Александр Марков

Европейская классическая философия

От автора

Предлагаемая книга – краткое изложение того, как думали философы, которых мы называем западными: от Аврелия Августина до Карла Маркса и Эдмунда Гуссерля до наших дней. Хотя мы ориентируемся на магистральную линию философии, объясняя, что сделал Фома Аквинский, что – Бэкон, а что – Декарт, мы раздвигаем привычные географические границы: из книги вы узнаете, какой вклад в общее дело внесли венгерские, финские, хорватские, греческие, португальские и другие философы. А также мы рассказываем про то, как по сей день продолжаются споры, которые на первый взгляд кажутся достоянием прошлых веков.

В этой книге нет биографий философов, нет их афоризмов и мудрых мыслей, точнее, есть, но только когда этого требует изложение материала. Но в ней есть другое: реконструкция того, почему каждый из философов задумался именно над этой проблемой, что его или ее озадачило, что мучило, и как сомнения и решения одного философа разделялись другим или другой. Изложено это не только по географическому признаку, но и гендерному: много внимания в книге уделено деятельности женщин-философов.

Так что эта книга – не просто краткая (хотя мы постарались не упустить ничего важного) и популярная история западной философии, но учебник мысли. Мысли, которая продолжает тревожить и сегодня; мысли, которая не является просто рабочим инструментом философа, его или ее аргументом, потому что мысль нельзя превращать в инструмент; мысли, которая захватывает философа, становится для мыслителя проблемой. Мы войдем в философию и начнем о ней думать.

Мы убеждены, что такое изложение поможет запомнить особенности мысли каждого философа при подготовке к экзамену.

Некоторые считают, что раз философия – самая строгая наука, то она должна быть изложена сухим языком. Наша книга написана просто и изящно. Насколько это получилось, решать читателю. Вместо долгой аргументации, которая бы захватила не предназначенный ей объем книги, ограничусь словами античного платоника Апулея:

«Я пил и из чаш других в Афинах, из поэтической – фантазии, из геометрической – блеск, из музыкальной – сладость, из диалектической – суровость, но лучше всего из чаши всей философии – потому что она неисчерпаема и наполнена нектаром [т. е. бессмертием]. Эмпедокл пел поэмы, Платон – диалоги, Сократ – гимны, Эпихарм – ритмические произведения, Ксенофонт – исторические, Кратет – сатирические: а ваш Апулей почтил всех десятерых муз с равным усердием и старанием, возможно, проявляя больше решимости, чем способностей, но ведь именно решимость только и может снискать похвалу»[1].

Мне посчастливилось общаться с теми философами, нашими современниками, на которых я ссылаюсь, или хотя бы переписываться с ними. Без этих встреч книги бы не было. Книгу посвящаю женщинам-философам, знакомство с которыми считаю своим счастьем.

Глава 1

Где живет западная философия

Как в Европе появилась университетская философия и какие проблемы она поставила

В истории западной философии некоторые ее направления, например немецкий идеализм Гегеля и Шеллинга, получили название «классической философии». Основоположник этого идеализма – Кант, который выступает как бы законодателем. А что следует строгим законам, то и классика. Некоторые направления, скажем, эмпиризм, позитивизм, сенсуализм, создавали свою классику – сочинения, в которых это учение излагалось наиболее полно и последовательно.

Средневековая философия – патристика и схоластика – имела свою классику: комментируемые тексты. Так, схоластика комментировала Аристотеля, которого называла просто философ, как мы можем, процитировав Пушкина, сказать просто «по словам поэта».

Обо всех этих эпохах и направлениях мы будем говорить в этой книге, поэтому не надо бояться, если некоторые из названных слов для обозначения философских школ и направлений еще неизвестны. В нужном месте мы объясним все во всех подробностях. Сейчас нам важнее другое: в некотором смысле вся западная философия – классика, потому что в ней не было ни одного сколь-нибудь заметного мыслителя, который не обосновывал бы свои решения так, чтобы другие могли за ним это повторить, воспроизвести, принять его аргументацию как блестящую, а если и поспорить с ним и не согласиться, то лишь потому, что философия в своем познании идет все дальше.

На первый взгляд, ответить, что такое Запад, нетрудно – это земли под властью Римской империи или государств, возникших на ее месте. Становится понятно, почему к Западу относится Бразилия – бывшее владение Португалии, но не Япония и Южная Корея, при всех их успехах в области наук и технологий. Мы отличаем тем самым наследие Римской империи от наследия Арабского халифата или Японской империи. Но при этом Индию или страны Африки мы не отнесем к Западу, хотя они были колониями западных стран, потому что они и в колониальное, и в постколониальное время создавались как заведомо к Западу не относящиеся. Россия относится к Западу как полноправный участник западной политики, но, если взять искусство большинства регионов России, оно не будет воспринято как западное.

В свое время монголы, восприняв многое от китайцев, принесли нам почтовое сообщение, организованное лучше, чем где-либо на Западе, но эту лучшую организацию мы не назовем западной при всей ее эффективности.

Трудно также отнести к Западу Грузию, Армению, Израиль или христианские общины Ближнего Востока, потому что сразу возникает мысль о том, что в системе производства и распространения знания (или искусства) связывает этот не ярко выраженный Восток с Западом.

Так что же делает Запад Западом?

Если мы посмотрим на университеты Индии или Африки, философский или любой другой факультет, мы увидим, что сходства с Западом там будет гораздо больше, чем различий. Получается, что западная философия – университетская философия. На это найдутся возражения, что некоторые выдающиеся философы, такие как Фичино или Лейбниц, не были связанны с университетами, но создавали собственные академии, или такие как Шопенгауэр и Ницше (о них мы тоже подробно поговорим), которые просто покидали университеты, погружаясь в частную жизнь.

Многие мыслители, начиная с первого античного философа природы Фалеса Милетского до нынешнего президента Франции Э. Макрона, были успешными государственными деятелями, министрами, советниками или даже предпринимателями. И хотя некоторые из них преподавали и даже имели учеников, они не видели необходимости в систематическом преподавании своих достижений.

Выдающиеся русские философы Владимир Сергеевич Соловьев в XIX веке или Алексей Федорович Лосев в XX веке хоть и читали лекции в университете, но не имели свободы в выборе курсов, и ничем не защищенные от нападок коллег были вынуждены делать длительные перерывы. Это происходило из-за того, что в российских университетах не было богословских факультетов.

На Западе свободомыслящие философы могли конфликтовать с богословами, но тем не менее обращались к ним как к арбитрам. Например, для внеконфессионального Хайдеггера была важна позиция крупнейшего богослова Рудольфа Бультмана (1884–1976) по вопросу фактичности евангельских событий.

Большей частью русские философы были вольными лекторами, влияя на аудиторию своими статьями, а не систематическим преподаванием. Это также подвергает сомнению роль университета как средоточия философской мысли.

По-разному могло пониматься место философии и в самом университете. В средневековой модели, просуществовавшей с некоторыми изменениями до начала XIX века (хотя созданные в эпоху Контрреформации коллежи, соединившие черты среднего и высшего образования, были альтернативной университету), философский факультет был подготовительным для трех других факультетов: богословского, юридического и медицинского. Иначе говоря, философия понималась как общее образование, формирующее навыки мышления, рассуждения, исследования, которые потом могли пригодиться в выбранной профессии.

Такое понимание науки сохраняется в современных американских университетах: в них господствует аналитическая философия, в центре внимания которой находится логика. Эта философия настаивает на ограниченности языка для правильной формулировки философских вопросов и на необходимости критической проверки любых суждений. Те, кто учится философии, впоследствии может продолжить обучение в магистратуре бизнес-управления или юриспруденции, поэтому им прежде всего требуется строгая логика и умение обходить те или иные языковые ловушки. Им нельзя принимать особенности языкового выражения за истину, иначе юрист поддастся произвольной интерпретации закона, а бизнесмен неправильно истолкует ту ситуацию, в которой оказался, опираясь на незрелые метафоры.

А в средневековом университете философия включала любые науки о природе, поэтому естественнонаучное знание даже может считаться сейчас частью философского знания.

Фридрих Шлегель (1772–1829), один из основателей немецкого романтизма, считал, что философия, обитающая на высотах духа, должна находиться на вершине университетского образования. Пусть студенты заканчивают разные факультеты, но в конце обучения им требуется курс философии, чтобы понять, что учились они не зря, и изученные ими понятия и разряды мысли имеют отношение не только к их роду занятий и профессиональным интересам, но и к познанию всего мира как такового и общению с этим миром. Отчасти этот идеал реализован в нашей стране: в философскую аспирантуру иногда идут выпускники, которые получили диплом по физике, химии или, например, филологии.

В некоторых странах, например во Франции, высшее образование – это постоянное совершенствование в профессии, поэтому общее изучение философии проходит в старших классах школы. Если кто-то специализируется по философии в университете, то исследуется не какой-то отдельный вопрос, а осваиваются навыки публичной аргументации по разным основополагающим и историческим аспектам философии, чтобы доказать любой комиссии, что ты профессионал высокого класса не только в области дела, но и в области самой мысли. Поэтому современный французский философ обычно очень эрудирован, умеет выступать перед самой разной публикой, хочет влиять на образ мышления современников и даже на политику.

В большинстве стран Европы философия – университетская специализация: выпускники философских факультетов становятся преподавателями, консультантами или писателями. Но это не значит, что студенты других факультетов проходят мимо философии. Они слушают или философские курсы, или курсы по другим дисциплинам, связанным с философией: это может быть общая психология, теория кино или методы изучения истории.

Студенты технических специальностей вполне могут выбрать, скажем, историю науки в контексте истории культуры, философию природы или практику ведения диалога. В России студенты любых специальностей слушают курс философии, хотя его содержание может и не охватывать всех философских вопросов. Обязательными частями такого курса являются краткая история мировой философии, включая восточную; основные проблемы философской теории, как они были сформулированы классическим немецким идеализмом (дух и материя, сознание и самосознание, мысль и язык и другие), а также современная философия науки.

В некоторых странах, например в Германии, философские факультеты рассматривают себя как мост между естественнонаучным и социальным знанием: только философы смогут достаточно уверенно отличить, чем законы природы отличаются от законов общества. В Великобритании философия понимается как отчасти экспериментальное знание, производящее эксперименты не только с природой, но и с мышлением. Во Франции особое внимание философии уделяют гуманитарии: философия учит добиваться целей при обладании минимумом ресурсов: когда у тебя нет ни лаборатории, ни производства, а есть только бумага и карандаш и умение выступать перед публикой.

Но какой бы ни была модель философского образования в университете, никогда влияние философа не ограничивается его или ее непосредственными учениками, оно распространяется косвенно на весь университет. Это может быть живой интерес коллег к достижениям философов, может быть определение структуры программ и даже устройства досуга студентов, может быть постановка острых вопросов для дискуссий или влияние на культуру дискуссий во всем университете. Как бы там ни было, университет оказывается главным местом для философии, ее домом и ее лабораторией. Именно в университете философия становится «западной», даже если это философия Конфуция или Ибн-Сины (Авиценны) – она становится предметом формулировок, обсуждения, пересказа, спора, применения. Она уже не просто благоговейно передается от учителей к ученикам и определяет образ жизни, она становится частью университетской культуры, включающей и спор, и убеждение, и удивление, и сомнение.

Мы уже упомянули выражения вроде «философия Конфуция» или «философия природы», или «философия права». Такие выражения понятны в контексте западной философии, но были бы непонятны в античной (и той части средневековой философии, которая прямо наследует античную) или в арабской философии. Для нас это разделы философии: эта наука настолько могущественна, что вобрала в себя учения Платона и Конфуция; что может изучать право и искусство как отдельные разделы; ей подвластны даже философия человеческих отношений или сложных социальных систем. Везде философии есть что сказать. В античности эти выражения были бы поняты иначе: философия права означала бы не философское теоретизирование о праве, но способность права быть философским, стать носителем философии; как и, например, философия политики означала бы не взгляд философа на политику, а способность строить политику на философских основаниях, как это было у Платона. Философией человека назвали бы не исследование человека, а способность каждого из нас жить жизнью философа: именно в этом смысле «философией» в христианских кругах могли называть добродетельную или монашескую жизнь. Тогда как университет со своими лекциями, дисциплинами, исследовательскими программами навсегда изменил смысл слова «философия».

В отличие от других средневековых корпораций со своими цеховыми секретами, университет был открытой корпорацией, доступной для всех, кто смог сдать экзамен. Так, университет стал первым местом научной публичности. Потом эта публичность далеко не всех радовала: например, для ренессансных гуманистов она была грубоватой, а для королевских дворов новой Европы – слишком консервативной. Поэтому как альтернатива университетам создавались разные академии, как более свободные научные кружки, где можно было вести себя смелее, чем в университете.

Скажем, в Италии академии часто носили шуточные названия, например Академия отрубей во Флоренции, созданная в 1583 г. Они имели свои обычаи и ритуалы. А Лондонское королевское общество, открытое в 1660 г., оказалось в авангарде новых естественных наук, признавая не авторитеты, а только эксперимент. Кому не нравилось, что в университетах учат по книгам, те создавали академии и лаборатории. Созданная в 1887 г. лаборатория Луи Пастера, как показал ее современный нам историк науки Бруно Латур, имела успех не потому, что получила хорошие результаты в борьбе с болезнями, но потому что была устроена не как университет, а как бюро, и поэтому легко взаимодействовала с государственной бюрократией. Но важно, что университет был публичным пространством; а что это такое, поясню одним примером.

В 2000-е годы одна молодая исследовательница написала про торговые центры как публичное пространство: туда может прийти кто угодно, найти себе досуг по душе и просто пообщаться, ничего не покупая. На это старший коллега возразил, что торговый центр вовсе не так свободен – он рассчитан на то, чтобы люди покупали, заманивает их в ловушку и контролирует их перемещение и совсем уж неудобен для свободного общения: и стулья расставлены, и освещение поставлено так, чтобы посетители общались недолго, а шли бы, скорее, за покупками. По сути, оба правы, просто смотрят на вопрос под разным углом, исходя из личного опыта или опыта своего города. Для молодой исследовательницы важно, как молодежь может присвоить себе чужое пространство, скажем, сесть за столики, предназначенные только для еды, и начать переписывать конспекты друг друга. А для старшего ее коллеги, давно уже преподавателя, важно, что есть нормы дисциплины везде – и в университете, и в торговом центре. Только в университете они подчинены поиску истины, а в торговом центре – коммерческим задачам этой организации.

Заметим, что для обоих оппонентов торговый центр – место, где могут появиться студенты, и о студентах они думают больше, чем о других посетителях, только по-разному понимают отношения между студентами и этим пространством.

Средневековый университет, бесспорно, был публичным пространством, самым открытым местом в городе, где можно было встретить студентов из любых стран и краев, любого происхождения и воспитания. Единство этого публичного пространства поддерживалось культурой диспута: средневековые диспуты на защите диссертации или же между профессорами могли длиться несколько дней, хотя чаще не больше дня – по библейскому завету примиряться до заката солнца. На диспут мог прийти кто угодно, как и на лекции, то есть чтения: в такой открытости профессоров окружающему миру опять же видели выполнение требования апостола давать ответ о содержании веры любому спрашивающему.

Об университете как о публичном пространстве говорит слово «кампус», впервые употребленное в Принстонском университете, созданном в 1746 году в Америке. Кампусом, буквально лужайкой, в древнем Риме называли центральную часть Форума: на Форуме находилось множество храмов и лавок, а центральная часть была свободна, и там могли проходить любые обсуждения и дискуссии. Так и в Принстоне: в центре корпусов различных факультетов был кампус, где представители разных специализаций могли сойтись и обсудить вопросы, как научные, так и административные.

Итак, университет – не просто место, где одни учатся, а другие учат. Это место «современности» в том смысле, что любое знание не существует только как когда-то полученный вывод, но как то, что может быть употреблено прямо здесь и сейчас независимо от того, как задумывал употребление этого знания тот, кто его добыл. Чтобы пояснить эту мысль, приведу еще один пример. В одной дискуссии профессиональный искусствовед возмущался комментарием знатока искусства, восхищавшегося воздействием эффекта прямой перспективы в ренессансных произведениях. Профессионал указывал, что для ренессансного живописца важны сюжеты, тогда как перспектива остается служебным техническим приемом. Благочестивый живописец думал о Благовещении, а не о схождении точки на горизонте.

Но можем ли мы сказать, что в произведении искусства есть только то, что даже не вкладывает, а просто оценивает в нем художник? Или все же наша современность, в которой мы задеты данным произведением искусства, тоже имеет значение? В университете во все века существовали «антикваристы», консерваторы, допускавшие для вещей только те смыслы, которые в них вложены с самого начала, и «модернисты», творческие люди, смотревшие, как разные смыслы работают прямо здесь и сейчас. Этих людей разъединяет все, а объединяет лишь одно – критическое мышление: ничего не принимается наивно, пока мы не поняли, по каким законам это работает и при каких условиях может существовать, а при каких – нет.

Особенности средневековой философии

Критическое мышление, которое часто называют главной особенностью западной философии, проще всего представить, как умение отличить истинные суждения от ложных, даже если последние имеют вид истинных. Например, суждения «Люди равны от природы» и «Люди неравны от природы» – оба кажутся истинными: они построены одинаково и могут собрать в свою пользу многочисленные примеры и доказательства. Тем не менее первое суждение истинно, а второе – ложно, потому что в первом случае мы имеем дело с устойчивым свойством природы, проявляющимся, скажем, в равенстве всех перед смертью, а во втором случае незаконно связываем два несовместимых понятия, социальной практики (неравенства) и природной жизни, которые не могут быть внутри одного суждения.

Так как все люди приходят к суждениям с различным опытом, общность суждений представляет собой не обобщение опыта или приведение его к какой-то усредненной форме, но отношение, при котором критическое принятие позиции другого оказывается и частью твоего критического мышления. В данном случае человек оказывается и субъектом критики, осуществляя критическое мышление, и объектом критики как способный воспринять предпосылки чужого мышления как задевающие его.

Установление причинных отношений между явлениями – главная задача разума. Различение ума и разума – одно из важнейших положений западной философии. Ум – начало созерцания, ум проникает в сущность явлений, ум позволяет осмысливать общие законы существования. А разум – начало различения, разум позволяет отличить частную закономерность от общей, отдельный случай от повторяющегося, содержание нашего знания от текущей его формы. Поэтому ум можно отождествить с совершенством бытия, а разум – с присутствием, участием в тех вещах, которые он познает, их формулировкой и выражением.

В средневековой философии Бог как совершенный ум понимался и как совершенство бытия, и как совершенство добра и красоты. Для нас эти отождествления не вполне убедительны: мы скажем, что красота относится к ведению вкуса, добро – к социальному регулированию, а бытие настолько несомненно, что никак не зависит от нашего индивидуального или социального опыта. Но для средневековой философии умопостигаемое бытие заведомо содержит в себе «модусы» (способы осуществления) и добра, и красоты. Если Бог карает грешника, то потому, что способ осуществления добра включает в себя и наказание зла.

Именно этим объясняется главная особенность средневековой философии: в ней причины всегда выше и больше следствий. Мы привыкли к тому, что большие следствия получаются из маленьких причин: крошечный вирус причиняет серьезное заболевание, а из простейших форм жизни развиваются все более сложные. В средневековом мышлении не так: Бог как полнота бытия оказывается причиной частных вещей и явлений. Причина – это не просто повод, это основание существования, даже если это основание находится высоко в небесах, оно должно быть тверже, чем то, что на нем основано.

Также иначе в эпоху создания университетов понималась истина. Для нас истина – правильное утверждение или совокупность правильных утверждений. Представить, чтобы истина была живой, деятельной, меняющей мир, нам трудно – разве что мы на основании истины сформулируем норму, согласно которой мы будем преобразовывать окружающий мир. Но средневековая истина – это полнота существования. Бог не просто «есть» как таковой, он «существует» в полноте своего бытия, и это существование и есть истина. Поэтому истина никогда не познается до конца, но при этом Бог познается и познается как истина, и это познание дает счастье познающему. В западном богословии истина оказывалась в чем-то близка аристотелевскому понятию «энтелехия» – окончательный вид существования вещи, а в византийском богословии, в конце концов, была сближена с другим аристотелевским понятием – «энергия», постоянная деятельность Бога, отличающаяся от сущности и познаваемая при этом как несотворенная, раз познается истина, а не содержание.

Слово «сущность» также нуждается в объяснении. Мы часто отождествляем сущность с содержанием и с родовой принадлежностью. Например, говорим, что сущность апельсина – это что он фрукт. Точно так же мы часто отождествляем смысл с использованием, скажем, говорим, что смысл автомобиля – в том, что мы можем на нем ехать. Но для средневековой философии сущность предшествует делению вещей на роды и виды, а это деление на роды и виды устанавливает смысл, а не сущность. Средневековый богослов или философ сказал бы, что сущность апельсина – в том, что он сотворен Богом, а смысл апельсина – в том, что он существует не в единичном экземпляре, но как вид.

Западные средневековые философы, например Фома Аквинский, строго разделяют «сущность» и «существование». Первое – ответ на вопрос «Что?», а второе – на вопрос «Как?» Например, сущность человека – быть разумным существом, а существование человека – осуществление его разума, способность понимать и постигать вещи. Знание сущности помогает нам отличить одну вещь от другой, тогда как знание существования позволяет понять, как именно эта вещь может и действовать среди других вещей, и вообще быть среди других вещей.

Для отдельной вещи существует слово, которое означает самостоятельное существование: «субстанция» по-латыни, «ипостась» по-гречески, буквально, «состоятельность». Одна сущность может быть у нескольких самостоятельных существований: скажем, людей много, но каждый из них – человек. Сущность Бога одна, но Отец, Сын и Дух существуют самостоятельно, хотя, в отличие от людей, обладающих каждый своими уникальными свойствами, лица Троицы направляют свои свойства друг на друга: если Отец рождает Сына, то Сын рождается от Отца. Иногда как синоним употреблялось слово «лицо»: имелось в виду юридическое понятие правомочного лица, способного самостоятельно действовать, юридической полноты прав, для осуществления которой и нужно быть опознанным как отдельное «лицо».

Но как быть с тем, что, скажем, человек состоит из тела и души? Душа включает в себя и ум, и разум с чувствами, и волю, а тело растет, меняется, умирает. А все очень просто: они не только «связаны» друг с другом, так что только смерть их разлучает, но они находятся в отношении друг с другом, и главное в них – не как им быть, а как им относиться друг к другу. Душа придает телу форму, и когда душа покидает тело, оно утрачивает свою форму, разлагается. И тело оказывается подспорьем души, она чувствует с помощью тела, пользуется телом, и тело позволяет душе жить среди вещей и существовать полноценной жизнью.

Получается, что если душа и тело находятся в некоторых отношениях, то отношения между вещами, не так связанными, определяются уже их принадлежностью к определенной понятийной категории, их интеллектуальным содержанием, способностью вынести о них категориальное суждение: это сотворено, это отдельно, а это бывает. Такое представление о наличии кроме категорий как логического инструмента упорядочивания еще и категориальных суждений (предикабилий), связывающих вещи как способные находиться в какой-то связи, было утрачено в новой философии. Поэтому приходилось вводить разного рода замены: всеобщие законы природы, как это сделал Ньютон; непосредственную волю Бога; чтобы вещи были такими, а не другими, вели себя именно так, а не иначе, как Беркли и Мальбранш; достаточное основание существования, как Лейбниц; «трансцендентальный синтез апперцепции» (восприятие всех вещей связанными как способных себя связать в том числе в нашем понимании), как Кант.

Такой поворот в философии сказался и в науке, когда эксперимент стал главным способом придать суждениям общеобязательность, показать, что они действительно работают и в искусстве, где стала цениться творческая индивидуальность, а не решение задач внутри готового канона. Меняется сам стиль философской работы: из философии нового времени уходит комментарий как постоянное уточнение собственной позиции, напротив, любая философская позиция должна держаться на собственных основаниях и быть изложена в ярком и убедительном выступлении. Если философ нового времени и пишет примечания, как Гегель, то только благодаря индивидуальной склонности воспроизводить интеллектуальные обычаи прежних эпох, а не в силу профессиональных требований к философу.

На первый взгляд при переходе от средневековой к новой философии мало что меняется: для старой мысли нормативно различение между умопостигаемыми и чувственными вещами, но и Кант различает умственное (ноумен) и чувственное (феномен). Мы и в нашей бытовой речи никогда не спутаем умственное построение и ход событий в окружающем мире. Но для средневековой мысли умственное – высшая реальность, это те вещи, которые любезны уму, любимы им и пробуждают любовь. Даже если это этически дурные вещи, как падшие ангелы или страсти, все равно только любовь может оценить их безобразие.

А у Канта умопостигаемой может быть любая вещь, раз она является предметом не только использования, но и созерцания, опознания ее в качестве вещи. Кант ее так и называет – «вещь в себе», или правильнее было бы перевести «вещь сама по себе», «вещь как она и есть». Никакого ценностного преимущества небесных вещей над земными у него нет. Там, где средневековая мысль говорила о восхождении к высшим сущностям, новая мысль говорит о самих условиях, при которых мы можем познать какие-либо сущности. После Канта философы могли уже спорить, дает ли, например, искусство или правильная формулировка доступ к реальности как таковой, или мы можем располагать только теми данными разума в отношении реальности, которые у нас заведомо есть, но уже нельзя было просто говорить, что высшая реальность настолько ценна, что она становится привлекательна для нас и влечет к себе и возвышает. Можно было такое утверждать, но при одном предварительном условии, что мы полностью разобрались с возможностями и ограничениями нашего познания.

Иначе в новой философии понимается истина: не как достояние реальности и ума одновременно, но как такое отношение к вещам или такое суждение, которое не окажется опровергнутым при дальнейшем развитии этого отношения или раскрытии этого суждения на последующих примерах. Истина старой философии состояла в созерцании, а новой философии – в непротиворечивости самих условий созерцания.

Сразу уточним, что слово «созерцание» в философии никогда не означает просто любопытство или ленивое наблюдение. Напротив, созерцание – напряженное интеллектуальное переживание, позволяющее видеть действия и сами условия этих действий. Только созерцание в старой философии – это созерцание прежде всего действия, происходящего в области вещей разных видов, что с ними может еще произойти, тогда как в новой философии созерцание – исследование самих возможностей вещей стать предметом созерцания.

Средневековую философию иногда называют служанкой теологии, что верно только в одном смысле: теология, она же богословие, понималась не как формулировка готового церковного учения, но как возможность средствами разума созерцать те вещи, которые для философии проблема, а для теологии – непосредственный опыт, такие как милость Божия. Тогда философия созерцала, а теология переходила от созерцания к самому предмету созерцания.

Слово «теология» появляется во времена Платона и означает рациональное учение о богах в противовес мифологии, состоящей из противоречащих друг другу сказаний, отличающихся от одной области к другой и потому не поддающихся непротиворечивой систематизации. Как языческая, так и христианская теология – точная наука, как и математика, она исходит из аксиом (догматов) и на их основании строит теоремы (богословские рассуждения).

Языческая теология была по преимуществу катафатической, выводившей порядок богов из их свойств. Христианство, как и вообще монотеистическое богословие, не могло довольствоваться только катафатикой, одними положительными утверждениями о свойствах Бога, ведь тогда получилось бы, что Бог может быть сведен к отдельным свойствам, каждое из которых принадлежит порядку сотворенного им мира, а значит, не может передать всемогущество Творца. Так появилась апофатическая теология, задача которой – сказать, чем Бог не может быть. Если мы говорим «Бог вечен», то это еще катафатическая теология, мы приписываем Богу какое-то свойство, которое как-то сами постигаем и классифицируем, и значит, чтобы наше высказывание было достаточно почтительно к Богу, мы должны понимать, что мы работаем с некоторыми знаками, и знак «вечность» помогает лучше постичь Бога как еще и всемогущего создателя, а не только вечно существующего. Тогда как если мы скажем «Бог выше всякой вечности и всякого времени», мы окажемся уже в апофатической теологии, отрицающей любые готовые знаки и постигающей Бога с помощью символов и образов, которые отрицаются. Вечность и время оказываются двумя сторонами одного поэтического образа, но от обеих сторон надо отказаться, чтобы непосредственно созерцать Бога. Приведем обоснование катафатической и апофатической теологии неоплатоническим христианским философом, последователем Прокла, выдававшим себя за ученика апостола Павла Дионисием Ареопагитом:

«Помолимся, чтобы мы из над-бытия пропели гимн Тому, кто над бытием, вычитая любое бытие: как творящие талантливую статую, вычитают всё прибавочное как препятствие к чистому рассмотрению сокровенного. Только при таком вычитании сокровенная красота начинает себя показывать.

Нужно, думаю, такие отрицания воспеть за счет утверждений. Когда мы утверждаем, мы начинаем с первичного и через среднее доходим до окончательного, до самого низа. А когда мы отрицаем, мы идем от самого низа к первичным началам, чтобы постичь то неведение, которое скрыто во всяком бытии за известным всем, – и тем самым постичь тот мрак над всяким бытием, который скрыт от нас светом, лежащим на всякой вещи бытия.

(…) Почему, спросишь ты, утверждения о Боге мы начинаем с первичного, а отрицания о Боге – с самого последнего? Потому что утвердительное положение убедительно начнется ближе всего к превосходящему всякое возможное утверждение. А отрицание чего-либо в превосходящем всякое отрицание убедительнее всего начнется с отрицаний самого далекого. Разве Бог не в более величественном смысле жизнь и добро, чем он воздух и камень? И разве не лучше начать с того, что Бог не пьянеет и не сердится, чем что не говорит и не мыслит?

Вообще не для нее [Причины – это слово выступает как имя Божества] утверждение или отрицание; и если мы творим ей утверждения и отрицания, мы ничего не прибавляем и не отнимаем – потому что она выше всякого утверждения, как совершенно неповторимая причина для всего, но и выше всякого отрицания, как превосходящая своей отрешенностью совершенно всё, запредельная всему».

Греческое слово «ересь», латинское «секта» означало в античности философскую школу или вообще публику, толпу приверженцев, а главное, людей, ведущих сходный образ жизни. Утверждение христианского правоверия против «ересей» имело в виду прежде всего последнее значение: в сравнении с требованиями правоверия эти образы жизни, даже при всей добродетельности, казались очень частными, как будто не имеющими будущего. Разумеется, в книге по философии нет места обсуждению церковной политике. Но когда Фома Аквинский порицал учение Аверроэса (Ибн-Рушда) как ересь, хотя Ибн-Рушд никогда к христианству не принадлежал, имелась в виду подмена общего частным: для Фомы учение о «двух истинах», о том, что логика богословия отличается от логики естественных наук, означало, что любое знание замыкается в частности своих положений.

Философия во многом определила книжную культуру Запада. В античности тиражировать книги было нетрудно: достаточно было посадить рядом сто грамотных рабов, и под диктовку они писали сто экземпляров. В средние века книга писалась для употребления в монастыре, светской корпорации, объединенной вокруг своего церковного здания, а позднее в университетской корпорации. Тогда каждая книга была уникальна, как уникально любое монастырское и вообще церковное имущество. Тираж такой книге был не нужен, но нужны были философские традиции вдумчивого чтения, обсуждения, комментирования.

Первый кризис эта система испытала в эпоху Возрождения. Новая культура передвижения по миру потребовала карманных книг, библиотеку стало возможно возить с собой. Значит, книга перестала быть принадлежностью корпорации, неотделимой от традиций ее бытия, а становится предметом индивидуального пользования. Навстречу легконогим итальянцам идут германцы, изобретшие книгопечатание: хотя первые печатные книги мало чем отличались от рукописных по размерам и оформлению, само тиражирование книг означало, что книга может появиться где угодно, что создание книги уже не ремесленное, а интеллектуальное действие, импровизация, а не наследование готовым традициям чтения. Уже здесь появляется такая особенность новой философии, как понимание мышления не только как системы созерцания, но и как системы действенных импровизаций.

Первым признаком возникновения новой философии стало расширение круга авторитетных книг. Для деятелей Ренессанса Марсилио Фичино или Пико делла Мирандола Платон или древнеегипетская мудрость были не менее авторитетны, чем библейская. Появляется понятие «первоначальное богословие» – простых утверждений о Боге, которые объединяют все религии и оказываются первой общей мудростью человечества. Учение о первоначальном богословии позволяло примирить противоречия между авторитетными книгами, заявив, что любая книга важна как самостоятельное толкование этого первичного богословия, и преимущество Библии – только в том, что она оказывается не только предметом, но и инструментом толкования.

Точно так же Ренессанс понял и античное литературное наследие: оно было важно и как инструмент, позволяющий оценить неурядицы современной политики, и как предмет, вокруг которого можно выстроить другие предметы, в амбициозном проекте сделать современность величественной. Как и в идее первоначального богословия, так и в идее восстановления классической литературы прежнее средневековое соответствие всех вещей, когда любая вещь может оказаться знамением исторических событий, корни которых в библейском назывании вещей, оказывается заменено непреодолимым различением подлинного и неподлинного. Подлинное – это древнее, так как оно переживает собственный опыт как существенный, тогда как домыслы, догадки, сопоставления чаще затемняют дело, чем проясняют его.

В старой средневековой философии понятие о языке было только как о физиологической способности, так же отличающейся у разных народов, как особенности телесной пластики или кулинарные привычки. Ведь все вещи в мире указывали друг на друга, как часть библейского мира, оказавшаяся прямо здесь, и в этом смысле и создавали язык для понимания Библии, а через Библию – происходящего вокруг. Как только появляется современность, появляется и язык, то есть способность произвести смысл прямо здесь и сейчас, из подручных материалов, не привлекая все вещи, которые копились предшествующие века.

Слово «современность» (modernitas и его производные в разных европейских языках) появляется сначала просто как указание на авторов того времени в противоположность античным. Но если говорить совсем просто, современность – это время, когда факт имеет свою структуру, независимо от того, какое положение он занял в отношении библейской истории или мировой истории. Современность – это необходимость принять факты как таковые, не видя в них лишь знаки того, что повторяется или что закономерно наступило, в том числе принять факты как нечто совершенно уникальное и неожиданное. Даже если приверженцы «первоначального богословия» истолковывали древние тексты как символические, все равно они подражали этим текстам как совершенным, воспроизводя их, подражая им, подражая древним богословам так же, как древним ораторам. Именно поэтому ренессансная мистика полюбила поэзию: ведь поэзию в средние века привыкли толковать иносказательно, а теперь иносказания можно было превратить в доказательство сродства этих поэтических текстов с богословскими текстами, и использовать и те, и другие для совершенного истолкования отдельных фактов.

Конечно, тогдашние философы вполне понимали, что любой текст создается в определенное время и в определенном месте. Но само это время и место было лишь рамкой для факта, который нужно было толковать во всей его убедительности, чтобы и современная история стала убедительной. Этот проект был вполне эффектен, пока все искусства были объединены в каком-то едином зрелище. Но уже для Леонардо да Винчи языки разных искусств становятся непереводимыми. В его «Споре между поэтом, живописцем и скульптором» ни один из участников не может сказать все и сразу: живописец может показать вещь целиком, но не в движении, а поэт может показать вещь в движении, но его описание идет от одной детали к другой и никогда не схватывает целого. Преимущество живописи оказывается в том, что она может представить множество вещей единомоментно, и отсюда уже путь к философии Декарта, понимающей познание как мгновенное схватывание очевидности в качестве наиболее убедительной картины вещей, чему соответствует открытие прямой (геометрической, воздушной) перспективы в живописи и военном деле. Перспектива позволяет уже не столько наблюдать за явлениями, вписывая их в готовый опыт, сколько моделировать в том числе неготовый опыт, опираясь на известные или предполагаемые свойства вещей. А что происходит дальше, этому посвящены уже следующие главы нашей книги.

Глава 2

Философия в университетах живет по-разному

Почему философы создали университет

Жители средневекового города были объединены в цеха и корпорации. Права и обязанности каждого определялись принадлежностью к корпорации: башмачников, оружейников, сукновалов и пр. Не принадлежали к корпорациям только люди, занимавшиеся запретными профессиями: палач или содержатель публичного дома не мог входить в церковь и даже жил обособленно от всех. Остальные ходили в церковь и хранили там знаки своей корпорации. Особенность западного клира – принадлежность не просто к Церкви, но к отдельным орденам, со своими уставами. Можно, было, конечно, совершать служение просто в епархии, на основании общего канонического права, но центрами производства знаний все же становились монастыри, и в некоторых из них располагались первые университеты, потом на средства учредителя и учащихся обзаведшиеся собственными зданиями.

Universitas litterarum, буквально «общность ученых занятий», возникает тоже как корпорация. Слово «университет», просто «общность», подразумевало, что в него могут быть приняты любые люди независимо от происхождения. Итак, начальные свойства университета: 1) университет принимает всех, откуда бы человек ни пришел, лишь бы он отвечал требованиям; 2) университет находится на собственном обеспечении, будучи самостоятельной корпорацией, не завися ни от властей, ни от других корпораций; 3) университет имеет собственные законы, отличающиеся от законов других корпораций, и все в университете должны их соблюдать.

Другое средневековое название университетов, «общее училище» (studium generale), сопоставляло учебу в университете с обучением цеховому ремеслу, скажем, оружейного мастера или ткача; как и цех, университет имел «мастеров» (магистров), давал лицензии, проводил экзамены. Только обучение в университете было «общим», что означало и общедоступность, и изучение общеполезных вещей, таких как юриспруденция и медицина.

Конечно, над любым средневековым цехом стояла судебная власть. Но над европейскими университетами был полномочен только один суд – церковный, суд местного епископа или, при необходимости, суд римского папы. Такое подчинение университетов Церкви позволило им довольно быстро развиваться: если даже в соседних городах местное право могло различаться, то церковное каноническое право было единым для всего Запада, и студент всегда знал, что он будет защищен как клирик.

Парижский университет не позднее 1198 года получил буллу папы Целестина III, приравнявшую всех преподавателей и студентов к клирикам. В 1200 году французский король Филипп II Август признал автономию университета и не применял к его сотрудникам и учащимся светское законодательство. Повод к такому признанию оказался скандальным: после драки в кабаке несколько студентов были убиты полицией при задержании. В ответ университет пригрозил приостановить выдачу дипломов, без которых клирик не мог совершать церковную карьеру. Такой протест не был нужен ни церковным, ни светским властям, так как королевский двор все время пополнялся вышедшими из университета учеными людьми. В 1215 году папа Иннокентий III объявил университетское образование необходимым для важнейших церковных служений, и в Париж со всей Европы хлынули желающие учиться.

В Англии автономия университетов была признана в эти же годы после забастовки, длившейся целых пять лет. Профессора Оксфорда были обвинены в убийстве женщины и арестованы, и университетские коллегии потребовали их немедленного освобождения. Слово «коллегия», или колледж, означает «совместно избранные», иначе говоря, люди, принятые в корпорацию примерно в одно время. Профессора Оксфорда считали себя так же прямо подчиненными римскому папе и не шли ни на какие переговоры с властью. Не имея заработка, часть из них перебралась на континент, а часть – в Кембриджскую школу, которая благодаря такому переезду так же получила статус университета.

Главное для нас в этих событиях то, что университет учреждался, за редким исключением вроде Неаполитанского, созданного Фридрихом II, папской буллой[2], и таким образом все преподаватели университета автоматически объявлялись клириками. В восточнохристианском мире учебные заведения также получали от патриархов «ставропигию» – право напрямую обращаться к ним, минуя местного епископа, прямое подчинение (например, ставропигия Львовского братства и его учебных заведений, полученная в 1586 году), и там профессора (по-гречески, категеты или дидаскалы) были фактически в административном аппарате патриарха.

Университет сразу создал лекцию как главную форму изучения наук, соединявшую внимание к тексту и непосредственный переход к комментированию. Учащиеся следили по готовому тексту за лектором чуть ли не до конца XIX века. Это умение следить по тексту требовалось не только студентам: на многих средневековых и ренессансных изображениях Благовещения Святая Мария держит книгу во время разговора с архангелом. Она читала библейские пророчества, и архангел объяснял ей, как они исполнятся. Конечно, можно было признать Мадонну непорочной и прекрасно понимающей все пророчества, но ясное понимание символов не отменяло того, что архангел как профессор ей истолковал ей эти символы словами. Так профессор показывает, как применить готовое знание, и как это применение соответствует общей логике мироустройства. Можно сравнить это с тем, как сейчас студенты внимательно перед началом семестра изучают учебные планы.

Университеты никогда не оставались одинокими: параллельно с ними существовали монастырские школы, низшие грамматические школы, выполнявшие местные задачи и потому не нуждавшиеся в превращении в университет по указу папы, а начиная с эпохи Возрождения – самообразование и частные уроки. Но все эти типы учебных заведений были объединены общим свойством: мультимедийностью занятий. Лекция читалась как комментарий к книге, которая была у учащегося, использовались схемы и таблицы, вместе рассматривались, пояснялись и обсуждались одни и те же вопросы. Такая наглядность устной и письменной речи и стала основой диспутов, неведомых восточной мудрости: поэтому средневековый Запад, а не средневековый Восток преуспел в развитии критического знания. Хотя Аристотеля переводили с арабского, и поэзия трубадуров создавалась под влиянием любовной поэзии халифата, но диспутов исламский мир не знал, кроме богословских споров, которые могли быть сколь угодно жесткие, но это не публичный диспут, а специальное выяснение богословских истин. Православная Византия в этом отношении стояла ближе к исламскому миру, чем к католическому Западу: ее сотрясали богословские споры, в которых могли принимать участие даже императоры, откладывавшие государственные дела ради создания догматических формулировок, но эти споры велись только для того, чтобы больше никогда не повториться: одни будут объявлены правомыслящими, другие – еретиками, и жизнь продолжится.

Вторым в Италии, после основанного в 1088 году Болонского университета, стал университет в Ареццо, открывший свои двери в 1215 году. Возник он просто – в Болонье уже не помещались все желающие учиться, а Тоскана оказалась удобным местом потому, что многие тосканские аристократы, принадлежавшие партии гибеллинов, иначе говоря, сторонников императорской, а не папской власти, хотели выучить своих детей на юристов, чтобы партия гибеллинов смогла во всех спорах брать верх над партией гвельфов, в которой было сильное влияние духовенства – и поэтому Аретинский университет был не просто первой местной, но первой партийной школой.

Уже в 1222 году возникает Падуанский университет, но по другой причине – некоторые из преподавателей Болоньи были недовольны, что их академические свободы стеснены, что им запрещают говорить, что они думают. Чтобы привлечь студентов в новый университет, программы были расширены и включали в себя уже не только медицину и право, но и все свободные искусства. Именно в Падуе философия стала отдельным направлением подготовки, а не просто одним из общих курсов: философия противопоставлялась при этом диалектике как простому искусству рассуждения и включала в себя элементы естественнонаучного и даже экспериментального знания.

В Падуе одна корпорация поддерживала юристов, а другая – богословов и медиков, и для того чтобы усилить область общих знаний между богословами и медиками, и было расширено преподавание философии.

Особенностью итальянских университетов было также наличие землячеств: студенты из Италии и студенты из остальной Европы имели разные кассы, из которых оплачивали за проживание и обучение. Такая система землячеств способствовала влиянию студентов на содержание программ, чего не было, например, в Сорбонне, хотя и там, и там, например, значимость медиков в университете определила популярность Аверроэса, арабского комментатора Аристотеля и придворного медика в исламской Андалузии, чье умение описывать мир как автономную систему было понятно будущим врачам, хотя и беспокоило схоластических богословов. Ведь для схоластики важно, что само знание имеет какую-то причину не в самой системе мира, а вне ее, а значит, об автономии систем говорить в схоластике невозможно.

Во Франции, в Тулузе, университет появился в 1229 году, а в Монпелье – в 1289-м.

Граф Раймунгд победил альбигойцев, суровых мистиков, чуравшихся радостей жизни, порой фанатичных, а порой слишком уверенных в своей правоте. Как и при любой победе, пострадало множество хороших людей среди побежденных. Папа поставил условие – для закрепления победы надо открыть в Тулузе университет, чтобы богословы проповедовали здравое учение, умели аргументировать и показывали, каким должно быть настоящее богословие без крайностей.

Университет Монпелье возник по-другому: в этом городе давно уже учили и медицине, и юриспруденции, и свободным искусствам – достаточно просто было объединить эти школы. Так университет Монпелье, возникший путем слияния, стал одним из важнейших центров европейской медицины на много веков, но и философии тоже и вообще всяких вольностей на границах искусств – там учились Франсуа Рабле, поэт-астролог Мишель Нострдам и его брат Жан Нострдам, юрист, прокурор Прованса, написавший биографии трубадуров.

В 1290 году открывает свои двери университет в Лиссабоне: португальский король Диниш I, сам будучи трубадуром, любил искусства, и университет учредил с целью наладить экономику страны. Ему не нравилось, что люди постоянно судятся из-за земельных участков, не могут организовать ярмарки, шантажируют друг друга, и поэтому нужен университет, чтобы его выпускники решали все споры своим авторитетом.

В Испании первый университет в Саламанке в 1218 году был преобразован из школы при кафедральном соборе, где учили богословию будущих клириков. Король Альфонсо IX, будучи неудачлив в войнах и дипломатии, решил укрепить единство страны, создав сначала первый в континентальной Европе парламент, а потом и свой университет, который должен был готовить клириков для всего королевства. Парламент и университет стали двумя институтами, распространявшими одинаковые нормы церковного и гражданского права на земли всего королевства.

