Федотюк Петро Кузьмич

Ловец птичьих голосов

О чем эта книга? О жизни. Но ведь все книги о жизни!

Эта книга — о жизни простой, будничной такой, какая она есть. Только ведь каждый писатель, если он писатель настоящий (я убежден, что П. Федотюк именно настоящий), видит жизнь по-своему. У героев рассказов Федотюка она будничная, обыкновенная, а вот светится в ней какой-то огонек, неяркий, но теплый, ласковый, освещает все немудреное их бытие. Очень часто это огонек любви, какой-то неясный, то ли с горчинкой, то ли таинственный, иногда подернутый дымкой тоски по чему-то несвершенному, несбыточному, ибо не все в человеческой жизни сбывается. Может, потому она и бесконечна, заманчива, наша жизнь. И люди, живущие в книге П. Федотюка, чем-то привлекают к себе. Может, тем, что стремятся по-своему к добру и свету.

В рассказах писателя меня привлекает стремление проникнуть в глубины человеческой души, к первоистокам чувств, побуждений и желаний, порой неясных и оттого требующих от писателя особой тонкости, умения с отдельных мозаических штрихов воссоздать картину, настроение. Это похвальное стремление в рассказах П. Федотюка играет все большую роль. Начинал он как последователь, я бы сказал, школы натуральной; правдивость, натуральность его рассказов и сейчас брать под сомнение не приходится. К авторским позитивам следует отнести и то, что он нигде не навязывает читателям своего мнения, он ему доверяет: читатель сам найдет правильные оценки и суждения.

При всех достоинствах прозы молодого писателя нужно признать, что не все его рассказы равноценны, иногда он не удерживается на «собственном уровне», порой ему трудно удержать читательское внимание. Но в целом это добротная и перспективная проза.

Юрий Мушкетик

Приснились мне звезды

Прямо передо мной, забирая вверх, желтеет бархан. В изножье к нему присосался молоденький куст саксаула. Издали куст пушистый, как новорожденный зайчонок. Конечно, на самом деле он колючий и жесткий, но этой нечаянной свежести с лихвой достает оживить бесплодный песок пустыни. Бархан и молоденький куст — это все, что я вижу, если смотреть на запад, куда несколько дней назад ушли мои друзья. Теперь я каждый вечер жгу костер, чтобы им было легче заметить меня при возвращении.

Друзья возвратятся, и мы уйдем отсюда. Сильное тельце куста сперва запорошит песками, а после бархан — бесконечный кочевник — выплюнет ствол и пожухшие ветки. Но деревце, которое мгновенно станет старым, потому что природа украла и юность и зрелость его, совсем не умрет — жизнь держится в корне. И может, ему повезет — вцепится в новый бархан, и новые ветки с колючими иглами выбросит ствол, и снова кого-то они удивят ощущеньем прохлады на желто-горящем песке.

Ветер пустыни сделает все, чтобы замести и наши следы. Играясь, развеет остатки костра, растворит его пепел и угли в оранжевом свете безмолвья. Погонит консервные банки — что ему жалобный звон их, — утопит, зароет, попрячет, как волна ракушки, на самое дно. Ящерицы облюбуют подножие шалаша, вихрем промчится джейран или заяц-толай по бывшему нашему лагерю, бродяга-змея свернется в тугую спираль, предвкушая случайную жертву.

Но мы не исчезнем бесследно. Останутся клумбы песка со столбами по центру. Ветер бессилен расправиться с ними — плоть каждой клумбы мы укрепили скелетом из веток кандыма или акации. На крепких коротких столбах сделали надписи. Стихийным романтикам странствий они непонятны. Но тем, кто придет за нами, цифры и буквы расскажут, как письма, о трассе, которую мы прошли, и вскоре протянется здесь лента канала…

Знаете, как пахнет костер, когда гаснет вечернее солнце? В нем и степь, и спокойные кони, и тропка к родимому дому, и все это с легким налетом усталости, праздности, грусти. Тает дым, словно след минувшего дня, еще одного к тем, что вытянулись караваном, и уже не видать головы его, и реальность перемежается с грезами, но нет брода у времени, которое их разделяет. Дым — добрый дух огня — ласкает, пьянит своим танцем. Тепло — от огня. Веселеешь — от дыма. От сигареты тоже сочатся сизые паутинки. Курение — друг ожидания, надежнейшее средство укоротить дорогу. Вот говорят, что и жизнь оно укорачивает. Как много стало известно помех человеческой жизни!

А ведь когда-то я не курил. Много воды утекло с тех пор… Это фигуральное выражение исподволь напомнило мне о неутолимой жажде, преследующей человека в пустыне все его дни. Особенно трудно было в самом начале. Когда хватались за теодолит, засовывали за ремень топорики и двигались своим маршрутом, могли взять с собой только по небольшой фляге. Те фляги — произведение настоящего гения: сшитые из парусины, с горлышком от обыкновенной бутылки, долго сохраняли воду прохладной. Беда только, что ни у кого из нас не хватало терпения сберечь воду до конца дня. Из-за этого делали частые привалы, совершали переходы к верблюдам, ожидавшим нас вместе с погонщиками в условленном месте.

Но понемногу втянулись. Со временем я привык и к ранним подъемам — работать было удобнее при утренней и вечерней прохладе.

Говорят, что пустыня однообразна и скучна, — неправда. Сколько тут такого, что впечатляет глаз и трогает душу! Необыкновенно интересные ландшафты — ярко-желтые, с красными отблесками пространства песка, испещренные застывшими волнами, гребни которых и в небольшой ветер дымятся, словно притихшие вулканы; тут и там где гуще, где реже взъерошенные пятна саксаула, кандыма и пустынной акации, а местами настоящие рощицы, в тени которых могло бы спрятаться даже стадо коров. Шустрые юркие птички, похожие на наших дроздов, одинаково хорошо передвигающиеся по земле и быстро шныряющие в воздухе, хамелеоны и маленькие вараны не боятся нас, наверное, потому, что еще не встречали людей. Нередко наши охотники приносят на ужин зайчатину. Косые ведь тоже легко дают взять себя на мушку, если кто-то раньше не напугал их неудачными выстрелами. А вблизи Амударьи, прозванной местными жителями Джейхун, то есть Бурлящей, к нам забегали джейраны, удивительно грациозные создания.

Недавно нас прихватила песчаная буря — совсем незадолго до того, как наш маленький отряд разметало по пустыне. Мы как раз грезили о скором вкусном обеде, как вдруг небо потемнело и свет померк. Мы обрадовались — может, дождик капнет, — но вместо влаги на нас посыпались миллионы песчинок. Торопливо закрыли лица, кто чем мог, и легли на землю. Присыпало нас слегка, сорвало палатку. Что ж, беда невелика — отряхнули песок с одежды и тронулись дальше, по смещенным самумом барханам…

Дни шли за днями. С утра работа, вечером — песни у костра, рассказы о разных приключениях. И воспоминания. Часто перед глазами вставали родные места…

Жил я раньше в Житомире. Житный рынок, Малеванка, Голова… не кого-нибудь — Чацкого. Эти названия знакомы бывавшим в украинском городе. Малеванка — пригород в яблонях, Чацкий — скала на реке под названием Тетерев. Рынок… ну, это цветная толпа, и всецветие фруктов, и краски крикливого гомона, и солнце по влажным прилавкам.

Возле рынка была моя служба, а жил я в тихой Малеванке. На службе, в должности завотделом, правил финансами, был докой в делах пенсионных — работа спокойная, тихая, как благополучная старость. В командировки ездил нечасто, а если случалось, то недалеко. Меня регулярно премировали, объявляли благодарности. Многие мне завидовали. Пожалуй, среди чернобровых житомирских девчат нашлась бы не одна на вакантную должность — не в штате отдела, а в моем свободном сердце. Ходили бы с ней в кино, гуляли бы по парку, по городу — согласие, лад, радости бытия. Все бы так и сталось. По крайней мере я не имел других намерений на будущее…

Лето парило, как гейзер. Люди, животные, птицы вздыхали разморенной грудью. Деревьям была тяжела раскаленная крона — казалось, они ее сбросят задолго до осени. Солнце утюжило небо без устали, и там ни морщинки, ни облачка.

Теперь, когда мне знакомо нещадное пекло пустыни с яичницей солнца на ней, которая брызгала шипящими искрами, я знаю, что лето Житомира сошло бы здесь за мягкую осень. Но тогда я, как избавленья, ждал обеденного перерыва. Кефиру и булке — секунды, и тут же — на Тетерев, в объятия ласковых волн. Чуть-чуть в стороне, на облюбованном городом пляже, река становилась кричащей, кипящей от множества звуков и тел, населявших ее в этот час…

Я попросил хозяйку стелить мне в саду. Купил раскладушку. Тетка Обичайчиха с недоверием глянула на парусину и усмехнулась. Жара, мол, жарою, а молодость — это понятно: не хочешь скрипеть дверями, возвращаясь на утренней зорьке. Была у нее дочка Галя — тугая, как репка, с яблочками румянца. Взаимная наша симпатия не шла дальше легких улыбок, но Обичайчиха в думах своих раздувала безмерное пламя… Место моей раскладушке найдено было неподалеку от раскрытого на ночь окна хозяйки.

Ночь, словно огромный колокол, накрыла землю. Стало тихо. Я лежал на спине и смотрел, как в бездонную тьму самолетами плыли звезды. После долгого взгляда они начинали роиться, словно становились пчелами.

Какое блаженство — заснуть под звездами!..

Проснулся я внезапно. Небо приблизилось, звезды подвигались куда-то в упрямом своем полете. Тишина обещала чудо. Капля росы упала мне на щеку, где-то вздохнул, распрямившись, листок. Казалось, я слышу сладкие муки травы, пробивавшей остывшую землю. И тут увидел цветущую яблоню возле моей постели. Догадался, что это Галя в белом, словно дышащем платье, коса облегала ее плечо, улыбающиеся губы казались лепестками. Всего лишь одно мгновение — и вот уже нет ее…

Я снова уснул и очутился далеко-далеко, где не было белых видений, не было искорок звезд, лишь зелень да зелень — моя кучерявая юность. Позади школа, куда-то иду по дороге, зная, что не наугад. Дорога свободна — добрая, как льняное полотно, цветы по бокам ободряют, кивая, ласточки стрелами обозначают мой путь. Ни день, ни ночь, но свет отовсюду, как перед утром. А вдали — миражный город с башнями зданий, с легкими куполами деревьев, меняющийся с каждым шагом, как облачко под ветром.

У городских ворот никто меня не остановил. Цветы, фонтаны, окна — все было в ярком движении. Прохожих немного, в их облике не замечалось суеты. Я между ними чужим себя не почувствовал.

Подошел к высокому зданию, сотканному из полупрозрачного, полупризрачного материала — словно из воздуха с солнечными лучами. На ступеньках стояла девушка с глазами цвета неба. Она подала мне руку и повела лабиринтами коридоров и комнат. Сквозь стены виднелись серебряные контуры, я понял их назначение: это были наброски будущих городов.

Потом мы пошли по улице, иногда останавливаясь, чтобы перемолвиться с кем-то из редких прохожих — слова были искренни, откровенны и доставляли нам радость.

Прощались уже за воротами — без грусти и досады. Мы знали, что скоро увидимся и, возможно, тогда не расстанемся…

И тут я проснулся снова. Солнце краешком глаза выглядывало из-за деревьев. Взволнованный и счастливый, я начал мыться холодной водой. Плескал ее на руки, на плечи и слышал — поет Галина, и видел покой и надежду в добрых глазах Обичайчихи. На краски утра и мира падали отблески света, которым я был наполнен, в котором рождалась радость — пышный куст цветущей сирени…

Но как только кончился день и настала ночь, снова закачала меня колыбель с расшитым звездами покрывалом, снова ступил я на дорогу, ведущую к волшебному, призрачному городу. Казалось, порыв безразличного ветра легко мог его унести, раскидать, как тополиный пух. Но город стоял. Нет, точнее — он плыл на меня, не качая ни легкими башнями, ни куполами деревьев. И снова цветы, фонтаны меняли свои очертания в поисках правильной формы, стремящейся к совершенству, к природной гармонии. Возле знакомого здания меня ожидала девушка с глазами морской глубины. Она подала мне руку, и мы пошли с ней в гору — чем выше, тем труднее, но тем и прекраснее, чем выше. Мне нужно было запомнить все, что нам открывалось…

На финансовых ведомостях цифры и буквы все чаще слагались в очертания прекрасных зданий, ждущих человечество. Сны вытесняли все будничное, но снами не проживешь. Я пробовал доказать себе, что финансист, пожалуй, для приближения будущего нужнее, чем сотня мечтателей. Пробовал быть аккуратным работником, но что-то меня сбивало, наверное, воображение о сказочном городе, на многих ажурных зданиях которого я видел розовый парусник. Он был столь тонко исполнен, что в нем жило ощущение движения и ветра, вздымавшего паруса. Герб чудесного города…

Как же я удивился, вернувшись однажды с работы и обнаружив парусник у себя на столе. Тот же точный абрис, тот же упругий ветер в розовых парусах.

Хозяйка недоумевала — откуда он мог здесь взяться? А Галя трогала косу и загадочно усмехалась…

Дни уходили за днями. Они унесли жару. Ночи стали прохладны, зачастили дожди. В дом я не перебирался, но путешествия в будущее больше не повторялись, как ни призывал их с наступлением сумерек.

Наконец меня осенило открытие: моим конторским занятиям вовсе не обязательна молодость и энергия.

Миновала зима, и снова пахнуло теплом, летом. Я бродил по оживленному городу, увидел доску объявлений, а на ней большими зовущими буквами между другими известиями — всего два слова: НУЖНЫ РАБОТНИКИ… Отряд геодезистов звал людей в экспедицию. «Наверное, интересно», — подумал я и направился по адресу.

В указанном управлении меня спросили, где я работаю. И усмехнулись: «Деньги мы сами считаем». Обиженный этой репликой, рассердившись на себя, я предложил взять меня просто рабочим. Начальник потер ладонью выжженный солнцем лоб и вяло сказал:

— Ну что ж, пиши заявление…

На службе мое увольнение приняли как причуду. Но прошло — по закону — две недели, и открылся путь в новую жизнь.

Обичайчиха шумно вздохнула, смиряясь с несбывшимися надеждами. Я посмотрел на Галю и только тогда увидел: глаза ночной моей спутницы — это ее глаза.

— Счастливого плавания! — протянула она парусник, который я чуть не забыл.

Я обещал вернуться — может, и правда верил в то, что приеду в отпуск.

А кораблик весело вздымал свои паруса, словно вот-вот должны были взбудоражиться волны, выплеснуться через забор, сбежать ручьем через огороды и луга, неся на себе легонькое суденышко, и оно понесется дальше, в настоящее синее море…

О, эта вода! Эти чудящиеся разливы волн! Сколько раз они грезились в нашем вынужденном горячем сухопутье. Не журчащие ли миражи извели вконец нашего коллегу Аноркула Туликова? И неудивительно — стоял жаркий июльский день, нещадное солнце палило и палило, сухой воздух тяжело нависал над горячими барханами.

Мы только что сделали привал, натянули тент, чтобы хотя бы немного защититься от солнца, и все равно обливались потом, дышали широко раскрытыми ртами, словно рыбы, выброшенные из воды на берег. С самого начала месяца была такая жара, что казалось, мы работали в гигантской печи. Выдержка у всех была на пределе. Редко звучали шутки, смех. Вдруг наш техник Аноркул Тулянов сгреб с головы свою потрепанную шляпу, с силой бросил ее в песок и прохрипел:

— К черту!

Мы удивленно взглянули на него.

— К черту! — повторил Тулянов. — Не для того я учился, чтобы жариться в этом проклятом пекле. Уйду отсюда. Сегодня же, — и что-то промолвил верблюдщикам. Те возбужденно загомонили.

— Куда ты пойдешь? — неторопливо отозвался Юра Юрченко, инженер, наш начальник. Юра служил на Балтике, откуда привез закопченную трубку, а тут, в пустыне, отрастил роскошную бороду. — Думаешь, пустыня — столичный бульвар? И десяток километров не пройдешь один, концы отдашь.

Аноркул упрямо молчал, морщил лоб. Казнился, что не выдержал и вспыхнул? Ан нет. Поудобнее устроившись на кошме, он задумчиво сказал:

— А вот верблюдщики уверяют, что верблюды заболели и нужно возвращаться к жилью.

— Что? — нахмурил Юра брови. — Это они говорят или, может, ты их заставляешь плясать под свою дудку?

Аноркул показал на верблюда, у которого катились слезы из глаз.

— Они говорят — когда верблюд плачет, помирать будет.

— Да им песок в глаза попал, вот и слезятся.

— Все равно они уедут, — не сдавался Аноркул.

Юра подошел к нему поближе.

— Не хочешь работать — уходи один. Но верблюдщикам скажи, что никуда я их не пущу.

— Брось, начальник! И в самом деле не мешало бы по-человечески отдохнуть, освежиться как следует, — поддержали Аноркула Сикорский и Астахов.

Тогда Юра, путая узбекские слова с казахскими, изрядно сдабривая их украинскими и русскими, начал говорить о том, какое большое значение имеет наша работа для будущего, как важна она и для каждого из нас, потому что вскоре неузнаваемо изменится облик этого пустынного края… Ну а если кто-то не останется работать, закончил он, то за простои и срыв работы придется ему же и отвечать.

Верблюдщики снова заговорили, перебивая друг друга.

