимает привилегированное место в этом мире, и сама мысль о том, что мы можем происходить от обезьян, казалась абсурдной. Многие сочли Дарвина сумасшедшим, а его теорию – происками дьявола. Христиане по-прежнему предпочитали верить в то, что Бог сначала создал «зелень и траву, сеющую семя», затем «рыб больших и пресмыкающихся» и «всякую птицу пернатую», затем «зверей земных» и, наконец, «человека по образу и подобию Нашему» (то есть по собственному подобию), и да владычествует он, человек, «над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над зверями, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле» (Быт. 1:26). До Дарвина большинство людей считали, что растения и животные оставались неизменными от сотворения мира. Между прочим, даже сегодня некоторые люди отказываются признать теорию эволюции.

Чарлз Дарвин был натуралистом, а не философом, и вы, возможно, недоумеваете, почему в этой книге ему посвящена целая глава. Причина в том, что теория эволюции и естественного отбора (и их современные итерации) оказала огромное влияние на то, как философы и ученые воспринимают человечество в целом и человека в отдельности. Это самая влиятельная научная теория всех времен и народов. Один из современных философов, Дэниел Деннет (род. 1942), назвал ее «лучшей идеей, которая когда-либо приходила кому-нибудь в голову». Эта теория призвана объяснить, как люди, а также растения и другие животные, стали такими, какими мы их видим сейчас, и она говорит о том, что мы продолжаем меняться.

Одним из последствий теории эволюции стало то, что нам теперь легче поверить в отсутствие Бога. Британский биолог Ричард Докинз (род. 1941) пишет: «Я не могу представить, как кто-то мог бы быть атеистом до 1859 года, когда книга Дарвина “Происхождении видов” была опубликована». Конечно же, и до Дарвина существовали атеисты – вероятно, к их числу принадлежал Дэвид Юм (см. главу 17), и не только он, – однако после 1859 года атеистов стало значительно больше. Причем совершенно не обязательно быть атеистом, чтобы полагать теорию естественного отбора истинной – многие верующие также являются дарвинистами. Однако невозможно одновременно быть дарвинистом и верить в то, что Бог создал всех существ такими, какими они предстают перед нами сегодня.

В молодости Дарвин провел пять лет на борту корабля британского флота «Бигль», который в 1831 году отправился в плавание к берегам Южной Америки, Африки и Австралии. Как вы понимаете, это приключение оставило после себя массу новых впечатлений у всех его участников. Хотя Дарвин окончил колледж Христа Кембриджского университета (вы удивитесь – планировалось, что он получит сан священника Англиканской церкви) десятым в списке из 178 сдавших экзамен – прекрасный результат! – никто не ожидал, что именно он совершит столь выдающийся прорыв. Его отец не верил в таланты сына, а когда юный Дарвин был школяром, Роберт Дарвин вообще считал, что его сын станет уборщиком мусора, опозорив фамилию, так как все время занят охотой на крыс. Но юный Чарлз просто занимался тем, что ему нравилось. Он увлекался ботаникой, коллекционировал растения и насекомых, но до плавания на «Бигле» это было не более чем увлечение. Можно сказать, что Чарлз, в каком-то смысле, чувствовал себя потерянным – он не знал, чему на самом деле хотел бы посвятить свою жизнь. Путешествие буквально сделало из него другого человека.

В задачу экспедиции входило нанесение на карты береговой линии, и Дарвину, несмотря на отсутствие формального образования, удалось получить должность натуралиста на корабле. Он делал записи о скальных породах, об ископаемых, растениях и животных тех мест, куда заходил «Бигль». Вскоре трюм был забит ящиками с собранными им образцами. Бо́льшую часть коллекции ему удалось переправить в Англию, где она дожидалась своего часа.

Самой важной частью плавания оказалось посещение Галапагосского архипелага, группы островов в Тихом океане, расположенных примерно в пятистах милях от Южной Америки. «Бигль» достиг Галапагосов в 1835 году. На этих островах водилось множество необычных животных, включая гигантских черепах и морских игуан. Но для его теории, хотя он тогда еще не подозревал об этом, самыми важными оказались вьюрки, птички, которые выглядели довольно-таки скучно. Он подстрелил несколько особей, заспиртовал и отправил домой для дальнейших исследований. В результате выяснилось, что эти невзрачные на вид птички различаются между собой, пусть и незначительно. Все дело в строении клюва, но это позволило говорить о подвидах, которых насчиталось тринадцать. За время плавания Дарвин также стал крупным специалистом по моллюскам (головоногим живым организмам, которые крепятся к камням и днищу кораблей).

После возвращения в Англию наш герой отказался от карьеры викария. Он вплотную занялся биологией и провел много лет за написанием своего труда по теории эволюции, а образцы, которые он собрал в путешествии, прославили его имя в научных кругах.

Чем больше Дарвин размышлял, тем больше убеждался в том, что все виды возникли в результате естественных процессов, и более того – продолжают меняться. Позднее он пришел к мысли, что растения и животные, которые лучше приспособлены к среде обитания, проживут дольше, а потому с большей вероятностью смогут передать своему потомству приобретенные на пользу (помогающие выживать) черты. Собранные на Галапагосах образцы были лучшим свидетельством работы эволюции. Взять тех же вьюрков. Можно предположить, что когда-то в далеком прошлом, возможно, благодаря сильным ветрам, они попали с материка на острова. После смены тысяч и тысяч поколений вьюрки постепенно приспособились к своему новому месту обитания, и вот что важно – на каждом острове у птиц были свои отличия.

Мне даже как-то неловко об этом говорить, но далеко не все птицы, пусть даже они принадлежат к одному виду, одинаковы. Например, у кого-то клюв будет более острый. Только не говорите, что это мелочь – заостренный клюв поможет в борьбе за выживание на конкретном острове, и птица с таким клювом с большей вероятностью оставит потомство. Острый клюв отлично подходит для поедания семян, а значит, птичка приживется на острове, где этих семян в изобилии, но не там, где основным источником пищи служат орехи, которые еще нужно разгрызть. Птице, которой требуется больше усилий, чтобы найти пропитание, будет сложнее выжить и оставить потомство. Соответственно, уменьшается вероятность того, что у последующих поколений будет «неподходящий» клюв. Птицы, клюв которых лучше подходит для той пищи, которая есть в местах их обитания, передадут эту свою особенность потомкам. По прошествии тысяч лет это приведет к возникновению подвида, который будет отличаться от того, что изначально оказался на островах, а птицы с другим клювом постепенно вымрут. Аминь. На острове с другими условиями (скажем, где растут орехи) преобладать начнет и другой подвид вьюрков.

И до Дарвина многие люди, включая, кстати, деда ученого, Эразма Дарвина, утверждали, что животные и растения возникли в результате эволюции. Заслуга самого Дарвина состоит в том, что он объяснил механизм приспособления к окружающей среде посредством естественного отбора, благодаря которому только наиболее приспособленные особи выживают и оставляют потомство.

Все объясняется борьбой за существование. Она идет не только между различными видами, но также и между различными особями, которые принадлежат одному виду. Все они борются за то, чтобы передать свои характеристики следующему поколению, и никакой Божественный замысел тут ни при чем.

Эволюция неразумна. За ней не стоит чье-то сознание или Бог – по крайней мере, она не нуждается в том, чтобы за ней кто-то стоял. Она безлична и подобна машине, которая продолжает автоматически выполнять свою функцию. Эволюция слепа в том смысле, что не имеет конкретной цели, ей нет дела до того, что происходит в процессе и каков будет результат. Когда мы изучаем растения или животных, нам трудно представить, что они не являются результатом чьего-то замысла, – уж больно сложны и разнообразны. Однако видеть во всем руку Творца ошибочно. Теория Дарвина предлагает нам гораздо более простое и в то же время более элегантное объяснение. Она доходчиво объясняет, почему на свете существует так много различных видов живых организмов, которые хорошо приспособлены к среде своего обитания.

В 1858 году Дарвин все еще работал над своей книгой, стремясь сделать ее как можно лучше. Другой биолог по имени Альфред Рассел Уоллес (1823–1913) прислал ему черновик своей работы, в которой излагалась очень похожая теория. Это сподвигло Дарвина поторопиться с публикацией своих идей. Впервые его теория была представлена в Лондонском Линнеевском обществе, а в следующем, 1859 году, была наконец опубликована его книга «Происхождение видов». Посвятив большую часть жизни работе над своей теорией, Дарвин не хотел, чтобы вся слава досталась Уоллесу. Вполне законное желание – благодаря своей книге Дарвин в одночасье стал знаменит.

Конечно же, далеко не все были согласны с доводами ученого. Так, например, Роберт Фицрой, капитан корабля, на котором плавал Дарвин, сам был ученым (например, как глава метеорологического департамента, он занимался прогнозированием погоды). Он также был глубоко верующим человеком и горько сожалел о том, что его действия косвенно пошатнули веру многих людей. Фицрой проклинал в сердцах тот момент, когда разрешил Дарвину подняться на борт своего корабля. Однако подавляющее большинство ученых были убеждены в том, что теория Дарвина корректно описывает эволюционные процессы. Отчасти это так, потому что с момента ее опубликования появилось множество фактов, которые косвенно свидетельствуют в ее пользу. Так, например, генетика объяснила, как работает наследственность. Мы узнали о генах и хромосомах и о биохимическом механизме передачи тех или иных качеств. Также к настоящему моменту найдено гораздо больше ископаемых останков, нежели во времена Дарвина. Вследствие гигантского массива собранных доказательств теорию эволюции уже нельзя назвать «просто гипотезой».

Можно сказать, что теория Дарвина подорвала сами основы креационизма и пошатнула веру многих людей в Бога. Однако, как это ни парадоксально, сам ученый никогда не был атеистом. В письмах к своим коллегам он говорил, что по этому вопросу невозможно прийти к однозначному заключению, так как данный предмет слишком сложен для понимания. По его мнению, у нас столько же шансов постичь разум Бога, «сколь у собаки – разум Ньютона».

В противоположность Дарвину, Серён Кьеркегор был мыслителем, который всю свою жизнь посвятил размышлению о проблемах религии и веры.

Глава 26. Тот, кто идет на жертвы. Серён Кьеркегор

Бог отдает Аврааму ужасающий по своей жестокости приказ: принести в жертву единственного сына, Исаака. Авраама раздирают противоречивые чувства. С одной стороны, он всем сердцем любит сына, а с другой – безгранично предан Богу и знает, что обязан Ему во всем подчиняться.

Согласно Ветхому Завету (Быт. 22. 1–19), Авраам отводит своего сына в землю Мориа, раскладывает жертвенник для всесожжения, и уже заносит над сыном нож, когда с небес раздался голос посланного Богом ангела. Вместо Исаака в жертву был принесен пойманный неподалеку овен. Таким образом, Бог вознаграждает преданность Авраама, подарив жизнь его сыну.

Традиционно принято считать, что мораль этой истории в том, что нужно «верить в Бога, исполнять Его повеления, и все будет хорошо». Нет никакой нужды сомневаться в слове Божьем. Однако с точки зрения датского философа Серёна Кьеркегора (1813–1855) все далеко не так просто. В своей книге «Страх и трепет» (1842) он попытался представить, что творилось в голове Авраама, какими вопросами он задавался, какие страхи его терзали в течение трехдневного путешествия к месту, где, как он думал, ему придется принести в жертву своего любимого сына.

Кьеркегор был достаточно эксцентричен, и его, пожалуй, знали все в Копенгагене, городе, где он прожил всю жизнь. Днем этот невысокий и очень худой человек любил прогуливаться, беседуя с кем-то из своих знакомых, – Кьеркегору нравилось думать о себе, как о датском Сократе. По вечерам, при свете свечей, он писал, и делал это по своему обыкновению стоя. К числу его странностей относится и то, что он часто появлялся в театре в антракте, делая вид, будто, как и все, с самого начала наслаждался пьесой, хотя на самом деле работал дома. Действительно, работе он уделял очень много времени.

В личной жизни у него было не все столь радужно. Кьеркегор полюбил молодую девушку по имени Регина Ольсен и сделал ей предложение. Она ответила согласием. Однако философа терзали сомнения – он считал себя слишком мрачным и слишком религиозным для брака. Но больше всего он боялся, что его фамилия («кьеркегор» с датского переводится как «кладбище») станет его проклятием. В итоге он написал возлюбленной, что разрывает помолвку. Это решение далось ему нелегко, и много ночей он провел в слезах. Регина умоляла его вернуться, но Кьеркегор был неумолим.

Нет ничего удивительного в том, что все последующие сочинения философа были посвящены проблеме выбора и тому, как нам быть уверенным в том, что мы не допустили ошибку. Именно этому вопрос и посвящена его известная работа «Или-или» (1843). В ней он предлагает читателю сделать выбор между жизнью, полной наслаждений и красоты, и жизнью, подчиненной правилам морали, – между эстетикой и этикой.

Однако главной темой, к которой он постоянно возвращался в своем творчестве, была вера в Бога. С точки зрения Кьеркегора, в вере нет ничего простого, она требует от человека «прыжка в пустоту», то есть решения, которое может противоречить здравому смыслу и логике.

Если бы Авраам принес в жертву собственного сына, то его поступок можно было бы назвать аморальным, поскольку любой отец в первую очередь должен заботиться о благополучии своего ребенка, а уж о том, чтобы лишить его жизни и речи быть не может. Но Бог попросил Авраама проигнорировать требования морали и совершить «прыжок веры». В Библии Авраам вознагражден за свою готовность проигнорировать личные представления о том, что хорошо, а что – плохо, и принести в жертву Исаака. Однако что было бы, если бы Авраам заблуждался? Что, если приказ исходил не от Бога? Может быть, это была галлюцинация, или же Авраам просто сошел с ума и «слышал голоса». Как мы можем знать наверняка? Если бы он заранее знал, что Бог остановит его в последний момент, то все это было бы постановочным фарсом. Но Авраам этого не знал и занес нож над сыном, ни на секунду не сомневаясь, что тот умрет. Именно в этом, с точки зрения Библии, и состоит весь смысл притчи. Вера в Бога со стороны Авраама достойна уважения потому, что именно она, а не соображения этики или здравого смысла, определяет поступки этого человека. Для Авраама она стоит на первом месте, будь по-другому, ее нельзя было бы назвать верой. Вера предполагает риск. По своей природе она иррациональна, то есть не совместима с требованиями разума.

Кьеркегор полагает, что иногда обыденные обязательства, как например долг отца защищать своего сына, должны уступать место чему-то более важному. Так, обязанность подчиниться Богу стоит выше обязанности быть хорошим отцом, как, впрочем, и любой другой обязанности. С точки зрения здравого смысла, Авраам может показаться бессердечным – как он мог допустить саму мысль о том, чтобы принести в жертву сына? Однако приказ Бога, каково бы ни было его содержание, подобен козырной карте, которая способна побить любую другую карту в игре, а потому человеческая этика уже не имеет значения. И все же тому, кто готов отказаться от этики в пользу веры, предстоит весьма трудное решение. Этому человеку придется поставить на карту всё, хотя он не может знать заранее, что получит в итоге. Он даже не будет знать наверняка, действительно ли общался с Богом. Таким образом, те, кто выбирает путь веры, всегда одиноки.

Исповедуя христианство, Кьеркегор (он был лютеранином) ненавидел церковь как таковую. Он не мог принять того самодовольства, с которым вели себя те, кто полагал себя «добрыми христианами». Для него религия была делом мучительного выбора, а не удобным предлогом послушать хоровое пение. С его точки зрения, ту церковь, которую он видел, нельзя было назвать христианской, так как она искажала саму суть учения Христа. Разумеется, подобные воззрения не прибавляли ему популярности. Как и Сократ, Кьеркегор отлично умел злить окружающих людей своими едкими замечаниями и острой критикой.

Все это время я уверенно писал о воззрениях датского философа. Однако в реальности толкование его сочинений не является таким уж легким делом. Кьеркегор относится к тем писателям, которые стремятся заставить читателя думать самостоятельно. Он редко публиковал свои работы под собственным именем, предпочитая разнообразные псевдонимы. Так, например, работа «Страх и трепет» была опубликована под именем Иоханнеса де Силенцио (Ивана Молчаливого). Его цель заключалась не в том, чтобы замаскировать, кто на самом деле автор книги, – многие читатели догадывались об этом практически сразу (как, скорее всего, и было задумано). В этом есть некая игра. Вымышленные авторы сами становятся персонажами, имеющими собственный взгляд на жизнь. Этот прием позволяет реальному автору более полно представить свои идеи, а читателя заставляет более внимательно относиться к прочитанному. Реальный автор смотрит на мир глазами вымышленного автора и хочет оценить, насколько верно его понимание мира.

Чтение книг Кьеркегора подобно чтению романа. Сам философ часто использует литературные приемы для лучшего выражения своих идей. В «Или-или» воображаемый редактор книги, Виктор Эремит, пишет, что нашел манускрипт в секретном отделении купленного им на барахолке бюро. Манускрипт якобы был написан двумя разными людьми: «г-ном А.» и неким асессором Вильхельмом, который состоял в переписке с А. Господин А. провел жизнь в погоне за все новыми и новыми удовольствиями и всячески старался избежать скуки. А. описывает, как однажды соблазнил молодую девушку (иногда эта часть «Или-или» издается как самостоятельное произведение под названием «Дневник обольстителя»). Источником вдохновения здесь, видимо, стали отношения Кьеркегора с Региной; однако А., в отличие от философа, занимают только чувства. Первая часть, отражая интересы А., содержит короткие зарисовки об искусстве, богемной жизни и плотской любви. Кажется, будто автор (А.) не способен сосредоточиться на чем-то одном. Асессор Вильхельм, напротив, пишет о преимуществах нравственного образа жизни.

Кстати, если вы пожалели бедную отвергнутую Регину Ольсен, то ее жизнь сложилась неплохо: после сложных отношений с Кьеркегором она вышла замуж за государственного служащего и, повидимому, была счастлива в браке. Сам Кьеркегор так и не женился, более того, после разрыва с Региной он даже ни с кем не встречался. Видимо, эта девушка действительно была его единственной любовью, а их неудачные отношения стали источником вдохновения практически для всего, что Кьеркегор успел написать за свою короткую жизнь.

Как и многие другие философы, Кьеркегор не получил признания при жизни – он умер рано, в возрасте 42 лет. В XX веке все изменилось. Его книги обрели популярность с появлением нового направления в философии – экзистенциализма, одним из представителей которого был Жан-Поль Сартр (см. главу 33), который особенно интересовался проблемой свободы выбора и страхом, который этот выбор всегда сопровождает.

С точки зрения Кьеркегора, наиболее значима именно субъективная точка зрения конкретного индивида. Карл Маркс смотрел на проблему совершенно иначе. Как и Гегель до него, он был убежден, что история развивается сообразно определенным законам. В отличие от Кьеркегора, религия не была для него источником спасения.

Глава 27. Пролетарии всех стран, соединяйтесь. Карл Маркс

В XIX веке на севере Англии находились тысячи фабрик по производству текстиля. День и ночь из высоких труб валил черный дым, и все вокруг на несколько километров было покрыто толстым слоем сажи. На этих фабриках мужчины, женщины и даже дети работали по 14 часов в сутки – прядильные станки не останавливались ни на минуту. Конечно же, людей, не отходивших от станка, нельзя было назвать рабами в полном смысле этого слова, однако их жалованье было ничтожным, а условия труда – тяжелыми и подчас опасными для жизни и здоровья. Ведь малейшая потеря внимания могла привести к травме или даже смерти. Медицина того времени была недостаточно развитой. Все это ужасно, но у большинства попросту не было выбора: отсутствие работы означало голодную смерть. Теоретически тот, кто не доволен, в любой момент мог уволиться, однако в реальности никто не уходил с работы, поскольку найти новую было (почти) невозможно. Следствием столь бесчеловечных условий был высокий уровень смертности, а также то, что у людей практически отсутствовало время, которое они могли бы потратить на самих себя.