В Неаполе в 1224 году университет создал просвещенный император Фридрих II, в бытность еще сицилийским королем. Это был первый полностью бюджетный университет: студенты не платили за обучение, жильем и питанием их обеспечивал король. Это был также первый университет, созданный без благословения папы: Фридрих II пользовался любой возможностью унизить папу. Целью этого учебного заведения было: создать систему права для всего мира и поддерживать ее с помощью выпускников-юристов. Фридрих II серьезно думал о господстве над всеми землями бывшей Римской империи, и даже больше, и отчасти преуспел. Он короновался в Иерусалиме и получил власть над половиной Европы.

Так как юристы должны были действовать в разных ситуациях и среди разных слоев общества, то кроме права они серьезно изучали риторику, учась переубеждать друг друга. Страстный охотник, астролог, собиратель книг и покровитель искусств Фридрих II запретил гражданские войны, повелев сносить замки тех, кто участвует в них, и отменил множество былых аристократических привилегий, а всем, кто выступал против, велел отрезать язык и сажать на кол – ведь они не умеют толково говорить и четко придерживаться своей деятельности.

Разные страны – разные университетские и философские традиции

Были университеты, открытые для распространения томизма – системы Фомы Аквинского. Труды Фомы Аквинского, такие как «Сумма богословия», были революцией в способе изложения материала: раньше «суммами» назывались конспекты, а теперь это было развернутое сочинение с аргументами и инструментами на все случаи жизни. Так был создан, например, по представлению Жана IV Брабанта, герцога Бургундского, университет в Лувене (нынешний бельгийский Лёвен) в 1425 г., просуществовавший без перерыва до Великой французской революции. Профессором медицины в Лувенском университете был Фризиус (1508–1555), создатель точных глобусов и астрономических инструментов, учитель знаменитого английского мага и алхимика Джона Ди. Этот университет был центром янсенизма, аскетического движения, к которому принадлежал философ Блез Паскаль (1623–1662).

Некоторые университеты были основаны прямо в революционной буре, как, скажем, Лейденский университет, созданный в 1575 году Вильгельмом Оранским, предводителем Нидерландской буржуазной революции. Лейденский университет стал в XVII веке центром реформаторского богословия, и так как это богословие надо было отстаивать, то был налажен выпуск защищаемых в университете диссертаций – так появилась издательская фирма Эльзевиров. Эльзевиры потом перебрались в Амстердам, отчасти из-за того, что оттуда легче было переправлять в католическую Европу запрещенные папской цензурой книги, от протестантских трактатов до комедий. Те из этих книг, которые нужно было доставить во Францию, публиковались с ложным указанием «Кёльн. Издатель Пьер Марто», как будто они изданы в католическом мире.

В странах Европы, где не сложилось системы университетских корпораций, имеющих поддержку городских коммун, монашеских орденов и всей церковной системы в рамках действующего канонического права, а не личных начинаний отдельных епископов, высшее образование складывалось иначе. Православный мир, от Валахии до Московии и от литовско-белорусских земель до греческих общин передней Азии и Грузии, равно как Армения, Эфиопия и другие страны восточной христианской традиции, создали альтернативу университетам. Для учебных заведений этого мира было важно, не в каком правовом поле они существуют, но каким риторическим способом они себя позиционируют, отстаивая и тем самым право на существование. Ритуалы сравнения себя с учебными заведениями древности и других стран, снискание благоволения государя и города заменяли им правовые основания независимости.

В греческом мире под турецким игом было два способа создать университет: скопировать итальянскую модель, например Падуанского университета, где училось множество греков, или создать свой вариант академии как места, где осваивают самые сложные курсы философии и богословия. Второй вариант преобладал в славянских землях, так как позволял лучше контролировать эти заведения и превращать их в экспертно- административную службу при государственном или церковном аппарате. Тогда как греки могли еще равняться на школу великой церкви в Константинополе, задачи которой были растворены в задачах церковного управления: учиться в этой школе означало учиться быть чиновником или церковным ритором, а не приобретать знания, которые потом можно применять в разных местах.

В 1622 году в Риме была создана Конгрегация пропаганды веры, одной из целей которой стало печатание догматических книг на всех языках, включая восточные, а равно как и создание униатских церквей со своими учебными заведениями. В греческом мире этому проекту Рима противостояли с большим трудом: ведь нужно было и создавать не менее привлекательную интеллектуальную программу, и доказывать непрерывность греческой философии и богословия от Платона. Вся тяжесть создания новых учебных планов легла на плечи одного человека: Феофила Коридаллевса (1574?—1646), который реформировал патриаршью школу, а впоследствии создал академию в Бухаресте для детей греческой диаспоры, и потому даже иногда считается «отцом румынской философии».

Феофил Коридаллевс, издатель и интерпретатор Аристотеля, понял главный недостаток образовательной программы Контрреформации: она допускает самостоятельное или под руководством одного преподавателя изучение множества дисциплин, от оснований наук до вершин философии. Контрреформация настаивала на существовании некоего метода, с помощью которого легко можно проходить курс обучения. Греки строго различали «энциклопедию» как систему среднего образования и «философию» и «богословие» как искусство спорить, делать собственные выводы и обосновывать сложные положения, которые не вполне понятны людям с только лишь средним образованием. Следовательно, целью Коридаллевса стало реформирование высшего образования так, чтобы оно меньше всего было похоже на среднее. Для этого надлежало комментировать Аристотеля так, чтобы это было не просто разрешением недоумений, а поводом к дальнейшим систематическим обсуждениям и уточнением уже современных словоупотреблений. На место методического усвоения мудрости было поставлено изобретение высокого стиля философской речи.

Коридаллевс бранил иезуитов, дающих знания отдельными порциями, и призывал учеников «подняться на вершины созерцаний». Тогда они смогут научиться не только строго и последовательно рассуждать, но и ясно мыслить и ярко запоминать прочитанное, и главное, смогут переспорить католиков, показав всю парадоксальную остроту православных догматов.

Еще радикальнее вел себя Георгий Корессий (ок. 1570–1660) с острова Хиос, который хотя и не смог до конца реализовать свою программу, он сделал немало для развития знания в оккупированной Греции. Он считал, что «энциклопедия» вполне может включать в себя все философские знания, включая самые возвышенные, тогда как высшее образование должно быть богословским, систематизируя эти знания исходя из того, что только богословские доказательства работают и в области небесной, и области земной. Программа Коридаллевса была реализована полутора веками позже, когда афонские монахи во главе с Никодимом Святогорцем (1749–1809) создадут на Афоне центр образования. При жизни на Коридаллевса нападали за чрезмерный интеллектуализм в богословии, видя в нем протестанта, для которого нет мистической реальности, а есть только формулировки и символы.

Действительно, многие ученики Коридаллевса, такие как Иоанн Кариофиллис, применяя метод изучения «энтелехий», завершенных существований, к решению канонических казусов (таких, как действительность таинств, совершенных священником-самозванцем), попадали впросак. Но его реформа оказалась успешной в Венеции, где при греческой церкви Святого Георгия действовала грамматическая школа, признанная местными властями. Ученик Коридаллевса Герасим Влахос (1607–1685) преобразовал эту школу, усилив преподавание риторики, чтобы ее выпускники чувствовали себя так же смело, как выпускники любого университета.

Герасим Влахос решил, что власти Венеции подружатся с греками и не будут их обращать в католичество, если греки научатся хвалить не только благоразумие их действий, но и внешние достижения венецианского государства. Своих учеников он учил хвалить Венецию, все ее окрестности и владения, и произносить такие речи перед собранием всей греческой общины с участием представителей венецианского сената. Только после такой речи можно было получить священный сан и разрешение на проповедь, что делало греческое духовенство в глазах венецианцев очень лояльным.

Грамматические школы на греческих островах, подвергнутых сильному итальянскому влиянию, стремились не отставать и тоже учили не только риторике, но и поэтике. Умение сочинять школьные драмы, стихотворные панегирики и другие произведения во славу торжественных событий, таких как юбилей архиерея, вообще отличали восточнохристианское образование. Представления могли привлечь меценатов, которым следовало уделять внимание не только итальянской культуре, но и достижениям собственной молодежи.

Как и западная Контрреформация, в лице, например, Суареса, так и восточнохристианская образованность XVII века уделяла особое внимание этическим и политическим трудам Аристотеля, толкуя и перерабатывая их применительно к современной политической ситуации, одновременно обучая студентов работать с оригинальными источниками. В начале XVIII века ситуация в греческом мире переломилась: вдохновляемые успехами Петра I, и рассчитывая, что они войдут в состав православной державы, греки во главе с афинским епископом Мелетием (1661–1714) решили, что актуальны будут география и астрономия – ведь появилась сильная морская держава. Мелетий требовал от учеников совершать паломничество в Иерусалим, не забывая составлять карты, считая, что это поможет сделать будущую империю средоточием хорошо изученных святынь. Соответственно школьные стихи и пьесы стали посвящаться славным людям прошлого, жившим в этих городах, например Дионисию Ареопагиту, как происходившему из Афин.

Только во второй половине XVIII века появились университеты нового, неполитического типа, которые должны были готовить прежде всего просвещенных учителей: Афонская академия (Афониада) и Ионическая академия. На Афоне от учащихся требовали сочинять собственные трактаты, а на Ионических островах – собственные учебники и учебные пособия.

В славянских землях первые учебные заведения, в Остроге, Перемышле, Замостье, Львове, Киеве создавались местными воеводами, с одной стороны, для защиты православия от унии с католичеством, а с другой стороны, для борьбы с протестантизмом и арианством (радикальными сектами, отрицавшими божество Иисуса). Но главное, что воеводы считали нужным укрепить города как центры юридически обоснованного принятия решений. Они советовались с образованными людьми, что позволяло бы сохранять структуры управления даже при военном поражении. Отчасти здесь копировался опыт польских католических университетов, получавших право на сбор средств и приобретение зданий по королевской привилегии. Иначе говоря, польские короли мыслили себя как основные заказчики образования, стремясь к укреплению своего влияния на международной арене и поддержке со стороны ученых разных стран.

Но даже до Реформации в этой части Европы были академии. Так, гуманист Филипп Каллимах Буонакорсо (1437–1496), бежавший в Польшу после ссоры с римским папой, создал в доме местного архиепископа академию, где обсуждали Платона и современную науку. Польский сейм по требованию папы потребовал выдачи Филиппа, но архиепископ заявил, что его дом – часть храма, и поэтому все его жители неприкосновенны. В благодарность Филипп Каллимах написал житие своего покровителя. Во время Реформации Станислав Ориховский, один из друзей Лютера, живший в его доме, также получил покровительство католических епископов: переехав в Перемышль, он создал академию, целью которой было доказать право славян на собственное богослужение, а местным епископам было важно тоже знать о древности своих кафедр, и они помогали ему в этих занятиях. Учиться к нему шли аристократы, но также и просто энтузиасты знаний, создававшие потом начальные школы для бедных и общественные библиотеки. Верность католичеству этот лютеранин доказал своеобразно: он заявил, что Лютер на самом деле просто проверял в дискуссиях верность католического учения и никогда не ратовал против схоластики. Последнее было просто неправдой, августинец Лютер терпеть не мог Фому Аквинского, но если «схоластикой» называть любые процедуры аргументации и преподавания с опорой на источники, понять это слово очень широко, тогда да, и Лютер оказывается схоластом и католиком!

Развитие философского образования в славянском мире

Князь Константин Острожский создает в 1576 году академию (она же коллегия, она же гимназия, она же школа), из который выходили будущие епископы и гетманы. Ядром этой академии стали польские ученые из Краковского университета во главе с Яном Лятосом, которые были не согласны с календарной реформой папы Григория XIII (1582). Вопрос о календаре для них был вопросом об автономии восточной Европы: так как новый календарь не приняли протестанты, то православные боялись, что, если они примут папский календарь, их никто не будет отличать от католиков в конфессиональных спорах. Поэтому в Острожской академии было хорошим тоном взять что-то из трудов Лютера или Кальвина, чтобы выглядеть оригинально в сравнении с магистралью католического богословия, так действовал, скажем, профессор этой академии, ставший потом патриархом, Кирилл Лукарис (1572–1638), склонявшийся к кальвинизму. Другим греческим профессором академии стал Никифор Парасхесис Кантакузин (?—1607), потомок византийского императорского рода, преподававший риторику в то время, как ректор Даниил Смотрицкий преподавал философию. Главным в философии было усваивать современную систему понятий, чтобы потом издавать полемическую литературу. Введенная в этой академии трехэтапная схема обучения: грамматика – риторика – философия, потом воспроизводилась во всех учебных заведениях славяно-русского мира, включая московскую Славяно-греко-латинскую академию. Ведь все эти заведения мыслились как центры книгоиздания и даже духовной цензуры.

Но было и другое учебное заведение, которое мы бы сейчас назвали элитарным, это академия в Остроге, открытая в 1595 году. Ее основатель Ян Замойский (1542–1605) был одно время ректором Падуанского университета, затем секретарем короля Стефана Батория, великим коронным канцлером и гетманом. Первый ректор, Шимон Шимонович, был учеником великого нидерландского гуманиста Юста Липсия и консультантом патриарха Мелетия Пигаса, в частности он настоял на том, чтобы сохранить старый календарь Юлия Цезаря, и тем самым показать непосредственную связь восточнохристианского мира с древним Римом. В Остроге, как и во Львове, был целый квартал греков-торговцев, так что найти преподавателей греческого не составило труда. В этой академии главное внимание уделялось умению импровизировать, создавая похвальные слова святым: почитание святых защищало от обвинений в протестантизме, а проповеднические импровизации в духе Иоанна Златоуста – от обвинений в католичестве, так как здесь академия обращалась к патристике через голову схоластики, точно так же как гуманисты обращались к Платону через голову Аристотеля.

После заключения Брестской унии в 1596 году, требовавшей от всего духовенства Речи Посполитой подчинения Риму, патриарх Мелетий Пигас, занимавшийся в то время вопросами восточной Европы, выпустил указ, по которому православным священником может стать только человек с высшим образованием. Мелетий исходил из того, что князья станут защищать учебные заведения в своих городах, необходимые им и для репутации, и для влияния в Европе, и для консультаций, и поневоле защитят православие, перешедшее на полулегальное положение. Разумеется, многие местные князья в Речи Посполитой хотели досадить католикам, чтобы отстоять свою независимость от короля или сейма, но вопрос был в том, чтобы они становились православными, а не протестантами. Кроме того, требование диплома о высшем образовании отсекало от служения у алтаря как авантюристов, так и тайных католиков с западными дипломами.

Так как многие города Речи Посполитой следовали Магдебургскому праву, защищавшему автономию корпораций, то был придуман новый тип корпораций – братства, по уставу содержавшие церкви и монастыри в должном порядке и потому имевшие право отстранять от служения священников, которые не оправдали доверия, например распродали церковное имущество. Так как епископы, вступившие в унию с Римом, могли быть признаны расхитителями церковного имущества, то братство получало власть над епископами, а так как протестантизм требовал секуляризации (конфискации в пользу государства) монастырского имущество, братство противостояло протестантизму.

Львовское братство сразу создало свою школу, получив учредительный документ патриарха. Братское богословие имело свои особенности, например оно утверждало чуть ли не тождество греческого и славянского языков, что оказывается политическим приложением аристотелевского учения о единой сущности вещей, различающихся акциденциями (привходящими признаками). При этом латинский язык другой природы, потому что на нем обсуждаются другие богословские вопросы, и только «пресуществление» этого языка, перенос в него православной богословской проблематики, создаст языковое и политическое единство восточной Европы. Другая особенность львовской школы – создание катехизисов, массово распространяемых руководств по основам богословия, написанных в форме вопросов и ответов, как диалоги Платона, тогда как в средневековом христианстве катехизисами назывались проповеди, направленные на желающих обратиться в христианство и объясняющие христианское учение простыми словами.

Князь Константин Острожский купил для школы типографию и обратился к польскому королю с просьбой дать школе статус университета. Князь рассчитывал, что король, побаивавшийся монахов-иезуитов, главных проводников Контрреформации как слишком выполняющих волю Рима, решит для равновесия поддержать православных. Король долго колебался, но так окончательного решения и не принял. Далее львовская школа обратилась за поддержкой к Лжедмитрию во время его похода на Москву, но Лжедмитрий не имел с точки зрения польской короны полномочий действовать на польских землях. При этом все православные высшие учебные заведения Речи Посполитой поддерживали Лжедмитрия, равно как и всех, кто участвовал в походе на Москву, в том числе рассчитывая открыть новые университеты и на московских землях.

После поражения Лжедмитрия и нового подъема Москвы иезуиты взяли реванш и в 1624 году захватили Острожскую академию, преобразовав ее в свою коллегию. Напомню, что иезуитские коллегии стали образцом для нынешних средних школ как первое массовое, а не индивидуальное образование: иезуиты придумали классы, журналы, парты по двое, многочисленные промежуточные экзамены, шкалу оценок и письменные работы. Целью иезуитских школ было объединить учащихся в классы, чтобы управлять их воображением и тем самым создавать широко образованных людей, способных и решать нестандартные задачи, и объединяться вместе, имея опыт объединения в класс, для совместных действий в непривычной и незнакомой обстановке.

Острог пал, а Киев стал подниматься. В Киеве тоже возникло братство, поддерживаемое местными казачьими офицерами, и жена одного из казачьих генералов дала деньги на создание школы. Ректор был приглашен из Львова, чтобы программы обучения были на уровне. В 1620 году гетман Петр Сагайдачный получил от патриарха Феофана документ о ставропигии (прямом подчинении патриарху) киевской школы. Дело в том, что в Киеве служил присланный патриархом православный епископ, которого польская власть не признавала, и казаки решили, что, если все рукоположенные этим епископом священники будут иметь университетское образование, рано или поздно их церковь придется признать.

Киевская академия располагалась, как и некоторые ранние европейские университеты, сначала в монастыре. Первый ректор Киевской школы Исаия Копинский решил, в частности, скопировать для школы устав афонских монастырей, видя в нем несколько преимуществ: в нем предписывалось ежедневное чтение книг, были продуманные часы отдыха, использовались механические часы для расчета времени, наконец, соединялись частые общественные богослужения, а не только раз в неделю, с занятиями по самостоятельной подготовке. В это же время на афонский устав перешли Львовская академия и ряд монастырей этих земель благодаря епископу Луцкому Исаакию, в молодости жившему на Афоне. Чтобы было что читать, всем детям аристократов, принимавших монашество в Киево-Печерской лавре, было велено жертвовать имущество на закупку книг. Но в Киеве обозначилась одна проблема: в 1632 году сейм, наконец, признал православные братства юридическим лицом во всей Речи Посполитой, и православные епископы и сотрудники их аппарата испугались, что теперь настанет диктатура братств. Тогда в 1633 году сын валашского господаря Петр Могила добился от польского короля признания его митрополитом Киевским и стал действовать решительно, соединив киевскую братскую школу со своей частной латинской школой, копировавшей программы латинских коллегий, в единую академию. Петр Могила разогнал всех епископов, игуменов и профессоров и начал с нуля, снискав, в конце концов, уважение и Кракова, и казачьей верхушки. Особенностью созданной им академии были диспуты по богословским вопросам каждую субботу, в которых должны были участвовать все ученики, а также довольно долгий срок обучения, так как, например, нужно было отдельно изучать поэтику (правила стихосложения, дававшие общую литературную культуру и культуру воображения, как и в иезуитских школах), а отдельно – риторику. На высшей ступени изучалось богословие, причем здесь количество лет не регламентировалось, и в основном требовалась самостоятельная работа – можно сопоставить богословский класс с нашей аспирантурой. Также учащиеся помогали самому Петру Могиле составлять книги. Когда польский король потребовал от Петра Могилы закрыть школу, обвинив ее в протестантизме на основании того, что каждый студент по индивидуальной программе занимается богословием, Петр просто пренебрег этим приказом. В 1659 году, уже после смерти основателя, Академия получила по Гадячскому договору, впервые признавшему политическую субъектность Украины в составе Речи Посполитой, статус университета, причем с обязательством контролировать все прочие школы, чтобы среди профессоров и студентов не было протестантов и ариан (отрицателей Троицы, исходивших из представлений новой науки о начале как отправной точке вещей, на три не делящейся, – таким арианином в Англии был Исаак Ньютон, и в Польше их было довольно много).

Первым университетом в Москве следует считать школу Феодора Ртищева при Андреевском монастыре, открытую в 1649 году. Все профессора учебного заведения были выпускниками братских школ Речи Посполитой. В этой школе философию изучали, комментируя в классе труды Иоанна Дамаскина. Патриарх Никон перевел эту школу в Кремль и опирался на труд ее профессоров и выпускников, выпуская новые издания книг, но неудача его церковных реформ привела и к падению школы.

Потом в Москве создавались только частные школы, которые не могли считаться университетами, так как готовили выпускников только для какой-то одной отрасли. Например, одну из них, для подготовки дипломатов, создал в 1664 году Симеон Полоцкий, в 1667 году при одной из московских церквей открылась школа для будущих проповедников, а в 1679 году патриарх Иоаким основал типографскую школу, которую тоже можно считать отраслевой, ведь типография обладала монополией на выпуск книг в Московском государстве.

Единственная попытка создания университета вне Москвы в допетровское время – школа, созданная в Усолье, в Пермских землях. В эти земли, которыми правила династия Строгановых, иногда по личным обстоятельствам переезжали иконописцы из московских иконописных мастерских, так что неудивительно, что за ними потянулись и книжники. Эту школу открыл священник, привезший из Москвы библиотеку, в которой были книги Симеона Полоцкого и другие учебники, и такой университет начал работать на энтузиазме одного человека.

В конце концов, после множества дворцовых интриг, в Москве в 1682 году открылась Славяно-греко- латинская академия, с которой началась история университетов в нашей стране. Это учебное заведение готовило и типографских работников, и священников- проповедников, то есть как и положено университету – людей разных специальностей. Создатели академии, братья Иоанникий и Софроний Лихуды, ввели различение специальностей, просто дифференцировав такой предмет, как риторика. Единая наука была поделена на три специализации – божественная риторика, а именно церковная проповедь и составление богослужебных поэтико-музыкальных произведений, героическая риторика, политическое красноречие, помогающее добиться своих целей и избежать политических конфликтов, что нужно политику и дипломату, и человеческая риторика, ставящая целью убедительное решение прикладных вопросов, в том числе подготовки, издания и распространения книг.

Надо заметить, что эта программа вызвала гнев греческого патриарха Досифея, заявившего, что рано или поздно она приведет к тому, что светские политики, дипломаты и предприниматели возьмут контроль над церковью, ведь они все не хуже будут разбираться в богословских вопросах и победят количеством. Иначе говоря, то, что университет в Москве был практически ориентированным, прикладным, даже для грека, соотечественника Лихудов, казалось нарушением не только академических, но и церковных свобод. В 1701 году Петр I ввел подготовку медиков в программу академии, и с этого момента начинается уже большая история университетского образования в России нового времени.

Как профессора и студенты вместе создают философское знание

На Западе постепенное возникновение наций в эпоху нового времени сразу сказалось на задачах университета. Так, в 1661 году французский министр кардинал Джулио Мазарини учредил Коллеж Четырех Наций. Дело в том, что по результатам Вестфальского (1648) и Пиренейского (1659) мирных соглашений к Франции были присоединены Артуа, Эльзас, Пиньероль и Руссильон – пограничные земли с германским, испанским или фландрским влиянием. Кардинал Мазарини решил, что дети аристократов, живущих на этих землях, должны учиться только в этом Коллеже и тем самым приобретать парижские привычки, общаться друг с другом и показывать, что для их дружбы вся Франция едина как никогда. И как кардинал и министр Ришелье, отстроивший Сорбонну, похоронен в часовне Сорбонны, так и кардинал и министр Мазарини похоронен в часовне этого своего Коллежа, ставшего примером университета для единства расширяющейся страны.

Эпоха Просвещения создала свой тип университета, образцом которого был Гёттингенский университет, открытый курфюрстом и будущим королем Великобритании Георгом-Августом в 1734 году. В этом университете большинство студентов специализировались по юриспруденции, но при этом все они изучали философию и основы естественных наук. Особенностью этого университета была огромная библиотека, куда закупались книги по всем отраслям знания, в то время как в других немецких университетах в библиотеке были в основном учебники и комментируемые тексты. Также при университете сразу были устроены обсерватория, анатомический театр, были созданы коллекции минералов, растений и прочих вещей, которые до этого были дворцовыми коллекциями, так как считалось, что все решения по экономике, горному делу или сельскому хозяйству принимаются все равно при дворе. Теперь в университете ставились эксперименты, а это означало, что профессора могут вырабатывать сами нормы развития разных отраслей промышленности.

В 1700 году бранденбургский курфюрст Фридрих I создал научное общество во главе с Лейбницем, которое потом и стало Прусской академией наук. Целью данного общества было облегчить создание научной инфраструктуры, такой как обсерватория, анатомический театр и ботанический сад, чтобы не создавать все эти учреждения по отдельности. В том же Берлине в 1810 году братья Вильгельм и Александр фон Гумбольдт открыли университет, построенный совсем на новых основаниях, чем средневековый: преподаватели должны были не поддерживать готовую норму знания, но вести научную работу и знакомить студентов с самыми новыми научными открытиями. Понятно, что философам в этом университете было раздолье: Гегель мог просто читать лекции о том, о чем думал только вчера, и все увлеченно слушали. Научное знание и чиновничество совершило рывок вперед.

В 1782 году император Священной Римской империи (так еще официально называлась Австрийская империя со столицей в Вене) Иосиф II создает в Будапеште Геометрическо-гидротехнический институт, который должен был готовить инженеров инфраструктуры, способных создавать дороги, каналы, даже новые города. Этот проект был частью распространенных тогда представлений о желательности полицейского государства, иначе говоря, государства, в котором полный порядок, все работает и все вовремя. Профессора были набраны из Горной школы в Банска-Штьявница, открытой еще в 1735 году, – горное дело было особой профессией с полностью автономной инфраструктурой и системой подготовки специалистов. Но Геометрическо-гидротехнический институт уже не был закрытым профессиональным училищем, а настоящим техническим университетом: новые инженеры должны были знать не только физику и практические аспекты ремесла, а архитектуру и экономику, а значит, и основы искусства, и политическую теорию, и географию. Получалось, что инженер теперь становится широко образованным человеком, знающим все, от современной поэзии до истории путешествий, от химии до планирования расходов. Разумеется, и философия в этом институте была как основание развития естественнонаучного знания.

Еще раз уточним. Также кроме университетских интеллектуалов, клириков выделялись и другие интеллектуалы, принадлежавшие к созерцательным орденам, но в университете не работавшие: скажем, работники скрипториев, где переписывались книги, а потом после изобретения книгопечатания – работники типографий, преподаватели начальных школ, грамматики. Для деятелей Ренессанса «грамматик» было почти бранное слово, означающее человека не творческого, не способного выйти за пределы готовых привычек восприятия окружающего мира. Но Ренессанс создал свой тип интеллектуалов – «антикваров», или «антикваристов» – знатоков древности, коллекционеров, консультантов, которые часто сами были художниками и могли добиваться немалого успеха при дворах, не нуждаясь в университетах. Кроме того, Ренессанс начался в том числе с открытия в итальянских университетах греческих кафедр, благодаря прибывшим из гибнущей Византии грекам, а такие греки могли быть как консультантами при дворах, так и преподавателями, иначе говоря, принадлежность их к университетской корпорации уже не была жесткой. В нашей стране такой внеуниверситетский интеллектуал назывался «начетчик» – знаток церковной книжности, способный проводить уставные богослужения в отсутствие священника, обладающий обычно хорошей памятью.

В новое время кроме внеуниверситетских интеллектуалов, числившихся в академиях и научных сообществах, появились также интеллектуалы-аристократы, объединенные, скажем, масонской ложей – мистическим кругом общения, основанным на интерпретации ряда авторитетных для этого круга источников, разного происхождения, с целью духовного совершенствования. Масон, конечно, мог работать в университете, но способ производства знания в масонстве был другой, чем в университете, текст надо было понять не в его содержании, но в его вдохновении, увидев в знаках ключ к иному, лучшему и духовному миру. По сути, любой авторитетный для этого круга текст оказывался не просто иносказанием (техника иносказаний хорошо известна еще в античности), а подсказкой, призывом к религиозному обращению. Масонский способ чтения противостоит и схоластике, для которой реальность текста – только один из вариантов реальности вещей, и ренессансному филологизму, требующему учитывать контексты и восстанавливать правильные прочтения. Он требовал сразу отзываться на ту реальность, на которую намекает текст, видеть ее поверх текста, а подробности текста понимать не как «историю» в классическом смысле, ученый рассказ, а как «историю» в новом смысле, документ, делающий законными пережитые при чтении чувства.

Глава 3

Патристика и схоластика

Что исследует средневековая философия

Цель средневековой философии – исследование спасения. Эта цель имеет две задачи: выяснить способ существования человека и способ существования творения. Человек оказывается творением, предназначенным к спасению, и этим отличается от других творений, а так как человек ни с чем не сравним, то и спастись он может только в богочеловечестве, а не в простом изъявлении воли Бога или его собственной воли. Иначе спасение ничем не будет отличаться от промысла Бога о мире или от тех усилий самосохранения, которые предпринимает любое живое существо или даже любая вещь.

Но если человек – одно из творений, надо выяснить, что есть творение. Творение – это то, что принадлежит бытию-творению, а бытие-творение отличается от бытия-творца. Различие здесь состоит не в отношениях между причиной и следствием, как сочли бы мы, но в самом способе бытия: Бог «есть» бытие, а человек «имеет» бытие.

Фома Аквинский называет существующее «обладающим существованием», «устойчиво существующим». При этом любое существующее, сколь бы оно ни было устойчивым, какими бы не обладало постоянными свойствами, конечно, просто потому, что несовершенно – что эти же свойства вполне могут осуществиться и в другом существовании. Тогда Бог – это тот, кто заранее обладает в себе совершенством всякого существования, сбывается всякий раз как чистое действие бытия и потому не может утратить своего бытия и даже на самую малую часть передать его другому. Поэтому Бог творит мир как что-то другое по отношению к нему: как в плотнике, мастерящем табуретку, нет ничего от табуретки. Единственным особым случаем будет человек: так как он обладает свободой, в том числе свободой добиваться совершенства существования, а не только совершенства исполненности, то он способен обожиться, стать богом.

Средневековое определение истины: «Истина – это соответствие вещи и ума». Ум способен созерцать вещь не просто как некую данность, а как то, что можно постигать в ее самостоятельном существовании. Ум может смотреть, насколько вещь «умна», насколько она может быть предметом умственного постижения. И тогда устанавливается истина вещи, ее способность открыться уму в качестве таковой, а не как мнимость, не как домысел о вещи. Например, мы можем принять издали дерево за человека. Но если мы дальше подумаем, как мы будем общаться с этим предметом, мы определим, что это дерево – с ним мы общаться не можем, и истина его бытия – в том числе в том, чтобы не общаться с нами. Как и в античной софистике Протагора, так и в средневековой философии человек оказывается мерой всех вещей, но не в смысле Протагора, что человек может сам определить, что действительно существует, а что вымышлена, а в том смысле, что, понимая свою сотворенность, самостоятельность или свободу, человек понимает те же самые свойства и во всех вещах.

Средневековую философию делят на два больших периода – патристику (доуниверситетскую философию, от слова «отец», «отец церкви») и схоластику (университетскую философию, от слова «школа»). При этом схоластика начинается раньше, чем появляются университеты, в придворных и церковных школах: на востоке Иоанн Дамаскин (ок. 675 – ок. 753), а на западе Иоанн Скотт Эриугена (то есть Ирландорожденный, ок. 810–877) вполне уже могут считаться схоластами. Эти авторы систематизируют богословское знание, относясь к нему не как к поводу для вдохновения, импровизации и проповеди, но как к предмету вдумчивого и поэтапного толкования, переработки, сжатого и точного изложения. Но если говорить не о схоластах, которых было немало в разных школах, а о схоластике, буквально «школьном искусстве», или «искусстве быть школой», то ее институционализация происходит на Западе в XIII веке благодаря деятельности Альберта Великого (ок. 1200–1280) и его ученика Фомы Аквинского (ок. 1225–1274).

Схоластика ввела новые, прежде не существовавшие, правила производства знания. Прежде всего знание стало основываться не на воспоминании, не на том, что можно быстро вспомнить нужную цитату, а на устойчивой памяти: в аудитории вместе прочли и откомметировали всю книгу Аристотеля. Исчерпывающий комментарий, с рассмотрением всех попутно возникающих вопросов, заменил прежнюю свободную дискуссию и изучение лишь тех проблем, которые стали вызовом для церкви в настоящее время. Схоласт разбирает не только те вопросы, которые ставили его современники, но и те вопросы, которые могут быть поставлены исходя из самой логики текста.

Далее сами методы обучения становятся другими: истина – это уже не способность ума соответствовать откровению или действительному положению вещей, но постоянное повторение, перечитывание того, что только и может быть признано истинным. Так, лекция как главный принцип схоластического обучения подразумевает, что студенты следят за комментируемым текстом, а то и за комментарием, а цель лектора – показать, что этот комментарий безупречно работает, и значит, истина обладает общеобязательностью и может быть достигнута в любой аудитории.

Греческое слово «схоле», откуда произошло наше «школа», означает «досуг, занятие», как мы говорим «у меня сейчас занятия». Можно понять этот досуг и как отсутствие дел, которое, согласно Платону и Аристотелю, и побуждает к созерцанию, к рассмотрению более общих законов, чем те, которые встречаются нам в частных занятиях. Схоластика – это практика комментирования Аристотеля, возникшая в ответ на другую, арабскую практику систематического комментирования Аристотеля. Для арабских ученых Аристотель был источником истинных формулировок, и целью комментария было как бы «автоматическое» добывание истины. Но для схоластики Аристотель не мог заменить Откровение, и поэтому комментирование становилось жанром: студенты понимали, что именно такие речевые стратегии достигают несомненной истины в изучении такой-то области бытия. Задача схоласта поэтому – понимать, к какому жанру относится его или ее речь, и тем самым поддерживать систематическое получение истины о разных областях реальности.

По сути, уже в схоластике были заложены те основные конфликты, которые сопровождают университетскую философию вплоть до наших дней, включая основной конфликт XX века между англо-американской аналитической философией и европейской континентальной философией. Прежде всего схоластика движется в сторону номинализма, хотя и с большими боями и потерями, а именно, учения о принципиальной условности нашего языкового знака, что в пределе и дает аналитическую философию XX века, утверждающую, что все проблемы философии – от двусмысленности языковых выражений, и если систематически воспроизводить истину в университетских чтениях, можно преодолеть эту инерцию языка и языковых впечатлений. Аналитической философии противостоит континентальная, восходящая к принципиальному многообразию программ европейских университетов. Континентальная философия считает возможным привлекать данные разных наук для построения философской аргументации, указывая, что на философскую догадку может навести любой предмет, а полемическая страсть не может ограничиваться только языком, но должна включать в себя и критику мышления, изъянов чувства и рассуждения. Так что критическая университетская мысль и в своих спорах наследует изначальной ситуации схоластики.

Как была устроена речь философа в средние века

О некоторых из номиналистов сложены анекдоты, например имя Уильяма Оккама (1285–1347) все вспоминают как автора «бритвы», тезиса «не умножай сущности без необходимости», то есть при объяснении явлений ограничивайся только необходимыми причинами и данными, а его ученика Жана Буридана (ок. 1300–1358), тоже профессора Сорбонны, помнят благодаря «буриданову ослу», который никак не может сделать выбор между двумя равно аппетитными и равно отдаленными стогами сена.

На самом деле, Оккам рассуждал примерно так: Бог может всё, но не делает всего, что он может. Значит, у Бога есть «интеллектуальная интуиция», какие-то собственные идеи нравятся ему больше, а какие-то – меньше. Но так как эти общие понятия предшествуют воле Бога, то мы не имеем права познавать общие понятия прежде единичных вещей, это будет противоречить воле Бога. У нас нет божественной интуиции, наша интуиция ограничивается отдельными вещами. Но как мы тогда познаем мир? С помощью «подстановок» (суппозиций) – например, хотя мы все разные, все мы люди, и понятие «человек» подставляется под вещь, указывая и на единство человеческого рода, и на возможность взаимопонимания между людьми. А, например, «мир существует» – тут тоже «подстановка», потому что мир существует иначе, чем существует Бог или чем существует отдельная вещь в мире, он существует как существование вещей, указывая, что вещи не только относятся к каким-то категориям, но и с вещами разных категорий можно производить сходные операции, например их познавать.

Буридан пошел еще дальше – сама интуиция появляется только потому, что вещи приведены в движение, иначе бы вещи покоились, и нам бы всматриваться в них не захотелось. Бог стал рассматривать собственные замыслы по созданию вещей только потому, что в нем самом есть любовь, а любовь требует иногда импровизировать. А мы, познавая вещи, познаем не просто их причины, но те параметры, по которым вещь пришла в движение. Например, познавая растение, мы познаем не только его рост, но и способность увянуть. Примера с ослом в самих сочинениях Буридана нет, да и он, скорее всего, сказал бы, что животный инстинкт сразу бы повел осла питаться. Просто Буридан говорил, что свобода воли непознаваема, потому что ее параметры уже всегда в движении, это уже активная позиция, а аналитика свободной воли приведет к утверждению ее невозможности – а иллюстрацию с ослом придумали позднее.

Главная научная проблема патристики, говорившей об умопостигаемом при каждом удобном случае, но не сосредотачивавшемся на нем, – благодать, как именно она дается человеку, если она от Бога исходит даром, как подарок, то как можно судить, что человек принял этот дар. Этот спор, как можно понять дар, опираясь только на философские понятия, а не на поэтические образы, продолжается до сих пор.

Так, в 1999 году об этом поспорили два французских философа, Жан-Люк Марион и Жак Деррида. Марион настаивал на том, что дар – особая форма существования данности, в некотором смысле все, что нам дано в мире, досталось нам даром, и дар отличается от простой данности только своей активностью, что он поражает, восхищает, радует. Есть анекдот, как покупатель вернул в магазин елочные игрушки, заявив, что они некачественны, потому что не радуют – вот это позиция Мариона.

Деррида думал иначе: дар – это не данность, наоборот, это такое отношение между людьми, которое противоречит любым готовым данностям, это в каком-то смысле розыгрыш людей Богом и способ людей относиться друг к другу не как к данностям. Здесь можно вспомнить еще один анекдот: жена упрекает мужа, что он вернулся домой пьяным, хотя обещал исправиться и стать другим человеком. Муж отвечает, что он и стал другим человеком, но этот другой человек тоже оказался пьяницей. По Мариону, этот другой человек должен стать подарком, но Деррида объясняет, что другой человек может быть не подарок, а подарком будет только избавление от пьянства, противоречащее всем готовым привычкам. Заметим, что «другой» – это одна из важнейших фигур философии XX века, это может быть беженец, может быть Бог, может быть любой человек, которого нам предстоит принять, может быть в феминистской философии и женщина, и мужчина в зависимости от задач этой философии.

Этот дар толковали по-разному. Так, живший в Александрии иудей Филон (ок. 25 до н. э. – ок. 50 н. э.) ввел термин «пребывание», буквально «обживание», применительно к благодати Божией. Дар потому может быть принят, что обжил место своего пребывания. Этот термин был взят и христианством, так, в византийских литургических текстах Богоматерь называется «пребыванием» Христа. Язычник Прокл (412–485), прямой предшественник Псевдо-Дионисия Ареопагита, ввел термин «содержательный», то есть удерживающий, властный и хранящий по отношению к Богу. Этот термин пригодился и византийскому богословию, где «содержать» означало хранить так, что хранимый может принимать дар, просто в благодарность, что его самого хранят.

В схоластике главной проблемой становится не дар, а «интеллект», иначе говоря, способность нашего ума познавать то, что заведомо устроено не так, как ум. Оказывается, что не только Бог непостижим в своей сущности, но и мир сложно устроен, и сам наш «интеллект» устроен по своим законам, со своими качествами мышления или представления, которые не всегда отвечают устройству мира. Начинала схоластика с того допущения, которое было еще у Августина, что наш ум способен считывать знаки и постепенно, наполняясь благоговением, признает Бога как автора этих знаков. Но потом схоластика поняла, что, чтобы утверждать свойства знаков, надо еще разобраться с тем, как вообще возможно создание вещей в качестве знаков, и как считывание знаков представляет собой не простое их восприятие, но определенную работу интеллекта. Здесь и началась схоластическая философия: выяснилось, что интеллект способен понимать вещи, но когда он знает свою способность хотеть что-либо, свою способность удерживать что-то в памяти или свою способность разбираться в различиях вещей, в том числе и в различиях, превышающих любой опыт. Потом Кант создаст понятие «чистого разума», способного создать себе правила, разобравшись в собственных предпосылках и желаниях, и тем самым убедиться в достоверности собственного восприятия мира и его понимания.

Какие новые жанры создала эта речь

Схоластика создает и свои жанры изложения. Сумма – жанр средневековой философии, который означал учебное пособие, емкое изложение курса, методические указания по всем вопросам курса. Первоначально суммы употреблялись в основном в стенах университета. Но «Сумма богословия» Фомы Аквинского получила намного более широкое распространение: она позволяла всем овладеть богословием и оспаривать оппонентов. Это был первый триумф объемной богословской книги вне готовых институций, и в богословии таких мощных триумфов больше не повторялось, далее университетское богословие было слишком специальным. Его можно сопоставить разве с триумфом просветительской «Энциклопедии наук и ремесел» в XVIII веке и нынешним триумфом онлайн-образования. Заметим, что слово «энциклопедия» – греческое, буквально означающее «образование по кругу», или «образование в кругу», и в средние века употреблялось просто как необязательный синоним слова «образование». Скорее всего, слово означало не какой-то отвлеченный круг дисциплин, который надо изучить, но относительную общедоступность этого образования, в отличие от специального юридического, философского или риторического: каждый мог поступить в этот круг и выучить основы наук.

Средневековый комментарий – это не пояснения по ходу дела, а способ работы с текстом, наследующий античным инструментам наблюдения как источнику истины. Комментировать – и означало запомнить и научиться применять, а не просто уяснить для себя что-то непонятное. Во «второй схоластике», связанной с Контрреформацией и деятельностью ордена Иисуса (иезуитов), комментировать Аристотеля значило и быть новым Аристотелем; скажем, португальский мыслитель Педро да Фонсека (1528–1599) за издание сочинений Аристотеля с большим комментарием назывался «португальским Аристотелем». В модернистской и постмодернистской литературе есть романы в форме комментариев или поясняющих размышлений, как «Бледный огонь» (1962) Владимира Набокова, «Пути к раю» (1987) Пьера Корнеля или «Таинственное пламя царицы Лоаны» (2004) Умберто Эко.

Аврелий Августин (354–430) – крупнейший представитель западной патристики. На одной из фресок Беноццо Гоццоли, созданных около 1465 года и посвященных жизни Августина, сказано, что он преподавал риторику в «Карфагенском университете». Конечно, во времена Августина не существовало даже слова «университет»: были риторические школы. Но ошибка живописца не случайна: Августин был недоволен состоянием школ, в которых учат любоваться поверхностью слова и жизни, не проникая в его глубину. Он всю жизнь писал, писал много, спорил сам с собой, пытаясь создать основательное образование для себя. В новое время биографические события жизни Августина стали рассматриваться не как метафоры большого пути, от заблуждений к истине, но как знаки той карьеры, каждый этап которой повлиял на развитие соответствующей науки. Как будто бы Августин, перешедший от риторики к философии, а от философии к теологии, шел не к спасению, а к усилению общественной значимости самих этих наук. Для Августина спасение всё же было важнее.

Августин создал особое понимание истории, представив ее как борьбу эгоизма, выраженного в язычестве, «града земного», и альтруизма, сбывшегося как христианство, «града небесного». При этом в обоих градах в истории меняются способы существования вещей, но не только смыслы, но и сами вещи остаются на месте. Мы привыкли говорить, что люди в истории обычно не меняются, но Августин мыслил гораздо глубже и говорил, что не меняются и вещи, а только совершенствуются. Например, в Ветхом завете был храм, а в Новом завете храмом стал весь мир, тогда был один жертвенник, теперь жертвенником стала вся церковь, был только народ Израиля, а теперь таков весь христианский мир. И в граде земном то же самое: были ссоры, а потом начались войны, те же ссоры, была зависть, а потом началась уже политическая ненависть. Августин тем самым расширяет прежний метод, восходящий к раннехристианскому писателю Оригену, метод «типологии», в котором события до христианства понимались как «типы», «прообразы» христианских идей, так что последние становились реальнее самой реальности. Для Августина важна не типология, а та ситуация, в которой мы все оказались сейчас.

Получалось, что вещи в плену у своего смысла, поэтому они и должны переходить в другое состояние, чтобы привлекать внимание, хотя смысл их остается тем же. Тогда познание оказывается не открытием новых аспектов вещей или новых вещей, но способом отнестись к истине при рассмотрении уже знакомых вещей. В европейской живописи Августина стали изображать с астрономическими приборами, как умеющего рассчитывать высоты разных объектов и тем самым понимать, какое их истинное положение. Что звезды на небе, и так известно, но нужно точно рассчитать, какой час они показывают.