— Если Аноркул уйдет, они тоже уйдут, а если останется, то и они останутся, — перевел наш ровесник Ачил. И добавил от себя: — В их глазах начальник он, а не ты.

— Так слушай же, Аноркул! — снова заговорил Юра. — Ты всю жизнь прожил в этих краях и не можешь выдержать. А как же тогда они? — И показал на нас. — Они представления не имели, что такое пустыня, и вот не хнычут. А ты думаешь, мне легко, когда я привык к свежим ветрам Балтики? Но если взялись за дело, нужно довести его до конца. Мужчины мы или тряпки?..

Долго продолжался спор. Мы понимали, что Тулянова не так жара донимала, как требовательность Юры, из-за которой и раньше случались стычки между ним и начальником. Наконец Юра выругался:

— Черт с вами! Хотите уезжать — скатертью дорожка. Но тогда все поедут. Вместе пойдем к Тимошенко.

(Тимошенко — это начальник нашей партии).

Мы начали навьючивать верблюдов. Аноркул безмятежно сидел под саксауловым кустом.

— Не передумал? — коротко бросил ему Юра, когда поклажа была уложена.

Аноркул посмотрел на него снизу вверх, неторопливо покачиваясь взад-вперед, поднялся, отряхнул песок с брюк, крикнул что-то верблюдщикам и выдавил одно-единственное слово, прозвучавшее эхом вопроса:

— Передумал…

Верблюдщики начали развьючивать животных.

— Подождите! — остановил их Юрченко. — Время потеряно, и работать сегодня уже некогда. Поедем к колодцу, искупаемся.

Это было неплохое решение. Все будто уладилось.

Но мы ошиблись.

После того как постирали одежду и хорошо выспались, Аноркула, верблюдов и некоторых погонщиков не оказалось. Исчезли и Сикорский с Астаховым. Беглецы забрали значительную часть провизии.

— Видимо, Аноркул побоялся идти вместе со всеми: гнев начальника партии хорошо ему знаком, — догадался флегматичный Костя Базенчук. — А появится один — обольет тебя грязью.

— Может, не надо было идти к колодцу? — задумчиво грыз мундштук трубки Юра. — Без воды он не посмел бы нас оставить.

— Не надо казниться понапрасну, — успокоил Ачил. — Этому абреку ничего не стоило бы оставить нас умирать от жажды. А так вода рядом — не пропадем…

Нас осталось четверо. Четверо наедине с пустыней.

— Ничего, ребята. Главное, не падать духом. И в самом деле, как говорит Ачил, вода — вот она. А с ней мы ого сколько можем продержаться! Хотя, думаю, помощников слишком долго ждать не придется… Закончим свое дело, а тогда уж и отдохнем капитально. — Но, встретившись с нашими не очень оптимистическими взглядами, Юра умолк.

Бидоны, в которых у нас по селам перевозят молоко, а здесь — воду, были наполовину пустыми. Живительную влагу с пятидесятиметровой глубины колодца нам вытаскивали верблюды. Теперь приходилось побывать самим в их шкуре.

— Запрягайсь! — весело крикнул Юра, и мы потянулись к тонкому стальному тросу, обмотав руки тряпьем.

Сначала у нас ничего не вышло. Примерно с половины глубины тридцатилитровое ведро бултыхнулось обратно в темную нору колодца. Тогда мы воткнули в скользкое плетение каната несколько саксауловых палок и с их помощью вышли победителями. Такая зарядка ожидала нас каждое утро, а в тот день мы еще приводили в порядок имущество, пересмотрели запас продуктов…

На следующий день я заметил, как озарялось странной улыбкой лицо Юрченко, который бродил в окрестностях нашего лагеря, будто выискивая что-то. Наконец обратился к нам торжественно и многозначительно:

— Мы на периферии трассы, но не на обочине жизни. Канал с нашими оскудевшими силенками вряд ли одолеть, но я вот нашел в планшетке кальку спортивного комплекса, который станет украшением будущего оазиса… Предлагаю заняться съемкой оного сооружения, дабы не терять понапрасну золотое время.

Но что-то в его интонации насторожило меня — то ли говорил он слишком высокопарно, то ли идея строительства спортивного комплекса в голой пустыне, в изрядной отдаленности от трассы канала казалась неисполнимой. Однако я не высказал своих сомнений. Лишь позднее стало ясно, что они были небезосновательны — Юрченко просто пытался впрячь нас в работу, чтобы мы не свихнулись от тоски и безделья. А тогда мы привязались к местности и начали свой обычный труд, только сменив кочевую жизнь на оседлую: спорткомплекс — игрушка не на день-два…

Однажды после полудня услышали треск вертолетного винта.

— Я и не сомневался, — обрадовался Юра, — что Тимошенко, как только узнает обо всем, обязательно пришлет вертолет.

Мы со всех ног бросились к нашим спасителям, но, оказалось, люди с вертолета ничего не знали о нашей экспедиции и наведались сюда совершенно случайно — набрать воды. И мест у них свободных не оказалось.

Юра набросал небольшую записку и попросил пилота, если тому не случится побывать в селении, где находится штаб нашей экспедиции, отправить ее по почте. Пилот обещал…

Прошла неделя. Продукты кончались.

Неужели о нас забыли?..

Когда человеку в пустыне втемяшатся в голову такие мысли, руки опускаются.

Ждать дальше было бессмысленно. Пожалуй, даже опасно. Вечером Юра заговорил, словно ни к кому не обращаясь:

— Нужно добираться к жилью, тормошить начальство. Наверное, о нас никто ничего не знает. Не исключено, что Аноркул загулял в поселке верблюдщиков, а пилот вертолета записку не передал. До поселка ходу дня три. По дороге только один колодец, вокруг ни души.

Мы молчали, не решаясь что-то предпринять.

— Что же, надо идти, — сказал наконец Ачил.

— Нельзя оставлять без присмотра приборы и все наше имущество. А навьюченные, как верблюды, уйдем недалеко. — Юра намекнул этим, что кто-то должен здесь остаться.

Мы честно потянули жребий. Остаться выпало мне…

Не успели ребята уйти, как я вышел на высокий бархан и начал всматриваться в даль: не видать ли верблюдов, не появятся ли люди?

Но ничто не тревожило мертвый покой пустыни.

Так прошло три дня, четыре, пять…

Мучаясь ожиданием, спрашиваю себя: давно ли были Житомир, Малеванка, мой каприз — спать под открытым небом?

Сейчас сны под звездами — в порядке вещей. И если подумать, то с далеких житомирских времен мне довелось побывать во многих краях. Земля, по которой ступал я собственными ногами, всегда становилась близкой и дорогой. Она — уже не названия на географической карте, она — это люди, события, добрая наша память.

Конечно, вернись куда-нибудь, и не узнаешь той земли — фабрики, электростанции, дома, аэродромы… Однако мы редко возвращаемся, чтобы увидеть все это. И когда я смотрю на веселый парусник, с которым не расстаюсь и в дороге, то думаю, что сны под звездами являлись не напрасно…

Чу, кажется, вдали зазвенел колокольчик. Почудилось мне или на самом деле звенит?

Колокольчик слышен все явственнее, наверное, на шее головного верблюда. Я подбрасываю в костер последнюю охапку сучьев и торопливо взбегаю на высокий бархан…

Тоньше паутинки

Пекло солнце.

Было тихо.

Мы сидели в тени огромной пирамиды необожженного кирпича и молчали. Андрей курил, и дым лениво стлался из уст синим стеблем гороха. Его прижмуренные глаза напоминали щелки для монет в каком-нибудь автомате. Красноватые щеки, плотные загорелые плечи, обтянутые белой майкой… Я не курил, хотел пить. Отвернулся от Андрея, лег ничком, выдернув какую-то былинку, и закусил ее зубами. Во рту стало терпко и горько.

Вот так мы ожидаем уже часа три. Нас послали разгружать цемент, но вагон все не подают. Сидеть без дела наскучило. Хотелось бы дела настоящего, где-нибудь возле станка, с нормальной сменой, известным наперед заданием, чтобы путная специальность была за душой…

Недалеко, за рыжими кучами глины, — копанка. Вода в ней мутная и желтая, словно в какой-нибудь Хуанхэ, а возле берега зеленоватая рябь. Но когда на десятки километров ни одной лужи, не особенно будешь привередничать. И я подумал: не ополоснуться ли?

— Андрей!

— Что?.. — Синий стебель всколыхнулся. Папироса приклеилась к губе, горит и не сгорает.

Я хотел позвать его купаться, но там, возле кучи рыжей гляны, мелькает белое пятно, и я замолкаю: это женский платок. Взметнулся в руках и исчез.

Я скосил глаза — кажется, никто ничего не заметил, — не спеша поднялся, полез на гору кирпича.

— Что тебя туда понесло? — кривит губы Андрей.

— Вагон высматривать, — подтрунивает белобрысый парень, но я пропускаю это мимо ушей. Потому что мне уже видны неширокий плес копанки и женская фигура в цветастом ситцевом платье. Вот женщина делает какое-то движение, словно обнимает себя, выскальзывает из платья, и оно падает, будто шар, из которого вышел воздух. Тощее загоревшее тело, расчерченное купальником, было легким и хрупким. Лицо трудно разглядеть, но я догадался, что это кладовщица Дуся.

Она плавала, плескалась, но я уже не смотрел в ее сторону. Представлял, что сам бултыхаюсь возле нее. Хотя и понимал, что это невозможно, что не отважусь никогда…

Тем временем Дуся вышла из воды. Я подумал, что не будет же она надевать платье на мокрый купальник, и спустился вниз.

— Припекло? — бросил Андрей…

Мы опять сидели и молчали. Я тоже вытащил папиросу. А потом все мы увидели, как между кучами рыжей глины прошла Дуся, и тело ее под платьем слегка покачивалось. Ну что тут необычного? Женщина идет после купания. Но я невольно покраснел.

— Дуся, — сказал белобрысый, будто никто из нас не видел ее. — Позвать, что ли? Она, наверно, такая, что придет.

Он заложил пальцы в рот и свистнул. Дуся оглянулась и спокойно пошла дальше.

Я почувствовал, как внезапная тоска с головой захлестнула меня. Так не впервые со мной, когда вижу Дусю, когда слышу такое.

Дуся мучит меня. Мучит и манит. Кто-то сказал, что она не особенно гордая, и я склонен поверить в это. И потому злюсь на себя. И меня отталкивает от нее какая-то сила. Отталкивает и притягивает. Не могу я просто пойти к ней, как, наверно, ходят другие. И не могу молоть ей о высоких материях — засмеет.

Слышал я, что была она замужем, но очень недолго, потому что муж ее «прыгнул в гречиху» раньше, чем прошел медовый месяц. Дуся собрала свои пожитки, хорошо, что их было немного, и уехала… С тех пор всем хвалится, что якобы будет платить «тому пакостнику» той же монетой.

Дуся мне кажется непостижимым существом, хотя, вероятно, я знаю ее больше, чем кого-либо. Еще в первый день, когда мы приехали на строительство канала и в управлении нам сказали, что плотников пока что своих достаточно, но нас могут временно зачислить грузчиками, мы встретились с нею. Мы — это я да Андрей. Увидели Дусю в кладовой, где должны были брать спецодежду. Помню, она спросила: «Эх, парнишка, что ты здесь не видел?» «Парнишка» — это касалось меня. Андрей, хотя и сверстник, выглядит старше. «Канал», — ответил я уважительно. «И не увидишь», — отрезала Дуся. А я удивился — почему? «Потому, потому… что не туда смотришь», — полушутливо-полусерьезно закончила она, заметив, что я помимо воли посмотрел на глубокий вырез в ее платье…

Канал я действительно долго не видел.

Ведь мы были, так сказать, вспомогательными службами. На небольшую узловую станцию приходило множество грузов. Мы должны были перегружать их из вагонов в грузовики, из грузовиков в вагоны… Артерия канала пульсировала без нас где-то вдали. Но и мы были все-таки причастны к этому пульсированию.

Как-то я попросился в кабину к водителю многотонного МАЗа, в кузове которого возвышалась гора щебня.

Без сомнения, путь его должен был пролегать в необходимом для меня направлении.

Пылища тянулась за нами гигантским змеем. Иногда машину подбрасывало на выбоинах. Тогда казалось, будто мы едем на верблюде и тому захотелось немного попрыгать. Шофер чертыхался и показывал слепяще-белые зубы. Я тогда не понимал, как можно ругаться и одновременно смеяться.

А затем ползли меж гор, и в кабине стояла страшная духота. Горы и долины были, естественно, рукотворными, МАЗ потыкался туда-сюда среди этого космического ландшафта и остановился. Шофер закурил, не убирая локтей с рулевого колеса, а я приоткрыл дверцу и стал на подножке, как на трамплине:

— Так где же все-таки тот канал?

Шофер повел рукой вокруг:

— Да вот он, глупенький…

Хотя меня и задел его насмешливый тон, я только поблагодарил и побрел наобум, зачерпывая полные ботинки сухих колючих комочков. Тут и там металлическими громадами замерли бульдозеры, скреперы, экскаваторы — одноковшовые и на несколько десятков лопат. От них несло горячим духом отработанных газов и раскаленной на солнце краской. И еще один запах шел от них — дух свежей раскопанной земли. Машины стояли безмолвные: был перерыв на обед.

Я выбрался на серо-коричневый гребень — глина и песок, песок и глина. Глина была влажной и только сверху едва подсохла — как свежий хлеб на солнце. Ломаясь под ногами, она мягко касалась подошв. Я остановился и оглянулся. Неглубокая ущелина тянулась сколько видно глазу, рассекая седоковыльную степь до самого горизонта.

Канал поразил меня своим размахом и немного разочаровал, потому что вокруг много было разрушений. Но без этого, наверное, не обойтись. Даже когда роют обыкновенный сельский колодец, то сколько лишней земли выкапывают!..

Надо было спешить, потому что там, на железной дороге, я мог быть нужен. Так оно и случилось — прибыл вагон с цементом.

Разгрузка цемента — не такая уж и хитрая операция. Особенно вначале. Открываешь двери, выдвигаешь задвижки, и серо-зеленая труха сама течет на землю, только тронь лопатой. Дальше нужно орудовать активнее, еще активнее, еще, пока не почувствуешь, как горячие ручейки пота сбегают по спине, пока не обольешься им весь. Но это еще не настоящая усталость.

Хуже всего тогда, когда работы остается пустяк — может, с десяток центнеров цемента. Перекуры тогда затяжные, вставать с каждым разом труднее. И никуда даже идти не хочется: лечь бы тут, где сидишь, и уснуть. Но надо же закончить дело! Только что-то ни у кого нет энтузиазма, и чем дольше ждешь, тем хуже, тем труднее подниматься. Ты видишь, что свет клином сошелся, видимо, на тебе одном, и рывком ныряешь в черный проем дверей. Двери черные, потому что уже сумерки. В тех сумерках растворяешься и ты, с ног до головы покрытый пылью…

Вдруг в патриархальную тишину предвечерья врывается треск мотоцикла. Распахнутый и всклокоченный Чариев на мгновение притормаживает возле гурьбы и кричит хриплым задеревеневшим голосом, совершенно необычным для него:

— Прорвало дамбу!

И громкий треск, и пугливый сноп света исчезают в хмурой дали. Удивительно деликатный мужик: начальник, а не приказывает. Привез весть, а ты поступай как знаешь.

Новость подхлестывает нас. Прорвало дамбу, что перегораживала запасной рукав канала, — значит, вода, нежданная сейчас и враждебная, мчится, смывая на своем пути машины и людей. Тут и без приказа все понятно.

Мы шли сначала тяжело и медленно, опираясь на лопаты, которые на всякий случай захватили с собой, однако тревога наша нарастала, ибо нарастал гомон ошалелой воды. И вскоре мы уже бежали навстречу тому гомону, грохоту машин и душераздирающим крикам, которые давали основания думать о самом худшем.

Нашим глазам открылась жуткая картина. Земная твердь и водная стихия как бы состязались между собой, порождая липучую и вязкую грязищу, в которой были вымазаны машины и люди. Да и сама ночь, казалось, взяла от нее кроваво-черный цвет.

Мы бросились к жирной воде, которая, словно неукротимое чудовище, нагло двигалась вперед, пренебрегая глыбами камня, стрелами и копьями, выпущенными по ней. Стрел и копий у нас, естественно, не было. А наши лопаты — разве это орудие, когда бульдозеры и те постепенно отступают перед водой?

Чариев уже был здесь. Увидел нас, махнул рукой, подозвал:

— Ни черта тут лопатой не сделаешь. Сейчас еще придут машины с магистрали. А вы — к Дусе. Помогите там перебраться на сухое место, ведь и гвоздя не останется…

И мы таскали ящики со всевозможным содержимым — были там, кажется, и гвозди, они торчали из щелей, и я разодрал себе ладонь. Правда, это я заметил позже. Сразу боли не ощутил — не до нее было. Среди имущества, которое мы спасали, был плотницкий инструмент, сухой спирт, накомарники, фуфайки, ватные штаны… Хорошо, что фуфайки, а не гвозди подвернулись в самом конце. Гвозди мы бы уже не осилили. Когда все добро перенесли на высокое место, накрыли брезентом, случилось так, что с Дусей остался лишь я. Платье на ней было разорвано, волосы спутаны. А глаза посверкивали… Извилистая тропинка повела Дусю домой, а меня за нею, хотя мне нужно было совсем в другую сторону.