Меж тем владельцы фабрик богатели. Кроме наживы, их ничего не интересовало. Им принадлежал капитал (те деньги, которые вкладываются, чтобы заработать еще большие деньги); им принадлежали производственные помещения и оборудование; по сути, им принадлежали и работающие на фабриках люди. Сами рабочие не имели ничего. Все, что они могли, – это продавать свою способность к труду, делая фабрикантов еще богаче. Ведь именно труд является источником прибавочной стоимости, которая появлялась после того, как необработанный хлопок, закупленный фабрикантом, перерабатывался в готовую продукцию. Естественно, готовая продукция стоит гораздо больше, нежели сырье, и разница практически полностью переходила в карман владельца фабрики. А рабочие вынуждены были трудиться за гроши, которых едва хватало для жизни. На случай сокращений – например, если предприятие закрывалось в связи с массовым падением спроса на производимую продукцию, – не было никакой страховки, и людей просто выгоняли на улицу. Таковы были реалии тридцатых годов XIX века, и не только в Англии, но и по всей Европе. Подобное могло бы разозлить кого угодно, и как раз в эти годы Карл Маркс публикует свою первую работу.

Маркс был поборником равноправия: он искренне верил в то, что все люди равны перед законом и должны иметь равные возможности. Однако в рамках капиталистической системы те, кто имел деньги (часто унаследованные от родителей), очевидно имел больше прав. У тебя есть деньги, и ты можешь все, а если у тебя денег нет, то твой удел – прозябать в нищете и подвергаться эксплуатации. С точки зрения Маркса, вся история человечества сводится к классовой борьбе: противостоянию между богатыми капиталистами (буржуазией) и рабочим классом (пролетариатом). Наличие классов определяет то, что люди не могут полностью раскрыть свой потенциал, а труд вместо радости созидания несет в себе лишь страдания и боль.

Маркс был весьма энергичным человеком, и он быстро заработал репутацию возмутителя спокойствия. Чтобы спастись от политических репрессий, он был вынужден кочевать по Европе. В итоге вместе со своей семьей (которая состояла из жены Дженни, семи детей и помощницы по хозяйству Елены Демут, от которой у него был незаконнорожденный сын) Маркс осел в Лондоне. Его друг Фридрих Энгельс помог ему устроиться на работу в издательство газеты и даже усыновил незаконнорожденного ребенка Маркса, чтобы избежать скандала. Несмотря на это, семейство всегда жило на грани нищеты, подчас у них не было денег даже на продукты или на дрова зимой, дети часто болели, а трое из них умерли в раннем возрасте.

Большую часть своего времени Маркс проводил за работой над своими книгами в читальном зале Британского музея или же в тесной квартирке в Сохо, где надиктовывал тексты своей жене (свой собственный почерк он и сам не мог разобрать). Даже в подобных условиях ему удалось написать колоссальное число книг и статей – вместе они составляют более тридцати томов. Идеи Маркса изменили жизнь миллионов людей, иногда к лучшему, а иногда и наоборот. Те, кто знал Маркса, считали его весьма эксцентричным человеком, а некоторые – даже чуточку сумасшедшим. Мало кто мог предположить, что он станет одним из самых влиятельных философов за всю историю человечества.

Маркс сочувствовал рабочим. Он полагал, что вся структура общества направлена на их угнетение. Фабриканты очень быстро смекнули, что могут производить больше товаров, если разделят производственный процесс на множество мелких операций. В этом случае каждый рабочий должен сосредоточиться на конкретной задаче. Однако из-за этого жизнь рабочих стала еще более невыносимой, так как они были вынуждены повторять одни и те же монотонные действия из раза в раз, годами, и это при том, что жалованья едва хватало на кров и еду. Рабочие постепенно превращались в винтики гигантской машины, которой была вся фабрика, а единственной целью производственного процесса было обогащение владельца фабрики. Образно говоря, рабочие переставали быть людьми, они были ртами, которые нужно кормить, чтобы фабрика продолжала работать, а капиталист – извлекать прибыль (добавочная стоимость, которая создавалась в процессе труда).

Это явление Маркс назвал «отчуждением» и выделил в нем несколько аспектов.

Во-первых, рабочие были дегуманизированы (они были отчуждены от своей собственной человеческой природы).

Во-вторых, результаты труда были отчуждены от наемных работников, то есть то, что производилось на фабриках, самим рабочим было недоступно.

В-третьих, на фабриках происходило отчуждение условий труда от самого труда; рабочие были отстранены от управления.

В-четвертых, рабочие были отчуждены от социальных институтов.

И, наконец, в-пятых, налицо было отчуждение людей друг от друга и, как следствие, росла социальная несправедливость.

Однако даже для тех, чья жизнь, казалось бы, была полностью детерминирована экономическим укладом, все еще оставалась надежда. Маркс был убежден в том, что капитализм рано или поздно сам себя уничтожит, а пролетариат в результате революции придет к власти. После того как прольются реки крови, мы получим дивный новый мир, в котором никто никого не будет эксплуатировать, люди смогут заниматься свободным творчеством и будут жить в мире и гармонии друг с другом. Каждый будет вносить свою посильную лепту в развитие общества, а общество обеспечит человека всем необходимым: «от каждого по способности, каждому – по потребности». По крайней мере, таково было виденье Маркса.

Общество будущего, основанное на совместном использовании плодов общего труда, Маркс назвал «коммунизмом», хотя доподлинно не известно, ему или кому-то другому принадлежит этот термин.

Маркс искренне верил в то, что коммунизм неизбежен, так как он «встроен» в саму структуру исторического процесса. Наступление «светлого будущего» можно приблизить. В «Манифесте коммунистической партии» (1848), написанном совместно с Энгельсом, звучит призыв к рабочим всего мира объединиться и свергнуть иго капиталистов. Повторяя вступление «Общественного договора» Руссо (см. главу 18), они провозгласили, что пролетариату нечего терять, кроме своих цепей.

Понимание истории Маркса во-многом сформировалось под влиянием Гегеля (см. главу 22), который, как мы видели, был убежден в том, что все на свете имеет внутреннюю структуру, а мир постепенно осознает сам себя. Маркс заимствовал у Гегеля уверенность в неизбежности прогресса, а также то, что история – это не просто случайное нагромождение событий, – все происходит вследствие определенных законов. Однако в отличие от Гегеля Маркс полагал, что движущей силой истории является экономика.

По мнению Маркса и Энгельса, на место мира, в котором постоянно ведется классовая борьба, придет мир, в котором не будет частной собственности на землю и основные средства производства, где образование будет бесплатным, а потребность в религии и морали отпадет. Ведь религия, это «опиум для народа», она подобна наркотику, который мешает людям осознать, в каком ужасном положении они на самом деле находятся. Только в новом мире, который будет построен после пролетарской революции, человек сможет наконец-то жить почеловечески. Работа обретет смысл, а сотрудничество станет взаимовыгодным. Но, к сожалению, без насилия обойтись не удастся, так как вряд ли богатые и влиятельные без борьбы откажутся от того, что считают своим.

Маркс полагал, что философы прошлого лишь описывали мир, но не стремились изменить его. Конечно же, его позиция несправедлива, так как работы многих философов повлекли за собой изменения в общественном и политическом устройстве. Однако нельзя отрицать и того, что идеи Маркса были в этом отношении (изменение мира) эффективнее большинства других. Подобно вирусу, они привели к революции 1917 года в России и во многих других странах. Советский Союз, огромное государство, возникшее на обломках Российской империи, как и другие социалистические государства, были деспотичны, неэффективны и коррумпированы. Воплотить на государственном уровне идеи Маркса оказалось гораздо сложнее, чем представлялось до этого. Разумеется, марксисты утверждают, что «провал эксперимента» отнюдь не отменяет истинности коммунистических идей – Маркс был прав в отношении развития общества, просто те, кто пришел к власти в странах советского блока не следовали на практике коммунистическим принципам. Оппоненты возражают, что Маркс не учел психологии: люди жадны и состязательны от природы. Мы никогда не станем полноценно сотрудничать друг с другом, как того хотел философ, – мы просто иначе устроены.

В 1883 году в возрасте 64 лет Маркс умер от туберкулеза. Казалось бы, его идеи будут похоронены вместе с ним на кладбище Хайгейт в Лондоне. И когда Энгельс в надгробной речи, сказал, что имя Маркса и его работы никогда не будут забыты, можно было подумать, что он принимает желаемое за действительное. Но нет, марксизм по-прежнему вызывает интерес.

Маркса больше всего интересовала экономика, так как, с его точки зрения, именно она оказывает решающее влияние на то, кем мы являемся или можем стать. Уильям Джеймс, философ-прагматик, когда писал о стоимости идеи в денежном эквиваленте, имел в виду нечто совершенно другое. С его точки зрения, ценность идеи определяется тем влиянием, которое она оказала на окружающий мир.

Глава 28. И что? Чарльз Сандерс Пирс и Уильям Джеймс

Представьте белку, которая крепко держится когтями за ствол большого дерева. Ее замечает охотник и пытается подкрасться к ней. Но белка тоже видит его и, прячась за стволом, описывает полный круг. Будет ли правильным сказать, что охотник обойдет вокруг белки после того, как он обойдет вокруг дерева? Странный вопрос, правда? Американский философ и психолог Уильям Джеймс (1842–1910) однажды застал своих друзей за обсуждением этого вопроса. Они спорили до хрипоты, как если бы в результате этого им могла открыться абсолютная истина. Одни полагали, что охотник, безусловно, бежит вокруг белки, другие же утверждали, что всё совсем не так. Однако обе стороны были уверены, что Джеймс поможет разрешить их спор.

Остроумный разбор парадокса с охотником и белкой дается в философском сочинении Джеймса «Прагматизм». (1907). Прежде всего он предложил определить, в каком смысле следует понимать слово «вокруг». Если «двигаться вокруг белки» означает переходить от севера к востоку, затем к югу и западу, потом опять к северу, то охотник, разумеется, движется вокруг белки, ибо он последовательно занимает все эти положения. По мнению Джеймса, сам спор – это не более чем семантическое разногласие. Если бы спорщики сразу договорились об определении слова «вокруг», они бы быстро пришли к общему решению.

Но суть даже не в этом. Джеймс приводит этот пример, чтобы продемонстрировать философию прагматизма. Да бог с ними, с белкой и охотником, важно выявить практические следствия той или иной идеи, ее «денежный эквивалент». Если от ответа на вопрос ничего не зависит, то, в сущности, не имеет значения, какой ответ вы дадите. А вот почему вы ставите тот или иной вопрос и к чему это приведет – действительно важно. В приведенном выше примере мы наблюдаем лишь заинтересованность спорщиков в решении дурацкой задачки. Ответ на вопрос, как уже сказано, зависит от того, что они понимают под словом «вокруг». Но если от ответа на вопрос ничего не зависит – дерево не упадет, белка останется жива, – то не может быть правильного или неправильного ответа. Нет абсолютной истины «где-то там», которую мы могли бы открыть или обнаружить. Истина, с точки зрения Джеймса, – это то, что работает, то, что оказывает положительное воздействие на нашу жизнь.

Философия прагматизма стала популярной в США в конце XIX века. Ее основоположником считается американский философ Чарльз Сандерс Пирс (1839–1914), который стремился сделать философию еще более наукоподобной. Пирс полагал, что любое суждение, чтобы быть истинным, должно быть эмпирически проверяемо (посредством экспериментов или наблюдения). Так, если вы утверждаете, что стекло хрупкое, на практике это означает, что, если стукнуть по нему молотком, оно разобьется. Нет никакой метафизической «хрупкости», которой наделено стекло; «хрупкость» – это не более чем описание того факта, что стекло бьется. Истинность суждения «стекло является хрупким» подтверждается на практике. То же самое справедливо и в отношении суждения «стекло является прозрачным». Прозрачность означает лишь то, что мы можем смотреть сквозь стекло, без каких бы то ни было лирических отступлений. Пирс ненавидел абстрактные теории, которые ни на что не влияли на практике. Он считал их вздором и чепухой. С его точки зрения, истина – это то, что мы получили бы, если бы имели возможность опытным путем исследовать все, что нам заблагорассудиться. В этом отношении он очень близок к логическому позитивизму Алфреда Джулса Айера (см. главу 32).

Широкому кругу читателей книги Пирса были не известны. Зато работы Уильяма Джеймса пользовались большой популярностью. Мистер Джеймс мастерски владел словом и, возможно, даже превосходил в этом своего знаменитого брата-писателя Генри Джеймса. Джеймс-философ много раз и подолгу обсуждал философию прагматизма с Пирсом; у них была такая возможность – они оба читали лекции в Гарвардском университете. Джеймс разработал собственный вариант прагматизма, который он популяризировал в своих выступлениях и статьях. Для него прагматизм сводится к следующему: истина – это то, что работает. Стоит, однако, отметить, что он несколько размыто определял, что же имеет под этим в виду. Джеймс также увлекался вопросами психологии, этики и религии, и на самом деле самые противоречивые его работы посвящены как раз проблемам религии.

Понимание Джеймсом истины весьма далеко от традиционного, согласно которому высказывание является истинным, если оно подтверждается фактами (соответствует им) и корректно описывает окружающий мир. Так, согласно классической теории соответствия, суждение «кошка сидит на подушке» истинное, если кошка действительно сидит на подушке, и ложно, если она вместо этого, например, охотится в саду за мышами. Однако с точки зрения прагматизма Джеймса, суждение «кошка сидит на подушке» истинно потому, что оно может быть полезным для нас на практике. Подождите смеяться. Если «кошка сидит на подушке», значит, с любимым ручным хомячком лучше поиграть где-то еще (где нет кошки).

Согласен, на примерах с кошками и хомячками не очень-то понятно, что же такого новаторского в философии прагматизма и почему она вызвала неприятие у некоторых людей. Однако все резко меняется, когда подобный подход – с точки зрения пользы – используют для ответа на вопрос, существует ли Бог. Как вы думаете, каков будет ответ Джеймса?

Есть три основных варианта ответов: ответ теиста (да, существует); ответ атеиста (нет, не существует); ответ агностика (я не знаю). Скорее всего вы, до того как начали читать эту книгу, склонялись к одному из них. Те, кто утверждает, что Бог существует, обычно имеет в виду, что где-то есть некое высшее существо, которое существовало до появления людей и продолжит существовать, даже если мы все исчезнем. Такие суждения, как «Бог существует» и «Бог не существуют», являются либо истинными, либо ложными. Истинность или ложность именно по этому вопросу не зависит от того, что мы сами думаем. Мы можем только надеяться на то, что наше представление совпадает с тем, что есть на самом деле.

С Джеймсом все не так. Он полагал, что суждение «Бог существует» является истинным. Истинным его делает тот факт, что оно является полезным. К подобному заключению философ пришел, оценив благоприятные последствия веры в Бога. Для него это был очень важный вопрос, и свою книгу «Многообразие религиозного опыта» (1902) он посвятил ответу на него. Для Джеймса суждение «Бог существует» истинно по той причине, что оно оказывает положительное воздействие на того, кто его разделяет. Как вы понимаете, подобный подход несколько необычен. Он чем-то напоминает «пари Паскаля» (см. главу 12): даже те, кто сомневается в существовании Бога, могут извлечь выгоду из того, что поверяет в это. Однако Паскаль, в отличие от Джеймса, был убежден, что суждение «Бог существует» делает истинным сам факт существование Бога, а не то, что самочувствие людей, которые верят в Бога, лучше, чем у тех, кто не верит в Него. Пари Паскаля было лишь уловкой, направленной на то, чтобы заставить агностиков разделить его веру в Бога. А для Джеймса данное суждение истинно, так как оно «работает».

Чтобы лучше понять, что имел в виду Джеймс, давайте разберем суждение «Дед Мороз существует». Является ли оно истинным? Приносит ли мужчина с красным носом и огромной белой бородой в канун каждого Нового года подарки вам под елку? Можете не читать дальше, если вы действительно верите, что так оно и есть. Я все же рискну предположить, что в силу своего возраста в существование Деда Мороза вы не верите. Именно так, утверждая, что одним из следствий теории Джеймса является необходимость признать существование Деда Мороза, британский философ Бертран Рассел (см. главу 31) потешался над его прагматизмом. По мнению Рассела, в теории Джеймса истинность суждения определяется тем эффектом, который оно произведет. Многие дети верят в существование Деда Мороза. Эта вера делает для них празднование Нового года чем-то волшебным. У взрослых тоже приятный бонус, позволяющий добиться от детей хорошего поведения в дни, предшествующие празднику. Это «работает». Действительно, из вышесказанного следует, что суждение «Дед Мороз существует» должно быть истинным (с точки зрения Джеймса, конечно). Но, к сожалению, есть довольно существенные различия между желаемым (тем, что мы бы хотели видеть истинным) и действительным (тем, что на самом деле является истинным). Джеймс мог бы сказать, что вера в Деда Мороза «работает» только для маленьких детей. Так, если бы родители искренне полагали, что подарки под елку кладет Дед Мороз, они бы не стали покупать их. Ха! Уже утром все бы поняли, что что-то пошло не так. Однако если это суждение истинно для большинства маленьких детей и ложно для большинства взрослых, не означает ли это, что истина в философии прагматизма является субъективной и зависит от нашей точки зрения, а не от того, каков наш мир на самом деле?

Давайте рассмотрим еще один пример. Как я могу быть уверен в том, что другие люди разумны? Из своего собственного опыта я знаю, что сам я не зомби. У меня есть мысли, надежды и стремления. Однако могу ли я утверждать, что другие люди тоже мыслят? А вдруг они лишены сознания? Может быть, они и есть зомби, которые действуют автоматически и не способны управлять своим поведением. В философии эта сложная проблема известна под названием «загадки чужого разума». Ответ Джеймса сводится к следующему: другие люди должны обладать разумом, так как иначе мы бы не смогли удовлетворить собственное стремление к тому, чтобы другие люди признавали нас и восхищались нами. Доводы подобного рода могут показаться, мягко говоря, странными. Из-за чего начинает казаться, что прагматизм – это не философское учение, а способ выдать желаемое за действительное. Согласитесь, на основании того, что вам нравится думать, будто тот, кто вас хвалит, действует по своей воле, а не по заранее написанной программе, нельзя сделать вывод, что вы имеете дело с человеком, но не с роботом.

В XX веке американский философ Ричард Рорти (1931–2007) продолжил дело философии прагматизма. Как и Джеймс, Рорти был убежден, что слова – скорее инструменты, при помощи которых мы достигаем поставленных целей, нежели символы, которые каким-то образом соответствуют объектам реального мира. Слова помогают нам жить в этом мире, но не отражать его. Он утверждал, что «истина – это то, что дозволено вам вашими современниками», и ни одна эпоха ни на шаг не продвинулась в деле «постижения истины» дальше, нежели другая. По его мнению, когда люди описывают окружающий мир, они подобны литературным критикам, которые предлагают свою интерпретацию трагедий Шекспира. Нет и не может быть единого «правильного» толкования, которого мы все должны придерживаться. Различные люди в разное время дают разное толкование того или иного текста. Рорти казалась смехотворной идея, что может существовать единственная верная точка зрения. По крайней мере, таково мое понимание его работ. Предположительно, Рорти был убежден в том, что не существует единой интерпретации его философии, точно так же как не существует единого «правильного» ответа на вопрос про охотника и белку.

И кстати, вот вам довольно интересный вопрос: существует ли единое правильное толкование философии Фридриха Ницше?

Глава 29. Бог умер. Фридрих Ницше

«Бог умер». Это, пожалуй, самый знаменитый афоризм немецкого философа Фридриха Ницше (1844–1900). Позвольте, но как Бог может умереть? Бог бессмертен, а бессмертные, как известно, не умирают, они живут вечно. Фраза вызывает оторопь, но в этом-то и заключается вся соль. Ницше намеренно обыгрывает идею смерти Бога. Разумеется, эту фразу не стоит воспринимать буквально – философ не имеет в виду, что Бог какое-то время был жив, а теперь умер. Скорее, он подталкивает нас к выводу, что вера в Бога потеряла всяческий смысл. В своей книге «Весёлая наука» (1882) провокационные слова Ницше вкладывает в уста персонажа, который слывет сумасшедшим, так как везде с фонарем ищет Бога и нигде не может обнаружить.