Неожиданным продолжателем Августина в XX веке стал знаменитый архитектор Ле Корбюзье, считавший, что солнечный и искусственный свет должны регулироваться не параметрами помещения, а ролью этого помещения в инфраструктуре, например ведет ли это помещение в другие помещения или оно оказывается местом пребывания или местом принятия административных решений. Нет смысла в ярком солнечном свете, если помещение не располагает к вниманию. Так точно и Августин требовал наблюдать, каков аспект вещей, существующих в истории с самого начала, достался нам в наше время, и достаточно ли мы внимательны при чтении книг Писания и исторических книг, чтобы нас осветил свет истины.

Ле Корбюзье был архитектором монастыря Ля Туретт и положил в основу созданное в духовности августиновского типа правило слушать чтение молча, с некоторым наслаждением и внутренней работой. Поэтому архитектор XX века сделал очень узкие и непроницаемые для внешнего взгляда коридоры, чтобы никто не общался при случайных встречах и готовился внимать солнечному освещению в широкой трапезной. А как только монахи оказываются во дворе, они уже могут наблюдать за небесными явлениями и делать теоретические выводы.

Августинизм нашел свое продолжение в протестантизме. Все знают о «90 тезисах» Мартина Лютера, но мало кто помнит, что доктор Лютер не просто принадлежал к монашескому ордену августинцев, но был в монашестве братом Августином. Пафос «предопределения», непостижимой воли Божией и, значит, спасения только верой лег в основу всего протестантского богословия. Выдающимися представителями реформаторского движения стали Мартин Лютер (1483–1546), Филипп Меланхтон (1497–1560, свою немецкую фамилию Шварцерде он перевел на греческий), Ульрих Цвингли (1484–1531), Жан Кальвин (1509–1564), Томас Мюнцер (1490–1525). Главное в Реформации как философском движении было утверждение о непознаваемости Божьей воли при познаваемости Бога, что заставило иначе смотреть на историю, как на уже начавшийся страшный суд, что мы встретим потом в классическом немецком идеализме, у Гегеля и Шеллинга. Предшественником Реформации иногда называют рейнского мистика Мастера Экхардта (ок. 1260 – ок. 1328), учившего, что раз Бог идеально подвижен, за Богом стоит «Божество», как настоящая субстанция Бога. Здесь он вдохновлялся уже приводившимися нами словами Псевдо-Дионисия Ареопагита, который уже перестает говорить о Боге, а говорит о Причине. И если Бог постижим человеком благодаря его движению в добродетели, эта неподвижная субстанция непостижима, но именно она определяет непостижимую волю Бога в отношении человека.

Иероним Стридонский (342–420) перевел все библейские книги на латинский язык. До него тоже существовали переводы, но они не пользовались настоящим авторитетом: иногда в них были неточности, иногда речь была слишком разговорная или, наоборот, с расхожими риторическими приемами. Иероним сначала хотел привести все тексты Библии к высокому литературному стандарту, но понял, что тогда преданных читателей его перевод не найдет, оставшись стилизацией. Как он сам рассказывал, во сне он увидел бичевавших его ангелов за то, что он «цицеронианин, а не христианин». Тогда он решил переводить на хороший деловой язык своего времени, чтобы чтение Библии стало общим опытом всего Запада.

Точно так же через много веков Данте Алигьери сначала хотел писать поэму о загробном мире на латыни и начал Ultima regna cano, fluido contermina mundi – «Я пою самые дальние области, за пределами мирового океана». Но он вскоре понял, что поэму на латыни прочтут только образованные люди и воспримут ее как еще одно литературное произведение, а он хотел, чтобы рассказ о посмертных судьбах изменил сознание современников. Поэтому «Комедия» была создана на итальянском языке.

На картине ренессансного живописца Антонелло да Мессины (1475) будка Иеронима не случайно похожа на уединенный кабинет, а может быть, на исповедальню. Так открывается перспектива дальнейшего развития литературы: как средства уединенного размышления и как исповеди души.

В письмах Иероним жаловался, что библейские книги написаны не столь изящно, сколь произведения античной литературы. Конечно, способ выражения еврейской словесности, без каких-либо украшений, без пластики речи, был непривычен для образованного римлянина. Но Иерониму было труднее признать, что истина находится в самом тексте, неприглядном и неискусно написанном, а не добывается с помощью каких-то инструментов. Античная истина требовала инструментов: наблюдения за звездным небом, внимательного слушания прочитанного, воображения или математического расчета. Поэтому Платон не позволял учиться у него тем, кто не знает геометрии: они еще не овладели всем инструментарием для восприятия сложных текстов.

Как эта философия оказывается искусством истины и искусством спасения

Главным интересом патристики, что восточной, что западной, было умопостигаемое, точнее, способность перехода нашего ума от чувственного к упомостигаемому. Количество синонимов здесь было достаточно велико: умный, словесный, мысленный, невещественный – каждой способности ощущения и понимания, мысли или чувству отвечал свой синоним для постижимой лишь умственным созерцанием реальности. И опять ситуация вещи предшествует простому употреблению вещи: «зрением», «теорией» будут называться не просто условия познания или действие по познанию, но само видимое, само развертывание событий, вдруг попавших в поле зрения. Но точно так же понимал зрение Георгий Схоларий, первый византийский патриарх во времена турецкой оккупации:

«Третье небо, на которое был восхищен блаженный Павел, это третий способ зрения. Первое зрение – от образов Божиих, то есть от творений Его, как сам Павел говорит, что «невидимое Божие из творения мира через творения мыслимое видится нами». Второе зрение – умное природное, когда ум отделяет самого себя от зрения мира и того, что принадлежит мира, и пристрастий тела, и весь погружен в размышление о божественных и вечных вещах, и в прообразах веры и о законах Божиих. И тогда он просвещается из божественного света, и некоторые люди наперёд видят будущее, как то были пророки. Третье зрение – умственное сверх природы, когда ум по воле Божией возвысился к откровению божественнейших и небесных вещей, которые откроет будущий день (т. е. жизнь будущего века) достойным людям, и «будут видимы они не в вере, но в знании и постижении».

Нетрудно увидеть в этих трех точках зрениях определенный метод перехода к умопостигаемому не как к интеллектуальной схеме, а как к единственному экзистенциальному обоснованию отношений с непосредственно бытием. В итальянском Ренессансе этот же вопрос о трех небесах разбирал Марсилио Фичино.

Смещение от режима восприятия вещи к режиму существования самой вещи, часто происходящее в языке церковных гимнов, где, скажем «восприятием» называется «воспринятое», оказалось важно для развития всего богословия в византийском мире. Скажем, если слово «догмат», обозначающее учение, будет означать не только базовую систематизацию богословия, но и все выученное, все запомненное, то тогда богословие будет не только выводами из системы, но и способностью быстро, импровизационно создать систему из имеющихся знаний. Вот такая импровизация очень ценилась в богословских спорах: она показывала и вдохновение, и готовность непосредственно принять откровение и благодатную помощь, а не выстраивать принудительные конструкции на основе случайных источников.

Как пишет современный греческий философ и богослов Христос Яннарас:

«В восточнохристианской богословской традиции вопрос о знании Бога (как и человека, как и мира) ставится не как требование умственно-предметных определений, и потому не исчерпывается совпадением сознания с умопостигаемым предметом. Этот вопрос всегда – жизненно-этический призыв к восхождению в истину, превышающую природу личного существования. Логическое запечатление истины – лишь облачение, покров, покровительство со стороны истины, оказываемое пределам нашего знания».

Яннарас очень точно обозначил метод патристики:

«Здесь язык функционирует и образно, и логически, потому что сама логика этого языка упраздняет автономное употребление понятий».

Например, Бог оказывается одновременно постижим и непостижим, познание Бога оказывается одновременно достоверным и ничем не обеспеченным, и любое понятие о Боге может быть оспорено не смыслом, а самой структурой противоположного понятия. Патристика оспаривает другие христианские учения, «ереси» именно как попытку мыслить Христа слишком Богом или слишком человеком или как-то на основе обычных понятий соединяющим в себе Бога и человека, что оскорбляет главный предмет патристики – благодать, ставящую под вопрос сами привычные понятия, потому что благодатный дар никогда не станет вполне привычным. Как продолжает Яннарас:

«Преодоление условности наших слов осуществляется, главным образом, в употреблении противоположных, но равно санкционированных понятий, так, чтобы эти противоречия в языке не стали противоречиями самого нашего рассуждения. В текстах многих отцов церкви понятия часто взаимно уничтожают друг друга и одновременно меняют свой смысл на противоположный, чтобы стало возможным их преодоление, чтобы удалось, внутри понятийно-логических противоречий, преодолеть вызванное нашими привычками опредмечивание смыслов, и человек стал причастен выражению истины как важному для его существования, чтобы важна для него стала не только сама истина, но и ее выражение».

Речь восточной патристики, да и западной, в лице Августина, очень образная. О такой образности хорошо пишет современный французский философ Франсуа Федье, видя в патристике прямое предшествие феноменологии:

«Единственное, что мы можем – позволить образу явить себя в своей наиболее полной значимости… Мы вовсе не пытаемся здесь «вообразить образ». Мы стремимся помыслить иконичность. Начало зрения и в некотором смысле разговора интенсивно соотнесено с движением, которое мы предвидим внутри иконичности. Поэтому речь здесь может быть только отступлением».

Заметим, что в восточном христианстве часто философское содержание присутствовало не в трактатах, а в церковных гимнах, канонах и акафистах. Такая гимнография представляет собой расписание дня, осмысленное создателями и исполнителями как ряд духовных жестов: исполнение больших поэтических форм вписано в дневной устав и занимает значительную часть дня. Такой опыт медитативного регулярного исполнения поэзии до этого встречался только в случае греческой трагедии, представление которой занимало весь рабочий день. Но также эти формы требуют хорошей памяти: период, рассудительная фраза, представляет собой отдельное песнопение внутри этой формы, тропарь, кондак или икос, так что уже восприятие со слуха означает навыки внимания, которые не нужны для практической речи, но необходимы для философской. А уже на уровне произведения мы видим и строгий план, и развитие сюжета, состоящего из сравнений, образов и отсылок к библейским текстам, что еще больше сближает исполнение такого произведения с запоминанием. Но главное, что в этих текстах обычно изображается не ряд картин, как в античных гимнах или гимнах ранневизантийского поэта Романа Сладкопевца, но ряд действий, так как в конце концов эти тексты и передают идеи действий, от сотворения Богом мира до спасения.

Первым философским учебником схоластики стали «Сентенции» Петра Ломбардского. Петр Ломбардский (ок. 1100–1160), взяв за основу «Точное изложение православной веры» Иоанна Дамаскина, создал труд с изложением церковного учения, но не просто как ряда положений, «сентенций», а с указаниями, как опровергать противоположные точки зрения. Этот учебник потом обрастал комментариями, в которых еще подробнее говорилось, какие могут быть позиции оппонентов, и что нужно говорить в каждом случае.

Фома Аквинский учил, что Бог не просто творец вещей, но творец свободы воли, и поэтому свободная воля может действовать во благо, не жертвуя своей свободой при таком действии. И человек познает не только Бога, как конечную цель, но и цели сотворенных вещей, и поэтому может понять, как употребить свои способности во благо. Не случайно рождение Фомы Аквинского, будущего официального богослова ордена доминиканцев, почти совпало с кончиной Франциска Ассизского, реформатора всей католической духовности, для которого также немилосердие и недоверие к себе и милосердие и доверие ко всему сотворенному и образовали новый уровень понимания христианских задач. До Франциска в аскетике было сколько угодно милосердия, но не было этой взрослости доверия и недоверия, в чем-то подросткового максимализма, а в чем-то старческой умудренной щедрости. Вот поэтому после Франциска вслед за его рождественским вертепом стали возникать богатые алтари со множеством сцен: любовь к Богу теперь требует доверия к событиям, знания, что эти события могли бы произойти и сейчас, а не просто учета того, чему они учат. Так и Фома исследовал, как вещь хочет существовать, потому что доверяет доброй воле Бога о ней, и как человек стремится познавать Бога, потому что только в Боге совпадают сущность и существование. Юношеский энтузиазм и старческое внимание к главным причинам, без которых и остальные причины – не причины, вот каков стиль мысли Фомы Аквинского. За великим стилем схоластики потом пришел большой стиль Ренессанса, в чем-то оспоривший схоластику, а в чем-то усиливший ее.

Глава 4

Ренессанс и внеуниверситетская философия

Ренессанс как возрождение языка и культуры

Италия стала центром философии Ренессанса по нескольким причинам. Во-первых, в ней была жива память о прежнем величии Римской империи, которая была объединена не только политической властью, но и общим языком. В Средние века могущественные государства, такие как империя Карла Великого или империя Оттонов, считали себя прямыми преемниками Римской империи, но в них не было языкового единства: при дворе говорили на одном языке, в монастырях – на другом, а в городе – на третьем. А в Италии решили, что можно объединить всю Италию итальянским языком, создав его на основе диалектов, а весь христианский мир – латынью, очистив ее от средневековых примесей и сделав языком ясного изложения политических фактов.

Во-вторых, в Италии существовала довольно сильная система образования, причем не просто готовившая клириков, но влиявшая на политику: Болонский университет, выросший из школы права, обеспечивал правоведами папский двор.

В-третьих, в Италии возникло влиятельное купечество, которое было недовольно отвлеченной наукой, любило факты, практику и, кроме того, нуждалось в образовании, чтобы обрести чувство собственного достоинства, гордиться не своим происхождением, как аристократы, а своим образованием.

В-четвертых, само устройство городов менялось, в них возникали городские советы, было сложное отношение между гражданской и военной властью, а значит, нужно было развивать риторику и исторические знания, чтобы не допускать новых гражданских войн.

В-пятых, Италия была связана с Византией множеством торговых и интеллектуальных связей, и хотя политические отношения складывались непросто, греки приезжали в Италию и выступали как преподаватели философии. Этих греков как знатоков текстов можно было легко противопоставить старым университетским схоластам, реформировать университеты, заменив старых преподавателей, знающих только свой предмет, на универсальных эрудитов, умеющих нетривиально мыслить и изящно писать и говорить.

В-шестых, реформа монашества, произведенная Франциском Ассизским, привела к реформе искусства, а постоянная смена моды в изобразительном искусстве заставила думать, что и философию тоже можно сделать совсем другой, чем она была раньше.

Слово «гуманизм» изначально значило «занятия человеческими вопросами», в отличие от занятий теологией или физикой. Гуманистами называли тех, кто решает научные вопросы, связанные с историей и современной политикой. Сейчас словом «гуманизм» называют учения о богоподобии человека, о возможности для человека уподобиться Богу или приблизиться к идеалу, соединяя напряженное созерцание и столь же напряженную деятельность.

В античности чтение про себя распространено не было: конечно, профессиональный чиновник или юрист мог пробежать текст глазами, но такое чтение не становилось значительным фактом культуры. Если читался серьезный текст, он читался вслух, и даже если не было аудитории, читатель представлял, как этот текст будет звучать. В средние века чтение про себя распространилось: надо было читать письма, послания, трактаты, те труды, которые заведомо не рассчитаны на публичное исполнение.

Библейский мир знал книгу как то, что изучается с начала и до конца, наподобие того, как лекарство следует пропить целый курс, без упущений. Потому и были возможны образы книги как свитка, который проглатывается, как писание, которое слаще меда. Вероятно, к библейскому почтению книге восходит европейская традиция начинать учиться натощак, потому что «сытое брюхо к учению глухо». Библейское понимание книги было отчасти возобновлено Реформацией и наследующим ей искусством.

Возьмем голландский натюрморт XVII века «суета» (vanitas), посвященный скоротечности всего сущего, где есть раскрытая книга: она вроде бы не должна скоро исчезнуть, нет? Просто вино, хлеб и лимон возбуждают, и эти возбуждения быстро проходят, а книга может разве умерить темперамент, успокоить человека, значит, она может существовать и вечно.

В эпоху Возрождения появляется рассеянное чтение, например чтение в дороге, чтение карманной книги, что мы видим в картине Карпаччо «Дева Мария с книгой» (1510): читать книгу – это просто размышлять. Тем более что в книге на картине Карпаччо есть закладка – книгу можно почитать, отложить, потом к ней вернуться. Как это не похоже на систематическое университетское изучение книг, строка за строкой!

На более ранней картине Витторе Карпаччо, изображающей Августина в его кабинете-мастерской (1502), мы видим, что Августин приступил к написанию книги сразу после литургии: он убрал богослужебные принадлежности в шкаф, не успев его закрыть, а пишет перед другим закрытым шкафом, вероятно, чтобы употребить книги только для сверки написанного, как источник. Августину Карпаччо важнее внутренне освятиться на Евхаристии, а уже потом приступить к письму; преображает его изнутри не опыт письма, а наоборот, письмо лишь пытается передать происходящее с ним преображение.

Такое новое отношение к чтению как к поводу преобразиться здесь и сейчас, причем преобразиться не просто для себя, но став примером для других, говорит о новых возможностях воображения: в античности или средние века при воспитании предпочтение отдавалось наглядным примерам, нравственному примеру учителя или подробным биографиям доблестных людей прошлого, а теперь даже беглое чтение может внушить читателю, одаренному воображением, нравственные нормы. Цицерон понимал культуру как возделывание души речью, тогда как теперь культура – это умение правильно распорядиться библиотекой. Исходя из этого Эразм Роттердамский (1469–1536) написал книгу «Оружие христианского воина», как бы подручный ящик с инструментами, который можно носить с собой и вынимать то один, то другой инструмент по мере необходимости.

В эпоху Возрождения стихи начинают писаться столбиком, как мы видим на картине Аньоло Бронзино «Поэтесса Лаура Баттифери» (ок. 1560). Стихи пишутся как законы, и поэтесса со своим гордым профилем выступает как законодателем, стремясь тем самым найти общественное признание, когда мир постоянно расширяется, не все в городе друг с другом знакомы, и необходимо удостоверение своего профессионализма. Итак, теперь чтение отождествляется с профессиональным безличным суждением, возникает важнейшее для всей новой философии понятие «здравого смысла» как безличного понимания общеобязательных вещей.

Имена и достижения философии Ренессанса

Данте Алигьери (1265–1321), автор «Божественной комедии», первым заявил, что для политического объединения Италии недостаточно силы оружия, так как судья над историей – Бог, а ни один земной правитель не может занять место Бога. Но для человека открыт путь к обожению – путь добродетели и «придворного языка», очищенного народного языка, на котором можно и нужно высказывать добрые намерения. Согласно Данте, латынь должна уступить народному итальянскому языку, так как в Италии не все понимают ученый язык, а дружелюбие и благожелательство, без которых невозможно обожение, требуют знакомить со знаниями всех людей.

Франческо Петрарка (1304–1374) иначе понимал языковой вопрос. Он считал, что все же литературе требуется некоторая монументальность, и поэтому важнейшие произведения, такие как поэма «Африка», писал на латыни. Петрарка не любил схоластику, видя в ней прежде всего языковую узость: люди принимают привычные понятия за реальность и при этом, из-за широты схоластических вопросов, начинают рассуждать о множестве вещей, с которыми не знакомы на опыте. Петрарка призывал к опытному созерцанию, которое только и может научить правильному и спокойному рассуждению, доброжелательному к собеседнику.

Кардинал Николай Кузанский (1401–1464) впервые предположил, что любые наши положительные утверждения об окружающем мире могут быть оспорены. Дело в том, что логические законы формулируются как обобщение тех операций, которые нам доступны, в то время как рассуждения о Боге, вечности или мироздании не могут быть обобщены. Следовательно, мы можем руководствоваться только собственным смыслом знаков, например рассуждать о Боге на основании проявлений высшего смысла, а о мире – на основе некоторых неотъемлемых свойств нашего пребывания в мире. В конце концов, оказывается, что мы толком не знаем даже то, что у нас под рукой, потому что мы тоже не можем это обобщить, а всякий раз узнаем что-то новое в чем-то известном. Значит, наше «ученое незнание» и будет единственной позицией, с которой можно понять общие законы, как непосредственно задевающие нас: мы любим вещи, тоскуем о бессмертии, понимаем друг друга, а значит, можем понимать и смыслы отдельных понятий и вещей.

Римский филолог Лоренцо Валла (1407–1457) первым осмелился систематически оспаривать авторитет Аристотеля. Он считал, что Аристотель с его «золотой серединой», требованием избегать крайностей, слишком труслив и нерешителен, тогда как новая эпоха нуждается в героях. Поэтому Валла считал, что многие унаследованные от античности и средневековья понятия надо переосмыслить в положительном ключе, например понять жадность как бережливость, а расточительность – как щедрость. Тогда, исправив систему понятий, мы исправим и нравы людей, с чем не справился Аристотель, опиравшийся на предрассудки готовых словоупотреблений.

Лоренцо Валла говорил, что слова, во-первых, многозначны (каждое слово имеет несколько словарных значений) и, во-вторых, явлений все равно больше, чем слов. Мы часто обозначаем одним и тем же словом прямо противоположные вещи: мы можем сказать «этот человек смелый» и в одобрение, и в осуждение, или «этот человек известный» в хорошем смысле или плохом. Мир становится все более непознанным, и поэтому, считал Валла, следует не умножать количество слов, но ограничиться их небольшим числом, – притом развив воображение, имеющее для Валла нравственный смысл. Ведь оно позволяет увидеть лучшее в привычном поведении и учит следовать этому лучшему. Так из факта ограниченного запаса слов возникло представление о безграничном воображении.

Близок Валле был его коллега Джаноццо Манетти (1396–1459). Наиболее известна его «Речь о достоинстве человека», прославляющая человека как венец творения, как существо, способное создавать и любые вещи, и любые понятия. Таким образом, возвеличивая человека, Манетти тоже требовал творческого пересмотра всех прежних понятий ради торжества добродетели. Манетти занялся также, по совету Валлы, исправлением перевода Нового Завета. Иероним, по его мнению, жил в эпоху упадка нравов и политических институтов и потому не смог передать все смыслы, какие надо, что-то сказал слишком криво и примитивно.

Так, в переводе Второго послания Петра, где Иероним ставит слово «воздержание» (abstinentia), Манетти помещает «сдержанность» (continentia), тем самым заменяя аскетическое требование на светскую вежливость. Где Иероним пишет «вдохновенные» (inspirati), там Манетти ставит «захваченные» (delati) Духом, тем самым превращая действие с неопределенной целью в действие, имеющее явное начало, середину и конец, действие, в фактической реальности которого мы можем убедиться. Вместо «отрицают» (negant) ставит «отрекаясь» (abnegantes), вместо «осудил на муки» (damnavit) – «предал на муки» (condonasset), опять чтобы вместо простого отношения, простого жеста неприятия, было описано действие со всеми его параметрами. Вместо «лживые» (mendaces) учителя говорит «ложные» (falsi), чтобы опять же говорить не о частностях характера, а о специфике действия. Облака у него подняты не «вихрями» (turbinibus), а «бурей» (tempestatis), а Лот вырвался не из «роскошествующего общения», но «вращения среди роскоши», образы стару становятся ярче, рельефнее, хотя, может быть, менее хлесткими, чем у Иеронима.

Открытие Платона в эпоху Возрождения было не просто знакомством с наследием выдающегося философа, но узнаванием мистического напряжения и амбиций античной религии. Если про Аристотеля можно было сказать, что он занимается естественно- научными и земными вопросами, затрагивая небесные дела только в той мере, в какой они доступны всем земным существам, то про Платона этого уже сказать было нельзя: он говорил и о недоступности и непознаваемости небесного, но требовал, чтобы наш ум был обращен к этому недоступному. Платон стал так же представлять всю античную мудрость, как Моисей – всю библейскую мудрость: он и богопросвещенный мистик, и законодатель мышления.

Марсилио Фичино (1433–1499) создал первую в новой Европе Академию, просто небольшой кружок, который собирался и вел беседы по образцу диалогов Платона. Фичино был священником, переводчиком с греческого, а также приверженцем натуральной магии: он считал, что в природе, музыке и книгах действуют одни и те же законы, и, правильно подбирая звуки или запахи, можно улучшить состояние здоровья и даже повлиять на политические события.

Увлечение Платоном привез из Греции в Италию Георгий Гемист (1360–1452), который перевел свою фамилию, буквально «Наполненный», на более древний греческий, и получилось Плифон – его порадовало сходство с именем Платон. Плифон считал, что Аристотель сделал учение Платона слишком плоским, поставив все добродетели на один уровень и объявив, что, скажем, честность, справедливость и проницательность одинаково важны мужественному человеку. У Платона же – лестница восхождения по добродетелям все выше, от телесных – к духовным и небесным. Плифон утверждал, что Запад зашел из-за Аристотеля в тупик, споря о всё более выхолощенных понятиях и упражняясь в мелочных различениях. В конце концов, Плифон даже христианство стал считать слишком однообразным, отказавшимся от фантазий о множестве богов.

Фичино не собирался отказываться от христианства, поэтому в отличие от Плифона, в своих рассуждениях шедшего снизу вверх и желавшего увидеть разных богов и разные высокие добродетели, он шел сверху вниз, от единого Бога – к многообразию явлений. Согласно Фичино, Бог совершенен, но совершенство должно быть бесконечным не только по мере, как это для чувства, но и по числу, как это для ума. Поэтому, как только Бог задумал создавать мир, из его мысли появилось бесконечное множество ангелов, образовавших совершенный умопостигаемый мир. Тогда Бог понял, что пора делом заняться, и на этом возникла душа, как узел соединения слова и дела. Так как Бог непосредственно занимается делом, даже если и зовет ангелов на помощь, всё равно решает всё сам, то душа сохраняет образ Троицы, делясь на ум, рождающийся от него гнев (волю действовать) и исходящее от них вожделение (влюбленность и любовь). Далее, чтобы душа понимала, что именно надо делать, возникают качества вещей, скажем, их форма, температура или мягкость. Наконец, возникают сами материальные вещи, чтобы быть памятниками совершенных Богом дел, и душа воплощается в тело. Бог Иисус потому спас людей, что не просто воплотился, но преодолел границы качеств вещей, превращая воду в вино или хлеб в свое тело, и тем самым дал возможность людям быть причастными не только вещам, но и Троице в своей душе.

Джованни Пико граф делла Мирандола (1463–1494) пошел еще дальше и заявил, что Бог сотворил мир не в течение шести дней, а постоянно его творит, поэтому и другие религии тоже истинны, раз они тоже невольные свидетели этого продолжающегося творения. Мирандола рассуждал так: шесть дней – это просто схема, позволяющая соотнести участие ангельского, небесного и элементарного миров в создании этого мира. В первый и четвертый день ангелы создают основную структуру мира, во второй и пятый день небо создает разнообразие в этом мире, а в третий и шестой день дают о себе знать материальные элементы, в конце концов создающие материального человека. Так как никто из участников сотворения мира не исчез, то это сотворение продолжается, особенно когда появляется очередная новая религия, способная это теоретически осмыслить. Преимущество христианства перед другими религиями только в том, что оно способно оценить это творение, тогда как другие религии слишком торопятся им восхититься и потому придумывают своих богов.

Последовательным платоником был Франческо Патрици (1529–1597), хорвато-босниец по происхождению, преподававший в Ферраре и Риме. Патрици считал, что Аристотель, когда ввел понятие Перводвигателя, затемнил учение Платона, в котором свет разума зависим от божественного света и в основе мироздания лежит не движение, а переживание света. Так как свет освещает все вещи без исключения, то Патрици пришел к выводу, что все вещи одушевленные. Аристотель, по его мнению, сузил понятие души, ограничив ее отдельными функциями, такими как рост или, в случае человека, разум, тогда как душа – это способность вещи быть не только собой, быть трепетной, мы бы сказали вибрирующей, радовать человека и угождать ему или другим вещам, находить себе место среди других вещей. На Патрици потом ссылались материалисты Просвещения.

Профессор Болонского университета Пьетро Помпонацци (1462–1525) попытался возродить былой средневековый авторитет Аристотеля и даже его арабского толкователя Аверроэса, осужденного Фомой Аквинским. Согласно Помпонацци, раз бессмертие представляет собой предмет интеллектуального созерцания, то лишь та душа станет бессмертной, которая добилась интеллектуальности на уровне ангелов, в противном случае она останется смертной, как распоряжающаяся только смертными категориями, и в том числе телом как смертной категорией. В этом смысле все люди, по Помпонацци, имеют, скорее, смертную душу, так как значительное число реакций ее обусловлено телом, а не содержанием интеллектуального познания. Тем более вера в бессмертную душу, по мнению Помпонацци, безнравственна, раз человек начинает совершать добрые поступки только в расчете на посмертное воздаяние, действуя тем самым эгоистично и корыстно. Если для средневековых мыслителей будущая жизнь была предметом созерцания, то для Помпонацци она уже стала предметом оценки и сравнения.

И вместе с тем Помпонацци допускал и бессмертие души, и бессмертие мироздания, но только при одном предположении, что Бог не обладает никакими из свойств, которые мы могли бы ему приписать, что он выше и катафатического, и апофатического богословия, но некая сила или принцип, которому никакой ум не может противостоять. Только такая отвлеченная сила действует так, что никакие данные смертного тела, от которых человеческая душа не может избавиться, не воспрепятствует бессмертию. Но пока мы не способны рассуждать о таком Боге, будем скромно считать свои души смертными.

Никколо Макьявелли (1469–1527) построил на смешении этического и естественнонаучного понимания «добродетели» («доблести») целую политическую теорию, влиятельную даже в наши дни. В трактате «Начальник» (часто переводят его как «Государь» или «Князь», что неточно, потому что Макьявелли говорит о республиканском лидере, не имеющем привилегий по праву рождения и всего добивающемся собственными силами) он подробно объясняет, что доблесть – это некоторое качество, которое помогает человеку осуществить то, что уже задумала о нем Фортуна, благоприятное стечение обстоятельств, и стать не меньшим притворщиком, чем природа, которая притворна, раз в ней есть свои маски удачи и неудачи. Про Макьявелли иногда говорят как о первом проповеднике безнравственности в политике, но на самом деле он просто считал, что люди часто обманываются в оценке обстоятельств, и часто благими намерениями поэтому вымощена дорога в ад, и лучше, чтобы появился сильный лидер, который хотя бы объясняет всем, чего он хочет. Другое дело, что такой лидер может стать тираном, но его постигнет тогда судьба, потому что ему перестанут доверять, а значит, он сам начнет совершать опрометчивые поступки.

Николай Коперник (1473–1543), польский клирик, впервые установил вращение земли как вокруг оси, так и вокруг солнца на основании того, что моделирование всех движений в космосе лучше всего создавать на основе механико-математических расчетов, а не на соединении созерцания небес, физики и отдельных расчетов, как было в античной философии и в схоластике. Смена геоцентричной системы гелиоцентричной продолжала впечатлять многие века. Так, Кант в предисловии ко второму изданию своей «Критики чистого разума» сравнивал себя с Коперником, имея в виду, что положил в основу философии не общие предпосылки, принимаемые как аксиомы (что он назвал «спекулятивной теологией», то есть созерцанием как бы уже систематизированных предпосылок бытия), а способность разума работать с какими-либо предпосылками и убеждаться не только в их достоверности (что было уже во всей новой философии), но и в несомненности ограничений самого разума.

Филипп Теофраст Гогенгейм (1493–1541), взявший псевдоним Парацельс (буквально, «не соглашающийся с Цельсом», образцовым античным медиком), как и большинство натурфилософов Возрождения, исходил из того, что человек – микрокосм, в общих чертах повторяющий вселенную как макрокосм. Но у него микрокосм и макрокосм связаны не системой аналогий, когда, например, органы тела соответствуют планетам, а принципом подвижности и преобразований, который он отождествлял с Меркурием, ртутью, самым подвижным металлом. Поэтому здоровье может быть достигнуто не благодаря гармонизации функций организма с функциями космоса, как это было в предшествующей натурфилософии, а через воздействие чего-то самого провоцирующего и острого, именно, яда. Парацельс впервые объяснил, что любое лекарство – это яд, просто правильная дозировка позволяет победить болезнь. Поэтому, хотя многие построения Парацельса кажутся нам фантастичными и странными, его всегда помещают в галерею великих ученых врачей.

Джероламо Кардано (1501–1576), инженер и астролог, считал, что раз в природе много что вероятно, то постепенно все вероятности приходят к какому-то целому, к некоторому общему значению, а значит, в природе исполняется Божья воля. Такую философию Кардано потом бранил Томмазо Кампанелла (1568–1639), философ-утопист, утверждавший, что такая философия ставит Божью волю в зависимость от частных событий, тогда как надо мыслить наоборот, Бог делает невероятные вещи вероятными, следовательно, правильной философией будет та, которая объясняет невероятное в нашем мышлении, указывает, какие категории в нем наиболее фантастические и странные, и придает им смысл.

Бернандино Телезио (1509–1588) создал собственную академию близ Неаполя. Телезио считал, что философию можно свести к изучению природы, и в своих трудах он оказался ближе всего к досократическим натурфилософам античности, таким как Эмпедокл. Аристотель для него был логиком и поэтому поневоле умножал число понятий, большинство из которых лежат в системе мертвым грузом и не меняют жизнь человека к лучшему. Телезио предположил, что лучше ввести только одну категорию – температура, в ней ввести два понятия – холод и жара, а уже из этих понятий выводить процессы, как, скажем, расширение и разряжение, а в них видеть вещи, такие как дух, понятый как очень тонкая материя, или событие, или любовь и другие.

Многообразие проблем ренессансной философии

Особое место в развитии ренессансной мысли занимала Венеция. Многолюдье Венецианской республики всегда было расчерчено силовыми линиями готовых топосов, общих мест. Панегиристы восхваляли Венецию за миролюбие и начальную деловитость: если другие города основывали свирепые воины, и Ромул не смог удержать руку от убийства Рема, а сиротам Рема пришлось основывать Сиену, то Венецию выстроило согласие граждан. С самого начала жители Венето были торговцами, ищущими подлинного согласия интересов и истинной коммерции – свободного оборота идей, мыслей, речей и финансовых активов.

Нетрудно заметить, как в риторике венецианского нерушимого согласия, особой прозрачности замыслов, в которой видна вся глубь веков, рождался особый юный дух предприимчивости. Такая энергичная политика состоит не просто в том, чтобы обеспечить цех работой, а себя – очередными материальными сокровищами, но – чтобы создать единый форум, на котором заработанное сразу обернется инвестицией. Венеция соединила старые представления о банковском капитале как о ростовщичестве с новыми образами оборота капитала как экономической стратегической игры; тем самым освободив ранний капитализм от былой рутины выкачивания прибыли, от рабства у тактики, развернув стратегические горизонты.

Трактат кардинала Гаспаро Контарини (1483–1542), современника Лоренцо Лотто, кардинала, пламенного реформатора и блестящего стилиста «О магистратах[3] и устройстве венецианской республики» – одновременно апология торгового государства и созидание его места в истории. Контарини соглашается и с мнениями соотечественников, и с мнениями чужеземцев: да, Венеция удобно расположена, да, она всемирный рынок товаров и услуг, да, ей благоволят все рациональные и иррациональные силы. Но он находит новые слова для привычных институтов: например, совет десяти (едва ли не первый пример европейских спецслужб) оказывается тираноборческим органом, способным нейтрализовать новых Катилин, а дож, глава Венеции, предстает перед всеми прирожденным полководцем, всегда защищавшим запасы города от пиратов.

Поначалу читать такие описания политической реальности неприятно – уж слишком спешно неприглядные дела прикрыты примерами римской доблести. Но после становится видно, что для Контарини администратор в Венеции – это тот, кто умеет защищать не только родные стены и родной очаг, но и благополучие людей, простые человеческие радости. В его труде фраза «Сенат обратил свои помыслы» означает уже не поспешное принятие решений политическим классом, но умение создавать разумные правила игры, некое расписание помыслов, которые можно уже потом уместным образом обратить. Контарини, собираясь описывать тактику, всегда описывал стратегию, поневоле став предшественником таких тактиков-стратегов, удачливых или нет, как Ришельё или Наполеон.

В целом Ренессанс, возрождая античность, возрождал или переизобретал, со своей любовью к зрелищности, тогдашнюю норму публичности. Слово «театр» в поздней античности и в Византии означало не спектакли, а публичные диспуты философов. Общее место этих богословских споров, частое в житиях: ересь обычно опирается на книги, на букву авторитетных источников, а ортодоксия держится на вдохновении, на непосредственном созерцании и изложении истины. Поэтому театр оказывался местом не только еретических ролей, но также – ортодоксальной импровизации. Но интеллектуальную импровизацию, далекую от мелочности грамматиков, как раз поощрял Ренессанс. Ренессанс вводит условную систему «лиц» для определения жанров: разговор с самим собой – это одно (философский жанр); разговор с собеседником – другое, это обсуждение (филологические жанры, т. е. возрожденные античные жанры); а разговор в компании – это третье, это житейские рассказы («Декамерон» Боккаччо). Для Ренессанса и его поэтик важно искусство как дарованное, как открытое позитивное будущее: возрождение забытых жанров – это возрождение представлений и постановок.

Эссе как изобретение французского гуманиста Мишеля де Монтеня (1533–1592) стало новым жанром философии, своего рода «черновиком», наброском, который может читателем быть достроен до конечной картины благодаря его или ее собственному опыту. Одну из самых интересных трактовок наследия Монтеня дал советский философ Михаил Лифшиц. Для Лифшица Монтень стоит на пути от платонизма, с его наивным до детскости взглядом на вещи, к кантианству с его культурой самоиспытания и постоянной проверки. Согласно Лифшицу, Монтень, внимательный к зарождению идей и видевший величие идей в их первой формулировке, а не в дальнейшем уже не вполне чистом воплощении, был настоящим диалектиком. Что родилось недавно, в том легко смешивается творческий замысел и творческое решение, а значит, оно готово легко вступить в диалектическую игру.

Нидерландский гуманист Юст Липсий (1547–1606) был образцовым философом-филологом. Он считал, что изучение античной философии поможет найти общий знаменатель между позициями католиков и протестантов. Он рассуждал так: всеведение Бога – это атрибут его совершенства, тогда как предопределение, направленное на несовершенные вещи, например на отдельного человека, уже не будет совершенством. Поэтому неправы последователи Кальвина, выводящие из непостижимости Божьей воли роковое предопределение, делающее возможным спасение только верой. Предопределение можно понимать только как вечное свойство Божие, вечное милосердие и вечную справедливость. Но неправы и те католики, которые пытаются опереться на свойства Божии и считают, что если они станут милосердными и справедливыми, то непременно спасутся. Ведь они могут не успеть осуществить эти качества или осуществят эти качества по каким-то готовым образцам и потому совершенно неправильно. Тогда их настигнет фатум – Липсий возвращает из античной философии и религии слово «фатум» для обозначения вот этой земной необходимости, мешающей быть добродетельным: скажем, болезнь помешала совершить добрые дела или неправильное понимание ситуации обратило добрые намерения во зло. Человек должен понять, что его воля свободна, хотя Лютер учил противоположному, но она ограничена фатумом, а предопределение Божие позволяет освободить человека даже от фатума его свободной воли, когда человек постигнет бесконечность милосердия Божьего. Человеку нужен «штурвал благоразумия (предусмотрительности) и компас добродетели», чтобы пройти по морю жизни в гавань божественной мудрости.

В ответ на Реформацию появляется Контрреформация, во главе с орденом Иисуса (иезуитами), которая создает новые формы работы над собой с помощью текстов, такие как ежевечерняя письменная исповедь – ни один духовник не успевал бы исповедовать всех учащихся каждый вечер. Из этой письменной исповеди и возникли дневники как опыт ежедневного самоотчета.

В эпоху Контрреформации возникает «вторая схоластика», интеллектуальное барокко, самый яркий философ которой – иезуит испанец Франсиско Суарес (1548–1617). Протестантизм утверждал, что только Бог может толковать «естественный закон», те правила, по которым существует мир, и потому мы как способные познавать только волю Бога как уже истолковавшую этот закон, но не сами правила, и потому спасение возможно только верой. Суарес заявил, что естественный закон не только толкуется, но и толкует, например, когда мы любим или ненавидим, мы не только выполняем или не выполняем заповедь, но и показываем, что в мире еще возможна любовь или каким-то образом возникает ненависть. Мы до некоторой степени выступаем режиссерами мира, и познаем тогда не только волю Бога, но и соответствие наших поступков воле Бога, а значит, и устройство вещей. Из этого следовал важнейший тезис Суареса: мы познаем не индивидуальные вещи и не общие понятия, а первичные различения, иначе говоря, возможность вещи отклоняться от ее собственного замысла, несоответствия. Например, какая-то вещь была задумана конечной во времени, а о ней продолжают помнить, или наоборот, какая-то вещь задумывалась как вечная, но под действием другой вещи слилась с третьей вещью. Из этих отклонений и можно вывести основные философские понятия, такие как индивидуальность или единство, а также рассмотреть время, память и другие понятия, которые мы сейчас относим к «экзистенциальным», касающимся существования, а не сущности. Мысль Суареса повлияла в XX веке на позицию Мартина Хайдеггера, в молодости много им занимавшегося, что экзистенциальное различение предшествует логическому отождествлению вещей, а через Хайдеггера – и на всю континентальную философию, например на такого экзистенциалиста, как Жан-Поль Сартр.

Контрреформация создала и свою политологию, в сердцевине которой лежал старый тезис Августина, что в основании любого земного государства лежит какое-то учредительное преступление, война или жертвоприношение. Значит, только церковь есть тот институт, в котором невозможны узурпации, потому что возможно самоотречение, причем двоякое: римский папа, восходя на престол, отрекается от прежней жизни и даже от своего прежнего имени, и он же может, если что, отречься от престола, в отличие от королей, уже участвующих в событиях и потому не способных отречься – даже если король в разгар битвы всё бросит и убежит в лес, он всё равно будет считаться королём и рассматриваться в таком качестве, и ему будут приписывать удачи и неудачи битвы. Здесь контрреформация перенесла на реальную политику то, что до этого было только в риторике: героизм властителя не может быть только отменен, а может иметь только красивое завершение в предсмертной убедительной речи, объясняющей все удачи и неудачи, и доблестной смерти. Этот тезис о невозможности узурпации в церкви в XX веке оспорила Ханна Арендт, обратив внимание на то, что понимание Августином предопределения не политическое, а духовное. Поэтому духовное предопределение к спасению или гибели ни в одном случае не исключает политической добровольности действий, что Ромул или Тесей действуют, как считают нужным, и если римский папа тоже будет действовать, как считает нужным, а не как велит совесть, он будет таким же узурпатором.

На периферии Европы существовало и такое явление, как протестантская схоластика. Например, словак Элиаш Ладивер (ок. 1633–1686), заявил, что протестантское учение об оправдании только верой вполне соединимо с Аристотелем: ведь Аристотель учит о бессмертии души и о неотменимости логических законов. Значит, достаточно доказать неотменимость веры, что даже сам Бог не может изменить вероучение, и протестантская схоластика состоится. А Бог не может изменить вероучение, потому что он доверяет человеку, например мученикам, которые стояли до конца именно за это учение, и поэтому не будет ничего делать того, что разрушило бы доверие к нему всего человечества. Здесь Ладивер напоминает своего современника, немецкого католического поэта, писавшего под псевдонимом Ангел Силезский, который также говорил, что Бог нуждается в человеке как по-настоящему искренне его полюбившем. Мистическая диалектика Ангела Силезского, представление, что Бог и человек – два центра самосознания в отношениях необходимой взаимодополнительности, повлияла на Лейбница, Шеллинга и Гегеля.

Другой пример схоласта-протестанта, еще более ранний – венгр Иштван Геллей Катона (1589–1649). Катона нападал на католиков за то, что в их богословии всегда появляется «отсрочка»: можно покаяться во грехах и отложить суд, можно дожидаться решения духовника или папы. Тогда как Аристотель никогда не говорил о таких отсрочках, напротив, в его системе всегда вещь уже стремится стать лучше и, даже если не достигает энтелехии, она уже заявлена в деятельности со всеми ее свойствами. Значит, просто нужно перенести аппарат рассуждений Аристотеля на область греха, искупления, благодати, терпения, показав, что как природа не терпит пустоты, так и праведность не терпит греховной отсрочки.

Запоздалым представителем Ренессанса был неаполитанский профессор Джамбаттиста Вико (1668–1744) – создатель «новой науки об общей природе наций», соединившей иносказательное истолкование библейской истории и мифологии с общим представлением об историческом прогрессе. Вико рассуждал так: о древнейшем периоде истории человечества у нас нет письменных источников, да и для позднейших периодов они не всегда достаточно подробны. Но очевидно, что начало истории человечества должно быть очень убедительным, раз оно определило дальнейшие пути людей и общую природу людей, независимо от их привычек, предпочтений и планов. Таким началом была свободная воля, которая не прошла испытания историей – человечество было почти уничтожено всемирным потопом. Поэтому люди после потопа стали учиться не только ремеслам, но и распознанию знаков, правилам чтения знаков, так появилась первая философия. У евреев как библейского народа этим знакам соответствовали определенные смыслы, например манна в пустыне как необходимость заботиться о ближнем, и тем самым постепенно создавалась идея свободы. У язычников мифы, наоборот, оказывались двусмысленными, и поэтому у них был путь проб и ошибок. Распознавая знаки, они иногда создавали идеи, а иногда с тем же воодушевлением созидали собственное тело – отсюда появлялись гиганты, титаны, герои, которые гибли, тогда как идеи остались бессмертными.