Тихо шуршала степная трава, припадая к нашим ногам, шагов не было слышно — ступни словно влипали в гладь тропинки. Мы спускались по взгорью, а внизу помигивала успокоенная вода, гомон и гул моторов уже стихли…

Дуся не звала меня и не прогоняла. Случилось как-то само по себе — шли мы уставшие и разомлевшие, словно муж с женой возвращались домой поздней порой. И эта наша усталая ходьба, совместное наше молчание сближало нас и словно связывало какими-то невидимыми нитями.

Кажется, шли мы долго, потому что поселок, в котором она снимала квартиру, был далеко. Тогда я, должно быть, потерял ощущение реальности. Дорога без конца, замершие, словно замороженные, звезды…

— Зайди отдохни, намучился, наверно, — сказала Дуся, когда я довел ее до калитки.

Мы вошли в маленькую комнату, вероятно, кухню. Дуся включила свет и, не задерживаясь, прошла дальше. Вторая комната была побольше, просторней. Лампочка без абажура ярко высвечивала голые стены, украшенные одним-единственным портретом да простеньким ковриком над кроватью. Трельяж, который стоял прямо на столе, шкаф, два стула и железная кровать, на которую сразу села Дуся, — вот и вся мебель. На стульях висела одежда, на одном из них лежала раскрытая книга.

— Ой, натрудилась я сегодня! — сказала Дуся, приклонив голову к спинке кровати. Тихо попросила: — Погаси свет на кухне: хозяйка наказывала экономить…

Когда я вернулся, Дуся лежала на постели, опустив вдоль тела длинные тощие руки.

Спала!

Я растерялся. Не знал — или уходить, или оставаться. Я видел ее полуоткрытый рот, ровные дуги бровей, а под ними темные глазницы, по которым узнают бессонные женские ночи. Я сидел слишком близко возле нее. Темно-каштановые ее волосы дрожали от моего дыхания. Окинув взглядом показавшуюся вдруг чужой, но бесконечно милую мне женщину, заметил вдруг, что лежит она в туфлях. Осторожно разув ее, шагнул к выключателю. Уже в темноте нащупал двери и только отважился их открыть, как от кровати послышался прерывистый долгий вздох. И я повернул назад.

В комнате стояла настороженная тишина, и я боялся пошевелиться. Тихонько присел, на этот раз уже на стул.

Темень и тишина крадучись перешептывались между собой. И в том перешептывании послышалось, что совершенно не я сижу в этой комнате, а кто-то иной, лишь отдаленно похожий на меня…

Проснулся — и не мог ничего понять… Вот так сидя, сложив руки на столе, а на них опустив голову, я и проспал эту дивную ночь. В комнату вошла Дуся в ситцевом халатике. Я посмотрел на нее, застеснялся и отвернулся.

— Чаю хочешь?

Я мотнул головой. Она села рядом и, как мне показалось, растерянно посмотрела на меня.

— Сколько тебе лет, Костик?

— Двадцать, — сказал я (столько мне должно было исполниться в конце года).

— Ребенок…

Я пропустил мимо ушей этот комплимент…

День был как день. От вчерашнего побоища не осталось почти и следа. Вода плескалась в мощной земляной блокаде, светило солнце, подбирая влажные следы.

Не было бы счастья…

После водного нашествия прибавилось работы плотникам. Во многих местах нужно было ставить бетонные перемычки, следовательно, возникла необходимость в опалубке; возле будущих шлюзов посмывало подмостки для каменщиков. Начальство вспомнило о нас с Андреем, и мы наконец взялись за свое ремесло. С сундучком собственного изготовления мы мотались с объекта на объект, и в руках у нас пела неудержимая сила.

Дуся на какое-то время отошла на второй план. Хотя у меня почему-то было такое ощущение, что не могли мы с ней просто так расстаться…

После работы я собрался к Дусе.

Искупался в ерике — обмелевшей старице какой-то позабытой речки, насобирал букетик маргариток и, чтобы никто не увидел и не поднял на смех, спрятал его в фуражку.

До дома, в котором жила Дуся, добрался как раз под вечер. Был обычный рабочий день, и я мог не бояться, что она окажется где-нибудь на танцах или, возможно, в кино. Одно только тревожило: а если сейчас она не одна?

Чем ближе я подходил к дому, тем неувереннее становились мои шаги. Постучал в окно. Там мелькнуло ее лицо, она дала знак подождать и долго не появлялась. Когда вышла, мне подумалось, что она тщательно прихорашивалась…

Я протянул ей маргаритки, и Дуся смутилась. Мгновение раздумывала, потом направилась в дом ставить цветы в воду. Вернулась какая-то притихшая, немного рассеянная.

Мы шли степью, не разбирая дороги, и молчали, потому что я не мог отважиться хотя бы на одно слово. На губах у Дуси появлялась невольная усмешка и так же легко исчезала.

Степь завлекла нас и отрезала от всего мира. Я преградил Дусе дорогу. Она вопросительно подняла на меня глаза, и я был готов зажмуриться. Но выдержал взгляд и положил руки на ее плечи. Дуся растерянно и, будто сама того не желая, прижалась ко мне. Я тронул губами ее щеку, потом уста. И тогда она вдруг встрепенулась, обвила мою шею руками и горячо зашептала:

— Если у тебя будет любимая девушка, ты поцелуй ее вот так! — И земля подо мной поплыла, губы обжег пронизывающий огонь, закрутил меня словно вихрь, забивая дыхание. Мгновение — и я бы вспыхнул, меня бы не стало…

Потом я увидел, как высоко вздымается ее грудь, а губы у нее побелели, будто помертвели.

— А теперь иди… — Она рывком повернулась и пропала, прежде чем я опомнился…

Сколько раз после этого я ни пытался при встрече остановить ее, она избегала меня. А когда видел ее с кем-нибудь — как кто-то шутя протягивал слишком смелые руки и она оборонялась, заливаясь смехом, — это было нестерпимо, потому что меня жег ее страстный поцелуй, в котором не могло быть фальши.

Я еще не знал, что никого в жизни так не поцелую, что то жгучее причастие по-своему было единственным и неповторимым. Женщина привяжет тебя незаметно ниткой тоньше паутинки, и даже когда ты ее порвешь, все равно это останется в тебе, как рубец невидимой раны…

Ловец птичьих голосов

Посвящается старому дому Галкиных на хуторе Эйго

Машина подъехала к почерневшему от времени строению, покрытому шифером с желто-зелеными клочьями лишая. Рядом стоял раскрытый сарайчик на высоком каменном фундаменте, росли три ели, полузасохшие яблони склонились на ограду.

— Дрова в сарае, пилу и топор найдешь там же. Воду будешь брать у соседей, — кивнул Алексей Трофимович на дом, прятавшийся в кудрявом вишеннике.

Марко подхватил сумку с магнитофоном, пакет с продуктами и закрыл дверцу «Жигулей».

— Море недалеко, электролиния выведет. Велосипедом — несколько минут. Магазин — километрах в пяти. Ну а к лесу сам попадешь.

Лес темнел невдалеке, подернутый пленкой мглы. «Хороший у меня будет рабочий кабинет», — подумал Марко, поблагодарил хозяина и вступил в дом. Машина фыркнула и исчезла.

Забросив вещи в комнату, Марко сел на пороге, с наслаждением закурил. Дым кружился над ним, нехотя расползаясь вдоль стен.

— Я пришел, — сказал парень вслух и подумал, что целый месяц ему не с кем будет общаться. Но он приехал сюда работать, а не язык чесать.

Скоро в печке метался огонь, словно оранжевый зверь, в чайнике вскипала вода. Поужинав, Марко не стал ожидать темноты — она, очевидно, появится не скоро — и начал готовиться ко сну. За окном скрипел коростель. Послушал птицу, улыбнулся: по-эстонски ее название очень хорошо имитировало эти звуки — рукки-ряк, рукки-ряк…

Спалось не очень спокойно — белые ночи еще не отошли, из окон почти все время лилось призрачное, как в подводном царстве, сияние. Однако проснулся взбодренный, сварил яйцо, выпил чашку кофе, проверил шины велосипеда и укатил в лес.

Найдя небольшую поляну, разложил нейлоновую сеть и посыпал приманку. Подложив под голову сумку, засмотрелся на белую вязь облаков. Лес жил птичьим щебетом, сначала Марко различал отдельные голоса, потом они удалились, пригасли…

Девушка в длинном сиреневом платье подошла к нему, присела на корточки, пощекотала травинкой…

Раскрыл глаза — солнце поднялось высоко. В сетке бились две сойки. Посадил их в клетку и повез к хате.

Плотно позакрывав двери и окна, поставил перед клеткой микрофон, сам прилег на диване. Как только птицы начинали испуганно переговариваться, включал магнитофон. Исписав несколько десятков метров пленки, подумал, что на сегодня вполне достаточно. Птиц он выпустит завтра в лесу.

Подошел к окну, чтобы открыть его, увидел на яблоневых ветвях трех воробьев.

— Что, тоже записаться не терпится? — Он раскрыл окно, и воробьи улетели прочь.

Было жарко. Не искупаться ли?

Но блаженная лень разлилась по телу, и он в этот день больше никуда не выбирался. Только принес воды. Соседний двор был самоогражден лишь от дороги, на нем никого не встретил. Дверь в хату оказалась приоткрытой.

«Зайти, познакомиться? Успеется…»

Следующее утро не очень обрадовало его — хоть и присвечивало солнце, туман волочился вокруг дома сизыми волчьими хвостами. В лесу должно быть мокро. Значит, надо наведаться к морю.

У моря солнце просматривалось еле-еле, берег был пустынен, сколько Марко мог видеть. А видел недалеко — метрах в пятидесяти все скрывалось во мгле. Проехал велосипедом в одну сторону по тугой каемке песка, в другую — нигде ничего, никого. Кое-где волна вынесла на берег разбитые ящики, обломки досок.

Попробовал ногой воду — вполне удовлетворительна, не студит. Поставив возле гранитного валуна велосипед и бросив на него джинсы и майку с разинутой тигриной пастью, забрел в волны. Море кипело, клубилось туманом, клубилась сизым маревом и земля.

Земля долго не хотела оставлять его, брел сотни две метров, пока вода не коснулась русой бородки. Оглянулся на берег — не видно валуна, не видать и самой суши, вокруг туман и вода, вода и туман, как в открытом море. На мгновение представил, что и в самом деле плывет неизвестно куда и знать не дано, где его встретит берег. Пережил несколько щемяще-жутких минут, но стоило опустить ноги, как они коснулись дна…

В этот раз, когда он набирал воду, на пороге сидела девушка с шитьем и пела. Она оборвала пение и поздоровалась.

— Здравствуйте, — ответил Марко и поторопился добавить, что не понимает по-эстонски.

Девушка перешла на русский.

— Вы надолго сюда?

— На месяц.

— Меня звать Вирве…

— Очень рад.

Девушку позвали слабым голосом из дома, и она исчезла за дверью. Марко попытался несколькими штрихами набросать ее лицо — васильки глаз и просо веснушек. Веснушки не портили ее красоты, были ей к лицу.

Целую неделю он пропадал в лесу. У него в гостях побывало немало птиц, оставив свои голоса. Утром он выпускал пленниц на свободу, только соек оставил пока, подкармливал крошками хлеба, радуясь присутствию звонких птиц. Вчера он услышал позднюю кукушку и хотел спросить, сколько осталось его века, но передумал. Ему было хорошо, в кукушкино пророчество не верил, но вдруг бы эта птица опечалила его? Кукушка куковала на удивление долго — может, она прощалась с летом…

Целую неделю он был счастлив на этом хуторе и мысленно от всего сердца благодарил Алексея Трофимовича.

А потом потерял сон, слонялся в подворье, как лунатик, выглядывая звезды. Но они не появлялись.

Вирве спросила, виделся ли он с Мери.

— Не знаю такой! — удивился Марко.

— Мери — по-эстонски море, — улыбнулась девушка.

Он начал ходить купаться ночью.

…На берегу маячила тонкая девичья фигурка. Порывистый ветер катил к берегу высокие волны, они бились о валуны, забредшие в глубокую воду, и развевались по обе стороны белопенной фатой.

— И вам не спится?

Девушка оглянулась и отступила немного в сторону, словно приглашая встать рядом. Тихонько что-то напевала.

— Разыгралась стихия… Купаться не хотите?

Она отрицательно покачала головой. Марко быстро разделся и стремительно пошел от берега, преодолевая сопротивление волн. Волны вздымались так высоко, что между ними едва не обнажалось дно. Он качался на них, как поплавок, совсем забыв, что на берегу кто-то есть.

Натешившись, он еле добрался до суши.

— Разве можно так неосмотрительно? — укоризненно сказала Вирве. — Ударит о камень, искалечит… — В ее глазах светилась тревога.

Марко подошел ближе, заглянул в синеву глаз. В голове слегка закружилось, как иногда бывает от сигареты натощак.

— Опасность не там, — сказал беззаботно.

Она не восприняла его тон.

— Что вы здесь делаете?

— Боюсь и говорить…

В ее глазах мелькнуло любопытство.

— А вы не бойтесь.

— Видите ли, я отнимаю голоса у птиц.

— Выдумываете…

— Нет, правда. Я записываю их на пленку.

— Зачем?

— Это мой хлеб. Я снабжаю птичьими голосами радиостудии, театры и фирму «Мелодия».

Видно, она не могла понять — шутит он или говорит всерьез.

— Хотите, зайдите при случае, послушаете.

— Благодарю, — ответила Вирве. — Я люблю слушать птиц в лесу.

— Тогда заходите в лес.

— Непременно зайду, — она засмеялась.

Сумерки таились только в кронах деревьев, хотя было около часа ночи. Возле тропинки в высокой траве Марко увидел яркую изумрудную точечку, ступил к ней. Взяв светлячка в ладонь, поднес девушке.

— Посмотрите!

— Что это? — удивилась Вирве. — Ой, какое чудо!

— Никогда не видели?

— Это впервые.

Марко коснулся ее рыжеватых волос, пустил на них светлячка.

— Если бы сейчас зеркальце…

Волосы щекотали ему пальцы. Он не отнимал руки. Девушка стояла как околдованная. Пальцы невзначай коснулись щеки, кожа была теплая и ласковая. Покоряясь внезапному порыву, он поцеловал ту щеку раз, еще раз, пока не наткнулся на губы.

— Моя радость, — вздохнула Вирве, прильнув к нему.

— Что ты сказала? — переспросил Марко.

— Ничего, — прошептала девушка, отступая на шаг.

«Жизнь любит дубляжи», — поневоле вздохнул Марко, растревоженный воспоминанием, связанным со светлячками, воспоминанием, которое сейчас было так некстати.

Насобирал целую горсть этих необычных насекомых, они расползались с ладони. Пришлось высыпать спички на землю и посадить светлячков в коробок. Дома выпустил их на пол, и они засветились зеленоватым скоплением звезд.

— Созвездие Вирве, — с пафосом сказал он вслух и иронически улыбнулся.

Она пришла к нему в следующий вечер.

— Зашла взглянуть на светлячков. — Стояла, прислонившись к двери, и смотрела на него так, что он поневоле смутился.

— А меня не убьют твои родственники, как узнают? — пошутил, немного придя в себя.

— Это будет зависеть от твоего поведения… Нужно погасить свет.

— Ах да, светлячки же…

Зеленые светящиеся крапинки медленно двигались по полу, по стенам. Несколько их забралось на потолок.

В клетке вскрикнула сойка.

— Кто здесь? — испуганно прислонилась к нему Вирве.

— Птицы. Я же сказал, что отнимаю у птиц голоса.

Девушка нашла на полу светлячка, пристроила его в прическе и долго всматривалась в овальное зеркало на стене. Потом, приглушенно вздохнув, включила свет.

— Мне уже пора… Спокойной ночи! — Вышла словно дождик прошелестел.

Сидел, перематывал пленку. В окно постучали. Поднял голову: знакомое веснушчатое лицо, глаза — два голубых мотылька.

— Заходи, — кивнул.

Она ни с места. Марко подошел к двери, открыл, Вирве прошла в комнату, держа руки за спиной.

— Закрой глаза.

Он послушно закрыл.

— А теперь раскрой рот.

Улыбаясь, выполнил и это приказание. Язык ощутил нежную сладость ягоды.

— Вкусно?

— Еще как!

— Клубнику нужно есть со сливками, — степенно сказала Вирве, колдуя у стола. — Вот теперь попробуй… Ну как?

— Какое сегодня число?

— При чем здесь число?

— Запомнить твои ягоды… Соловья послушать хочешь?

— Еще рано… Ах, я и забыла, что ты ловец птичьих голосов!..

Почтальон на велосипеде привез письмо от Ольги.

— Что-то я раньше не встречал вас в здешних краях. Издалека приехали?

— Издалека…

Марко нетерпеливо разорвал конверт. Из него выпала фотография. Ольга писала на ней, что он когда-то просил у нее снимок, а она не хотела дарить, потому что считала это плохой приметой — на разлуку… Считает она так и поныне, а фото высылает…

«Намек поняли», — сказал Марко портрету и поставил его под вазу с розовыми цветами в форме сердечек с подвесками. Надо будет спросить Вирве, как они называются.

В лес в этот день он не пошел, молча переживал. А утром, наколов дров и растопив печку, посмотрел на улыбающееся Ольгино лицо и с вызовом воскликнул:

— Думаете, я из-за вас повешусь? Ошиблись, сударыня! На земле, оказывается, можно жить и без вас.