Во многих отношениях Ницше был выдающимся человеком. Когда он получил профессорскую кафедру в Базельском университете (в 24 года, на минуточку), казалось, что его ожидает блестящая карьера. Однако самобытный и эксцентричный мыслитель плохо вписывался в окружающую обстановку. Создавалось впечатление, что он получает своего рода удовольствие от того, что сам себе усложняет жизнь. В итоге он ушел из университета, отчасти из-за пошатнувшегося здоровья, и отправился путешествовать по Европе. Побывав в Италии, Франции и Швейцарии, он занялся написанием книг, которые в то время никому не были интересны. Зато потом они станут признанными шедеврами философии и литературы. С возрастом Ницше все больше утрачивал связь с реальностью и закончил свои дни в приюте для душевнобольных.

В отличие от Иммануила Канта, который стремился к максимально последовательному изложению своих идей, Ницше, казалось бы, отвергал систему как таковую. Бо́льшая часть его работ состоит из коротких параграфов и метких замечаний; некоторые из них ироничны, есть подкупающе искренние, а другие – полны высокомерия и нацелены на провокацию читателя. Иногда может показаться, что Ницше кричит на вас, иногда, что он нашептывает вам в уши некие тайные истины. Очень часто он как бы вступает в сговор с читателем, притворяясь, будто только вы и он знаете нечто такое, что другим неведомо, и эти другие находятся в плену заблуждений.

Одной из тем, к которой он постоянно возвращается в своих работах, было прошлое, настоящее и будущее морали.

Итак, Бог умер, что же будет дальше? Этот вопрос Ницше неоднократно задавал сам себе. По его мнению, без Бога мораль лишается фундамента. Ведь наши идеи о том, что такое хорошо или плохо, наше понимание добра и зла не имеют смысла в мире без Бога. Лишившись Бога, мы также лишаемся ясных и четких правил поведения и критериев оценки, и надо выработать новые. Этот достаточно радикальный взгляд пришелся не по нраву большинству современников философа. Сам себя Ницше считал «аморальным» человеком, но не тем, кто намеренно действует во вред другим, а тем, кто верит в необходимость превзойти существующую мораль, или, если говорить словами, которые он выбрал в качестве заголовка к одной из своих работ, встать «за гранью добра и зла».

С точки зрения Ницше, смерть Бога открывает новые двери для человечества. Это одновременно приводит нас в ужас и наполняет новой энергией. С одной стороны, у нас больше нет «страховки», так как нет того, кто мог бы диктовать, как нам жить. Если раньше религия устанавливала пределы допустимого поведения, то в отсутствии Бога нет никаких ограничений – все дозволено.

Ницше полагает, что в отсутствии Бога есть не только негативная, но и позитивная сторона: люди получат возможность самостоятельно выбирать, что для них представляется ценностью, а что – нет. В результате они могут сделать так, чтобы их жизнь была подобна произведению искусства, могут выработать свой собственный уникальный стиль.

По мнению Ницше, тому, кто призна́ет отсутствие Бога, нет нужды цепляться за христианские представления о добре и зле. Продолжать цепляться за них – это было бы самообманом. Под сомнение можно поставить все ценности, заложенные в основу нашей культуры. В развитие этой идеи философ предлагает свою интерпретацию зарождения таких понятий, как доброта, сострадание, сочувствие и забота об интересах других людей.

Вероятно, вы думаете, что доброта и сострадание – это положительные качества. Если так, говорит Ницше, очевидно, что ваши воспитатели поощряли в вас доброту и наказывали за злость и эгоизм. Однако все на свете имеет свою историю. Как только мы открываем для себя историю происхождения идей и концепций (или генеалогию, как это называл Ницше), мы перестаем думать о них, как о чем-то неизменном, как о вечных императивах, которые раз и навсегда определяют, как нам должно себя вести.

В своей книге «К генеалогии морали. Полемическое сочинение» (1887) Ницше описал культуру Древней Греции, в основе которой лежали такие понятия, как честь и доблесть в бою, но не доброта, щедрость и чувство вины. Этих же «жестких» ценностей придерживается Гомер в «Илиаде» и «Одиссее». В мире героев те, кто слаб, завидуют тем, кто силен. Все что остается слабым – пестовать свою обиду и взращивать неприязнь по отношению к сильным. Именно эти негативные эмоции и легли в основу новой системы ценностей, которая перевернула все с ног на голову. Вместо того чтобы преклоняться перед силой и мощью, как это делали аристократы, рабы возвеличили щедрость и заботу о ближнем. С точки зрения «морали рабов», как ее называет Ницше, поступки сильных мира сего есть зло, тогда как их собственные «рабские» чувства есть добро.

Как вы понимаете, общество не могло принять точку зрения, согласно которой мораль, ориентированная на доброту, выросла из такого неприглядного чувства, как зависть. Сам Ницше христианскому состраданию по отношению к сирым и убогим предпочитал «аристократические ценности» сильных и воинственных героев. Базовую установку христианства, согласно которой для Бога все люди одинаково важны, а значит, одинаково важны все индивидумы, Ницше полагал ошибочной. Для него такие выдающиеся личности, как, например, Бетховен или Шекспир, намного важнее «черни». Можно ли сделать вывод о том, что христианские ценности, произрастающие из чувства зависти, сдерживают дальнейшее развитие человечества? Вероятно, да. Если от них отказаться, слабые могут пострадать, но, по мнению Ницше, это приемлемая цена за то, что сильные снова будут вознесены на пик славы.

В своей работе «Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого» (1883–1885) Ницше описывает то, что он называет Ubermensch – «сверхчеловеком». Под сверхчеловеком он подразумевал человека будущего, которому удалось выйти за пределы существующих моральных принципов и создать собственную систему ценностей. Возможно, под влиянием теории Дарвина он видел в сверхчеловеке следующий этап эволюции всего человечества.

Однако подобный подход не может не вызывать опасений, так как он оправдывает тех людей, которые мнят себя героями и идут к своей цели по головам. Хуже того, концепцию Ницше, пусть и в извращенном виде, использовали нацисты как часть своей идеологии превосходства арийской расы.

К сожалению, после того как Ницше сошел с ума, его литературное наследие оказалось во власти его сестры Элизабет, и та продолжала распоряжаться им еще 35 лет после смерти философа. Она была «истинной арийкой» и антисемиткой. Эта дама, выкинув из рукописей брата все, что так или иначе противоречило ее расистским убеждениям, или же содержало критику Германии, составила книгу под названием «Воля к власти», тем самым превратив ницшеанство в инструмент пропаганды нацизма; во многом ее усилиями Ницше стал одним из немногих авторов, разрешенных к печати на территории Третьего рейха. Могу предположить, что если бы философу удалось прожить дольше (и в здравом уме), он бы не разделил устремления своей сестры. Однако нельзя отрицать и того, что в его работах довольно часто провозглашается верховенство сильных. По его мнению, нет ничего удивительного в том, что ягнята ненавидят хищных птиц. Но это не означает, что мы должны презирать орлов за то, что они пожирают маленьких ягнят.

В отличие от Иммануила Канта, который ставил на первое место человеческий разум, Ницше всегда подчеркивал тот факт, что эмоции и другие иррациональные силы оказывают огромное влияние на становление и развитие наших ценностей. Без сомнения, его философия оказала влияние на Зигмунда Фрейда, который исследовал природу бессознательного.

Глава 30. Потаенные мысли. Зигмунд Фрейд

Возможно ли по-настоящему познать самого себя? Древние философы были убеждены – да, возможно. Но что, если они заблуждались? Что, если существуют такие части разума, которые нам недоступны, подобно комнатам, ключ от которых потерян, а значит, попасть в них нельзя?

Как известно, внешность часто бывает обманчива. Так, когда вы наблюдаете за восходом солнца, кажется, будто оно выходит из-за горизонта, потом, на протяжении дня, движется по небосклону, а вечером снова уходит за горизонт. Складывается полная картина того, что Солнце вращается вокруг Земли, да? Долгое время люди были убеждены, что это так и есть на самом деле. Но все совсем иначе – в XVI веке астроном по имени Николай Коперник доказал это, хотя предположения выдвигались и раньше. Гелиоцентрическая система мира – сама идея о том, что Земля не является центром Вселенной, – произвела настоящую революцию в головах людей.

В середине XIX века было сделано еще одно открытие, которое поколебало основы нашего мироощущения (см. главу 25). До этого момента представлялось логичным, что мы во всем отличаемся от животных, так как нас создал Бог по своему образу и подобию. И вот тебе раз – теория эволюции и естественного отбора доказала, что у человека и обезьяны общие предки, и наука не нуждается в такой гипотезе, как Бог, для объяснения разнообразия населяющих Землю живых существ. Человек – продукт эволюции, а не творение всемогущего Бога. Теория Дарвина помогала пролить свет на то, как обезьяна стала человеком. Последствия этой революции мы ощущаем на себе и по сей день.

По мнению Зигмунда Фрейда (1856–1939), третья великая революция в области мышления произошла в результате открытия им бессознательного. Он обнаружил, что многие наши поступки обусловлены скрытыми от нас самих желаниями. Мы не способны воспринимать их непосредственно, однако это не означает, что они не оказывают влияния на наше поведение. Иначе говоря, существуют вещи, которые нам очень хочется сделать, пусть даже мы не подозреваем об этом, и мы делаем их. Наши подсознательные желания влияют не только на то, как мы себя ведем, но и на весь уклад нашего общества, они – источник всего хорошего и дурного в нашей культуре. (Заметим, что подобные идеи можно также обнаружить в работах Фридриха Ницше.)

Зигмунд Фрейд начал свою карьеру в качестве невролога в Вене, которая в те времена была столицей Австро-Венгерской империи. Он родился в зажиточной еврейской семье, и у него была возможность получить прекрасное образование – он учился на медицинском факультете Венского университета, хотя сначала сомневался в выборе профессии: его привлекали также коммерция и юриспруденция. Однако все сложилось именно так, как сложилось, – вероятно медицина была его подсознательным желанием. Он начал работать в Венской городской больнице сначала в качестве хирурга, но потом переключился на неврологию. Наблюдение за пациентами навело его на мысль, что большинство их проблем – следствие психических процессов, которые руководят поведением, но о механизме этих процессов ничего не было известно. Взять, например, истерию. У пациентов, страдающих этим психическим расстройством (обычно это женщины), довольно часто проявлялись общие симптомы вроде бурных припадков или даже галлюцинаций. Но почему? – врачи не могли обнаружить, что вызывало подобные состояния. Подробно изучив биографию пациентов и то, как они сами описывали свои проблемы, Фрейд пришел к заключению, что источником беспокойства является некое будоражащее желание, о существовании которого страдающие неврозами даже не подозревают, так как испытывают его подсознательно.

Фрейд предлагал своим пациентам прилечь на кушетку и говорить о том, что первым приходит в голову, чтобы «выпустить наружу» терзающие мысли. Метод «ассоциативного мышления» приводил к неожиданным результатам, превращая бессознательное в осознанное.

Он также просил своих пациентов вспомнить, что с ними происходило во сне, – ну, хотя бы попытаться. Каким-то образом все это позволяло разрешиться от бремени тревожных мыслей и избавляло от части симптомов, как если бы сам факт разговора «снижал давление», которое оказывали бессознательные желания и мысли. Так на свет появился психоанализ.

Подсознательные желания и воспоминания есть не только у невротиков, а, по мнению Фрейда, у всех нас. И существует даже «коллективное бессознательное», которое влияет на развитие общества. Мы скрываем от самих себя то, что мы на самом деле хотим и чувствуем. Довольно часто наши подсознательные желания имеют насильственный или сексуальных характер. Понятно, что их слишком опасно «выпускать наружу». Поэтому наш разум подавляет такие желания, отгораживая от них наше сознание.

Как правило, подсознательные желания возникают еще в детстве, чтобы впоследствии проявиться в зрелом возрасте. Так, Фрейд полагал, что почти все мужчины подсознательно хотят убить своего отца и заняться любовью со своей матерю. Он называл это «эдиповым комплексом» – по имени древнегреческого царя Эдипа, который, согласно пророчеству, убил отца и женился на матери, не подозревая об этом. Есть люди, чью дальнейшую жизнь полностью определяют ранние неловкие желания. Причем сами они не осознают этого, так как некий ограничитель в их разуме как ластиком стирает воспоминания.

Механизм, который мешает бессознательному стать осознанным далеко не всегда работает успешно. Так, желания могут прорваться наружу в форме снов.

Фрейд полагал, что изучение снов – один из лучших способов изучения подсознательного. Вы, конечно, знаете: то, что мы видим во сне, нельзя толковать однозначно, это не фильм, где все разложено по полочкам. У любого сна есть поверхностное и есть глубинное значение. Именно глубинное значение психоаналитики и стремятся разгадать. Разнообразные события или же предметы, которые мы видим во сне, на самом деле являются символами, указывающими на наши подсознательные желания. Так, например, сон, в котором вы видите змею, меч или зонтик, говорит о ваших потаенных сексуальных устремлениях. Не удивляйтесь, змея, меч и зонтик – классические символы по Фрей-ду, которые обозначают пенис, тогда как сумка или пещера – это влагалище. Скорее всего, вам это покажется абсурдными, но Фрейд сказал бы, что это всё потому, что ваш собственный разум мешает вам распознать в себе подобные мысли.

Другим способом проникнуть в тайны подсознательного является изучение оговорок (так называемые оговорки по Фрейду), в которых мы нечаянно приоткрываем завесу над своими желаниями. Так, оговорки допускают многие телеведущие, и я даже слышал случайно вылетевшие нецензурные слова. При Фрейде не было телевидения, но он бы сказал, что подобное происходит слишком часто, чтобы быть случайным.

Далеко не все подсознательные желания носят насильственный или сексуальный характер – некоторые из них свидетельствуют о фундаментальном противоречии. Например, мы можем осознанно стремиться к тому, чего подсознательно не хотим. Допустим, вам предстоит серьезный экзамен для поступления в университет. На уровне сознания вы делаете все возможное, чтобы подготовиться. Вы читаете учебники, пишете шпаргалки, заводите будильник, чтобы точно не пропустить экзамен. Кажется, что все идет хорошо. Вы вовремя просыпаетесь, завтракаете, садитесь в автобус, будучи в полной уверенности, что у вас еще куча времени. В автобусе вы начинаете дремать, а когда просыпаетесь, обнаруживаете, что сели не на тот номер и, как следствие, заехали совершенно не туда. Уф, теперь вам точно не успеть на экзамен. По-видимому, ваш страх перед последствиями успешной сдачи этого экзамена был сильнее (вам не хотелось поступать именно на эту специальность), чем осознанные усилия, направленные на то, чтобы экзамен сдать. Вы не могли признаться в этом самому себе, поэтому ваше подсознание решило вам «помочь».

Фрейд использовал свою теорию не только для выявления причин невротического поведения, но также и для объяснения распространенных культурных практик и убеждений. В частности, он попытался с точки зрения психоанализа выяснить, почему людей привлекает религия. Может быть, вы верите в Бога. Возможно, вы даже чувствуете Его присутствие в своей жизни. Вы верите в Бога, потому что полагаете, что Он существует на самом деле. Но Фрейд считал иначе. С его точки зрения, ваша вера в Бога – следствие того, что вы, будучи ребенком, чувствовали потребность в защите. По Фрей-ду, вера в могучую фигуру отца, который способен удовлетворить нашу потребность в защите, лежит в основании всей современной цивилизации. Говорить о существовании Бога просто потому, что мы сердцем чувствуем Его присутствие, – это заблуждение. Наша вера – всего лишь следствие подсознательного желания чувствовать себя защищенным, которое закладывается в раннем детстве. То есть в зрелом возрасте многие люди верят в Бога, не осознавая при этом, что их вера проистекает не из факта существования Бога как такового, а из подавленной и неудовлетворенной потребности в защите.

Теория Фрейда поставила под сомнение многие посылки, из которых исходили в своих предположениях о работе разума такие мыслители, как, например, Рене Декарт. Декарт полагал, что разум «открыт» для самого себя. Он был убежден, что если уж у вас возникла определенная мысль, то вы в любом случае будете знать, почему она возникла. Но после Фрейда философы были вынуждены признать возможность подсознательной мысленной активности.

Конечно же, у Фрейда были оппоненты, которые утверждали, что его теория о подсознательном ненаучна. Одним из самых знаменитых примеров является Карл Поппер (более подробно о его философии мы поговорим в главе 36), который считал, что в основе своей положения психоанализа «нефальсифицируемы». С точки зрения Поппера, отличие науки от лженауки состоит в том, что утверждения первой принципиально проверяемы. И не только это. Даже если некая гипотеза была подтверждена тысячами конкретных примеров, достаточно одного, чтобы ее опровергнуть (фальсифицировать). В качестве примера он приводит поведение двух людей: первый сталкивает ребенка в реку, а второй – бросается этого ребенка спасать. Психоанализ способен объяснить действия как одного, так и другого. Так, в отношении первого человека Фрейд, вероятно, сказал бы, что он подавляет в себе какой-то из аспектов эдипова комплекса, что и привело к подобному кошмарному поведению, тогда как второй человек смог пустить свои подсознательные желания в социально полезное русло. Таким образом, если любое возможное последующее наблюдение, каким бы оно ни было, в очередной раз используется как еще одно доказательство истинности теории, то у нас нет никакого способа опровергнуть эту теорию. Однако Поппер полагал, что в таком случае мы не можем считать данную теорию научной: она фальсифицируется разнонаправленными действиями. Вероятно, Фрейд заметил бы, что агрессия Поппера в отношении психоанализа – следствие некоего подавленного желания.

Бертран Рассел, во-многом отличаясь от Фрейда по стилю и взглядам, разделял его нелюбовь к религии, считая ее одной из основных причин того, что люди несчастливы.

Глава 31. Нынешний король Франции лыс? Бертран Рассел

В молодости Бертран Рассел интересовался преимущественно тремя вещами: сексом, религией и математикой – причем сугубо на теоретическом уровне. За свою долгую жизнь (а умер он в 1970 году в возрасте 87 лет) Рассел успел высказать ряд противоречивых суждений о первом, подвергнуть критике вторую и внести существенный вклад в третью.

Воззрения Рассела в отношении секса доставили ему массу неприятностей. Так, в 1929 году он опубликовал работу под названием «Брак и мораль», в которой поставил под сомнение некоторые христианские добродетели, в том числе верность своему супругу. По мнению Рассела, это не обязательно. Как вы понимаете, в те времена подобные взгляды не могли не вызвать удивления большинства читателей. Самого философа подобная реакция нисколько не беспокоила, так как он уже успел провести шесть месяцев в тюрьме за публичный протест против Первой мировой войны в 1916 году. Позднее он стал одним из основателей Кампании за ядерное разоружение (CND) – международного движения, которое выступало против оружия массового поражения. Полный жизни старик продолжал участвовать в антивоенных митингах 1960-х точно так же, как делал это пятьдесят лет назад, будучи юношей. По его словам, «в конце концов, либо человек победит войну, либо война – человека». Пока что не произошло ни того, ни другого.

В отношении религии его мысли также были весьма дерзкими и вызывающими. По мнению Рассела, человек для решения своих проблем должен полагаться не на мифического Бога, а только на себя и собственный разум. Религия привлекает людей исключительно потому, что они боятся смерти и ищут в вере успокоение. Ведь гораздо проще верить в то, что все злодеи будут жестоко наказаны на том свете, если им удалось выйти сухими из воды на этом. Что за глупое суеверие! Нет никакого Бога. А религия практически всегда приумножает страдания и несчастья – исторических и личных примеров предостаточно. Единственное исключение из этого общего правила – буддизм, тогда как христианство, иудаизм, ислам и индуизм за многое должны ответить. Попробуйте опровергнуть, что на протяжении всей истории человечества эти учения были причиной многочисленных войн, ненависти по отношению к представителю других конфессий и, как следствие, многих смертей.

Из вышесказанного ясно, что, хотя Рассел и был пацифистом, он был готов бороться за свои убеждения и отстаивать их (пусть при помощи слов) до последнего. При этом, даже будучи пацифистом, он все равно считал, что в некоторых ситуациях конфликт невозможно разрешить без применения силы (как, например, в случае Второй мировой войны).