Глава 5

Возникновение новой философии

Как Декарт себя защищает

Основоположником новой философии часто называют английского ученого и политика Фрэнсиса Бэкона (1561–1626), что весьма неточно: уже у ренессансных философов, таких как Лоренцо Валла, появляется критика всей предшествующей философии. И чем дальше развивается наука о средневековой философии, тем больше мы знаем, как много вполне «современных» вопросов было в ней поставлено.

Для Бэкона недостатком Аристотеля было уже то, что Аристотель с равным усердием разрабатывал общенаучные и частнонаучные вопросы, а значит, не мог по-настоящему систематизировать науки: небесные явления могли быть отнесены и к метафизике, и к физике, и к метеорологии, и даже если они делились на уровне, что перводвигателем занимается метафизика, а ближайшими к земле вещами – метеорологика, то это деление на уровни не проясняло порядок нашего познания, но разве что место, где мы что должны познавать. Бэкон заявил, что новая метафизика должна заниматься не устройством бытия, а находить общие подходы к материалу, подходящие для всех наук.

Декарт строит модель познания на самом деле мало отличающуюся от средневековой. Он исходит из того, что человек может долго заблуждаться, и тогда он не является вполне собой, точно так же как для христианской аскетики грешник никогда не бывает вполне собой, а оказывается жертвой темных сил. Но он может и не заблуждаться, если обретет свою истину как истину своего бытия мыслящей субстанцией. Тогда «Я мыслю – следовательно, я есть», – из способности мыслить истину, в том числе истину своего бытия, Декарт выводит, как именно человек может осознать свое самостоятельное существование. Обычно обращают внимание на то, что у Декарта «я мыслю» означает не просто размышление на тему, а акт, формирующий сознание, но не обращают внимание на то, что «существую» – тоже не просто способность приложить к себе бытие, но способность совершенно самостоятельно соотнести себя с бытием, а значит, осознать свое бытие только как самостоятельное бытие.

Потом ход Декарта повторил Кант, заявивший в «Критике чистого разума», что само слово «бытие» не имеет никакого смысла, прибавляемого к смыслу существующей вещи: все равно, что сказать «Кант существует», «Кант есть» или «Перед нами Кант». Средневековому философу такой ход мысли был бы совершенно непонятен: Бог обладает совершенным и истинным бытием, которое не обязано быть перед нами, бытие Бога несравненно выше бытия сотворенных им вещей, поэтому «есть» в выражении «Бог есть» прибавляет к понятию о Боге то, чего не может прибавить к понятию о человеке, а значит, имеет огромный смысл. Но Кант имеет в виду, что сознание человека уже подразумевает, что вещи берутся в их бытии, а не в их возможности обрести какое-либо бытие, и тем самым мы познаем вещи как есть, включая такую вещь, как нашу способность сознавать вещи.

Декарт настаивает на том, что мы можем обрести ясную и отчетливую идею бытия: наш ум устроен так, что раз где-то существует истина, раз мы сбылись, то Бог нас не обманул, а значит, и мы можем утверждать истину. То, что для Бога оказывается простым утверждением или суждением, или говоря на языке аналитической философии XX века, «пропозицией», то для человека оказывается интерпретацией: Бог создает истину как возможность не обманываться, человек сознает себя в тот момент, когда понимает, что он может быть не обманут. С последним словом нам надо быть внимательными: слово «момент» в новой философии, которое Декарт не употребляет здесь, а мы уже без него не обойдемся, благодаря Исааку Ньютону (1642–1727) означает вовсе не промежуток времени, а определенное отношение к движению, как в физическом «момент вращения», а именно, нахождение той точки, в которой движение более сложной системы начинается или заканчивается.

Тогда человек мыслит истину как достоверность, убеждающую его, что его сознание работает не зря. Понятие о «достоверности» перестает быть достоянием отдельных наук, вроде физики или юриспруденции, и становится необходимой частью философии вообще. Сразу же возникают и современные представления о субъекте и объекте. Конечно, сами эти слова существовали и ранее: например, словом «субъект» называли подлежащее в предложении, предмет высказывания или вообще субстанцию. Словом «объект» именовали препятствие познанию, нечто лежащее напротив, поставленное перед взглядом, через что еще только предстоит пробиться к подлинному созерцанию. В новой философии субъект и объект – необходимые персонажи познания: субъект обладает достаточным сознанием, чтобы познавать объекты, а объект способен подтверждать свою достоверность и тем самым становиться познанным.

Как и Аристотель, Декарт исходил из того, что отдельным философским и научным дисциплинам должна предшествовать «первая философия», метафизика, которая и устанавливает исходные понятия, соотношения и правила, необходимые для дальнейших рассуждений. Но в отличие от Аристотеля, Декарт исходил не из общей способности человека познавать окружающий мир и убеждаться с помощью философии в его неоднородности, но из постоянного сомнения.

Что означает это сомнение? Вот перед нами стол, на нем книги. Мы, конечно, можем усомниться в названиях вещей, сказав, что это не стол, а «часть комплекта мебели» или «бюро», и что это не книги, а «книги, брошюры и другая печатная продукция». Также можно вспомнить про античных скептиков, которые утверждали, что если мы до конца не можем выразить вещь в слове, до конца не можем ее ощутить или не знаем вполне ее будущего, то мы не можем уверенно утверждать само существование вещи. Но сомнение Декарта гораздо радикальнее: нас могут обманывать не только слова и наше отношение к словам, но и наши чувства и наше отношение к чувствам.

Вслед за Декартом Спиноза также утверждал, что достоверность вовсе не бытовая уверенность: в быту можно быть уверенным сколько угодно и уверенно себя вести, но это не значит, что мы не столкнемся с вопросом об истине, как только выйдем за пределы этого психологического самоуспокоения. Истина принадлежит не порядку наших чувств или нашей способности познавать вещи, но порядку самого бытия, и наша встреча с истиной – всегда постановка под вопрос самого нашего существования, достаточно ли мы существуем, чтобы быть.

Спиноза объяснял, что ложные идеи не могут быть достоверными, потому что мы не можем удостовериться даже в том, что это нам известно. Например, мы считаем, что где-то люди ходят на головах. Но мы не можем сказать, откуда мы такое узнали: из слухов, из детской книжки или из наших собственных предположений. Поэтому мы не знаем это наше знание именно как знание и убеждаемся в его ложности. Вместе с тем в бытии Бога или материи мы можем удостовериться, хотя знаем об этом из разных источников, но также мы вполне бы это знали, не будь этих источников, вдруг исчезни они все бесследно.

Для Декарта «знать» означает «сознавать нечто существующим», а «мыслить» – «сознавать достоверность самого этого знания». Если в предшествующей философии как существование умопостигаемого, так и возможность постижения умом выводились из строения мира, то для Декарта это некоторый метод выстраивания очевидности, благодаря чему самые изощренные научные операции стало возможно прилагать к самым простым материальным вещам, что и породило современную науку. Сам Декарт создал «Рассуждение о методе» как предисловие к естественнонаучным трактатам, по «диоптрике, метеорологии и геометрии», чтобы объяснить, какие общие законы могут быть восприняты как вполне достоверные.

При этом Декарт вполне говорит о «внутреннем (о)познании», которое предшествует свету разума. Ведь свет разума – отраженный свет, вызываемый в нас непосредственным узрением вещей. Тогда как первичное внутреннее сознание – это знание того, что можно воспринять вещи как те, что наводят нас на мысль об очевидности мысли об этих вещах. Заметим, что слово «метод» существовало и до Декарта, но означало совсем другое, а именно, правила выстраивания риторического аргумента: не последовательность переживания, а только последовательность перехода от менее убедительных аргументов к более убедительным.

В «Рассуждении о методе» Декарт настаивает на том, что философия только тогда полезна, когда способствует правильному и эффективному действию. Декарт говорит, что философия позволит «осознанно разобраться в основаниях наших искусств (ремесел)», и такая философия, знающая силы и их возможности, гораздо лучше прежней созерцательной философии. Прежняя философия, заметим, стремилась не к эффективности действия, но только к эффективности созерцания: рассматривая различные человеческие действия, следовало убедиться, что наше созерцание становится достаточно всеобъемлющим, проникает в сами умопостигаемые основания существования вещей, лучше понимает, как само созерцание предписывает собственные законы для наших способов отношения к вещам. Целью философии было обрести точку созерцания, в которой умопостигаемое оказывается понятым с очевидностью, и тем самым и отдельные действия в окружающем нас мире оказываются довольно легко понятными и быстро постигаемыми частностями. Декарт, наоборот, делает созерцание методической проблемой, зато действия и их цели оказываются фундаментальными, так что знание законов оборачивается и их эффективным использованием.

Конечно, между «Рассуждением о методе» и «Метафизическими размышлениями» Декарт прошел определенный путь. Перед ним встала другая проблема: если физическая очевидность требует критики наших чувственных способностей и тех интеллектуальных способностей, которые связаны с чувствами, то как можно убедиться в математической очевидности, если математические объекты изобретаются нашим сознанием? Почему математики так уверены в своих выводах, если они сами создают математику, на основании не созерцания чего либо, а лишь на основании того, что эта их фантазия о вещах вполне может сработаться с другими фантазиями о вещах? Если мы ответим, что на основании того, что результат применяется непосредственно к вещам, и произведя вычисления, мы знаем, сколько у нас вещей, то это характеризует не математику, а счет как таковой.

На самом деле Декарт поставил здесь важный вопрос о различии между научным и бытовым знанием. Иногда приходится сталкиваться с их неразличением: например, когда удивляются, что всемирно известный математик неправильно посчитал сдачу в магазине, хотя хорошо считать – другая профессия, не математик, а бухгалтер. Или так же просят всемирно известного биолога посоветовать корм для кошек, а «ученые» в рекламе объясняют пользу рекламируемых продуктов, хотя этим могут заниматься только диетологи-практики, учитывающие климат и множество других факторов. А ученый кроме климата и этих факторов должен учесть и специфику процессов, происходящих при хранении или переваривании продуктов, затронув связанные с этим теоретические вопросы – этим он отличается от практика.

Метафизические размышления Декарта

В «Метафизических размышлениях» Декарт отвечает на этот вопрос: математика показывает примеры совершенно истинных высказываний. Скажем, высказывание «медведь – млекопитающее» истинно, но требует целого ряда оговорок: что мы говорим не об игрушечном медведе, что молоком питают детенышей медведицы, что любой медведь – млекопитающее, но не всякое млекопитающее – медведь, поэтому связка здесь означает определение, а не отождествление двух понятий как двух вещей. Кроме того, сущность медведя не сводится к бытию млекопитающим, а способ, каким мы определяем принадлежность медведя к млекопитающим, не принадлежит этому суждению. Все эти вопросы разбирались и в классической метафизике Аристотеля, как именно образуются понятия, и почему работа с понятиями не то же самое, что работа с помощью понятий с самими вещами. Но Декарт, стремящийся не к различению понятий, как Аристотель, а к самоочевидности, допускает совершенную истинность только для математических высказываний, таких как «дважды два – четыре». Эти высказывания всегда правдивы независимо от того, кто их произносит. Потом Кант точно так же скажет, что, в отличие от истин об условиях познания, значимых только для людей (потому что мы не знаем, как познают не-люди) такие истины, вроде математических, значимы для всех разумных существ: если обезьяна научится считать или если начнет считать ангел или инопланетянин, то все равно дважды два будет четыре. Поэтому математика только и может дать настоящую уверенность.

Аристотель строго различал «правдивое» (действительное) и «правдоподобное» (вероятное), и если логика занимается правдивым, то риторика – правдоподобным. В новое время это различение сохранилось в эстетике, только немного изменившись, скажем, «правдоподобным» в эстетическом смысле стало называться и невероятное в бытовом смысле, но вероятное в моральном смысле как в фантастике, которая моральна, хотя говорит о чем-то невозможном для нашего опыта. В античности фантастика была бы отнесена полностью к «вымышленному», которое не рассматривается с точки зрения правды, но только с точки зрения эффекта, в том числе воспитательного: богам и поэтам можно фантазировать, можно играть вымышленные роли в театре. При этом такие эффекты могли даже не иметь автора: мнимое могло явиться как сон или как призрак. Тогда как в науке и философии Декарту интересно только правдивое, не менее достоверное, чем достоверны математические решения.

Все вероятное, правдоподобное, похожее на истину или только подражающее ей, согласно Декарту, ложно. Из этого следует важный этический вывод: так как сомнению тоже можно подражать, производить некое подобие сомнения, то в сомнении тоже надо сомневаться. Нужно усомниться, насколько наше сомнение здесь достоверно, насколько оно может нам обеспечить достоверное знание или вообще быть осознано как какой-то достоверный опыт, или же оно пока что недостоверно и принадлежит только области наших настроений. Ведь если может быть, что нам снится всё, что нам прежде казалось действительным, то почему бы не допустить, что нам приснилось и сомнение?

Но уже в первом метафизическом размышлении аргумент от сновидения оказывается обращен против математики. Если то, что мы восприняли чувствами, может оказаться иллюзией, потому что мы всё это увидели как бы во сне, то точно так же может иллюзией оказаться и математика: кто скажет, что мы не видим все «дважды два – четыре» во сне, в то время как в мире вещей всё происходит как-то иначе? Допустим, есть некий злой дух, который решил нас разыграть: внушает нам всякий раз, когда мы считаем, что дважды два четыре, и подставляет четыре яблока или тарелки или любого мысленного предмета, но на самом деле в мире он изготавливает три или пять яблок, но мы, ухватив мысленный образ этих как бы увиденных четырех тарелок, думаем, что дважды два всегда четыре.

Здесь Декарт ставит под вопрос все предшествующее учение о понятиях или концептах. В средневековой философии спорили, являются ли понятия реальностью или схемами нашего ума. Одни, реалисты, говорили, что понятия всегда реальны, и отдельные вещи возникают, как дальнейшее практическое применение этой реальности. Другие, номиналисты, думали иначе: есть вещи, которые мы постигаем умом или чувством, но чтобы разобраться в этих вещах, лучше их запоминать и лучше с ними работать, помогают понятия. Некоторые философы пытались занять позицию между ними, скажем Пьер Абеляр (1079–1142), «концептуалист»: он считал, что понятия существуют в нашем уме, но не потому, что они облегчают нам жизнь, но потому, что они облегчают для реальности возможность быть познанной нами. Абеляр большинству современников не понравился, о чем он сам написал в «Истории моих бедствий», где показал, как его считали легкомысленным соблазнителем, ведь тогда получается, что если иметь совсем ясное понятие о грехе, то и совершенный тобой грех – не грех, а лишь некоторое понятие или образец греха. Но вот спор номиналистов и реалистов длился все Средние века, и в конце концов победили номиналисты, ведь признание искупительной жертвы Христа подразумевает, что она относится к индивидуумам как способным принять эту жертву индивидуально, а не как способным быть познанными. Декарт резко порывает со всей этой культурой: для него индивидуальные вещи и операции так же могут быть поставлены под сомнения, как и индивидуальные понятия об этих индивидуальных вещах.

Но несомненной оказывается наша способность ставить под сомнение, иначе говоря, наше существование (экзистенция), изнутри которого мы ставим под сомнение сущность («что», эссенцию). Тогда «я» и оказывается субстанцией, причем Декарт употребляет слово субстанция в прежде неизвестном смысле: не как основание существования или основание познаваемости, но как основание, из которого самостоятельно, без посторонней помощи, может быть задан вопрос и о познаваемости, и о сущности самого существования. При этом Декарт удерживает аристотелевское понятие субстанции как того, что имеет признаки (акциденции), но само не может быть признаком чего-либо, но меняет область применения: если для Аристотеля это понятие позволяло узнать, как устроены вещи, и понять, как вещи могут быть знаками, то для Декарта – только почему наше знание, принадлежащее нам как субстанции, автономно и сохранится, даже если вдруг все вещи исчезнут или окажутся не такими, как кажутся. Но раз знание принадлежит нам как субстанции, но и его единственным горизонтом оказывается наша субстанция, «мыслящая субстанция», то философия после Декарта предпочитает говорить не о «мыслящей субстанции», оборот как бы на языке Аристотеля, а о «сознании» в том смысле, который Аристотелю был неведом. Конечно, уже у римских стоиков, например у Сенеки, появляется какое-то понятие о «сознании» как знании самого себя, выполнении повеления оракула Сократу «познай себя», также и средневековая культура исповеди утверждает понятие «совести» как способности исповедоваться во грехах себе, прежде чем исповедуешься духовнику (античная культура очень хорошо знала понятие нравственного «стыда», но не «совести» в строго христианском смысле), но только у Декарта «сознание» становится не выполнением какого-то сценария, но источником любых познавательных сценариев.

До Декарта любой мыслитель сказал бы, что «я есть» относится и к моей душе, и к моему телу, а «я мыслю» – только к моей душе. Из того, что тело смертно, а душа бессмертна, следовало, что бытие человеческое существует благодаря бытию Божию, воле Бога связать душу и тело, а иначе почему мы называем и смертное, и бессмертное словом «я» или «ты» или «он(а)»? Но у Декарта наоборот, «я есть» – обозначение чистой субстанции, той точки бытия, в которой сбылось твое сознание, в том числе сознание души и тела, а вот «я мыслю» подразумевает, что тело есть, в сравнении с «протяженностью» которого и можно говорить об особенностях мысли – откуда-то эта мысль увидена. В конце концов, Декарт различает «протяженную субстанцию», любую неодушевленную материальную вещь, и «мыслящую субстанцию», такую телесную субстанцию, которая может понять, что она также мыслит.

Животные могут понять, что они мыслят, но это понимание сразу же обернется каким-то их действием, например, поняв, что они связывают видение опасности с противодействием опасности, они просто начнут лучше видеть ее и лучше ей противодействовать, в отличие от человека, который найдет способ избегать опасности. Человек поэтому может избежать опасности для мысли, например иллюзии, тогда как животное если перестает пугаться тени и боится лишь действительных врагов, оно действует как «автомат», то есть система, обучившаяся лучшему реагированию внутри своего функционала. Слово «автомат» означает не «совершающий однотипные действия в ответ на раздражитель», а «способный всегда действовать, когда произошло раздражение», речь не о повторяемости какого-либо алгоритма, а о практической чуткости к раздражителю. Это слово «автомат» было еще в античной философии, где означало самообучающуюся систему, что-то вроде нашего «искусственного интеллекта»: например, толкователь Библии Филон Александрийский называл Софию, Божию премудрость, «автоматом», потому что ее никто не учит, как что делать, она сама всех учит.

Человеческая душа оказывается совершенным местом интуиции. Под интуицией имеется в виду способность сосредоточиться не на раздражителе, как на источнике раздражения, а на своем «умственном рассмотрении» (буквально, «инспекции ума»). Скажем, меня укусила собака, и если мое знание включает в себя собаку среди других протяженных предметов, то в ситуации радикального сомнения оно не будет включать собаку и даже укус, но будет включать интуицию укуса, а именно, что с моим телом что-то произошло, и я мыслю свое тело более ясно и отчетливо, чем укус. Ведь укус – это некий разрыв в теле, деформация или «складка», как это в XX веке будет называть Жиль Делёз. А вот тело – это то, что в сравнении с этим разрывом выглядит более внятно и понятно – мы можем сказать о затронутости тела укусом, например, что ему больно или что мне теперь трудно ходить, больше, чем о каких-то свойствах укуса. Я сначала думаю, смогу ли я пойти после этого укуса и не нужно ли мне срочно делать прививки от бешенства (которых во времена Декарта еще не знали), а потом уже измеряю, насколько глубок укус и какой породы могла быть собака.

Заметим, что такое понимание интуиции стало возможно, когда были открыты циклические процессы в организме, такие как кровообращение или нервная деятельность, что позволило понимать организм не по модели каких-либо других природных явлений, организм как космос, как растение или как сочетание элементов, но как некоторое поддержание своего функционирования, первичное по отношению к влияниям. Для мысли Ренессанса, ценившей магию, астрологию, музыку и другие способы влияния космоса на организм или организма на космос, это было бы непонятно. Последний ренессансный мыслитель, Джордано Бруно (1548–1600), великий учёный и великий маг, понимал, что нельзя всё связать цепью закономерностей, всегда будут понятийные и материальные противоречия в этой замкнутой системе, поэтому предположил разомкнутую бесконечность миров, каждый из которых не просто самостоятелен, но одушевлен, и может, если когда-либо понадобится, принять и передать нужные влияния, если не физические, в силу автономии миров, то интеллектуальные. Но Бруно был казнен, а о его учении вспомнили только немецкие философы-идеалисты Фридрих Генрих Якоби (1743–1819) и Шеллинг. Поэтому XVII век пошел в лице Декарта по другому пути: утверждать не бесконечность одушевленных миров (какие они одушевленные, если «пугают», по выражению Блеза Паскаля, другого великого француза этого века), но способность влияний, в том числе интеллектуальных, расположиться внутри одного тела, не в виде интеллектуального (умопостижимого) устройства мира, но в виде догадок и озарений ума.

В третьем метафизическом размышлении Декарт исследует, как возможно признать бытие Бога, не заподозрив Бога в обмане, что он создает какие-то иллюзии, которые мы принимаем за действительность. Декарт рассуждает так: ясно, что «я» – «мыслящая вещь», а значит, все, что я мыслю себе, что я представляю себе – это некоторые представления со своим содержанием. Способ, которым я мыслю внешнее по отношению моему я, может отличаться обстоятельствами и подробностями, но в целом он всегда один и тот же. Конечно, собаку мы будем рассматривать иначе, чем знак деления, а его иначе чем Бога, но непохожесть процедур не отменяет, что у нас будет одна и та же интеллектуальная догадка, одно и то же озарение, одно и то же именование, при котором мы собаку назовем собакой, а честь или огорчение – честью или огорчением. Это всё будут одинаково мгновенные и одинаково отдавшие или одинаково не отдавшие себе в этом отчет процедуры.

Значит, если все идеи равны, как каталожные карточки или статьи словарного словника, то чем они отличаются? Фактическим содержанием: за разными идеями стоят разные вещи. Это утверждение не столь банально, сколь кажется на первый взгляд. По сути, Декарт открыл «фактичность», то есть способность мысли указывать на достоверность факта, несмотря на то что устройство мысли никак не соответствует устройству факта. Споры о «фактичности» шли и в начале XX века, например, как понимать чудеса и воскресение Христа – как факт или как красивую притчу, передающую важные идеи, но не бывшую в истории? В конце концов, немецкая феноменология XX века в лице Эдмунда Гуссерля и Мартина Хайдеггера решила, что фактичным может оказаться даже чудо, но только при условии, что возможно его истолкование, «герменевтика фактичности», иначе говоря, способ показать, как признание данной вещи фактом работает как часть нашего исторического опыта, как оно обогатит его или сделает более внятным.

Но Декарт говорит о фактичности только как о горизонте нашего познания, а не о содержании, потому что содержанием оказываются сами вещи. Зато Декарт различает вещи по степени реальности: например, свойства мы тоже можем назвать «вещами», но эти «вещи» менее реальны, чем вещи, обладающие такими свойствами. Хотя нам понадобится одно слово, чтобы назвать свойство, как и одно слово, чтобы назвать вещь, тем не менее мы понимаем, что свойство – это еще не вещь. Такая способность вещей указывать на собственную реальность и была названа Декартом «объективной реальностью», не в смысле существования вещей «объективно» в нашем бытовом смысле, отдельно от нас, а в философском смысле существования вещей как объекта нашего ума. Объективная реальность противопоставляется формальной реальности, иначе говоря, соотношению вещей вне мысли, например способности вещи обходиться без свойств. Скажем, формальной реальностью может быть, что я облысел, и на моей голове нет волос, но объективной реальностью будет то, что у меня были волосы, хотя они и выпали. Декарт имеет в виду и начальное значение слова «объективный» – буквально, «стоящий на пути», служащий препятствием для зрения, и потому принимаемый как должно, не как предмет актуального познания, а как предмет признания, как некая проблема, а не как текущее состояние вещи. Что я лыс – мое текущее состояние, но что вообще-то любой человек волосат, это объективность, это то, что оказывается проблемой, исходя из чего я могу рассуждать в том числе о лысине.

Исходя из понятия объективности, Декарт начинает рассуждать о причинности. Если какую-либо вещь, хотя бы одну, мы признали очевидной, мы должны признать, что у вещи есть причина, которой она подкреплена, раз не подкреплена специальными доказательствами, а как бы аксиоматична для нашего ума. А это значит, что либо вещь причина самой себе, либо у нее есть какая-то другая вещь, которая ее причина. При этом причина должна быть не менее реальной или всеобщей, чем вещь-следствие, и заметим, в отличие от средневековой философии, где причина располагалась выше следствия, была всеобщим событием, определявшим частную историю вещи, в философии Декарта причина и следствие находятся на одном уровне.

Убедиться в том, что одна вещь – причина другой, мы можем просто исходя из того, что есть соответствие содержания объективной реальности формальной реальности. Например, мы можем сомневаться в существовании птиц. Но мы не усомнимся в том, что птицы формально имеют перья вне зависимости от того, существуют они или нет. Так как птицы с перьями имеют большую объективную реальность, чем птицы без перьев (мы сейчас не рассматриваем пингвинов, а продолжаем наш условный пример), то здесь содержание объективной реальности, наша способность познавать птиц с перьями, соответствует формальной реальности, иначе говоря, тому, что птица с перьями реальнее перьев с птицей.

Именно из этого рассуждения выводится бытие Бога. Если я могу представить себе совершенство хотя бы потому, что знаю, что оно лучше отдельных вещей, то я должен представить себе и Бога как причину этого совершенства. И даже если любая совершенная вещь будет воображаемой, то Бог воображаемым не будет, так как он окажется и причиной вещей, и причиной нашей способности воображать совершенство.

Эту способность воображения как, по сути дела, способность интеллектуального моделирования Декарт раскрыл в трактате «Человек», в котором формирование и воспитание нашей чувственности выводится из парадоксальности нашего физического и даже физиологического положения в мире. Мы, существа телесные и интеллектуальные, всякий раз видим кипение стихий, столкновение различных принципов в окружающей нас природе и вдруг открываем, что те же самые масштабные сражения происходят и в нас самих.

Скажем, мы узнаём, что как сено сушится при сжатии благодаря теплу, так же точно теплом от пищи подпитывается организм. Декарт вовсе не довольствовался бы приглаженностью простых связей, но он нашел яркие лейблы, поразительные понятия, которые и должны бить в самую сердцевину природных явлений. Конечно, Декарт живет уже в мире экспериментов, в мире, где изготовление автомата – самый быстрый способ прийти из точки А в точку Б при понимании всего состава мира. Но как только Декарт начинает говорить об устройстве органов чувств, мы сразу попадаем в мир напряженного диалога с самой вещественной реальностью.

Так, слух, согласно Декарту, разбирает слова просто потому, что может выстроить по порядку звуки, обладая особой чуткостью, какие когда пускать (мы бы сказали, диджейский пульт, а не эквалайзер). Вроде бы на первый взгляд это объяснение напоминает регламент механизма, но мы чувствуем, как материальному миру приписывается не только теплота, не только движение частиц, но и особая интуиция, сложившаяся еще прежде того, как частицы пришли в движение.

Или с таким же безупречным в торопливости наслаждением Декарт говорил о вкусе – примером «сладкого» вкуса Декарт назвал простую воду – ведь ее частицы мягко и нежно обволакивают язык. Мы не можем глянуть и не признать, что философ имеет в виду не только страдальческое положение органов чувств в мире, их страстность, но и то особое милосердие вещей, которое дарует сладость. Антропология Декарта – вовсе не антропология безысходного страдания, не антропология трепещущего от любой мельчайшей частицы мыслящего тростника, как у Паскаля, но антропология тростника певучего, который знает, как спеть в ответ на дуновение ветра лучшей из возможных реакций, лучше которой придумать даже невозможно.

Зрение, по Декарту, совсем трепетно. Глаз всякий раз не просто податлив перед вставшим напротив него изображением вещей: он переживает настоящую метаморфозу. Ведь будучи сосудом с жидкостью он должен трепетать перед видимым, входя с ним в преображающее его согласие. В таком изменении, раскачивающем до трансформации изначальную природную данность сосуда, и проявляется вся тонкость зрительных впечатлений, тоньше любого волоса, и вся тонкость постигнутых смыслов, которые предстоит воспринять мозгу с его памятью.

Как только Декарт начинает рассуждать об этой самой памяти, механика уже поставлена на службу смыслу: между воспоминаниями, засевшими в мозгу, существует такая эмпатия (неудержимое сочувствие), такое ассоциативное сходство, что исчислить все фибры, которыми были впитаны впечатления, уже невозможно – память действует быстрее рапиры, быстрее укуса (во сне укус мухи, пишет философ, мы видим памятью как укол рапиры), и потому сама память начинает действовать быстрее, чем наши привычки могут ее постичь. Она оказывается книгой, которая читает сама себя, при этом вдумчива на каждом слове, а мы разве что иногда можем задуматься по ее поводу.

В целом человек Декарта состоит из механических элементов, но вовсе не из «влияний» в бытовом или гуманитарном смысле, вроде «что на него повлияло». Напротив, те органические образования, те входящие в человека впечатления столь переливаются, что, показав себя со всех сторон, не могут не истончить следующие элементы, следующие впечатления, входящие в человеческое тело, превратив их в чуткие восприятия (ловушки) понимания всего, что выше человека.

Настоящим наследником Декарта стал в этом отношении, но не в метафизике, Томас Гоббс (1588–1679), положивший антропологию Декарта в основу политической теории. Ему лишь достаточно было предположить, что политика достигается последним напряжением человеческой природы, что это перенапряжение и срыв человеческого бытия, легший в основу монументального государства. Вождь Гоббса оказывается чистой видимостью, иллюзией пропаганды, а политика – чистым, но тем более реальным стремлением к тому, чтобы видеть собственное желание как желание быть еще более видимым – так и возникает готовность людей поддерживать лидеров. Желания и страсти, прежде всего желание быть признанным, прекращаются только со смертью человека, и поэтому разве память о смерти предотвратит губительную для всех тиранию.

Декарт тоже говорил о готовности человека стать видимым, но не в смысле политической санкции на мелькание диктаторских решений, но в смысле совсем иной санкции, на присутствие бесконечного в конечном, каковое бесконечное, в силу своей необъятности, не может установить никакой диктатуры. Декарт замечает, что для правильного понимания, почему я могу мыслить Бога как истину, а не просто как пример истины или смоделированный истиной предмет, я должен смотреть не на причину идеи бесконечности во мне, ни одна из каковых причин не станет до конца аксиоматической, но на причину того, что идея «меня» может быть вполне соотнесена с идеей «бесконечного». Здесь Декарт рассуждает так: я могу переходить с одной ступени бытия на другую, и в этом смысле как бы далеки ни были друг от друга конечный предмет и бесконечность как предмет мысли, все равно они на одной и той же лестнице, пусть и предельно далеко расставленные ступени. Но от небытия к бытию я не могу переходить, так как мысля себя, в том числе и переходящим куда-то, я уже обладаю бытием. При этом во мне есть идея Бога, переводящего вещи от небытия к бытию, а значит, если я буду честен со своими же идеями, я должен признать бытие Бога.

На это атеист возразит: если я рассуждаю честно, то я могу прийти к выводу, только что я самостоятелен (по крайней мере, в мыслях), но я не автор своего бытия. Но так же честно продолжая, можно упереться не в Бога, а в только какую-то ближайшую причину, например родителей, а она тоже упрется в ближайшую причину, и так до бесконечности. Именно так рассуждал Пьер Гассенди (1592–1655), считавший, что любое наше представление о бесконечности складывается просто как отвлечение опыта конечности от идеи конечности, благодаря чему мы, складывая конечное, приобретаем мнимое представление о бесконечном. Для Гассенди, нового эпикурейца, мир состоял только из конечных вещей, тогда как само понятие о бесконечности оказывалось сбоем в пользовании этими конечными вещами.

Но Декарт предвосхитил это возражение очень интересным ходом. Для него причина во времени, как причина, находящаяся в становлении и потому неустойчивая, всегда стоит ниже причины, непосредственно соприкасающейся с моим бытием. Здесь Декарт вполне наследует позиции средневековой философии, для которой причинность – это вопрос качеств бытия, а не процессов или эффектов, точнее, любые процессы следуют не из самой причины, а из ее осуществляемости или осуществленности. А значит, если я держу в уме идею бесконечности и осознаю ее как непосредственно связанную с моим бытием, например, чувствуя бренность тела и неотменимость мысли, то значит, мы можем созерцать Бога.

Декарт так и объяснял, что сначала мы распознаем наше несовершенство, а потом узнаем совершенство Бога. Мы смотрим на себя и сразу замечаем свою ограниченность, что мы далеко не всё можем. А значит, мы понимаем, что Бог бесконечен, если он, как наша причина, может больше чем мы. В таком случае, если говорить не о последовательности нашего мышления, а о его структуре, то бесконечное совершенство Бога предшествует нашему несовершенству, раз структурно мы можем осмыслить наше несовершенство только как отсутствие совершенства, а не как что-то положительное. Хватка структурно точно должна предшествовать нехватке, а совершенство – несовершенству.

Из этого Декарт делает интересный вывод, что любые наши идеи – будь то идея времени, идея какого-либо материального предмета или идея числа – только ограничения, ограниченные виды этой начальной идеи бесконечности. Скажем, число оказывается ограничением идеи бесконечности в сторону формальной исчислимости, а идея дерева – в сторону тех свойств, которыми обладает только дерево. Получается, что наш ум располагает идеями еще прежде, чем успевает их облечь в понятия, точнее, понятия оказываются лишь способом более кратко назвать те свойства, которые в идее присутствуют более развернуто.

Но значит ли это, что мы с самого начала имеем ясное понятие о бесконечном Боге? Декарт отвечает на этот вопрос отрицательно: наша душа имеет ряд свойств ограниченности, например ограничения привычным пространством или привычным ходом времени, которые не дают возможности познать Бога вполне, разве что почувствовать его величие. Декарт здесь смешивает две темы средневековой философии: тему тварности человека, что он сотворен Богом и поэтому заведомо ограничен в способности его познать, и тему привычки («габитуса»), тех свойств, которыми человек обладает, чтобы осваивать окружающий мир. Но в результате он описывает впервые феноменологию мысли, что она делает, когда объемлет, а когда просто приникает. Декарт ссылается на богословов, утверждающих, что нельзя объять необъятного Бога. Но для богословов это не было феноменологией мысли, а только догматикой тварного и нетварного (сотворенного и несотворенного). У Декарта та же мысль становится образностью, позволяющей уяснить, как именно мы к чему-то присматриваемся. Декарт даже оговаривает, что ему не так важно, есть бесконечность или не есть, раз ее затруднительно определить в ее бытии, но важно, что любое твое утверждение о конечности зависимо от полагания бесконечности.

На прямо противоположную позицию потом встал Бенедикт (Барух) де Спиноза (1632–1677), утверждавший, что и Бог познаваем, и его свойства тоже познаваемы. Спиноза рассуждал так: мы познаем вещи, всегда двигаясь от простого к сложному. Но само это движение вызвано не интересом к сложным вещам как таковым, а другим интересом, который можно нам было бы назвать метафизическим: желанием достичь равновесия, познать мир для собственного счастья, познать любовь Божию. И этот интерес требует уже познавать субстанцию не просто как самостоятельное существование, но как существование, имеющее цель в себе, существующее ради себя. Бог Спинозы существует ради себя, и потому нельзя сказать даже, умен он или нет, или проявляет он волю или нет. Но зато атрибуты (постоянные признаки) Бога как субстанции и есть протяженность и мышление, которые разворачиваются в мире и в нас. Таким образом, Спиноза не считал, в отличие от Декарта, вещи в мире протяженными или мыслящими субстанциями, но только атрибутами божественной субстанции. Отчасти на Спинозу повлияло усвоенное им с детства еврейское богословие, учившее об «умалении» (цимцум) Бога для создания мира (в христианстве это называется «кенозисом», буквально, «опустошением» от свойств, и относится к воплощению Бога в человеке), но только Спиноза рассматривал умаление не как причину мира, а как причину его познаваемости и познания. И если богословие рассматривает сюжеты, такие как творение Богом мира, то Спиноза изучал аффекты, эмоции, в которых видел не воздействие одной субстанции на другую, но увеличение или уменьшение активности человеческого ума в освоении окружающего мира. В конце концов, любовь к Богу как наивысший аффект и дает наибольшие возможности для познания.

Но уже Декарт отделяет причинность от привычной временной причинности, так как «причина в бытии» не имеет ничего общего с «причиной в становлении». В схоластике любая причинность, во всяком случае в мире сотворенных вещей, была становлением. Декарт открыл путь к пониманию причинности, в конце которого оказывается Кант. Для Канта понятие причинности также никак не связано со становлением, но связано с интуициями пространства и времени: это «схематизм» нашего мышления, иначе говоря, предварительная модель, которую мы применяем прежде, чем построим модели на основании познанных вещей. Как мы сначала ощущаем пространство, а потом понимаем, какие вещи в нем есть, а каких – нет, или как мы ощущаем время независимо от того, происходят в нем события или нет, хотя это ощущение и может быть потом эмоционально по-разному окрашено (скажем, мы скучали без больших событий), так, по Канту, мы сначала ощущаем, что ничего не происходит без причины, а потом уже думаем, какая из причин оказывается достаточнее другой. Но это еще не значит, что мы познаем причину только в силу ее полновесности, по Канту, она может оказаться только «вещью как она есть» («вещью в себе») или «императивом» («требованием»).

В пятом из метафизических размышлений Декарт опять обратился к различию между «сущностью» и «существованием». Для старого богословия сущность Бога была выше любых свойств и качеств, и только существование может соотнести Бога со свойствами: например, Бог-Отец рождает Сына, а значит, обладает таким свойством. Для Декарта сущность – это основание существования, некоторое разумное качество, делающее разумными те свойства, которые мы до этого считали лишь принудительными. Например, мы можем вообразить химеру или грифона, но не можем ничего сделать с тем, что мы их не встретили. А вообразить, скажем, четырехугольный треугольник или крылатую бескрылость мы уже не можем. Отсутствие в нашем мире химер объясняется не тем, что они невозможны в природе, а что они даже не могут быть воображены, сколько бы мы не старались и не изучали природу. А значит, Бог создал закон непротиворечивости, сделал так, что две противоположные идеи не могут существовать одновременно. Итак, из того, что мы постигаем существование и, более того, видим, что существование ограничено разумной сущностью творца, мы делаем вывод, что Бог – не только существование, но и сущность. Декарт мог бы заметить, что проще представить треугольник четырехугольным или без углов, гору без склонов, чем Бога без сущности. Если атеист представляет себе Бога без существования и говорит «бога нет», то это означает лишь то, что он считает существование более первичным, чем бытие, раз к обозначению существования можно прилагать предикат бытия «есть» или «нет» – он экзистенциалист, для него существование первично.

Декарт задает и следующий вопрос: если я творение Бога, а Бог не хочет меня обманывать, как благой Бог, то почему я заблуждаюсь? Декарт отвечает, что это из-за конфликта конечного понимания и бесконечной воли. Например, нам кажется, что вдали человек, но это дерево. Наше понимание дальних предметов ограничено, мы плохо можем разглядеть эти предметы, но при этом наша воля стремится встретить человека, а не только дерево, она слишком широка в своих стремлениях и не может быть обуздана. Или я ошибся в расчетах, потому что ограниченной оказалась моя память, но безграничной – воля продолжать расчеты, вот я их и продолжал.

Спиноза, опираясь на это положение Декарта, развил учение о том, что богоподобие человека состоит в утверждающей и отрицающей воле, способности на любое высказывание или побуждение сказать «да» или «нет». Ведь именно тогда воля оказывается безгранична в сравнении с ограниченностью нашего видения, при которой мы никогда толком не знаем, стоило говорить «да» или «нет» или не стоило, достаточен ли был для этого повод или недостаточен. Наша воля действует так же, как инстинкт самосохранения у животных. Здесь философия нового времени порывает с предшествующей традицией: для схоластики инстинкту соответствовала «интенция», способность относиться к предметам, еще неизвестным на опыте, скорее знание, чем воля. Тогда как в философии нового времени воля позволяет объяснить, почему человек самостоятелен, хотя в его природе нет достаточных оснований самостоятельности, скажем, все мы в чем-то зависимы от своего характера.

Схоластика, например, в лице Дунса Скота (1266–1308) решала последний вопрос тем, что различала «первичные интенции» и «вторичные интенции». Первичные интенции – способность нашего разума отнестись к вещам: например, видя бегущего человека, мы понимаем, что он бежит, а не катится под уклон. Хотя у нас нет всего необходимого опыта, даже если мы бегали точно как этот человек, мы не катались под уклон, мы никогда не спутаем бегущего человека с катящимся под уклон. Но мы можем определять и бег как таковой, скажем, говоря, что катящийся под уклон мяч тоже бежит. Это уже будет вторичная интенция, у нас нет уже другого опыта, опытного знания всех вещей, способных «бежать», но при этом мы вполне можем определить для себя, что такое бег. Тогда характер просто будет относиться к первичным интенциям, а воля – к вторичным, и станет понятно, как, скажем, может спастись для Царствия небесного человек, обладающий дурным характером и не способный до конца его преодолеть.

Для Декарта такое соотнесение уже невозможно, потому что воля не просто относится к бесконечному множеству предметов и ситуаций, как в схоластике, но относится к тем вещам, которые совершенно еще не понятны, но оказываются желанны, как счастье например. А значит, воля уже не просто шире разума или характера, но она может быть соотнесена с такими вещами, которые никак не участвуют в каких-либо познаваемых нами соотношениях. Как раз подчинение воли разуму может оказаться злом: для разума непонятые вещи одинаково безразличны, и поэтому разум может направить волю на ложное решение, скажем, отождествив счастье с богатством или славой. Тогда как свобода воли и позволяет не принимать ложные решения, исходя из того, что любое отождествление «характерно», но не «разумно». Так появляется великое понятие свободы воли, которое в новой философии всегда обладает положительным нравственным и политическим смыслом.

Наконец, в Пятом и Шестом Метафизических размышлениях Декарт рассматривает, как именно существуют материальные вещи. Согласно Декарту единство души и тела никак не может выводиться ни из свойств духовных вещей, ни из свойств материальных вещей. Здесь Декарт разрывает со всей предшествующей традицией, которая выводила эта единство либо из сотворенности, как в теологии, либо из сходства свойств душевной и телесной организации, как в различных формах атомизма и внерелигиозной философии, начиная с античности. Фома Аквинский мог оспаривать Аверроэса за доверие этим сходствам, которые как бы превращают свойства в свойственное, но сам при этом объяснял, как свойство тварности определяет границы и действия материального и границы его понимания. Тогда как у Декарта порядок связи материального и духовного в человеке отличается и от порядка мысли, и от порядка протяженности. Ведь мысль ищет сначала основания и не может ничего связать прежде этого, а тут оказываются два разных основания, на которые опираться нельзя. А порядок протяженности служит основанием законов существования и восприятия, но не законов такой связности двух совершенно непохожих вещей. Значит что остается? Воображение, как свойство, которым обладает только человек.

Глава 6

Идеалисты и материалисты нового времени

Как соотносятся истина философии и достоверность знания

Воображение, о котором говорит Декарт, достаточно страстно, чтобы захватить и причины протяженности вещей, и при этом достаточно разумно, чтобы позволить понять ограничения разума человека в отношении к его материальному началу. Например, воображая единорога, мы представляем его как перед глазами, мы не представляем, что видим его носом, ухом или печенью, равно как воображая свое зрение, даже если мы вдруг вообразим «зрячую печень», мы не будем мыслить ее как предназначенную прежде всего для рассматривания мнимых единорогов. Поэтому получается, что воображение, сколь бы оно далеко не уносило нас как от вещей, так и от мыслей, только и может объяснить, почему мы видим глазами, а воспринимаем увиденное глазами – умом. Как мы видим, декартовское (картезианское) воображение отличается от прежних представлений о воображении как об исследовании умопостигаемого образца, как это было в классической риторике.

Но здесь возникает еще одна трудность: если наши знания о телах отвечают ясной и отчетливой идее тела вообще, идее строго геометрической, то почему же мы видим не шар, а яблоко, не круг, а тарелку? Не получается ли тогда, что суть вещей, которая, скорее, геометрическая, чем из случайных подробностей, закрыта от нас? Декарт сначала предполагает, что идеи вещей нам внушаются непосредственно Богом и соотносятся с вещами как намеки. Такое предположение он берет из схоластики, где существовал термин «виртуальный», означавший «возможный» в смысле не выявляющий вещь в специфике ее сущности, а только намекающий на нее. Тогда все идеи «виртуальны», но тогда непонятно, откуда в нас идея нашей собственной действительности, в том числе действительности нашего соотнесения идей и вещей. Тогда Декарт выдвигает другую гипотезу, что вещи – несовершенные подобия идей, и яблоко или мяч – плохая копия шара. Но тогда мы вернемся к тому, от чего уже ушли, к Богу-обманщику, который нас обманывает, выдавая идеи за исходящие от вещей, хотя идея истины, скажем, не может исходить от отдельных вещей.