Вернувшись из леса, заметил, что в его отсутствие в хате кто-то побывал: фотография стояла совсем не так, как оставил. «Ну, признавайся, кто за тобой еще и здесь ухаживал?..»

Не успел присесть, как вошла Вирве. Наверное, стерегла его появление. Посмотрев бегло на портрет, спросила:

— Что, ломаное сердце, переживания? — Она, очевидно, хотела сказать «разбитое» сердце. Еще раз метнув колючий взгляд на портрет, выбежала.

— Погоди! — позвал он вслед. Но напрасно.

Разбитое сердце… Вспомнил — так называются эти цветы.

Марко осторожно шел по лесу, вслушиваясь в птичьи переклики. Не всех птиц для записи он ловил: некоторых напрасно было бы и пытаться поймать. У него был чуткий микрофон направленного действия, который брал и дальние голоса. Фонотека его за эти дни значительно пополнилась — на пленке оставили свои звуковые автографы дрозд и удод, голосистая иволга, синички и скворцы… Долго выслеживал пугливую радужную птичку — крапивника, но она то не подпускала близко, то замолкала, едва он включал аппарат. Изрядно поводив его за собой, порхнула ввысь и исчезла.

Он вернулся на опушку леса, где оставил велосипед. Над синей чашечкой лесного колокольчика возле переднего колеса громко жужжал шмель. Марко включил магнитофон и записал его жужжание — просто так, для забавы…

Время летело быстро: истекла вторая неделя, началась третья… скоро уезжать. И Марко стал чаще бывать у моря. Там и увидел снова Вирве.

Девушка сидела на валуне, болтала ногой в стертой туфельке. На приветствие не ответила.

— Рассердилась?

Молчит.

— Ты из-за портрета?

— Я не сержусь… Чего мне сердиться? Не имею права.

— Почему же не заходишь?

— На огороде работы много, — неестественно буднично молвила, а на глаза слезы накатились. — Скоро уедешь?

Он молча кивнул и ушел.

Все десять катушек были заполнены птичьим щебетом. Марко был доволен — качество отличное. Сойки, услышав свои голоса на пленке, радостно вскрикнули, затрепыхали крыльями.

— Потерпите еще немного, побудьте со мной до конца. Уже скоро, — утешал он птиц. И подумал, что ему жаль будет расставаться с Вирве.

А почему, собственно, расставаться?

«Хм-хм, Вирве — чудесное создание… Может, это мой оазис?» — раздумывал Марко, пощипывая бородку. А подсознательно против этой мысли восставало холостяцкое необузданное нутро.

«Ты хотел объездить весь мир, а вместо этого будешь вынужден заботиться о доме, благополучии… Заботиться о дорогом тебе человеке, — возражал себе Марко. — А это, кажется, не такая уж и неприятная вещь».

Спешить с выводами не стоит. С этим его никто не торопит.

Марко заметил, что Вирве прячется в хате, как только он появится с ведром на ее подворье. Через несколько дней увидел ее на лугу с косой. Пошел напрямик по густой высокой траве. Приблизился, хотел отнять косу.

— Не надо, я сама. — И она начала сосредоточенно косить.

— Это не женская работа. — Он снова потянулся к косе.

Вирве воткнула рукоять косы в землю, начала вытирать острое лезвие пучком травы.

— Нам не следует больше встречаться.

— Почему?

— Не хочу, чтобы забрал и мой голос, как у птиц.

— А не боишься, что я не только голос, а всю тебя заберу?

— Не боюсь. Не заберешь.

— Откуда такая уверенность?

— У меня есть муж…

— Серьезно?

— Ты его видел.

Он и в самом деле встречал преждевременно поседевшего мужчину лет сорока пяти во дворе Вирве. Но ведь считал, что это ее отец!

— Он и вправду немолод. Еще и болеет…

— Как же ты за него пошла?

— Не думай, что бегом побежала… Семья у нас была большая, а он один-одинешенек, хозяин. Уговорили… Будешь, мол, и ты хозяйкой… Вот так, мой милый ловец птичьих голосов.

— Но ведь ты не любишь его!

— Любишь, не любишь… Проживешь пять лет под одной крышей с человеком, перебудешь с ним и солнечный день, и непогоду… Он знает, что я к тебе ходила.

— Знает? — Марко потерял дар речи. — И что же?

— И ничего… Жалеет он меня.

Он только прищелкнул языком.

— У меня просьба к тебе…

— Говори.

— Подари мне тех птиц, что у тебя в клетке.

— Пожалуйста. Когда принести?

— Я сама приду.

Она появилась под вечер. Молча прошлась по комнате, подошла к клетке, пощекотала пальцем клювики сойкам. Открыла окно, потом дверцу клетки. Птицы дружно форкнули крыльями и взлетели высоко в небо.

— Хочешь, я тебе тоже что-то подарю?

Она тихонько-тихонько запела, мелодия была медленная и красивая, что-то ему напоминала.

— Спасибо. Ты о чем пела?

— Это старая песня. Есть такой перевод: «Охотник, охотник, ты что натворил — в коршуна метил, голубку убил. Ой, солнышко ясное, ты что натворило, цветок не согрело, а лишь засушило. Ой, девушка милая, ты что натворила: любить не любила, а сердце разбила…» Ну вот и все. И прощай.

— Дай я запишу.

— Я же сказала, что не хочу, чтобы ты забрал и мой голос…

— Ну что ты себе вбила в голову?

— А может, я поздно спохватилась? Может, и забрал уже?.. Ой, нет, не забрал! — тряхнула она волосами. — Буду вспоминать тебя и петь веселые песни.

Алексей Трофимович, как и обещал, приехал ровно через месяц. Когда машина тронулась от дома, который был временным пристанищем его птичьим заботам и его недолгой нежности, Марко еще раз окинул прощальным взглядом и дом, и старый сад, взглянул на соседнюю усадьбу — Вирве нигде не было видно. В памяти всплыла знакомая мелодия и угасла.

«Ой, девушка милая, ты что натворила…»

Свадебное путешествие без любимой

— Возьмем с собою, Оксана, одну радость в дорогу, и больше никакой багаж не нужен, и пойдем по нашим, столько раз хоженным тропам. Это будет наше свадебное путешествие, наш милый праздник, — говорил Ярема Соцкий. А солнце простреливало острыми лучами заснеженные ветви берез, и с них падали одинокие капли. Небо голубело в разрывах фиолетовых облаков, и весенняя свежесть брала их в объятия…

Не знал тогда Ярема, что не выполнит своего обещания.

Долго собирался побывать в тех местах, где ходил когда-то партизанскими тропами, но все откладывал до поры до времени… А Оксана все звала ночами, когда переплетались явь и предрассветные видения…

Спасибо месткому — организовал на праздник экскурсию именно в те края, куда стремился Ярема. Праздников с выходными набралось на четыре дня: ни много ни мало, успеешь что-то увидеть, свежий ветер просторов сдует пыль обыденности.

Согласились ехать человек десять — люди все малознакомые, а то и вовсе незнакомые. Оно и лучше. Никто не помешает ему побыть с Оксаной.

Люди объединялись в компании, чтобы веселее было ехать. Проводница, чай… «А мы с колесами все так-так-так», — прильнул Ярема в коридоре к окну. Ничего не видел там, в окне, только свое продолговатое лицо с высоким лбом, но оторваться не мог. Эх, да что там смотреть! Ему бы в нутро заглянуть… И прятал от посторонних взгляд в окне, и мысленно беседовал со своим оконным двойником.

Ярема был как растревоженный улей — так взыграли чувства, приглушенные временем, вихрь мыслей подняли, и все снова начинало болеть. Боль хоть и сладкая, все же болью является, ничем иным. И нужно было ее как-то утихомирить.

«Так ли оно мечталось, Оксана?..»

В тамбуре прохладно, и больше металлического брязга. Закрывались и отворялись двери, люди плыли мимо него, как вода, подмывая за собой, и его неподвижность только удивляла. Какая-то девчонка — в трапецию юбки врастали худые длинные ноги — улыбнулась спутнику: «Захмелел дяденька, проветривается».

Ярема резко примял окурок в металлической пепельнице и направился в свое купе.

Раскачивало вагон немилосердно — скорый поезд мчал без передышки, — и было не до сна. Удивился, как давно не ездил по железной дороге, кто знает, удастся ли заснуть в таком тряском ковчеге. На какое-то время забылся, но зыбкость отзывалась и во сне: чудилось, что сдает только что построенный дом комиссии, а дом валится…

Чертовщина! И этот чернильный свет над самой головой.

О каком сне могла быть речь?!.

Поднялся, пошарил в кармане, достал пилюлю, бросил в рот, ожидая, пока увлажнится, чтобы можно было проглотить. Упал, измученный, на подушку, а голова была светлой. Вскоре что-то поманило его в забытье, он послушно последовал, но какая-то неусыпная стража в мозгу позвала его обратно. Задержался взглядом на светлом пятне лампочки, а затем не заметил, как оно исчезло.

…Вечерние сумерки, синий снег, вооруженные мужчины идут след в след к лесу, слившемуся у горизонта с ночью. Идут молча, слышны только шаги, тяжелое дыхание соседа. И вдруг автоматная очередь. А потом сплошное глухое татаканье и свист пуль…

Его принесли с простреленным плечом и рваной раной на бедре. Раскрыл глаза и сквозь сплошную завесу ковыля ничего не увидел. Пахло чем-то домашним. Ковыль резко качнулся, в его ореоле выступило девичье лицо. Девушка приложила палец к губам и неслышно отошла. Он снова потерял сознание…

Девушка стала ему символом жизни, вернула израненное тело в неспокойный мир. С тех пор был в долгу перед ней — стала второй женщиной, которой обязан своим существованием.

Как они тогда не расставались! Целых два месяца пробыли наедине, когда вокруг никого, ни живой души.

…В тот вечер он должен был идти к своим. На чердак, где было немного сена и свисала паутина, принесла Оксана кружку молока и краюху хлеба.

— Как звать ту буренушку, что поставила меня на ноги? — весело спросил Ярема.

— У нее много имен…

Он допил молоко, вытер усы, осторожно поставил у ног пустую кружку.

— Спасибо тебе за все.

— И тебе…

— Мне за что же?

— Это мне знать…

Он пристально посмотрел на Оксану, положил ей руку на плечо:

— У меня никого нет на свете. Ты кого-то ждешь?

— Жду… Отца с фронта.

Ярема прижал ее к груди, услышал, как часто забилось сердце. «Крови много потерял», — подумал почему-то. Ее губы — холодные и вдруг горячие. Несмело прильнула к нему, увяла в объятиях и заново расцвела щедростью губ, рук. Рассыпались горохом слова, и никому не дано было их пособирать. Ни тогда, ни теперь.

Сейчас ему хотелось этого с неожиданной тоской, но он знал, что это невозможно. И есть еще очень много невозможного в возвращении к любимой…

Он ушел тогда к своим через сутки. Но уже не один. С Оксаной. Еще долго было так — руки касались металла оружия, а чувствовали едва уловимое прикосновение ковыльных волос. О встречах приходилось больше мечтать, чем вспоминать. Теми мечтами о будущем и жили.

Теперь она не может подарить ему мечту — только воспоминания. Но что бы он без них?..

Вечером экскурсантов пригласили на праздничную встречу. Был концерт, потом звучали застольные речи, чуть позже начались танцы. Ярема не танцевал, сидел в уголке. Перед ним проносились пары с сияющими глазами. Люди веселились, позабыв о будничных делах. Будни вездесущи и всеядны. Работа, домашние заботы… Лишь изредка приходят праздники.

Праздники… Здесь все жизнерадостно — музыка, смех, женщины с загадочными улыбками и энергичные мужчины; его мир — мир призрачных теней. Былое поросло травой… Зачем он ехал, чего искал?

Он выпивает несколько рюмок подряд, но не пьянеет. Мир настроен на одну волну. Радуется и веселится, наслаждается радостным мигом…

Ярема смотрит на людей. Некоторые попадали в поле зрения по нескольку раз, и он уже узнавал их, они были для него мимолетными знакомыми. Музыка вновь перемешивала их, они терялись, исчезали, чтобы неожиданно снова появиться перед глазами. Одна из женщин показалась ему на удивление не чужой… От неожиданности он не мог понять, была ли она похожа на виденную раньше, или приметил ее только вот здесь. Он уже не мог оторвать от нее взгляда, и когда какая-нибудь пара закрывала ее, нетерпеливо выглядывал, когда же снова появится она. И вот она снова перед ним. Волосы разметались по плечам, грациозная фигура — женщина смотрит на него, и губы ее шевелятся. Что и кому она говорит?

Но боже ты мой! Разве такое может статься, разве один человек может так разительно напоминать другого?

Он не смог усидеть, поднялся со стула и начал пробираться между танцующими, спешил развеять пелену, что застелила ему глаза.

И он увидел лицо… Оксаны. Знакомое и немного чужое — какими-то неуловимыми черточками. В глазах ее застыли немой вопрос и удивление… Она могла бы быть родной сестрой Оксаны. Не соображая, что делает, он пригласил ту женщину (хорошо, что она танцевала не с мужчиной) и закружил с ней в медленном вальсе.

— Почему вы на меня так смотрели?

— Как?

— Как старый ревнивец.

Его лицо скривилось в гримасе.

— Извините, — попросила она. — Я не подумала…

Больше она ничего не говорила, и он тоже молчал. А когда, немного придя в себя, подошел приглашать на новый танец, она с готовностью поднялась навстречу. У него наконец немного развязался язык, и Ярема узнал, что его партнершу зовут Валентиной, что женщина, как и он, тоже строитель. Нет, задерживаться здесь не собирается — голова начинает побаливать. Провожать не нужно, она живет неподалеку…

Пока он разговаривал с Валентиной, ему все казалось ненастоящим — его слова и ее. Лишние, ненужные… Когда отмечал ее сходство с Оксаной, тогда она ему нравилась, а забывал, что именно привлекло в ней, — становилась безразличной. Но снова какая-то черточка в ней отзывалась родным, и он опять тянулся к ней.

Как только они вышли на улицу, Валентина вдруг остановилась и медленно проговорила:

— Скажите, кого вы во мне пытались узнать?

Ярема опешил.

Но тут начались расспросы о знакомых, которые могли бы оказаться общими, и он успокоился.

Она шла, и волосы, напоминающие ковыль (о всемогущая химия!), слегка дрожали от ее шагов. Валентина влюбленно говорила о своем городе. Яреме он тоже нравился — широкие прямые улицы, много воздуха, зелень…

— А вот здесь я живу. — Она и забыла, что просила не провожать, и теперь не торопилась уходить.

Ярема хотел, чтобы она скорее оставила его, и боялся, что вдруг исчезнет и он потеряет то нежно-грустное чувство, которое появилось у него там, на вечере. И вдруг ни с того ни с сего начал рассказывать о ночных отчаянных вылазках, боях и потерях, о своих побратимах. Только об Оксане ни слова.

Валентина молчала, потом задумчиво произнесла:

— Как все-таки бывает в жизни: рядом с тобой живая легенда, а внешне — человек, как и все. Попробуй догадайся!

— Тоже нашли легенду, — смутился Ярема.

Валентина смотрела на него ласково и немного печально. Ему показалось, что он знаком с ней давно-давно. И сейчас понял, что ему не хотелось бы, чтобы она уходила.

И они не расстались. Тусклый свет в подъезде, глухие шаги по ступенькам. Третий этаж, одиннадцатая квартира…

Окружили его чужие люди с фотографий — по-сельскому — на стенах, молча и настороженно следили за ним: зачем ворвался в их покой? Квартира стандартная — он сам строит похожие. Хозяйка что-то передвигает на столе, что-то пьют они, о чем-то говорят. Сам себя не понимает Ярема… Бокалы касаются друг друга. Но вот пугливый звон сразу же смолкает, и в тишине рождается женский голос. Валентина говорит о неизлечимых ранах, принесенных войной, и о том, что жизнь все-таки идет, и в этой жизни случается всякое. В ее голосе и жажда жизни, и страх от ее скоротечности… Типичный монолог одинокой женщины. Одинокая женщина не хочет быть одинокой. Хочет ощущать кого-то рядом, жить для кого-то… Живой человек нужен.

Живой…

Живые живут с мертвыми, мертвые с живыми. Только не замечают этого. Если место умерших не смогут занять живые, что тогда?

Только что ему было хорошо рядом с этой женщиной. Хорошо ему было, но уже чувствуется незаметный сквозняк, который развеял покой и уют, как лжеславу.

Ярема собирается домой.

— Куда вы?

— В гостиницу.

— Посидели бы еще, кто там ждет? — И угощает вареньем, которое сама приготовила.

Мог бы еще и побыть. Никто его не ждет. Но знала бы эта женщина, что так некстати встретилась, какие струны нечаянно задела в нем! Живые живут с живыми…

Пустые улицы распахивались перед ним, словно коридоры огромнейшего дома, в котором вымерла жизнь. Утром в автобусе он ехал этими же улицами в лесную глушь, где люди и звери живут мирно, по-соседски.

Сначала перелески подошли к окнам, словно лес послал их — своих детей — посмотреть, кто там едет в гости, а затем и сам степенно вышел навстречу. Часть экскурсантов дремала, кое-кто переговаривался шепотом, а Ярема все смотрел и смотрел сквозь стекла. Места эти ему хорошо знакомы, но он не узнавал — время украсило их для иных свиданий. Где были пепелища, там выросли молодые деревья и дома, пролегли асфальтовые дороги, зеркальцами поблескивали рукотворные озера, а некоторые из давних ручейков пересохли. И все же в общих очертаниях Ярема узнавал недоброй памятью эти места, где выстрелы рождали эхо в лесу и обрывалась чья-то жизнь; где, если не хватало патронов, люди становились лицом к врагу только со своей ненавистью; где на нескончаемый сезон затянулась большая охота человека за человеком… Но разве имел право фашистский зверь называться человеком, если сам в себе вытравил человеческие чувства?..

