Мишель Серр

Девочка с пальчик

Посвящается Элен, которая учила тех, кто учит Девочку с пальчик, и слушала тех, кто слушает Девочку с пальчик и ее друзей.

Посвящается Жаку, поэту, который учит их петь.

Серия Minima

Michel Serres

Petite poucette

Le Pommier

Данное издание осуществлено в рамках совместной издательской программы Музея современного искусства «Гараж» и ООО «Ад Маргинем Пресс»

Данное издание осуществлено в рамках Программ содействия издательскому делу при поддержке Французского института Cet ouvrage a bénéficié du soutien des Programmes d’aide à la publication de l’Institut français

Перевод – Александра Соколинская

Редактор – Алексей Шестаков

Оформление серии – ABCdesign

Original edition: Petite Poucette

© Éditions Le Pommier – Paris, 2012

© Александра Соколинская, перевод, 2016

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2016

© Фонд развития и поддержки искусства «АЙРИС»/IRIS Foundation, 2016

I. Девочка с пальчик

Прежде чем кого-то чему-то учить, надо узнать свою аудиторию. Так кто же сегодня учится в школе, коллеже, лицее и университете?

1. Новшества

Учащийся нового поколения ни разу в жизни не видел теленка, коровы, свиньи или выводка цыплят. В 1900 году большинство людей по всему миру пахало землю и пасло животных. В 2011 году во Франции, как и в других развитых странах, крестьяне составляют небольшой процент. Безусловно, в этом следует усмотреть один из значительнейших исторических сдвигов со времен неолита. Наша культура, прежде связанная с земледелием, внезапно изменилась. Мы лишь питаемся продуктами земледелия, это единственный рудимент прошлого.

Та или тот, кого я хочу вам представить, больше не живет в окружении животных, не обитает на прежней земле и иначе, чем прежде, относится к миру. Она или он восхищается только аркадской, идиллической природой, открывающейся взору туриста или праздного курортника.

Он живет в городе. Его прямые предки более чем в половине случаев бродили по полям. Чувствительный к окружающей среде, он будет бережнее относиться к природе – из осмотрительности и почтения, – чем мы, взрослые, неразумные и самовлюбленные.

Его мир – иной физически и численно: в течение жизни одного поколения население планеты выросло от двух до семи миллиардов человек. Он живет в переполненном мире.

И рассчитывает прожить лет восемьдесят. Когда его прадедушка и прабабушка в день свадьбы клялись хранить верность друг другу, они едва ли заглядывали более чем на десять лет вперед. Если тот и та, о которых я говорю, решат жить вместе, дадут ли они клятву верности на шестьдесят пять лет? Их родители получили наследство тридцатилетними, а им придется ждать старости. Возрастные рубежи, брак, даже порядок передачи имущества – все для них изменилось.

С энтузиазмом отправляясь на войну, их родители были готовы отдать свои короткие жизни родине. Смогут ли поступить так же они, которым обещано шесть десятилетий?

За последние шестьдесят лет – уникальный в западной истории период – ни он, ни она не ведали войн, как не ведало их уже и большинство тех, кто ими управляет и их учит.

Благодаря достижениям медицины и, в частности, фармацевтики с ее анальгетиками и анестетиками им, говоря статистически, выпало меньше боли, чем предкам. Знают ли они, что такое голод? А ведь любая мораль, религиозная или светская, выражалась в практиках, которые помогали вынести неизбежные будничные страдания: болезнь, голод, жестокость мира.

Их тело и поведение – не те, что прежде, и никто из взрослых не в состоянии внушить им подходящую для них мораль.

Родители были зачаты случайно – а их рождение запланировано. С тех пор как средний возраст матери первенца увеличился на десять-пятнадцать лет, родители отстоят от детей на два поколения. И более чем в половине случаев они разведены. Есть ли у них еще свои дети?

У моих героя с героиней – другая генеалогия.

Их предки собирались в культурно однородных классах и аудиториях, а они учатся в коллективах, где сосуществуют различные религии, языки, корни и обычаи. Для них как и для их учителей мультикультурализм является нормой. Как долго еще во Франции можно будет петь о «нечистой крови» чужаков[1]?

Как их большой мир стал иным, так изменился и их малый – человеческий – мир. Они растут в окружении детей приезжих из менее богатых стран, с жизненным опытом, абсолютно непохожим на их собственный.

Подведем предварительный итог. Какая литература, какая история будет понятна этим счастливчикам, не знающим, что такое деревня, домашний скот, сбор урожая, не пережившим мясорубки войн, не видевшим убитых, раненых, голодных, не представляющим себе, что значит родина, обагренное кровью знамя, памятники погибшим… – не испытавшим через страдание жизненной потребности в морали?

2. Свои новшества телу, свои – познанию

Предки моих героев создавали свою культуру, когда прошлое насчитывало несколько тысячелетий, размеченных вехами греко-римской Античности, еврейской Библии, глиняных табличек с клинописью и краткого доисторического периода. А для них временной горизонт простирается на миллиарды лет: от времени Планка[2] и далее, через образование Земли, эволюцию видов и охватывающую миллионы лет палеоантропологию.

Они живут в ином времени и в иной истории.

Они сформированы массмедиа, которыми заправляют взрослые, планомерно уничтожившие их способность к вниманию, сведя продолжительность показа изображений к семи секундам, а время ответа на вопросы – к пятнадцати. Это официальные данные. Самое употребительное слово в массмедиа – «смерть», а самый распространенный образ – труп. Стараниями взрослых мои герои с двенадцати лет повидали более двадцати тысяч мертвецов.

Они сформированы рекламой. Как обучить их грамотно говорить и писать на родном языке, если язык рекламы переполнен англицизмами? Как обучить их метрической системе, если все авиакомпании – что может быть глупее… – начисляют в качестве вознаграждения мили?

Мы, взрослые, передали педагогическую функцию нашему обществу спектакля, царящая в котором изнурительная, гордая своей дикостью конкуренция оттолкнула на задний план школу и университет. Манящие и престижные массмедиа, поглощающие бóльшую часть ресурсов зрения и слуха, давно уже присвоили себе образовательную функцию.

Голос преподавателей – критикуемых, презираемых, нищих и безропотных, а потому смешиваемых с грязью, будь они хоть рекордсменами по числу Нобелевских и Филдсовских премий в пропорции к численности населения, – почти не слышен за самодовольным гвалтом новых, богатых учителей.

Дети живут в виртуальной реальности. Судя по данным когнитивных наук, хождение по всемирной паутине, чтение или набивание сообщений, поиск в Википедии или Фейсбуке активизируют другие нейроны и зоны коры головного мозга, чем книга, грифельная доска или тетрадь. Дети способны обращаться одновременно к нескольким источникам информации. Они познают, интегрируют, синтезируют не так, как мы, их предшественники.

У них другая голова.

Благодаря мобильному телефону им доступен любой человек, благодаря GPS – любое место, благодаря интернету – любое знание. Их пространство – топологическое, где всё соседствует со всем, тогда как мы жили в метрическом пространстве, измеряемом расстояниями.

Они живут в ином пространстве.

Незаметно для нас за короткий период, прошедший с 1970-х годов, возник новый человек.

У него (и у нее) другое тело, другой горизонт жизни, они иначе общаются, видят перед собой иной мир, живут в иной природе и в ином пространстве.

Те, чье рождение было запланированным и безболезненным для матери, которой сделали эпидуральную анестезию, по-другому – поддерживаемые всякого рода паллиативами – боятся смерти.

У них не такая голова, как у родителей, они иначе познают.

И иначе пишут. Восхищенно глядя на то, как быстро они набирают двумя большими пальцами смс – у меня с моими корявыми пальцами так никогда не получится, – я и прозвал их (с нежностью, какую только способен проявить дед к своим внукам) Девочками и Мальчиками с пальчик. Это имя куда красивее, чем старое канцелярское «машинистка»[3].

Они говорят на другом языке. Со времен Ришелье наша Академия примерно раз в двадцать лет выпускает для справочных нужд словарь французского языка. В предыдущие века различие между каждыми двумя изданиями колебалось в пределах четырех-пяти тысяч слов. Различие между последним изданием и тем, что готовится ныне, составит около тридцати пяти тысячи слов.

Такими темпами наши потомки, надо полагать, довольно быстро уйдут от нынешнего языка так же далеко, как мы ушли от старофранцузского, на котором изъяснялись Кретьен де Труа или Жуанвиль. Эта градация почти фотографически отображает описываемые мною сдвиги.

Резкие перемены в словарном запасе, характерные для большинства языков, отчасти связаны с появлением новых профессий и исчезновением старых. Девочка с пальчик и ее друг будут трудиться совсем на других работах.

Язык изменился, труд мутировал.

3. Индивид

Ко всему прочему, оба мои героя стали индивидами. Изобретенный святым Павлом на заре нашей эры, теперь индивид родился по-настоящему. До недавнего времени мы все жили, входя в число – французов, католиков, евреев, протестантов, мусульман, атеистов, гасконцев или пикардийцев, мужчин или женщин, бедных или богатых и т. д. Мы принадлежали – к своему региону, религии, культуре (сельской или городской), языку, цеху, общине, полу, партии, родине. Переезды, образы, интернет, отвратительные войны уничтожили почти все эти коллективы.

Те из них, что еще остались, разваливаются.

Индивид не способен жить в паре – он разводится. Индивид не способен быть частью класса – он болтает и ерзает. Индивид не ходит в церковь вместе со всеми. Прошлым летом наши футболисты не сумели проявить командный дух; могут ли наши политики организовать работоспособную партию или нормально функционирующее правительство? Сплошь и рядом говорят о смерти идеологий, а рушатся-то сообщества, которые они формировали.

Новорожденный индивид – скорее хорошая новость. Положив на одну чашу весов неудобства того, что старые ворчуны зовут эгоизмом, а на другую – унесшие сотни миллионов жизней преступления, совершенные коллективным либидо и ради него, – я готов возлюбить индивидов, этих нынешних молодых людей.

Нужно лишь придумать новые связи. Свидетельство того, что это делается, – число пользователей Фейсбука, сравнимое с населением мира.

Девочка с пальчик – как атом без валентности, голая и ничья. Мы, взрослые, не изобрели ни одной новой социальной связи. Скорее разрыву тех связей, что существовали прежде, поспособствовали укоренившиеся обычаи подозрительности, критики и возмущения.

Редчайшая вещь в истории: человечащие[4], как я называю их, трансформации рассекли наше время и наши сообщества трещиной, столь глубокой и зияющей, что немногим пока под силу оценить ее масштаб, сравнимый с ясными ныне разломами неолита, начала христианской эры, конца Средневековья или Возрождения.