Как мы видим, здесь рассуждение Декарта становится несколько робким и даже запутанным. Далеко не все картезианцы[4] его приняли, так же как потом большая часть философов, наследовавших Канту, не приняли его «вещь в себе», настаивая на субстанции как единице познания, а не только единице бытия. Так, Николя Мальбранш (1638–1715) считал, что проще отказаться от понятия вещей, чем решать задачу с тремя неизвестными: Богом, идеями и вещами. С точки зрения Мальбранша, способность утверждать «яблоко круглое» принадлежит всецело нашему уму, и не будь нашего ума, мы бы и не выделили яблоко, считая его, например, наростом на дереве, а дерево – наростом на земле. Все вещи для нас бы исчезли. Поэтому, говорит Мальбранш, достоверно только существование Бога и нашего ума, а все остальные вещи есть только аспекты деятельности ума или божественного откровения. В конце концов, мы должны признать существование тел, но только потому, что Откровение (как текст Библии, так и эффекты получения откровения, например огонь, который испытывает посвящаемый в пророки) обязывает нас признать такое существование.

Мальбранш, который попытался объединить картезианство с платонизмом, считал, что любая вещь – субстанция, и любой ум – тоже субстанция. Всё остальное – способ существования той или иной субстанции. Но дальше он столкнулся с трудностью: ведь любая вещь делима, и части вещи существуют тоже каким-то способом, а значит, и эти части должны быть признаны субстанциями, и так до бесконечности. Например, мы можем разложить стол на крышку и ножки, а эти части – на плоскости и углы, а их – на математические и геометрические показатели. Получается, что субстанцией может быть что угодно, и мы можем изучать только способы существования? Мальбранш, конечно, говорил о законах природы, приложимых к определенным классам вещей, но это было только частичное решение вопроса. Учение Мальбранша часто называют «окказионализмом», иначе говоря, учением о случайностях: можно изучать только как что случилось, а не как что существует.

Другой мыслитель-идеалист Джордж Беркли (1685–1753) пошёл еще дальше и заявил, что Откровение тоже не обязывает нас верить в реальность вещей. Например, в Библии сказано, что Бог сотворил такие-то вещи. Но сотворить означает не обязательно сделать вещи такими, чтобы они были грубыми или чтобы они вели вразнобой свое существование. Проще думать, что вещи были созданы как наши представления, как то, что воспринимается нашими «интеллигенциями», предрасположенностями к пониманию. Предположение о грубой материальности вещей только мешает этим предрасположенностям, и «ширма» материи не нужна там, где человеческий ум стремится уподобиться божественному уму. Главная формула Беркли – «Быть – это восприниматься или воспринимать», и если мы не признаем за вещью, что она все вокруг воспринимает, значит, достаточно признать, что она воспринимаема.

Немного скажем о самих терминах. Слово «материя» означает по-латыни «лес, древесина», копируя соответствующий греческий термин. Греки как строители кораблей очень хорошо понимали, что искусство нельзя создавать только из подручных вещей, требуется подобрать для корабля подходящий строевой лес, материал, как мы говорим. Существовал даже парадокс корабля Тесея: он постепенно гнил, и сгнившие доски заменялись на новые, пока все не были заменены. Вопрос: тот ли перед нами корабль, что был, если вся его материя теперь другая? Чистых материалистов, выводивших все бытие из материи, в античности не было, как и чистых идеалистов, выводивших все бытие из идеи. Например, Демокрит или эпикурейцы вроде бы учили, что все состоит из атомов, но атомы были формами со своими свойствами и интеллектуальными особенностями. Как и идеалисты: вроде бы последователи Платона видели в вещах слабое отражение идей, а в материи – простое пространство или совсем ничтожный исходный материал («хора», как говорил Платон, то есть просто «место», «местность»), но у Платона есть демиург, создатель, а ясно, что он не может обойтись совсем без материала. Разве что поэт созидает то, чего прежде не было, но демиург – не поэт, а мастер.

Каковы судьбы проекта Декарта у Лейбница, Локка и многих других философов

Слово «дух» в европейских языках означает всегда высшее интеллектуальное начало, стоящее выше вещей и выше понимания, но при этом позволяющее мыслить и совершать рациональные операции. По-русски дух больше ассоциируется с переживанием, мы не можем сказать «острый дух» в значении «остроумие», или «одухотворен мышлением», тогда как в европейских языках это совершенно нормально. В немецком языке, как и в других европейских языках, слово «дух» означает «ум», «созерцание», а также «общая интеллектуальная ситуация», как в выражениях «дух эпохи» или «действовать в таком-то духе». Так что идеализм до некоторой степени оказывается философией созерцания, взятого как действие, а материализм – философией действия, взятого как созерцание.

Томас Гоббс (1588–1679) выступил как первый картезианец-атеист. Он рассуждал так, что если протяженность – свойство любых тел, а тела могут быть самые разные, то протяженность включает в себя все возможное многообразие тел, любые их формы и любое поведение. Значит, пространство не есть какое-то место, обладающее собственным значением, но только «фантазм», иллюзорное представление, которым мы подменяем истину вещей, по лености останавливаясь и переставая изучать вещи. Такой же иллюзией оказывается Бог, которым мы называем разные перемещения: видя, что что-то изменило место, что-то оказалось живым, а что-то вообще живым и энергичным, мы опять по лени придумываем вездесущего и действующего Бога. Гоббс предлагал заменить все старые представления математикой и физикой: математика позволит связать логику с наблюдениями над механизмами окружающего мира, а физика покажет единство нашего опыта, в том числе опыта переживаний, с материальными предпосылками данного поведения вещей. Но Гоббс писал и о политике: в знаменитом трактате «Левиафан» он доказывал, что государство – это преодолевшая себя иллюзия. Люди, чтобы покончить с конфликтами и эгоизмом, войной всех против всех, признают власть монарха, подчиняясь всем его распоряжениям, но монарх сам того не замечая, выступает точкой общественного согласия, причем и люди этого не замечают, но общественный договор становится реальностью. Так иллюзия, иллюзия монарха-спасителя, преодолевается другой иллюзией, как будто все произошло само по себе, и политика возникла из частных начинаний, хотя на самом деле просто стал действовать общий, а не частный общественный договор.

Джон Локк (1632–1704) поставил под сомнение одно из положений Декарта о том, что душа постоянно мыслит, и этой постановки под вопрос одного положения было достаточно, чтобы создать собственную систему. Локк заявил, что для восприятия вещи требуется не мышление, а сначала сложение просто опытно воспринимаемых идей. Скажем, мы видим красный мяч. Мы должны воспринять и шаровидную форму, и красный цвет, и что это мяч из кожи, а не из дерева. Мыслить мы начинаем, только когда приводим какие-то аргументы исходя из ситуации, скажем, что мяч из дерева было бы труднее пинать, а этот мяч пинают. Но ситуацию мы тоже должны сначала воспринять, а потом уже осмыслить. Следовательно, мы мыслим только иногда, а иногда воспринимаем вещи опытом.

Далее Локк переходит к вопросу, всё ли мы знаем из опыта, и отвечает на этот вопрос положительно. Он говорит, что, казалось бы, есть вещи, которые мы не можем знать не из какого опыта, скажем, закон тождества: сколько бы мы ни наблюдали тождественных вещей, мы никогда не заметим их тождества, если у нас нет предварительного представления о тождестве. Но на это Локк отвечает, что тождество когда-то было открыто нашим разумом, а значит, когда-то его в разуме не было. Не так важно при этом, как именно оно было открыто разумом, тем ли, что разум заметил свою неизменность или неизменность и постоянство каких-то явлений вне разума, важно, что этой идеи в нем первоначально не было. Локк обозначал начальное состояние разума выражением «чистая доска» (tabula rasa).

Хотя, конечно, «сенсуализм» Локка, его учение о том, что чувственные впечатления всегда предшествуют интеллектуальным операциям, выглядит наивно с точки зрения современной нам философии, его великим открытием было открытие разума не просто как одной из способностей ума-интеллекта, способности различать вещи и различать понятия, как думали до него, а разума как самостоятельного начала в человеке, позволяющего формулировать сами данные о нашем опыте, иначе говоря, смотреть на наш опыт со стороны, и тем самым уже открывать возможность нашему сознанию состояться как сознание опыта, сознание, обращенное на что-то, а не просто мгновенное осознание себя, как у Декарта. Поэтому не будь Локка, не было бы ни Юма, ни Канта.

Также Локк в «Двух трактатах о правлении» впервые ввел разделение властей на законодательную, исполнительную и судебную, рассуждая примерно так. Государство для поддержания порядка должно наказывать тех, кто этот порядок нарушает, но для этого нужно сначала установить меру наказания, чтобы все знали, за что и как наказывают, и впредь не совершали преступлений. Так возникает законодательная власть. Но люди все равно нарушают законы, потому что они считают, что могут нарушить порядок так, что этого никто не успеет заметить, скажем, что кражу не сразу раскроют или вообще не раскроют. Тогда нужна исполнительная власть, показывающая, что любое нарушение системы сразу же влечет за собой реакцию: люди наблюдают, скажем, за целостью замков, а значит, начинают раскрывать кражу вне зависимости от того, заметил ли хозяин, что его ограбили. Далее самое интересное: требуется, чтобы люди, наблюдающие за замками, сами не крали. И тут действует судебная власть, которая может по любому иску начать судебный процесс. Судебная власть мыслилась Локком чем-то вроде армии, как армия захватывает город и врывается в дома, так и судебная власть следит, чтобы сами судьи и полицейские не были ворами.

Локк стоит у истоков шотландского Просвещения, для которого главными понятиями становятся «разум» и «чувство». Разум уже не просто разбирается в вещах, он направлен на вещи, поэтому он должен оставаться «здрав», а чувство уже не просто передает отдельные свойства вещей нашему уму, но позволяет проникать в вещи и в ситуации, понимать не только то, как вещи выглядят или устроены, но и как они могут взаимодействовать, как могут оказаться похожи, как возможно родство вещей.

Следующим великим деятелем шотландского Просвещения был Дэвид Юм (1711–1776), который, как признавался Кант, пробудил его от «догматического сна», от представления, что реальность мира и мысли можно описать с помощью готовых философских категорий, ставя проблемы соотношения этих категорий как философские. Оказалось, что под вопрос надо поставить саму способность нашего разума создавать категории, при каких условиях вообще возможно создание разумом тех идей, которые могут быть отнесены к вещам как достоверные. Юм рассуждал примерно так: любой наш опыт становится предметом усиленного внимания разума – например, мы лучше запоминаем ожог от огня, чем любые наши рассуждения об огне, воспоминания о нем или воображаемые картины огня. Даже если мы знаем многие вещи не из собственного, а из чужого опыта, то это потому, что нам передаются не сами вещи, а их идеи, определенные отражения опыта в сознании. Но так как нашему разуму сподручнее иметь дело с небольшим числом простых идей, он начинает сводить идеи опыта к отвлеченным идеям, таким как идея добра, красоты или пользы, которые потом тоже передаются другим людям. Зло возникает тогда, когда человек смешивает простые и сложные идеи, скажем, отождествляет добро с богатством, тогда как ясность разума позволяет человеку действовать безупречно. В системе Юма нельзя ничего сказать, существует бог или нет, равно как и можно ли говорить о субстанциях или нет: воспринимаем ли мы огонь как отдельную вещь, как окисление материи или ее свечение – это дело нашей привычки и вызванного привычкой убеждения, а не собственной природы того, что мы назвали огнем.

Для Декарта, в отличие от его идеалистических последователей, как и в отличие от последующих сенсуалистов и скептиков, грубость вещей, что яблоко только приблизительно похоже на шар, не дискредитирует вещи, но ставит перед нами важные задачи, испытывает нас. Мы должны научиться, привыкнув к чистой мысли, также и выводить сложность вещей на степень ясных и отчетливых идей. Такое требование для Декарта напрямую связано с тем, как он видит собственное тело, можно сказать, с феноменологией его тела. Декарт замечает, что со своим телом он чувствует не просто связь, а тесную связь, до смешения, до неразделимого единства. Тем самым, он самим своим существованием решает задачу превратить свое непослушное тело, которое вдруг оказывается слишком с ним связано, в отчетливую идею.

Вот я проголодался, и я не говорю «мое тело голодно» или «мое тело требует еды для дальнейших действий», но говорю «я голоден». Для Декарта это не просто тесная связь душевных и телесных переживаний, но это способность духа работать с переживаниями тела как с самостоятельно ценными независимо от других переживаний: мы сначала побежим удовлетворять голод, а потом уже будем думать о чем-то другом. Даже если мы отказываемся от пищи ради какой-то мысли, например, думая о том, что лучше сначала накормить самых голодных, то все равно это означает, что я переживание своего тела осознал как свое переживание, и не вычисляю, сколько удовольствия получит голодный сосед, когда я его накормлю, но с удовольствием его кормлю. Как наш ум знает, какая мысль будет остроумнее для всех, так же он знает, какая еда будет питательнее для всех.

По сути, Декарт различает между функциональным порядком души и тела и порядком сознания как таковым. В функциональном порядке душа заботится о теле, а тело поддерживает душу, в здоровом теле здоровый дух. Порядок сводится к отдельным эпизодам. А в порядке сознания душа видит истинность такой заботы, что эта забота точно пойдет на пользу, что позволяет заботиться и о ближнем, а не только о себе. Порядок оказывается повелением и нормой.

Но остается последний метафизический вопрос: когда именно я мыслю? Какая могущественная причина или побуждение заставляет меня мыслить? Декарт отвечает на это примерно так, обращаясь к понятию сознания. Когда я мыслю то, что я мыслю, или, иначе говоря, осмысляю сам факт моего мышления, я понимаю, сколь ценно и сколь значимо для меня мышление. Здесь Декарт открывает проблему ценности, столь важную, скажем, для неокантианства XX века и созданной им науки о культуре. Мое мышление, когда мыслит о мысли, становится столь ясным, что я этой ясности не могу не заметить. Ведь когда я мыслю предмет, я могу толком не знать, что это за предмет, а вот мысля мысль, я знаю, что передо мной только мысль и ничто другое.

Но мы хотим мыслить не только мысль, но и различные другие вещи. Скажем, мы решили мыслить солнце или подсолнух, который как раз в XVII веке привезли из Перу. Мы мыслим эти вещи достаточно ясно, хотя и не так ясно, как мысль. Например, мы можем рассчитать размер солнца или посчитать число лепестков подсолнуха. Дальше, для большей ясности, мы можем вычислить массу солнца и среднее число лепестков цветов подсолнуха в данной области. Далее мы перейдем к типам звезд и полезным свойствам подсолнечного масла и будем так идти к ясности. По сути, Декарт исследует «энергию», деятельность вещей, а ясность отвечает тому, что Аристотель называл завершенностью, «энтелехией».

Но еще интереснее, чем познавать вещи нашего мира, познавать Бога. Существование Бога для Декарта – не его ипостаси (лица), как в христианском богословии, а его совершенство, хотя из воли Бога можно вывести и троичность, и другие христианские догматы. Солнце имеет тот недостаток в сравнении с Богом, что оно существует не в силу своей сущности, а только по воле Бога, и поэтому его интересность ограничена тем, что ему досталась лишь такая воля Бога. Опять Декарт различает формальную бесконечность как чистую причину идеи бесконечного и содержательную бесконечность, а именно идею бесконечного как единственное объективное содержание всех моих идей. Например, содержанием идеи подсолнуха будет, что он бесконечно будет тянуться к солнцу, если бесконечно будет существовать, или бесконечно будет варьировать свою внешность, все свои прожилки.

Итак, для Декарта есть «сущность», которая оказывается «объективной реальностью», то есть тем аспектом вещи, которую может воспринять наш ум, и есть «экзистенция», которая в свою очередь «формальная реальность», оформляющая нашу мысль. Например, сущность подсолнуха проявляется в том, что это цветок, а значит, дает плод, а экзистенция – в том, что мы можем им любоваться или что он расцветет среди других цветков. Заметим, что Декарт здесь упрощает схему Аристотеля, основополагающую для прежней мысли. Аристотель учил, что сущность вещи, ее «подлинность», «самая суть», буквально «вещь такая, какой она и была» и есть ее бытие чем-то, бытие цветком. Цветок есть цветок не потому, что он вырос из семени и даст плод, но потому что он может быть цветком, а не зверем или птицей. Тогда как существование – это способность действовать совместно с какой-то причиной: например, цветок может нам понравиться, но не потому, что он сам причина, а потому что зрение – причина, а причина зрения – уже устройство мира. По Аристотелю существовать – это быть чем-то, а не просто быть. Чтобы разобраться в том, как именно соотносятся сущность и существование во времени, Аристотель, а вслед за ним и вся философия до Декарта, различает материальную, формальную, содетельную и целевую причину, показывая, как вещь, будучи единой, может тем самым входить в состав мира и его событий. Для Декарта событием оказывается сама экзистенция, само существование во времени, тогда как сущностью – начальное бытие, которое может мыслиться вне времени. Иначе говоря, противопоставление сущности и существования сводится к старому противопоставлению умопостигаемого и чувственного, при этом умопостигаемое оказывается «объективным» и принудительным, а чувственное – «субъективным» и движимым интересом, все большим интересом к свойствам вещей. Такая новая схема существует в философии до наших дней, хотя много раз в ней пересматривался и статус объективного, и статус чувственного.

Попытки объединить статус объективного и статус чувственного в одном понятии более чем важны для новой философии. В 1696 году Готфрид Вильгельм фон Лейбниц (1646–1716) вводит термин «монада». Он рассуждал так: если вещь состоит из каких-то частей со своими свойствами, то можно разложить ее на отдельные составляющие, свойствами которых в конечном разложении будет только быть этими составляющими. В отличие от последователей Аристотеля, у которых субстанцией может быть все, что становится подлежащим во фразе, у Лейбница субстанция должна еще выдержать проверку на истинность и неистинность. Например, корабль разберут на дрова, человек умрет, из семени вырастет дерево – так разве это субстанции, если она то есть, то нет? А вот душа, число, бытие – это не меняется, и можно представить монады, единицы осмысленного существования, из которых состоят любые вещи.

Также Лейбниц вслед за иезуитом Афанасием Кирхером (1608–1680) и своим учителем Эрхардом Вайгелем думал об универсальном логическом языке, который заменит естественные языки, слишком уж произвольные, со множеством исключений, недомолвок и излишеств. Вопрос об универсальном языке, наподобие универсальной для всего человечества математике или логике, не ставился в античности, потому что язык рассматривался прежде всего как физиологическая способность, а логика и риторика относились равно к словам и вещам. Но уже в средние века ставится вопрос о языке как своеобразном творении, которое отличается от других творений тем, что может быстрее привести к Богу. В основу было положено «дерево Порфирия», схема, изобретенная античным систематизатором философии, чтобы научить не смешивать роды и виды, объяснить иерархию понятий от самых общих до самых частных. Уже миссионер Раймонд Луллий (1235–1315), живший на Майорке, придумал логическую машину, которая представляла собой способ комбинирования любых отвлеченных понятий, при котором получались только истинные высказывания. Афанасий Кирхер был знатоком древнего Египта и Китая, его вдохновлял образ иероглифов, которые могут означать как отдельное понятие, так и целую фразу, а значит, могут дать более объемное и живое представление христианских истин. Он создавал универсальный язык, вскрывая логическую структуру понятий и представляя их в виде простейших схем, даже просто арифметических сочетаний, которые должны были передать все многообразие предметов и суждений. Лейбниц усовершенствовал предприятие Кирхера, показав, что понятия должны не только дифференцироваться, но и систематически сопоставляться друг с другом, нужно представлять их соотношение не столько в виде ветвящегося дерева, сколько в виде таблицы исчислений, и смотреть, при каком сложении понятия дают реальный эффект, иначе говоря, способствуют приращению знания.

Лейбниц создает очень важное учение о «малых перцепциях», иначе говоря, том восприятии вещей, которое мы не замечаем. Мы замечаем солнце или тигра, это большая перцепция, мы просто не можем пройти мимо. А, например, воздух, которым мы дышим, мы не замечаем. Мы замечаем крупные исторические события, но не замечаем мелкие. Для того чтобы «малые перцепции» стали частью нашего сознания, нужна «апперцепция», сознательное отношение к самому факту нашего восприятия. Мы должны поставить вопрос, что именно мы воспринимаем в настоящий момент, что именно здесь мы можем воспринять. Апперцепция включает в себя внимание и память, и тогда мы вспомним в том числе те перцепции, которые мы не осознавали, которые были бессознательными. Смысл этого учения – в том, что сознание оказывается не только центром принятия решений, но и центром организации былых, уже исполнившихся решений; позволяет узнать не только, что мы можем делать сейчас, а что с нами произошло. Учение о перцепции и апперцепции тесно связано с «оптимизмом» Лейбница, его представлением, что как бы не был плох наш действительный мир, он все равно лучше всех возможных миров, потому что, даже если мы представим эти миры во всех подробностях и наделим их лучшими качествами, мы ничего не сможем о них вспомнить, а значит, принять нужные решения.

Христиан фон Вольф (1679–1754), ученик Лейбница и учитель Михайло Васильевича Ломоносова, распространил принцип достаточного основания на все вещи. Лейбниц считал, что вопрос, каково основание существования такой-то вещи, можно ставить лишь по отношению к «контингентным» вещам – схоластический по происхождению термин «контингентный» означает то, что может быть так, но с равной удачей может быть и иначе. Вольф думал, что любая вещь, даже достоверно существующая и не способная стать сколь-либо иной, тоже имеет достаточное основание существования: ведь она существует во времени, в этом смысле стареет, существует в пространстве, в этом смысле осваивает пространство, может стать основанием или оправданием других вещей, скажем, если мы меняем одну вещь на другую. Лейбниц, один из создателей дифференциального исчисления, мыслил отношение вещей как систему смысловых различений и смысловых употреблений, как мыслится, скажем, бюджет. Вольф, физик прежде всего, думал иначе, что все вещи могут соответствовать друг другу, например по массе, по объему, а значит, могут быть как-то обменены, иначе говоря, он мыслит не состояние бюджета, а состояние сделок. Поэтому для Вольфа существование вещи – это, например, ее способность стать постоянной таким образом, чтобы это постоянство показывало, что только она здесь была возможна.

Другое важное достижение Вольфа – новое различение между «простыми» и «сложными» субстанциями. Для него это не просто два разных вида субстанций, но и два разных способа существования субстанций. Простая субстанция существует благодаря тому, что она не нуждается в анализе, она предстает как фактическая данность. Поэтому простые субстанции определяют, скажем, движение, потому что мы сразу можем сказать тогда, откуда именно и куда именно оно идет. Тогда как сложная субстанция дана как предмет анализа и определяется не только своими частями, но и своей связностью: связна она в пространстве или еще и во времени, или еще в сравнении с другими вещами. Связность – инструмент, позволяющий сопоставить одну сложную субстанцию с другими сложными субстанциями. Здесь Вольф сталкивался с некоторыми трудностями, например можно ли утверждать для такой сложной субстанции, как человек, бессмертие души и смертность тела, если ни то, ни другое не выводится из связности, но только из наблюдений вне этой связности? Вольф решал этот вопрос так – душа и тело суть наименования определенных способов существования сложной субстанции, а значит, бессмертие и смертность определяются не как собственные свойства частей, но как первичные свойства самой сложной субстанцией, тогда как «быть душой» и «быть телом» оказывается вторичным свойством. Что попало в физический мир, то оказалось телом, а что попало в мир размышлений и созерцаний, стало бессмертной душой. Потом это положение Вольфа будет жестко критиковать Кант, иногда ссылаясь, а иногда нет, потому что получается, что необходимость зависима от случайности, от такого случайного попадания, что нелепо.

Иоганн Николас Тетенс (1736–1807), современник Канта, был таким же универсальным умом, как Лейбниц и Вольф. Из-под его пера выходили труды по биологии и зоологии, а как директор Датского королевского банка он провел одну из лучших денежных реформ в истории. Если Вольф рассматривал строение сложных субстанций, Тетенс стал также рассматривать строение сложных понятий, видя в них не просто способ схватывания какой-то ситуации в бытии, но и способ соотнесения чувственного и умственного в самой нашей философской работе. Тетенс рассуждает так: люди обычно мыслят поспешно, и выражение этой поспешности – фантазия, то есть произвольное обобщение большого числа данных. Тогда как сложное понятие препятствует такой фантазии и, более того, говорит, как именно различаются возможность и закономерность. Скажем, понятие «птица» включает в себя как крылья, так и определенную аэродинамическую форму – и крылья говорят о возможности полета, а форма, сходная у всех птиц, – о закономерностях в птичьем мире. Так наши фантазии останавливаются, и мы понимаем уже границы наших понятий, как они останавливаются перед возможностями и перед закономерностями. Конечно, Тетенс не столь радикален как Кант в «Критиках», но все равно показывает, что границами обладают не только физические, но и интеллектуальные вещи.

Как идеалисты и материалисты объясняли субстанцию и сознание

В XIX веке были и опыты чистого идеализма. Так, шведский философ Кристофер Якоб Бострём (1797–1866), учитель королевских детей, рассуждал так. Если Бог находится за пределами времени и пространства, то он не просто не зависит от ограничений времени, пространства и причинности, но прямо отрицает их. Мир возникает одновременно как творение Бога и как отрицание Богом самой категории творения, почему в мире возможны и непредсказуемость, и импровизация, и творчество. Только непредсказуемость – это что-то вроде индивидуального самоволия, а творчество – как подражание сотворению мира и одновременно отрицание творения (творческий человек всегда себя переписывает, всегда сам с собой спорит) – это что-то вроде парламента, где бесконечно все спорят, но приходят время от времени к положительным решениям. А импровизация тогда – это деятельность монарха, который действует часто загадочным образом для подданных, но при этом обеспечивает благополучие государства. В идеальном государстве, по Бострёму, должны быть поэтому предприниматели, действующие по своей воле и непредсказуемо, монарх, умеющий импровизировать и принимать парадоксальные, но тем более полезные решения, и парламент, который в спорах вырабатывает правила для искусства управления и потому более всего способствует благоустройству страны.

А чистым материалистом XIX века был, например, Людвиг Бюхнер (1824–1899). Согласно Бюхнеру, материя неуничтожима, так как мы никогда не найдем ресурса, который позволил бы нам уничтожить материю. Так как мы и не хотим уничтожать материю и ввергать мир в хаос, то материя сама себя организует, заставляя нас принимать ее, как есть. Следовательно, рассуждал Бюхнер, материя быстрее организует себя, сделает себя чистой и аккуратной, чем мы успеем на это отреагировать. Наши психические реакции оказываются только побочным эффектом вечного существования материи. Несколько иначе рассуждал о первичности материи Людвиг Андреас Фейербах (1804–1872), мыслитель, повлиявший на Карла Маркса. Фейербах считал, что чувственность нельзя принижать, она вполне способна охватить весь мир, человек вполне способен почувствовать всё мироздание. Но согласно Фейербаху, это только подтверждает правоту материализма, потому что если мы «принимаем» что-либо, то признаем, что принимаемое нами предшествует нашему принятию. Религия, думал Фейербах, основана на том, что человек смешивает принятие материи со своим действием принятия, которое всегда включает в себя благодарность, и в результате придумывает бога, которого хочет благодарить.

Были и мыслители одновременно идеалисты и материалисты, прежде всего Артур Шопенгауэр (1788–1860). Шопенгауэр, считавший себя наследником Канта и противником Гегеля, говорил, что мир существует только тогда, когда он видим, когда он стал представлением, потому что отсутствие бытия представлением тождественно отсутствию бытия. Непредставленное бытие – это не состоявшееся, не состоятельное. Вроде бы Шопенгауэр идеалист, ставящий всё существование мира в зависимость от идеи, представления, некоего чувственного образа, который при этом, чтобы состояться как мир, должен состояться как идеальный и безупречный. Но сама эта видимость понимается материалистически, как такое состояние материи, при котором эта видимость становится возможна. Шопенгауэр доказывает, что за таким представлением стоит воля как единственная субстанция, достаточная для обоснования всего происходящего, и воля опять же понимается идеалистически, как чистая самореализация вне материи, но и материалистически, как не существующая вне свойств материи, таких как всеобщая связность вещей и состояний причинностными связями.

Глава 7

От Просвещения к романтизму

Как Просвещение стало философским движением

Просвещение восходит к тому повороту в отношении к чувству и ощущению, который произошел еще в картезианстве. Скажем, Готхольд Эфраим Лессинг (1729–1781), который видел причиной сдавленного крика Лаокоона (знаменитая античная статуя) не мужественный стоицизм, как это увидел бы классицист, апеллирующий к наглядности «трёх единств», представляющих зрителю всю государственную доблесть героя, готовность погибнуть, а необходимость отразить не случайный момент жизни героев, а идею человека в ее чувственной конкретности, был идеологом Просвещения.

В отличие от предшественников, преподававших в университетах и считавших, что для ума первичны знаки, которые и позволяют уму мыслить, а не просто воспринимать, и знаком может выступить что угодно, Декарт утверждает, что для ума первичны ощущения, которые и вызывают в мозгу идею, которая никак не сходна с предметом внешнего мира (предмет объемный и ощутимый, идея умозрительна и мгновенна), но которая связывается с этим предметом в силу привычки. Так возникает понятие сознания как контроля над этой привычкой, способного тем самым надежно связать наши представления и предметы нашего опыта. Такое надежное связывание с точки зрения риторики и других старых «искусств» – тавтология, «это есть это», но в системе Декарта сознание всегда подвижно, так как оно должно всегда делать выводы о происходящем: аффект, причиненный чувственным восприятием предмета, требует постоянно восстанавливать позицию познающего сознания, которое тогда только и может понять, когда именно и от какого предмета оно что претерпело. Возможна критика текста как «только слов» и новая культура европейского романа, развивающего текст не из других образцовых текстов, но из аффектов героев и читателей.

В русском языке слово «аффект» употребляется для обозначения очень сильного переживания, при котором человек полностью теряет контроль над собой: «поступок в состоянии аффекта». Но в западных языках значение этого слова шире: оно обозначает любую эмоцию, которую мы опознаем как задевшую нас извне, а не появляющуюся в ходе наших субъективных переживаний. Например, любуясь какой-то вещью, мы испытываем эмоции, но если мы не можем понять, как можно было создать такую вещь, мы переживаем аффект. В нашей культуре мы иногда смешиваем эмоции и аффекты, например отказываемся обсуждать фильм, потому что он произвел на нас слишком большое впечатление, хотя ясно, что нас просто захватили эмоции, а не парализовал аффект.

Кант определял чувственность как способность узнать, какой именно сейчас предмет на нас воздействует, тогда как аффект – как непосредственное воздействие этого предмета. Например, «мне плохо» – это аффект, а «этот человек мне неприятен» – это чувственность. Этим учение Канта отличается от античной и средневековой философии, в которой аффект (пафос) понимался как тревога души, противоположная ясности ума Бога и совершенного человека, и если допускался, то как событие (Страсти Христовы), а не как эмоция.

Средневековая философия делила вещи на «умственные» и «чувственные». Умом постигались Бог и ангелы, числа, идеи, пропорции. Чувствами постигались материальные вещи, исторические ситуации, поступки и эмоции. Любые чувственные вещи могли быть знаками для умственных вещей, поэтому разнообразие природной жизни указывало на милость Божию, а музыкальная гармония – на строй божественного замысла.

Слово «чувство» в эпоху Разума стало означать важнейшие социальные практики, такие как дружба и любовь. «Воспитание чувств» – это воспитание таких социальных навыков, «иметь чувства» – уметь дружить и влюбляться, «и чувствовать спешит» – спешит знакомиться с разными людьми и попадать в разные ситуации, «оправдал чувства» – оказался лучшим другом, а «оскорбил чувства» – оказался не настоящим другом.

Хорошая иллюстрация – строки из стихотворения Е. А. Боратынского:

Счастливцы нас бедней: всевидящие боги

им дали чувственность, а чувство дали нам.

Смысл стихотворения: мы бедны, но зато мы умеем дружить и общаться, а богачи умеют только находить наслаждения, которые им надоедают. Равно как в русской литературе встречается выражение «почувствовал всем существом» в значении – понял, что законы жизни, социальные или психологические, превышают возможности разума, что красота природы или красота любви – знак умопостигаемого, а не просто очередной вариант чувственного. Такое чувство может угрожать психическим автоматизмом (синдром Кандинского-Клерамбо), ощущением, будто не ты действуешь, а твой организм действует, а ты наблюдаешь за его действиями. Но оно же есть чувство жизни, и его нельзя назвать «аффектом», потому что понятие аффекта подразумевает в новой философии обычно привязанность, эмоционально насыщенную жизнь благодаря постоянному участию в ком-то или чем-то. Скажем, актер вызывает аффекты, когда заранее заслужил расположение зрителя: зритель, не доверяющий актеру, не сможет и вполне оценить его игру. Или тот же пример «мне плохо» – дело не просто в расстройстве организма, а моей привязанности к организму, желании сделать ему лучше.

Эпоха Просвещения создала свою экономику философии, означавшую, что философия становится не только предметом повышенного социального внимания, но и предметом инвестиций. Апофеоз этой экономики – знаменитая «Энциклопедия» (1751–1780) Д. Дидро и Ж.-Л. д’Аламбера, тома которой стоили весьма дорого, но широко покупались по всей Европе, потому что давали возможность усвоить и систематизировать знания самостоятельно, научиться применять новейшие знания в ремеслах. По сути, это была первая книга, организующая инвестиции в «инновации», заявленные на ее страницах.

Просвещение уже работало и с новым пониманием сознания, и с новым пониманием чувственности. Этьенн Бонно де Кондильяк (1715–1780) резко разделил знание и ощущение, мы можем что-то ощущать неосознанно, например мы ощущаем недомогание, но знаем мы его только тогда, когда понимаем, что оно затрагивает нас, а не просто где-то ощутимо. Мы ощущаем всегда воздух, но редко задумываемся, что он нас окружает, мы ощущаем землю под ногами, но идем, совсем не делая никаких умозаключений, как именно идти. Самым простым ощущением Кондильяк считал обоняние: от него можно отвлечься, чувствуя неприятный запах, можно его не запоминать, тогда как звуки и тем более изображения мы запоминаем.

Кондильяк разделил также воспоминание и память. Воспоминание – это просто реконструкция увиденного, когда мы вновь представляем предмет в тех очертаниях, в каких прежде его увидели. Тогда как память – это создание идеи, которая позволит воскресить чувства, связанные с увиденным или как-то иначе пережитым объектом. Например, воспоминание о хлебе – это то, что он круглый и румяный, а память о хлебе – что он мягкий и сытный.

Жан-Жак Руссо (1712–1778) создал особый тип индивидуализма, уже не как указание на индивидуальную судьбу, но как указание на то, что даже близкие друзья не могут до конца отвратить удары судьбы от него. Руссо постоянно сетовал, что даже самые близкие люди, вольно или невольно, причиняют ему страдания. Так мыслитель развел понятие близости и понятие внимания: близость не делает человека свободным, напротив, грозит новыми страданиями, и только внимание может дать человеку свободу. Ведь заключенный тоже не лишен близости, постоянной близости к себе в одиночной камере или близости воспоминаний, и у него есть свобода мечты или планирования, но мы же не назовем это свободой. Исходя из связки внимания и свободы, Руссо разработал свою версию понятия «общественный договор». Он рассуждал примерно так: чтобы по-настоящему быть внимательным к человеку, следует располагать здравым смыслом, или, буквально, «общим пониманием», понимать происходящие события так, как понимает их твой сосед. Но сосед может оказаться соперником в этом понимании и, более того, употребить его в свою пользу, упредив общеполезное употребление. Поэтому и нужен договор, заранее предупреждающий такое упреждение, благодаря которому люди не торопятся опережать друг друга в своих желаниях.

Но и внутренняя жизнь, согласно Руссо, основана на таком предупреждении, умении проследить за собой, не оставив следа в себе. Быть свободным – значит, быть особо бережным к себе. Если в социальной жизни для Руссо человек человеку – вольноотпущенник, то в отношении к себе человек – окликание самого себя, умеющий себя сберечь, окликающий, чтобы не попасть в беду. В этом смысл «Исповеди» Руссо – показать, как многочисленные пороки могут быть преодолены, если с самого начала представить их не просто как привлекательные и лживые, но как выставляющие на позор самого их носителя. В этом отличие «Исповеди» Руссо от «Исповеди» Августина: Августин показывал, как недостаточность любви к Богу приводила к тому, что любая любовь в его жизни становилась ложной, что страсть оказывалась разрушительной страстью, так что собрать себя можно было только особым самоотречением. Руссо хотя и может относиться к себе былому со сколь угодно большой ненавистью, никогда от себя не отрекается, но показывает, что прежние заблуждения в любви были как бы интригой против него самого, испортив не только его репутацию, но и саму возможность безупречного действия. В этом корень антицерковности Руссо – для него церковь как институт, пытающийся обратить все добрые дела на пользу своей репутации, делает в мире испорченных репутаций невозможным, заведомо предосудительным любое доброе дело. Поэтому нужно делать добро вне церкви, и тогда репутация добрых дел будет соответствовать их энергичности, а общественный договор позволит выдвигать наилучшие предложения, как вместе совершать самые добрые дела.

Итак, если политики обычно видят интриги только во внешнем мире, объясняя ими, скажем, свое поражение на выборах, то Руссо видит интриги во внутреннем мире. Не случайно Руссо поссорился с покровительствовавшим ему Дэвидом Юмом, заподозрив его в том, что тот, допуская, что в политике могут быть поражения, тем самым пытается использовать эти поражения как часть интриги своих теоретических построений. Для Руссо была нужна только победа над собственными недостатками и над подозрениями других, которая и позволяла стать откровенным с собой.

Крупнейший культуролог XX века французский ученый Мишель Фуко в статье «О диалогах Руссо» замечал, что Руссо мог употреблять любые литературные штампы, но не развивал их, в отличие от других писателей, а как бы окружал их молчанием. Ведь Руссо считал, что несправедливость возникает, когда все слишком увлекаются штампами и готовыми моделями поведения, и преодолевал несправедливость просто организацией текста. Поэтому Руссо так любили такие теоретики XX века, как Поль де Ман и Жак Деррида, сделавшие текст главным предметом интеллектуального внимания.

Для Руссо чувство есть основа добра именно потому, что разумный контроль всех эпизодов отношений с обществом невозможен, поскольку сам «герой» (будь то сам Руссо или героиня «Элоизы») изначально проблемен. Уже в классицизме античный фатум вершит сам герой, обладающий внутренним миром, его «биография» и есть оракул. От опоры на внутренний мир в барокко к опоре на образцовую мораль в классицизме вырисовывается проблема чувства как самого воображаемого, но при этом интеллектуально наименее проблемного обоснования человеческого существования: стать чувствующим, чтобы стать добрым, а не подчиняться суете общественного порока. Поэтому руссоизм двойствен: он имеет в виду человека начального, личную память о непорочном детстве, но и человека общественного, который только так и может что-то сказать об этой памяти.

Что сделал Кант в философии

Иммануил Кант (1724–1804) создавал свою критическую теорию так. Вопреки эмпирицистам, утверждающим, что любое знание происходит из опыта, есть целый ряд «априорных» знаний, из опыта не происходящих. Например, «материальная вещь протяженная» – опытное знание, которое мы можем получить, просто рассматривая отдельные материальные вещи. Но утверждение «все материальные вещи протяженные» не выводится из опыта, так как мы не знаем всех вещей вообще, и даже само значение слова «все» не можем вывести из опыта. Значит, это доопытное знание. Оно имеет форму суждения, утверждения о некоторой искомой вещи положения, которое не доказывается, а принимается. Аналитическая философия XX века начнет говорить о «пропозициях», которые отличаются от суждений тем, что в них положение доказывается исходя из ресурсов языка, позволяющих доказать или нет данное положение, тогда как недоказуемые положения, так называемые протоколы, не могут принуждать нас к принятию какого-либо за ними стоящего содержания.

Эти априорные суждения синтетические, а не аналитические. Аналитические суждения мы легко получаем, исследуя внутреннее строение понятия: например, в понятии «волк» заключено понятие животное, поэтому «волк – животное» – это аналитическое суждение, нового знания при этом не порождается, но анализируется состав понятия. Тогда как синтетическое суждение порождает новое знание, мы узнаем, что материальность – это протяженность, хотя из строения самих понятий «материальность» и «протяженность» такого вывода не сделаешь. И вот Кант ставит вопрос: как возможны априорные синтетические суждения?

На этот вопрос может дать ответ только трансцендентальная эстетика, буквально, «учение о восприятии того, что за пределами нашего опыта». Кант строго различает, и мы должны строго различать трансцендентное, недоступное нашему сознанию, и трансцендентальное, доступное сознанию, но недоступное опыту. Бог и бессмертие трансцендентны – мы не можем их осмыслить, но они постигаются поэтому не чистым разумом, а практическим разумом как руководство для действий, без которого действия становятся бессмысленными. Скажем, не принимая практически Бога, мы не примем практически бесконечность, а значит, практически не примем и те конечные действия, которые стоят в отношении к бесконечности, которые надо повторять и воспроизводить. Но чистый разум, не заинтересованный в действиях, а только анализирующий и созерцающий, не может понять трансцендентное, а о трансцендентальном может понять только что оно есть. Например, мы не можем сказать, что такое волк по своей сути, сказать вне тех суждений, которые мы выносим о волке (он животное, он может укусить…), но мы можем сказать, что волк есть, он существует, потому что всегда есть некий остаток восприятия, который говорит о том, что мы видели волка. Мы уже не можем сказать, что ничего не видели и ничего не слышали о волках.

Но вот суть волка мы постичь не можем. Мы можем только осуществлять «трансцендентальный синтез апперцепции», складывать из впечатлений о волке то, что волк осознается в качестве реальности, а не в качестве фантазии. Он реален хотя бы потому, что мы непротиворечиво принимаем впечатления о нем, никто не скажет, что волк – это животное и буква одновременно или что это животное и способ действия одновременно. Может быть мнимое противоречие, скажем, когда мы назовем волка «серым» и «с серой шерстью» – понятие «серый» вовсе не означает, что он сер весь, не исключает белые зубы.

Нашу способность разобраться не только с нашими чувствами или знаниями, но и с восприятием впечатлений, Кант назвал рассудком. Сначала рассудок не пропускает суждение «волк – это буква», а потом уже разум не пропускает суждение «волк серый, значит, у него и зубы должны быть серые, если у него зубы белые, то он не волк».

Но что позволяет синтезировать волка в качестве реальности, хотя он и «вещь сама по себе» («вещь в себе»)? Это то, что Кант назвал «априорными формами чувственности»: пространство, время и причинность. Дело, конечно, не в том, что, как считал Локк, мы располагаем все наши идеи в пространстве и времени: мы вполне можем представить математическую формулу вне всякого пространства, как чистое функционирование, и Локк тут не был прав. Дело не в том, что, как считали сенсуалисты, эти формы делают предмет ярче, рельефнее и убедительнее. Дело в том, что только в этих формах чувственности вещи вообще могут созерцаться, то есть становиться предметами интеллектуального интереса, «интуиции», как говорит Кант, а не просто случайными и необязательными функциями мира. Слово «интуиция» у Канта никогда не означает догадку, но всегда – особое внимание, которое не отвлекается на случайные обстоятельства своего осуществления. Рассудок созерцать не умеет, он может только контролировать логику, а разум созерцать умеет, потому что он направлен на предмет, не контролирует его, а как-то заинтересован в нем. Но зато у рассудка есть замечательная вещь – схематизмы рассудка, с помощью которых получается научное знание: например, рассудок знает, что вещи бывают живыми и мертвыми, и этот схематизм позволяет создать науку о живой материи и о мертвой материи.

Другое дело, что человек не просто интересуется вещами, но ставит цели. И здесь рассудок уже становится не только творческой способностью, создающей новые науки, но и творческой способностью, видящей творческую сторону в вещах, их способность становиться другими. Так, кроме критики чистого разума (то есть критической оценки условий нашего познания) и критики практического разума (критической оценки условий нравственного решения) возникает критика способности суждения, исследующая, как возможно суждение о вещах, которые становятся другими в ходе самого суждения. Эта критика вводит два важнейших понятия, «гений», способность делать вещи другими, чем они есть, и «вкус», способность оценить не просто факт того, что вещь стала другой, но насколько она стала другой.

Кант считал, что весьма скоро государства смогут прийти к «вечному миру», потому что они заинтересованы не только в получении пользы внутри себя, но и в том, чтобы быть полезными другим. Этот тезис Канта критиковал уже в наше время ведущий французский философ Жак Деррида (1930–2004), указывая, что полезность себе – всегда собственное свойство государства, тогда как полезность другим – это отношения аренды или узуфрукта (пользования с целью прибыли). И здесь государство-узурпатор может изменить условия аренды, даже если все договорились о мире, и выступить тем самым как провокатор войны.