По своему рождению Бертран Артур Уильям Рассел принадлежал к английской аристократии. Его титул – третий граф Рассел. Собственно, весь его внешний вид кричал о знатном происхождении: он казался надменным и изысканным, глаза сияли таинственным блеском, а на лице часто играла ироничная улыбка. Голос, манера речи – все выдавало в нем патриция. Если послушать его речи (сохранились аудиозаписи), складывается полное впечатление, что это человек другой эпохи. Так оно и было – Рассел родился в 1872 году, так что на полном основании можно назвать его человеком Викторианской эпохи. Кстати, дед Бертрана Рассела со стороны отца, лорд Джон Рассел, одно время был премьер-министром.

«Крестным отцом» Бертрана Рассела в философии принято считать Джона Стюарта Милля (см. главу 24). Конечно же, эти двое никогда не встречались лично (на момент смерти Милля Расселу не исполнилось еще и года), но Милль оказал огромное влияние на взгляды Рассела. Так, Рассел пришел к отрицанию существования Бога только после прочтения «Автобиографии» Милля. До этого момента он полагал, что доказательство первопричины, предложенное Фомой Аквинским, является достаточно убедительным. Согласно данному доказательству, если у всего на свете есть причина, то должна существовать также причина всех причин, или первопричина, которой и является Бог. Однако Милль задался вопросом: а что же является причиной самого Бога? Расселу этот вопрос позволил разглядеть внутренние противоречия данного доказательства. Ведь если мы допускаем, что у всего на свете есть причина, то мы не можем одновременно с этим допустить, что существует нечто, не имеющее таковой. Не разумнее ли предположить, что существование Бога также должно быть обусловлено определенными причинами, нежели говорить о том, что нечто (Бог) может существовать без всякой причины?

Как и в случае с Миллем, детство Рассела нельзя назвать счастливым. Его родители умерли, когда ему не исполнилось и пяти лет. Его воспитанием занималась бабушка, которая была весьма строгой дамой, не считавшей нужным проявлять добрые эмоции. С Бертраном индивидуально занимались лучшие учителя и это, конечно, не могло не дать результата. В 17 лет он поступил в Тринити-колледж Кембриджа и посвятил всего себя учебе. Как математика, а к математике он проявлял особый интерес, его занимал вопрос о том, что делает математические суждения истинными. Так, мы знаем, что 2+2=4. Это суждение истинно. Однако знаем ли мы, почему оно истинно? Попытка ответить на этот вопрос привела Рассела в философию.

На стыке философии и математики находится логика, и Рассел использовал ее как орудие познания. Изучая структуру рассуждений, логика довольно часто прибегает к языку символов для записи. На тот момент наилучшим способом пролить свет на процессы мышления многие полагали так называемую теорию множеств, обращающуюся к совокупности чего-то такого, что имеет общие качества. Однако Рассел обнаружил ряд противоречий в этой теории, для демонстрации которых привел знаменитый парадокс, который потом получил его имя.

Вот пример парадокса Рассела. Допустим, в некой деревне живет брадобрей, который бреет всех мужчин, которые по каким-то причинам сами не бреются. Это непреложное правило, и я повторю его еще раз: он бреет только тех, кто сам не бреется. Если бы я жил в этой деревне, я бы, скорее всего, брился сам – во-первых, я не настолько богат, чтобы ходить к нему каждый день, а во-вторых, я вполне способен ухаживать за собой самостоятельно. Тем не менее, решив однажды, что мне надоело каждый день приводить в порядок свое лицо, я бы пошел именно к этому брадобрею. Но остается вопрос: а что там с брадобреем? Он зарос бородой? Ведь, согласно правилу (см. выше), он может брить только тех, кто не бреет себя сам. Согласно этому правилу, он не может побрить сам себя, так как он бреет только тех, кто сам бриться не хочет. Да уж, в сложное положение попал мужик, если он не может применить свое искусство на себе.

Парадокс в том, что утверждение «он бреет только тех, кто сам не бреется» одновременно является истинным и ложным. Рассел обнаружил, что этот парадокс возникает, когда некое множество (небритые мужчины, которых может побрить брадобрей) включает в себя в качестве одного из своих элементов – элемент, который в это множество не может попасть (мужчина-брадобрей, который сам себя не может побрить).

Вот другой пример, возможно, более понятный: «Мысль изреченная есть ложь» (Ф. И. Тютчев). Это тоже парадокс. Ведь если данное суждение означает то, что оно означает, и при этом является истинным, то оно должно быть ложным, что, в свою очередь, делает его истинным, и так до бесконечности. По-видимому, это суждение является одновременно и истинным, и ложным, однако это противоречит всем известным нам законам логики. Одним словом, парадокс.

У приведенных выше примеров нет очевидного решения. Однако для Рассела они были важны по другой причине. Они были наглядной демонстрацией того, что многие положения, принятые в качестве допущений сторонниками теории множеств, являются ложными, а следовательно, нужно начать все с начала.

Философа также интересовала и другая проблема: как то, что мы говорим, соотносится с тем, о чем мы говорим. По его мнению, если бы он смог понять, что делает суждение ложным или истинным, его вклад в развитие человечества был бы весьма значительным. Как и в предыдущем случае, его интересовали весьма абстрактные вопросы, которые лежат за пределами обыденного мышления. Значительная часть его работ была посвящена объяснению логической структуры, лежащей в основе наших суждений. По его мнению, наш язык не сравнится с логикой в точности. Именно по этой причине обычный язык должен быть подвергнут анализу, разобран на составляющие, чтобы проявить скрытые в них логические структуры. Рассел был убежден, что ключом к прогрессу во всех областях философии является логический анализ используемого языка, и в частности использование более точной терминологии.

Возьмите, например, суждение «золотой горы не существует». С высокой степенью вероятности все будут согласны, что данное суждение является истинным, так как нигде в мире не существует горы, которая целиком бы состояла из золота. Но вместе с тем данное суждение несет некую информацию о том, чего не существует. Вот еще одна загадка для логиков: как можно осмысленно говорить о том, чего не существует? Почему данное суждение не является бессмысленным? Одно из решений этого противоречия предложил австрийский логик Алексиус Мейнонг (1853–1920). По его мнению, все, о чем мы можем помыслить или о чем можем вести осмысленную речь, в том или ином виде существует. Такие вещи, как золотая гора, число «27», а также единорог существуют в некоем нематериальном мире.

Рассел полагал, что Мейнонг заблуждается. И действительно, принять его точку зрения означало бы допустить, что мир полон вещей, которые существуют с одной точки зрения и не существуют с другой. Рассел разработал более простое объяснение того, как то, что мы говорим, соотносится с тем, о чем мы говорим. Его теория получила название «дискрипционной». Излюбленным примером Рассела для иллюстрации его точки зрения было следующее (довольно странное на первый взгляд) предложение: «Нынешний король Франции лыс». В начале XX века Франция давно уже не была монархией (она перестала быть ею еще во времена Великой французской революции). Так что же философ имел в виду? Рассел утверждал, что, как и многие другие суждения обыденного языка, оно на самом деле является не тем, чем кажется.

Проблема заключается в следующем: признавая данное суждение ложным, мы вынуждены подспудно согласиться с тем фактом, что существует некий нынешний король Франции, который лишен растительности на голове. Однако это совершенно не то, что мы имеем в виду. Ведь не станем же мы серьезно заявлять, что существует некий нынешний король Франции. Рассел полагал, что данное предложение содержит в себе не одно, а несколько суждений, полное описание («дескрипция») которых должно быть следующим:

1. Существует некто, кто является нынешним королем Франции.

2. Существует только один такой человек.

3. Тот, кто является нынешним королем Франции, лыс.

Подобное «развертывание» позволило Расселу показать, как данное суждение может быть осмысленным, даже несмотря на то, что не существует никакого нынешнего короля Франции. Это суждение имеет смысл, но, тем не менее, оно является ложным. В отличие от Мейнонга, Расселу не было необходимости говорить о «нематериальном существовании» нынешнего короля Франции для того, чтобы вести о нем осмысленную беседу. С точки зрения английского философа, суждение «нынешний король Франции лыс» является ложным, так как никакого нынешнего короля Франции попросту не существует. А так как в рамках данного суждения делается подспудное предположение, что это так, то и само суждение является ложным. Точно также противоположное ему суждение «нынешний король Франции не лыс» будет ложным по той же самой причине.

Рассел положил начало тому, что сейчас принято называть «лингвистическим поворотом» в философии. С этого момента многие другие философы также всерьез задумались о языке и его логической структуре. К их числу принадлежал и Алфред Джулс Айер.

Глава 32. Фуу!/Ура! Алфред Джулс Айер

Представьте, как было бы здорово, если бы вы могли безошибочно определить, когда ваш собеседник несет чушь. Теперь вас никто не сможет ввести в заблуждение. Теперь вы точно поймете, стоит ли услышанное или прочитанное потраченного времени или нет. Алфред Джулс Айер (1910–1989) был убежден, что он открыл то, что поможет нам в этом нелегком деле. Он назвал открытый им способ «принципом верификации».

В начале 1930-х годов Айер познакомился в Австрии с группой блестящих молодых ученых, которые входили в Венский кружок, ставший ядром логического позитивизма. Вскоре Айер вернулся в Оксфорд, где получил должность преподавателя. В 1936 году, когда ему было 26 лет, он опубликовал книгу под названием «Язык, истина и логика», в которой провозгласил, что история философии по большей части полна бессмыслицы, а значит, и гроша ломаного не стоит. Эта книга – часть наследия логического позитивизма, представители которого ставили науку на первое место.

Под «метафизикой» принято понимать все то, что невозможно объяснить с помощью современной науки. Именно в подобном ключе данный термин применялся такими философами, как Кант, Гегель и Шопенгауэр. Но для Джулса Айера слово «метафизика» было сродни ругательному. Его интересовало только то, что доступно логическому объяснению. Если научный или концептуальный анализ невозможен, с точки зрения философа это означало одно: занятия метафизикой бессмысленны.

Нет ничего удивительного в том, что его рабо-та «Язык, истина и логика» вызвала весьма негативную реакцию общественности. Так как многие философы Оксфорда восприняли книгу в штыки, Айеру пришлось несладко. Но давайте воздадим ему должное. Даже несмотря на то, что идти против мнения большинства в философии еще со времен Сократа считается признаком хорошего тона, написать книгу, в которой открыто высказывалась критика великих, было храбрым поступком.

Для того чтобы определить, несет ли суждение смысловую нагрузку, Айер предлагал задать следующие два вопроса:

1. Является ли суждение истинным по определению?

2. Является ли суждение эмпирически верифицируемым (может ли оно быть проверено опытным путем)?

Если мы отвечаем на оба вопроса «нет», то суждение бессмысленно. Таков был его двуединый метод проверки.

Иными словами, для философа имеют значение только те суждения, которые истинны по определению или могут быть подтверждены опытным путем. Такие суждения, как «все страусы – птицы» или «все братья – мужчины», – примеры суждений, истинных по своему определению. По терминологии Канта (см. главу 19) они являются «аналитическими». Нет нужды проверять всех страусов, чтобы знать, что перед нами точно птица, а не корова, – это вытекает из слова «страус». Точно так же брат не может быть женщиной, если только не имела место операция по смене пола. Иными словами, истинные по определению суждения лишь раскрывают значение заложенных в них терминов.

Суждения, которые подтверждаются эмпирическим путем («синтетические суждения», по терминологии Канта), напротив, несут в себе новую информацию. Для того чтобы подобное суждение было истинным, оно должно подтверждаться опытным путем или посредством наблюдений. Так, если кто-нибудь заявит, что все дельфины едят рыбу, чтобы удостовериться в этом, мы должны проверить, так ли это. Если мы вдруг обнаружим дельфина-вегетарианца, мы сделаем вывод, что данное суждение ложное. С точки зрения Айера, такое суждение является «верифицируемым» (он использовал термин «верификация» для обозначения проверки каких-либо теоретических положений или для опровержения последних). Все эмпирически верифицируемые суждения являются фактологическими: они описывают мир таким, каков он есть. Все можно проверить или опровергнуть на практике, и наука – наилучший способ проверки.

Если суждение не является истинным по определению и не может быть проверено опытным путем, то, по мнению Айера, оно бессмысленно. Можно сказать, что Айер является последователем Дэвида Юма, который однажды (в шутку) заявил, что все книги по философии, которые не могут пройти проверку на истинность, должны быть сожжены, так как, скорее всего, написаны софистами и шарлатанами. По сути, Айер адаптировал идеи Юма для XX века.

Суждение «некоторые философы носили бороды» уж точно не является истинным по определению, так как наличие волос на лице нельзя считать условием для занятия философией. Однако оно является эмпирически верифицируемым, поскольку может быть проверено опытным путем. Все, что нам нужно сделать, это посмотреть на изображения философов, и если мы обнаружим, что некоторые из них действительно носили бороды, то мы можем заключить, что это суждение является истинным. Или же наоборот, если после просмотра сотен и сотен портретов философов мы не найдем ни одного бородатого, то вывод будет другим: наше суждение является ложным. Однако в последнем мы не можем быть уверены, пока не проверим каждого философа из всех, что когда-либо существовали. В любом случае, независимо от того, является ли данное суждение истинным или ложным, оно несет в себе смысловую нагрузку.

Для сравнения возьмем такое суждение, как «в моей комнате обитают ангелы, которые не оставляют следов». Оно также не является истинным по определению. Может ли оно быть эмпирически верифицируемым? По-видимому, нет. У нас нет никакого способа проверить, так это или нет. Допустим, ангелы существуют (но это уже метафизика, которую так не любил Айер), однако они не оставляют следов и вы не можете их коснуться. Получается, это суждение лишено всякого смысла, даже если кажется, будто это не так. А если оно не является ни истинным, ни ложным, то оно может быть только бессмысленным.

Приведенная точка зрения кому-то покажется весьма спорной, ведь есть люди, для которых утверждение «в моей комнате обитают ангелы, которые не оставляют следов» что-нибудь да значит. Однако Айер имеет в виду, что это утверждение не несет в себе ничего с точки зрения увеличения багажа знаний, хотя может иметь определенную поэтическую ценность или сгодится для фантастического романа.

Критике со стороны Айера подверглись не только метафизика, но также этика и религия. Одним из наиболее противоречивых положений его книги быто то, что этические суждения лишены смысла. Большинству людей подобное покажется возмутительным. Однако вы сами придете к подобному заключению, если примете на вооружение предложенный Айером тест. Так, например, заявить, что «пытки – это зло», все равно что освистать противоположный вариант. Говоря «фуу!», вы всего лишь выражаете собственные чувства, и ваше «фуу!» не может быть ни истинным, ни ложными. Утверждение «пытки – это зло» истинным по определению не является, поскольку не может быть доказано или опровергнуто опытным путем. По мнению Айера, нет и не может быть такого способа, который позволил бы доказать это. Конечно же, сторонники утилитаризма (Иеремия Бентам и Джон Стюарт Милль) были бы с ним не согласны, так как полагали, что счастье измеримо.

Следуя Айеру, утверждения наподобие «пытки – это зло» не несут никакой смысловой нагрузки, так как не являются ни истинными, ни ложными. Точно так же сказать, что «сострадание – это хорошо» – все равно что рукоплескать игре понравившегося вам актера или кричать «ура» на параде, это всего лишь эмоции. Поэтому нет ничего удивительного в том, что этическая теория Айера, получившая название «эмотивизм», стала известна как теория «фуу/ура». Некоторые критики утверждали, что тем самым Айер хотел сказать, что мораль не имеет значения, а люди могут поступать так, как им заблагорассудится. Однако это не совсем верно. Айер имел в виду, что ведение осмысленной дискуссии возможно только на фактическом, а не на ценностном уровне, так как факты в отличие от эмоций эмпирически верифицируемы.

В другой главе своей знаменитой книги Айер критиковал религию. Он полагал, что мы не способны делать осмысленные суждения о Боге. По его мнению, такое суждение как «Бог существует» не является ни истинным, ни ложным – оно лишено значения. Во-первых, оно никак не может быть истинным по определению (хоть некоторые философы, вслед за Ансельмом Кентерберийским, полагали, существование Бога подтверждается его необходимостью). Во-вторых, у нас нет практического способа проверить, есть Бог или нет. Таким образом, Айера нельзя отнести ни к теистам (тем, кто верит в существование Бога), ни к атеистам (тем, кто отвергает его существование), ведь по его мнению фраза «Бог существует» произрастает из «бессмысленной метафизики». Подобная позиция получила название «игностицизм», а игностики (к числу которых принадлежал Айер) – это люди, которые полагают, что все разговоры о том, существует Бог или нет, – полная бессмыслица.

На склоне лет Айер едва избежал смерти, подавившись рыбной косточкой. Его сердце остановилось на целых четыре минуты. Пока он был без сознания, он видел красный свет и слышал беседу двух «хозяев Вселенной». Тем не менее даже это не поколебало его взгляды по вопросу существования Бога, хотя и заставило задуматься о возможности существования после смерти.

Если подумать, теория Айера несла в себе семена саморазрушения, ведь она не могла пройти собственный тест. Во-первых, она не является самоочевидной, так как не вытекает из определения. Во-вторых, мы не можем доказать или опровергнуть ее опытным путем. Как ни печально, согласно предложенным стандартам, она является бессмысленной.

Принцип верификации Айера очень мало мог дать тем, кто обратился к философии, чтобы понять, как жить дальше. В этом отношении гораздо более многообещающим является экзистенциализм, философское течение, которое возникло в Европе во время Второй мировой войны.

Глава 33. Страх свободы. Жан-Поль Сартр, Симона де Бовуар, Альбер Камю

Если бы вы вдруг оказались в Париже в кафе под названием Deux Magots («Два китайских болванчика» – но это очень приблизительный перевод) в 1945 году, у вас была бы возможность встретить одного из завсегдатаев этого заведения по имени Жан-Поль Сартр (1905–1980). Он был невысокого роста, глаза навыкате, он вечно что-то писал в своем блокноте и курил трубку. Этот человек известен не только как писатель, драматург и биограф, но и как один из самых знаменитых философов-экзистенциалистов XX столетия. Всю свою жизнь он жил то в одном, то в другом отеле, а бо́льшая часть его работ была написана как раз в кафе, необязательно в Deux Magots. В те времена его было трудно принято за культовую личность, но несколько лет спустя он станет ею.

Довольно часто Сартра сопровождала столь обворожительная, сколь и умная дама по имени Симона де Бовуар (1908–1986). Они познакомились еще в колледже, и она была подругой всей его жизни. Это так. Хотя они не вступали в брак, не жили вместе и даже периодически заводили отношения на стороне, оба считали свой союз неотъемлемой частью своего существования, тогда как все остальные связи – случайными. Как и Сартр, Симона де Бовуар известна не только успехами на почве литературной деятельности, но и работами по философии. Так, она является автором одной из ранних книг феминистического толка под названием «Второй пол», которая была опубликована в 1949 году.

Бо́льшую часть Второй мировой войны Париж был занят оккупантами. Для многих французов жизнь была весьма нелегкой – некоторые вступали в ряды Сопротивления и сражались с захватчиками. Другие же предпочитали сотрудничать с немцами, предавая своих друзей и страну, чтобы спасти себя. Еды постоянно не хватало. На улицах не прекращалась пальба. Люди исчезали без следа. Французских евреев отправляли в концентрационные лагеря, где пытали и убивали. Но ведь жить все равно хочется.

После победы союзников появилась возможность начать жизнь с чистого листа. С окончанием войны многие почувствовали облегчение и были убеждены в том, что прошлое нужно оставить в прошлом. Настало время задуматься, как должно быть устроено общество. После всего произошедшего многие люди стали задаваться вопросами, которые раньше интересовали лишь философов: в чем состоит смысл жизни? существует ли Бог? должен ли я вести себя так, как ожидают другие люди?