Видел Ярема скромные партизанские памятники, вставшие у дороги, и ему хотелось выйти, постоять в горестном молчании, склонить голову перед известными и неизвестными побратимами…

Километрах в тридцати от города было место его первого боя. Шоссе заминировали на нескольких десятках метров. Притаились в засаде, вооруженные пулеметами и трофейными «шмайсерами». Грозный гул вражеских автомашин холодными мурашками осыпал ему спину. И только присутствие друзей сдерживало, чтобы не сорваться, не сыпануть преждевременно выстрелами в глухую ночь… Как только прозвучали первые взрывы, лес отозвался поспешными выстрелами. Эти выстрелы вывели Ярему из оцепенения, и он, не целясь, нажал на спусковой крючок. Но потом стрелял без промаха. Несколько машин вспыхнуло ядовитым огнем. А позади этого фейерверка слышались лающие, панические команды, истошная ругань, покрываемая треском автоматов.

Через несколько минут пришлось отойти: не ожидали, что немцев окажется такое множество. В этом бою погибли Иван Трохимчук, Гаврила Зайцев, Ефим Конторович…

Ярема внутренне сжимался стальной пружиной, собирался с духом, чтобы подойти к водителю автобуса, попросить остановиться, но все не решался и сидел себе молча на заднем сиденье, откуда хорошо просматривалась обочина. Только губы его иногда вздрагивали, шепча какие-то слова и имена.

Весь в плену своего прошлого, Ярема не сразу ощутил лесную тишину, когда они вышли из автобуса и стали среди деревьев, как на молитву. Подошел краснолицый, словно срез грушевого пня, мужчина и повел их невидимыми тропами, где ходят лоси и олени, где вепри роют землю в поисках корма и дикие кони, не изведавшие седла, гордо трепещут гривами. А еще дальше вдалеке и от человека, и от всякого зверя вынашивает мрачный опыт тысячелетий загадка дебрей — зубр, который хоть и привыкает немного к человеку, но не дается приручить себя.

Провожатый рассказывал о лесе и его обитателях, Ярема шел в стороне, рассматривая побитую изморозью траву, вдыхал пьянящий воздух, плечи его распрямлялись, словно и не гнули их годы войны, а после — десятки лет прожитой жизни. И Оксана была словно рядом, не коснулось ее время.

— Посмотрите, олени, олени! — с мальчишеским восторгом воскликнул провожатый, показывая рукой направо, и все увидели несколько грациозных созданий, которые мгновенно пересекли огромную поляну с березовыми берегами.

Олени вспугнули светлую тень его видения, и она исчезла вместе с ними в прозрачности березняка. Не за ней ли зашагал Ярема, когда группа окружила плотным кольцом лесного гида, шагал по увядшему листопаду, тронутому снегом — будто кто-то красил белым стволы берез и немного разбрызгал известь. Вдали могучий нелиняющий дуб стоял средоточием покоя и неодолимости жизни, за этим дозорным начинались непроходимые дебри. Дорога вела Ярему вдоль ограды из тонких жердей, и вдруг он почувствовал, что кто-то пристально смотрит на него. Обернулся настороженно и в нескольких метрах встретил темные глаза, бездной глядевшие из бурой шерсти, а над ними вздымались крутые рога. Так вот каков он, хозяин заповедника! Крепко опираясь на ноги, с мощным треугольником загривка, зубр мрачно упирался взглядом в невидимую преграду. Ярема прикипел к тем глазам, загипнотизированный эхом тысячелетий, таившимся во взгляде зверя. Как же тебя не уничтожили, современник мамонта! Да, каждое создание смертно, а жизнь — вечна…

Во время немецкой оккупации фашистов здесь было больше, чем любого зверя… Прогнали непрошеных, и четырехногие зажили вольготно, не боясь беды; с войной отгремели последние выстрелы и для них…

Уже возвращаясь к автобусу, Ярема в последний раз оглянулся: беловолосая девушка в белом кожушке хлопотала у вольеры, давала сено лосям. Кровь бросилась в лицо: так она напомнила Оксану! И Оксану, и новую знакомую одновременно. Даже ступил незнакомке навстречу, но опомнился, вытащил сигареты… До боли захотелось вернуть ушедшее время, чтобы хоть на миг оказаться вместе с любимой. Только на один-единственный миг — он заново испил бы всю горькую чашу беды, выпавшую на его долю, — только бы взгляд, только слово. И тут же вскинулась мысль: за девичий взгляд ты снова бросил бы мир в бесповоротно ушедший водоворот войны? Он вздрогнул, словно и вправду мог неосторожно нарушить что-то в мировом равновесии…

Его звали к автобусу.

Он уже не видел ничего вокруг, когда услышал название села, в которое ехали. В село, от которого осталось только название…

Лес просыпался от долгого зимнего сна, и земля была мягкой, шаги приглушала первая зелень. На прощание посидели на поваленной березе, время летело быстро, не успеешь слово вымолвить, а его уже и отнесло на другой конец планеты. Между первым и последним поцелуем, казалось бы, солнечный луч не прошмыгнул, а ей уже надо идти.

Простучал дятел автоматную очередь, с кроны упала сухая ветка.

«Буду ждать тебя», — привелось и ему вымолвить слова, которые всегда говорила Оксана.

Она отвернулась: «Иди уж».

И он ушел. И даже не оглянулся: «Чтобы смерть на нас не оглядывалась»…

Терпения для ожидания Яреме пришлось набираться немало. В условленное время девушка не вернулась в отряд. Не пришла ни через неделю, ни через две. Осталась в страшном недостижимом никогда.

Разузнали потом — горело село, подожженное карателями, погибали в огне люди. И какую-то партизанскую разведчицу, над которой вдоволь поиздевались фашисты, казнили.

Побывал он на том пепелище. Черная гарь, стояки печных труб навеки запеклись в его глазах. Напрасно там было искать чей-то след…

«…Погиб каждый четвертый», — нет, это экскурсовод не о жителях села. Никто из тех, кто был в тот кровавый день дома, не спасся… Бетонные макеты уцелевших дымовых труб, имитация срубов бывших криниц, имена жертв и ежеминутный могильный звон. Тот звон выводит Ярему из оцепенения. Он смотрит на печальный мемориал и видит свежее пепелище: оно страшнее бетонных дымарей. Читает высеченные в бетоне имена погибших. Ждет и боится, что прочитает родное. Глаза видят: «Неизвестная партизанка». Руки кладут к памятнику зеленую еловую ветку.

Кто-то трогает за рукав — мальчишка из его группы зовет сфотографироваться на память.

— Место не очень удачное, — отвечает Ярема и идет к автобусу.

Вот и съездили, Оксана. Ни могилы, ни имени. Неизвестная… «Буду ждать тебя…» Увидел еще раз черточки бровей, стиснутые уста, рассеянный взгляд — уже вся была там.

Пытался представить ее старше на десятилетия — не получалось. Примерял ее образ к женщинам, которые могли быть Оксане ровесницами, — она не хотела стареть…

И снова в дорогу. Возвращение в гостиничный номер, ночевка. А утром — домой. Но еще перед этим — партизанский музей. Две женщины пожаловались на усталость и остались в гостинице. Чересчур много сильных впечатлений — не получился отдых.

Оружие, пожелтевшие документы, фотографии — лица молодые и старые, улыбающиеся и суровые… Цифры — количество уничтоженной техники и живой силы. Самодельная партизанская пушка…

Вот здесь и навалились на него с новой силой годы. Собственно, он ходил по залам, где замерло его прошлое, застыло в документах и вещах, — он увидел даже тот станок, на котором печатали листовки… У немцев была развитая техника. Ее также выставили в музее. Пусть будет для сравнения, пусть… Пулеметы, штыки, гранаты и чисто их специфическое изобретение — наручники.

Ярема подошел поближе. Сталь не утратила блеска. Четко видны латинские буквы. Стрелки показывают, как замыкать, отмыкать. Фирма Шварца. Внизу висит бумажка. Читает и не верит глазам: «Наручники партизанской разведчицы Оксаны Горич, замученной в марте 1943 года». Это ошибка. Должен быть тысяча девятьсот сорок второй. А что, если она и в самом деле не погибла тогда? Экскурсовод — он знает… «Да, в марте 43-го». Итак, она еще целый год была живой…

Долго лежал в номере без сна. Лег, не раздеваясь, и курил сигарету за сигаретой, словно нескончаемую одну. «Кто мог знать!..»

Среди ночи зазвонил телефон. Поднял трубку. Телефон продолжал звонить. Что за чертовщина? Включил настольную лампу — оказалось, рычаги телефона не поднялись, по-видимому, их заело. Тряхнул аппаратом и услышал далекое: «Алло…» Голос давно и дивно знакомый, то угасая в шелесте и шорохе, то возникая снова, повторял одно и то же слово. В отчаянии закричал в мембрану, но его, по всей видимости, не услышали. Прозвучали короткие гудки.

Вероятно, кто-то ошибся. Не тот номер… Но где-то на окраине сознания возникла нелепая надежда, что это была его любовь с того или этого света. Не погибла вначале, могла спастись и потом… А что, если она и в самом деле жива? Узнала, что приехал, и нашла его?

Чудес не бывает, говорил сам себе, а в ушах звучало тревожное и ласковое «алло» и переворачивало душу…

Дичок

Бой затихал, словно догорающий костер. Еще кое-где потрескивали одиночные выстрелы — все реже и реже, и некому было подбросить свежую «ветку», чтобы вспыхнула ярким пламенем, добавила немцам жару… Впрочем, о каком жаре могла быть речь, когда солдатские ряды таяли на глазах. Кучки рваной одежды и безжизненных тел устлали поле. И эти беспомощные бугорки накладывали на закаленное в смертях сердце свежие зарубки, и не болели они уже, а щемили горечью бесповоротности и ощущением бессилья — не помочь, ничем не пособить. Не встанут павшие, не оживут искромсанные горячим металлом…

Через какой-то миг все угомонилось, и тишина воцарилась над миром. Изувеченное поле, пропитанное удушливым дымом от взрывов и горящих машин, молча затаило боль. Немо застыла верба над небольшой речушкой, ветер умолк. В небе безголосно завис жаворонок, а может, то высоко летел самолет, — так высоко, что гудение мотора терялось в необозримой дали. И эта тишина была могильной для многих друзей Василя, знакомых и незнакомых побратимов.

Василь поднял голову. В глазах зароилась серая мошкара — не от контузии ли? Закрыл веки, медленно приоткрыл их — серая саранча покрывала поле, приближалась неторопливо и грозно. Попытался крикнуть, позвать однополчан — речь рвалась на полуслове, и если бы его кто и услышал, не смог бы ничего понять. Но никто не слышал его, и он бросился влево, увидел кучки искромсанной одежды, людских тел и повернул вспять. Направо увидел то же самое. Только вдали кто-то будто бы сидел под ореховым кустом. Василь побежал к нему и на полпути остановился. Боец стоял на коленях, уткнувшись головой в землю, словно замер в страстной молитве: головы у него не было. Посмотрел на куст, и скорее прочь от этого места — ветки были в кровавых полосах…

Упал возле своего пулемета, уткнувшись лицом в густой клевер. Сладкий дух растений таил в себе запах тлена. Оторвал лицо от зелени, увидел красочные сочные цветы — они показались пятнами крови. — И кто знает, чего было больше на том поле — крови или цветов.

Тишину нарушило басовитое жужжание. Взгляд по привычке к небу. Самолета нигде не было. Поблизости над сочными соцветиями кружил черно-красный шмель. Этот шмель напомнил Василю о жизни, побудил к каким-то действиям. Серая саранча, словно коровье стадо, надвигалась на него, будто тем, серым, было хорошо известно, кто и зачем здесь лежит, и они непременно должны найти его и превратить в кучу лохмотьев.

Он схватил пулемет и пополз назад, подальше от смертоносной саранчи. Попадая в ложбинки, где клевер повыше, или увидев куст, он поднимался на ноги и бежал, наклоняясь чуть ли не к самой земле, цеплялся о стебли, и падал, и подымался, и снова бежал, чтобы только уйти подальше от черных, изуродованных смертью тел, от ненасытной, всепожирающей серой саранчи…

На этом поле буйствовал клевер не одно лето. Красно-розовые, белые цветы были раем для пчел, и они слетались сюда за сладкой данью едва ли не со всей округи. И жужжало, гудело басовитой кобзой поле-полюшко, гомонило, словно души умерших слетелись на свою поминальную пасху и загадывали тихим словом на кровных, что остались в живых. Это сравнение — из другого, дальнего времени. А тогда, детишками, отрывали тоненькие хоботки соцветий и блаженно сосали ароматный нектар. Лежали на животах и обрывали цвет, которого было бескрайнее море, и клеверная нива безболезненно принимала утрату своего нежно-лепесткового воинства — она просто не замечала ее. За расцветшими стебельками подымались младшие с набухшими бутончиками — только и ждали своего времени, чтобы выстрелить яркими красками под небесной голубизной.

А ныне лежат его друзья в измятом клевере, уронив лица в траурную зелень, и цвет их крови, и срезанные пулями соцветья смешались в одной палитре смерти… Он нарисовал бы это поле двумя красками — зеленый клевер и зеленое солдатское обмундирование, красное цветение травы и красная кровь. И ничего больше — ни неба, ни солнца, одно лишь истоптанное, искромсанное поле и люди, которые никогда не подымутся со своей сладкой постели. И лучше бы ему лежать вместе со всеми…

Горячечное дыхание распирало ему грудь, сушило горло, обжигало удушливым огнем. Он посмотрел на пулемет, боеприпасы, которые тащил за собой, и не подумал, зачем все это и понадобится ли оно. Оружие связывало его с теми, кто пал в жаркой косовице, чьи руки припали в последний раз к земле и сами становились ныне землею, прахом. Да, оружие связывало Василя с ними — бывшими, живыми, и нынешними, павшими. Бросить оружие — предать друзей…

Он хотел бы вернуться к своим, занять среди них надлежащее место, чтобы сравняться со всеми и не ощущать этого страшного бремени жизни, когда ты один из сотен остаешься живым. Но жизнь звала его подальше от смерти.

Захваченный инерцией своего спасания, кто знает, где бы он мог оказаться и где и кто поставил бы последнюю точку в его жизни. Но попалась ему на пути дикая груша.

Стоял этот дичок на небольшом холме, который был, пожалуй, водоразделом между двумя соседними селами — Врадеевкой и Красноставом, родным селом Василя. Если идти из Красностава во Врадеевку, то за дичком, левее от грунтовки, проложенной телегами да грузовиками, была изрядная лощина, поросшая черемухой. Ему знаком запах этого дурманящего цвета. Там, в лощине, всегда прохладно, трава высока и густа, и где-то в ней бьется, пробивается чистый родник, теряясь в шаткой трясине, замаскированной зеленым дерном. В лунную майскую ночь среди белых накидок черемухового цвета затеряется чья-то светлая фигурка, и, одурманенный неземным сиянием и запахами соцветий, потеряет голову парень и сгубит тропинку между осыпанными цветом кустами и белым платьем любимой; соловьи будут потешаться над ним своими совершенными трелями, пока не отзовется то ли белый куст, то ли белая фигурка русалочьим или девичьим смехом. В такую ночь любимая девушка может показаться русалкой — обворожительной, чарующей…

Василь стоял возле высокого куста, словно накрытого тюлевой пеленой, и легонько стряхивал снежный цвет на Олю. Она слабо защищалась поднятыми руками от этой теплой метели, губы ее расцветали улыбкой, и белый лепесток приблудил к ее верхней губе. Василь не удержался, смял поцелуем этот дивный цвет. Может, показалось, а может, в самом деле земля качнулась у них под ногами. Наверное, они стояли слишком близко от скрытого родника… Кажется, первой почувствовала дрожание земли Оля, напряглась и вырвалась, а он только и ощущал на этом свете ее губы, доверчивые и ласковые. Лишь только ветка качнулась и остудила лицо холодной росой, увидел: тонкий девичий силуэт оторвался от него и удаляется. Побежал наугад за ней, сердце колотилось, и думал одно: «Неужели совсем уйдет?»

Догнал ее возле самого дичка. Оля прижалась к шершавой коре щекой и обнимала дерево, словно искала у него защиты. И уже почти спокойно подходил, прикуривал папиросу.

— Колючая ты, — сказал, — как этот дичок. — И положил ладонь на ствол дерева.

— Колючая, Озеран, — эхом отозвалась. — Боишься, что уколешься?

Его не удивило ненужное обращение по фамилии. Он только улыбнулся и с размаху прихлопнул рукой острую колючку.

— Глупый, вот глупый! — всхлипывала девушка и рвала платочек, обвязывала окровавленную ладонь.

А потом они сидели в глухом спорыше, вот здесь, возле дичка, и долго что-то говорили друг другу. Слов находилось так много, что нельзя было никак выговориться до конца, и прижималась к нему покорно и доверчиво. Рассвет долго искал их, пока не нашел в неостывших объятиях. Где-то тарахтела телега, хрипло ржали кони…

Упал Василь возле знакомого до боли дерева, и слово «боль» не было красным словцом: тут им пролита первая капелька крови, он еще поискал ту давнюю колючку и не нашел. Лежал в запорошенной зеленой постели, услышал вдруг отрывистое «не надо» и ощутил на губах солоноватую горечь, которая еще напомнила губы любимой. Но она и та майская пора были далеки и недостигаемы, а впереди катилась на него вражеская смертоносная цепь.