На дальней стороне этой расселины и стоят молодые люди, которых мы пытаемся чему-то научить, цепляясь за приметы века, для них уже не своего, – здания, школьные дворы, классные комнаты, аудитории, кампусы, библиотеки, лаборатория, сами знания… – за приметы века и, я бы даже сказал, эры, когда люди и мир были не такими, как сейчас.

В связи с этим – три вопроса.

4. Что передавать? Кому передавать? Как передавать?

Что передавать? Знание!

Издревле и до недавнего времени носителем знания служил сам ученый, аэд или гриот. Ходячая библиотека – вот что такое был педагог, учивший непосредственно.

Постепенно знание объективировалось: сначала на свитках и пергаментах, служивших основой для письма; затем, начиная с Возрождения, в книгах, служивших основой для печати. Сегодня оно объективируется в интернете, служащем основой для сообщения и информации.

Историческая эволюция пары «основа/сообщение» отражает развитие образования. Педагогика пережила по меньшей мере три резких скачка. В эпоху письма греки придумали пайдейю[5]. Вслед за изобретением книгопечатания стали множиться педагогические трактаты. А сегодня?

Что передавать? Знание? Да вот же оно, повсюду в сети, доступное и объективированное. Кому передавать его? Всем? Но сейчас всем доступно все знание. Как передавать его? Никак: дело уже сделано.

Как доступны люди благодаря мобильному телефону, как доступно любое место благодаря GPS, так доступно и знание. Доступно и, некоторым образом, всегда и всюду уже передано.

Разумеется, знание объективировано, но еще и роздано. Не сконцентрировано в одной точке. Как я сказал, мы жили в метрическом пространстве со своими центрами, концентрациями. В школе, классе, кампусе, аудитории собирались люди, учащиеся и преподаватели; в библиотеке собирались книги, в лаборатории – приборы… Теперь знание – референции, тексты, словари, да хоть обсерватории! – можно найти везде, в том числе дома и, того лучше, где бы вы ни были. Откуда угодно вы можете связаться с коллегами или учениками, и они вам с легкостью ответят.

Старое пространство концентраций – то, где я говорю, а вы меня слушаете: только зачем это? – разжижается, расширяется. Мы живем, повторюсь, в пространстве непосредственного соседства, причем в пространстве дистрибутивном. Я могу говорить с вами из дома или еще откуда-то, а вы у себя дома или еще где-то меня услышите. Так что мы здесь делаем?

И не говорите, что ученику не хватает познавательных функций, позволяющих усваивать раздаваемое таким образом знание: его познавательные функции трансформируются вместе с основой и ею самой. Под влиянием письма и книгопечатания память, например, мутировала настолько, что уже Монтень ценил ясную голову выше напичканной науками. И вот эта голова пережила очередную мутацию.

Греки изобрели педагогику (пайдейю) в период появления и распространения письменности; педагогика изменилась в эпоху Возрождения, с изобретением книгопечатания; подобным же образом она кардинально меняется под воздействием новых технологий, новизна которых – только один из десятка-другого факторов, которые я уже назвал и мог бы перечислить снова.

Решительные перемены в образовании, которые постепенно заявляют о себе во всем мире и во всех его обветшалых институтах, затрагивая далеко не только образование как таковое, но и труд, промышленность, здравоохранение, право и политику, словом, всю совокупность наших институтов, ощущаются нами как насущная потребность, но все еще остаются для нас далекими.

Возможно, дело в том, что еще не вышли на пенсию те, кто тащится на полпути между последними стадиями прошлого, спеша провести реформы по моделям, которые давным-давно устарели.

Вот уже полвека я преподаю едва ли не на всех широтах мира, и, всюду, как и в собственной стране, натыкаясь на трещину, о которой было сказано выше, я пережил эти реформы на собственной шкуре. Они – словно гипс на протезе или заплаты на лохмотьях. А ведь под гипсом даже искусственная нога мертвеет, как и залатанная ткань только сильнее рвется.

Вот уже несколько десятилетий мы живем в период, сопоставимый с зарождением пайдейи, когда греки научились письму и доказательству, и с Возрождением, когда возникло книгопечатание и воцарилась книга. Вместе с тем наша эпоха уникальна, ибо одновременно с мутацией технологий происходит метаморфоза тела, меняются рождение и смерть, болезнь и исцеление, занятия, пространство, жизнь, бытие-в-мире.

5. Посвящение

Эти мутации подталкивают нас к изобретению чего-то невероятного, не укладывающегося в старые рамки, которые все еще регулируют наше поведение, работу наших массмедиа, ход осуществления наших проектов, увязших в обществе спектакля. По-моему, наши институты светятся тем же тусклым сиянием, какое, по сведениям астрономов, излучают давно потухшие созвездия.

Почему же это невероятное никак не возникнет? Боюсь, тут не обошлось без вины философов – а ведь я и сам один из них, – людей, призванных предвидеть, какие знания и практики будут востребованы в будущем. Мне кажется, они не справились со своей задачей – погрязнув в сиюминутной политике, проглядели современность.

Если бы мне предстояло обрисовать коллективный портрет взрослых, включая себя самого, этот портрет получился бы не слишком лестным.

Хотел бы я быть ровесником Девочки с пальчик и ее приятелей: в восемнадцать все еще можно переделать, придумать заново.

Надеюсь, что жизнь мне отпустит еще некоторое время, и я сумею поработать вместе с этими ребятами, которым посвятил свою жизнь, всегда испытывая к ним почтительную привязанность.

II. Школа

Голова Девочки с пальчик

Иаков Ворагинский в своей «Золотой легенде» рассказывает, что во времена гонений на христиан, учиненных императором Домицианом, в Лютеции произошло чудо. Римская армия схватила Дионисия, которого первые христиане Парижа избрали епископом. Он был брошен в тюрьму, подвергнут пытке на острове Сите и приговорен к отсечению головы на холме, который впоследствии получил название Монмартр.

Не пожелав подниматься на вершину холма, ленивая солдатня казнила жертву на полдороге. Голова епископа покатилась на землю. Тогда – о ужас! – обезглавленный Дионисий встал с колен, подобрал голову и, держа ее в руках, продолжил карабкаться вверх по склону. Чудо! Легион в ужасе бежал. Иаков добавляет, что Дионисий задержался у источника, чтобы ополоснуть голову, а затем двинулся дальше, к нынешнему городку Сен-Дени. Теперь он канонизирован.

Девочка с пальчик открывает свой компьютер. Хотя она не помнит этой легенды, ей тем не менее кажется, что перед нею, у нее в руках ее голова, напичканная всевозможными науками и в то же время ясная, – поисковики находят нужные тексты и изображения, а программы обрабатывают бесчисленные данные куда быстрее, чем это могла бы сделать она сама. Там, в отрыве от себя, она держит свою доселе бывшую внутреннюю познавательную способность, подобно тому как святой Дионисий нес в руках свою голову. Девочку с пальчик обезглавили? Случилось чудо?

С недавних пор мы все превратились в святых Дионисиев. Мозг отделился от головы с ее костями и нервными клетками. Компьютер – ящичек у нас в руках – вмещает в себя и приводит в действие то, что мы называли нашими «способностями»: память, причем тысячекратно более мощную, чем наша; воображение, нашпигованное миллионами образов; и даже разум, ведь компьютерные программы могут решить сотни задач, с которыми мы бы в одиночку не справились. Наша голова лежит перед нами, в овеществленном ящике мысли[6].

Что по отсечении головы остается у нас на плечах? Интуиция, изобретательная и неуемная. Знания загружены в ящик, но охота к изобретению по-прежнему с нами. И любопытство: неужели мы обречены быть умными?

Когда появилось книгопечатание, Монтень, как я уже говорил, предпочел ясную голову накопленным знаниям, поскольку их запас, уже объективированный, стоял у него на полках в виде книг. До Гутенберга историкам требовалось знать наизусть сочинения Фукидида и Тацита, те, кто интересовался физикой, заучивали труды Аристотеля и греческих механиков, а те, кто совершенствовался в ораторском искусстве, – сочинения Демосфена и Квинтилиана… Иначе говоря, все они пичкали голову. Способ сэкономить: на запоминание места книги на полке уходит меньше ресурсов памяти, чем на хранение всего ее содержания. Новый способ сэкономить, более радикальный: нет надобности помнить даже место книги – этим занят поисковик.

Отрубленная голова Девочки с пальчик – уже не та, что прежние головы, которым лучше было быть ясными, чем напичканными наукой. Девочке с пальчик больше не нужно усердно трудиться, чтобы приобрести знание – вот оно, тут, перед ней, объективное, коллективное, уже собранное и взаимосвязанное, доступное в любую минуту, десять раз перепроверенное и уточненное. Поэтому она может заняться пустым местом над своей шеей. Там – свежий воздух, ветерок, того лучше – свет, который изобразил Боннб, живописец-академик, на своем полотне с чудом святого Дионисия в парижском Пантеоне. Там обитает новый гений, изобретательный ум, чистая познающая субъективность. Секрет Девочки с пальчик, ее отличие – в этой прозрачной пустоте, за этим ласковым бризом: знание, почти даровое, однако едва уловимое.

Не возвещает ли Девочка с пальчик конец эры знания?

Твердое и мягкое

Как произошла столь радикальная перемена в природе человека? Будучи практичными и склонными к конкретике, мы не можем отрешиться от представления, будто революции имеют дело с осязаемыми вещами: для нас важны орудия – молотки, серпы. Такими же «твердыми» и осязаемыми именами мы называем порой исторические периоды: вспомним промышленную революцию, бронзовый век, железный век, век тесаного камня, век шлифованного камня. На мягкое – знаки – мы, до известной степени слепые и глухие, обращаем меньше внимания, чем на все эти осязаемые, твердые, утилитарные машины.

Однако изобретение письма и, позднее, книгопечатания преобразило культуры и общества сильнее, чем совершенствование орудий труда. Твердое воздействует на вещи, мягкое – на учреждения людей. Техника предполагает и развивает навыки; технология предполагает и развивает гуманитарные науки, публичные собрания, политику и общество. Разве могли бы мы без письменности объединиться в города, сформулировать право, учредить государство, помыслить монотеизм и историю, изобрести точные науки, пайдейю и т. д.? И добиться их сохранения? А без книгопечатания разве сумели бы мы в эпоху Возрождения – так удачно названную – изменить все эти учреждения и объединения? Мягкое организует и объединяет тех, кто орудует твердым.

Мы – дети книги и внуки письменности, поэтому – стоит ли сомневаться? – мы и живем сегодня вместе.

Пространство страницы

Печатный текст сегодня стал частью пространства. Он вторгается в пейзаж и его затмевает. Рекламные плакаты, дорожные указатели, стрелочная разметка улиц и проспектов, расписания поездов на вокзалах, табло на стадионах, бегущие строки в оперных театрах, свитки Торы в синагогах, молитвенники в церквях, библиотеки в кампусах, доски в школьных классах, экраны для презентаций в аудиториях, газеты и журналы: страница властвует над нами и нас направляет. А экран ее воспроизводит.