В 1943 году, когда еще вовсю шла война, была опубликована весьма объемная и сложная для понимания книга Сартра «Бытие и ничто». Ее центральной темой стал вопрос свободы. По мнению философа, все люди свободны. Согласитесь, подобный тезис было довольно странно слышать в ситуации, когда значительная часть твоей родной страны оккупирована захватчиками, а родной дом из крепости превратился в темницу. Однако Сартр имел в виду нечто другое. Он утверждал, что человек тем и отличается, скажем, от ножа для бумаг, что способен сам определить, в чем состоит его, человека, предназначение. Иными словами, человек не был создан для достижения какой-то определенной цели. Сартр отрицал существование какой бы то ни было высшей сущности, которая сотворила нас по своему образу и подобию и наделила «предназначением». Так, например, предназначение ножа для бумаг состоит в том, чтобы резать бумагу. Такова его природа, такова его сущность. Можно ли точно так же определить, в чем состоит человеческая природа? Нет, отвечает философ, нельзя, так как у человека нет сущности или предназначения, ради которого мы появились на этой земле. Нет и не может быть правильного и неправильного способа быть человеком. Только сам человек может для себя определить, что ему делать и кем стать. Иными словами, мы все свободны. Никто другой не может за нас решить, как нам следует поступить с нашей жизнью. И даже если ты следуешь советам других людей, то это опять же твой и только твой выбор. Ты просто выбираешь быть тем, кем тебя хотят видеть другие.

Конечно же, сделать выбор не означает автоматически преуспеть во всех своих начинаниях, так как причины победы или поражения могут никак от тебя не зависеть. Однако ты, и только ты решаешь, к чему стремиться, каким путем этого добиваться и что делать в случае провала.

Бремя свободы тяжко, а потому многие бегут от нее. Один из способов спрятаться от нее – притвориться, что ты на самом деле не свободен. Если Сартр прав, то нам не помогут никакие оправдания: только ты сам несешь ответственность за то, что ты делаешь и чувствуешь. То есть, если тебе грустно, то, с точки зрения Сартра, это так, потому что таков твой собственный выбор. Никто не обязывает тебя грустить. Поэтому, если ты грустишь, то ты сам – причина собственной грусти. Это ужасает до того, что многие люди пойдут на что угодно, лишь бы не видеть очевидного. Сартр говорил, что «мы обречены быть свободными». Иными словами, нам никуда не деться от свободы, хотим мы того или нет.

В качестве примера Сартр приводит официанта в кафе. Он подобен марионетке – все в нем кричит о том, что он думает о себе исключительно в контексте своей текущей роли, как если бы у него полностью отсутствует возможность выбора. То, как он держит поднос, то, как он движется между столиками, – все это задается его «амплуа официанта», но не им самим. Сартр называл это «отчуждением» – когда человек бежит от собственной свободы. Это еще одна ложь, в которую ты всеми силами стремишься поверить. Однако, по мнению Сартра, ты все равно обречен быть свободным, как бы тебе не хотелось, чтобы было иначе.

В своей лекции под названием «Экзистенциализм – это гуманизм», с которой философ выступал после окончания войны, он утверждал, что жизнь человека полна тоски. Ее причина в том, что в глубине души мы осознаем, что только мы сами ответственны за свои поступки – ничто на свете не может нас как-то извинить или оправдать. Эта тоска усугубляется еще и тем, что собственными действиями мы подаем пример всем остальным людям. Так, если я решаю выйти замуж или жениться, я тем самым заявляю, что все остальные должны поступать так же, как и я. То же самое справедливо, если я ленюсь, вместо того чтобы трудиться. Таким образом, каждый мой выбор, каждый мой поступок – еще один кусочек картины того, каким, по моему мнению, должен быть человек как таковой. Если отнестись к этому серьезно, а не спустя рукава, то это огромная ответственность.

В чем состоит трагедия выбора, Сартр объяснил на примере студента, который подошел к нему за советом во время войны. Перед молодым человеком действительно стоял очень сложный выбор. С одной стороны, он мог остаться дома и заботиться о своей матери. С другой стороны, он мог сбежать и вступить в ряды французского Сопротивления, чтобы бороться за освобождение страны от немецких оккупантов. Это был самый сложный выбор в его жизни, и он не знал, как ему следует поступить. Так, если он уйдет, то его мать останется совсем одна, а немцы могут схватить его задолго до того, как он доберется до отрядов Сопротивления, и тогда все будет напрасно. Если же он останется дома, то, получается, что он позволит другим драться за себя. Как, по-вашему, ему следует поступить? Как бы поступили вы? Какой бы вы ему дали совет?

Совет Сартра был в духе его философии. Он сказал своему студенту, что тот свободен и должен сам сделать выбор. Ведь даже если бы Сартр посоветовал один из двух вариантов, то студент все равно стоял бы перед выбором, следовать ли ему этому совету или нет. Иными словами, не существует никакого способа избежать груза ответственности.

Философия Сартра вошла в историю под именем «экзистенциализм». Это название призвано подчеркнуть простую идею, стоящую в центре учения, а именно что человек сначала «существует» (от французского exister – существовать), а только потом «определяется». Если бы все было наоборот, то мы были бы подобны ножу для бумаг, то есть созданы для выполнения определенной функции. Сартр полагал, что это не так. По его словам, у человека «существование предшествует сущности», тогда как в случае неодушевленных предметов «сущность предшествует существованию».

Симона де Бовуар в своей книге «Второй пол» несколько иначе расставила акценты. По ее мнению, женщины не рождаются женщинами, но становятся ими. Она имела в виду, что большинство женщин склонны принимать на веру взгляды мужчин на то, кем они, женщины, должны быть и как им следует себя вести. Быть такой, какой тебя хотят видеть мужчины, – это тоже выбор. А быть свободной для женщины означает самостоятельно выбирать, кем она хочет быть. Нет никакой «женской природы», которая бы обязывала ее поступать так или иначе.

Другим важным лейтмотивом экзистенциализма была абсурдность нашего существования. У жизни, по мнению экзистенциалистов, нет никакого смысла, кроме того, которым мы ее наделяем сами. Более того, за жизнью следует смерть, которая лишает нашу жизнь любого смысла, которым мы ее наделили. Сартр сравнивал людей с «бессмысленными страстями»: у нашего существования нет и не может быть никакого смысла. Есть только тот смысл, которым мы наделяем свою жизнь посредством собственного выбора. Для иллюстрации этого положения другой новеллист и философ-экзистенциалист – Альбер Камю (1913–1960) использовал миф о Сизифе. За попытку обмануть богов те приговорили Сизифа вкатывать на гору огромный камень. Каждый раз, когда Сизиф достигал вершины, камень скатывался вниз, и все приходилось начинать заново. И так на протяжении вечности. По мнению Камю, жизнь человека подобна наказанию Сизифа, то есть лишена смысла. У нее нет никакой сакральной цели или тайного значения. Она абсурдна. Однако Камю вовсе не думал, что мы должны все поголовно впасть в отчаяние или совершить самоубийство. На самом деле нужно понять одну простую истину – Сизиф счастлив там, где он есть. Почему же он счастлив? Да потому, что нечто в его ежедневных муках заставляет этого парня жить дальше и не отчаиваться. Для него жизнь все еще предпочтительнее смерти.

Философия экзистенциализма обрела культовую значимость. Тысячи и тысячи молодых людей по ночам обсуждали абсурдность жизни. Эта философия стала вдохновением для многочисленных романов, театральных постановок и фильмов, ведь ее положения можно было использовать в своей повседневной жизни при принятии решений. Сартр все более и более втягивался в политику. С годами его взгляды становились еще более радикальными. В итоге он предпринял попытку совместить экзистенциализм с марксизмом, что, как вы понимаете, довольно сложно. И если в его работах 1940-х годов речь шла об индивидах и выборе, который перед ними стоит, то в более поздних он пытался понять, как мы должны себя вести, будучи частью социальных групп, и какое влияние оказывают на нашу жизнь экономические и социальные факторы. К сожалению, его поздние работы трудны для понимания, возможно потому, что их большая часть была написана под влиянием наркотиков.

Сартр является одним из наиболее известных философов XX века. Однако если самих философов спросить, кто, по их мнению, является самым значительным мыслителем этого сложного столетия, то, без сомнения, многие ответят – Людвиг Витгенштейн.

Глава 34. Очарованный языком. Людвиг Витгенштейн

Если бы вам довелось оказаться на одном из семинаров, которые вел Людвиг Витгенштейн (1889–1951) в сороковых годах XX века в Кембридже, вы бы довольно быстро поняли, что он был необыкновенным человеком. Большинство людей считали его гением. Так, по словам Бертрана Рассела, Витгенштейн был «страстным, глубокомысленным, упорным и подавляющим».

Этот невысокий голубоглазый австриец, уроженец Вены, мог ходить с серьезным выражением лица по аудитории, засыпая студентов градом вопросов, и вдруг застыть в неподвижности на несколько минут, обдумывая пришедшую ему в голову мысль. Ни у кого не возникало даже мысли о том, чтобы прервать его размышления. Витгенштейн никогда не пользовался конспектами при чтении лекций – текущую тему он обсуждал вместе со слушателями, используя яркие примеры, чтобы досконально все разобрать. Своим студентам он рекомендовал не тратить время на внимательное чтение книг по философии – лучше зашвырнуть их куда подальше и самостоятельно подумать над поднятыми в них проблемами.

Его собственная первая книга, «Логико-философский трактат» (1921), представляет собой семь ключевых положений в форме афоризма (самое первое: «Мир есть всё то, что имеет место») и комментариев к ним. Главная мысль работы сводится к тому, что большинство самых значительных этических и религиозных вопросов лежат за пределами нашего понимания. И, так как мы не способны дать на них сколько-нибудь значимые ответы, говорить о них не имеет смысла – следует молчать.

Другой важной темой работы является то, что Витгенштейн называл «очарование языком». По его мнению, многие противоречия и заблуждения в рассуждениях философов были вызваны языком. Свою задачу Витгенштейн видел в том, чтобы помочь нам освободиться от «чар» языка. Он считал себя кем-то наподобие психотерапевта, который поможет излечить заблуждение и вновь обрести ясность мышления. Предполагалось, что если мы поймем логику ряда тщательно подобранных им примеров, то многие философские проблемы, которые кажутся нам очень важными, перестанут быть таковыми.

Одним из подобных заблуждений Витгенштейн считал предположение, согласно которому язык – это не более чем совокупность слов, которые суть имена для разных вещей. Он хотел показать своим читателям, что в реальности существует множество «языковых игр», различных операций, которые мы осуществляем при помощи слов. У слова нет никакой «сущности», нет единой природы, которая объясняла бы всю совокупность его возможных значений.

Так, о том, что гости на свадьбе являются родственниками, вы понимаете благодаря их внешнему сходству. Давайте вслед за Витгенштейном поразмышляем о «фамильном сходстве». Некоторые черты могли вам достаться от вашей матери – например, вьющиеся волосы и цвет глаз, а другие – от вашего дедушки: вы оба высокие и стройные. У вашей сестры такие же волосы, как и у вас с матерью, однако ее глаза могут быть другого цвета. Нельзя выделить какой-то один признак, который позволил бы утверждать, что вы все – члены одной семьи. Мы имеем дело с целым рядом частично совпадающих признаков. Действительно, часть из них являются общими, но, опять-таки, только для части вашей семьи. Этот пример Витгенштейн использовал для демонстрации некоторых важных свойств, присущих языку.

Теперь давайте задумаемся о таком слове, как «игра». Под эту довольно широкую категорию подпадают настольные игры, такие как шахматы, карточные игры, например покер или преферанс, спортивные игры – футбол или, скажем, регби, сюда же относятся игры, которыми мы все увлекались в детстве, например прятки. Большинство людей полагают, что, так как мы используем единое слово для обозначения всего этого, существует и некое единое свойство, которое присуще всем играм, или сущность такого понятия, как игра. Да? Витгенштейн предлагает нам присмотреться к конкретным примерам. Возможно, вы полагаете, что в каждой игре должен быть победитель и проигравший, однако это не относится к раскладыванию пасьянсов или бросанию мяча об стенку, когда вам нечем заняться. Если вы считаете, что сущность игры – это ее правила, то опять же есть масса примеров обратного: правила могут меняться, а могут и вообще отсутствовать. Какие могут быт правила, когда дети играют в космонавтов, пожарных или врачей? Что бы вы ни назвали в качестве «сущности игры», найдется контрпример, в котором некое действие является игрой, но не имеет указанного признака. По мнению Витгенштейна, вместо того чтобы искать что-то такое, что присуще всем играм на свете, следует рассматривать слово «игра» точно так же, как вы бы искали некое «фамильное сходство» у группы родственников.

Когда Витгенштейн описывает язык как серию «языковых игр», он стремится привлечь наше внимание к тому факту, что существует множество способов использования языка. Философы, по его мнению, впадают в заблуждение именно потому, что не понимают этого простого факта. Он даже сравнил философов с мухами, которые попали внутрь бутылки и не могут выбраться, – они жужжат, летают по кругу и бьются о стенки. Свою задачу он видел в том, чтобы вынуть пробку и выпустить мух на свободу, то есть показать, что все это время философ неверно ставили вопросы, так как находились в плену у языка.

В качестве примера Витгенштейн приводит описание Блаженным Августином процесса обучения языку в «Исповеди». Старшие указывали на объект и говорили, как он называется. То есть когда ребенок первый раз в жизни видел яблоко, кто-нибудь говорил ему, что это яблоко. Постепенно ребенок начинал понимать значение слов и самостоятельно пользоваться ими. Для Витгенштейна это пример того, что философы видят в языке инструмент, единственная функция которого состоит в том, чтобы называть различные объекты. Так, для Августина каждое слово имеет вполне определенное значение. А что, если взглянуть на язык с иной точки зрения – как на серию операций, которые связаны с практической деятельностью говорящего? Язык – это не какой-то инструмент со строго определенной функцией (как, скажем, отвертка), но целый ящик с инструментами.

Вам может показаться очевидным, что, когда вы испытываете боль и говорите об этом, вы тем самым описываете при помощи слов свои ощущения. Однако Витгенштейн видит эту ситуация несколько иначе. Он не отрицает, что вы испытываете боль. Но с его точки зрения (или с точки зрения логики) слова не могут быть «именами» ваших ощущений. Представьте, что у каждого человека есть коробка, в которой живет жук, но эту коробку никому и никогда не показывают. В таком случае не имело бы никакого значения, что на самом деле находится в коробке, – стоило бы вам или кому-то другому сказать «жук», и все бы понимали, что речь идет о содержимом коробки. Язык публичен, следовательно, у нас должна быть возможность публично удостовериться в том, что произносимые нами слова имеют смысл. Родители учат своего ребенка говорить «мне больно», когда тот чувствует боль, но по сути эти слова не более чем эквивалент громкого крика. «Мне больно» не описывает ваши личные ощущения. Чтобы описать ту боль, которую испытываете лично вы, и никто больше, вам бы понадобился ваш собственный личный язык для ее описания. Однако такой язык не имел бы никакого смысла.

Лучше разобраться в этом нам поможет еще один пример.

Представьте человека, который решил делать запись у себя в дневнике всякий раз, когда он испытывает некое ощущение, для которого в нашем языке не существует названия, – пусть это будет какое-то особое покалывание. Каждый раз, когда он его ощущает, он пишет букву «С». «С» – это слово из его личного языка, никто другой, кроме этого человека, не знает, что оно означает. Звучит правдоподобно, не правда ли? Хорошо, давайте разберем ситуацию более подробно. Откуда этот человек знает, что испытываемое им ощущение – это «С», а не что-то иное? Возможно, он сравнивает свои текущие ощущения с предыдущими, но нам это ни о чем не говорит. У нас нет никакого способа проверить, действительно ли это «С» или речь идет о желудочной колике. И мы не можем удостовериться, использовал ли этот человек свое «С» для описания точно таких же ощущений раньше.

Посредством этого примера Витгенштейн стремился продемонстрировать, что использование определенных слов для описания наших ощущений не может быть основано на личном опыте связи слова и ощущения. Неизбежно должен присутствовать некий социальный, публичный элемент. Нет и не может быть никакого «личного» языка. А если это так, то концепция, согласно которой наш разум подобен закрытой сцене, на которую никто, кроме нас, не может попасть, является очередным заблуждением. Как вы понимаете, эта идея была революционной, ведь многие философы до Витгенштейна искренне полагали, что наш разум принадлежит лишь нам самим.

Несмотря на то что родители философа исповедовали христианство, по законам нацистской Германии они считались евреями. К счастью, его семье удалось вовремя бежать из Вены. Сам Витгенштейн некоторое время работал санитаром в одной из больниц Лондона. Если бы удача изменила ему и его близким, то их, как и миллионы других людей, депортировали бы в концлагеря по расписанию, составленному Адольфом Эйхманом. Холокост, исполнительность Эйхмана, а также суд над ним по обвинению в преступлениях против человечества были в центре размышлений Ханны Арендт о природе зла.

Глава 35. Человек, который не задавал вопросов. Ханна Арендт

Адольф Эйхман, член партии нацистов, был весьма талантливым администратором. Начиная с 1942 года он отвечал за транспортировку евреев в концентрационные лагеря в Польше, включая Освенцим. Это было частью так называемого «Окончательного решения еврейского вопроса» – плана Адольфа Гитлера по убийству всех евреев на оккупируемых территориях. Конечно же, идея полного истребления евреев принадлежит не Эйхману, однако благодаря организованной им системе железнодорожного движения ее осуществление стало возможным.

Тема тяжелая, но давайте повторим всем известные факты. Под влиянием нацистской партии в Германии были приняты законы, ограничивающие права евреев. Гитлер обвинял евреев во всех бедах страны и просто горел желанием расправиться с ними. Еврейским детям было запрещено посещать государственные школы. Евреи были вынуждены отдавать свои деньги и имущество, всех обязали носить желтую звезду на одежде. Евреев насильственно переселяли в гетто – особые районы города, которые, по сути, стали тюрьмой. Еды на всех не хватало. Это был ад, однако с принятием «окончательного решения» все стало еще хуже. Запланированное истребление предполагало, что евреев нужно перевезти в места массового убийства. В концентрационные лагеря, которые были превращены в фабрики по умерщвлению и кремации людей. А так как многие из лагерей располагались на территории Польши, кто-то должен был организовать железнодорожное сообщение, чтобы обеспечить доставку обреченных к месту убийства.

Эйхман, человек, в общем-то, молодой – к началу Второй мировой войны ему исполнилось 33 года, – делал важные телефонные звонки и подписывал какие-то бумаги у себя в кабинете, и в результате его действий гибли миллионы людей. Кто-то – от голода и болезней, другие – на принудительных работах, большинство же нашли свою смерть в газовых камерах. Благодаря стараниям Эйхмана поезда ходили по расписанию. Вагоны всегда были заполнены, ведь гонять их полупустыми – это неэффективно. Мужчины, женщины, дети… Все с желтыми звездами на груди или рукаве. Им предстояла долгая дорога без еды, а иногда и без воды. Понятно, что выдерживали ее не все. Тех же, кому «повезло» выжить в пути, загоняли по прибытии в газовые камеры, замаскированные под душевые. Наружные двери запирались, и по трубам пускали газ циклон. Мертвые тела кремировали, а личные вещи убитых отходили государству. Тех, кого не казнили сразу, заставляли работать в ужасающих условиях, а охрана развлекалась тем, что избивала беспомощных людей или же придумывала что-то совсем уж отвратительное.

Как вы понимаете, Эйхман сыграл значительную роль в деле геноцида целого народа. Однако после окончания Второй мировой войны ему удалось бежать в Аргентину, где он долгое время жил под чужим именем. В 1960 году «Моссаду» (разведке Израиля) удалось выследить и арестовать его в Буэнос-Айресе. Ему вкололи сильный транквилизатор и привезли в Израиль для проведения над ним суда.

Был ли Эйхман садистом, которому доставляли наслаждение страдания других людей? По крайней мере, до суда большинство людей искренне именно так и считали. Да и как можно было думать иначе, если в течение нескольких лет его работа состояла в том, чтобы находить наиболее эффективные пути доставки людей к месту казни. Может ли человек, который сыграл не последнюю роль в Холокосте, не быть чудовищем? Неужели он мог спокойно спать по ночам после этого?