Разумеется, как Реформация вызвала Контрреформацию, так и Просвещение вызвало Контрпросвещение. Жозеф де Местр (1753–1821) – мыслитель, пытавшийся на практике вернуть Европу к начальному состоянию «христианского мира», без конфессиональной вражды и желания победно утвердиться на чужих поражениях. Он видел в философии такой же инструмент дипломатии, как развитие почты или строительства железных дорог. Но беда в том, что он не мог стать ни профессором в университете старого типа, поддерживающим принятые нормы аргументации, ни трибуном, так как во Франции, в отличие от Германии, не было профессоров-проповедников, профессоров, наследующих пасторам, какими были Фихте, Гегель и Шеллинг. Напомню, что Фихте даже читал публичные лекции по воскресеньям, как будто совершал интеллектуальную литургию. А де Местр писал о политике, не имея ни кафедры, ни библиотеки, ни круга друзей. В отличие, скажем, от Вольтера, легко устраивавшего себе и библиотеку, и трибуну, де Местр всякий раз создавал свою политическую теорию вместе с красноречием и остроумием, ища признания публики. Можно сказать, он первый философ, который при всей «реакционности» своих политических взглядов, стремился входить в моду и действовать по правилам моды.

Для де Местра мировая история катастрофична, потому что люди как существа изобретательные создают все больше рычагов влияния друг на друга, от оружия до дипломатии, и значит, встревают в затяжные войны, которые в конце концов выводят из строя всю инфраструктуру знания и действия. Де Местр не надеялся предотвратить катастрофу, но считал, что можно распознать все знамения времени и научить этому распознанию других.

Как из романтического проекта возникли великие системы Фихте, Гегеля и Шеллинга

Если Кант принадлежит, скорее, Просвещению, то Фихте, Шеллинг и Гегель – уже романтизму. Но не только они. Романтический мыслитель Вильгельм фон Гумбольдт (1767–1835) ввел в философию, по крайней мере, два новых понятия: это – противопоставление «дела» и «действия» (сам Гумбольдт предпочитал греческие слова «эргон» и «энергия») и это – сложносоставной термин «мировоззрение». Согласно Гумбольдту, язык состоит не только из понятий и слов, которые всегда будут «изделиями», но и из собственной способности действовать, открывать нам новые смыслы вокруг. Но если язык все время нам что-то открывает, вводит нас в игру, в которой мы знакомимся с прежде неизвестным, то достаточно сделать такое знакомство сколь-либо основательным, как у нас появится мировоззрение – способность смотреть на мир как на целое. Мы обычно употребляем слово «мировоззрение» в очень широком смысле, всегда уточняя, о каком именно мировоззрении идет речь, скажем, научном или религиозном, называя так любые обобщения наблюдений или знаний; но у Гумбольдта это строгий термин, означающий способность в освоении мира руководствоваться не только данными языка, но и собственными законами устройства мира. Скажем, если человек любуется звездами или ориентируется по ним, у него еще нет мировоззрения, он использует получаемые данные. Но если человек поймет, что звезды – это и астрофизика, и красота, и оптика, и условие жизни, то у него есть мировоззрение не «научное» или «эстетическое», а вообще как таковое. Теория языка Гумбольдта вдохновляла и многих русских мыслителей, таких как Александр Афанасьевич Потебня, Павел Александрович Флоренский, Владимир Вениаминович Бибихин. Так как в русской философии не было того опыта Ренессанса (гуманизма) как философствующей филологии, который научил западных философов быть внимательными к нюансам выражения к тому, что любой текст может быть понят по-разному, то ускоренное развитие русской философии потребовало срочно усиливать филологическую сторону, и Гумбольдт с его вниманием к языку как к постоянному производству самых общих смыслов, не сводящихся к смыслу слов, здесь очень подошел.

Романтизм впервые осознал, что возможна всемирная философия, не как просто обращение к мудрости разных наций и религий, как в Ренессансе, но как единственный способ проговорить все проблемы современной философии. Дело в том, что романтизм увидел философию не просто как задачу философа создать истинное высказывание, но как задачу увидеть саму философию и саму позицию философа как нечто созданное, и из этого уже вывести истину. Образцом здесь стала философская система Иоганна Готлиба Фихте (1762–1814), который выводил свойства бытия из первичного акта самосознания, отождествления себя с «я», тем самым показывая, что сознание уже не просто инструмент познания, но и нечто созданное, тем самым позволяющее объяснить строение мира. Фихте считал, что понятие «философия» чужеземное и отдает любительством, и надо заменить его германским «наукоучение». Честь открытия наукоучения, говорил он, принадлежит не отдельному человеку, а нации, как суверенному образованию, ни от кого не зависимому, которое поэтому может «вложить» свой язык в философию, как делают вклад в банк.

Фихте рассуждал так: после критики Канта невозможно уже считать, что можно говорить о не зависимых от нас субстанциях, если они и есть, то они непознаваемы, «вещи сами по себе». Но Кант не объяснил, как мы приходим к тому, что, несмотря на границы разума, мы начинаем познавать вещи, когда могли бы их и не познавать. Для Канта познание оказывается результатом, с одной стороны, восприятия, а с другой стороны, собственных функций разума, но в таком случае мы можем говорить только о единстве познаваемого, но не о единстве познания как такового, а мы уже признали, что познаваемое непознаваемо. Поэтому лучше всего допустить, что мы познаем потому, что наше «я» оказывается и предметом, и формой, и условием познания, и, познавая это «я», мы познаем, как устроен тот мир, который вызвал в этом «я» соответствующие чувства и мысли. Итальянский поэт-романтик Джакомо Леопарди говорил, что истина погубила бы людей, откройся она им; они бы не выдержали ее яркой вспышки. Но Фихте считал, что он уже открыл истину, и если он при этом не погиб, то значит, может утверждать свое учение.

Романтизм создает и свои науки и лженауки. Скажем, Христиан Фридрих Самюэль Ганеман в 1812 году, протестуя и против хирургии как насилия, и против кофе и других колониальных товаров как подрывающих здоровье, и против всего этого наследия придворной роскоши, создает гомеопатию. Первоначально он вовсе не собирался создавать целую лженауку, востребованную до сегодняшнего дня, просто он хотел предотвратить сыпь на коже, воздействуя на нервы микродозами яда. Он рассуждал так, что даже если незаметный электрический разряд приводит нервы в движение и деформирует кожу, то тем более это будет делать яд как живое вещество, постоянно теперь присутствующее в организме и постоянно разглаживающее кожу.

Другая романтическая лженаука – романтическая школа права, созданная Фридрихом Карлом фон Савиньи (1779–1861), ставшим в 1812 году ректором Берлинского университета. Савиньи считал, что право нельзя описывать через конфликт, например конфликт возможного и должного или конфликт процедуры и нормы. Напротив, нужно доказывать, что право исторически развивается, потому что стремится снять любые конфликты. Например, старое понимание справедливости сводило ее к равному доступу к какому-либо благу. Тогда как Савиньи говорит, что справедливость – это такое отношение к делу, которое служит и общим, и частным интересам. Согласно Савиньи, интересы людей действуют, именно как действует яд в гомеопатии, они противоречат друг другу, но если постоянно доказывать, что интересы нужны в небольшой дозе, все отношения между людьми станут здоровыми. А доказывать это может только нация исходя из уникального для каждой нации образа права. Например, для одного народа право состоит в том, чтобы принимать все решения вместе, после совещания, а для другого – в том, чтобы угадывать возможное развитие событий. Критерием права становится «идеал», который по-разному раскрывается в жизни разных народов. Эта историческая школа права повлияла и на некоторых русских мыслителей, особенно славянофильского толка, которые стали говорить, что право растет из таинственной глубины народной жизни.

Если Ренессанс, создавший общую гуманитарную культуру, размежевал поэтические жанры и прозаические жанры, то романтизм размежевал естественные науки и гуманитарные науки, которые до этого в университетской практике были объединены одним названием «философия». Принцип разделения естественнонаучного и гуманитарного знания оказывается прост: естественнонаучное знание основано на родовом мышлении и претворении, а гуманитарное – на идейно- образном мышлении и на подражании.

Немецкий классический идеализм создает один важный итог для культуры: детскую субъективность, которая представляет собой утверждение авантюры ума в устоявшейся системе готовых решений. Благодаря его косвенному в число детских книг вошли произведения, первоначально предназначенные только для взрослых граждан, такие как «Дон Кихот» Сервантеса, «Приключения Гулливера» Свифта, да и романтический до мозга костей «Кот в сапогах» Тика. Все эти книги объединяет и авантюрный сюжет, и авантюрный замысел (как можно говорить о политике и об истории не просто как о политике и истории), и вообще создание нового героя как нового субъекта в устоявшейся системе литературы. Идеализм, критически пересоздававший субъективность человека, чтобы сохранить право говорить о субстанциях, уже на новых критических основаниях просто делал то же самое, что создатели запомнившихся всем литературных героев.

Георг Вильгельм Фридрих Гегель (1770–1831) решил пойти дальше Канта и Фихте и в своем труде «Феноменология духа» обосновал само наше мышление как часть действия мирового интеллектуального принципа. Его книга «Феноменология духа» больше всего напоминает роман, только вместо слепой судьбы в нем действует умопостигаемое начало. Но главное в замысле Гегеля – философия должна научиться постигать природу сама, не отдавая свое дело на откуп частным наукам.

Согласно Гегелю, мировой дух – не объект, а субъект познания, и познавая мир, дух и вырабатывает содержание частных наук, а сам присутствует в качестве основополагающего содержания нашего сознания. Следовательно, чем осознаннее будет наша деятельность, тем скорее дух восторжествует в природе. Эту мысль Гегеля потом подхватывали многие его последователи, скажем, Карл Маркс понял ее как необходимость «классового сознания», которое и обеспечит торжество социальной справедливости.

Гегель считал, что наука сама по себе не может опровергнуть ложное знание, потому что ложное знание поспешит объявить ложным знанием саму науку. Поэтому только дух, чистое созерцание интеллектом самого себя, может обосновать истинность науки в сравнении с неистинностью других форм знания. Вовне такое обоснование выступает как диалектика (буквально, «искусство рассуждения»), иначе говоря, как указание на противоречивость всех привычных нам знаний и необходимость подняться к более общему знанию. Опять же, Карл Маркс объявил диалектику методом, позволяющим найти истину в пестроте и неоднозначности исторического развития, но у Гегеля диалектика – не метод, а необходимый момент познания духом себя и отрицания людских заблуждений.

Дух, согласно Гегелю, не доступен нашему сознанию напрямую, но доступен, когда мы переходим от одной формы сознания к другой, скажем, от доисторического сознания к историческому, когда вдруг понимаем, что живем в истории. Но и, например, математические открытия или открытия в искусстве тоже могут помочь перейти к следующей форме сознания.

В момент перехода мы тоже становимся субъектами познания, но, в отличие от духа как абсолютного субъекта, нам недоступна истина всех способов познания, но только отдельных способов, например мы понимаем, как получить истинные результаты в ходе математических или логических операций. Этот тезис оспаривал Шеллинг, который различал в природе «потенции» и «акты», иначе говоря «возможности» и «действия», и считал, что, когда мы переходим от возможностей в природе к действиям, мы познаем всеми способами, так как чувствуем саму жизнь природы, а в искусстве можем даже наоборот, перейти от действий к возможностям.

Гегель считал, что мало чувствовать одну жизнь природы, нужно схватывать абсолютную идею, иначе говоря, видение того, что вся наша действительность произведена самим познанием духа. Дух, познавая себя, познает и это познание, и в результате возникают разные формы бытия, например камни, которые почти ничего не познают, а растения уже познают хотя бы солнечный свет и питание от земли. Человек может уже познать почти все, и абсолютная идея есть сознание человеком своей способности познать всё.

Итак, согласно Гегелю, есть абсолютная идея как чистая форма познания. И как раз здесь нужен философ, а не ученый, потому что только философ может вывести из абсолютной идеи абсолютное содержание. Например, геолог, глядя на камень, определяет породу. А философ, глядя на тот же камень, понимает, как связаны жизнь и движение или как связаны бытие и пространство. Философия для Гегеля – это знание о знании и знание о реальности в их единстве. Гегель предвосхитил здесь Гуссерля, для которого установка сознания предшествует как самому философскому и научному познанию, так и опыту их различения.

Гегель сам говорил, что существуют непосредственные установки сознания. Например, мы различаем между формой познания (достоверностью) и содержанием познания (истиной), притом что на практике это различение может не пригодиться, но в теории оно всегда есть независимо от того, как мы воспринимаем стоящие за этим вещи и относимся к ней, – значит, это различение принадлежит непосредственному опыту сознания. Далее мы знаем, что предмет мышления всегда завершен (даже если мы мыслим, например, недостроенный дом, всё равно мы мыслим завершенным некий этап строительства, смотря на дом именно как на этап строительства), а наше мышление никогда не завершено, мы всегда хотим узнать, что было дальше и что может быть дальше. Из этого мы понимаем, что абсолютный дух в том и абсолютен, отвлечен, что может отвлечься от «что было дальше» и сказать, что прямо сейчас. Наконец, мы знаем, что мышление принадлежит только субъекту, объект не может мыслить, иначе он тоже станет субъектом, хотя бы субъектом этого своего мышления. Действие тоже не может мыслить, оно просто очерчивает границы мыслящего субъекта. Почему, когда мы пинаем мяч, мы признаем его объектом, а не субъектом, почему мы не предполагаем, что, может быть, мяч что-то думает о нас и наверняка нехорошее? Да потому только, что мы пинаем мяч, а если вдруг мяч собьет нас с ног, мы не скажем, что мяч нас пнул, мы скажем, что мы столкнулись о мяч. Различие живого и неживого, разумного и неразумного оказывается вполне практическим различием, а частные науки устанавливают уже следующие различия, например, когда и как что-то бывает живым (биология) или когда и как действует разум (психология). В неогегельянстве позднее обычно говорилось, что эти частные науки также принадлежат абсолютной идее, так как мы не можем предположить никакие варианты поведения вещей, кроме как установленные этими частными науками. Но для Гегеля установить поведение вещи – еще не значило установить ее умопостигаемость и умственность.

Настоящее познание, осуществляемое духом, преодолевает эти установки сознания, как относящиеся только к явлениям, а не к сущности. Ошибка Канта, по Гегелю, была в том, что он не преодолел эти установки и поэтому не смог постичь «вещь в себе». На самом деле, говорит Гегель, вещей в себе не бывает, но есть «моменты в себе», те моменты познания, когда сознание понимает только то, что вещь – это не сознание, это не оно. Но даже этот момент не одинок, потому что сознание понимает, что вещь оно хоть как-то знает, и так получается «момент для себя». Синтез моментов в себе и моментов для себя Гегель назвал целостной формой сознания, по-немецки гештальтом. В немецком языке различаются два термина для формы: «бильд» и «гештальт». Первое слово означает наглядный образ, про который мы можем только сказать «похоже или нет», а второе – образ без наглядности, про который мы тоже можем сказать только одно, «состоялся или нет».

И вот феноменология – это наука о том, как этот синтез и становится целостным знанием. Феноменология духа – исследование того, как дух в качестве абсолютного субъекта производит целостное знание. Здесь Гегель начинает говорить уже о том, что знание вещей недостаточно, даже различение субъектов, объектов, действий, обстоятельств, так как все эти различения имеют смысл при направленности этих вещей вовне, так что они и порождают свой смысл. Тогда как дух создает вещи, как они есть, и феноменология духа объясняет, как вещи и вообще истина могут состояться, когда вещи не обращены вовне, к продолжению своего существования, к действиям или восприятиям, но оказываются, как говорил Гегель, «разумной действительностью». Эта фраза вызывала некоторые недоумения русских последователей Гегеля: считает ли он, что всё, что происходит в действительности, разумным? Ведь мы видим слишком много неразумного вокруг. Но Гегель говорил о действительности того состояния, в котором вещи ведут себя разумно, только тогда же можно сказать, что вещи действуют как вещи, а не как передатчики чужих настроений.

Гегель, вдохновляясь и античной философией, например, Гераклитом Эфесским, и средневековой, например мистиком «эры Святого Духа» Иоахимом Флорским и исламским поэтом Руми, особым образом понимал рефлексию, не как внимание к условиям своего познания, но как открытие новой истины, хотя казалось бы, ты смотрел на себя, а не на истину. При рефлексии (что сейчас обычно в психологии называют «интроспекцией») происходит изменение «моментов сознания», мы как-то понимаем иначе происходящее, чем раньше, даже если не задумываемся, что происходит, подбираем другие слова и другие понятия, и это говорит о том, что через нас тогда действует абсолютная идея.

Диалектика построена как «отрицание отрицания». Например, мы утверждаем сначала, что небытие непознаваемо, раз познавать нечего. Кант на этом бы успокоился. Но на это возражают, выдвигают антитезис, что если мы говорим о небытии хотя бы то, что его нет, мы уже его познаём. Но мы не можем успокоиться на таком непознающем познании. И тут приходит синтез: мы познаем небытие, но именно потому, что сами можем не быть, а спасаем себя от небытия тем, что не просто «мыслим», по Декарту, а существуем так, что, даже не мысля, удержим себя от небытия. И это доказывает, что абсолютный дух удерживает нас над этой бездной, просто потому, что хоть на кратчайший миг подумал о нашем существовании.

Вот как излагает выводы Гегеля наш соотечественник В. В. Бибихин:

«Человек раздваивается. С одной стороны, смелая самостоятельность духа, с другой – ощущение неподвластной ему божественной сверхсилы, отсюда зависимость. Дух раскалывается на мирское, где он в своей власти и праве, и – на религиозную сферу, где чувство, где вина. Вина в чем? Неопределенная. Вина неизвестно в чем перед неизвестным. Эту раздвоенность, это противоречие дух признает. Не умея себе объяснить почему, он убеждается в необходимости веры, религии, церкви. Изучая все на свете, наука не находит Бога ни в природе, ни в космосе, констатирует его несуществование и готова была бы уже констатировать его ничтожность – но на стороне религии душа, недоступная науке, и, не понимая душу, наука понимает ее величие. Она строит свои причинные цепи, в познании начал чувствует себя дома, свободно движется среди бесчисленных связей и обстоятельств, но поскольку построенная ею система не включает Бога – она, эта система научного познания, лишена абсолютной значимости».

Фридрих Вильгельм Йозеф фон Шеллинг (1775–1854) сначала мыслил философию как науку о двух параллельных и взаимосвязанных процессах: как Бог становится полноценным бытием, и как наше мышление становится полноценно божественным. Но постепенно он зашел в тупик: если Бог есть в некотором смысле результат или предел нашего мышления, значит, пока философия не сделала нас богами, она блуждает, выдавая реальные процессы самосознания за идеальные. У нас оказывается не благодать Бога, а только мысль о Боге, и даже если мы думаем о воплощении Бога, об Иисусе, мы всё равно мыслим только мысль о воплощении, когда мы идеалисты, а если мы станем материалистами, мы, может быть, и примем воплощение интуитивно, но мыслить перестанем, а значит, исчезнет субъект интуиции.

Поэтому Шеллинг решает изучать процессы и заменить «отрицательную гносеологию»[5], понимающую Бога как горизонт наших суждений, постоянно себя отрицающих, на «положительную гносеологию», которая исходит из Бога как первоначала и начала свободы. Так как свобода коренится только в Боге, то доказать существование Бога нельзя, так как такое доказательство должно подразумевать, что ты знаешь природу свободы, а эту природу мы еще только должны найти, освобождая себя и доказывая себе, когда наши действия и наши мысли действительно свободны. Обретение свободы становится проблемой практической диалектики, но никакая диалектика не способна познавать первоначало. Шеллинг не согласен и с Кантом, что Бог – предмет практического разума, потому что опять же свобода предшествует любым практическим решениям. Шеллинг при этом вдохновлялся учением мистика Якоба Бёме (1575–1624), считавшего, что за Богом стоит как его настоящая субстанция некая «бездна», полностью свободное начало, которое только и может объяснить, почему лица Троицы, будучи свободными, не расходятся друг с другом, а сохраняют единую природу, хотя свобода самосознания Бога могла бы подразумевать подмену им собственной природы.

Следовательно, Шеллинг решает, что положительная гносеология возможна только на основе Откровения, которое оказывается таким переключателем от возможного к действительному и не сводится к букве Библии и даже к совокупности священных книг всех народов. Шеллинг, обратившись к «бездне» Бёме, объявил, что Откровение – это единственный способ рассказывать о том, что было до истории: не только о Троице или «совете предвечном» (совместном решении лиц Троицы создать мир), но и о том, почему мир был создан свободно. Мир, доступный нам в опыте, является, согласно Шеллингу, творением не столько Бога (который только допустил его, в согласии с Откровением как кодексом, регулирующим допуск), сколько человеческого опыта. Грехопадение Шеллинг понимает не как Кант как автономию воли, создающей собственную реальность политического конфликта, но как автономию опыта, создающего свой мир. Поэтому в отличие от Канта, Шеллинг не считал, что можно создать бесконфликтную политику – для него политическая деятельность всегда оказывается попыткой утвердить греховную волю, и только искусство как зеркало воли (Шопенгауэр тоже так же расценивал искусство) может смягчить политические нравы.

Но настоящая, добрая и мирная политика, согласно Шеллингу, вполне возможна и даже желательна. Но в ее основе не может лежать Откровение, а только мифология. Мифология – это работа человеческого сознания, при которой сознание утверждает автономию собственного содержания, уравновешивающую ту самую автономию воли. Но происходит обращение человека и возвращение к Богу, причем в два этапа. Первым этапом стало воплощение Бога, упразднившее автономию содержаний, показав, как любые содержания могут стать частью откровения, частью слов, дел и чудес Иисуса. В христианстве мифология становится практикой и тем самым снимается. А вторым этапом будет торжество философии самого Шеллинга, когда христианство перестанут превращать в еде одну естественную религию, регулирующую отношения, обусловленные природой человека. Надо заметить, Гегель был не менее амбициозен и рассматривал свою философию как завершение истории, так как содержание его философии не позволит уже рассматривать какое-либо событие как автономное и притязающее на собственную мнимую вечность, отличную от вечности автономной идеи. Мысли Шеллинга о фактически наступлении новой эры духовной философской религии и о богочеловечестве как об исполнении интеллектуального содержания любой религии, требующем дальнейшего действия Духа уже как исполняющего начальную божественную свободу, повлияли на русского философа Владимира Соловьева, а через него – на всю культуру русского Серебряного века. При этом важнейшая идея премудрости Божией как вечной женственности получилась при странном соединении Шеллинга и Фейербаха, материалиста, учившего, что склонность к философствованию есть также половая склонность, а значит, мужчина-философ и должен идеализировать женщину.

Позитивизм и марксизм

Позитивизмом в XIX веке называли убеждение, что развитие научного знания подчиняется общей логике, и, следовательно, развитие естественных наук сделает и общественную жизнь разумнее. Позитивизм, то есть уверенность в «позитивности», положительности научного знания для решения всех философских вопросов, представляли такие мыслители, как Огюст Конт (1798–1857), Джон Стюарт Милль (1806–1873) и Герберт Спенсер (1820–1903). Вот как рассуждал, например, Милль. Материя и дух (он же сознание) равно реальны, но их реальность не первична. Первично ощущение, которое ищет для себя материал, находя его в материи, и ищет возможности себя продлить, находя ее в сознании. Таким образом, в системе Милля, по сути, нет субстанций вообще, есть только процессы. Поэтому Милль склонялся к утилитаризму, учению, у истоков которого стоит Иеремия[6] Бентам (1748–1832). По учению утилитаристов, благом будет всё то, что ведет к увеличению блага в обществе.

Различие между позицией утилитаристов и позицией Канта обычно иллюстрируют мысленным экспериментом с трамвайным вагоном[7], который придумала в 1967 году Филиппа Фут. По рельсам несется трамвай без тормозов, который вот-вот сшибет пять человек. Можно только перевести стрелку на другой путь, и трамвай убьет лишь одного человека на этом пути. Утилитарист скажет, что, конечно, гибель одного человека предпочтительнее гибели пяти, а последователь Канта – что нельзя относиться к другому человеку как к средству, даже если это приведет к спасению пяти человек. Но на самом деле, можно представить и случай, когда последователь Канта переводит стрелку, например, исходя из публичного употребления разума по законам данного государства, если, скажем, в этом государстве принята смертная казнь и потому всегда и так есть вероятность казни невинного; равно как и случай, когда утилитарист не переводит стрелку, скажем, если он исходит из того, что отсутствуют какие-либо данные обо всех шестерых, следовательно, нет никаких оснований принимать какое-либо решение относительно них. Исторические утилитаристы обычно были государственниками и республиканцами, и для них было несомненно, что граждане приносят пользу стране и вносят вклад в общее дело, поэтому, скорее, надо спасти пятерых граждан.

Спенсер поправил Милля, сказав, что все же субстанции есть, но не как некоторое непреложное бытие, а как то, что пользуется чем-то другим. Например, Спенсер остроумно ответил на известный парадокс, что первично, курица или яйцо, сказав, что конечно, яйцо, потому что курица – лишь аппарат, которым пользуется яйцо, чтобы получилось другое яйцо. Яйцо вырастает в курицу исключительно с целью снести яйцо, поэтому яйцо следует признать субстанцией, тогда как курицу – даже не набором свойств, а просто некоторым моментом осуществления этой субстанции, причем моментом отрицаемым – когда возникло новое яйцо, курица уже не нужна. Отчасти Спенсер здесь наследует гегельянской концепции «хитрости разума», что история использует субъектов для своих целей независимо от их личной позиции, но только если у Гегеля разум обладал способностью ставить цели, то у Спенсера есть только первичная форма субстанции. Конечно, рассуждение Спенсера прежде всего было рассчитано на поддержку эволюционной теории Чарльза Дарвина, предупреждая вопросы читателей, почему природа постоянно эволюционирует, без всякой жалости отбрасывая предыдущие формы, а настоящие формы утверждая только как временные. Кстати, именно Спенсер, а не Дарвин первым ввел термин «приспосабливаться» к окружающей среде, что в оригинале звучит как «становиться наиболее годными» для нее.

Кроме того, именно Спенсер, дополняя и развивая Конта, стал употреблять слово «общество» в современном смысле, не в значении «гражданская община», «сограждане» или «круг взаимодействующих друг с другом людей», но в значении «все люди страны, хотя бы немного участвующие в производстве и политике». Спенсер рассуждал так: все люди что-то производят, например выращивают хлеб или делают мебель. Государство может принудить к обмену, например, чтобы крестьяне отдавали хлеб, а взамен получали мебель. Но государство не может принудить к разделению труда, чтобы, скажем, крестьяне распределили обязанности так, чтобы в конце получилось больше хлеба благодаря разумному распределению труда. Это может сделать только общество, тот способ общения между людьми, при котором они разумно договариваются и, понимая друг друга, наилучшим образом распределяют свои трудовые усилия. Общество – такая организация людей, в которой стыдно не работать, но сам стыд возникает потому, что другие члены общества уже позаботились о распределении труда, и если ты уклоняешься от труда, ты подводишь всех. Заметим, что общество для Спенсера невозможно без аффектов, таких как стыд или воодушевление, а труд для него – не просто способ выживания, а также способ управления аффектами, например вдохновенно работать и с чувством выполненного долга отдыхать.

Альтернативой позитивизму стал марксизм. Карл Маркс (1818–1883, ряд работ написаны в соавторстве с Фридрихом Энгельсом) впервые решил вопрос, как соотносятся материя и ценность. Маркс отвергал слишком простой материализм своих предшественников, а свой материализм называл «диалектическим», взяв это слово в гегелевском смысле. Согласно Марксу, материя способна развиваться и проходить через противоречия. При этом если у Гегеля основное противоречие – это противоречие между «я в себе» и «я для себя», иначе говоря, между состоянием и решением (или решительностью), то у Маркса это противоречие между противоположностями, и решительность состоит в их преодолении, иначе говоря, революции. Поэтому если у Гегеля в конце концов практика проверяется теорией, потому что любая практическая решительность есть лишь крайность, а момент снятия противоречия оказывается теоретическим видением ситуации самим абсолютным духом, оказывается ситуацией в виду абсолютной идеи, то у Маркса, наоборот, теория проверяется практикой, тем, как именно противоречие было снято на практике. Как сказал сам Маркс: «Философы раньше лишь по-разному интерпретировали мир, а сейчас нужно его изменить». Там, где Гегель получает при снятии противоречия смысл, там Маркс получает ценность. То же самое и в экономической теории Маркса, например он называет стоимость (в немецком языке, как и других европейских языках, ценность и стоимость – это одно слово) «кристаллизованной рабочей силой», тогда как противоречия в производстве снимаются только при преодолении власти капитала, который хочет стать критерием прибыли, а значит, диктовать и поведение рабочей силы, усиливая эксплуатацию.

Глава 8

Кризис и выход из него

Феноменология и проект Хайдеггера

Философию XX века часто называют ответом на кризис, в который зашел позитивизм. Предварительно заметим, что при изучении западной философии есть одна трудность перевода. В русском языке до философских переводов многие слова означали другое. Например, слово «бытие» означало еще в пушкинскую эпоху «существование», «жизненный путь», а в церковнославянском языке слово «бытие» переводило греческое «генезис» – происхождение, развитие. Только переводы Гегеля научили понимать слово «бытие» как обозначение неизменной субстанции, стоящей за всеми отдельными вещами и позволяющей им продолжать существовать во времени.

Также в народном языке слово «ум» означало хитрость, практическую способность, тогда как в церковнославянских текстах оно переводило греческое «ноус», высшую способность созерцания. «Разум», буквально «разборчивость», копировало соответствующее греческое слово, но также в церковнославянском часто означало просто «знание», «узнавание нового». Поэтому до сих пор слово «разумный» в русском языке нравственнее, чем «умный», можно быть умным злодеем. По-разному также соотносились «душа» и «дух» в народной и образованной речи: в народе «душой» назывался, скорее, ум, а «духом» – жизненная сила, тогда как в ученой речи «дух» – высшая интеллектуальная способность, способность созерцать, предвидение будущих событий. Поэтому русские философы, когда они работают на уровне западных проблем, всегда немного смещают значения всех употребляемых ими слов. Скажем, Бердяев пишет в начале «Философии свободного духа»:

«Мы уже изверились в возможность и плодотворность отвлеченной метафизики. Отвлеченная метафизика была основана на гипостазировании или явлений психической жизни человека, или явлений мира материального, или категорий мышления, мира идей. Так получали спиритуализм, материализм или идеализм. И одинаково ускользала от этих метафизических учений конкретность бытия, бытие, как жизнь».

В этом отрывке употреблен термин «гипостазирование» не в строгом значении «обретение самостоятельного бытия», а в нестрогом значении «приписывание самодостаточного (идеального, божественного) бытия» – гипостазирование отождествляется с абсолютизацией. Так же и слова «отвлеченное» и «конкретное» употребляются не в строгом значении «подвергнутое логическим процедурам» и «соединяющее различные концепты» соответственно, а в бытовом смысле «не имеющее отношение к жизни» и «имеющее самое тесное отношение к жизни». Так философский язык редуцируется не до бытового языка (как это было бы в практической философии), а до «бытового метаязыка», до языка, который одновременно описывает быт и свойство самого языка говорить об этом быте и указывать на те свойства, которые изнутри быта неясны. Поэтому в русской философии допустимы выражения, вроде «сущностно сущего» или «онтологическое содержание бытия», где основанием различия сходных понятий будет не собственное содержание этих понятий, не то, на какие вопросы они отвечают, как в схоластике, а их расположение на шкале от абстрактного к конкретному: онтологическое кажется почему-то конкретнее бытийственного.

Мы называем в обычной речи словом «феномен» любое заметное, чаще исключительное явление: «Этот человек очень талантлив, он – феномен». Но в философии словом «феномен» называется любое проявление вещи, позволяющее заключить, что проявилась именно эта вещь, а не какая-либо другая. В таком случае каждый из нас для другого феномен, а наш ум для другого – эпифеномен нас (сопровождающий феномен), так как не проявляется помимо нас. Поэтому феноменология – это наука о возможности нашего сознания заключить что-либо о вещах.

Возникшее в последней трети XIX века неокантианство стремилось полностью сохранить метод Канта, но приложить его уже не к познанию вообще, а только к научному познанию. Так, Герман Коген уже в работе «Теория опыта Канта» (1871) занимался пересмотром оснований всех наук, но не с точки зрения организации познания, а с точки зрения простой логики. Главной задачей Когена было показать, что когда Кант говорит о необходимости, он говорит не о личной необходимости, не об указании какому-то человеку делать что-то заранее известное. Для него необходимость – свойство бытия, которое только и может одобрить свободная мысль, если хочет стоять в достаточно свободном отношении к бытию.

Науки представлялись Когену громоздкой аппаратурой, играющей понятиями, тогда как нужно было привязать к каждой науке самые определенные понятия, самые четкие и ясно обозначенные намерения. Науки претендуют на то, чтобы захватить наше понимание и изменить сами условия нашей жизни, тогда как нужно, согласно Когену, чтобы науки научились ценить то пространство и то время, внутри которого они работают. Только научное знание может научить нас смотреть на пространство не как на площадку для размещения различных явлений, а как на первоначальную предпосылку мысли, как на оформленное требование ясности и отчетливости суждений. Но феноменология, изучение того, как сознание направлено на предмет, пошла еще дальше, в том числе и в переосмыслении наследия Канта. Как говорил Хайдеггер в своем курсе «Основные проблемы феноменологии»:

«Реальность у Канта, как и в схоластике, к которой Кант примыкает, означает вовсе не то, что сейчас понимается под термином реальность, когда, например, говорят о реальности внешнего мира. В наши дни реальность означает действительность вещи, ее существование, которое берется на учет. (…)

Но реальное – относящееся к вещи, к самому делу, res. Реальность тогда – соответствие выражению Лейбница «возможность», possibilitas. Реальности – это существенные (отвечающие на вопрос что?) содержания возможных вещей, абстракция, произведенная, чтобы узнать, пойдут ли они в дело (станут ли «реальными» в современном смысле) или нет. Понятие реальности соответствует понятию платоновской идеи, так как идея тоже дает знание о сущем, давая ответ на вопрос, что это за сущее?»

Как мы видим, Хайдеггер, подводя итоги развития новой европейской философии, замечает, что если в обыденном смысле «реальность» означает существование (реальность вокруг нас, что существует вокруг нас), то в философском смысле – не существование, а сущность. Другое дело, что философам, чтобы не было путаницы, приходилось называть эту сущность какими-то другими словами, такими как «возможность» или «абстракция». Для обыденности абстракция – что-то от него далекое, но математик или физик скажет, что это самая суть его или ее работы.

Для Хайдеггера существование есть отношение к бытию, и как только возникает это отношение, существование оказывается существенным, непосредственно вернувшимся к сущности. «Возникнуть» что-либо может только во времени, поэтому существование сближается у Хайдеггера с временем мира, а бытие – с отрешенностью. Заметим, что в средневековой философии, у столь ценимого Хайдеггером Августина, тоже говорилось о времени как единственном месте, в котором можно найти не только свои свойства, но и свое существование, скажем, почувствовав скоротечность времени.

По Хайдеггеру получается, что время уникальным образом участвует в бытии, раскрывает его или вообще указывает на него, приникает к нему, и эту уникальность участия нужно назвать «вот-бытием», «здесь-бытием» или «присутствием» (Dasein). Представим, что мы улетаем из какого-то города на самолете, самолет набирает высоту, и из окна иллюминатора мы видим опять весь этот уже полюбившийся нам город как одно большое присутствие. Об этом и говорил Хайдеггер, видя и в человеке, не только в мире, только один из вариантов такого «присутствия».

Хайдеггер заметил, что, пытаясь определить бытие, мы всегда попадаем в «герменевтический круг» – определение исходя из неизвестного, которое станет известным, только когда мы дадим определение. Бытие мы так и определяем, через то, что что-то есть, а чтобы понять, что значит «есть», надо определить бытие. В старой философии, начиная с античности, герменевтический круг завершался в аффекте удивления, которое еще называют метафизическим удивлением или метафизическим изумлением, или «великой философской страстью». Это удивление перед тем, что что-то есть, что вообще можно сказать «есть», несмотря на то что многое могло бы и не быть и мы не можем до конца усмотреть все причины, по которым что-то есть. Для Хайдеггера важнее другое, что бытие само сбывается независимо от того, видим ли мы его причины или нет, и «существование» – это не соответствие «сущности», а просто бытие бытия, когда оно вдруг начинает интенсивно присутствовать.

В разговорах со своим французским почитателем и переводчиком Жаном Бофре Хайдеггер замечал, что его философское развитие началось со случайной встречи с книгой Аристотеля в старших классах, и что это развитие еще продолжается: формулировки Аристотеля оказываются лучшими подсказками. При чтении начинающего философа настигло недоумение: Аристотель ставит вопрос, что такое сущее, но не ставит вопрос, что такое бытие. Бытие определяется в «Метафизике» Аристотеля только сложными формулировками, вроде «то, что есть как оно было», но непонятно, как существование мира или существование человека соотнесено с этим бытием. Философия нового времени обычно указывала на интеллектуальную или материальную составляющую бытия, позволявшую понять или соответственно ощутить бытие, но это вело только к нескончаемым спорам идеалистов и материалистов, формирующих свое «сознание», но спорить не прекращающих.

Поступив в ученики к Эдмунду Гуссерлю, Хайдеггер разобрался, что «сознание» – это не то, что формируется при столкновении с идеями или вещами, но то, что обладает собственными свойствами. Прежде всего оказалась важна мысль Гуссерля об «интенции», собственной способности сознания быть направленным на предмет, которую Гуссерль взял у Франца Брентано (племянника поэта-романтика Клеменса Брентано, записывавшего «живое Евангелие» Анны Катарины Эммерих), а тот взял из средневековой философии. Интенциональность – способность сознания сознавать вещи независимо от того, как вещи раздражают это сознание и какие конструкции своего существования они ему внушают. Поэтому Гуссерль заменил проблематику прежней философии, проблематику «критики разума» на новую проблематику, отношения сознания к фактичности бытия.

Но в подходе Гуссерля Хайдеггера не все радовало. Ведь оказывалось, что бытие открывается нам только в своей фактичности, а все остальные свойства бытия распадаются на аффекты. Гуссерль, по мнению Хайдеггера, недооценил время: для него время – предмет антропологии, изучения частных человеческих привычек, это некоторая часть естественных переживаний, которые могут перейти в философские, а могут и не перейти. Конечно, Гуссерль изучал это внутреннее переживание времени, но для того, чтобы открыть, что «естественное» в человеке, а не что «естественное» в самом бытии.

Поэтому Хайдеггер пишет свою книгу «Бытие и время», исследуя как «присутствие» оборачивается самим бытием в переживании человеком времени. Оказывается, что осознание человеком своей смертности и бренности, ограниченности и слабости, это не факт сознания, как думали философы до Хайдеггера, но это «экзистенциал», способ существования как переживание самим бытием своей временности. Человек оказывается находящимся в открытости бытия и, значит, не столько осуществляет отдельные действия по осознанию мира, сколько сталкивается с самим миром как уже осуществившимся «своим» для него. Чтобы разобраться, когда и где произошло такое столкновение, далее Хайдеггеру понадобился «язык» как «дом бытия», место, где важны уже не отдельные действия, а непосредственное переживание бытия, освобождающее нас от привычного противопоставления «частного» и «всеобщего». Только отойдя от такого противопоставления, мы сможем говорить об «истине бытия», которая намечена в «Бытии и времени» и стала темой поздних работ.

Хайдеггер признавался Бофре, что его вдохновляла античная философия, в которой очень важно переживание настоящего, событий, происходящих прямо сейчас, в настоящее время. Дух философии нового времени противоположен – она интересуется тем, что было давно, в начале бытия, или что будет потом, она представляет историю духа как уходящую в далекое прошлое и открывающую перспективу неопределенного будущего. Хайдеггер решил соединить это живое античное переживание настоящего и достижения новой философии и для этого создал термин «просвет» или «просека», иначе говоря, способность человека как существа исторического не просто участвовать в бытии, а быть состоятельным в его ясности и самопрояснении. Животное знает мир, и может быть даже лучше, чем человек, чувствуя отдаленные землетрясения или чужой запах, чего человек уже не чувствует. Но животное не стоит в просвете: оно не может осознать, что его смертность, например, имеет отношение не только к небытию, но и к бытию, что в ней – не только наша слабость, но и наша состоятельность, возможность непосредственно относиться к себе.

Вопрос о человеке как о способном осознавать не только свою слабость, но и свою состоятельность Хайдеггер взял у Фридриха Ницше. Ницше, очень литературно одаренный философ, решал этот вопрос мелодраматически, говоря о «сверхчеловеке», «веселой науке», «по ту сторону добра и зла», создавая множество таких хлестких формул. Тогда как Хайдеггер обошелся без всей этой театральной машинерии, а просто сказал о человеке в просвете.

Другим вдохновением для Хайдеггера был Сёрен Киркегор (1813–1855), которого чаще всего называют предшественником экзистенциализма. Киркегор обратил внимание на то, что никакой смысл человеческого бытия нельзя вывести из смысла вещей, так как вещи открываются нам в своем существовании, тогда как для себя мы не можем открыться в существовании, мы сразу ринемся это существование осуществлять. Про дерево или кошку можно сказать, что они любимы, про себя мы не можем сказать, что мы любимы, разве что если мы будем описывать ситуацию, в которой мы любимы. Следовательно, замечал Киркегор, мы не можем, как Гегель, выводить позицию человека в мире из развития мира или «духа» в мире, из действия умопостигаемых принципов. Заметим, кстати, что дети вполне могут и хвалить себя, и говорить, что они любимы, и это говорит не столько о театральности их поведения, сколько об отсутствии привычного взрослым «я», дети действуют, потому что действуется, и это можно описывать и как «игру» (как сделал бы Йохан Хёйзинга, автор книги «Человек играющий», 1938), а можно и как определенное обращение со знаками, при котором знак существует только во взаимодействии и исполнении (как это делал наш соотечественник Владимир Вениаминович Бибихин).

Хайдеггер уточнял, что, ставя вопрос об истине бытия, он не ставит вопроса о смысле этого вопроса, о том, что за этим вопросом должно стоять какое-то индивидуальное представление. Индивид с его или ее интересами и открытиями не столь важен в сравнении с тем, как бытие вызывает своей истиной человека, который в своих интересах и замыслах хочет забыть бытие. Поэтому бытие вызывает человека в его «нищете», крайней нужде, когда человек видит, что невозможно уже опереться на готовые понятия, и что его собственные интересы его всё время подводят.

Философия для Хайдеггера – это не наука, а «основополагающее событие», которое случилось с человеком, так что бытие нашло в нем собственную меру, а в его языке – меру своих проявлений. Здесь Хайдеггер сходится с другим великим философом XX века Людвигом Витгенштейном (1889–1951), для которого язык был мерой мира, а языковые игры – признаком того, что экзистенция человека никогда не совпадает вполне со строением мира. Как изложил позицию Хайдеггера его другой французский последователь Франсуа Федье в своем «Введении в метафизику»:

«Метафизика – не знание, но опыт, в котором знание есть общение. Примером метафизического опыта можно считать игру. Игра обладает двумя существенными свойствами: (1) она дарует забвение, когда мы сосредотачиваемся на игре, мы забываем обо всем, (2) игра может состояться лишь тогда, когда она противоположна серьезности, и поэтому пока сам человек не научился собственной серьезности, он не знает игры. Человек должен научиться относиться к вещам серьезно, и тогда только он переживет игру как игру. Такое отношение игры к серьезности разворачивается не на уровне сущего, но на уровне бытия. Нельзя объяснить игру расположением нейронов, но только той затронутостью бытием, которая и легла в основу метафизики».

Главным вдохновением для Хайдеггера стал немецкий поэт-романтик Фридрих Гёльдерлин. Гёльдерлин ориентируется в своем творчестве на античность, при этом в отличие от классического филологически- археологического гуманизма четко различает греческую и римскую античность. Гёльдерлин переводил Гомера прозой, а римлян (Овидия и Лукана) – стихами, чтобы сделать Рим более уникальным, оставить его в его уникальности. В романе «Гиперион» Гёльдерлин отмечает «стыдливость» и «затаённость» Греции как причину греческого чуда: Греция не стала жертвой всемирной истории, но стала формой всемирной истории. И действительно, в древней Греции встречается много «случайных», не вынужденных исторической необходимостью военного конфликта культурных форм: от статуй, не похожих одна на другую, до театральных постановок.

Идеализм Гёльдерлина – благоговение перед природой. Это благоговение будет важно для многих мыслителей XX века, не только внеконфессиональных, как М. Хайдеггер, но и христианских, как Г. Марсель, находивший в греческом «благоговении перед жизнью» больше благочестия, чем в расхожем бытовом благочестии. Гёльдерлин мечтал о золотом веке, когда «человек будет не хуже, чем горы, реки и вся природа», в этой вести и есть «позитивная судьба» поэта. Сам он себя ощущал не вполне человеком: в стихотворении «Когда я был мальчиком» поэт пишет: «Дружелюбивые боги… я понимал молчанье эфира, но слов человека так и не понял». Эта взрослость самого начального «до- человеческого» восприятия создает особое отношение романтизма как с предшествующей системой жанров, так и с жанрами будущего.