Земельный кадастр, планы городов, синьки архитекторов, строительные проекты, рисунки публичных интерьеров и приватных покоев подражают своей мягкой регулярной разметкой пагам наших предков – квадратам, засеянным люцерной, наделам земли, исчерченным крестьянским лемехом: борозды уже линовали строчками это нарезанное пространство[7]. Вот вам пространственное единство восприятия, действия, мысли, проекта. Вот вам извечный – не в одну тысячу лет возрастом – формат, столь же понятный для нас, совсем других, людей (по крайней мере, на Западе), как для пчел – шестиугольник.

Новые технологии

Формат страницы настолько – причем безотчетно для нас – над нами властен, что новые технологии пока не сумели от него отказаться. Экран компьютера – который часто и сам открывается, как книга, – аналог страницы. А значит, Девочка с пальчик по-прежнему пишет – всеми десятью пальцами или, на телефоне, только двумя большими. Закончив работу, она спешит ее напечатать. Новаторы соревнуются в совершенствовании новой, электронной, книги, тогда как электроника как таковая все еще подчинена книге, хотя и предполагает нечто совершенно иное, не похожее на трансисторический формат страницы. Это нечто еще предстоит открыть. И Девочка с пальчик нам в этом поможет.

Помню, как я был удивлен несколько лет назад, увидев, как на кампусе Стэнфорда, где я преподаю вот уже тридцать лет, возводятся – по соседству с главным двором, на средства миллиардеров из соседней Силиконовой долины – здания отделения информатики, более или менее такие же (с поправкой на железо, бетон и громадные окна), как и кирпичные корпуса, в которых сто лет как преподают инженерную механику и историю Средневековья. Тот же план, те же коридоры и аудитории: тот же вдохновленный страницей формат. Как будто недавняя революция, по своей силе вполне сравнимая с преобразованиями, которые принесли с собой письменность и книгопечатание, ничего не изменила ни в знании, ни в педагогике, ни в самом университетском пространстве, придуманном с помощью книги и ради нее.

Нет. Новые технологии требуют уйти от пространственного формата, предполагаемого книгой и страницей. А как от него уйти?

Краткая история

Вначале было так: бытовые орудия стали внешним выражением нашей грубой силы. Выйдя из тела, мускулы, кости и суставы нашли свое продолжение в простых механизмах – рычагах и лебедках, которые подражают их действию. Затем наша высокая температура, источник энергии, тоже вышла из организма и нашла свое продолжение в двигателях. И, наконец, теперь новые технологии овеществляют вовне операции нервной системы, мягкие силы – сигналы и коды: познание, по крайней мере, отчасти находит свое продолжение в новом орудии.

Так что же остается над обрубленными шеями святого Дионисия и наших сыновей и дочерей сегодня?

Девочка с пальчик мыслит

Вот что: cogito. Мысль отличается от знания; познавательные процессы – такие, как память, воображение, логическое мышление, геометрия и прочие тонкости, – нашли свое продолжение, вместе с синапсами и нейронами, в компьютере. Мало того: думая и изобретая, я тем самым дистанцируюсь от знания и познавательной деятельности. Я превращаюсь в пустоту, в этот неосязаемый воздух, в эту душу, чьи слова несет ветер. Моя мысль еще мягче этой овеществленной мягкости; я изобретаю не иначе, как смыкаясь с пустотой. Меня теперь можно узнать не по голове с ее богатой начинкой или характерным когнитивным профилем, а по ее бесплотному отсутствию, по прозрачному свету, струящемуся из обрубка шеи. По этому ничто.

Возьмись Монтень объяснить, каким способом голова может достичь совершенства, он бы обвел контур, который нужно чем-то заполнить, и напичканная голова бы вернулась. Сегодня и такая, пустая, голова сразу отскакивает в компьютер. Не в том дело, что она должна быть заменена другой. Не стоит страшиться пустоты. Вперед, смелее… Знание и его форматы, познание и его методы, бесконечные разъяснения и восхитительные синтезы, выставлявшиеся моими предшественниками, словно защитный панцирь, в подстраничных примечаниях и пространных библиографических указателях, пренебрежение которыми мне ставят на вид, – все это валится под ударом меча, опущенного палачами святого Дионисия, в электронный ящик. Но от всего этого отделяется странное, какое-то дикое ego, с невинным и простодушным ничтожеством летящее в пустоту. Изобретательный ум измеряется отдаленностью от знания.

Изменился субъект мышления. Нейроны, которые поддерживают белое пламя над обрубленной шеей, уже не те, что пробуждались в головах наших предков письмом и чтением, а теперь стрекочут в компьютере.

Отсюда – новообретенная автономия мысли, спутники которой – раскованные движения тела и гомон.

Голоса

До сегодняшнего утра преподаватель в классе или аудитории передавал знание, которое отчасти уже содержалось в книгах. Он оглашал написанное, читал со страницы-источника. Если он изобретал что-то новое, – а это редкость, – на следующий день появлялась страница в сборнике. В общем, он был глашатаем на трибуне кафедры. И вещал, требуя тишины. Теперь это невозможно.

Поднимающаяся в детстве, в подготовительных и начальных классах, в средней школе волна болтовни нарастает, как цунами, и достигает пика в студенческих аудиториях, которые сегодня – впервые в истории – наводнены гулом, заглушающим извечный голос книги. Это явление настолько обыденное, что его уже не замечают. Девочка с пальчик не читает книг и не желает слушать озвученный текст – как собачка со старинной рекламы, не узнающая хозяйский голос. Вынужденно молчавшие в течение трех тысячелетий, ныне Девочка с пальчик и ее сестры и братья составляют немолчный хор, гудящий, перекрывая глас текста.

Почему она болтает заодно с друзьями-балаболами? Потому что знание, оглашаемое с кафедры, и так у всех уже есть. Без упущений. Под рукой. В сети, в Википедии, доступное где угодно. Разжеванное, удостоверенное, проиллюстрированное, выверенное не хуже, чем в лучшей энциклопедии. Никому больше не нужны глашатаи былых времен, исключая тех – редких, на вес золота, – которые говорят что-то новое.

Эра знания кончилась.

Спрос и предложение

Этот новый хаос, как всякая суматоха бестолковый, предвещает коренной переворот – сначала в педагогике, а затем и в политике вообще. До недавнего времени преподавание было предложением. Монопольному, самоценному, ему не было нужды прислушиваться к потребностям и веяниям спроса. Вот знание, собранное на книжных страницах, – говорил глашатай, и показывал, зачитывал, объявлял его. Если вам оно требуется – слушайте, а потом читайте. В любом случае – соблюдайте тишину.

Предложение, таким образом, требовало молчать, причем дважды.

Теперь с этим покончено. Болтовня отвергает предложение, заявляя, изобретая, выдвигая новый спрос – на новое знание. Переворот! Мы, преподаватели, привыкшие говорить, стали слушателями: мы прислушиваемся к хаотичному и неразборчивому гулу неуемного спроса студентов, которых раньше никто не спрашивал, так ли уж им нужно то, что предлагается.

Почему Девочка с пальчик теряет интерес к словам преподавателя-глашатая? Потому что, когда знания предлагаются повсеместно, в любое время, в несметном количестве, одно конкретное и частное предложение становится смехотворным. Когда за редким, сокровенным знанием нужно было куда-то идти, это был вопрос выбора. А теперь, доступное, оно имеется в избытке, под рукой, в том числе и малыми порциями, которые Девочка с пальчик может носить в кармане, вместе с носовым платком. Волна доступа к знаниям так же высока, как и волна болтовни.

Предложение без спроса осталось в прошлом. Колоссальное предложение, явившееся ему на смену, с готовностью течет навстречу спросу. Это происходит в школе, и, я бы сказал, это же будет происходить в политике. Эра специалистов кончилась?

Завороженные

Приникнув мордой и ушами к рупору, собачка, завороженная звуком, застыла без движения. Приученные с малых лет быть тише воды, ниже травы, мы, дети, пускались в долгую карьеру усидчивых, неподвижных, тихих тел за партами. Вот наше прежнее имя: завороженные. Как чистые листы, мы безропотно повиновались учителям, а главное – знанию, которому учителя безропотно повиновались и сами. И для них, и для нас знание было суверенным и непререкаемым. Добровольное подчинение ему никому и в голову бы не пришло подвергнуть анализу. На некоторых знание даже наводило ужас, мешая им учиться. И то были не дураки, а просто запуганные дети. Стоит вникнуть в этот парадокс: если для чего и нужно было устрашение со стороны знания, так это для того, чтобы его не поняли и оттолкнули, хотя оно желало обратного.

Философия даже заговаривала об Абсолютном Знании – со звучных прописных букв. Перед ним требовалось преклоняться, как наши предки преклонялись перед абсолютной властью монархов божьей милостью. Демократии знания никогда не существовало. Не то чтобы знание сулило власть, но оно требовало телесного смирения, в том числе и от тех, кто им обладал. Тон задавал своим согбенным, образцово самоотверженным телом сам преподаватель, указывая на отсутствующий абсолют, на недоступный идеал. И завороженные тела не двигались.

Сформированное страницей, пространство школ, коллежей, кампусов формировалось заново этой иерархией, выраженной в телесной дисциплине. Молчание и кротость. Единодушная сосредоточенность на кафедре, откуда обращается с требованием тишины и неподвижности оратор, повторяет в педагогике подчиненность суда фигуре судьи, театра – сцене, королевского двора – трону, церкви – алтарю, жилища – очагу и т. д.: подчиненность множества – одному. Все эти институты-пещеры были уставлены тесными рядами сидений для неподвижных тел. Таким был и суд, вынесший смертный приговор святому Дионисию. Но эра актеров кончилась?

Освобождение тел

Новость: с тех пор как знание легкодоступно, у Девочки с пальчик, как и у всех остальных, его полные карманы – вперемешку с носовыми платками. Тела вольны покинуть Пещеру, где их цепями приковывали к стульям императивы внимания, молчания и самоотверженности. Несмотря на призывы вернуться на свои места, их уже не удержать. Урок сорван, скажет кто-то.

Нет. В прежние времена пространство аудитории строилось как силовое поле с центром притяжения на подиуме, в фокальной точке кафедры – power point[8], иначе и не скажешь. Здесь концентрировалось знание, падавшее почти до нуля по мере отдаления. Теперь знание распределено повсюду, оно носится в однородном, нецентрализованном, ничуть не стесняющем движения пространстве. Прежний лекционный зал мертв, даже если его все еще видят и строят таким же, даже если общество спектакля все еще пытается его навязать.