Ханна Арендт (1906–1975), немецкая еврейка, перебравшаяся из Германии в США, делала репортаж о суде над Эйхманом для журнала The New Yorker. Ей было любопытно вживую посмотреть на человека, воспитанного в тоталитарном обществе, где люди были не приучены думать самостоятельно. Она хотела понять, что же собой представляет этот человек и как он мог совершить все эти ужасные вещи.

Арендт бежала из нацистской Германии во Францию, и так как Франция тоже была оккупирована, попала в концентрационный лагерь Гюрс, откуда выбралась лишь чудом, затем – Лиссабон, откуда она отправилась в США.

У нее было отличное образование – она училась в Марбургском, Фрайбургском и Гейдельбергском университетах. В Марбурге одним из ее учителей был Мартин Хайдеггер, один из крупнейших философов XX века. Некоторое время, хотя Арендт было в то время всего 18 лет, а Хайдеггер – благополучно женат, они даже состояли в любовной связи. Хайдеггер знаменит как автор довольно сложной для понимания книги «Бытие и время» (1927), которую некоторые считают огромным вкладом в философию, а другие – намеренной попыткой автора навести «тень на плетень» в духе экзистенциализма. Впоследствии Хайдеггер вступил в нацистскую партию и поддерживал проводимую ею антисемитскую политику. Дошло до того, что он изменил текст посвящения «Бытия и времени», удалив оттуда имя своего друга-философа Эдмунда Гуссерля, из-за того что тот был евреем.

Так что Эйхман был не первым нацистом, с кем пришлось столкнуться Арендт. Но Эйхман отличался от Хайдеггера. Хайдеггер был «идейным нацистом», а Эйхман – заурядным человеком, вся вина которого, как считала Арендт, состояла в том, что он был послушным исполнителем. Он вовсе не был злобным садистом, которого она, возможно, ожидала увидеть, когда отправилась в Иерусалим. Вместе с тем, Эйхман относился к весьма опасному типу людей, которые не привыкли задумываться о том, что они делают и к каким последствиям это может привести. В нацистской Германии худшие формы расизма были возведены в ранг закона, и таким людям, как Эйхман, было легко убедить себя в том, что в их действиях нет ничего постыдного. У него просто был шанс сделать хорошую карьеру, и он им воспользовался. Для Эйхмана «окончательное решение» Адольфа Гитлера было всего лишь возможностью добиться чего-то по жизни, показать начальству, что ему любая ответственность по плечу.

Вообще-то такое довольно трудно представить, и многие критики Аренд полагали, что она заблуждается, однако сама она была убеждена в том, что Эйхман действительно был искренен на суде, когда говорил, что он всего лишь исполнял свой долг.

Адольф Эйхман не разделял жгучую ненависть нацистов к евреям. Если кому-то ничего не стоило избить первого встречного человека «не арийского» происхождения только за то, что тот не произнес «Хайль Гитлер», вытянувшись в струнку, то Эйхман этим не занимался. Яд нацизма не проник в него так же глубоко, как в других его товарищей по партии. Тем не менее это не помешало Эйхману воспринимать как должное официальную политику НСДАП в отношении евреев и, что еще хуже, приложить руку к казням миллионов ни в чем неповинных людей.

Вот ведь что удивительно – даже после того, как на процессе были оглашены все собранные против него доказательства, он по-прежнему не видел ничего предосудительного в своих действиях. С его точки зрения, он не нарушил ни одного закона, он никого не убил лично и не просил кого-то сделать это. Он считал свое поведение поведением разумного человека. Его с младых ногтей учили соблюдать закон и повиноваться приказам старших. Он был законопослушным исполнителем, разве это не приветствуется?

Уверяя себя в том, что он следует распоряжениям руководства, Эйхман тем самым снимал с себя ответственность за собственные действия. Ему не было нужды наблюдать за тем, как людей, словно скот, загоняют в товарные вагоны, или посещать концлагеря. На суде он сказал, что хотел стать врачом, но не смог, так как не переносит вида крови.

И тем не менее руки у него были по локоть в крови. Эйхман был продуктом системы, которая отучила людей критически оценивать свои поступки и их последствия для других, – это чувствовалось на процессе. До самого конца он продолжал верить в свою невиновность. «Я был обязан выполнять правила войны и служил своему знамени», – сказал он в своем последнем слове. Конечно, существует вероятность того, что его утверждения, будто он всего лишь подчинялся приказам начальства и законам времени, в которое ему выпало жить, – не более чем тактика защиты. Однако еврейку Ханну Арендт ему все же удалось убедить.

То, что Арендт увидела в Эйхмане, она назвала «банальностью зла». Зло Эйхмана, по ее мнению, было серым, обыденным, неоригинальным. Это было зло бюрократа, но не зло дьявола. Единственной отличительной чертой этого, прямо сказать, ничем не выдающегося человека было то, что он позволил нацизму влиять на все, чем он занимался.

Во многом философия Аренд сложилась под влиянием пришедшихся на ее жизнь событий. Она не была кабинетным ученым, который, сидя в удобном кресле, размышляет о природе бытия или точном значении того или иного слова. Ее философия непосредственно связана с новейшей историей и является продуктом ее собственного жизненного опыта. Книга Арендт «Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме» строится на ее личных наблюдениях за этим человеком, а также на внимательном изучении тех слов, которые он говорил в свое оправдание. На основании увиденного и услышанного она построила собственную теорию зла в тоталитарном обществе и того, какое влияние оно оказывает на образ мысли тех, кто не оказывает ему сопротивления.

Эйхман, как и многие другие нацисты, не смог взглянуть на происходящее с точки зрения других людей, или так – с другой стороны. Он был недостаточно храбр, чтобы оспорить полученные приказы. Он просто старался исполнить их наилучшим образом. Ему не хватало воображения. Арендт описывала его как человека весьма поверхностного и даже безмозглого – хотя это могло быть притворством с его стороны. Будь он монстром, он бы приводил нас в трепет. Единственное утешение состоит в том, что настоящие монстры встречаются редко, и они сразу бросаются в глаза. Но то, что Эйхман оказался совершенно обычным человеком, – еще страшнее. «Серая мышка», он стал соучастником одного из самых страшных преступлений за всю историю человечества, просто потому что ни разу не усомнился в том, что делает. Если бы ему довелось жить в другую эпоху или в другом месте, он не стал бы злодеем, однако обстоятельства сложились не в его пользу. Но это ни в коей мере не снимает с него вину за содеянное. Он следовал аморальным приказам. С точки зрения Аренд, подчиняться приказам нацистов означает высказаться в поддержку «окончательного решения». Даже если все, чем занимался Эйхман, – это составление четкого железнодорожного расписания, он безусловно виноват в массовых убийствах, так как не только не ставил под сомнение приказы своего начальства, но и помогал в их осуществлении.

На суде Эйхман утверждал, что все его действия полностью соответствуют взглядам Иммануила Канта о моральном долге. Но вот ведь в чем дело – он проигнорировал ту часть теории Канта, в которой говорится о необходимости относиться к другим людям, как к цели, а не как к средству ее достижения.

Еще одним философом из Вены, которому повезло избежать Холокоста и не попасть в поезд, следующий по составленному Эйхманом расписанию, был Карл Поппер.

Глава 36. Учимся на ошибках. Карл Поппер и Томас Кун

В 1666 году молодой ученый сидел в саду, когда на землю рядом с ним упало яблоко. Это заставило его задуматься, почему яблоки падают строго вниз, а не в сторону или вверх. Этого ученого звали Исаак Ньютон, а эпизод с яблоком вдохновил его на открытие силы притяжения и законов, которые управляют движением не только яблок, но и целых планет. Однако что же произошло дальше? Возможно, вы полагаете, что Ньютон собрал все возможные доказательства, которые помогли бы ему раз и навсегда продемонстрировать, что созданная им теория является истинной. Карл Поппер (1902–1994) считал иначе.

Ученые, как и все люди, учатся на своих ошибках. А наука делает шаг вперед, когда мы понимаем, что наши представления о реальности были ошибочны. По крайней мере, именно так можно в двух словах описать представления Карла Поппера о главной надежде человечества в деле познания окружающего мира. До Поппера считалось, что наука начиналась с догадки о том, каков мир на самом деле, и в дальнейшем ученые собирали доказательства истинности своей догадки.

У Поппера была своя точка зрения. По его мнению, ученые только тем и должны заниматься, чтобы всеми силами опровергнуть собственные гипотезы. Потому что гипотезы истинны, только если доказать их ошибочность невозможно. Так, типичный ученый начинает со смелой догадки о чем-либо. Эту свою догадку он стремится опровергнуть в ходе экспериментов и наблюдений. Наука – это весьма увлекательное и непростое дело, однако она не занимается тем, чтобы убедить нас в истинности каких-то предположений – ее задача избавить нас от ложных взглядов и в процессе прийти к истине.

Карл Поппер родился в Вене в 1902 году. Он был евреем и, хотя его семья приняла христианство, был вынужден уехать, когда Гитлер пришел к власти. Сначала он отправился в Новую Зеландию, а затем переехал в Англию, где он основал Лондонскую школу экономики. В молодости Поппер чем только не занимался. В его довольно обширный круг интересов входили и наука, и психология, и политика. Однако его подлинной страстью всегда была философия. Поппер вошел в историю именно благодаря своим открытиям в политической философии и философии науки.

До того как были опубликованы работы Карла Поппера о научном методе, многие ученые и философы искренне полагали, что продвигать науку означает искать подтверждение собственным гипотезам, мы уже говорили об этом. Так, например, если вы задались целью доказать, что все лебеди белые, то вам нужно день и ночь наблюдать за белыми особями. Если все лебеди, за которыми вы наблюдали, были белыми, разумно предположить, что ваша гипотеза, согласно которой все, абсолютно все, лебеди в природе являются белыми, истинна. Такой образ мысли делает скачок от утверждения «все лебеди, которых я видел, являются белыми» к утверждению «все лебеди в природе являются белыми». Но вот в чем дело, тот единственный лебедь, которого вы не видели, может оказаться черным. Да, собственно, все, кроме вас, знают, что такие лебеди есть. Говоря научным языком, гипотеза, согласно которой все лебеди являются белыми, противоречит имеющимся данным. Если вы лично проверили десятки тысяч лебедей и все они были белыми, это не означает, что ваша гипотеза верна. Единственный способ доказать вашу гипотезу – проверить всех существующих лебедей. И если хотя бы один лебедь окажется черным, то ваша гипотеза будет фальсифицирована (опровергнута).

О «проблеме индукции» писал еще Томас Гоббс в XVII веке (он и сформулировал ее), а в середине XVIII века ее развил Дэвид Юм. Индукция это размышления от частного к общему, на основании которых делаются выводы. Юм поставил под сомнение обоснованность индуктивного метода для философских выводов. Собственно, пример с лебедями – это его пример. Индукция отличается от дедукции, при которой частное заключение выводится из общего. В дедуктивной логике истинность посылок с необходимостью означает истинность заключения. В знаменитом примере про Сократа у нас есть две посылки: «Все люди смертны» и «Сократ – человек». Из них следует заключение, что Сократ тоже смертен. Если вы согласны с первыми двумя утверждениями, но отрицаете третье (про смертность Сократа), то вы таким образом сами себе противоречите. Это все равно что сказать: «Сократ одновременно и смертен, и бессмертен». При дедукции заключение уже заложено в посылках, а логика всего лишь позволяет ему «проявиться».

Индукция в этом отношении сильно отличается. Повторим еще раз: в отличие от дедуктивного, индуктивное умозаключение – это движение не от общего к частному, но от частного к общему, то есть на основании многочисленных отдельных примеров делается вывод общего характера. Так, если вы, например, заметили, что каждый вторник четыре недели подряд шел дождь, то вы можете сделать вывод, что теперь всегда каждый вторник будет идти дождь. Но достаточно будет одного солнечного вторника, чтобы опровергнуть ваше заключение. Конечно же, четыре вторника – слишком маленькая выборка, однако даже в том случае, как с белыми лебедями, когда примеров, подтверждающих вашу гипотезу, гораздо больше, одного контрпримера (один черный лебедь или один солнечный вторник) достаточно для того, чтобы перечеркнуть все ваши логические построения. Возникает закономерный вопрос, как мы можем полагаться на столь ненадежный метод. Как вы можете быть уверены, что следующий стакан с прозрачной жидкостью будет содержать воду, а не яд? Вы, скорее всего, скажите, что все предыдущие содержали именно воду. Иными словами, вы предполагаете, что раз так было раньше, то так и будет в дальнейшем. Мы постоянно, не осознавая того, пользуемся индуктивным методом. Но насколько оправдана наша вера в него? Выходит, что мы предполагаем наличие определенных закономерностей, которых на самом деле может и не существовать.

Если вы думаете, как и многие философы прошлого, что наука развивается благодаря индуктивному методу, то вам необходимо как-то решить вышеописанную проблему. И действительно, как может наука быть построена на столь хлипком основании? Теория Поппера о процессе научного развития элегантно обходит данное затруднение. По мнению философа, наука не полагается в своих достижениях на индукцию. Поиски истины начинаются с гипотезы, обоснованного предположения или, проще говоря, догадки о том, какова же на самом деле природа реальности. Возьмем, например, такую гипотезу, как «все газы расширяются при нагревании». Это довольно простая гипотеза, однако на этапе предположения огромную роль играют воображение и творческий подход. Источником вдохновения для ученого может послужить все что угодно. Так, например, знаменитому химику Августу Кекуле (1829–1896) приснился сон, в котором змея кусает собственный хвост. Это, в свою очередь, заставило его предположить, что молекулы бензола имеют кольцеобразную структуру. На данный момент эта гипотеза пока что не была опровергнута.

Когда гипотеза уже есть, ученые приступают к ее проверке. В нашем конкретном примере она будет заключаться в нагревании различных газов. Однако задача состоит не в том, чтобы подтвердить истинность нашего предположения, но в том, чтобы продемонстрировать, что выдвинутая гипотеза устойчива к нашим попыткам ее опровергнуть. То есть в идеале, ученые будут пытаться обнаружить газ, который поведет себя не так, как мы предполагаем. Как вы помните, в случае с лебедями достаточно было одного черного, чтобы оспорить истинность суждения о том, что все лебеди белые. Точно так же достаточно одного газа, который не расширяется при нагревании для опровержения нашей гипотезы.

Если ученому удается фальсифицировать гипотезу – то есть показать, что она является ложной, – мы можем добавить в копилку наших знаний еще один факт. Суть прогресса состоит в познании нового. Опыты с газами, которые исправно расширяются при нагревании, не дают нам новых знаний – это всего лишь позволяет еще раз удостовериться в нашей гипотезе. Только контрпример – газ, который не расширяется при нагревании, – способен нас чему-то научить.

С точки зрения Поппера, ключевой особенностью любой гипотезы является то, что она может быть фальсифицируема. Именно это, по его мнению, отличает науку от того, что он называл «псевдонаукой». Научная гипотеза может быть оспорена – на ее основе мы строим предположения, которые можно опровергнуть. Если я начну утверждать, что меня окружают невидимые феи, которые не могут быть никаким образом обнаружены, и именно они заставили меня написать это предложение, то не существует никакого способа опровергнуть мое утверждение. Ведь если феи невидимы и не оставляют следов, то у нас нет способа доказать, что мое суждение является ложным. А если суждение не может быть фальсифицировано, то оно не может считаться научным.

Если вы помните, Поппер полагал, что большинство гипотез психоанализа (см. главу 30) не могут быть фальсифицированы. Так, например, если кто-то утверждает, что все наши поступки продиктованы подсознательными желаниями, то мы никак не можем это проверить. Между тем сторонники психоанализа используют любые факты (даже то, что люди отрицают, будто их действия продиктованы подсознательными желаниями) как очередное подтверждение истинности своей теории. Сторонник психоанализа может, например, сказать: «Тот факт, что вы отрицаете существование подсознательного, означает, что вы подсознательно стремитесь убить своего отца». Мы никак не можем проверить это странное суждение, так как не может быть таких опытных данных, которые могли бы показать его ложность. Именно по этой причине Поппер утверждал, что психоанализ ненаучен – он не приносит нам новых знаний. Также Поппер подверг критике марксистское видение исторического процесса, так как, по его мнению, о каких бы событиях ни шла речь, все используется как еще одно свидетельство того, что история человечества – это история классовой борьбы. Вуаля – мы в очередной раз имеем дело с гипотезой, которая не может быть фальсифицирована.

И наоборот, теория Альберта Эйнштейна о том, что Солнце притягивает свет, фальсифицируема, а потому – научна. Наблюдения 1919 года видимой позиции звезд во время солнечного затмения не смогли ее опровергнуть. В прямом смысле, повезло – днем свет звезд невидим, а в условиях затмения ученые получили возможность наблюдать видимую позицию звезд, которая соответствовала расчетам, выполненным на основе гипотезы Эйнштейна. При этом Поппер не утверждает, что данные наблюдения во время затмения доказывают истинность гипотезы Эйнштейна. Нет – они демонстрируют ее проверяемость. А тот факт, что ученые не смогли опровергнуть теорию, говорит в ее пользу. Эйнштейн выдвинул определенное предположение, которое могло оказаться ложным, но не оказалось.

Многие ученые и философы были весьма впечатлены предложенным Поппером описанием научного метода. Например, лауреат Нобелевской премии по медицине Питер Медавар сказал следующее: «Я думаю, что Карл Поппер – величайший философ науки из всех когда-либо существовавших». Ученым особенно нравилось то, что их деятельность описывалась как творческая. Они также полагали, что Поппер верно ухватил суть их работы. Философы были в восторге от того, как Поппер обошел проблему индукции. Однако в 1962 году американский историк науки Томас Кун (1922–1996) опубликовал книгу под названием «Структура научных революций», которая иначе описывала ход научного прогресса и которая утверждала, что Поппер заблуждается. По мнению Куна, Поппер недостаточно подробно исследовал историю науки. Ведь если бы он это сделал, то наверняка заметил бы определенную закономерность.

Большую часть времени ученые заняты тем, что Кун назвал «нормальной наукой». Они работают в рамках общей парадигмы. Так, например, до того как люди поняли, что Земля вращается вокруг Солнца, господствующая парадигма утверждала, что Солнце вращается вокруг Земли. Астрономы проводили свои исследования в рамках существующей точки зрения, а фактам, которые в нее не вписывались, старались дать объяснения. С позиции господствующей парадигмы, Коперник, открывший гелиоцентрическую систему, вполне мог ошибиться в своих вычислениях. По мнению Куна, не существует никаких фактов, которые только и ждут того, чтобы их открыли, просто парадигма в определенной степени задает границы нашего мышления.

Все становится гораздо интереснее, когда происходит то, что Кун называл «сменой парадигмы». Это происходит, когда все наше представление о мире переворачивается. Это возможно, когда ученые находят что-то такое, что не вписывается в существующую парадигму, – например, факты, которые очевидно не соответствуют геоцентрической теории. Однако даже в этом случае может пройти довольно много времени, прежде чем люди откажутся от своих прежних убеждений. Ученые, которые всю свою жизнь работали в рамках старой парадигмы, редко положительно относятся к новому взгляду на проблему. И только после того, как одна парадигма полностью сменяет другую, может вновь начаться период «нормальной науки», теперь уже в новых рамках. И так до бесконечности. Именно это и произошло, когда люди поняли, что Земля вовсе не центр Вселенной. После того как ученые стали по-новому смотреть на Солнечную систему, понадобилось заново вычислять траектории движения планет – теперь уже вокруг Солнца.

Нет ничего удивительного в том, что Поппер был не согласен с подобным видением истории развития науки, хотя и признавал полезность такого понятия, как «нормальная наука». Вам решать, был ли он подобен ученому с устаревшей парадигмой, или же он ближе подошел к истинному пониманию реальности, нежели Кун.

Если ученые привыкли полагаться на реальные опыты и наблюдения в своей работе, то философы часто изобретают мысленные эксперименты, для того чтобы доказать свою точку зрения. Филиппа Фут и Джудит Джарвис Томпсон тщательно подобрали ряд мысленных экспериментов, которые призваны помочь нам разобраться в собственных представлениях о том, что такое хорошо и что такое плохо.