И уже знал, что ему делать. Расставил удобнее сошки пулемета, положил рядом запасные диски с патронами, припал к прикладу. Враги сравнялись с передним краем обороны. Безмолвие встретило их, и они осмелели, выпрямились во весь рост, двинулись вперед быстрее и нахальнее. До них оставалось каких-то триста или двести шагов, и он подумал, что пора начинать. Плавно нажал на спуск, и сразу его задергало, затрясло. Там, впереди, несколько фигур упали на клевер и замерли в вечном ожидании. Другие, вероятно, еще ничего не поняли, продолжали идти с автоматами, настороженно свисавшими с груди, небрежно поддерживаемыми руками. Это уже потом пули застучали по стволу дичка, выклевывая из него щепки и кору — так, словно к работе приступили невидимые гномы-дровосеки.

Василь глянул, как сбоку прыгают пустые гильзы, раструшивая легкую пыльцу дыма, и пулемет на миг умолк. Патронов у него не так уж много. Сорок семь их всего в диске, а дисков только четыре. А там впереди — сколько у него врагов? И он начал считать их, да на восьмом десятке сбился. Если бы все пули попадали в цель!..

А немцы снова осмелели, и пришлось немного сбить с них спесь. Еще несколько вражеских солдат упало в клевер, потом еще. Стрелял теперь только короткими очередями.

Немцы залегли, догадываясь, что у него кончаются патроны, и решетили дерево. Пули впивались в ствол, щелкали по веткам, обсыпали Василя корой, ветками и совсем зелеными еще плодами. Он улыбнулся: «Маскируете сами же, гады». И снова надолго притаился. Не стреляли и немцы…

Скосил взгляд влево и четко увидел платье Оли, ее разметавшиеся волосы. Хотел крикнуть, чтобы убегала, как понял, что бредит наяву, что это свежая контузия дурманит ему сознание. Но ему сразу же стало легче от неожиданного видения. Здесь… это было здесь… Где-го вдали тарахтела телега, ржали кони, они спустились в черемуховую лощину и там встретили солнце… Потом встречались чуть ли не каждый день. О будущем не хотелось думать — так хорошо было им в тогдашнем настоящем. Но началась война, и он с первых дней ее далеко от села. А Оля… Он так и не знает, что с ней. Война перепахала нивы и все дороги…

Может, там она, в Красноставе, за его спиной, куда рвутся вражеские солдаты. Провожала, говорила — будет ждать хоть всю войну. Больше не видел ее, не слышал.

Теперь судьба прислала его защитить свою любовь.

И любовь свою, и тихие хаты, в которых селились и радость, и печаль, и каждодневные хлопоты, которыми живет, держится на земле человек.

Никогда раньше не задумывался над привычными словами: родной дом, родная земля. И вот лишь теперь, когда прошел с горем-войной несколько сотен километров, оставляя с боями незнакомые села и незнакомых людей, поля и леса, такие похожие и непохожие на те, что видел на своей маленькой родине, которая олицетворялась в конкретном названии — Красностав, — только теперь, чудом уцелев в кровавых столкновениях и остановившись возле обыкновеннейшего дерева, каких на земле, может, миллионы, осознал он все это, остро пронзенный чувством родственности со всем, что даровано ему под одним-единственным солнцем на одной-единственной земле. Щемяще сжало горло, словно остался последним сыном своего края и этот измученный край с надеждой и тревогой смотрит на него, своего защитника…

Забылась та страшная своей непостижимостью минута, когда отступал с пулеметом и не дано было ему осмыслить свое состояние и торопливые шаги, которые вели его подальше от гибели. Теперь бы это можно назвать выбором удобной позиции.

Небольшой холм давал ему неограниченный простор для обзора местности. Ствол дичка в какой-то мере защищал от вражеского огня. А они, проклятые пришельцы, были у него как на ладони.

Василь увидел, как офицер подал знак рукой, и фашисты снова поднялись на ноги и бросились вперед.

— Ну-ну, подходите ближе, голубчики, — сквозь зубы выжал Озеран и взял на мушку офицера.

Целился немного выше пояса — так надежнее. Выждал, чтобы возле него собралось побольше солдат, и тогда выпустил длинную очередь — почти весь магазин. Обрадовался, увидев, что с десяток немцев, словно манекены, повалились в клевер.

И снова груша осыпала его корой, щепками и плодами. Она содрогалась от вражеских пуль, будто дрожала от бессильной ярости, что ничем не может ответить на удары.

«Когда-нибудь ее спилят на дрова, — подумал Василь, — ведь все равно усохнет. И не одна пила да топор затупятся от металлических ос. А горит высушенная груша отлично, жар из нее отменный…»

В этот миг его левое плечо резко дернуло, пальцы соскочили с пулемета. Глянул — несколько дырок вспорото на гимнастерке. Шевельнул, попробовал согнуть в локте руку — жгучей болью отозвались мускулы. Но рука покорилась ему: видно, кость не зацепило.

«Еще повоюем», — сказал он себе и перевязывать рану не стал, хотя на рукаве проступило бурое пятно, расплываясь продолговатым блином. На том свете перевяжут… И послал немцам гостинец в ответ.

Быстро поставил новый магазин, чтобы быть наготове, если фашисты снова подымутся в атаку. Прикинул, не подпустить ли их поближе, чтобы каждая пуля наверняка попала в цель. Однако так трудно угадать. Под Коростенем друг его Миша Смолин тоже выжидал, подпустил поближе врага, да только и успел выпустить короткую очередь — гранатой накрыли его. Впрочем, прицельный огонь можно вести и на значительной дистанции, если зажать нервы в кулак. Ну а ему горячиться нечего — нужно просто уложить побольше фрицев. Как можно больше. Чтобы надолго запомнились им дорога на Красностав и вот эта груша-дичок…

И вдруг не поверил своим глазам — немцы начали отступать. «Обожглись!» — трепыхнулось сердце. Но радость его тут же пригасла — отступали только с левого фланга. Он понял — взяли назад, чтобы выйти за предел попадания пулемета, а затем — к черемуховой лощине. Оттуда они его как птичку подстрелят.

Выпустил по ним несколько коротких очередей, на какое-то время прижав к земле. Потом увидел, что у него остался последний диск с патронами. Теперь жизнь его держится лишь на этих сорока семи пулях. Они сейчас были так милы ему, так дороги: больше патронов — меньше врагов, секундой больше жизнь его, Василя Озерана. Что бы только ни отдал, лишь бы этих обыкновенных гильз со смертоносными наконечниками было хоть немногим побольше! Они ему так необходимы, как цветы для первого свидания. Свидание, естественно, состоится — с той, с которой рано или поздно каждый должен встретиться…

Когда умерла его мать и лежала в гробу на удивление праздничной и спокойной, тетя Степанида утешала его, малого, чтобы он не плакал, что мать собралась ехать в гости — далеко-далеко. А он все равно плакал и спрашивал, когда же встретится с нею, и тетя Степанида обещала, что они обязательно встретятся, только пусть это будет попозже, намного позже, когда Василько станет старым. Он тогда не хотел быть старым и, значит, не будет…

Ему захотелось пить. Весь день мучила жажда, но в напряжении боя забывалось о ней. И вот только сейчас, когда он подбивал итоги своей жизни, вспомнилось о воде, и мысль о ней становилась все более невыносимой. Там, в черемуховой лощине, есть родник с холодной влагой, но туда нельзя добраться. Если бы рядом стояла березка и была весна, родничков ему хватило бы — вражеские пули наклевали бы их в белоствольной.

А сок березовый — чудесный. Пьешь и не напьешься. Может, потому, что так медленно капает в банку. Выпьешь, и пока снова набежит, еще сильнее тянет пить…

Как-то с ребятами выбрались весной в лес и забыли с собой ножик. Опомнились далеко от дома, возвращаться не хотелось никому. Внимательно следили за дорогой — может, попадется подходящая железка. Василь увидел под ногами ржавый гвоздь, его подняли, и уже не такой бесцельной казалась прогулка в лес. Выровняли на пне ольховым поленом находку, проделали в корне молодой березы неглубокие отверстия, сорвали по сухому стеблю какой-то травы и тянули сладковатый терпкий напиток. Даже в голове от того смакования шумело. Никогда ему так больше не пилось, как в том весеннем лесу из корня молодой березы…

Он протянул руку, достал сбитую немецкой пулей зеленую, с рыжеватым налетом грушу, надкусил. От горечи свело скулы, облизал шершавые губы, вытер рукавом вспотевший лоб.

Немцы поднялись в атаку. Василь прикипел к пулемету. Еще есть целый боевой диск. А расстояние до врага потихоньку сокращается. Главное, не спешить. Но и не промедлить тот миг, после которого может быть уже поздно. Помни о Мише Смолине!..

Он не стрелял, и немцы двинулись на него беспорядочной гурьбой, толпясь друг перед другом. Все ближе и ближе их лица, искаженные гримасами бешеной радости. Василю слышен топот сапог, ему кажется, что они грохочут по его груди. Раненая рука слегка дергается, но усилием воли удается удержать эту дрожь.

Нервы у немцев сдают, они шагают все быстрее, и вот уже бегут, он слышит отрывистую немецкую брань — все, пора кончать! Нажимает на спуск, из ствола вылетают, сеются веером благословляемые ненавистью пули, и там, где они спотыкаются, падают мертвецы…

На какие-то секунды опередил Василь немцев, лишь на несколько секунд. Потому что сыпануло по нему градом пуль, и в один миг изрешетили они его. Но руки, прикипевшие намертво к пулемету, не выпустили оружие, и уже неживой, он продолжал стрелять, пока боек не ударил по последнему капсюлю последнего патрона.

И долго стояла тишина, пока фашисты наконец не отважились подойти к дичку…

Груша, изуродованная огнем войны, еле оживет после этого. Живой останется у нее только одна ветка, которая будет развеваться по ветру, как зеленый факел.

В честь солдатского мужества прибьют к дереву красную звезду и напишут имя бойца, павшего под ним, и это будет памятником воину.

Будет приходить к дичку рано поседевшая женщина с цветами в руках и долго будет стоять молча, обнявшись с раненым деревом. Но этого он уже не увидит. Слишком много вражеского металла в его теле — может, только в одном дичке больше.

И все же дерево осталось живым: ведь нужно кому-то выжить и поведать, сколько горя должна испытать земля, чтобы быть свободной и непокоренной…

Немудреный мотив

I

Как пустынно нынче на улице — только холод и тьма, деревья с почти голыми ветвями, темные силуэты домов с нечастыми светлыми пробоинами окон; только листва шуршит под ногами и ветер гонится за ней, словно играет в кошки-мышки; изредка вынырнет чья-то тень и торопливо сольется с темнотой. Идешь, и стук собственных каблуков отдается в ушах торопливой погоней. Мостовая в шуршании листопада плывет мимо тебя, как река.

Идешь, и сбывшееся и несбывшееся попеременно мерцают перед тобой, дразнят тебя — несбывшееся почему-то берет верх над явью. А тебе от этого еще больше не по себе, хочется жалости и сочувствия. Так много мечталось, столько было задумано, и вот лишь куцая синица в руках, да и та с ободранным хвостом. А годы уже не юношеские, и на арену выходит иная генерация…

В жизни сплошные неприятности. К неприятностям нужно привыкать, как к переменам погоды, и так же воспринимать их — как что-то неизбежное и преходящее. Ну да, попробуй привыкнуть, когда, кажется, все словно сговорились, чтобы отравлять тебе жизнь — на службе, в столовой, в транспорте, — и даже бездушная электричка с пронзительным визгом уйдет перед самым носом, а ты стой и жди невесть что и кого…

Я возвращался домой поздним вечером, травя себя осенней меланхолией, и дом меня не манил, не влек уютом — возвращался в свою берлогу скорее по привычке, инерции, что ли. В губах у меня тлела сигарета, прибавляя горечи, но я почему-то не бросал ее, упрямо глотая царапающий неприятный дым.

От пустого и безмолвного кинотеатра навстречу мне кто-то медленно шагал. Когда мы почти поравнялись, я услышал негромкую песенку. Наверное, каждому бывают неприятны чужие настроения, когда они составляют контраст нашим: грустные, непонимающе наблюдаем чью-то открытую улыбку или, наоборот, жизнерадостные, возбужденные, словно о коварный камень, спотыкаемся о мрачное, неприветливое лицо. А тут этой простой бодрый мотивчик, эта поздняя песенка прохожего, серого, словно сумерки, расплывчатого, как мгла… Дернул где-то наверное, рюмочку-вторую мужичок, согрел душу, и не пустынно ему, не холодно сейчас. Песенка коснулась слуха, отрикошетила равнодушно в глухие закоулки и исчезла…

II

Задождило, заморосило дни и ночи, и словно одна глухая и недобрая, беспросветная година в жизни. День за днем монотонно, как инквизиторская капель с крыш — хлюп-хлюп… И ночи без сна похожи на ветхую, выцветшую дерюгу. Ни яркий свет комнаты, ни ясные прозрачные картины из уставшего воображения не способны прогнать тоскливую влажность вечеров и хлипкую напасть бытия. В комнате у меня беспорядок, тут и там валяются книги, поднимешь какую-нибудь, и откроется темный квадрат незапыленной территории. В углу над телевизором кружевной антенной густо выткалась паутина, и вообще веет казармой, а не жильем…

И вдруг звякнуло в тиши, которую уже, казалось, не мог разбудить никакой звук, зазвенело раскатисто, словно во все колокола на пасху, — телефон! Женщина, с которой мы мучили друг друга на протяжении нескольких лет, пробуждала из небытия болезненные и милые воспоминания, звала встретиться — а зачем? Уже давно нет двух чутких сердец, согретых нежностью, выгорело и погасло не вчера, а лишь как будто под толстым слоем пепла содрогается что-то в конвульсиях и дышит тяжело, словно еще живет…

И все же одевался и торопился, словно на казнь, ожидание которой измучило сильнее зубной боли, шел и снова пылал и умирал, сухими пошелушившимися губами шептал ей ласковые проклятья, а серый занавес моросящего дождя связывал шаги, охлаждал желания…

На том же самом отрезке дороги между больницей, домоуправлением и кинотеатром попался виденный уже прохожий — и не узнал бы его, если бы не песенка. Бодро постукивая перед собой тонкой палочкой, шел он, подставляя лицо мелким каплям, мурлыча что-то под нос. На этот раз разобрал я и слова. Приблизительно что-то вроде «Солнце выглянет, согреет, и душа повеселеет». Эй, оптимист, не скоро выглянет твое солнце, оно только еще трогается в свой длинный зимний путь… А как и выглянет, что-то уже не застанет под этим небом, что-то безвозвратно изменится, а что-то и пропадет навек…

С измученной душой, тоскующей о забытом тепле, тащился я наугад в тот плачущий вечер, в ту глохнущую ночь.

III

И снова упала на душу равнодушная тишина, похожая на эту белую пленку, которая тщательно покрыла все вокруг. И было тихо, мертво в груди — одеревенело, заледенело, — взгляд безразлично фиксировал белую взвесь, которая плавно сеялась с невидимых в эту пору небес. Снег словно осиял все ямы, бугры и неровности грунта, сверкнул, как случайный прожектор, что-то высветил холодным лучом под сердцем и угас. Словно угас снег, хоть светился и сеялся и доныне, не было уже в его появлении ни щемящей новизны, ни ласкового утешения забывания — и нежданное прикосновение быстро становится привычным, если огрубеет твоя душа.

Привычная дневная усталость вела на своем невидимом поводке в комнату, где незаметно сбылись дни и годы моей жизни, никем не сочтенные и не замеченные, светлые и грустные, ровные и шероховатые, как мельничный жернов.

Из снега вышел ко мне невысокий мужчина в черной фуфайке и серой кепочке. Света угасающего дня и матового отблеска снега было достаточно, чтобы рассмотреть его. Плоское застывшее лицо, немигающий взгляд затерялся в вышине, тоненькая палочка в руках шустро подпрыгивает, ощупывая дорогу, и блеклые губы слегка вздрагивают, рождая знакомый немудреный мотив.

«Да он же незрячий!» — только теперь осенило меня.

Долго стоял и смотрел вслед этому человеку, который отважно держался между берегами бесшабашной, бестолковой и все же — открылось мне в тот миг — прекрасной жизни.

Упругой силой налились мои ноги, выровнялись сутулящиеся плечи, жажда немедленной деятельности вдруг охватила меня. Дома я распахнул на всю ширину окна, принялся приводить в порядок книги, смел паутину в углу над телевизором… Я не знал, что будет завтра, послезавтра и потом, немного спустя, но чувствовал, что жизнь, которая доныне словно замерла и притаилась, еще не исчерпала ни своих задумок, ни обещаний и где-то впереди ожидает что-то неназванно прекрасное, оно придет в свое время, надо только научиться ждать. Надо верить…

IV

Сколько дней пролетело, не помню, но в городских клумбах высевались и выращивались самые разнообразные цветы, — и пусть не все взошли, не все расцвели, пусть били их холода и жара, но все же зеленели и буйствовали во всю силу. Весна шла по земле и не забыла обо мне. В тревожной бессоннице рушился лед холодов, оживали надежды, яснели их юные лики, принося радостное беспокойство.