Тела приходят в движение: перемещаются, жестикулируют, зовут друг друга, общаются и охотно обмениваются содержимым своих карманов. Вместо тишины – болтовня, а вместо покоя – суматоха? Да нет, просто Девочки и Мальчики с пальчик, бывшие узники тысячелетней Пещеры, сбросили цепи, заставлявшие их сидеть смирно, закрыв рты.

Мобильность: водитель и пассажир

Централизованное (фокализованное) пространство класса или аудитории можно представить и в виде транспортного средства – поезда, автомобиля, самолета: пассажиры сидят рядами в вагоне или салоне, а водитель, кто бы он там ни был, везет их к знаниям. Взгляните на такого пассажира – он сидит, развалившись в кресле, выпятив живот, взгляд его мутен и рассеян. Машинист, напротив, активен и собран. Он склонился вперед и вытянул руки к рулю.

Когда Девочка с пальчик пользуется компьютером или мобильным телефоном, ее тело должно быть напряженным, активным телом водителя, а не расслабленным телом пассажира: это спрос, а не предложение. Она склоняется, а не лежит кверху пузом. Попробуйте-ка затащить эту маленькую личность в аудиторию: привыкшее к вождению, ее тело недолго просидит в пассажирском кресле. Отлученная от руля, она будет проявлять активность. Шуметь. Дайте ей в руки компьютер, и она вновь примет позу пилота.

Теперь все – водители, все – в движении. В театре не осталось зрителей – он полон актеров. В суде нет судей – одни ораторы перекрикивают друг друга. В церкви нет священника – зато все больше проповедников. В аудитории нет учителей – все сами учителя друг другу… И на политической арене тоже скоро не останется решающих сил – их место займут решительные голоса.

Кончается эра решающих.

Иноучение[9]

Девочка с пальчик ищет и находит знание в своей машине. Еще недавно бывшее редкостью, оно делилось, дробилось, нарезалось. Научные классификации отводили каждой дисциплине свою страницу, свою часть, свой раздел, свой корпус, свою лабораторию, свою библиотеку, свои зоны влияния, своих представителей, объединенных в свою корпорацию. Знание подразделялось на секты, а реальность – рассыпалась осколками.

Река, например, исчезала, растекаясь по руслам географии, геологии, геофизики, гидродинамики, кристаллографии аллювиев, биологии рыб, галиевтики, климатологии… – а ведь еще есть агрономия орошаемых земель, история приречных городов и соперничества за контроль побережий, а также пешеходные мостки, баркаролы и «Мост Мирабо»… Смешав, объединив в едином сплаве эти обломки, создав из разрозненных ручьев живое течение, доступность знания могла бы вернуть реке полноводность и снова сделать ее обитаемой.

Но как слить воедино подразделения, стереть границы, собрать вместе страницы, уже обрезанные каждая в свой формат, объединить университетские программы, связать между собой аудитории, состыковать два десятка факультетов, сделать так, чтобы специалисты самого высокого уровня, каждый из которых считает правильным свое определение интеллекта, нашли между собой общий язык? Как преобразовать пространство кампуса, созданного по образцу укрепленного лагеря римской армии – так же расчерченного регулярной сеткой улиц с когортой/факультетом или плацем/газоном в каждом квадрате?

Ответ: прислушавшись к гвалту спроса, к миру и его жителям, доверившись новым телодвижениям, попробовав разгадать будущее, которое несут с собой новые технологии. А как провернуть все это?

Разнородность против упорядоченности

Иными словами, как – о, парадокс! – отобразить броуновские движения? По крайней мере, можно подобраться к ним серендипным[10] методом Аристида Бусико.

Создатель универмага «Бон Марше», Бусико первым делом разложил товары для продажи по стеллажам и полкам. Все вещи заняли свои места, учтенные и расклассифицированные, – как ученики за партами или как римские легионеры в своем лагере. Между прочим, термин «класс» обозначал когда-то армию, выстроенную сомкнутыми рядами. Поскольку этот большой магазин – для дамского счастья такой же универсальный, как университет для тех, кто находит удовольствие в учебе, – предлагал все, о чем только может мечтать потребитель: продукты питания, одежду, косметику и т. д., успех не заставил себя ждать, и Бусико сделал состояние. Роман, который Эмиль Золя посвятил этому изобретателю, рассказывает о его разочаровании, о периоде, когда торговый оборот достиг потолка и перестал увеличиваться.

Но однажды утром его озарило – он наплевал на разумную упорядоченность и устроил из магазинных аллей лабиринт, а из полок хаос. Придя за пореем для бульона и поневоле, вернее, по воле искусно запланированного случая, пересекая отдел вещей из шелка и кружева, будущая бабушка Девочки с пальчик покупала помимо овощей комплект белья… Продажи вновь пошли вверх.

Разрозненность обладает достоинствами, которые неведомы разуму. Практичный и оперативный, порядок может оказаться сковывающим. Он помогает движению, но в конце концов его останавливает. Действуя по плану – а можно ли действовать без него? – трудно совершить открытие. Беспорядок, напротив, дышит, как разболтанный механизм. А ведь зазор, неуверенность способствует изобретению. Как раз такой зазор остался между шеей и отрубленной головой.

Всмотримся в игры Девочки с пальчик, прислушаемся к серендипной интуиции Бусико, которую взяли на вооружение вслед за ним все магазины мира: откажемся от научной классификации и разместим физический факультет рядом с философским, лингвистический – напротив математического, а химический – по соседству с экологическим. Изрубим все на мелкие кусочки и перемешаем, чтобы столкнулись нос к носу ученые из разных сфер, говорящие на разных языках… Так они смогут путешествовать, не уходя с работы. Рациональный лагерь римской армии, разрезанный на четыре части двумя перпендикулярными линиями и поделенный на квадратные когорты, сменит пестрая мозаика – калейдоскоп, маркетри, винегрет.

Иноучащийся уже помышлял в свое время о пестром, разнообразном, узорчатом, переливчатом, лоскутном, звездчатом – реальном, как пейзаж – пространстве университета… Если раньше, чтобы достичь другого, нужно было ехать за тридевять земель, а чтобы не замечать его, достаточно было просто оставаться дома, теперь другой сам тут как тут – от него не уйдешь.

Изобретателями становятся те, кто бросает вызов классификации и сеет, доверяясь любым ветрам, тогда как псевдорациональные методы никогда не дают плодов. Как расчертить страницу заново? Отбросив порядок разума: если порядок и нужен, то безрассудный. Нужно изменить разум. Изобретение – единственный подлинно интеллектуальный акт. Так углубимся же в лабиринт микросхем. «Да здравствуют Бусико и моя бабушка!» – восклицает Девочка с пальчик.

Абстрактное понятие

А как быть с понятиями, которые порой так трудно определить? Скажи-ка мне, что такое красота. Девочка с пальчик отвечает: красивая женщина, красивая кобылица, красивая заря… Стоп-стоп-стоп, я тебя спрашиваю о понятии, а ты мне сыпешь примерами. Женщин и кобылиц можно перечислять до бесконечности!

Выходит, абстрактная идея – это способ грандиозной экономии, предоставляемый мыслью: красота обнимает все множество красавиц, подобно тому как геометрическая окружность содержит бесконечные мириады кругов. Мы не смогли бы ни написать, ни прочитать ни книги, ни даже страницы, если бы нам нужно было перечислять всех красавиц и все круги, в огромном – несметном – количестве. Как я могу понять, где начинается и где заканчивается страница, без идеи, останавливающей это бесконечное перечисление? Абстракция служит пробкой.

Но нужна ли она в нынешних условиях? Наши машины считают так быстро, что могут учесть сколько угодно частностей, отметить все своеобразное. Рискнув допустить, что свет все еще годится на роль образа познания, я бы сказал, что, если для наших предков в нем была важна ясность, то для нас куда ценнее скорость. Поисковик порой с успехом заменяет абстракцию.

Изменился не только субъект мышления, как было сказано выше, но и его объект. Понятие уже не является для нас необходимым. Иногда оно требуется, но только иногда. Отныне рассказам, примерам, частностям, отдельным вещам мы можем отдать столько внимания, сколько нужно. Это новшество, не только практическое, но и теоретическое, возвращает достоинство описательным и конкретным знаниям. В свою очередь, знание делится своим авторитетом с возможным, случайным, единичным. Еще одна иерархия рушится. Математик, став специалистом по хаосу, уже не может презирать естественные науки, которые вовсю работают с мешаниной на манер Бусико и требуют комплексного преподавания, ибо аналитический разрез убивает живую реальность. Повторюсь: порядок разума полезен, но кое в чем он устарел и уступает место новому порядку, ценящему конкретное и единичное, похожему на лабиринт, как и природа, – рассказу.

Архитектор ломает привычные подразделения кампуса.

Пространство свободной циркуляции, разноголосица, мобильность, классы без классификации, гетерогенные смешения, серендипные изобретения, скорость света, новые субъекты и объекты, поиск нового разума… Ни один из кампусов мира – все таких же упорядоченных, сверстанных постранично, классически рациональных, похожих на римский военный лагерь – не годится для подобной передачи знания, которой предана с сегодняшнего утра, телом и душой, юная Девочка с пальчик.

Святой Дионисий усмиряет легион.

III. Общество

Похвала взаимной оценке

Как, Девочка с пальчик будет ставить баллы своим преподавателям? Недавно глупейший спор на эту тему взбаламутил всю Францию. Я издалека изумлялся происходящему. Мне вот уже сорок лет студенты иностранных университетов ставят оценки. И меня это ничуть не смущает. Почему? Да потому, что и без всякой регламентации присутствующие на занятиях всегда оценивают преподавателя. Раньше в аудиториях было многолюдно, а сегодня – если пришло больше трех-четырех студентов, это уже количественное одобрение. Много значит и внимание: слушают студенты или шумят. Красноречию – которое само себе причина – нужна тишина в аудитории, а та красноречием и порождается.

И к тому же всем приходится считаться с их оценкой: влюбленному – с молчанием возлюбленной, коммерсанту – с возгласами клиентов, массмедиа – с рейтингами, врачу – с числом пациентов, политику – с поддержкой избирателей. Это элемент любого управления.

Изгнанный под давлением жалостливых мамаш и психологов из школы, оценочный бум охватил гражданское общество. Публикуются рейтинги продаж, присуждаются Нобелевские премии, Оскары и кубки из поддельных металлов, составляются рейтинги университетов, банков и предприятий, оцениваются даже государства, некогда суверенные. И вы, читатель, переворачивая страницу, ставите мне оценку.