Глава 37. Неуправляемый поезд и несчастный скрипач. Филиппа Фут и Джудит Джарвис Томпсон

Представьте, что однажды во время прогулки вы видите, как неуправляемый поезд несется прямо на пятерых рабочих. Возможно, в результате сердечного приступа машинист потерял сознание. Если не случится чуда, рабочие погибнут – скорость поезда слишком велика, они не успеют убраться с его пути. Впрочем, еще не все потеряно: на путях есть развилка. На одном рукаве как раз и находятся эти пятеро рабочих, а на другом – только один. По счастливому совпадению вы находитесь рядом с переключателем и можете спасти пять жизней, пожертвовав одной. Будет ли ваш поступок морально оправдан? Цифры на вашей стороне, при любом раскладе пять – это больше, чем один. Спасая пятерых, вы тем самым даете шанс не только им, но и их близким – количество счастья множится. Большинство согласятся с этим утверждением, но в реальной жизни сделать подобный выбор очень тяжело, ведь один человек все равно погибнет. Однако не сделать ничего и смотреть, как погибают пятеро, будет еще тяжелее.

Данный мысленный эксперимент был предложен британским философом Филиппой Фут (1920–2010). Ее интересовало, почему приветствуется спасение пятерых, но не приемлема жертва одного. Переключение стрелки – хорошее решение с точки зрения утилитаризма, но с точки зрения морали лучше все же не делать ничего.

Давайте еще пофантазируем. Представьте, что абсолютно здоровый человек заходит в больницу. А в этой больнице пятеро отчаянно нуждаются в пересадке какого-то органа. Так, одному из них требуется пересадка сердца, другому – печени, третьему – почки и т. д. Допустимо ли пожертвовать жизнью одного здорового человека, чтобы спасти пятерых от смерти? Вряд ли кто-то, находясь в здравом уме, полагает, будто нет ничего предосудительного в том, чтобы взять здорового человека и разобрать его на донорские органы. Но ведь в данном случае речь также идет о том, чтобы пожертвовать одним ради спасения пятерых, да? Так ли уж сильно отличается описанная ситуация от приведенного выше примера с поездом?

Мысленный эксперимент – это воображаемая ситуация, которая дает нам возможность прояснить для самих себя, как мы интуитивно решили бы ту или иную задачу, отметая все лишнее и позволяя сосредоточиться на главном. В данном случае ставится вопрос: допустимо ли пожертвовать одним человеком, чтобы спасти нескольких? Гипотетический пример с поездом позволяет нам сосредоточиться на главном – какой из двух вариантов поведения кажется правильным, а все остальное (несущественные детали) выносится за скобки.

Действительно, некоторые люди полагают, что трогать переключатель вообще не следует, ведь, решая, кому жить, а кому умереть, ты берешь на себя роль Бога. Но девяносто девять из ста скажут: нужно пожертвовать одним, чтобы спасти пятерых.

Теперь представим еще одну ситуацию. На сей раз мысленный эксперимент предлагает нам провести американский философ Джудит Джарвис Томпсон (род. 1929). Уже нет никаких развилок, однако поезд все еще несется на пятерых невезучих рабочих, которых ожидает неминуемая смерть, если вы, лично вы, ничего не предпримете. Вы стоите на мосту, который проходит над железнодорожными путями, а рядом с вами облокотился на перила толстый-претолстый человек. Если вы столкнете его с моста на рельсы, этого будет достаточно, чтобы замедлить движение поезда или даже остановить его. Ни и как, какое решение вы примете?

Для многих людей сделать тут выбор гораздо сложнее. И несмотря на то что последствия и в первом и во втором примере одинаковы: спасение пятерых ценой жизни одного, большинство все же сходятся во мнении, что никого они бросать под поезд не будут, уж больно это смахивает на убийство. Казалось бы, раз последствия одинаковы, то и никакой разницы быть не должно. Нажимаете на переключатель – спасаете пятерых, скидываете толстяка с моста – тоже спасаете пятерых. В чем, собственно, проблема? Нет, конечно, не в том, что у кого-то может не хватить физических сил, чтобы столкнуть толстяка с моста. И не в том, что, возможно, с ним придется побороться. Данный гипотетический пример можно даже немного изменить, добавив люк, на котором будет стоять потенциальная жертва, и этот люк также открывается по щелчку переключателя. Пожалуйста, все для вас, но большинство людей все равно выберут различные варианты поведения для первого и второго случая. Почему так?

Разобраться в этом нам поможет так называемый закон двойного эффекта. Согласно этому закону, нет ничего предосудительного в том, чтобы, например, нанести человеку смертельный удар, если вы защищаетесь. Ударишь вполсилы или вообще не ударишь – тебя покалечат или убьют. Иными словами, негативные последствия вашего действия (а мы говорим о самозащите) приемлемы и оправданы, тогда как намеренно нанесенный вред – нет. То есть недопустимо, например, пойти и отравить обидчика, пусть даже он и собирался вас убить; в этом случае вы сами становитесь убийцей. А если вы, защищаясь, убили злодея, – ну что ж, таковы негативные последствия. Для многих людей закон двойного эффекта все объясняет – проблема решена; однако некоторые полагают, что данный закон ошибочен: нет никакого двойного эффекта – есть моральные и аморальные поступки.

Приведенные выше примеры (кроме, пожалуй, самозащиты) кажутся весьма далекими от реальной жизни. Но это, в конце концов, всего лишь мысленные эксперименты, которые призваны помочь нам разобраться в собственных убеждениях. Однако иногда и в реальной жизни случаются ситуации, заставляющие людей делать похожий выбор. Так, например, во время Второй мировой войны, когда нацисты бомбили Лондон, у англичан была возможность посредством передачи дезинформации через двойного агента спасти густонаселенные районы города, сделав так, чтобы бомбы падали на Кент и Сюррей. Другими словами, можно было спасти большинство, пожертвовав меньшинством. Английское правительство не решилось пойти на подобный шаг. А в другом случае участники повели себя иначе. В 1987 году, глубокой осенью, когда вода ледяная, недалеко от Брюгге автомобильный паром начал тонуть, и люди всеми силами пытались спастись. Один молодой человек застыл от страха посередине веревочной лестницы – не мог сдвинуться с места в течение десяти минут, мешая тем самым остальным перебраться в шлюпку. Этого молодого человека в итоге сбросили с лестницы в море, где он и погиб. Вряд ли это решение далось легко тому, кто его столкнул, однако, как и в случае с неуправляемым поездом, пожертвовать одним ради спасения многих было скорее всего правильным поступком. Или нет?

Философы продолжают спорить о примере с поездом и по сей день (Филиппа Фут предложила его в 1967 году) Они также не могут прийти к согласию и по другому мысленному эксперименту, предложенному Джудит Томпсон. Вот какой вопрос она поставила. Женщина, пользующаяся средствами контрацепции, все равно беременеет. Если на то пошло, она не обязана рожать ребенка и может сделать аборт, не нарушая тем самым никаких этических норм. Родить ребенка в подобной ситуации будет актом милосердия с ее стороны, и вопрос полностью на ее усмотрении. Традиционно дебаты по столь щепетильному вопросу велись с точки зрения плода. А Джудит впервые посмотрела на проблему с точки зрения самой женщины.

Она подкинула нам еще одну задачку. Представьте, что у одного знаменитого скрипача начались проблемы с почками, которые могут закончиться летальным исходом. Единственный шанс на спасение – подключить скрипача к почкам другого человека с такой же редкой группой крови. И вот однажды утром, проснувшись, вы обнаруживаете, что, пока вы спали, доктора подключили скрипача к вашим почкам – вот он, лежит по соседству. И что, вы смиритесь? Джудит Томпсон считает, что вы не обязаны стать жертвенной овцой, даже если знаете, что без вас скрипач умрет. Точно в таком же положении, по ее мнению, находится женщина, которая забеременела, хотя не хотела этого. Плод, как и скрипач из примера, не имеет никаких прав на использование ресурсов ее тела.

До того как Томпсон привела свой пример, многие люди искренне полагали, что аборт – это убийство, потому что речь идет о живом существе, развивающемся в чреве матери. Однако мысленный эксперимент Томпсон показывает, что даже если рассматривать плод как самостоятельный организм, то это никак не приближает нас к решению проблемы. В любом случае, повторим, выбор – за женщиной.

Конечно же, далеко не все согласны с таким подходом. Есть и такие, кто полагает, что не им решать, кому жить, а кому умереть. Уж если звезды сложились так, что однажды утром вы проснулись со скрипачом под боком… Ну что ж, вам придется нелегко, если, конечно, вы не любите классическую музыку. Но вы все равно не имеете права убить этого несчастного, даже если выбор за вас сделал кто-то другой. Точно так же многие убеждены, что нельзя прерывать беременность даже тогда, когда она никак не входила в ваши планы и вы сделали все, чтобы предотвратить ее наступление.

Так что такие мысленные эксперименты, какими бы странными они ни казались, позволяют нам лучше понять те принципы, из-за столкновения которых проистекают жаркие споры.

Политический философ Джон Ролз также предложил свой мысленный эксперимент, чтобы лучше понять природу справедливости, а заодно и то, на основе каких принципов должно быть построено наше общество.

Глава 38. К справедливости через неведение. Джон Ролз

Возможно, вы богаты. Возможно даже, вы очень богаты. Однако подавляющее большинство на этой планете бедны, причем некоторые бедны настолько, что проводят большую часть своей жизни, страдая от голода и болезней. Справедливо ли это? Конечно же, нет! Если бы миром действительно правила справедливость, ни один ребенок не умер бы от голода, пока другие купаются в деньгах, а те, кто болен, смогли бы получить необходимое лечение и уход. Бедняк из Африки ничем бы не отличался от бедняка из Англии или США, а состояние богатейших людей на Земле не превосходило бы в десятки тысяч раз состояние тех, кому чуть меньше повезло в жизни. Справедливость предполагает то, что можно назвать «одинаковыми условиями игры» для всех.

Некоторые люди имеют возможность жить так, как им заблагорассудится, – им доступны любые блага, которые можно купить за деньги, тогда как другие вынуждены браться за любую работу только бы прожить еще один день. Некоторые, когда в очередной раз заходит речь о существующем в мире неравенстве, пожмут плечами и скажут: «Жизнь несправедлива». Обычно так говорят «счастливчики» – те немногие, кому повезло. Другие же задумаются о том, как изменить наше общество к лучшему, сделать так, чтобы оно стало более справедливым.

Джон Ролз (1921–2002), тихий и скромный гарвардский ученый, написал книгу, перевернувшую представления людей о справедливости. Книга с говорящим названием «Теория справедливости» (1971) стала результатом двадцати лет кропотливой работы. Конечно же это в первую очередь научный труд, и написан он довольно сухим языком, однако книге Ролза не пришлось пылиться на полках библиотек. «Теория справедливости» в одночасье стала хитом продаж и разошлась миллионными тиражами; и по сей день это настольная книга для многих политиков, философов и юристов. Ее даже считают одной из самых значимых книг XX века – столь важны изложенные в ней идеи. Такого успеха не ожидал и сам автор.

Ролз находился на Тихоокеанском фронте, когда 6 августа 1945 года на японский город Хиросима была сброшена атомная бомба. Это событие потрясло его до глубины души, и до конца жизни он полагал, что атомная бомбардировка была ошибкой. Как и многие из тех, кто прошел через горнило войны, Ролз стремился изменить мир и общество к лучшему. Его оружием были книги, но не митинги, – он выбрал для себя теоретический фронт. Пока Ролз писал свою «Теорию справедливости», отгремела война во Вьетнаме, которая сопровождалась многочисленными массовыми протестами и антивоенными демонстрациями, далеко не все из которых проходили мирно. Но Ролз не стал отвлекаться на злободневные вопросы. Ему хотелось дать ясные и понятные ответы на два вопроса: как должно быть устроено сосуществование людей и как государство влияет на нашу жизнь. Ведь очевидно, что для того, чтобы сделать жизнь человека сносной, необходима минимальная кооперация. Основной вопрос, собственно, и состоит в том, какие формы эта пресловутая кооперация должна принимать.

Представьте, что у вас появилась возможность создать новое, более совершенное общество. Один из вопросов, который вам предстоит решить, сводится к тому, кому что достанется. Если вы, например, живете в шикарном особняке с бассейном, любому вашему капризу потакают многочисленные слуги, а в аэропорту вас ждет личный самолет, готовый в любой момент доставить вас куда угодно, то, скорее всего, идеальным миром для вас будет тот, где некоторые люди – вероятно те, кто больше и лучше всего работают, – богаты, тогда как остальные бедны. Если же вы бедны, то в вашем идеальном мире, скорее всего, никому не будет позволено слишком уж сильно разбогатеть, каждый получит свою, более-менее равную, долю общественных благ, и никаких тебе личных самолетов. С этим ничего не поделать, такова человеческая природа – люди не могут не думать о себе и своем месте в этом мире, когда описывают, каким, с их точки зрения, должен быть идеальный мир.

Главная заслуга Ролза состоит в том, что он предложил мысленный эксперимент, который сам называл «ситуацией изначального выбора» (original position) или «вуалью неведения» (veil of ignorance). Идея проста: вам надо договориться, каким будет идеальное общество, с другими индивидами, но при этом ни вы, ни они не знаете, какую позицию в этом обществе вы будете занимать. То есть вам заранее не известно, будете ли вы богаты или бедны, больны или здоровы, красивы или уродливы, мужчина вы или женщина, умны вы или глупы, талантливы или бесталанны. Вам также ничего не известно о ваших сексуальных предпочтениях. По мнению Ролза, находясь за подобной «вуалью неведения», вы неизбежно выберете наиболее справедливые принципы общественного устройства, так как ничего не сможете урвать для себя – ведь вы ничего про себя не знаете. На основании этого приема Ролз и выстроил свою модель справедливости. Она состоит из двух принципов, с которыми, с точки зрения философа, согласятся все разумные люди, а именно принципа свободы и принципа равенства.

Первый принцип, принцип свободы, сводится к следующему: каждый индивид должен обладать рядом основополагающих неотъемлемых прав и свобод, таких как свобода вероисповедания, свобода слова, избирательное право и т. п. Ролз полагал, что эти права и свободы должны быть обеспечены, даже если ограничение части из них способствовало бы улучшению жизни большинства людей. Будучи либералом, он придавал этому огромное значение и был убежден, что никто не имеет права лишить человека того, что принадлежит ему по праву.

Второй принцип, принцип равенства, сводился к тому, что общество должно быть организовано к наибольшей выгоде наименее преуспевающих. Иными словами, если труд людей оплачивается поразному, то такая система допустима, только если она напрямую помогает тем, кто находится в наихудшем положении. Банкир может зарабатывать в десять тысяч раз больше, чем чернорабочий, но у чернорабочего может быть возможность занять должность банкира, если он приложит к этому усилия, а банкир должен быть готов поделиться своими заработками. И еще одно важное дополнение: человек может получить большое денежное вознаграждение только в том случае, когда это гарантированно приведет к улучшению положения обездоленных. Ролз был убежден, что именно такую систему выбрали бы рациональные люди, если бы они не знали заранее, в какой ситуации окажутся сами.

До Ролза философы и политики, размышлявшие над проблемой справедливого распределения ресурсов, довольно часто приводили доводы в пользу ситуации, при которой как можно большее количество людей будет иметь средний достаток. На практике это означает, что будет горстка богатых, некоторое количество бедных и много обеспеченных людей. Однако с точки зрения Ролза подобная ситуация хуже, нежели та, при которой богатые вообще отсутствуют, а все остальные имеют более-менее равный доход.

Как вы понимаете, подобная идея довольно радикальна, а потому далеко не всем пришлась по вкусу. Особенно ей противились те, чьи доходы выше среднего. Американский философ, идеолог либертарианства Роберт Нозик (1938–2002), придерживавшийся более консервативных, нежели Ролз, взглядов, поставил теорию своего коллеги под сомнение. Его доводы сводились к следующему: распределение должно происходить через свободный обмен и по обоюдному согласию. Ни у кого не вызывает сомнения, что фанаты, пришедшие, скажем, на баскетбольный матч, имеют право пожертвовать часть своих денег в пользу понравившегося им игрока. Они могут потратить собственные деньги так, как считают нужным. Теперь предположим, что в пользу этого удачливого и харизматичного игрока пожертвовали миллионы людей, и этот баскетболист становится очень богатым человеком. Никто не заставлял жертвовать в пользу игрока – это личное решение жертвователей.

Ролз был бы против подобного – ведь если положение наименее обеспеченных, а таких полно на трибунах и за их пределами, не улучшается, то мы не можем позволить, чтобы доходы этого баскетболиста стали фантастически высокими. Ролз был убежден, что хорошие физические данные или, допустим, высокий интеллект сами по себе не дают их обладателям права зарабатывать больше тех, кто таких талантов лишен. С точки зрения философа, талант, особые качества – это следствие удачи, но никак не личная заслуга. Если объяснять на пальцах, ты не имеешь права получать больше просто потому, что ты от рождения быстро бегаешь, хорошо бьешь по мячу или прекрасно соображаешь. Ты всего лишь выиграл в лотерею, тебе повезло.

Конечно же, многие были не согласны с подобным подходом, полагая, что мастерство, в чем бы оно ни выражалось, должно вознаграждаться. Однако Ролз стоял на своем: не должно существовать прямой финансовой зависимости между тем, сколько ты зарабатываешь, и тем, насколько хорошо ты умеешь что-то делать.

А что, если бы кто-то, находясь за «вуалью неведения», решился бы рискнуть? Ведь если жизнь – это лотерея, то почему бы не попробовать выиграть по-крупному? Предположительно, такие «игроки» готовы пойти на риск и в итоге оказаться за чертой бедности, если есть хорошие шансы разбогатеть. Они, скорее, предпочтут такой мир, в котором будет распространено экономическое неравенство, нежели тот, который описал Ролз. Сам философ полагал, что рациональные люди не захотят поставить свою жизнь на кон. Возможно, он был прав.

В XX веке философы потеряли связь с великими мыслителями прошлого. «Теория справедливости» Ролза – одна из немногих работ, написанных в наше время, которая заслуживает встать в один ряд с трудами Аристотеля, Гоббса, Локка, Руссо, Юма и Канта. Понятно, что сам Ролз был слишком скромен, чтобы заявлять подобное, тем не менее его пример вдохновил целую плеяду молодых философов, таких как Майкл Сандел, Томас Погге, Марта Нуссбаум и Билл Кимлика. Всех их объединяет то, что они верят, будто философия должна прежде всего помочь нам ответить на вопрос о том, как нам жить с другими людьми. В отличие от философов предшествующего им поколения, они не боятся давать свои собственные ответы. Они верят, что философия должна менять то, как мы живем, а не только то, как мы говорим о том, как мы живем.

Другим философом, который разделяет подобного рода взгляды, является Питер Сингер. О нем пойдет речь в последней главе моей книги. Однако прежде чем перейти к рассмотрению его идей, давайте попытаемся дать ответ на вопрос, который с каждым днем становится более и более актуальным, а именно – «могут ли компьютеры думать»?

Глава 39. Могут ли компьютеры думать? Алан Тьюринг и Джон Сёрл

Представьте, что вы сидите в закрытой комнате. На двери есть специальное отверстие, через которое внешний наблюдатель опускает карточки с непонятными китайскими иероглифами. Ваша задача – разумно ответить на предложение, написанное этими иероглифами. Перед вами несколько стопочек с карточками, на которых тоже изображены иероглифы, и есть инструкция, подсказывающая, какую именно карточку взять, чтобы ответ выглядел верным («выглядел» – потому что все эти иероглифы для вас ровным счетом ничего не значат). Но, следуя инструкции, вы отвечаете так, как надо.

Мысленный эксперимент под названием «китайская комната» был предложен американским философом Джоном Сёрлом (род. 1932). Его целью было доказать, что компьютер не способен мыслить в привычном понимании этого слова, даже если и кажется, что это так. Инструкция в «китайской комнате» – это подобие компьютерного алгоритма, но никакого «сознания» у компьютера нет.

Для того чтобы разобраться, о чем идет речь, нужно вспомнить тест Тьюринга, который был придуман для того, чтобы определить, обладает ли машина интеллектом или нет.