Культ дружбы стал одним из важнейших принципов романтизма. Дружба не является культурной универсалией, а «открыта» Аристотелем в «Никомаховой этике» как способ отношения благородных людей: только свободные люди могут дружить, могут познавать себя благодаря другу, рабы могут только повиноваться приказам или же объединяться для бунта. Дружелюбивое отношение к высшему и низшему, к искусству и к природе, создающие тематические обоснования жанров – прямые следствия антикизирующего культа дружбы у романтиков. Для метафизики XX века он стал очень важен, особенно для французской теории, много говорящей о природе дружбы. Дружба была важна и для экзистенциалистов, причем при атеизме Камю или Сартра она оказывалась метафизической дружбой. Как определяет экзистенциализм XX века современный греческий философ Христос Яннарас:

«Определение и почитание границ рассмотрения вопроса, – но и переход их посредством принятия более всеобщего инструмента знания, который есть само человеческое существование, в трагическом его самосознании и в жизненной всеобщести (экзистенциальное опытное знание свободы, временности, здешности, борьбы, существенного отсутствия и онтологического «выведения себя на свет»), привело философский экзистенциализм, даже в атеистических и нигилистических его представителях, очень близко к языку богословского апофатизма [то есть языку суждений о Боге, высказанных в форме отрицаний]».

Политика и этика в философии XX века

В XX веке были попытки возродить и политическую метафизику, как в случае Карла Шмитта (1888–1985). Карл Шмитт приписал Аврелию Августину слова, которых у него в таком виде нет: plena securitas in hac vita non expectanda – в нынешней жизни не следует ожидать полной безопасности. В такой редакции слова, продолжающие евангельское предупреждение о том, что мир и безопасность не ждут христиан, получили острый политический смысл. Теперь речь в них пошла уже не о порядке жизни христианской общины, но о безопасности всего мира: те эпидемии, голод, болезни и скорби, которые могут настигнуть христиан, могут в любой момент осквернить весь мир, с его полями и реками.

Можем вспомнить пример из истории искусства. В Палаццо Публико (дворце городского собрания) в Сиене на фресках кисти Амброджо Лоренцетти (завершены в 1339 году) мы видим Безопасность, Securitas, иносказательную фигуру девушки, удерживающей на ладони виселицу с висельником – ведь только когда гражданский мир установлен и по доносу сограждан казнены зачинщики смут, город может считать себя не в постыдной ситуации. Тогда город может, не стыдясь, вступать в отношения с другими городами, выходить на поля и посылать работников в леса, не смущаясь ни фатума, ни божьего гнева.

Такую перспективу задал, например, Фома Аквинский, заявивший в «Комментарии на Книгу Иова», что «в нынешней жизни не следует ожидать наказания грешников и поощрения праведников» – праведный Иов страдает прямо на наших глазах. Если возможен настоящий праведник, то только потому, что он стыдит мир, в котором праведность стала нежелательна. Фатум для Фомы Аквинского – сама отсрочка суда Божия, тогда как стыд и есть голос Божий, обращенный к человеку.

Карл Шмитт жил в эпоху, когда главным понятием нравственной философии стало не стыд, а совесть. Поэтому для него Страшный суд не отсрочен, напротив, он уже идет, и безопасность – это начавшийся страшный суд. Он одновременно познаваем и непознаваем: высшие чиновники, заботясь о безопасности, знают, что они делают, но при этом полной безопасности достичь нельзя. Ведь тогда, утверждал Шмитт, исчезнет различение друга и врага, а значит, исчезнет политика. Тогда как в политике время решений еще не наступило, каждому человеку еще только предстоит принять самое важное решение в жизни.

Ученик и своеобразный последователь Шмитта Лео Штраусс (1889–1973) заметил недостаток такого рассуждения о политике: ведь тогда чиновники начинают управлять страхом, говоря публике, кого надо слушаться, а чьим мнением – пренебречь, чего бояться, а какой страх совершенно мнимый. Штраусс решился высказать, что народ как субъект политического выбора может рисковать, как может рисковать отдельный человек ради будущей безопасности. Но если Шмитт считал, что этот риск – мужественный поступок, заложенный в природу человека, то Штраусс заметил, что это просто расчет – лучше подвергнуться опасности на краткое время, чтобы обезопасить себя на долгое время.

В качестве иллюстрации Штраусс привел рассуждение одного римского полководца, который говорил, что жаль, что греки все не стали философами- эпикурейцами, искателями наслаждений, тогда бы они сразу капитулировали перед нами. Заметим, что это высказывание полководца подразумевало выбор между двумя соблазнами: соблазном удобства и соблазном славы. Но Штраусс уже не видит этого выбора: он прочитывает позицию полководца как моральный призыв отказаться от соблазнов, чтобы запустить фатальную цепочку зависимости. От победы зависит безопасность, от безопасности – комфорт. Где для античного ума была возможность показать себя во славе, в триумфе, там для современного сознания есть только расчет, в котором слава и триумф – только один из действующих политических рычагов среди других рычагов.

Конечно, классическая культура признавала слабость воли – можно желать совершить подвиг, но при этом не иметь сил его совершить. Как это сформулировала Медея у Овидия: «Я вижу лучшее и одобряю, но все равно делаю что-то худшее». Поэтому и требуются призывы, риторика, музыка и награды, чтобы ободрить человека. Заметим, что мы часто не вполне верно понимаем это античное рассуждение. Для нас это знак торжества воли над разумом: сколь бы ни убеждали человека разумные доводы о тождестве истины и добра, о приращении добра в мире добродетельной жизнью каждого, всё равно какая-то страсть оказывается сильнее. Стоит ей намёком появиться, подмигнуть, как человек уже за ней следует. Но античный поэт имел в виду другое: вид лучшего, конечно, соблазнителен, и одобрение – знак уже состоявшегося соблазнения, но при этом жить обычной жизнью, вести войну, отстаивать себя можно только, скатываясь в еще худшее положение, в «худшее», подвергая себя большему риску ради большего счастья. У Овидия нет противопоставления слабого добра и влиятельного зла, но только противоположность счастливых соблазнов и того, что мы бы назвали рутиной повседневной жизни – только в античности не было представлений о нейтральной повседневной среде, а только о «политической жизни» или «жизни частного лица».

С нашей точки зрения Медея, совершая преступление, стремится забыть о том, что она совершила зло – она оказалась в ситуации брошенности мужем, опасности и дала совершиться роковому действию природы, не щадящей ни стариков, ни детей. Но с античной точки зрения это не так. Как резюмирует стоическую позицию современный исследователь стоицизма Ристо Сааринен:

«Медея знает, что убийство – зло, и она сознает это фактически. Но тем не менее она уже дала некоторое время назад свое согласие на страсть гнева как возмездия. В такой ситуации основания (reasons) возмездия продолжают определять ее решение. Результат этого длительного согласия: позднейшее суждение и согласие с утверждением «убийство – зло» не может дать ей контроля над прежним согласием».

Понимая стоический assensus, assentio как «согласие», как подписание своеобразного договора посреди морока аффектов, Сааринен ловко решает вопрос о том, почему Медея не могла обойти и обороть свою страсть даже самым разумным размышлением; хотя в целом героини античных трагедий были весьма склонны к резонерству. Жизнь можно представить как череду «согласий», каждое из которых открывает свою перспективу действий, в которой либо разумное основание оказывается объектом всех отсылок, всех намеков, всего того, на что намекает ситуация; либо если ситуация создана чужой волей, волей природы, то природа показывает свою убийственную сторону. Хотя утверждать, что разум – универсальный объект, нам с нашими интеллектуальными привычками очень трудно и почти невозможно; и Сааринен потому употребляет синекдоху, называя расчетливую месть как таковую следованиям «разумным основаниям мести». Для античного ума, если прошлое осквернено, нужно созерцать правящий всем божественный ум, а не отдельный основания действий.

То, что для Аврелия Августина, как и для Франческо Петрарки и позднейших моралистов вожделение – заразительная болезнь, вовсе не противоречит тому, что всем правит божественный ум. Мы привыкли полагать, что если вожделение заражает человека, то значит, он не успевает опомниться; пребывает в трансе, бездействии, плененный мнимым очарованием собственной воли. Но для Августина, как питомца классической культуры все было иначе: заразившись вожделением, человек разменивает разумные основания своих действий на волевые решения.

Вожделение тогда – не увлеченность, как привыкли понимать мы, но упрямый отказ узнавать разумное в каждом своем действии. Мы приучены видеть мораль в волевой остановке увлечений. Но Августин, поправляя стоиков, видит в вожделении не моральный, а политический смысл: вожделеющий человек бойкотирует и блокирует существующие вокруг него обстоятельства, которые могли бы внушить ему разумное решение. А добродетельный человек, согласно Августину, простым движением доброй воли способен восстановить политический порядок.

Вот почему, согласно Августину, не следует ожидать безопасности в настоящей жизни: не потому, что все желают славы и никто особо не желает наслаждения, и потому нападают друг на друга. Ведь тот самый полководец, который жалел, что греки, его военные противники, не наслаждаются жизнью, прекрасно понимал, что наслаждение – не награда за войну и не краткая передышка перед фатально требующимся боем, а неизбежный соблазн самого порядка вещей. Поэтому Шмитт мыслил несколько современно, думая, что безопасность можно установить только тогда, когда всем есть что терять, потому что в порядке вещей пользоваться вещами. Для античного ума вещи ничего не значат без славы, просто слава бывает очень различной, не только боевой. Для того и нужны были в античности торжественные речи: чтобы прославить и бой, и мирную жизнь. Тогда как в новое время слава оказывается частным желанием, и потому только общая «отсрочка», совместное политическое действие гражданского общества, может остановить славолюбцев.

Новые опыты метафизики: метафизика общества, метафизика деконструкции, метафизика веры

Деконструкция, аналитическая критика всех философских данных как текстов, создает свою метафизику в лице Жака Деррида (1930–2004). Деррида больше всего рассуждает о том, как мы слышим мир. Мы очень многим распоряжаемся: нашей подписью, нашим честным словом, и думаем, что мы распоряжаемся и самим миром. Но мы думаем так напрасно, предупреждает Деррида, потому что распоряжаться нас уполномочивает только наше письмо, наша привычка или наше умение глядеть, только там мы можем найти сколь- либо законное расписание по распоряжению. Мы вступили в игру, которой от нас ждал мир, а потом вдруг заявляем, что выходим из игры и присваиваем себе брошенный нам мяч.

Так поступать нельзя, уверяет нас Деррида, потому что от того, что мы выйдем из игры, мы только повредим слух нашего разума, «запишем» его, закроем извиняющими нас надписями и подписями под новыми обязательствами, думая, что записали что-то важное. Философия ни к чему не обязывает, она все время у кого-то занимает: у искусства, литературы или общественной жизни, но ее расписки – это всегда расписки только в важном.

Говорит он и о переводе: переводчик никогда не имеет права ничего переводить, потому что получившийся текст будет все равно не текстом, не тем, что должно было быть. Но переводчик всегда прав, когда переводит философию, или мыслящую поэзию, потому что он не определяет уже, что должно, а отдает свой долг. Вавилонская башня, которая многими признается за некое единичное событие, за символ, говорящий о том, что войны будут и что люди разбежались по своим квартирам, замышляя друг на друга, для Деррида – лишь приношение былых должников. Строили Вавилонскую башню, пытаясь навсегда покончить с долгами, пытаясь рассчитаться и расквитаться со всеми так, чтобы квитами вышли все, включая небо.

Поэтому мы, переводя, не стираем с лица земли вавилонскую башню, но строим ее на полях своего текста – просто потому, что мы отдаем долг переводимому тексту и пытаемся сделать должной себе живую мысль. Небо при этом не мстит и не возмущается, оно страдает при виде того, что мы делаем с мыслью, даже если у нас самые добрые намерения, страдает от того, что наша мысль так часто ошибается. Но мы остаемся именами собственными на краю языка, записанными в число должников перед друзьями и перед чужими, а язык может развеять наши намерения в прах, заставив мыслить о том, что мы даже не собирались мыслить, и поэтому мыслить это будет для нас чудом.

Пишет Деррида, как поэзия ведет человека от порога к порогу, пока он сам не осознает себя странником. Пока мы не на пороге, мы всегда в открытом месте; непозволительно думать, что мы в городе, мы в голом чистом поле. Но быть на пороге, в начале или в конце пути – это хуже, чем быть при смерти. Смерть, по крайней мере, имеет какие-то слова и образы, а порог имеет только «шибболет», пароль из библейского рассказа, по которому распознают своих и чужих. Но именно перейдя этот порог, произнеся, проартикулировав, прочитав стихотворение до конца – ты снимешь всю проблематику своего и чужого, друга и врага. Для Деррида Пауль Целан, столь же важный для него поэт, сколь Гёльдерлин для Хайдеггера, – всех живущих прижизненный друг. Но не потому, что он дружелюбен в стихе, а потому, что пороговая температура его первой и последней ноты – нота (записка) о том пепле, в который он обратился сам, сочувствуя жертвам Холокоста. Только такое обращение, обращение в пепел, в себя как смертного и позволяет поэту обратиться ко всем нам, окликнуть, воскликнуть и просто побеседовать, скажем, среди полей Ван Гога (образ, важный для Хайдеггера и для Деррида) как образа разделяемого самим искусством безумия и катастрофы.

Пишет, Деррида, наконец, о свойстве пепла не только быть сожженной страницей, сожженной жизнью поэта или следом от пожарища, но и отпечатком пальцев. У Деррида не зрение сжигает зримое, как это часто считается, но палец, шелест (так мы возвращаемся к теме уха) оставляет след. И этот след – пепел, и потому что его не выведешь, и потому что это щелочь сильнее любого текста, это нота бене, которое сильнее любой ноты, считываемой среди текстов знака. Это звучащая нота, в отличие от нот, которые просто заметки, которые велят себя замечать, но даже дочитать их глазами нет терпения. Зола звучит, потому что она, когда угасает, перестает трещать, но срывается в один крик неосмысленного. И здесь Деррида уже учит созерцать прах, открывает свою школу созерцания, чтобы не быть навсегда ошеломленным этим криком.

Есть и метафизики среди наших современников, например грек Христос Яннарас, которого мы уже цитировали. Одна из последних книг Христоса Яннараса «Загадка зла» лишена светотеней: ее писала кисть Матисса, которого при этом консультировал крито- византийский иконописец. В ней нет игры святоотеческими цитатами, даже самой честной игры; напротив, всякая цитата из отцов Церкви оказывается помещена в яркий хирургический свет, в котором только и видна ее жизнь. Это не проверка, не испытание, не критика традиции – это способ оживить восприятие традиции. Основная мысль Яннараса – зло есть отсутствие отношения, безотносительность; именно так зла природа, безучастно обрушивающая истребляющую стихию и на неразумных существ, и на разумных, и на гениев и талантов. Эта фреска безразличной гибели вспыхивает ярким светом, как только речь заходит о судьбе человека: человек духовно гибнет тогда, когда не смог стать Лицом, поставив себя в отношение к любви Другого.

Если в прежних книгах аргументация Яннараса о «бытии как отношении» и «небытии как отсутствии отношения» была диалектической, то здесь она становится поэтической, звучит как поэма: в инстанции Лица находит успокоение порыв к торжествующей любви, а экстатический выход Другого к человеку становится наиболее гармоничной судьбой человека. Как раз музыка от бездны спасает: если человек зависает над бездной «атомарности», дробности вещей, которые дробны потому, что они моменты опыта, потому катятся в энтропию и небытие, то достаточно музыки Песни Песней, достаточно любви Другого, распятой по сторонам света Любви, пережитой как относящейся к разным людям или к разным моментам бытия одного Лица, чтобы спастись над этой бездной, чтобы быть в рифме со спасением и в едином ритме с самым великим торжеством.

Это противопоставление момента (не)существования отдельных вещей и непрерывности большой любовной истории приводит Яннараса к почти бультмановской критике экзегезы, к деконструкции привычных смыслов. Например, кто такие ангелы, эти странные полубожества, не то ассиро-вавилонские крылатые быки, не то поименованные силы добра, ведшие как символы историю иудеев в правильном направлении? Ангелы – важная часть Писания и Предания, но при этом они не часть повседневного церковного опыта. Значит – они прежде всего искры божественной любви, художественные образы, при этом более реальные, чем сама реальность, которые, рассыпаясь по небосводу умозрений, объясняют любому человеку и реальность бытия, и реальность инобытия.

Такое понимание многих сторон церковного учения как «образно-символического» языка укоренено в греческом барочном понимании «тайносовершительного символа». Но важно не то, как Яннарас представляет себе соотношение разума и воображения, но как он видит грехопадение: как предпочтение естественного (атомарного) бытия сверхъестественному (экстатическому) бытию. Это атомарное бытие – бытие квалифицированного потребителя знания, который может все приспособить к своему пониманию, и при этом ничего не может полюбить по-настоящему. Известный герой не одного романа; но важно, что Яннарас превращается из пересказчика старых интеллектуальных выводов в талантливого поэта всякий раз, как только употребляет простые слова «естественный» и «сверхъестественный»: они лишаются моралистического заряда и превращаются в играющие друг с другом поэмы, способные пропеть друг друга. Естественный – это и атомарный, но это и видящий Другого, и сверхъестественный – экстатический, но при этом и счастливый простотой своего бытия, простотой «энергий», производством «отношения», будущей связи любви. Зло перестает властвовать над миром всякий раз, когда естественное состояние становится зрячим. А спасение наступает тогда, когда сверхъестественное становится любящим – оно, конечно, любящее всегда, но наш опыт не сразу может схватить или проговорить его как любящее.

Глава 9

Женщины-философы

Женская философия как проблема

Женская философия возникла еще в античности и длится до сего дня. Так, считалось, что женой Пифагора была молодая дочь поэта Бронтина, по имени Теано. Бронтин был последователем Орфея, которого почитал как бога и первым стал изображать мироздание как цветной покров над непознаваемой сущностью природы: все множество явлений оказывалось лишь завесой, скрывающей тайну Единства. Различение полов в такой системе тоже оказывалось просто одной из противоположностей в мире, тогда как сущность мужчины и женщины могла быть только одна, так как и сущность мироздания – одна. Пифагор так и считал, что противоположность мужского и женского – это математическая противоположность, создающая пропорцию, а не устойчивое различие свойств и брак нужен для поддержания гармонической пропорции. Конечно, в таком взгляде на вещи мы еще можем усмотреть желание подчинить женщину, употребить ее ради отвлеченной цели, но Пифагор вовсе не считал, что мужчина хоть в чем-то ближе к центру мироздания, чем женщина – счастье брака зависит тогда и от женщины. Не вполне ясно, предпочитала ли Теано занятия поэзией или философией, но очевидно, что для Пифагора она была собеседником, а не хозяйкой. В школе Пифагора все было подчинено строгим ритуалам, строгому этикету, нельзя было породниться с пифагорейцем, не став участником научных занятий этого кружка. Тем более породниться с Пифагором означало стать причастницей того же вдохновения. Их дочь Мия тоже слушала с детства лекции отца и, вероятно, сдавала все испытания не хуже других пифагорейцев.

На лекции Платона ходили две женщины, Ласфения и Аксиофея, и когда Платон умер, они продолжили ходить к его преемнику Спевсиппу. Не вполне понятно, выступали ли они с какими-то речами или просто внимательно усваивали услышанное. Скорее всего, первое: если Спевсипп их взял, значит, они уже показали какие-то выдающиеся качества, такие как умение мыслить последовательно и отвлеченно. В учении Платона женщин могла привлечь живость его речи, умение быстро переходить от несерьезных тем к серьезным. Сам Платон, заметим, приписывал устами Сократа заветные мысли женщинам: жене Перикла Аспазии и мудрой страннице Диотиме. Платону было важно оспорить софистов, которые женщин принижали: например, Горгий говорил, что Елена Троянская не виновна в начале войны, так как поддалась риторике Париса, а женщины не могут противостоять прекрасно построенной речи. Аспазия и Диотима – образцы женщин, которые сами выстраивают речь, показывают, как речь пробуждает различные чувства и мысли, и как человек, наоборот, не довольствуется красивыми словами, а, скорее, требует перейти к самим вещам. Так, в диалоге «Пир» Сократ цитирует речь Диотимы, объясняющей, как любовь превращается из простого чувства в созидание человеком самого себя: кто любит – тот хочет стать совершенным, а значит, и стать настоящим человеком, не таким как был раньше.

К сожалению, не дошли до нас труды Гипатии, начальницы александрийской библиотеки, трагически погибшей во время бунта 415 года, в котором, к сожалению, приняли участие и грубые монахи; но мы можем судить о ее интересах по работам ее ученика, епископа Синесия. Синесий ввел понятие о тонком сне, особой предутренней чуткости, в которой сны получают свой смысл. Ведь когда индивидуальная душа только пробуждается, она претерпевает свою индивидуальность, а не готовые сценарии, и поэтому может понять то, что произойдет в будущем.

Средневековая женская духовность как философия

Хильдегарда Бингенская (1098–1179) – музыкант и медик, высказывала свою философию в форме видений. Для средневековой мысли знаки, находящиеся в тексте, обладают не меньшей реальностью, чем знаки в природе, поэтому мы никогда не можем сказать, видела ли она то, о чем писала, или руководствовалась знаниями авторитетных людей и толковала какие-то свои состояния как видения. Судя по всему, эти оптические впечатления не давали ей покоя, и она даже обращалась к духовнику, как быть: он посоветовал записывать эти видения и систематизировать – тогда это будет не ее личное откровение, но наставление для всех, как именно нужно созерцать внезапное явление прежде плохо знакомых смыслов.

Как и у любого христианского мистика, видения Хильдегарды говорят о сотворении человека Богом и возвращении человека к Богу. Но Хильдегарда добавляет к динамике священной истории динамику трепетного переживания. Воля Божия тоже движется как река, тоже чувствует, именно поэтому человек как микрокосм и может соотноситься с миром как большим космосом. Воля Божия для нее – это не только знак, указание как вести себя, но и та стихия жизни, в которую погружен мир, отвечающий «да» на призыв Бога. Грех человека – не просто нарушение правила, а невозможность жить этим «да», уклонение от того живого и охотного переживания, которое пугает только лукавых людей. Такой подход способствовал и естественнонаучным открытиям Хильдегарды, например в области свойств лекарственных растений. Лечебное свойство называется по-латыни virtus, то же слово, что и «доблесть», поэтому можно было соотнести решимость человека выздороветь с силой растений, которые прогоняют болезни прочь.

Через много веков также обновила суть видений другая монахиня-философ, Анна Катерина Эммерих (1774–1824). Слабая здоровьем, но сильная духом она много размышляла над Евангелием, представляя сцены живо, как в романе. Ее видения очень понравились романтикам – литературным секретарем ее стал Клеменс Брентано, один из составителей сборника немецкого фольклора «Волшебный рог мальчика». Брентано записал ее видения, рассматривая их как новое Евангелие, подходящее для эпохи романов, когда всем нужно знать и характеры героев, и причины их поступков, и сочувствовать героям, и понимать их внутренний мир. Так Анна Катерина стала новым евангелистом.

Главный вопрос, который ее занимал, – причины предательства Иуды. В своем Евангелии Анна Катерина ответила на этот вопрос подробно, получилась целая повесть. Иуда был восторженным учеником Иисуса, чутким и одаренным, с поэтическим ощущением природы и добродетели. Он быстро признал, что его учитель – чудотворец, он смог увидеть благотворность учения Иисуса. Но вдруг он осознал, что ни у него не будет детей как у странника, ни у его учителя, мечта о семейном счастье захватила его и стала тем призраком, который уничтожил его действительные переживания. Уже не радовали его ни цветы Галилеи из притч учителя, аромат которых он вдыхал по утрам, ни улыбки на лицах множества слушателей, ни беседы, полные неземной кротости. Затем Иуда понял что-то еще более страшное – его учитель никогда не будет любезен народу: народу нужны хлеб и зрелища, а учитель завершает служение скромным ужином. Иуда оказывается классицистом, которому нужно, чтобы служение завершалось торжеством во дворце, по всем правилам, и ему учитель чужд как романтик, он его предает в надежде на тихое семейное счастье на тридцать серебренников.

Екатерина Сиенская (1347–1380) – реформатор итальянской духовности, первая женщина, проповедовавшая с амвона и отправлявшая официальные послания римскому папе и епископам. Такая смелость речей была и ее телесной смелостью: она могла не есть неделями, а когда в молодости мать повезла ее лечиться на теплые источники, она залезла в самый горячий, чтобы наглядно представить адские муки и более не допускать никаких несправедливых поступков. Как и Данте Алигьери, Екатерина Сиенская считала, что итальянский язык, став языком богословия и философии, объединит всех жителей Италии независимо от происхождения и местоположения; поэтому она со всеми говорила так свободно, и с властителями, и с нищими. Для нее настоящий взгляд на вещи – взгляд Бога: в одном из видений даже она ощутила, как Бог забрал ее сердце и вложил свое сердце на ее место, так что по легенде у нее на груди осталась рана. Смысл этого видения – нельзя познать устройство вещей только частным опытом, нужно то сердце, которое любит весь мир и знает, что такое любовь.

Екатерина была настоящим политическим мыслителем. В письмах королям, полководцам и папам она предлагала свой проект вечного мира на земле. По мысли Екатерины, для этого каждый должен занять свое место, папа вернуться из Авиньона в Рим, а полководцы квартироваться там, где действительно есть, кого защищать. Мира не будет, пока все действуют с помощью угроз и штрафов, взыскивая прежние долги, потому что тогда жадность угрожающих подает плохой пример войскам, которые начинают войны и грабежи. Поэтому нужно прежде всего отказаться от взысканий, от наказаний по политическим мотивам, а вместо этого каждый правитель пусть окружит себя хотя бы небольшим советом, состоящим из святых и безупречных людей. Тогда вся деятельность в политике станет не просто честной, а вдохновенной, и там, где раньше были стены, там будут мосты щедрости.

Свою последнюю книгу «Диалоги о божественном промысле» Екатерина диктовала, не выходя из состояния экстаза, изумления, при котором ее посещали видения. В этой книге диалог – не просто разговор, но правило познания реальности: Бог вызывает изумление своим величием, но еще большее изумление вызывает тем, что любит таких жалких и непостоянных существ, как мы. Так из взаимодействия двух изумлений и рождается возможность говорить о Боге. Так же точно можно сказать, например, о политике: удивительной кажется сама мысль, что на земле наступит мир, но еще удивительнее, что мир действительно иногда наступает. Если мы будем держать эти два удивления в уме, то поймем, как надо мирить политических противников, не слишком угодничая перед ними, но показывая, что они сами мечтают о мире, просто еще до конца этого не знают.

Кристина Пизанская (1364–1430) – поэтесса и историк, написала иносказательную поэму «Город женщин». Кристина была огорчена тем, что рыцарские романы рассказывают только о подвигах мужчин, а некоторые моралисты даже заявляют, что женщина – лишь помеха в государственных делах, в войне или на корабле, что из-за женщин мужчины начинают вести себя неразумно. В ответ на это Кристина рассказывает в поэме, как она мысленно строит Город Женщин. Она роет котлован – уносит прочь землю предубеждений против женщин, а кирпичи для стен города – рассказы о знаменитых женщинах, прославивших свои страны и весь мир. Дома будут добродетелями, а в храме будет жить Дева Мария. Дело в том, что по-французски названия всех добродетелей женского рода, поэтому, чтобы доказать добродетельность женщин, нужно было найти только общее основание. Им оказывается глубокая древность: Семирамида так строила города, как не умел никто из мужчин, амазонки воевали лучше любых армий, а королевы не совершали таких ошибок, какие совершали короли. Хотя вроде бы перед нами просто защита роли женщин в истории в литературной форме, в «Городе женщин» есть философский смысл: поступки людей являются продолжением тех представлений о добродетели, которые осознаются как наиболее родные, и, значит, женщины могут лучше всего усвоить добродетели, которые все по названию женского рода. Нужно только, чтобы женщины лучше знали историю, и тогда, узнав, что женщины и строили, и правили, они смогут делать то же самое.

Эразм Роттердамский (1469–1536) ратовал за женское образование: в одном из «разговоров запросто» он изобразил образованную женщину, списав ее с дочери своего друга Томаса Мора. Нелеп беседующий с ней невежественный монах: когда женщина говорит, что и Мадонна читала книги перед благовещением, монах думает, что она читала бенедиктинский молитвослов. Для монаха как будто всегда существовали молитвословы, тогда как для героини Эразма и самого Эразма подобрать нужные книги – самостоятельная задача.

Первая академия, принимавшая женщин, – Аркадская академия, созданная в Риме в 1656 году королевой Кристиной Шведской, изгнанной из Швеции за чрезмерное пристрастие к роскоши и в Риме создавшая как бы мини-государство, двор, окружив себя поэтами и учеными. Целью академии было политически объединить Италию вокруг, в частности, оперного искусства, превратив всю страну в блаженный край, новую Аркадию. Академия должна была указывать оперным либреттистам и музыкантам, как не увлекаться готовыми образцами, но действовать в согласии со здравым смыслом и гармонией. Гербом академии стала собака, как страж хорошего вкуса.

Нужно заметить, что на переходе к новому времени гендерная идентичность (ощущение своего пола как значимого для определения человеческой природы) не могла всегда проявиться в полной мере, потому что повесткой дня оказывалась чаще национальная идентичность. В разных странах, у разных народов философия возникала как самостоятельная дисциплина из научно-политических потребностей, иначе говоря, из необходимости действовать продуманно на международной арене и обеспечить в данной стране должный уровень научного знания. Например, первым самостоятельным хорватским философом считается Степан Градич (1613–1683), директор Ватиканской библиотеки, который, когда землетрясение разрушило Дубровник, организовал сбор помощи по всей Европе и написал латинскую поэму о землетрясении, чтобы на событие обратил внимание весь образованный мир. Градич занимался тем же, чем занимались ученые его времени, вслед за Кеплером и Галилеем: оптикой, позволявшей лучше понимать положение звезд, вопросом об ускорении тел, иначе говоря, истончением самих инструментов наблюдения – а нет ничего лучше для научного общения, для переписки ученых, чем такие уточнения, сразу вовлекающие в работу всю научную Европу. Главный вопрос, который его интересовал, как соотносятся движение, геометрическая абстракция и геометрическая фигура: например, вслед за Галилеем он исследовал конус как образуемый при вращении особой фигуры вписанного в круг прямого угла, из чего можно было вычислять объем конуса – вопрос стоял о том, что этот конус представляет собой исключительно математическую проекцию, осуществимую, когда вся система приведена в движение. Для Градича за этим стоял философский вопрос, важнейший в эпоху научной революции, когда все уже признали, что земля и все вокруг движется: будут ли модели, создаваемые на основе движущихся тел, упрощением, необходимым для понимания и легкости расчетов, или усложнением, открывающим новые перспективы для вычислений. Градич решил этот вопрос, указав на то, что создаются модели не самих тел, а их пределов, тем самым предвосхитив дифференциальное исчисление Лейбница.

А, например, первым самостоятельным финским философом считается знаменитый ботаник Пер Форссколь (1732–1763). Он исходил из того, что современная ему философия уже не может опираться только на какой-то один источник, так как мы никогда не сможем сказать, что другие народы не могут лучше нас сделать выводы из тех же наблюдений. Для Форссколя логические законы были не просто содержанием сознания, но определенным методом, облегчающим выводы. Из этого следовало требование политических свобод, которые и позволяют беспрепятственно объявлять любые выводы, а значит, и совместными усилиями всех мыслящих людей уточнять методы исследования. Форссколь уже действует в ситуации эпохи Просвещения, в которую ученые не просто привлекают внимание коллег к своим расчетам, но показывают, что их расчеты уже стали «ремеслом», существуют не только в стенах Академий, но и в уже произошедшем их внедрении. Но мы отвлеклись на мужчин, вернемся к женщинам.

Маргарет Кавендиш (1623–1673), герцогиня Ньюкасла, первая создавала образ женщины в новой науке. Образ женщины очень дисциплинированной, продумывающей свой облик до мелочей, она обозначила в стихотворении «Леди в одежде юности»:

Ее кудрей восторг, пьянящий и манящий,

Очерчивал легко высокий лоб блестящий,

А веки черные от вспышки ясных глаз,

Забыть о скромности заставили тотчас.

Румянцу чтоб придать изысканность коралла,

Она блистающие серьги надевала,

И шелковый убор, достойнее молвы:

Так аккуратна нить, так безупречны швы.

А кольца довершат с небесной честью сходство,

В движеньи рук ее отметив благородство,

Фигуры танца нам изящно говорят

О юном трепете, исполненном услад.

В романе «Пылающий мир» Кавендиш исследовала, как возникают естественные науки. В этом романе команда корабля погибла, но добравшаяся до крайнего севера ученая женщина открывает пылающий мир иной цивилизации, не знающей отвлеченных понятий, но способной преодолевать космические расстояния или измерять глубину моря. Таким образом, новая физика строится не на основании готового знания, а через открытие невероятных закономерностей в природе, тех ее сторон, на которые ранее не обращали внимания. Эти жители пылающего мира – образы экспериментальной науки, проникающей вглубь явлений и по-настоящему чувствующей их.

Мэри Уолстонкрафт (1759–1797) родилась в довольно бедной городской семье, ее мать часто страдала от упреков и побоев мужа, что пробудило в ней желание доказать, что женщины могут пользоваться всеми правами разума, которыми уже поспешили воспользоваться мужчины. Когда потом муж ее сестры вел себя неподобающим образом, утверждая, что только он может прокормить ее вместе с ребенком, то сестра по ее совету бежала из дома, оставив мужу ребенка – раз он считает, что без него ничего в семье не может быть, то пусть справится с задачами воспитания. Сестре, конечно, пришлось зарабатывать самой, а женщинам тогда платили мало. Но она радовалась, что теперь ее не будут попрекать ничем, потому что лучше жить в бедности, чем чувствовать себя перед всеми виноватой.

Философией Мэри заинтересовалась благодаря своей подруге Джейн Арден, в доме которой было огромное количество философских книг. С другой подругой, Фэнни Блад, они создали школу для девочек, что позволяло им и учить других, и самим дальше учиться, осваивая современную педагогику и ремесла. Мэри потом влюбилась в художника Генри Фюзли, но он был женат и никак не мог отозваться на ее страсть. В конце концов, она вышла замуж за Уильяма Годвина, романиста и публициста, радикального демократа, почти анархиста, который стал ее советчиком в философских изысканиях. Их дочь Мэри потом стала женой поэта Шелли и знаменитой писательницей, автором романа «Франкенштейн», показавшего, что создание искусственного человека несет в себе угрозу миру, потому что такой человек будет только тосковать, а значит, и искусство далеко не всемогуще.

Мэри Уолстонкрафт была очень чувствительна к искусству: она первая ощутила красоту северной скандинавской природы. Для нас сейчас привычно любоваться фьордами и заснеженными дорогами, но в Англии XVIII века это было немыслимо. Эти пейзажи казались страшными, а не чарующими. Но Уолстонкрафт в своих «Письмах» увидела в северной природе настоящее возвышенное, непосредственно захватывающее душу, заставляющее человека ощутить себя частицей мироздания, полностью раскрывшись чарующему воздействию необычных ландшафтов. Она считала, что северная природа напоминает, что человек может обойтись без многих материальных вещей, позволяя ощутить ту глубину собственных чувств, которой человек обычно не замечает за суетой дел.

Уолстонкрафт доказывала равенство мужчины и женщины с опорой на понятие «стандарт». Это слово в английском языке сначала значило «правильный образ жизни», но во второй половине XVIII века стало употребляться в философии в смысле «правило, норма». Например, Адам Смит (1723–1790) пояснял сходство между этикой и искусством тем, что и там, и там есть «стандарт», определенная всеми признаваемая норма, к которой можно долго приближаться, но от которой ни в коем случае нельзя отдаляться. В отличие от канона, который доступен только мастерам, а зрителями воспринимается интуитивно, стандарт, наоборот, был близок «здравому смыслу», иначе говоря, зрители должны были понимать не хуже, чем мастера, что можно, а что нельзя. Поэтому стандарт должен был быть сформулирован как можно проще и прямее, чтобы его приняла широкая публика. Уолстонкрафт в этом смысле говорит о «стандарте добродетели», который общий для всех людей, для мужчин и для женщин. Поэтому нельзя сказать, что мужчине положено быть только «сильным», а женщине – только «красивой» – ведь, в конце концов, мужчина и женщина движутся к одним и тем же нравственным целям.

Но, возразит иной, женщины ведь всегда эмоциональнее мужчин, а значит, настоящего нравственного равенства нет. На это Уолстонкрафт отвечала, что чрезмерные эмоции в женщинах развились исторически, потому что мужчины часто бросали женщин, часто их предавали или вели себя недостойно. Если бы мужчины действовали разумно, то и женщины были бы не менее разумны, и вместо чрезмерной чувствительности в них было бы прекрасное чувство.

Но как достичь равенства мужчин и женщин, если мужчина, скажем, отправляется на заработки, а женщина остается на хозяйстве? Тогда опять же каждый развивает свои навыки, и навыки мужчины важнее для выживания семьи, чем женские? Уолстонкрафт не теряется: если бы мужчины и женщины вместе получали образование, то семьи были бы только крепче. Пусть в совместной школе все равно девочкам будут преподавать шитье, а мужчинам – навигацию, они увидят, что каждый умеет, и, значит, смогут поддерживать друг друга в любых делах. Раздельные школы, по мнению Мэри, ведут к безумию: мужчины становятся эгоистами, а женщины впадают в истерику, как только сталкиваются с неподъемными трудностями. Совместная школа должна приучить к содружеству, к помощи в сложных ситуациях, благодаря чему институт брака впервые получит свой настоящий смысл – любви, не знающей упреков и не признающей их.

Уолстонкрафт стоит у истоков великого движения женской эмансипации, имевшего сторонниц, в том числе в нашей стране, например раннесоветская деятельница Александра Коллонтай. Идеи Уолстонкрафт важны в наши дни. Например, у нас часто различия в привычках и умениях между мужчиной и женщиной возводят к древнейшим временам, когда мужчина охотился, а женщина вела хозяйство, и поэтому мужчина бесхозяйственный, а женщина – плохой охотник. Но на самом деле в древнейшие времена кормильцами как раз часто были женщины, потому что охота не так часто была успешной, в отличие от собирательства, а мужчина должен был обустраивать жилище, шалаш, охранять его от диких зверей, змей и насекомых, а значит, быть очень хозяйственным. Если мужчина и сейчас чаще выходит из дома – то только потому, что в свое время мужчины оказались во главе политики, стали чаще встречаться, и поэтому мужчина чувствует себя вправе мало думать о доме. Неравенство мужчин и женщин объяснимо исторически, как и неудачные примеры равенства: например, участие женщин в политике в СССР часто сводилось к простому копированию ими мужских привычек, чем к действительному равенству.

Ханна Арендт (1906–1975) была ученицей Хайдеггера, после прихода нацистов к власти, как и многие, оказавшаяся в эмиграции. В чем-то она в своей политической мысли сходилась с упоминавшимся в предыдущей главе политическим мыслителем Карлом Шмиттом, попытавшимся, наоборот, служить новой власти, а в чем-то расходилась и в конце концов смогла его опровергнуть.

Шмитт поставил важный вопрос политической философии: если гражданское общество способно через парламент осудить за измену любого чиновника, то где здесь то равновесие трех ветвей власти, о котором говорил классический либерализм в лице Локка, Юма или Милля? Получается, что побеждать в политике будет не тот, кто стремится к равновесию и договоренностям, но кто умеет больше всех рисковать и предпринимать самые рискованные решительные действия. Тогда современный парламент ничем не отличается от городской коммуны Ренессанса или даже античного полиса, готового казнить ради безопасности, думая, что хотя бы на время при виде такого зрелища казни желания людей застопорятся или даже взбунтуются против преступления. Шмитт рассуждал как человек нового времени, для которого желания существуют вне понятия славы, просто как заражение, при котором один человек заражает другого своей волей.

Но Ханна Арендт гораздо лучше знала и чувствовала античную философию. Она говорила, что неправильно говорить о коллективной вине в случае античного полиса, но только о коллективном переживании преступления. Преступная казнь, например как казнь Сократа, имела не нравственные последствия, а событийные, действительно, Афинам пришлось очень нехорошо после этого решения. Мы можем сейчас говорить, что решение граждан осудить Сократа было симптомом общего упадка, приведшего и к военному падению Афин, но мы говорим о симптомах, потому что исходим из современного представления о «политическом сознании», способном предвидеть последствия поступков, а если оно этого не делает, то оно заражено преступной политической страстью. В отличие от Шмитта, сводившего право к осуществлению властных полномочий, Арендт понимала, что право – это еще и выбор целого народа, допускать у себя преступления или не допускать. Осудив Сократа, Афины нарушили не распределение полномочий или меру ответственности каждого политического субъекта, Афины нарушили свое собственное право на существование.

Арендт спорила и с понятием «вкус», как его понимал Кант, как восприятие мира, заведомо не желающее зла себе. По Канту, если вкус заблуждается, то только потому, что дискредитирует собственное желание, желая сразу разных и противоречащих себе вещей. Тогда как Ханна Арендт утверждала, что часто заблуждение вкуса связано не с желаниями, а, наоборот, с нежеланием быть себе другом. Для нее зло – не признак расслабленной воли, а признак неправедной воли, злостного обмана самого себя от нежелания побыть себе другом. В этом смысле она разделяла позицию Сократа, утверждавшего, что лучше претерпеть несправедливость, чем совершить несправедливость, и не разделяла позицию Канта, согласно которому вкус к цивилизации и просвещению и есть уже любовь к цивилизации и просвещению. Ведь любовь тоже может быть напоказ, ложной, Кант не вполне подумал, считала Арендт, как часто люди неразумны, потому что действуют напоказ.

Другое дело, что для Канта вкус – суверенная инстанция, которую нельзя эксплуатировать. Можно пользоваться чрезмерным доверием или испорченностью вкуса, но не вкусом как таковым. Никакого «безумного» вкуса система Канта не допускала, скажем, вкуса, который видит везде что-либо кошмарное и потому соглашается на узурпацию власти. Именно эта позиция Канта объясняет одно из его утверждений, которое кажется многим наиболее скандальным: что лгать нельзя даже из милосердия, поэтому надо выдать скрывающегося у тебя дома преступника, чтобы не солгать полиции, даже если этот преступник стал твоим другом. Кант имел в виду, что полиция не будет злоупотреблять порядком, потому что следит за злоупотреблением порядком, а невозможно одновременно следить за злоупотреблением и злоупотребить. Кант не учитывал, что в XX веке само слово «порядок» часто стало пониматься иначе, просто как синоним диктатуры. Арендт об этом всегда предупреждала.

Эмансипация и ее значение. Философия «экстатичности» и современный феминизм. Принятие Другого

В наши дни существует мощнейшая феминистская философия в лице Джудит Батлер и других исследовательниц. Они исследуют «гендер» – пол как часть знаковых и политических систем, пересоздающих и переизобретающих человека в современном мире. Близкая феминизму Юлия Кристева, французский философ болгарского происхождения, много думала и думает об экстатических сообществах, таких как христианская церковь или собрания средневековых мистиков. По мнению Кристевой, недостатком античного полиса, античной политики, было то, что он никогда не мог принять в себя чужестранцев, никогда до конца их принять, и даже их ассимиляция (усвоение всех местных обычаев) все равно выдает, что они чужаки. Это вело и к социальному, и к гендерному неравенству. Тогда как христианский экстаз, выход за свои пределы, позволяет чужому стать своим, принять всех чужаков, решить все речевые недоумения, потому что в покаянии каждый человек сам себе становится великим недоумением.

Наша современница Барбара Кассен, создатель софистической истории философии, обратила внимание на то, что философские состояния, такие как созерцательность, воодушевление или ностальгия, не просто испытываются, но изобретаются. Впервые античные софисты показали, что философскую ситуацию можно изобретать, и хотя их стратегии риторической манипуляции были отвергнуты последующей философией, философы знают, что их собственные эмоции никогда не могут быть до конца реконструированы, а значит, чтобы разобраться в отношении ума и воли или каком-то другом отношении столь разнонаправленных способов человеческого бытия, нужно всякий раз пересоздавать ситуацию, ту «сцену», на которой эти ум и воля работают. Например, в книге «Ностальгия» она рассматривает созидательную сторону этого чувства: Одиссей, возвращаясь на Итаку, всё равно хочет продолжать путешествие, уже сухопутное, Эней, ностальгируя по Трое, создает римскую цивилизацию, а Ханна Арендт, сохранив память о немецком языке, в Америке осмысляет судьбы Европы. Таким образом, ностальгия – это философское чувство неуместности готовых решений, требующее иначе осмыслить и природу мысли, и природу чувства.

Другая наша современница, Марта Нуссбаум, решила возродить учение античной школы стоиков о «евпатии», добром переживании, которое воспитывает в человеке умеренность и осторожность. Стоики считали, что «евпатия» сближает человека с богами, потому что он радуется радостным событиям, и в этой радости становится одновременно решительным и осторожным. Некоторые историки философии не согласились с Нуссбаум, указав, что далеко не все вокруг человека радостно, и значит, ее предложение подразумевает притворство или такую порочность, которая из всего может извлечь радость. Но Нуссбаум говорит, что просто радость надо понимать не просто как удовлетворение, но как событие, поэтому решительность тебе не принадлежит до конца, а осторожность столь же нужна, сколь при событии необходима вовлеченность в само это событие. Недостаток старого стоицизма только в том, что они не различали эмоций для разных возрастов, поэтому и слишком много говорили об «избегании страдания», не думая, что раз человек меняется с возрастом, радость, побеждающая страдания, должна быть обращена не только в настоящее, но и в будущее.