Некий двуликий демон заставляет нас признавать что-то плохим, а что-то хорошим, что-то невинным, а что-то вредным. Трезвый взгляд проводит, скорее, другое различие – между умирающими остатками старого мира и ростками нового. Что сегодня намечается, так это переворот, устанавливающий равноправную циркуляцию оценивающих и оцениваемых, их своего рода взаимослияние. В самом деле, люди более или менее верили, что все течет сверху вниз, от кафедры к рядам аудитории, от избранников к избирателям – что в истоке появляется предложение, а в нижнем течении его проглатывает спрос. Что есть некие гигантские облака – большие библиотеки, большие начальники, министры, государственные деятели, – проливающие дождь благодеяний на сирых и убогих, якобы ни на что не способных. Быть может, сейчас, у нас на глазах, эта эра заканчивается – на рабочих местах, в больнице, на дороге, в коллективе, на общественном месте, везде.

Освободившись от полупроводников – в смысле, от описанных только что асимметричных отношений, – новый ток звучит почти музыкальным многоголосием оценок[11].

Похвала Хамфри Поттеру

Хамфри Поттер, парнишка из Бирмингема, будто бы соединил бечевкой паропроводящий канал паровой машины и клапаны, открывать и закрывать которые он должен был собственноручно. Избавив себя от скучной работы, чтобы пойти поиграть, он покончил со своим рабством и в то же время открыл принцип обратной связи. Эта история, правдивая или вымышленная, возносит хвалу скороспелости гения, но, по-моему, она, скорее, свидетельствует о наличии у рабочих сколь угодно низшего звена весьма отточенной и специализированной компетенции, проявляющейся, даже если далекие руководители спускают им, якобы некомпетентным, распоряжения, требующие беспрекословного исполнения. Хамфри Поттер – одно из боевых прозвищ Девочки с пальчик.

Презумпция некомпетентности звучит в самом слове «служащий», одном из названий трудящегося: в самом деле, человека своевольно ставят на службу чему-либо, эксплуатируют. Как больной низводится до уровня органа, который нужно починить, студент – до уровня уха, в которое нужно влить знания, или покорного кормлению рта, так же и рабочий низводится до положения управляемой машины – лишь немногим сложнее станка, за которым работает он сам. Так было до сих пор: вверху – глухие рты, внизу – немые уши.

Да здравствует взаимный контроль! Восстановив полноту лиц на обоих уровнях, лучшие предприятия отдают рабочему центральное место в принятии практических решений. Вместо того чтобы выстраивать логистические потоки и управление сложной системой пирамидально, что лишь дополнительно усложняет ее наслоениями инструкций, они позволяют Девочке с пальчик контролировать на месте свою деятельность – так проще отслеживать и отлаживать сбои, так легче находить технические решения, так лучше для производительности – и проверять работу своих опекунов, в данном случае начальников, а шире – врачей и политиков.

Поминки по труду

Девочка с пальчик ищет работу. А когда находит, все равно продолжает поиски: она знает, что в любой момент может потерять место, на которое недавно устроилась. Мало того, в общении с коллегами она отвечает не столько так, как того требует вопрос, сколько так, чтобы не потерять работу. Вошедшая в обычай, эта ложь мешает всем.

Девочке с пальчик скучно на работе. Столяр, ее сосед, некогда получал с лесопилки, стоявшей посреди леса, необработанные доски. Долго сушил их, а затем изготавливал из своего драгоценного материала табуреты, столы или двери – что заказывали. Теперь, тридцать лет спустя, он получает с завода готовые окна и вставляет их сотнями в стандартные проемы многоквартирных комплексов. Ему скучно. Ей тоже. Интерес работы капитализируется наверху, в проектных бюро. Ведь капитал – это не только концентрация денег, но и воды в запрудах, руды под землей, интеллекта в промышленных банках, далеких от промышленности. Всеобщая скука – следствие этой концентрации, узурпации, кражи интереса.

Вертикальный рост производительности труда, который мы наблюдаем с 1970 года, вкупе с вертикальным же демографическим всплеском в масштабе мира делает труд редкостью. Скоро им смогут побаловать себя разве что аристократы. Похоже, труд, рожденный в горниле промышленной революции, по образу монастырских богоугодных дел, сегодня мало-помалу умирает. На глазах Девочки с пальчик поредели ряды синих воротничков, а теперь и белые вытесняются новыми технологиями. Не должен ли труд исчезнуть и потому, что его продукты, наводняющие рынки, сплошь и рядом вредят окружающей среде, загрязняемой выбросами машин, с помощью которых они производятся и транспортируются? Труд зависит от источников энергии, а их эксплуатация опустошает и портит природу.

Девочка с пальчик мечтает о новом труде, целительном для природы и благодарном – не только в смысле зарплаты (иначе она бы назвала его просто выгодным), но и в смысле счастья – для самих трудящихся. В общем, она ищет виды деятельности, не отравляющие ни планету, ни людей. Французские утописты XIX века, которых не воспринимали всерьез, считая мечтателями, между тем мыслили в направлении, противоположном тому, которое завело нас в этот двойной тупик.

Поскольку все теперь индивиды и вся жизнь общества крутится вокруг работы, даже встречи и личные дела, ничего общего с ней не имеющие, Девочка с пальчик рассчитывала найти в работе себя. А нашла одну скуку. Она пытается представить общество, построенное не на принципе труда. Но на каком тогда? И кто вообще спрашивает ее мнения?

Похвала больнице

Она вспоминает один случай, происшедший с ней в крупной больнице. Войдя в ее палату без стука, в сопровождении безропотных особей женского пола, врач-патрон, словно альфа-самец – пример из животного мира напрашивается сам собой, – облагодетельствовал свое стадо громогласной речью, произнесенной спиной к Девочке с пальчик, лежавшей в койке и остро ощущавшей свою некомпетентность. Как и на учебе, как и на работе. Попросту говоря, ее держали за дурочку.

Хромому, ущербному – по-латыни имбецилу – нужна палка, чтобы стоять, bacillus (отсюда, кстати, наши «бациллы»). Встав на ноги, подлечившись, Девочка с пальчик заявляет на манер Эдипа-разгадчика: палка нужна гоминиду чем дальше, тем меньше. Он и сам может стоять на ногах.

Но вот что я на это скажу. Государственные больницы в крупных городах оборудованы специальными залами для каталок и инвалидных кресел. Они есть в отделениях скорой помощи (для ожидающих приема), у кабинетов МРТ и других исследований (для привезенных и ожидающих возврата в палату), у операционных (для ожидающих наступления анестезии и пробуждения от нее) и т. д. Время ожидания длится от часа до десяти. Ученые, богатые, сильные мира сего, не избегайте этих мест муки, жалости, гнева, тоски, криков, слез, ожесточения, иногда молитв, мольбы зовущих ту, что не зовет, и оплакивающих тех, кто не отвечает, тревожного молчания одних, смятения других, смирения большинства, и еще – благодарности… Тот, кто не присоединит свой голос к этому нестройному хору, будет, конечно, понимать, что он страдает, но никогда не поймет, что значит «мы страдаем», не изведает общего лепета в прихожей помощи и смерти, в этом чистилище, где все ждут решения своей участи, боясь и надеясь. Если вы задаетесь вопросом «что есть человек?», то здесь, среди этого гула, вы дадите, услышите, узнаете ответ. Любой философ глух, пока он этого не слышал.

Вот зов глубин, голос человека, заглушаемый нашими речами и досужей болтовней.

Похвала человеческим голосам

Этот зов слышен не только в школах и больницах, он складывается не только из болтовни Девочек с пальчик в классе и всхлипов больных в палате ожидания. Им полнится все пространство. Учителя сами болтают во время педсовета; интерны спорят о своем, пока вещает патрон; солдаты шепчутся, пережидая речь генерала; горожане, собравшись на площади, галдят, заглушая казенную речь, которую обрушивает им на головы мэр, депутат или министр. Назовите, ехидно замечает Девочка с пальчик, хоть одно сборище взрослых, которое не шумело бы, чтобы развлечься.

Трескотня массмедиа и гвалт рекламы, щедро приправленные музоном, тщетно пытаются заглушить навязчивым шумом и усыпить изощренным дурманом эти реальные голоса, а заодно и виртуальные – те, что звучат в блогах и социальных сетях, составляя хор, сравнимый по численности с населением планеты. Впервые в истории становится слышен всеобщий голос. Пространство и время гудят человеческой речью. Несущие ее сети врываются даже в покой деревень, где тишину лишь изредка нарушали сирена и колокол – закон и религия, дети письма. Феномен столь общий, что его и не замечаешь, этот новый гул, смесь выкриков и реплик, частных и публичных, не исчезающих, реальных и виртуальных, этот хаос, заглушаемый моторами и динамиками непоправимо состарившегося общества спектакля, повторяет в большем масштабе цунами, что накрыло классы и аудитории. Или, вернее, сам повторяется в нем уменьшенным.

Не возвещают ли эти детские лепеты, эти немолчные гомоны мира наступление новой эры – второй эры устной речи и вместе с тем небывалой эры виртуального письма? И не поглотят ли ее волны эру страницы, сформировавшую нас? Мне поступь новой вокальной эры, растущей из виртуального, слышится уже давно – как всеобщее требование слова, подобное тому, более частному, что исходит от Девочек с пальчик в школах и университетах, от пациентов в больницах, от трудящихся на предприятиях. Все хотят говорить, все общаются друг с другом в бесчисленных сетях. Эта голосовая ткань под стать Всемирной паутине: они гудят в лад. Вслед за демократией знания, уже воцарившейся там, где старая педагогика исчерпала себя и сменяется новой, нас ждет небывалая демократия в общей политике, которая тоже вскоре заявит о себе. Политическое предложение, сконцентрированное в массмедиа, умирает. Нарастает – и наступает – огромный политический спрос, пусть неспособный еще заявить о себе. Голос вписывался в крохотную клетку бюллетеня, молча и тайком; отныне он шумным потоком разливается по всему пространству. Голос голосует непрерывно.

Похвала сетям

Девочка с пальчик критикует отцов. Вы упрекаете меня в эгоизме, но кто подал мне пример? Ругаете за индивидуализм, но кто меня ему научил? Вы сами-то можете играть в команде? Да вы даже в паре жить неспособны – ведь вы разводитесь. А организовать устойчивую политическую партию можете? Да посмотрите, в какой рутине вы увязли… Можете сформировать сплоченное правительство? Можете преуспеть в командном спорте? Да вам бы только наслаждаться зрелищем: вот вы и нанимаете легионеров, еще не разучившихся действовать и жить сообща. Старые коллективы уходят: распадаются братства по оружию, вере, родине, распадаются профсоюзы и семьи. Остаются группы влияния – постыдные помехи на пути демократии.

Вы посмеиваетесь над нашими социальными сетями и над новым значением слова «друг». А вам удавалось создать группы, близкие по численности к населению Земли? И что такого в виртуальном общении? Во всяком случае, так не ранишь другого при столкновении. Да вы просто боитесь, что из этого вырастут новые политические формы – и сметут прежние, устаревшие.