Алан Тьюринг (1912–1954) – выдающийся математик из Кембриджа, заложивший основы современной кибернетики. Созданные им во время Второй мировой войны вычислительные устройства помогли раскодировать шифр «Энигмы», использовавшийся для связи на немецких подводных лодках. Благодаря этому командование союзников могло заранее узнать о планах нацистов.

Задумавшись о том, что когда-нибудь компьютеры смогут не только взламывать коды шифрования, но, возможно, станут по-настоящему разумными, в 1950 году Тьюринг предложил тест, который, как ему казалось, позволит понять, так ли это или нет. Это – тест для определения искусственного интеллекта, хотя сам автор предпочитал именовать его «игрой в имитацию». Почему? Возможно, он хотел подчеркнуть, что в мозге нас прежде всего интересует не физическая форма – будучи вынутым из черепной коробки мозг напоминает холодную серую кашу, – но та функция, которую он выполняет. Из этого следует, что в компьютерах нас также не должен смущать факт, что они состоят из пластика и электронных цепей, важно лишь то, что компьютеры (предкомпьютеры в случае Тьюринга) способны выполнять многое из того, на что способен человеческий мозг. Имитировать – можно сказать и так.

Когда мы пытаемся определить, насколько умен тот или иной человек, мы задаем ему вопросы и делаем выводы на основании ответов, а не вскрываем ему череп, чтобы посмотреть, как там все устроено. Поэтому логично, если при оценке того, насколько разумен компьютер, мы также будем исходить не из внутреннего устройства, но из того, какие ответы компьютер дает. Иными словами, важно лишь то, что мы вводим и что получаем на выходе, а не провода и микросхемы.

Предложение Тьюринга звучало следующим образом. Человек ведет переписку… он не знает, с кем – с другим человеком или с компьютером. Тест для компьютера считается пройденным (искусственный интеллект налицо), если человек не может сказать, с кем он переписывался – с другим человеком или с машиной.

Мысленный эксперимент Джона Сёрла был призван продемонстрировать, что даже если компьютер пройдет тест Тьюринга, это вовсе не доказывает, что он обладает разумом. Как вы помните, в эксперименте Сёрла человек сидит в комнате, куда поступают карточки с китайскими иероглифами. В соответствии с инструкцией, он достает нужную карточку. Что там на этой карточке, он не знает, то есть по большому счету его действия бессмысленны. Если бы он знал китайский – другое дело, но китайского он не знает. Но ему все же удается убедить другого участника эксперимента, что он делает осмысленный выбор, что он якобы ведет разумный диалог.

Этот мысленный эксперимент доказывает, что компьютер, которому удалось пройти тест Тьюринга, «разумным» в нашем понимании этого слова не является – он просто механически выполняет заданные действия.

Всё, что делают компьютеры, полагает Сёрл, – это выдают символы в соответствии с заложенной в них программой. Манипулировать информацией еще не значит понимать ее, и программе, вложенной в компьютер, далеко до подлинного разума. Можно также сказать, что человек, который написал программу, всего лишь дал компьютеру синтаксис, то есть правила обработки символов, но не семантику, то есть значение этих символов. При общении люди стремятся выразить смысл – то, как их мысли сообразуются с миром вокруг. Компьютеры лишь имитируют процесс мышления, как попугаи имитируют человеческую речь. Даже если попугай произносит фразы корректно, а иногда и к месту, это еще не означает, что он понимает, что говорит. Семантика не может быть построена исключительно на синтаксисе, а значит, компьютеры не способны думать или понимать.

Оппоненты Сёрла заявляли, что слабое место его мысленного эксперимента состоит в том, что в нем все внимание обращено только на человека: понимает ли человек, находящийся в комнате, что он делает, или нет. С их точки зрения, это было ошибкой. Ведь человек в данном примере – всего лишь часть системы, в которую входят сама комната, инструкция и корзинки с иероглифами. Даже если сам человек не понимает значения своих действий, то, возможно, это осознает система в целом.

В ответ на критику Сёрл несколько изменил свой пример. Не надо никакого человека, запертого в комнате, пусть будет человек, который выучил инструкцию наизусть. Он по-прежнему не понимает, что написано на карточках, но умудряется давать правильные ответы. Тем самым философ хотел подчеркнуть, что понимание предполагает нечто большее, чем способность давать правильные ответы, и система тут ни при чем.

Тем не менее многие убеждены, что человеческий мозг подобен компьютеру. Они также верят, что компьютеры способны мыслить. Если они правы, то, возможно, однажды мы сможем оцифровать человеческое сознание. Но если наш разум – это всего лишь программа, то почему она обязательно должна быть запущена только в этом неприглядном кашеобразном веществе, которое принято называть мозгом и которое находится у нас в голове? Если при помощи супермощных компьютеров кто-нибудь составит полную карту всех функциональных и ассоциативных связей, которые и составляют разум, то, возможно, мы сможем победить саму смерть. Наше сознание будет перенесено на компьютер, и этот компьютер будет работать даже тогда, когда наша физическая оболочка из плоти и крови исчезнет. Хороша или плоха подобная форма существования – отдельный вопрос. Но если Сёрл все же прав, то у нас нет гарантии, что оцифрованный разум будет обладать сознанием в нашем понимании, даже если он будет отвечать «как нужно».

Тьюринг был убежден, что компьютеры способны мыслить. Если он прав, то, возможно, вскоре компьютеры начнут задумываться о философии и связанных с ней вопросах. По крайней мере, это звучит более вероятно, нежели то, что наш разум сможет победить смерть нашего тела. Может быть, в будущем компьютеры смогут рассказать нам много интересного о том, как нам следует жить и какова на самом деле природа реальности, – а также поднимут завесу над вопросами, волновавшими философов не одну тысячу лет. А пока что мы вынуждены полагаться в этом отношении на философов из плоти и крови. Одним из самых влиятельных и противоречивых на сегодня является Питер Сингер.

Глава 40. Еще одна надоедливая муха. Питер Сингер

Представьте, что вы находитесь в саду рядом с прудом. Внезапно вы слышите громкий всплеск и чьи-то крики. Вы видите, что ребенок упал в воду и начал тонуть. Что вы предпримете? Пройдете ли вы мимо? Даже если вы спешите на встречу и малейшая задержка приведет к вашему опозданию, пунктуальностью можно пожертвовать ради спасения ребенка, не правда ли? Пруд не глубок, но весьма грязен. И если вы решите помочь, то неизбежно испортите свои лучшие ботинки. Однако если вы подумаете о своих ботинках, другие вас, скорее всего, не поймут, так как на кону жизнь другого человека, ценность которой несоизмеримо выше каких-то там ботинок, сколько бы они ни стоили. А любой, кто думает иначе, – просто чудовище. Вы прыгнете в воду, не так ли? Конечно же, прыгнете.

А что насчет того, чтобы позволить себе спасти ребенка из Африки, который умирает от голода или лихорадки. Вряд ли это выйдет дороже, чем цена ботинок, которыми вы готовы пожертвовать, чтобы вытащить ребенка из грязного пруда. Если вы этого не сделали, то что вас остановило? Даже небольшая сумма, отданная на благотворительность, может спасти чью-то жизнь. Ведь существует бесчисленное множество болезней, которым подвержены дети и которые легко предотвратить, заплатив за своевременную вакцинацию или правильное лечение. Однако почему-то мы по-разному воспринимаем возможную смерть ребенка от голода или болезни в далекой Африке и ребенка, тонущего в пруду у нас на глазах. Если же вы оба события воспринимаете одинаково, то вы скорее исключение, нежели правило. Для большинства из нас есть разница, даже если нам и не комфортно об этом говорить.

Австралийский философ Питер Сингер (род. 1946) утверждает, что ребенок, тонущий на ваших глазах, мало чем отличается от ребенка, который умирает от голода или болезней в Африке. А потому мы должны заботиться обо всех, кому способны помочь, где бы ни находились нуждающиеся. Ведь если мы ничего не предпримем, то дети, которые могли бы жить и радоваться жизни, умрут. Это не предположение – это факт. Нам известно, что тысячи и тысячи детей погибают вследствие причин, вызванных бедностью. Некоторые – из-за голода, тогда как в развитых странах мы зачастую выбрасываем еду, которая испортилась, потому что мы ее вовремя не съели. А у кого-то нет даже доступа к питьевой воде. Так почему бы нам не пожертвовать частью излишков, которые нам на самом деле не нужны, чтобы помочь тем, кому не повезло родиться в экономически отсталых странах? Конечно же, это нелегко осуществить в силу разных причин, однако это отнюдь не означает, что Сингер ошибается, утверждая, что в помощи нуждающимся состоит наш человеческий долг.

Вы можете возразить, сказав, что даже если вы сами не жертвуете на благотворительность, то кто-нибудь другой обязательно это сделает. Знаете, в чем опасность подобной позиции? Может случиться и так, что, понадеявшись на других, никто палец о палец не ударит, чтобы помочь другим. Миллионы людей живут в беспросветной бедности и ложатся спать голодными – вряд ли их нужды будут удовлетворены, если полагаться на пожертвования горстки людей. В ситуации, когда ребенок тонет непосредственно у вас на глазах, все становится очевидным, но когда ребенок погибает за тысячи километров от вас, гораздо сложнее понять, насколько ему помогают наши действия. Но это не значит, что ничего не нужно предпринимать.

Довольно часто нас беспокоит тот факт, что финансовая помощь людям из других стран приводит к тому, что те начинают от этой помощи зависеть. Они перестают выращивать сельскохозяйственные продукты, строить дома или копать колодцы. В результате помощь скорее принесет им вред, чем пользу. Иногда целые страны начинают зависеть от гуманитарной помощи извне. Но и это отнюдь не значит, что мы должны перестать заниматься благотворительностью, – просто необходимо тщательно следить за тем, в какой форме будет оказываться помощь. Пытаться помочь – по-прежнему наш долг. Ведь даже базовой медицинской помощи иногда бывает достаточно, чтобы бедный человек смог встать на ноги. Многие благотворительные организации финансируют постройку колодцев с чистой питьевой водой или дают возможность получить медицинское образование. Точка зрения Сингера состоит не в том, что мы должны просто давать деньги, но в том, чтобы оказывать помощь таким образом, чтобы впоследствии люди смогли справляться со своими проблемами собственными силами. Его посыл кристально ясен: вы не только можете, но и должны изменить жизнь других людей к лучшему, это в ваших силах.

Сингер – один из наиболее известных современных философов. Отчасти это объясняется тем, что он поставил под сомнение многие распространенные убеждения. При этом некоторые из его взглядов весьма противоречивы. Так, мы полагаем, что человеческая жизнь священна и неприкосновенна, а значит, лишить жизни другого человека будет неправильным, вне зависимости от обстоятельств. Но Сингер считает иначе. По его мнению, когда, например, человек находится в коме без надежды на улучшение, эвтаназия не является преступлением, – прекратить существование такого человека будет милосерднее. Нет никакого смысла искусственно продлевать его жизнь, потому что она поддерживается искусственно. У обреченного человека нет желания жить, так как он в принципе вообще не способен чего-то желать.

Как вы понимаете, подобного рода взгляды не прибавили Сингеру популярности. Родители философа были евреями и бежали из Вены от нацистов, но его самого за то, что он высказался в поддержку эвтаназии, стали называть нацистом – ведь нацисты убили тысячи больных людей на том основании, что их жизнь якобы не стоит того, чтобы продолжать ее. Разумеется, охарактеризовать действия нацистов словом «милосердие» ни у кого не повернется язык, так как их целью было не положить конец страданиям действительно обреченных людей, но избавить прежде всего себя от «лишних ртов», которые не могли работать и «загрязняли» чистоту арийской расы; «милосердием» там и не пахло. Сингер же, напротив, беспокоится именно о качестве жизни людей, и он бы никогда не выступил в поддержку нацизма в каком бы то ни было виде, хотя его критики стараются доказать обратное.

Сингер стал известен благодаря книгам, посвященным обращению с животными. Особенно известна его работа «Освобождение животных. Новая этика нашего обращения с животными», опубликованная в 1975 году. Еще в начале XIX века Иеремия Бентам впервые заявил о необходимости серьезного рассмотрения вопроса о жестоком обращении с животными. Однако до того, как Сингер начал писать на эту тему в семидесятых годах XX века, лишь немногие задумывались об этой проблеме.

Как Бентам и Милль (см. главы 21 и 24 соответственно), Сингер также является сторонником консеквенциализма. То есть он убежден, что то, насколько тот или иной поступок является хорошим, зависит от его последствий. А для того чтобы понять, какие последствия являются хорошими, мы должны учесть интересы всех вовлеченных, включая животных. Животные, как и люди, способны испытывать боль. Разница лишь в том, что люди в отличие от животных наделены разумом, они понимают происходящее, а потому их страдания превосходят страдания животных в похожих обстоятельствах.

Тех, кто пренебрегает интересами животных, Сингер называет «видовыми шовинистами», то есть людьми, которые подобны расистам или сексистам, но презирают не другие расы или другой пол, а другие виды живых существ. Так расисты отдают предпочтение представителям собственной расы и всячески ущемляют тех, кто относится к другим. Например, «белый» расист возьмет на работу только белого, даже если существует более квалифицированный «черный» кандидат. Мало у кого возникают сомнения в том, что это несправедливо. Видовой шовинизм, утверждает Сингер, подобен расизму. Зачастую он является следствием рассмотрения любого вопроса исключительно с позиции представителей собственного вида. Будучи людьми, мы задумываемся только о других людях, когда решаем, как нам поступить. Это в корне неверно. Животные также могут испытывать страдания, и мы не должны упускать это из нашего внимания.

Сингер не отрицает, что каждый вид живых существ требует особого подхода, и было бы абсурдно считать иначе. Так, если вы ударите лошадь ладонью по крупу, маловероятно, что она из-за этого пострадает, – у лошадей довольно толстая шкура, но ногайку она почувствует. Если же вы хлопнете ребенка по попе, то ему, скорее всего, будет больно и обидно. В любом случае не стоит делать ни того ни другого: нельзя причинять боль живому существу.

Сингер утверждает, что мы все должны быть вегетарианцами, так как прекрасно можем прожить, не употребляя в пищу мяса животных. Производство продуктов подчас столь жестоко, что причиняет животным страдания. Так, цыплят содержат на фабрике в тесных клетках, а свиней – в загонах, которые столь малы, что там не повернуться; что уж говорить про неимоверно жестокий процесс забоя скота. По мнению Сингера, наш моральный долг состоит в том, чтобы прекратить это безобразие. «Человечных» методов выращивания животных не существует, ведь они все равно пойдут на убой, а мы вполне способны обойтись без мяса в нашем рационе. Сингер даже опубликовал рецепт супа из чечевицы, чтобы побудить своих читателей отказаться от мяса.

Животные страдают также от рук ученых в процессе проведения исследований. Причем речь не только о крысах и кроликах – в опытах задействованы и кошки, и собаки, и даже шимпанзе, на которых испытывают лекарства или бьют электрическим током. Сингер утверждает, что эксперименты является этически приемлемыми только в том случае, когда мы готовы провести их на человеке. Если же нет, то мы не имеем права ставить опыты на живых существах. Фактически Сингер выступает против любых опытов над животными. Но, как вы понимаете, большинство экспериментов не удовлетворяют выдвинутому им критерию.

Философ стремится быть последовательным в решении этических вопросов, а его метод – это попытка избежать противоречий; если точнее, он предлагает решать похожие проблемы сходным образом. Ведь логично, что если бить другого человека – плохо, так как это причиняет ему боль, то почему мы должны придерживаться других стандартов поведения в отношении других живых существ? Более того, если причиняя вред животному, мы делаем ему больнее, чем человеку, то лучше в данном случае навредить человеку, нежели животному, которое не может осознать происходящее.

Как и Сократ, Сингер известен своими провокационными публичными выступлениями. Он не боится рисковать и открыто излагает свои взгляды о том, как, с его точки зрения, мы должны жить. Его лекции собирают не только его поклонников, но и многочисленных протестующих. Ему неоднократно угрожали расправой. И тем не менее он – живое воплощение одной из лучших философских традиций, так как постоянно ставит под сомнение наши самые базовые допущения. Его философия определяет то, как он живет, и он всегда готов оспорить мнение тех, с кем он не согласен, вступить с ними в публичную дискуссию.

Более того, Сингер всегда стремится дать фактологическое обоснование своим заключениям. Вам не нужно во всем с ним соглашаться, чтобы почувствовать искренность его убеждений. Ведь философия процветает там, где открыто место для дискуссии, где люди могут при помощи доказательств и логики оспаривать позиции друг друга. Пусть вы не согласны с точкой зрения Сингера о том, как мы должны относиться к животным, или о том, в каких случаях допустима эвтаназия, то наверняка чтение его книг заставило вас задуматься, во что вы верите сами и насколько ваша позиция подкреплена фактами и логикой.

Философия началась с неловких вопросов и попыток решения сложных задач, а с такими философами, как Питер Сингер, которые подобны надоедливым мухам, велика вероятность, что дух Сократа в этой науке не умрет никогда!

* * *

Примечания

1

Существует точка зрения, согласно которой Аристотель также не является автором данного афоризма, а лишь позаимствовал его из басни Эзопа. – Примеч. пер.

Content

Найджел Уорбертон
Краткая история философии

Глава 1. Человек, который задавал слишком много вопросов. Сократ и Платон

Глава 2. Истинное счастье. Аристотель

Глава 3. Мы ничего не знаем. Пиррон

Глава 4. Прогулки по Саду. Эпикур

Глава 5. Учимся не переживать. Эпиктет, Цицерон, Сенека

Глава 6. Кто дергает нас за ниточки? Августин

Глава 7. Утешение философией. Боэций

Глава 8. Идеальный остров. Ансельм и Аквинат

Глава 9. Лиса и лев. Никколо Макиавелли

Глава 10. «Жизнь человека беспросветна, тупа и кратковременна». Томас Гоббс

Глава 11. Быть может, это сон? Рене Декарт

Глава 12. Делайте ставки. Блез Паскаль

Глава 13. Шлифовщик линз. Барух Спиноза

Глава 14. Принц и башмачник. Джон Локк и Томас Рид

Глава 15. Слон в посудной лавке. Джордж Беркли (и Джон Локк)

Глава 16. Наилучший из возможных миров? Вольтер и Готфрид Лейбниц

Глава 17. Воображаемый Часовщик. Дэвид Юм

Глава 18. Рожденный свободным. Жан-Жак Руссо

Глава 19. Реальность в розовых тонах. Иммануил Кант (1)

Глава 20. А что, если все будут так делать? Иммануил Кант (2)

Глава 21. Реальное счастье. Утилитаризм Иеремии Бентама

Глава 22. Сова Минервы. Георг Вильгельм Фридрих Гегель

Глава 23. Проблески реальности. Артур Шопенгауэр

Глава 24. Право на личное счастье. Джон Стюарт Милль

Глава 25. Случайность или замысел? Чарлз Дарвин

Глава 26. Тот, кто идет на жертвы. Серён Кьеркегор

Глава 27. Пролетарии всех стран, соединяйтесь. Карл Маркс

Глава 28. И что? Чарльз Сандерс Пирс и Уильям Джеймс

Глава 29. Бог умер. Фридрих Ницше

Глава 30. Потаенные мысли. Зигмунд Фрейд

Глава 31. Нынешний король Франции лыс? Бертран Рассел

Глава 32. Фуу!/Ура! Алфред Джулс Айер

Глава 33. Страх свободы. Жан-Поль Сартр, Симона де Бовуар, Альбер Камю

Глава 34. Очарованный языком. Людвиг Витгенштейн

Глава 35. Человек, который не задавал вопросов. Ханна Арендт

Глава 36. Учимся на ошибках. Карл Поппер и Томас Кун

Глава 37. Неуправляемый поезд и несчастный скрипач. Филиппа Фут и Джудит Джарвис Томпсон

Глава 38. К справедливости через неведение. Джон Ролз

Глава 39. Могут ли компьютеры думать? Алан Тьюринг и Джон Сёрл

Глава 40. Еще одна надоедливая муха. Питер Сингер

Примечания