Книга Марты Нуссбаум «Не ради прибыли», посвященная защите университетов от экономической политики, говорит не просто о судьбе гуманитарного образования в современном мире, она говорит о славе как о светском аналоге вечности. Нуссбаум пишет в той ситуации, когда прежние намеки на благо, которое приносит знание идеальных текстов и исторических событий, уже не работают, провозглашенное итальянскими гуманистами «исправление истории» через правильную речь об отборных событиях уже не имеет большого смысла – потому что сама история исправляет себя технологически, через менеджмент событий. Как спасти гуманитарное образование там, где и из события, а не только из впечатления, стремительно выветривается возвышенный смысл?

В XX веке, согласно Нуссбаум, произошел поворот: гуманитарное знание стало изучать не только предмет, но и человека, который на этот предмет смотрит. Если раньше гуманитарное знание представляло собой ряд проектов, координирующих положение человека в мире, то теперь оно начинает равняться на уже выработанное положение человека, парадоксально обретая его там, где вроде бы оно утрачено и не схватывается с помощью готовых понятий. Радикализм поворотов XX века пока еще не привел к написанию единого курса, в котором объяснялось бы, как гуманитарии в разное время постигали мир, «история спасения мира» гуманитариями. Пока нам не под силу даже подступиться к решению этой задачи.

Получается, что гуманитарное знание впервые в истории совпало с той «длительностью», которую определял в европейской культуре жанр романа: изображающий именно выпадение человеческой судьбы из готовых понятий и при этом выстраивающий систему настроенных друг на друга интуиций автора, героя и читателя. Энциклопедизм большого европейского романа – это «комедийное» отражение возможностей души, превращение различных настроений, ведущих к познанию, в эпизоды легкомысленного овладения истиной.

История европейской культуры оказывается для нее во многом историей компенсаторного искусства: было известно, что от древности дошло не всё, и приходится изобретать разного рода ситуативные, ландшафтные, импровизаторские искусства, чтобы постоянной сменой аспекта, постоянным пристраиванием к состоявшемуся видению оживающего опыта восприятия восполнить горечь потерь. Поэтому монументальные искусства, не рассчитанные на среду, проходят по рубрике ремесла, такие как изготовление механизмов или ювелирное дело, тогда как обустройство среды, делающее «картинным» все «классическое», которое мы никогда не увидим на античных картинах, не дошедших до нас, и есть искусство. Искусство начинает работать не как механизм памяти, но как механизм легких ассоциаций, воскрешающих опыт живого отношения к истине.

Книга Нуссбаум – это и исторический роман, и проповедь одновременно. Мы сразу догадываемся, что роман устроен по образцу проповеди. В отличие от классической риторики, представляющей собой тяжбу между человеком, вещами и судьбой за речь и историческую инициативу, проповедь представляет собой двоякое обыгрывание толкования: сначала толкованием оказывается простой пересказ евангельского текста, а после – свободное собеседование. Именно та же модель реализуется в чтении «про себя», которого античность не знала, оно начинается с усиленного внимания к тексту и его пересобирания при слежке за ним глазами, но на втором этапе оказывается воображением вокруг текста, из-за того, что разговор с текстом отзывается эхом разговора с самим собой. Поэтому, в частности, христианская культура открывает возможность подражания части, например монашество, особенно орденское, намеренно частично воспроизводит христианский идеал, где частичность только усиливает, а не умаляет его значимость.

Тема «лучшей доли», обычная для классики, сменяется благодаря проповеди темой «правильного подражания выбранной доле». Именно таким правильным подражанием оказывается канон, как пропорция, в которой дословная компиляция источников сменяется вторым этапом воображения всех ситуаций его применения. В такой ситуации любое утверждение требует оговорки, любое высказывание оказывается мнением, и истиной оно становится только тогда, когда оно переживается в разговоре с собой, во вторжении «себя как личности» в «себя как ситуацию». И таковы же и научные законы: сначала наблюдение препарируется так, чтобы в нем работало доказательство, а после это оказывается работающим в системе практических выводов, когда природа морально утверждает себя как источник всякого блага. Книга Нуссбаум и говорит о всяком благе, которое оказывается частью гуманитарной речи, не забывающей, что она – часть большого романа, с участием мыслителей и общественных деятелей. И именно такой роман и становится проповедью, преображающей наш прагматический мир.

Глава 10

Что сейчас делают философы

Философ между теорией и практической или экономической жизнью

Современная философия возникает в дискуссиях чаще, чем в трактатах или изложениях. Сравнительно недавно вышла книга о Людвиге фон Мизесе, наверное, интереснейшем экономисте XX века. Эта книга Хюльсманна – одно из лучших введений в «быт экономистов» XX века, раскрывающее не только обстоятельства их научной карьеры, но и поле возможностей для политического и управленческого действия в стремительно меняющемся мире. Перед экономистами XX века стояла дилемма: быть ли экономическим философом, теоретиком, который пишет свою Метафизику денег или Начала экономических отношений, или превратиться в консультанта правительств, создателя новых институтов. Иначе говоря, стать ли мэтром в области Economics или посвятить свою жизнь планированию и организации новой реальности: реальности после Первой мировой войны, после Великой депрессии, после Второй мировой войны… Людвиг фон Мизес был и «экономическим теоретиком» и «экономистом»: в этом моментальная уникальность его фигуры, ныне удостоившейся подробнейшей биографии.

Интеллектуальные истоки теории Мизеса многообразны, но Хюльсманн выделяет прежде всего деятельность наиболее опытного человека из Австрийской экономической школы, Ойгена фон Бёма-Баверка. Этот министр финансов Австро-Венгерского государства, холодный «имперский и королевский» чиновник и доброжелательный профессор, создал собственную теорию издержек, противостоявшую марксистской. Согласно Бёму-Баверку, при оценке издержек производства, а значит, и отношений труда и капитала, нужно учитывать не только действительно состоявшееся производство, но и возможные издержки при перепрофилировании производства, привлечении новых инвестиций или изменении порядков цен. Кроме мира прибавочной стоимости существует более широкий и свободный мир многогранного производства, создающего одновременно прибыль, социальные эффекты, технический прогресс и возможности употребления новых технологий. Можно продавать товар по отдельности или в комплекте, можно создавать товар на заказ и с предварительной оплатой, и именно свойства товара, а не свойства капитала будут важнее всего при форматировании социальных отношений.

Фон Мизес, по сути дела, приписал те же свойства деньгам. Деньги тоже существуют не только реальные, но и возможные, и эти суррогаты денег, необеспеченные обязательства могут не меньше способствовать развитию рынка, чем деньги. Фон Мизес сражался всю жизнь на несколько фронтов: и с «вуалистами», для которых деньги были только вуалью, маскировкой товарных отношений, и с «монетаристами», для которых деньги были подпиткой для экономики, не связанной с товарной субстанцией. Мизес доказывал, что деньги – это те же вещи, и как вещь многогранна, так многогранны и деньги. Как вещь может быть пущена в употребление или положена на полку, усовершенствована или оставлена какой есть, так и деньги могут быть употребимыми, а могут быть виртуальными. Важно, что, даже если деньги представляют собой «фидуциарные средства обращения» (Umlaufsmittel, fiduciare media), то есть не обеспечены ни золотом, ни товаром, все равно они полезны так же, как вещь, стоящая в чулане и могущая в любой момент быть извлечена на свет. Мизес постоянно спорил и со сторонниками инфляционного поддержания спроса, и со сторонниками государственного регулирования производства. Только один из десятков эпизодов его теоретической деятельности: многие экономисты, вслед за Миллем, считали, что капитализм потерпит кризис из-за того, что почасовая оплата не ведет к росту производительности, и потому капитализм постепенно утрачивает преимущества перед социализмом. Враг социализма Мизес доказывал, что почасовая оплата не исключает карьерных устремлений работника, который становится трудолюбив, когда претендует на лучшее отношение к себе, на карьеру и обеспеченную старость. Поэтому люди работают добросовестно, когда ожидают социальных поощрений, а они возможны, когда полновесны и полноценны любые «деньги», как наличность, так и индивидуальные социальные гарантии.

Биография фон Мизеса оказывается подчинена этому его пути к философской теории полновесности и вещественности денег. Из мелочей складывается его облик. Вот семья евреев, получивших из рук Франца- Иосифа дворянский титул, мама Людвига, посылавшая ему в окопы Первой мировой не только носки, но и его любимые сигары и коньяк. Вот социалистическая Австрия, присоединившаяся на несколько недель к социалистической Германии – и Мизес, уже не «фон» («кому Карл Великий пожаловал дворянство, у тех Карл Реннер [канцлер Австрии] его отнял»), лично ищет бумагу и краску для печатания новых австрийских денег. Вот он вспоминает о классическом образовании в Вене – не прочел бы он Фукидида, не прочел бы Гроция и не занял бы критической позиции в отношении к мертвящей бюрократии. Вот он в Швейцарии в 1938 году получает такой заработок профессора, на который через несколько месяцев покупает роскошный автомобиль. Вот он бежит из Швейцарии на автобусе, по проселочным дорогам, огибающим оккупационные блокпосты во Франции, а его бывшая любовница-актриса, теперь законная жена герра профессора ругается на почтенных евреев на переднем сидении, что они не могут закрыть окно. Вот он читает первую лекцию в Америке и получает за нее 50 долларов, хотя до него все читали лекции бесплатно. Вот он уверенный ездит по миру как воскреситель Австрийской школы на американской земле.

По сути дела, Мизес поменял социальные обычаи экономистов. В Австро-Венгрии экономистов часто вербовали быть чиновниками, выполнять особые поручения. Те, кого не вербовали, читали лекции лениво и скучно, зная, что их как чиновников государства не уволят, даже если студенты перестанут ходить в университет и устроят бунт. В общем, почти помещичья атмосфера при бурном развитии капиталистических отношений и инвестиций вокруг. Такое сочетание госзаказа с огосударствлением университета, которое началось еще в конце XVIII веке ради борьбы с влиянием Церкви и соседних государств, приводило к тому, что форма кружков была непопулярна: были теплые отношения учителей и учеников, соревновавшихся при этом на научной стезе, были домашние семинары, напоминавшие совещания в министерстве. Мизес именно что создает свой кружок Miseskreis, который объединяет и друзей, и учеников, и единомышленников, готовых днями и ночами спорить и с министрами, и с начинающими специалистами по рынку.

Австро-Венгрия до Первой мировой войны, восходя как государство к личным владениям Габсбургов (при символическом преемстве от Священной Римской империи германской нации), была страной инвесторов, собственных и зарубежных, даже военное ведомство вело себя не как управляющая ресурсами контора, а как банк и инвестиционная компания, способная бросить средства на строительство новых железных дорог. Но при этом бюрократизация, идиотический контроль над всеми сферами жизни и совершенно утопические попытки создать дружбу народов в лоскутном государстве не способствовали логичному распоряжению капиталами. Австро-Венгрия поэтому не стала мировым игроком на политической сцене, завися во всем от Германской Империи, у нее не было свободного капитала, который и обеспечивает устойчивость на мировой арене в колониальную эпоху. В результате бюрократия пыталась ввести нечто вроде колониальных отношений внутри Империи, скажем, устанавливая протекционистские пошлины, имитируя тем самым создание свободного капитала, направлявшегося на имперское величие, строительство огромных зданий в Вене. Мизес понял, сколь это тупиковый путь, и вся его теория – спор с таким государственным вмешательством в экономику, которое и имитирует надколониальный суверенитет. Мизес в «безумные и ревущие» 1920-е годы, оставаясь философом экономики, учил соотечественников работать с зарубежными активами, разрабатывал с учениками математические модели спроса, предотвращал губительные последствия кредитов, разрабатывая валютные стандарты различного уровня. Все это позволяло ему превратить экономических агентов в большой кружок Мизеса: всем приходилось иметь дело с его практикой, но при этом никто не становился его врагом, а напротив, банкиры, промышленники и чиновники усваивали его теорию.

Безупречный герр профессор, даже после женитьбы живший в своей квартире как в музее (дух уюта был ему чужд), вспыльчивый по самым мелким поводам, нервный и при этом трудолюбивый и даже порицавший коллег за то, что небольшая педагогическая нагрузка всех развращает, стал одним из главных экономистов XX века именно потому, что превратил экономическую теорию из искусства войны в искусство мира. Конечно, он продолжал воевать: с социалистами, с велферизмом плана Маршалла (евросоциализм он считал гибелью Европы) или с Айн Ренд (Алисой Зиновьевной Розенбаум, 1905–1982, писательницей и создательницей идеологии «объективизма») – интересно, что агностик Мизес благоговел перед тайнами экономики и ненавидел прагматический атеизм Ренд. Забавный эпизод, Мизес в лекциях акцентировал: «Я никогда не называл Айн Ренд маленькой глупой девочкой». Но обретя себя в Нью-Йорке, он стал создателем экономики как блистательной интеллектуальной практики. Вокруг него объединялись не только люди, но и фонды: и фонды превращались из объединений добровольцев в серьезные экспертные советы. Если в начале века предупредить о последствиях неверной экономической политики могли отдельные люди, то теперь именно фонды оказываются эпистемологами экономики. Особенно это важно было после того, как войны в Корее и Вьетнаме усиливали государственное вмешательство в экономику: антивоенная деятельность впервые стала не борьбой за социализм, а борьбой за свободный рынок. Мизес открыл новую эпоху, в которой деятельность фондов не остановить никаким клеймом: девятый вал истории не удержать.

Философ и литература: истолкование границ литературного опыта

Эстетическая категория правдоподобия, осевая для классицизма, по-прежнему образует стержень дискуссий о том, как устроено историческое бытие: насколько речь определяет ход исторических поступков и насколько существование в истории продлевается в ходе ее, истории, запечатлений. О правдоподобии было легко рассуждать французским просветителям, для которых создание правдоподобия тождественно изобретению: изобретение ремесел одновременно учреждает историю, выводя человека из первобытного бессмысленного состояния, и при этом оказывается индикатором правильного хода истории, своеобразной системой жизнеобеспечения. Отведя истории лишь часть рубрики «Память» в «Энциклопедии», они сразу же обособили историю от тяжб вокруг текущих дел, описывая историю как постоянную редукцию оснований текущих дел к тем механизмам, которые вновь и вновь производят мелькающее разнообразие исторических событий. В отличие от сценического правдоподобия, имеющего в виду сюжет, который мы признаем уникальным (несмотря на его избитость) именно в силу текущего применения неожиданных приемов и механизмов, историческое правдоподобие не дает нам сыграть в эту игру – принять текущие эффекты за исходную точку критического суждения одновременно о происходящем на сцене и происходящем в действительности.

Жак Рансьер в своей книге «Фигуры истории» (2011, можно было бы перевести название как «Персонажи истории», если бы слово «персонажи» не указывало сразу на побочные употребления истории, вроде моралистических романов и ролевых игр) пишет о риторике исторического знания как риторике правдоподобия. Центральный очерк книги «О четырех смыслах истории» возвращает нас к той точке, дальше которой воспитанники классицизма не пошли. Для них правдоподобие в истории есть постоянное производство материальных символов, удерживающих человека в историческом времени и не дающих истории упасть в пропасть. Исторические ошибки и преступления происходили там, где это производство нарушалось, где лень и суеверие не давали выстроить его правильно.

Теперь, разумеется, такой точки совершенства, в которой наивно совпадают энтузиазм и вера благодаря производящему себя правдоподобию, уже не существует. И поэтому Рансьер пытается понять, как меняется содержание «правдоподобия» в зависимости от позиции наблюдателя и от действий участника истории.

Предложенная им картина четырех смыслов, или четырех состояний истории, невероятно напоминает один из эпизодов «Парижского сплина» Ш. Бодлера. Один из героев стихотворения в прозе «Портреты любовниц» (XLII) признается:

«Все мужчины, – говорил он, – пережили возраст Керубино: то время, когда за неимением дриад обнимают дубовые стволы, и даже не без удовольствия (sans dégoût). Это первая ступень любви. На второй становятся более разборчивыми. Способность выбирать – это уже признак упадка (точнее – упадок: Pouvoir délibérer, c’est déjà une décadence). Именно тогда упорно ищут красоты. Что до меня, господа, я давно достиг переломной (climatérique) эпохи, ведущей на третью ступень, когда красота сама по себе уже недостаточна (elle-même ne suffit plus), если ее не обрамляют ароматы, роскошные уборы и прочее в том же роде. Должен признаться, что я порою (quelquefois) стремился, словно к неизведанному (inconnu) счастью, к некой последней, четвертой ступени, которая должна была принести (букв.: маркировать, отметить! – marquer) полное успокоение».

Как мы видим, на первой ступени пылкий любовник совершает поступки, которые извне могут казаться опрометчивыми и даже нелепыми, но которые складываются в наиболее стройную – и наиболее правдоподобную! – картину поведения любовника. Правдоподобие здесь царствует: именно таким – безумным, неудержимым, пылким вне зависимости от достоинства или недостоинства предмета любви – и представляется любовник в своем изначальном состоянии, до действия методической рефлексии. Именно так видится и выход любовника в историю: он «попадает в разные истории» не как расчетливый игрок, не как бесшабашный авантюрист – одним словом, не как человек, научившийся как-то употреблять историческое время и наслаждаться им, – но именно как человек, у которого нет ничего, кроме сцены собственного тела, на которой и нужно разыграть явление любви.

На второй ступени появляется «разборчивость» как «призрак упадка». Понятно, что главный смысл разборчивости в классицистской эстетике (в ее просветительском изводе) – не сравнивать некоторое количество возможностей, для того чтобы про запас выстроить иерархию этих возможностей, но создать инстанцию вкуса, которая будет одновременно инстанцией окончательного исторического суждения. Только если для просветителей вкус всегда срабатывал как критика наличного состояния человека, его «суеверий» и разного рода блокировок, мешающих ему выйти на простор исторического действия, то из перспективы более «современной» сразу же видно, что это начало истории оказывается и началом упадка, началом томления по идеалу. Никакого слияния с идеалом в каждый момент уже не предполагается, но всякий раз оказывается, что идеал выбирает себя сам; что кроме учреждающего выбора, легитимирующего и сам идеал, есть и воля самого идеала. Это прихотливое поведение эротического идеала стало магистральной темой романтической литературы; и оно же оказывается проводником нового понимания исторического времени.

Третья ступень, требующая украшать идеал, всячески приукрашивать его и превращать в «фигуру», требует иного отношения к истории. История оказывается не частной, а общей историей: нужно вводить украшения, в которых запутается эстетический опыт разных людей. Событие историческое будет тогда не только повествуемым событием, но и событием когнитивным: столкновением различных видений истории, которые сходятся в одном эстетическом выборе, причем присвоенном самой истории. История в классицистском понимании, как мы уже говорили, заявила монополию на собственную эстетику, сама себя соблазнила явлением собственного эроса; и тогда любая реконструкция эстетики силами наблюдателей уже приводит к признанию той истории, которая «заранее дана».

Наконец, четвертая ступень оказывается и апофеозом чувствительности, и моментом полного покоя. Чувствительность, различные реакции на горестные и трагические события, оказывается поглощена моментом уже познавшего себя эроса. Язык немеет, когда пытается рассказать историю, и не потому, что сама история пугает или огорчает (так было бы на третьей ступени, на которой речь потому и была заменена калейдоскопом впечатлений), но потому что история вполне осуществила себя в нашем языке, наш язык стал историчен и быть таким не перестанет.

Жак Рансьер, совершенно не имея в виду Бодлера, но постоянно обращая в уме классицизм с его риторическими фигурами, выстраивает такую же четырехступенчатую схему написания истории. Он говорит, что историю можно понимать во множестве «различно сочетаемых смыслов». «Во-первых, она – рассказ, достойный запоминания». Мемориализация, запоминание, вовсе не требует привлечения дополнительных ресурсов, использования сложной техники памяти, громоздких агрегатов, существующих в уме или поставляемых нам современной цивилизацией. Напротив, самый ход событий невольно призывает зрителей свидетельствовать о них, запоминать их просто по желанию, подражать – наверное, по логике Рансьера, мальчики, играющие в индейцев, окажутся лучшими историками индейского участия во всемирной истории. Но для Рансьера такое невольное запоминание чужого спокойного величия напоминает о Гомере, уже не о Фукидиде. Сама фигура Гомера здесь не случайна: в «споре древних и новых» «новый» Шарль Перро упрекал Гомера за то, что он перебивает действие длительными описаниями: как раз то, что больше всего ценили «древние» как антураж истории, превращающий даже природу в кулисы текущего исторического опыта, для «новых» оказывается дроблением того самого первичного переживания истории, которое они хотят восстановить. Их чувству истории чужда риторическая пышная экспликация уже пережитого, они стремятся к тому, чтобы всякий раз проживать историю так, как проживается любое переживание, впечатляющее, но при этом не травмирующее. Рансьер полностью возвращает нас под тяжелые портьеры классицистских споров: для него эта событийная история, история первой ступени – воспринятые чистой и пылкой душой примеры из лицейских учебников: клятва Горациев и подвиг Муция Сцеволы, Брут, прячущийся под покрывалом. Метафора «подковерной борьбы» оборачивается чистым изображением на холсте истории героя, который вовремя выходит из-за кулис, из-за занавеса и заявляет о себе. В этот миг подковерная борьба прекращается, и смелость героя возвращает истории ее пылкий эрос, заинтересованность читателей в том, чтобы прочесть историю и ощутить себя ее частью. Такое понимание истории, по словам Рансьера, «предполагает непрерывность сцены для подражания и само действие подражания в двойном смысле: работа живописца и чтение, удерживаемое вовлеченным зрителем. Как только это цепочка прерывается, обнуляется мемориальная функция истории». Оказывается, что история, которая мыслилась любым ее участником как область только великих свершений, больших и впечатляющих рассказов, не сумела занять всех живописцев нужной работой, а «вовлеченный зритель» не до самого конца был готов находиться на сцене, на которой разыгрывается нечто страшное.

Вторая ступень, согласно Рансьеру, – это история, понятая уже не как сцена, но как патетический момент. «Движения персонажей стягиваются к центру, где они рефлектируют действие и на самых краях сцены. Взгляды застывают, руки тянутся в исступлении, лица воспроизводят эмоцию, и беседы подражательно проговаривают все значение происходящего. Говоря кратко, сама картина есть история: производство действий, значимый сюжет, переданный надлежащими выразительными средствами». Здесь, в этой оживающей картине истории, нет места Гомеру: пора говорить Полибию и Титу Ливию с их изощренной аналитикой политической ситуации. Ведь, согласно Рансьеру, такая живая картина передает самый важный момент, момент воздействия общего на частное, момент перехода «образца» (exemplum) в «сюжет» (fabula, fable), подчиненный законам поэтики. Иначе говоря, закон учреждается каким-то моментом. История уже не делится ни на какие моменты, не составляется из моментов только потому, что этот момент нас захватил. История разворачивается как правдоподобная картина, производящая память именно своим вневременным правдоподобием, эросом, преодолевшим время, и при этом вычленение «момента» в ней означает и учреждение закона, появление сюжета, который разворачивается по своим законам. Именно это появление сюжета и есть та «разборчивость», в которой персонаж Бодлера увидел признак упадка: если история держится на правдоподобии, нарциссически влюбленном в себя, то тогда любая остановка, любой катастрофический момент оказывается отчуждением (dissociation, по Рансьеру) от «картины истории». Как идеал выбирает себя сам у Бодлера, так и история слагает себя как сюжет по законам поэтики, которые уже не сводятся к простому противопоставлению правды момента и правдоподобия сюжета: она сама становится себе законом, понятной для себя сценой, в которую войти уже нельзя, если ты решил прожить свой сюжет. «История как образцовое сочетание выразительных средств и история как рассказ о великих примерах оказываются разъединены за двадцать лет [т. е. в «Салоне 1769 г.» Дени Дидро, самого замечательного критика среди деятелей Просвещения] до того, как революционеры вознамерились (se proposent) обновить славные примеры римской хроники». Оказывается, что живописность истории не позволяет вновь поднести к ней кисть, а усилия монументальных исторических живописцев (от второго классицизма до соцреализма) оживляют лишь их собственную судьбу, а не историческое действие. Подражание оказывается правдой индивида либо же правдоподобием уже имеющейся концепции истории; но создать правдоподобие индивида, который вновь вступил бы на историческую сцену и со всем пылом произвел бы историческое действие, уже невозможно.

На третьей ступени происходит именно то, о чем предупреждал герой Бодлера. Как красота оказывалась недостаточной, так и история как повествование оказывается недостаточной в сравнении с уже представившей себя мощью, разместившей не только ловушки для внимания, но и памятники самой себе. История выступает «как онтологическая мощь, в которой всякая «история» – всякий репрезентируемый пример и всякое осуществляемое действие – оказывается включенной. Это История как специфический модус времени, манера, в которой время само себя делает принципом осуществления событий и их значений. История как движение ориентирована на исполнение, определяя условия и задачи данного часа, обещания будущего, но также и угрозы…». Такая история «разрушает упорядоченные игры образцовой фигуры и выразительной композиции», «никакое действие или фигура не может соответствовать направленности (sens) ее движения». Как мы видим, здесь всякий раз сталкиваются и условия задачи, и способы, и результаты решения задачи – если раньше участники истории разными путями приходили к одной цели, то теперь они приходят к разным целям. Иначе говоря, Рансьер уточняет то, на что герой Бодлера только намекает: соблазн, который уже осуществил себя и даже украсил себя знаками нынешних и будущих побед, уже не может вести к цели. Нужны пышные конструкции, конструкции всеобщей включенности, задающие направленность движения, чтобы уловить уже сам этот соблазн. Вопрос уже ставится не о том, насколько соблазнительны исторические примеры, но, напротив, о том, как соблазнить саму историю, чтобы примеры наших действий не были слишком простыми «осуществлениями», решениями задач из учебника без дальнейших выводов. Именно такую «диспозицию», риторическое расположение материала, без его нахождения, и критикует Рансьер. В риторической теории за «диспозицией» следует «элокуция», правильное произнесение речи. И как герой Бодлера жаждет «неизведанного счастья» четвертой ступени вновь произносимого эроса, от чего немеет гортань, но и немеет сам эрос, заставляя вспоминать подлинность переживаний, так и Рансьер стремится к «неизведанному счастью» исторического полотна, которое застывает мгновенным переживанием счастья и позволяет нам вспомнить о подлинности действия, о том историческом действии, которое не будет соблазнено частностями и отягощено злом.

На этой четвертой ступени «история – не только сатурническое могущество, пожирающее всякую индивидуальность. История – это также новая ткань, на которой запечатлены восприятия и чувства каждого. Время истории – не только время великих коллективных судеб. Оно таково, что неважно, кто, и неважно, как делает историю и свидетельствует об истории». Оказывается, что история может не быть соблазном, создающим личность; но всякая личность может просто замечать историю, подмечать признаки истории – и тем самым, останавливаясь уже перед пейзажем и жанром истории, оживать в контекстах этого полотна. «Гегель уже приветствовал в живописи голландского жанра ту манеру, когда сцена в гостинице или репрезентация буржуазного интерьера несет на себе след истории. Но во время Истории живопись такого жанра (или: жанровая живопись) покидает интерьеры, магазины и гостиницы. Она наполняет (envahit – совершает набег) прерии и леса, побережья и пруды, закрепленные за мифологическими героями». Гегелю было привычно переходить от «заметок на полях» рукописи к «следам истории» и обратно. Но Гегель знал, что история – «невиданное / неведомое счастье», по выражению героя Бодлера. Теперешний читатель должен знать, что неведомое счастье потому неведомо, что неизвестно, какая из выполненных по автономным правилам (и причина их автономности нам уже известна!) картин его откроет, за каким полотном нас будет поджидать история. Автор живописи – уже не соблазненный и не соблазнитель: он совершил набег на новые области, области той самой «поры» («порою стремился», здесь надо иметь в виду и русскую тематизацию «поры» В. В. Бибихиным). Именно здесь и оказывается, что любое спокойное изображение, любое изображение связного опыта и есть то самое предельное экстатическое успокоение.

Понятно, почему Рансьер, вольно или невольно, повторил схему Бодлера. Ему нужно было объяснить, как возможно мыслить историю после трагического и катастрофического опыта. Нужно было развести трагедию, с ее строгой поэтикой, и переживание катастрофы, которое не должно остаться только переживанием, если мы хотим вместе участвовать в истории, а не падать в бесконечную яму катастрофичности, в пруд Нарцисса, бездонный в своей бессмысленности. Для этого и понадобилось ввести непосредственное рассмотрение соблазна. Только если у Бодлера соблазн действует как разрушение поэтики, с последующим открытием все новых поэтик, Рансьер остается внутри одной и той же поэтики репрезентации, переходя только все время на новые уровни риторической рефлексии и риторической работы. Рансьер воспроизводит схему, которая почти естественна для французской литературной культуры, – схему движения, говоря по-школьному, «от классицизма через романтизм к реализму». Но при этом он заменяет механику соблазна, которая господствует у Бодлера, зеркалом сбывшегося соблазна, наглухо заполненным полотном, изображающим соблазн. А если соблазн изображен, то историческое зло уже не соблазнит повторно того, кто прошел все четыре ступени работы над собой и над своим логосом.

Крупнейший современный итальянский мыслитель Джорджо Агамбен требует сурово выверять свой путь в мысли. Книга 2002 года «Открытое», переведенная на русский язык с десятилетним опозданием, читается уже как важное свидетельство эпохи «без классиков», эпохи, перенапрягшейся после окончания холодной войны, когда просто перечислить важнейшие темы разговора стало не менее важно, чем рассуждать по какой-то теме. Среди множества важнейших тем Агамбен говорит об одной новой: о разболтанной тайне, о публикации непубличного. Журнальный глянец, эротическая лента, жужжащий VHS-магнитофон стремились представить эротическое во всей его посюсторонней наглядности. Вместо былых «триумфов Эроса», кавалькад европейской живописи, оказывалось, что тайну можно всякий раз извлекать, как платье из гардероба.

Именно поэтому она и останется тайной, чем-то прикровенным, потому что ее можно будет спрятать, забыть, она успеет примелькаться и о ней напомнит только очередная инвентаризация. По сути, эпоха, в которую вступил западный мир в начале 2000-х годов, – эпоха отложенной инвентаризации, эпоха, когда новых гаджетов, новых экспериментов, новых впечатлений становится так много, что лучше произвести их переучет потом. Главное – освоить новые социальные технологии, заставив капитал послужить каким-то отдельным целям. Это не экономика инвестиций, а экономика траты в смысле, в свое время введенном Жоржем Батаем, что вовсе не обязательно означает растраты.

Но Агамбен, предчувствуя новые времена, свидетелями которых мы сейчас становимся, сносит все дверцы, вынимает все ящики, вынимает холсты из запасников, фотографирует миниатюры. Он ставит вопрос эпохи «конца человеческой исключительности»: если мы воспринимаем мир посредством новых щупалец, датчиков и усиков, в виде фотоаппаратов, диктофонов или мобильных телефонов, то не похожи ли мы на зверя, насекомого, диковинное создание? Как Сьюзен Сонтаг (1933–2004) видит в книге «О фотографии»: японец, обвешанный фото- и кинокамерами, – это божественное насекомое, передвигающееся по своему маршруту. Но для Сонтаг это сюжет: европеец движется по туристическим маршрутам, читая таблички, будто биллиардный шар, тогда как японец – пережившее ядерную войну насекомое, в нем необоримое желание жить.

Сонтаг была явно пленена видом японского чуда, японского промышленного роста, и ей нужно было показать, что это не метафорические «разумные муравьи», но вполне реальные существа, с фотощупами, с невероятными оптическими механизмами, строят это. Муравья мы можем понимать как героя басни, а вот уже траектория улитки для нас – великая загадка. Тогда как Агамбен, думая о миросистеме и пытаясь взвесить витальность Европы, говорит о том, что каждый человек – зверь. Нет ни одного, в ком не торжествовал бы порыв. Этот порыв пытались укротить учениями об аффектах, но, как показывает книга В. В. Бибихина «Дневники Льва Толстого» (университетский курс, прочитанный в те же годы, когда Агамбен писал свою книгу), аффект никогда не может стать формой, потому что он сам созидает любую форму, любое подлинное переживание жизни.

Об этом надо бы говорить подробно, но важно, что нового Агамбен привносит в эту тему. Прежде всего бытие-животным у него есть бытие-зверем, и это очень важно. Зверь – это всегда видовое обозначение, более того, зверь всегда рискует остаться один, начиная от сказочных чудовищ и кончая Левиафаном и Бегемотом. Поэтому если животное выставляет напоказ свою множественность, зверь выставляет напоказ свою суету. Обращаясь к мифам иудео-христианской традиции – к «архонтам» с головами зверей как уникумам человеческих небесных душ, Агамбен уравнивает состояние зверя и состояние ангела – что в новинку, все-таки в традиционном богословии ангелы множественны, они те самые животные, которые утешают человека множественной заботой о самом строении мироздания.

Только старинный художник, Джотто или Микеланджело, мог прописывать все детали, чтобы их видели ангелы, а не только люди, имея в виду не только взгляд простого человека, но и взгляд праведника, и взгляд ангела, и взгляд неба. А живопись нового времени – живопись, признающая только-человеческую точку зрения, замечающую целое, замечающую риторическую композицию, но не замечающую той проработки деталей, которую, по Сонтаг, вернула только фотография, взгляд насекомого-фотообъектива.

Теперь мы можем сказать, что искусство программирует одиночество животных: в беспощадной перспективе человеческого взгляда каждое животное оказывается брошенным. Поэтому животное, открывшее себя, открывшееся себе, и оказывается зверем. Перед нами животное с каким-то изъяном, в котором нарушена биологическая программа или, во всяком случае, то, что традиционная биология считает программой.

Такому изъяну и посвящены пестрые главы Агамбена, экскурсы и в философию Хайдеггера, и в биологию Юкскюля, и в (микро)историю таксономий, и в (пост)романтическое понятие скуки. Экскурсы могли бы напомнить «уликовую парадигму» выдающегося соотечественника Агамбена, искусствоведа Карло Гинзбурга, но у них цель – не открыть особенности сознания данной эпохи, но, напротив, открыть ограничения «только-человеческого» сознания. Всякий раз человек оказывается мутировавшим животным, которое не может примириться с собственной открытостью, стыдится собственной мутации и собственного неприличного состояния открытости.

Агамбен открывает возможность по-новому прочесть историю грехопадения (сходное «демифологизирующее» прочтение сейчас предпринимают многие богословы, включая православного Христоса Яннараса с его книгой о зле, которую мы выше рассмотрели) не как дерзости Адама и Евы, понятой в моралистическом ключе, а как порнографии мира, превращения мира в полную открытость. Если зверь открыт миру, то падший человек решил, что весь мир должен открыться ему – опять же не в метафорическом смысле «открыться» в смысле «что-то выдать» или «о чем-то сообщить», но в реальном смысле, стать будуаром для его желаний.

И тогда оказывается, что сосредоточенность зверя – это то же самое, что сосредоточенность ангела, что это именно то состояние, в котором если что-то выдается и предается, что-то сообщается, то это лишь чувство ветхости времени. Человек может сказать, что ему надоела окружающая обстановка, но сказать, что ему надоело время вообще, хайдеггеровское время, может только ангел. Если Сонтаг возвращала человеку его прежние статусы – статус наблюдателя, соглядатая, животного-шпиона – благодаря фотоглазу, то Агамбен говорит уже не о статусах, не о состояниях, но о чем-то другом.

Да, Агамбен говорит о тех ситуациях, в которых нет смысла цепляться за статус, в которых нет никакого повода определяться, статичен ты или динамичен, приготовился ты к прыжку или уже перепрыгнул пропасть, сам ли схватил добычу или добыча выдала себя, сообщила о себе, как сообщают информацию.

Мир старых моралистических метафор отступает перед новым искусством бытия – искусством «оцепенеть» так, чтобы ничего не лишиться. Бибихин называл это «амеханией», неспособностью совершить движение или манипуляцию, а в «Дневниках Льва Толстого» вспоминает еще и о службе: организм служит человеку, а чему служит человек-зверь? Служит не смыслам, не очередному делению мира на значимое и незначимое, не ревизии своих статусов, не снятию культуры и даже не поднятию глаз на то, что есть. Он умеет опустить глаза и устыдиться, доказывает Агамбен, именно тогда, когда звериные импульсы его мозга (импульсы- доказательства) сделают его небесным жителем.

Послесловие

Как живет западная философия сейчас

Замок Серизи в нижней Нормандии, в четырех часах езды от Парижа, живущий по звону колокола, много десятилетий принимает дискуссии философов, так что ангельский звон местной церкви сливается с шумом дебатов, а на обеде и ужине, по бенедиктинскому обычаю, дважды происходит обход с блюдом, так что каждый берет вдоволь. Зимой, конечно, хозяева отдыхают от великих философов, но летом и осенью собирается урожай, и свежая телятина и домашнее мороженое радуют после долгих докладов.

Когда я был в Серизи, я слушал, например, выступление поэта Мишеля Деги, доказывавшего, что поэзия не чинит обид, потому что она облегчает, а не утяжеляет ношу повседневного бытия. Поэзия, говорил Деги, тренирует слух человечества, когда сближает далекие понятия в шуме человеческой жизни. Вслед за ним Ален Бадью говорил об избыточности не только шума, но и знаков в нашей жизни. В результате, видя вокруг страшные вещи, мы не замечаем, насколько мы сами стали страшны для окружающего мира, со своей корыстью или незаметной для нас злобой. Нет никакого смысла, говорил Бадью, сваливать на несовершенство тела или на господство техники те провалы, за которые понесем ответственность только мы.

Ролан Гори говорил, что философия былых времен слишком любила присваивать предмет созерцания, нужно научиться брать его в аренду и сдавать в аренду. Может, это не особо поможет предметам, но поможет словам, которые мы научимся употреблять бережливее, а мысль, наоборот, отпустим, чтобы она видела последствия этой аренды. Так, вполне можно арендовать у аналитических философов их служение научному знанию, и эти обязательства по служению превратить в более глубокие экзистенциальные обязательства.

Ряд докладов были о психоанализе, который должен перестать понимать психическую жизнь как контракт человека с бытием, в котором вдруг обнаруживаются бреши, и тут приходит на помощь психоаналитик. Тогда бы получалось, что во всем виноваты обстоятельства, но мы все чаще видим, как человек понимает ложность и своих поступков, хотя бы когда признает большую честность поступков другого. Этот другой только и может начать постоянный обмен идеями, так как только твои идеи рано или поздно соблазнят тебя поскорее их употребить в свою частную пользу, а не меняться. Так что другой – инстанция честной коммерции в области мышления. При этом аналитическая философия, считали докладчики, пробуксовывает, она справилась с многозначностью языка, но как она справится с многозначительностью изобретателей и хранителей языка на разных континентах?

Оливье Кайла говорил о том, как право должно перестать быть просто отвлеченным нормативом, когда оно может научить людей лучше играть свои социальные роли. Право вспоминали и в связи с поэмой Парменида, которую Барбара Кассен с прической Елены Троянской комментировала каждый доклад и в том числе заметила, что право – это главная инстанция человека, не потому только, что он имеет право на какие-то вещи, но потому что еще в античной поэме Парменида он впервые получает право на существование не как существующий, но как бытие, возникшее от смешения кровей, от жара встречи мужчины и женщины. Тут вступил Этьен Балибар, марксист, смотревшийся среди виноградников северной Франции как никто органично, и заметил, что такая инстанция – это способность человека исправлять себя, превращая свое происхождение в повод для очередной корректуры и уточнения своей позиции. Философия, как говорил Маркс, должна изменять мир, и изменение мира – это не только воздействие на политику, но и такая правильная корректура.

А после Серизи на заседании Московского философского колледжа мы обсуждали книгу Грема Хармана, американского мыслителя, преподававшего тогда в Каире, о К. Мейяссу «Мейяссу: философия в деле» (2011), одном из самых молодых и самых смелых философов Эколь Нормаль. Мейяссу, не желая быть богословом в собственном смысле, употребляет богословские понятия в несобственном смысле – скажем, надежда уже не лелеется человеком и не лелеет его душу, но повелительно требует продолжать жизнь, чтобы само требование продолжения стало бессмертным. Далее вступает в дело чувство справедливости, превращающее это условие бессмертия в освобождение человека от фатальной борьбы с самим собой. Московский философ Ирина Дуденкова, выступая на заседании, отметила, что Харман раскрыл Мейяссу (работающего сейчас над фундаментальной метафизикой) прежде всего как философа символа, как неожиданного явления смысла, освобождающего нас от рутинных условий познания. Мейяссу, по сути, обожествляет бессмертие, что позволяет уже не ставить вопросы о том, как философу относиться к Богу, но вовлекает философа и Бога в один процесс завершения дел и обретения того, что завершить нельзя.

Другой вопрос, как заметила содокладчик Анна Ямпольская, такое почитание бессмертия не позволяет философу благодарить и молиться, вера оказывается лишь симптомом, тогда как философия XX века, в лице Хайдеггера, Левинаса или Деррида, искала философии как «практики себя», в которой человек выкладывается всецело. Так, для Деррида важно «обращение» (обращение в философскую веру, скажем, в момент благодарности). Такое обращение позволяет «невоспроизводимому» опыту, несказанному переживанию стать нашим опытом, тогда как у Мейяссу непостижимый опыт доступен человеку потому, что в завершении дел вместе с Богом, например в деле честной мысли, в решимости человека никогда не лгать, Бог и человек справедливо друг к другу относятся. Для Мейяссу такую справедливость знает по-настоящему только младенец, который не перерабатывает впечатления, обижая тем самым Бога, но принимает свое бытие как бытие в обращенной к нему речи мира. А потом и Харман прилетел в Пермь, и доклады мы с профессором делали поочередно. Другая история философии и другая история науки уже создана.

1

Здесь и далее все переводы с латыни, древнегреческого, новогреческого, английского, немецкого и французского принадлежат автору книги. Квадратные скобки употребляются для пояснений, не принадлежащих оригинальному тексту.

2

Булла (букв. «круглая печать») – учредительный документ, изданный римским папой. В восточнохристианском мире ему соответствует томос («том», коллективно подписанный уставной документ) или простое письмо патриарха.

3

Магистраты – высшие или вообще любые чиновники, также чиновнические должности.

4

Фамилия Декарт состоит из двух частей, частицы Де, как во многих французских аристократических фамилиях, и корня Карт. Латинский вариант фамилии – Картезий (Картезиус), поэтому иногда Декарта называют Картезием, но его последователей всегда называют картезианцами, а его учение – картезианством.

5

Гносеология – раздел новой философии, занимающийся условиями познания, в отличие от онтологии, занимающейся отношением между бытием и существованием.

6

Конечно, он Джереми, а не Иеремия, но благодаря переводам XIX века за некоторыми мыслителями закрепилось русифицированное имя. Например, Ойген Дюринг, с которым спорил Фридрих Энгельс, обычно называется по-русски Евгением.

7

Обычно по-русски говорят неточно о вагонетке, «проблема вагонетки».

Content

Александр Марков
Европейская классическая философия

От автора

Глава 1 Где живет западная философия

Как в Европе появилась университетская философия и какие проблемы она поставила

Особенности средневековой философии

Глава 2 Философия в университетах живет по-разному

Почему философы создали университет

Разные страны – разные университетские и философские традиции

Развитие философского образования в славянском мире

Как профессора и студенты вместе создают философское знание

Глава 3 Патристика и схоластика

Что исследует средневековая философия

Как была устроена речь философа в средние века

Какие новые жанры создала эта речь

Как эта философия оказывается искусством истины и искусством спасения

Глава 4 Ренессанс и внеуниверситетская философия

Ренессанс как возрождение языка и культуры

Имена и достижения философии Ренессанса

Многообразие проблем ренессансной философии

Глава 5 Возникновение новой философии

Как Декарт себя защищает

Метафизические размышления Декарта

Глава 6 Идеалисты и материалисты нового времени

Как соотносятся истина философии и достоверность знания

Каковы судьбы проекта Декарта у Лейбница, Локка и многих других философов

Как идеалисты и материалисты объясняли субстанцию и сознание

Глава 7 От Просвещения к романтизму

Как Просвещение стало философским движением

Что сделал Кант в философии

Как из романтического проекта возникли великие системы Фихте, Гегеля и Шеллинга

Позитивизм и марксизм

Глава 8 Кризис и выход из него

Феноменология и проект Хайдеггера

Политика и этика в философии XX века

Новые опыты метафизики: метафизика общества, метафизика деконструкции, метафизика веры

Глава 9 Женщины-философы

Женская философия как проблема

Средневековая женская духовность как философия

Эмансипация и ее значение. Философия «экстатичности» и современный феминизм. Принятие Другого

Глава 10 Что сейчас делают философы

Философ между теорией и практической или экономической жизнью

Философ и литература: истолкование границ литературного опыта

Послесловие Как живет западная философия сейчас

1