Устаревшие и такие же виртуальные, как и мои, продолжает Девочка с пальчик, внезапно оживляясь. Армия, нация, церковь, народ, класс, пролетариат, семья, рынок… – все это абстракции, парящие над головами, точно картонные фетиши. Говорите, они существуют во плоти? Ну да, отвечает Девочка с пальчик, только вместо того чтобы жить, их человеческая плоть мучится и гибнет. Бесчеловечные, эти объединения требовали от каждого жертвовать своей жизнью. Казненные мученики, забитые камнями женщины, сожженные заживо еретики, так называемые ведьмы, преданные костру, – вот вам церковь и правосудие. Тысячи могил неизвестных солдат на воинских кладбищах, которым лишь изредка придет поклониться горстка чинуш, длинные списки имен на памятниках погибшим – в 1914–1918 годах чуть ли все крестьянство, – вот вам отечество; лагеря уничтожения и гулаг – вот вам безумная расовая теория и классовая борьба. Что до семьи, то в ней совершается половина всех преступлений – женщины гибнут от рук мужей или любовников ежедневно. И наконец, рынок: более трети людей на Земле голодает – каждую минуту умирает по Девочке или Мальчику с пальчик, в то время как обеспеченная часть человечества сидит на диете. Даже благотворительность в вашем обществе спектакля соразмерна числу предъявленных трупов, даже ваша литература замешана на криминальных сводках, потому что для вас хорошая новость – это не новость. За каких-то сто лет сотни миллионов людей умерли не своей смертью.

Этим объединениям, названным по всякого рода абстрактным виртуальностям, кровавую славу которых воспевают исторические книжки, этим ненасытным ложным божествам я предпочитаю нашу имманентную виртуальность, которая, как и Европа, не требует ничьей смерти. Мы больше не желаем замешивать сообщества на крови. Во всяком случае, такой плоти виртуальность уж точно чужда. Не ставить условием коллектива истребление другого и самоистребление – так требует наше будущее, верное жизни, наперекор вашим истории и политике, основанным на смерти.

Так говорила Девочка с пальчик, пылко.

Похвала вокзалам и аэропортам

Прислушайтесь, продолжает она, к шуму толп, перетекающих с места на место. Следуя за наживой, плодами, изменениями климата, homo sapiens – с первых своих шагов homo viator – без конца мигрировал до тех недавних пор, когда на планете не осталось неизведанных земель. С изобретением всевозможных двигателей путешествий стало так много, что изменилось само восприятие среды обитания. Страны вроде Франции быстро превратились в города со своим метро – высокоскоростными железными дорогами, и со своими улицами – автобанами. С 2006 года авиакомпании перевозят по трети человечества в год. Через аэропорты и вокзалы протекают такие массы людей, что они все больше напоминают пропускные мотели.

Сопоставив по времени свои перемещения, сможет ли Девочка с пальчик сказать, в каком городе она живет и работает, к какому сообществу принадлежит? Ее квартиру в столичном пригороде отделяет от центра и аэропорта расстояние, на преодоление которого уходит столько же времени, сколько и на заграничный перелет по одному из множества направлений: иными словами, она живет в конурбации, простирающейся далеко за пределы ее города и страны. Как охарактеризовать ее местожительство? Сжавшееся и расширившееся одновременно, оно ставит перед нею политический вопрос, ведь слово «политика» отсылает к городу. Гражданкой какого города она является? У нее новое, неопределенное гражданство! Кто, какого рода-племени человек может быть ее представителем, если она и сама толком не знает, где живет?

В школе, в больнице, в компании людей самого пестрого происхождения, на работе, в дороге с попутчиками-иностранцами, на переговорах с переводчиками, да и просто на улице с ее разноязыкой толпой – всюду ее окружает людское смешение, аналогичное тому смешению культур и знаний, что знакомо ей и в учебе. Метаморфозы, преобразившие место, отражаются и в мировой демографической динамике: Запад сжимается под натиском Азии и Африки. Человеческие потоки текут подобно рекам, в водах которых – пусть у каждой из них есть свое имя – сливаются десятки притоков. Пространство, в котором живет Девочка с пальчик, похоже на пестрый ковер, она сама собирает его, как разноцветную мозаику. Ее взор заворожен этим калейдоскопом, в ушах гудит хаотичный хор голосов и смыслов, обещающий все новые перемены.

Конец презумпции некомпетентности

Пользуясь устаревшей презумпцией некомпетентности, общественные и частные институты – власти и бюрократия, массмедиа и реклама, технократия, промышленность и политика, университеты, даже порой наука… – обрушивают всю свою мощь на широкую общественность, на всех этих «ущербных», презираемых каналами распространения спектакля. Но вместе с себе подобными, которых они считают компетентными, да, впрочем, и сами все больше уверенные в себе, анонимные Девочки и Мальчики с пальчик в один нестройный голос заявляют, что все эти динозавры, гигантские лишь потому, что они вот-вот вымрут, просто не замечают появления новых компетенций. Вот так.

Девочка/Мальчик с пальчик – то есть, под принятым мною кодовым именем, студентка или пациент больницы, рабочий или служащая, подопечный, путешественник или избирательница, взрослый или юноша, ребенок, потребитель, одним словом, анонимный представитель общества, тот, кого раньше называли гражданином или гражданкой, – зайдя на какой-нибудь хороший сайт в интернете, вполне может знать столько же или даже больше об обсуждаемой теме, о принимаемом решении, о предложенной информации, о том, что нужно ей или ему, и т. д., чем учитель, директор, журналист, руководитель, большой начальник, избранный чиновник, даже президент, вознесенный на вершину спектакля и поглощенный своей славой. Сколько онкологов признается, что блоги женщин, больных раком груди, оказались для них полезнее учебы. Сколько биологов пользуется сведениями австралийских фермеров, описывающих в сети повадки скорпионов, или экскурсоводов по пиренейским паркам, рассказывающих о миграции серн. Общедоступность информации вносит симметрию в образование, заботы, труд; слушание и речь становятся совместимы; айсберг вековой иерархии переворачивается, предоставляя свободу двусторонней циркуляции. Коллектив, боязливо скрывавший свою виртуальность за монументальной смертью, уступает место коннективу, виртуальному вполне откровенно.

На последних курсах, примерно лет в двадцать, я стал эпистемологом – начал, проще говоря, изучать научные методы и выводы, пытаясь иногда судить о них. В те времена нас таких было в мире немного, и мы переписывались. С тех пор минуло полвека, и теперь любой Мальчик с пальчик с улицы рассуждает об атомной энергии, суррогатном материнстве, ГМО, химии и экологии. Сегодня все эпистемологи, хотя лично я уже не претендую на это имя. Воцарилась презумпция компетентности. И не смейтесь, говорит Девочка с пальчик: когда пресловутая демократия дала всем право голоса, она пошла против мнения тех, кто не хотел мириться с равноправием умных и глупцов, невежд и ученых. Этот же аргумент можно повторить и теперь.

Перечисленные мною выше крупные институты, по-прежнему составляющие все декорации, а к тому же и занавес того, что мы продолжаем называть обществом, хотя оно сузилось до размеров сцены и с каждым днем приближается к порогу минимальной плотности, даже не пытаясь обновить спектакль и закармливая публику – впрочем, далеко не тупую – посредственностью, так вот, эти крупные институты, как я люблю повторять, сродни звездам, чей свет все еще доходит до нас, хотя по расчетам астрофизики они давным-давно погасли. Безусловно, впервые в истории публика, индивиды, лица, прохожие, еще недавно считавшиеся «случайными», – короче говоря, Девочка с пальчик и ее друзья – смогут, уже могут располагать такой же мудростью, наукой, информацией, как и означенные динозавры, чьей энергетической ненасытности и производственной скупости мы все еще служим, как покорные рабы. Мало-помалу эти разрозненные монады организуются, как схватывается майонез, и одна за одной примыкают к новому корпусу, никак не связанному с напыщенными и обреченными мегаинститутами прошлого. Когда это медленное сгущение достигнет искомого уровня и, словно вышеупомянутый айсберг, перевернется, мы скажем, что ничто не предвещало случившегося.

Переворот касается и полов: в последние десятилетия всюду – в школе, в больнице, в промышленности – торжествуют женщины, более работоспособные и целеустремленные, чем надменные доминирующие самцы, на поверку оказывающиеся слабаками. Поэтому я и назвал книгу «Девочка с пальчик». Переворот касается и культур: интернет способствует множественности выражений и обещает легкий автоматический перевод, хотя мы только-только выходим из эры гегемонии одного языка, которая унифицировала высказывания и мысли, сея посредственность и сковывая новаторство. Словом, переворот отменяет все концентрации, даже промышленные, даже языковые, даже культурные, в пользу широких, множественных и сингулярных распределений.

Найдена, наконец, всеобщая система оценок и нотная грамота; найден всеобщий голос для всеобщей демократии. Созданы все условия для новой весны Запада… Только вот власти противятся ей, используя вместо силы дурман. Вот пример из повседневной жизни: вещи теряют свои имена, сдаваясь именам марок. Так происходит с любой информацией, и в том числе в политике, разворачивающейся на ярко освещенных аренах, где сражаются тени, никак не связанные с реальностью. Иными словами, общество спектакля требует уже не кровопролитной борьбы на баррикадах, а героической дезинтоксикации, самоочищения от отупляющих наркотиков, которыми оно нас накачивает…

Похвала мозаике

…стремясь сохранить прежнее положение вещей и разыгрывая карту простоты: как совладать с нарастающей сложностью, которую предвещают множащиеся голоса, пестрый и нестройный хор, хаос? Да как обычно: как рыба, которая, угодив в сеть, начинает биться, ища выход, и лишь сильнее запутывается; как муха, которая, снуя туда-сюда, сама обматывает себя паутиной; как альпинисты, которые, потеряв контроль перед лицом опасности и бросившись распутывать канаты, переплетаются ими и гибнут. Вот и начальники издают директивы, пытаясь упростить систему управления, но на деле только усложняя ее. Не значит ли это, что любая попытка упрощения нашей административной системы оборачивается ее усложнением?

Как анализировать такую систему? Увеличивая число рассматриваемых элементов и их индивидуальную дифференциацию, учитывая все больше связей между ними и пересечений этих связей. Теория графов и информатика работают с симплексами[12] – так в топологии называют фигуры, образованные из пересекающихся сетей. Вообще, сложность в науках – при взгляде на их историю – оказывается сигналом к отказу от используемого метода и к смене парадигмы.