Мой знакомый незнакомец частенько встречался на пути, я привык к его нехитрой песенке с немудреным мотивом, которым он когда-то так светло растормошил меня.

А потом я его долго не видел (не заболел ли?), и чего-то не хватало мне в тихом течении дня…

Но, как только весна изрядно оперилась, из тонюсенькой худенькой девчушки превратившись в расцветшую молодицу, снова я встретил знакомую фигуру на пути от больницы к кинотеатру. Теплый день, а он все в той же фуфаечке, неторопливо шагает, постукивает палочкой по бордюру тротуара. Так же глаза устремлены в вышину, и солнце греет ему бледное лицо, да только песенки что-то не слыхать.

Дрогнуло что-то у меня в груди, и я негромко начал: «Солнце выглянет, согреет…» Палочка в руках слепого замерла, лицо на мгновение закаменело, голова повернулась в мою сторону. Затем что-то похожее на улыбку пробежало по его лицу, и палочка снова живо застучала по бордюру тротуара. Шагал слепой твердо и уверенно — издалека и не скажешь, что он не видит…

Характер

На станции было холодно и пусто. Гордей зашел в зал ожидания, окинул взглядом несколько казенных скамеек с надписями на спинках — МПС, глянул на бачок с водой, который стоял в углу около печки, — на нем, как и несколько лет назад, висел ржавый замок. Сначала хотел подойти напиться. Но жажда не очень мучила, а у воды в том бачке всегда цинковый привкус… График движения поездов, возле кассы пожелтевшее объявление о льготах для инвалидов на железной дороге — все было как и когда-то. Даже фикус в углу — и тот, кажется, нисколечко не подрос. Гордей тряхнул рюкзаком, укладывая его удобнее на спине, и вышел за вокзал к коновязи.

Там не было ни машин, ни подвод. Но ничего — дорога недальняя, каких-то четыре километра, разве это расстояние? Одно только — темень и грязища. Но если учесть, что он в армейских сапогах, то и это нехлопотно.

И он шел, легко чеканя шаг. Минул колхозное поле, которое отделяло пристанционный поселок от леса, постоял под ветвистым деревом. Хотя была тихая погода, лес едва слышно шумел, глухо звучал басовитой нотой. Откуда взялся этот шум — отзвуки недавней бури, отшумевшего ливня или дыхание листьев и веток?..

Шагнул дальше, и радость заструилась в душе тихо-тихо, будто полувысохший ручей. Вот и село, улица, на которой стоит их дом. Береза у ворот, калитка… Пес даже не залаял на него.

Как когда-то, возвращаясь поздно домой после гуляния, сунул руку в знакомое отверстие в стене, достал длинный металлический ключ, похожий на вопросительный знак. Щелкнула щеколда, окно мгновенно озарилось светом…

Проснулся он по привычке рано, но вспомнив, что отныне — вольный казак, еще немного полежал в постели. Давний и тревожный образ стучался в его память.

Ева!

Нет, он нисколечко не забыл ее: так много связано с этим именем радостного и желанного, только в последнее время, правда, отзывалось оно в нем еще и горечью.

Он думал о ней постоянно, за исключением разве тех минут, когда вел танк на цель, и все помыслы, все желания были сконцентрированы на одном — только бы не подвела машина, только бы малейшая неточность не свела на нет старания его товарищей. А может, и тогда она была вместе с ним, незаметно помогая выполнить солдатский долг…

Утром пришли кое-кто из родственников, узнав о радостной новости. Так заведено уже издавна: банкет не банкет, но и не будничный завтрак. По-настоящему праздничный обед родители устроят несколько позже.

За завтраком люди расспрашивали о службе, дымили папиросами, рассказывали новости. А потом прощались — забот много, день ведь рабочий. Ближайшие родственники — среди них и дядя Опанас — задержались, рассудительно беседовали, прикидывая, где теперь место Гордею, намекали на женитьбу.

Дядя Опанас напрямик сказал:

— Вот бери Евку, да и нечего выбирать. Дом поможем поставить сообща, — и сразу почему-то прикусил язык.

Мать Гордея кинула сердито:

— Что ему Ева… Евка — беспутная девка. Пока близко был — хорошей была, забрали в армию — к другим льнула.

Слова матери жаром обожгли душу. То, что не мог высказать сам, сорвалось с уст матери остро и безжалостно — разумеется, Ева предала не только Гордея, но и ее материнские надежды, ранила ее в самое сердце… Но надо было держать себя в руках, смущенно улыбаться, говорить, что на его веку девчат как макового цвету, что его суженая еще где-то в люльке качается.

И хмель его не брал…

Вышел на улицу, сказав, что хочет глотнуть свежего воздуха. На улице ему встречались и стар и млад.

— С приездом!

— Спасибо…

Встретил Володьку Садового, бывшего напарника по трактору.

— Привет, привет! Слышу, говорят, приехал. И верю, и не верю. А и вправду… Здоровый ты стал! Мне же не повезло, видишь, не брали служить из-за болезни желудка.

— Не горюй, подремонтируют — и ты еще пойдешь…

— Ага, с салагами придется служить!

— Сам ты еще салага… — И вдруг отважился: — Слушай, что все-таки с Евой?

— А что говорить? Знаешь, писали тебе. Поживешь — увидишь. Будто не ладится у нее с кавалером. Теперь одна — ни с кем не ходит… А если тебе очень припекло, оседлаем вечером мотоцикл и заскочим…

Мотоцикл резво бежал по лесной дороге. Влажные запахи леса неслись с мощными потоками ветра, перехватывая дыхание. Хороша быстрая езда — падает под колеса дорога, шарахаются деревья, мигают ветви летучими мышами, а тебе петь хочется. Володя газует еще и еще, и вот они уже вылетают на пригорок, с которого видно, как искрится огнями Пещаница.

Пещаницкие девчата славятся на десятки верст вокруг, и парням не лень добираться сюда из самых дальних сел. Зачастил когда-то в Пещаницу и Гордей. И хотя дорога была неблизкой, раза два в неделю умудрялся побывать в этом лесном селе. Гордой была Ева, сначала и разговаривать с ним не хотела: шла себе молчком к самому дому, а он около нее, как бесплатное приложение, загребал пылищу ботинками. У своего двора девушка торопливо бросала: «Спокойной ночи» — и исчезала за калиткой.

Лишь однажды, когда ночь была тихая и безветренная, а небо глубокое и темное, как дно колодца, — звезды в нем отборные, словно черешни, — Ева покинула Гордея не сразу. Остановилась, прислонилась к калитке, посмотрела внимательно в лицо.

— Ну что ты все молчишь?

— А что говорить?

— Хоть бы сказал, что нравлюсь, что не можешь из-за меня спать…

— Зачем такую чушь плести?

— Тогда почему ходишь за мной — только бы давать пищу языкам?

— Красивая ты, люблю смотреть на тебя, вот и…

— Кто это тебе сказал?

— Сам вижу, не слепой.

— А что же ты нашел во мне красивого, а?

Такое кокетство ему не понравилось.

— А ты не задавайся… И не ходи больше ни с кем. Ладно?

— Это будет зависеть от твоего поведения.

Поведением он пришелся ей по душе. Вот простоял вечер, и в мыслях нету, чтобы рукам волю давать, глупости говорить. Спокойный такой, сосредоточенный. И внешне ничего — нос с чуть заметной горбинкой, глаза темно-карие, как два каштана, смуглый, будто бы всю жизнь провел на морском берегу. А он этого моря никогда и не видел…

В клубе играла радиола. Никто не решался первым выйти в круг. На пороге остановился Гордей, весь в военном, с блестящей полоской значков на гимнастерке. Все взгляды на него. Он немного растерянно пробежал глазами по цветнику девичьих лиц и, увидев среди них знакомое, еще больше смутился.

Ева стояла возле печки и при его появлении побледнела. Через мгновение кровь ударила ей в лицо. Гордей поздоровался со знакомыми, перебросился словом-другим о житье-бытье и почувствовал, что говорит словно не своим голосом.

Ева не отрывала от него глаз. Он боялся посмотреть на нее еще раз. Она была хороша собой и, наверное, знала цену своей красоте. Ей говорили об этом, и он в том числе.

Оборвал на полуслове разговор.

— Скучновато что-то у вас… — И к Володе: —Поехали, что ли?..

Володя как раз беседовал с какой-то блондинкой.

— Сейчас, повремени чуть-чуть.

Гордей быстро вышел из клуба. Зажал зубами папиросу, резко, так что посыпались искры во все стороны, чиркнул спичкой. И не прикурил… Огонек спички озарил ее лицо.

— С приездом, что ли?

— Спасибо, — хрипло выдавил он.

— Почему же не поздороваешься со мной?

— Здравствуй. — Но руку не протянул.

Она подала свою — теплую, сильную и нежную.

Не успел опомниться, как уже шли плечом к плечу по улице.

— Ты возмужал и… похорошел.

— Знаешь, было бы неплохо, если бы ты возвратила мои письма и фото.

— Пусть будут как воспоминание.

— Может, для насмешек?

— Ты понимаешь, это не так просто…

— Ну да, непросто — крутить голову одному, писать в письмах «целую», а целоваться с другим! — почти выкрикнул Гордей.

— И не простишь? — вздохнула Ева.

— Никогда…

Позади загрохотал мотоцикл, и Гордей отступил в сторону, чтобы фары не осветили его рядом с Евой.

Устроился на заднем сиденье, Володя газанул, и мотоцикл рванулся, выхлопами заглушая отчаянное:

— Гордейка-а-а!!!

Прошел день, второй, третий…

Утром проснулся, быстро оделся.

— В контору? — спросила мать.

— Пора.

— Может, погуляешь еще, всю работу разве переделаешь?

— Соскучился я по трактору, мама. Очень соскучился…

— Соскучился, говоришь? — Иван Петрович, председатель колхоза, стучал тупым концом карандаша по столу. — Ну что ж, спасибо, что не возгордился, легкого хлеба не ищешь. Некоторые после армии знаешь какими петухами ходят? И то ему теперь не то, и другое не подходит… Ждал я тебя, Гордей. Новый трактор ЮТЗ получили. При галстуке можно на нем работать. Для тебя держал. Верил, что придешь.

— Спасибо, Иван Петрович…

Допоздна возил удобрения. Делянку отвели и сказали: «Организуй комсомольское звено. С Володькой Садовым в паре будешь. Он давно просится на комбайн. Выращивайте на здоровье картошку. Ну почему не попробовать — будешь иметь работу на целый год. Хозяин поля. Что посеешь, то и соберешь…»

Через несколько дней почтальон принес письмо.

Посмотрел на конверт — Ева!

«Здравствуй, Гордей!

Хочешь сердись, хочешь нет, а пишу тебе. Хочу, чтобы знал всю правду да не слушал сплетни и пересуды про нас с тобой. Ждала я тебя, может, как никто никого еще не ждал. Не было такого дня, чтобы о тебе не думала, писала тебе — сам знаешь — и в выходные, и в будни… Как я тебя ждала, Гордейчик! Казалось, когда ты уехал — осталась я одна на белом свете. И на танцы не ходила, и в кино — разве только на большой праздник загляну. Сяду, письма твои перечитываю да вспоминаю, как мы с тобой гуляли. Казалось, что, если бы могла, полетела к тебе на крыльях… А потом письма от тебя стали приходить все реже. Тебе было некогда, и я стала меньше надоедать. Так год и прошел, я привыкла, что мы в разлуке, и утешала себя, что ждать оставалось все меньше и меньше.

И вдруг ты совсем перестал писать. Я тебе письмо, второе… От тебя ничего. Что же, думаю, очень ты ему нужна, Евка! И я не писала тебе.

Через месяц ты отозвался, ругал меня — такая, говорил, твоя любовь, — солдату некогда, может, учения были или еще что, а ты сразу забыла…

Я тебе все написала, абсолютно все о себе рассказала, о своих сомнениях, а ты снова надолго замолчал.

Приехал в наше село молодой зоотехник. Симпатичный такой, начитанный. Да мне-то все равно… Как бы там ни было, у меня есть парень, думала, ничего плохого друг другу не сделали. Приедет, разберемся, кто в чем виноват.

А он, этот зоотехник, ко мне будто привязался. Куда ни ступи, там и появится. Я прогоняю его, а он снова тут как тут. И так смотрит, так смотрит. Чем-то тебя напомнил при первых наших встречах. Ну не будешь же на человека рычать! Домой меня провожает, говорит красиво — думаю, говори себе, меня от этого не убудет… Клянусь тебе, ни разу не поцеловал меня.

Перевели его в другое село. А я дни считаю, тебя высматриваю. Пишу тебе снова и снова. А письма возвращаются нераспечатанными.

И вот такая встреча… Ты поверил сплетням. Слушай, Гордейчик, забудем все, пусть останется все, как прежде. Я люблю тебя! Приходи ко мне, любимый».

Скомкал письмо, сунул в карман.

Какая она, Ева!..

Долго не мог заснуть этой ночью. А потом — то ли сон, то ли грезы.

…Веял ветерок. Светила луна. Они, как дети, притихли в вишеннике за хатой. В лунном свете бледным, будто меловым, кажется ее лицо, на губах тает улыбка, глаза доверчиво-нежные. Те губы — терпкие, шелковые…

— Хватит, — тихо шепчет Ева, — я и так хмельна…

Даже когда проснулся, все казалось, летает на упругих крыльях.

И снова горькие раздумья. Она расплескала лунное сияние, растеряла его. Он к ней не вернется…

Первый снежок выпал тихо и незаметно. Старики говорили, что покров обязательно укроет землю если не снегом, то листвой. Вышло, что и снегом и листвой одновременно.

В этот день в Миньковцах в каждом доме гостевали. На покров принято звать к себе родственников, угощать всем, что добыто за лето.

Было весело и шумно и в доме Гордея. Пили вишневку, пели песни, веселые и печальные. Когда же неугомонные молодки принялись задушевно выводить:

Хто з любов'ю не знаеться,

Той горя не знае,—

Гордей тихо собрался — и к дверям.

— Что, милок, веселье не впрок? — сказал дядя Опанас и засмеялся.

— Пусть идет, — отозвалась одна из молодок. — Ему с нами, старыми, неинтересно…

Возле клуба было шумно. Еще шел фильм, а во дворе чубатый парень без шапки склонился на скамейке над гармошкой. Несколько пар лихо перебирали каблуками — аж земля гудела. В стороне толпились любопытные. Гордей и сам остановился неподалеку.

— Здравствуй! — жарко дохнуло ему в шею.

Оглянулся — и приветствие застыло на губах.

— Откуда ты взялась?

— В гостях… Читал мое письмо?

— Читал…

— Почему же не отозвался?

— Долго говорить…

— Так почему и не побеседовать? Я не тороплюсь, а ты?

Он неосторожно коснулся ее руки, она поняла это по-своему и просунула ладонь к его запястью.

— Ты уже работаешь?

— Уже.

— На тракторе?

— На тракторе…

— Так и не научился разговаривать…

Они остановились у магазина, вокруг никого. Девушка прижалась к нему, сказала:

— Мне холодно.

— Ну и что?

— Погрей, какой же ты стал недогадливый!

Он взял ее руки в свои, начал легонько, словно нехотя, дышать на них, прикоснулся к пальцам губами — как раньше. Девушка подалась к нему, и он неожиданно для себя крепко поцеловал ее.

— Ты уже не сердишься? — выдохнула Ева.

— Извини, это, наверное, хмель. Пойми, я не могу так легко забыть все. Ты мне не чужая. Но не так это должно быть… В груди я носил бы льдинку… Может, растает, тогда я к тебе приду.

— Я сама приду к тебе, Гордейчик!..

В следующую субботу Ева опять появилась в Миньковцах. Родственники, к которым забежала на минутку, встревожились:

— Что-то случилось?

— Ничего не случилось.

— Тогда садись, ужинать будем.

— Не хочу есть… Пойду сейчас.

— Вот как! Куда же?

— В клуб… Переночую у вас, если вы не против, а ранехонько побегу к коровам.

— Разве у вас клуб развалился?

— А, не спрашивайте…

Что-то в груди Гордея дрогнуло, когда увидел ее, разрумяненную, с глазами, излучавшими радость. «В такую даль, в мороз…»

А через неделю она снова пришла. Добрые люди уже начали хитровато перешептываться. Девушка на это не обращала внимания, топтала тропинку к своему любимому.

При каждой встрече видит Гордей: тает девушка. Не уксус ли случайно пьет, чтобы похудеть, быть такой, как стильные городские девчата? Пощипывает у него возле сердца, а терпит. Встретятся — опять больше молчат. Расскажет разве что Гордей, как удобрения на поля вдвоем с Володькой Садовым возят, щиты для задержания снега ставят. Уже немного осталось той работы…

— Мы на ферме тоже не сидим сложа руки… Неужели у тебя, Гордей, слова для меня ласкового не найдется? Камень, и тот бы уже растаял, а ты… — У нее впервые блеснули слезы.

Гордей неуклюже положил руку ей на плечо:

— Ты не сердись. Характер такой у меня. И сам ему не рад.

Она повернулась к нему, рванула пальто:

— Не веришь, сомневаешься во мне? Так можешь убедиться — не изменяла я. Слышишь? Испугался?.. Эх, Гордейчик, Гордейчик, я ведь тебя такого разлюблю!

Застегивал ей полы пальто, прикрывал от холода, сажал на седые колоды. Обнимал жарко. Но чувствовал — не растаяла льдинка.