Через взаимосвязанные множества, подобные симплексам, может быть охарактеризовано все наше общество с его растущим индивидуализмом, все более многообразными запросами отдельных лиц и групп, все более изменчивой картой. Сегодня каждый человек сплетает собственные симплексы и дрейфует по чужим. Девочка с пальчик, как мы помним, перемещается в лоскутном, разнородном, лабиринтообразном пространстве, глядя на калейдоскопическую мозаику. Свобода выбора и передвижения принадлежит каждому, и никому в голову не приходит упрощать этот демократический принцип. В самом деле, простые общества возвращают нас к животной иерархии, к праву сильного – к пучку прутьев, вложенных в одну руку.

Так пусть множится сложность, в добрый час! Но и она имеет свою цену: умножение и удлинение очередей, административные препоны, уличные пробки, все более разветвленное законодательство, самой своей вездесущностью ущемляющее свободу. Что ж, часть выручки всегда уходит на оплату затрат.

С другой стороны, в этой цене – один из источников власти. Вот почему граждане подозревают, что их представители не хотят упрощать систему и, расточая директивы, якобы ее упрощающие, на самом деле только усугубляют путаницу, как рыбы в сети.

Похвала третьей опоре

Но история науки, повторюсь, знает средство, позволяющее соскользнуть с крючка усложнения. Когда древняя модель Птолемея дополнилась десятками эпициклов, запутавших картину движения звезд, назрела необходимость изменить конфигурацию, и стоило перенести центр системы к Солнцу, как все прояснилось. Кодекс Хаммурапи позволил разобраться в социоюридических хитросплетениях устного права. Нынешние сложности порождены кризисом права писаного. Законы множатся, официальные бюллетени пухнут. Дыхание страницы не выдерживает. Нужно сменить лошадей, и информатика позволяет это сделать. Люди ждут и толкаются в очередях перед кассами; в бесконечных пробках можно ненароком убить собственного отца, не поделив с ним дорогу. Но скорости электронного трафика неведомы преграды, задерживающие реальный транспорт; прозрачность виртуальной среды устраняет всякую вероятность столкновений на перекрестках и связанного с ними насилия.

Так пусть же сложность не исчезает! Пусть она возрастает и дальше, предоставляя комфорт и свободу. Сложность – атрибут демократии. А чтобы снизить ее стоимость, достаточно захотеть. Некоторые инженеры уже решают эту задачу, переходя к информационной парадигме, в которой симплекс сохраняется и даже усложняется, но скорость движения по нему возрастает настолько, что и очереди, и пробки, и столкновения исключаются. Создание компьютерной программы для виртуального паспорта, объединяющего все персональные данные, требует не более нескольких месяцев. Вскоре останется лишь собрать все данные и загрузить их на эту новую единую опору. Пока они распределяются по документам, которые одновременно принадлежат и индивиду, и институтам, как частным, так и государственным. Долго ли еще Девочка/Мальчик с пальчик – индивид, клиент, гражданка – будут позволять государству, банкам, крупным магазинам распоряжаться их личными данными, которые являются сегодня источником обогащения? Вот политическая, моральная и юридическая проблема, способная преобразить своим решением наш исторический и культурный горизонт. Например – реорганизовать социально-политическую карту добавлением к ней пятой власти – власти данных, независимой от четырех других: законодательной, исполнительной, судебной и власти медиа.

Какое имя Девочка с пальчик напечатает в своем паспорте?

Похвала боевому прозвищу

Имя моей героини указывает не просто на «представительницу своего поколения» или «современную девушку-подростка», что носило бы несколько уничижительный оттенок. Нет. Речь не идет о том, чтобы извлечь элемент х из множества a, как говорят теоретики. Девочка с пальчик уникальна, она существует как индивид, как личность, а не как абстракция. Этот тезис стоит пояснить.

Кто помнит о том, что в старину во французских и всех остальных университетах было всего четыре факультета: словесности, наук[13], права и медицины-фармацевтики? Факультеты словесности воспевали ego, личное «я», гуманизм Монтеня, а также «мы» историков, языковедов и обществоведов. Факультеты наук, описывая, объясняя, исчисляя это, формулировали общие, даже универсальные законы: Ньютон – для движения звезд, Лавуазье – для возникновения веществ. Третьи – медицина и право вместе – достигли, быть может, безотчетно для себя, способа познания, неведомого науке и словесности. Объединив общее и частное, на юридических и медицинских факультетах родился третий субъект… один из предков Девочки с пальчик.

Взять хотя бы ее тело. До недавнего времени анатомическая таблица представляла собой схему – бедра, аорты, уретры и т. д., – абстрактный, почти геометрический, обобщенный рисунок. Теперь она воспроизводит МРТ-снимок бедра конкретного восьмидесятилетнего мужчины, аорту конкретной шестнадцатилетней девочки… Будучи индивидуальными, эти изображения имеют вместе с тем родовое и качественное значение. Казуисты – римские юристы, изучавшие казусы, – тоже имели обыкновение именовать фигурантов дела Гаем или Кассием – кодовыми именами, боевыми прозвищами или псевдонимами, едиными в двух лицах: индивидуальными и родовыми. В самом деле, эти имена связывают общее и частное – в некотором роде двойные, они годятся и для того, и для другого.

Примем Девочку/Мальчика с пальчик как кодовое имя конкретного студента, пациента, рабочего, крестьянина, избирателя, прохожего, гражданина… – анонимного, но индивидуального. Не столько избирателя, считающегося за единицу в опросах общественного мнения, не столько телезрителя, считающегося за единицу аудиметром[14], не столько вообще количества, сколько качества, существования. Этот аноним – герой нашего времени, как в прежние времена неизвестный солдат, тело которого действительно покоится в могиле и может вновь обрести индивидуальность с помощью анализа ДНК.

Девочка/Мальчик с пальчик – имя такой анонимности.

Алгоритм и процедура

А теперь взгляните, как Девочка с пальчик управляется с мобильным телефоном – перебирает кнопки, играет в игры, листает поисковик. Она охотно заходит на когнитивное поле, которым по большей части пренебрегала прежняя культура словесности и наук: это поле можно назвать процедурным. В начальной школе все эти манипуляции, жесты пригождались разве что для того, чтобы заучить простейшие арифметические действия или, иногда, усвоить элементарные правила риторики и грамматики. Сегодня, вступая в конкуренцию с абстракцией в геометрии и с описанием в нематематических науках, эти процедуры активно входят в знание и технику. Они формируют алгоритмическую мысль, которая разбирается в порядке вещей и помогает нам в практической деятельности. Прежде, по крайней мере стихийно, она использовалась в юриспруденции и медицине. Эти дисциплины изучались отдельно от науки и словесности как раз потому, что пользовались рецептами, цепочками жестов, наборами формальностей или приемов – процедурами.

Сегодня очень и очень многое – посадка самолета на взлетную полосу; организация воздушного, железнодорожного, автомобильного, водного сообщения на континенте; серьезная хирургическая операция на сердце или на почке; слияние двух компаний; решение абстрактной задачи из тех, что требуют расчетов на сотнях страниц; проектирование чипа, программирование или использование GPS – требует подхода, отличного от дедукции геометра или индукции экспериментатора. Объективность, коллектив, технология, организация и т. д. регулируются в наши дни не столько декларативными абстракциями, которые два с лишним тысячелетия вынашивались науками и словесностью и утверждались философией, сколько алгоритмической или процедурной когнитивностью. Для философии, по природе своей аналитической, воцарение этой когнитивности просто невидимо: ей недостает мысли, причем не только средств, но и объектов мысли и даже ее субъекта. Она лишь отнимает у нас время.

Появление

В этом новшестве нет ничего нового. Алгоритмическая мысль предшествовала греческому изобретению геометрии и вновь возникла в Европе с Паскалем и Лейбницем, которые изобрели по арифмометру и, как и Девочка с пальчик, пользовались псевдонимами. Эта революция, сколь решительная, столь и скромная, осталась незамеченной философами, вскормленными наукой и словесностью. В эту эпоху между геометрической формальностью – науками – и личной реальностью – словесностью – заявил о себе новый способ познания людей и вещей, ранее опробованный в медицине и в праве, равно стремившихся объединить юрисдикцию и юриспруденцию, больного и болезнь, частное и универсальное. Так и появилось наше новшество.

С тех пор на процедуре и алгоритме были основаны тысячи эффективных методов. Прямая наследница догреческого Плодородного полумесяца[15], персидского ученого Аль-Хорезми, писавшего на арабском, Лейбница и Паскаля, – сегодня алгоритмическая культура подчиняет себе области абстрактного и конкретного. Словесность и науки проигрывают извечную битву, начавшуюся, как мне приходилось говорить, в платоновском диалоге «Менон», где геометр Сократ высказывает презрение к рабу, который вместо доказательств использует процедуры. Сегодня я называю этого безымянного прислужника Мальчиком с пальчик: он одолевает Сократа! Тысячи лет спустя презумпция компетентности возвращается!

Новая победа старых процедур связана с тем, что алгоритм и процедура опираются на коды… Мы возвращаемся к именам.

Похвала коду

Код[16] – вот термин, во все времена общий для права и юриспруденции, с одной стороны, и для медицины и фармакологии – с другой. Сегодня им также пользуются биохимия, теория информации, новые технологии: код относится к знанию и деятельности в целом. В прежние времена чернь не понимала в юридических и медицинских кодах: их письменные формулы, пусть и открытые для всех, могли прочитать только ученые. Код походил на монету с двумя несовместимыми сторонами, орлом и решкой: он был доступным и секретным. С некоторых пор мы живем в цивилизации доступа. Языковым и познавательным выражением этой культуры как раз и становится код, который дает доступ или его запрещает. Поскольку же код устанавливает набор соответствий между двумя системами, переводимыми одна на другую, у него по-прежнему есть две стороны, необходимые нам в среде свободной циркуляции потоков, новизну которой я описал выше. Чтобы сохранить анонимность и в то же время оставить доступ свободным, нужно использовать код.

Впрочем, код – это конкретный живой человек, данный индивид. Кто я есмь – уникальный, индивидуальный и вместе с тем родовой? Неопределенный шифр – дешифруемый и недешифруемый, открытый и закрытый, общительный и застенчивый, доступный-недоступный, публичный и частный, интимный, сокровенный, порой вообще лишенный я и в то же время выставленный напоказ. Я существую, следовательно, я – код, исчислимый и неисчислимый, как золотая иголка, таящая свой блеск в стоге сена. Сколько, допустим, знаков в моей ДНК, открытой и закрытой, зашифрованной в моей плоти, личной и публичной, как «Исповедь» святого Августина? Сколько пикселей в «Джоконде»? Сколько битов в «Реквиеме» Форе?

Медицина и право издавна пестовали идею человека как кода. Сегодняшние знания и практики, чьи методы основаны на процедурах и алгоритмах, ее подтверждают. Из кода рождается новое ego. Личное, интимное, сокровенное? Да. Родовое, публичное, открытое? Да. И такое, и другое – двойное, как уже было сказано о псевдониме.