Выстрелило в саду первым цветом. За ним, словно белой шрапнелью, начали взрываться вишни, груши, черемуха…

За Миньковцами есть широкий овраг, густо обсаженный черемуховыми кустами. Там на зеленой траве лежал навзничь Гордей, выглядывая первые звезды. Ева сидела рядом, играя ромашкой.

Он коснулся ее руки:

— Что говорит цветок?

— Тайна.

Быстро подошла темень. Небо густо всходило звездами. Ева не успевала их считать…

Забросал, засыпал ее Гордей черемуховым цветом. Пьяная от черемухи, от его поцелуев, тихо смеялась, радовалась Ева. Теперь Гордей ее. Только ее. Теперь они всегда будут вместе…

Черемуха отцвела, зарозовела завязь на вишнях.

— Ты любишь детей? — спросила Ева.

Гордей нерешительно ответил:

— Дети — это счастье…

— Можешь считать себя счастливым…

Он долго целовал ее глаза.

А шел домой — сомнения одолевали. Кто-то из парней в армии говорил, что женщина в отчаянии готова на что угодно…

Зашел в дом, сел на скамью.

— Что такое, сынок?

— На работе допоздна… Потом с ребятами…

— А так ли оно? Говорят, Евка снова к тебе липнет… Совесть потеряла, бегает каждый вечер за десять верст. Смотри, чтобы до беды не дошло. Принесет в подоле, что тогда скажешь?

— Вы, мама, такое наговорите…

Не ужинал.

На следующий день пришел к председателю колхоза.

— А, Гордей… Ну как дела?

— На работе — хорошо… Но у меня просьба к вам, личная. Под Коростенем ведут новую дорогу, на строительстве нужны люди. Хочу поработать там какой-нибудь месяц.

— А как же делянка, участок твой? — укоризненно покачал головой Иван Петрович.

— Это мне просто необходимо. Понимаете? А на поле ребята без меня управятся, не подведут… Я вам вполне серьезно говорю — отпустите хотя бы на месяц. Не отпустите — совсем уйду.

— Не годится так, не годится. Ты подожди… Хорошо обдумал? Действительно необходимо?

— Иван Петрович!

— Ладно, ладно. Нужно — значит нужно. Но ты долго не задерживайся. Хоть к уборке возвращайся.

— Я раньше, Иван Петрович…

Была Ева в клубе, не видела Гордея. Говорили ребята, что куда-то уехал, а куда — никто не знает.

Больше месяца не было Гордея в Миньковцах.

Даже сам удивлялся, как выдержал так долго. Еще когда ехал в Коростень, спохватился, думал вернуться, но уже не хотелось быть смешным в глазах односельчан.

Дорога — это здорово! Перелопатили горы песка, щебенки. Первые бетонные плиты уже легли. Чудесно будет ездить по такой дороге!

Подружился Гордей с парнями. Заприметила его нормировщица Люся. Для него всегда была наготове улыбка, приветливое словечко. Бывало, подойдет к бульдозеру, заберется на сиденье и чуть ли не полдня с Гордеем в пыли и грохоте.

— Почему ты словно напуганный? — спрашивает Гордея.

— Как это так?

— Девчат обходишь десятой дорогой…

— А что мне с ними делать?

— Парень вроде бы и видный…

Гордей не стерпел подтрунивания, грубовато прижал к себе. А она шею руками оплела:

— Приходи вечером к Казацкому ключу!

Он мгновенно отпустил ее. Вот так пошутишь с этими девчатами…

Приехал домой и сразу же отправился в Пещаннцу. Пошел прямо к Евиному дому. Постучал, сказал матери, чтобы вышла Ева.

Она шагнула на порог в скромном домашнем платьице, непокорная каштановая прядь волос упала на щеку… Стояла нерешительно, всматриваясь в темноту. Узнала и молча прильнула к нему. Он гладил ее по голове, вдыхал знакомый запах ромашки. Потом отступил на шаг, словно хотел разглядеть, изменилась ли ее осанка.

— Не смотри так. Я ошиблась…

Гремела музыка, бояре и дружки пели свадебные песни, в горницу вносили каравай. На почетном месте, гордый и счастливый, сидел Володька Садовый возле своей белобрысой жены.

— И когда он успел? — удивлялся Гордей. — Горько! — неожиданно для себя крикнул.

Володя укоризненно взглянул на него и смущенно поднялся, подал руку супруге, наклоняясь к ее лицу.

— Интересно, избавится ли он от своей неловкости хотя бы к нашей свадьбе? — шепнул Еве на ухо Гордей.

Ошибиться адресом

Спать совсем не хотелось. Пассажиры нашего купе за эти несколько суток совместного путешествия произвели взаимный обмен всей наличной литературой, перечитали журналы и газеты, которыми их любезно снабдила проводница, рассказывали анекдоты, закусывали и… зевали, наблюдая за мелькающими пейзажами. До вечера было далеко, как пешком до Китая.

Некоторое оживление в дремотную атмосферу внесла пожилая женщина, которая села на одной из небольших степных станций. Время от времени вздыхая и бормоча что-то под нос, она распихала свой багаж на верхние полки. Управившись с этим, еще раз вздохнула — уже с ноткой облегчения — и в сердцах выдохнула:

— А леший бы ее взял!

— Кого? — сочувственно поинтересовался кто-то из нашей компании.

Женщина помолчала, словно не расслышала, а потом внезапно вспыхнула, как кострица:

— Кого же, как не ту почту, век бы с ней не знаться! Хотя что я говорю — если бы не она, то мне волком вой. Сын далеко, в гости часто не наездится, так хоть, слава богу, письма шлет. Я на нее и не в обиде была. Наоборот — почтальоны для меня самые родные люди. А тут — подвела меня почта. Ну подумайте сами, люди добрые, — сын дает телеграмму, что женится, чтобы приезжала. А мне аж через три дня ее принесли. Пока собралась, туда-сюда — смотрю, приеду под самый занавес.

— Это ничего, тетенька, как раз успеете на крестины.

— Конечно, лоботрясы могут и до свадьбы крестины устроить. Мой сын не такой. Он парень добрый, рассудительный, не хулиган.

— Разве только от хулиганов приносят в подоле?

— A-а, с тобой, видать, поговоришь, как с той зеленой в болоте…

— Это, наверное, вам перед праздником сын телеграмму давал, — отозвался юноша лет двадцати шести, который почти всю дорогу молчал, уткнувшись в книжку.

— Отправлял перед праздником… А что?

— В такие дни почта всегда перегружена. Об этом даже предупреждают, объявления вывешивают: поздравляйте родных и знакомых заранее. В предпраздничные дни на почте работы много. Нужно было сыну вашему «молнию» ударить…

— Да я в этом не разбираюсь…

— Правда, может, сын все правильно сделал, — продолжал парень. — Но ведь столько телеграмм, писем ежедневно идет во все концы, что иногда может получиться недоразумение. Вот так и со мной случилось, — сказал и сразу замолчал.

Борис, кучерявый, чернявый, как цыган, свесил голову со второй полки и засмеялся:

— Нет, ты давай трави дальше. Выдавил слово за три дня и испугался?

— А что говорить?

— Ну, что с тобой натворили почтальоны?

— Ничего интересного…

— А если неинтересно, то немного приври…

— Врать нечего… А рассказать можно. Собственно, ничего удивительного в том, что случилось, нет. Дело в том, что фамилия моя неоригинальна — Гнатенко. А у нас ее полсела носит. Да и имя нередкостное — Петром зовут. Таких Петро Гнатенко в селе наберется с полдесятка.

— А отчество?

— Здесь тоже сложности. Вот, скажем, пишут мне письмо — Гнатенко Петру Кирилловичу. Чтобы покороче было, напишут на конверте «Гнатенко П. К.». А у нас этих «П. К.» — и Павлы Кондратьевичи, и Петр Кузьмич есть, и Панас Константинович… И все Гнатенко. Вот и бывает, что придет письмо и только через неделю попадет в твои руки — пока не обойдет всех тезок. И наоборот — тебе придет почта, а видишь — не твоя. Для ясности кое-кто из наших просит надписывать в скобках на конверте специальность или еще что-нибудь.

— А не проще ли нумеровать дома?

— Теперь за это взялись, официально называют улицы, и не будет путаницы. Но ведь раньше ничего этого не было…

Надо сказать, что после школы я поехал на целину, получил там специальность электрика и работал на хлебоприемном пункте, пока мать не написала, что плохо у нее со здоровьем, просила приехать — самой трудно… Я вернулся и начал работать электриком в колхозе.

Все идет как следует, я доволен работой, отношение ко мне нормальное. Жизнь — как жизнь… А через месяц после приезда получаю письмо. Почерк вроде бы и знакомый, и незнакомый, подписано — Галина Ярославцева. Пишет: хоть бы разочек черкнул о житье-бытье, а то уехал — и ни слуху, ни духу. О себе сообщает, что у нее особых новостей нет, а ребята, с которыми я дружил, переехали в Омск. И добавляет, что адрес мой взяла у них.

Вы, наверное, знаете, что на хлебоприемном пункте работы хватает на весь год. Зерно, полученное от совхозов в период жатвы, нужно пересушить, очистить, отгрузить потребителям, а то, что остается на зиму, должно быть под неусыпным контролем, чтоб не испортилось, не сопрело. А в период жатвы у нас настоящий аврал. На помощь прибывают командированные, студенты, школьники. Сколько людей!.. Кто же из них Ярославцева?

Я напряг память, и как наяву предстало знакомое девичье лицо… Да, ее звали Галиной, работала в столовой нашей. Особенного в ее внешности не было ничего — высокая, длинноногая, худенькая. Ни ярких губ, ни глаз-звездочек. Такая себе обычная девушка. Между тем в ее облике было что-то такое, что не могло оставить равнодушным. Несколько месяцев она мне очень нравилась. Я часто останавливал на ней взгляд, казалось, иногда и на меня девушка посматривала искоса. Но моя стеснительность… Фамилии ее я, правда, не знал, но ребята, с которыми я дружил, действительно собирались в Омск. Вот так вроде бы все и сходится. Я обрадовался и ответил на письмо, не обратив внимания, что в обратном адресе значилось вместо Степнякского хлебоприемного пункта совхоз Степнякский. Но, пожалуй, если бы и заметил это, подумал бы, что она перешла работать в совхоз.

Отправил я письмо и стал с нетерпением ожидать ответ. Снова вспоминал степь в тюльпанах — весной, когда они цветут, там здорово, и простор, простор же какой! И хлеба, хлеба…

Неделя пролетела в ожидании письма. Потом еще одна минула, и я подумал, что никакого ответа уже не будет. Но он пришел, через три дня получаю еще письмо. Потом они посыпались как снег. И все авиапочтой. Вначале сдержанные, они становились все более горячими, нежными. Кому не знакомо чувство, когда тебе исповедуется девушка, приятная тебе?

Но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы в конце концов не заметить несоответствия между человеком, которому адресовалась эта нежность, и моей грешной личностью. Я попросил девушку прислать свою фотокарточку. Фотокарточка не развеяла сомнений. Было что-то в облике изображенной на ней девушки знакомое и словно какие-то другие, чужие черточки виделись. Разве что фотокарточка давняя?

Переписка продолжалась уже полгода. Я привык к тому, что у меня есть друг, душевная девушка, которой можно поверять и свои мысли, и чувства. Иногда думал — пусть это будет не та Галя, которую знал, — какое это имеет значение. Так или иначе в жизнь одного человека входит другой. Одних для этого знакомят специально, иные сходятся на танцах, некоторые просто на улице. А то еще даже по переписке находят себе пару… Для ясности я послал ей свое фото. И все стало на свое место. Галя обиделась — пошутить надумал? «Не нужно мне это чужое фото», — с такой припиской возвратила мою несчастную копию…

Рассказчик умолк, всматриваясь в окно, за которым стлалась степь с кустиками редковатой бурой растительности. У горизонта появилось несколько верблюдов, они важно шли с гордо поднятыми головами. Гнатенко следил за ними, пока они не исчезли из виду.

— Ну а что дальше? — нетерпеливо заерзал на полке Борис.

Гнатенко отвел взгляд от окна.

— Что же дальше… Значит, сомнений не было — Галя ошиблась адресом. Думаю, надо разыскать своего тезку, который бывал на целине. Прихожу в субботу в клуб, и кого вижу — Гнатенко Петра, недавно вернувшегося из армии. Подхожу, говорим о том о сем. «Далеко служил?» — спрашиваю. «На целине», — отвечает. Выясняется, неплохо знает Астраханский район. «А в Степняке бывал?» — интересуюсь. «Конечно, — говорит, — мы там целый месяц зерно возили, помогали совхозу». Значит, были мы соседями. «Хорошие там девчата», — бросаю слова наугад. «Неплохие, — отвечает тезка, — была там у меня одна, Галиной звали». — «Не Ярославцева?» — уточняю. «Ярославцева! А ты откуда знаешь?»

В тот вечер я отдал ему пачку писем, хотя и жаль их стало. Просмотрел он несколько штук и говорит: «Знаешь что, оставь их у себя, они больше твои». — «Нет, — отвечаю, — письма твои». — «А, не хочу я с ней канителиться!» — отмахнулся тезка. Я возмутился — так напиши ей об этом. «Ты и напиши — столько ведь переписывался!»

Честно говоря, хотелось мне стукнуть его. Но ведь это не метод… Делать нечего, вымучил я жестокую отписку — так и так, мол, мы оба жертвы недоразумения; но, между прочим, если желаешь переписываться со мной, а не с тем, за кого принимала, то пожалуйста. Кстати, добавляю, тот Петр Гнатенко, которому ты адресовала свои письма, не хочет больше тебя знать.

— Но неужели по почерку не могла она догадаться, что ты — не ее знакомый? — удивился Борис.

— В том-то и дело, что все ее письма от самого первого попадали ко мне, а раньше они не переписывались.

Вскоре после того, как написал о нашей ошибке, я получил вызов на телефонный разговор с Галей. Как видите, очень близко приняла все к сердцу. Я решил с ней переговорить, чтобы окончательно поставить все точки… Во всяком случае, по голосу должна определить, что я не тот, за кого она меня принимала.

Но разговора не получилось. Как только телефонистка соединила нас, Галя стала упрекать меня, зачем я написал ей такое, неужели я совсем бессердечный. Я говорю, что написал правду. На проводе — треск и далекие слезы. Вмешалась телефонистка, говорит: «Житомир, Житомир, успокойте абонента!» А как я ее успокою? Кричу — хватит плакать, а то брошу трубку. Она вроде успокоилась, а потом спрашивает так доверчиво-беззащитно: «Петя, ну скажи — это ты?» — «Нет, — говорю, — не я». И, понимая, что несу чепуху, поправляюсь: «Я, — мол, — конечно, только не совсем точно, немножко не тот». Словом, запутался так, что уже не могу различить, кто я на самом деле и какое отношение имею к той девушке.

Так мы толком и не объяснились — время разговора вышло. Пришел я домой, и такая меня досада взяла — все вроде слышу ее по-детски доверчивое: «Это ты?» Чуть не начинаю верить, что я — это я, то есть тот, кого она знала. Чувствую себя виновным… А через несколько дней снова письмо. Хотел не распечатывать, отошлю, думаю, обратно или занесу своему тезке. Но разве это поможет? Все-таки разорвал конверт, вынул лист, бегло просмотрел, и буквы перед глазами запрыгали. «Не мучай меня больше. Не приедешь — не знаю, что с собой сделаю», — писала Галя.

С этим письмом побежал я к своему злополучному тезке. А он, говорят, куда-то уехал. И надолго… Рассказываю своей матери обо всем, как есть. Мать сразу не поверила: сынок, мол, сынок, до чего же ты дожил, девушку с ума свел и врешь старой матери. Поезжай, говорит, к ней и смотри, чтобы все было хорошо.

И вот я в дороге…

Пораженные этой удивительной историей, мы сразу не могли промолвить и слова. Поезд Киев — Павлодар гремел на стрелках, одолевая рыжеватую казахстанскую степь, то ускоряя, то замедляя бег.

— Ну и что ты ей скажешь, когда увидит, что ты не тот, за кого она тебя принимала? — первым нарушил молчание Борис.

— Не знаю. Приеду, посмотрю… Тут, видимо, не только Галя. Степь стала мне бескрайняя сниться и люди, которых там узнал.

С этими словами он потихоньку достал свой чемодан с верхней полки.

— Ну, бывайте все, мне скоро выходить, — сказал и начал пробираться к выходу.

— Встречаются же чудаки на свете! — вздохнул Борис, поправляя свою подушку. — Я, например, хлопец отчаянный, но чтоб такое… Ехать за тысячи километров, не зная к кому?!

Поезд замедлил ход. Мы припали к окнам, наблюдая за нашим попутчиком. Парень остановился на перроне, поставил чемодан и начал оглядываться по сторонам. Однако к нему никто не подходил, и он стоял, ощупывая взглядом лица незнакомых людей…

Об авторе

Петр Федотюк родился в 1942 году в селе Литки на Житомирщине. По окончании средней школы работал на строительстве доменной печи в городе Жданове и целлюлозно-картонного комбината в Астрахани, в геодезической экспедиции в Каракумах. Закончил факультет журналистики Киевского университета. На украинском языке издал три сборника рассказов.

Content

Федотюк Петро Кузьмич Ловец птичьих голосов

Приснились мне звезды

Тоньше паутинки

Ловец птичьих голосов

Свадебное путешествие без любимой

Дичок

Немудреный мотив

Характер

Ошибиться адресом

Об авторе