Похвала паспорту

Древние египтяне, как считается, различали, подобно нам, тело и душу человека, но помимо этого дуализма верили в Ка – двойника. Мы умеем воспроизводить тело вовне средствами науки, экранов и формул; мы умеем описывать сокровенную душу – в исповеди, как у Руссо: сколько там знаков? Могу ли я так же воспроизвести своего двойника, сделать его – таинственного и секретного – доступным и открытым? Достаточно его закодировать. Распространив, скажем, формат карты «Виталь»[17] на все возможные данные, интимные, личные и общественные, создадим себе Ка, универсального двойника – открытый и закрытый, публичный и сокровенный без противоречия кодовый паспорт. Что может быть естественнее? Пусть я пытаюсь мыслить от себя лично, говорю-то я на общем языке.

Такое ego послушно и чистосердечно исповедуется, после чего – пластиковый прямоугольник – возвращается ко мне в карман. Субъект? Да. Объект? Да. И еще – двойник. Двуликий, как пациент, больной по-своему, но открытый, как пейзаж, медицинскому взгляду. Компетентный и некомпетентный… Двуликий, как гражданин, публичный и частный.

Образ сегодняшнего общества

В незабвенные времена некие люди задумали вместе построить высокую башню. Прибывшие из разных земель, они говорили на разных наречиях, не понимали друг друга, и замысел их потерпел неудачу. Нет взаимопонимания – нет и команды; нет коллектива – нет и здания. Вавилонская башня едва возвышалась над землей. Минули тысячелетия.

Как только в Израиле, Вавилоне, Египте пророки и книжники научились писать, команда стала возможной, а с нею и храм, зиккурат, пирамида. Минули тысячелетия.

Однажды утром в Париже собрались люди, решившие устроить Всемирную выставку, и предприняли еще одну подобную попытку. Умный человек начертал на листе бумаги план, выбрал материалы, рассчитал их сопротивление и переплел стальные балки, взметнувшиеся на трехсотметровую высоту. С тех пор на левом берегу Сены днем и ночью несет свой караул Эйфелева башня.

От египетских пирамид из камня до Эйфелевой башни из металла глобальная форма остается твердой, твердыней – в смысле крепости или государства[18]. Устойчивое равновесие смыкается в ней с моделью власти, неизменной при множестве внешних вариаций – религиозных, военных, экономических, финансовых, научных… Властью всегда обладает немногочисленная верхушка, накрепко связанная деньгами, военной мощью или иными средствами господства над широким основанием внизу. Между каменным чудовищем и железным динозавром нет принципиальной разницы: одна и та же форма, в Париже – ажурная, прозрачная, изящная, в пустыне – компактная, тяжеловесная, но и там, и там остроконечная вверху и расширяющаяся книзу.

Демократическое решение ничего не меняет в этой схеме. Сядьте в круг на земле, и вы будете равными, говорили древние греки. Эта коварная ложь притворяется, что не видит с основания пирамиды или башни центр круга, являющийся на земле проекцией вершины, местом приземления возвышенного пика. Коммунистическая партия проповедовала демократический централизм, по-своему подхватывая эту старинную сценическую иллюзию, тем временем как в ее центре шли депортации, пытки, казни, чинимые Сталиным и его приспешниками. За неимением реальных перемен мы, находящиеся на периферии, предпочитаем столь страшному соседу далекую, теряющуюся в облаках власть. Наши предки-французы устроили революцию не столько против короля, довольно популярного, сколько против злодея-барона поблизости.

Хеопс, Эйфель… – одна и та же твердыня

Мишель Отье, гениальный выдумщик, вместе со мной как ассистентом, планирует устроить на правом берегу Сены, напротив Эйфелевой башни, необычный древообразный факел[19]. Через разбросанные по миру компьютеры люди смогут внести свои паспортные данные, свои Ка – закодированные идентичности – в виртуальный и колоссальный образ сообщества, создаваемый ярким и разноцветным светом лазера, который взметнется над землей, представив их неисчислимую сумму. Каждый по доброй воле войдет в виртуальную и вместе с тем зримую команду, которая сплотит в этом едином и множественном образе всех индивидов рассеянного по Земле коллектива с их собственными, конкретными и закодированными, качествами. В этой высокой, как башня, иконе общие характеристики сольются в подобие ствола, более редкие качества станут ветками, а единичные – листьями или почками. А поскольку и сумма, и каждый участник будут меняться день ото дня, древо будет вибрировать, точно объятое пляшущим пламенем.

Напротив стальной, непреклонной Башни, гордо несущей имя своего мастера, возвысившей до небес его голос и позабывшей о тысячах тех, кто сражался со сталью ради нее, порой окончив здесь свои дни, будет неистовствовать в танце новая башня – меняющаяся, мобильная, неудержимая, пестрая, пятнистая, узорчатая, переливчатая, лоскутная, мозаичная, музыкальная, калейдоскопичная, искрящаяся цветными огнями коллектива-сети, при всей своей виртуальности как нельзя более реальная – отображающая вклад каждого участника, значимый и решающий, стоит тому лишь захотеть. Так и сегодняшнее общество, летучее, текучее, живое, показывает тысячи огненных языков вчерашнему – былому – монстру, стойкому, пирамидальному, застылому. Мертвому.

Вавилон – стадия устной речи – кружение на месте. От пирамид до Эйфеля – стадия письма – твердыня государства. Пылающее дерево – незамирающее обновление жизни.

Девочка с пальчик, окрыленная и серьезная … Оставшись в Париже, вы оба с Древом познаний состаритесь, уверяю вас. Зажгите это летучее древо на берегах Рейна – пусть в танец вступят образы моих немецких подруг; зажгите его на перевале Коль-Аньель – пусть вместе с вами поют мои итальянские коллеги; зажгите его на берегах прекрасного голубого Дуная, на побережьях Балтики… Объедините в нем истины здешние: средиземноморские, атлантические, пиренейские, и нездешние: турецкие, иберийские, магрибские, конголезские, бразильские…

Январь 2012

Примечания

1

Имеются в виду слова из припева «Марсельезы», национального гимна страны: «Qu’un sang impur abreuve nos sillons!» (букв. «Да напоит нечистая кровь наши нивы»). – Здесь и далее под звездочками даются примечания переводчика.

2

Теоретически рассчитанный момент возникновения Вселенной, имевший место приблизительно 13,8 миллиардов лет назад и длившийся 10−43 секунд.

3

Автор говорит о «старом псевдонаучном слове „dactylo“» (фр. la dactylo – машинистка, от греч. дактилос – палец).

4

Употребленное здесь автором слово hominescentes отсылает к введенному им неологизму hominescence (человечение), образованному от лат. homo – человек, и – escenсe – становление, состояние, по аналогии с такими словами, как adolescence – юношество, букв. становление взрослым, или luminescence – свечение, букв. становление светом. Речь, самым общим образом, идет о практическом переопределении человека. См.: Serres M. Hominescence. Paris: Le Livre de Poche, 2003.

5

Пайдейя – греч. воспитание (от пайдос – мальчик); возникшая в Афинах система разностороннего обучения мальчиков как будущих полноценных граждан полиса.

6

Имеется в виду теоретическая модель «черного ящика» – системы, сложность функционирования которой превосходит имеющиеся в данный момент возможности понимания.

7

Здесь обыгрывается этимология слова page, страница, разошедшегося по многим европейским языкам от общего лат. корня pagus – селение (ограниченное столбами). Pagus в свою очередь происходит от глагола pango, вкапывать (напр., столбы), и служит основой для pagina – первоначально ряд высаженных растений (напр., винограда), затем строка или колонка текста и, наконец, страница.

8

Точка силы (англ.).

9

Автор использует здесь выражение la tierce-instruction (букв. третье образование), введенное им в книге 1991 года «Le Tiers-Instruit» (ее название – и имя ее героя – мы переводим ниже как «Иноучащийся»), в центре которой – концепция образования и, шире, формирования личности через скрещивание разнородных источников, дисциплин, культур и т. д.

10

То есть, случайно найденным.

11

Во французском языке употребленное здесь слово notes обозначает и оценки, и ноты.

12

От лат. simplex – простой.

13

Словесность и науки соответствуют здесь двум циклам семи свободных искусств – тривию (грамматика, диалектика, риторика) и квадривию (арифметика, геометрия, музыка, астрономия).

14

Аудиметр – прибор для подсчета аудитории теле- или радиопередач.

15

Условный регион на Ближнем Востоке (Месопотамия и Левант), рассматриваемый как колыбель современной цивилизации.

16

Фр. code (от лат. codex – список, комплект, сборник законов, далее от лат. caudex – ствол дерева, дощечка для записи, книга) – свод законов, постановлений, правил; условное обозначение из букв или цифр; программа шифрования данных. Вариант того же корня codex обозначает во фр. сборник фармацевтических формул и старинную рукопись.

17

Carte Vitale – карточка обязательной медицинской страховки во Франции с чипом, на котором записаны данные владельца. Названная по национальной программе SESAM-Vitale, в рамках которой велась ее разработка, в дословном переводе она может быть названа картой жизни (фр. vital – жизненный).

18

Автор обыгрывает здесь общую этимологию французских слов stable – твердый, устойчивый, и état – (устойчивое) состояние; государство. Они восходят к латинскому sto (и, далее, к индоевропейскому steh) – стоять, оставаться неподвижным. Интересно, что русское и, шире, славянское страна (ранее – сторона) восходит к индоевропейскому же ster(w)e – расстилать, раскладывать.

19

Проект «Древо познаний», третьим инициатором которого является философ и социолог Пьер Леви, пока не получил архитектурного осуществления, но активно развивается институционально. См. о нем: Authier M., Lévy P. Les arbres de connaissances / Préface de Michel Serres, Paris: La Découverte, 1992.

Content

Мишель Серр
Девочка с пальчик

I. Девочка с пальчик

1. Новшества

2. Свои новшества телу, свои – познанию

3. Индивид

4. Что передавать? Кому передавать? Как передавать?

5. Посвящение

II. Школа

Голова Девочки с пальчик

Твердое и мягкое

Пространство страницы

Новые технологии

Краткая история

Девочка с пальчик мыслит

Голоса

Спрос и предложение

Завороженные

Освобождение тел

Мобильность: водитель и пассажир

Иноучение

Разнородность против упорядоченности

Абстрактное понятие

III. Общество

Похвала взаимной оценке

Похвала Хамфри Поттеру

Поминки по труду

Похвала больнице

Похвала человеческим голосам

Похвала сетям

Похвала вокзалам и аэропортам

Конец презумпции некомпетентности

Похвала мозаике

Похвала третьей опоре

Похвала боевому прозвищу

Алгоритм и процедура

Появление

Похвала коду

Похвала паспорту

Образ сегодняшнего общества

Хеопс, Эйфель… – одна и та же твердыня

Примечания