Ольга Карпович

Львы умирают в одиночестве

© Карпович О., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Писательское ремесло – дело затратное и, частенько, неблагодарное. Ни тебе узнавания в стамбульском или, что еще обиднее, московском метро, ни восторженных юношей-поклонников возле подъезда… А затратное оно не только в финансовом плане, хотя, что греха таить – ничто так хорошо не возбуждает вдохновение, как возможность творить, сидя в собственном просторном и светлом доме с видом на океан, ну или хотя бы на дорогой сердцу залив турецкого Чанаккале… Однако мы сейчас о другом.

Ремесло это непростое, не дающее отдыха душе почти никогда, потому как оно постоянно требует подбрасывать в топку вдохновения новых дровишек – собственных эмоций, впечатлений, наблюдений и фантазий. В дело идет все – сон, привидевшийся в ночь с четверга на пятницу, мимолетно услышанная в такси пронзительная мелодия и, конечно, миллионы происходящих вокруг удивительных историй.

Будьте готовы к бесконечным обидам и придиркам родных и знакомых, умудряющихся рассмотреть в ваших персонажах собственные портреты, чаще всего кажущиеся им несправедливыми и утрированными. Оправдываться и объяснять, что у вас и в мыслях не было порочить в своих книгах кого-то из близких людей, бесполезно! Вам все равно не поверят. Бывает, скажем, сидишь ты в своей стамбульской квартире, ваяешь повесть о любви и ненависти, щедро приправленную красотами головокружительной местной природы, и вдруг выясняешь, что на тебя смертельно обиделся некий известный турецкий актер, разглядевший в одном из твоих героев собственный портрет. И что тут полагается делать? Клясться всеми святыми, что не месть это вовсе была, а просто так получилось. Уж извини, брат, ты артист, а я писатель, ничего личного, видно, такая уж это профессия – обижать всех подряд, не имея в виду никого конкретно. А на обиженных, как известно, воду возят.

Что же, да будет так. Посвятим этот сборник абсолютно правдивым историям, каждая из которых то ли происходила на самом деле, то ли была мною подслушана, то ли придумана. А проницательному читателю предоставим гадать, что же из описанного мною представляет собой почти дневниковые записи, а что является плодом авторской фантазии. Словно опытный балаганщик, я разыграю для вас представление, заставлю своих героев плясать под скрипучий голос шарманки, драться, смеяться, любить и умирать. А скрывается ли кто за их расписными масками, нет ли – решать вам.

Итак, вот и первая история – о приключениях, произошедших в Турции с одной русской писательницей.

Быть комиссаром Гуруром

– Леди, леди! Автобус! Стамбул. Чух-чух – быстро, – кричал на ломаном английском пузатый черноусый турок в белой майке с темным пятном от пота на спине.

Я в сотый раз потерянно огляделась по сторонам и окончательно убедилась в том, что сотрудник издательского дома, который должен был встречать меня в аэропорту, исчез. Может, расплавился под палящим солнцем и испарился, смешавшись с густым, душным, пропахшим бензином и выхлопными газами воздухом. Или, прельстившись дорожной романтикой, решил плюнуть на все и улететь на первом же самолете куда глаза глядят. Впрочем, скорее всего, он просто не дождался моего задерживавшегося рейса и уехал.

Я стояла за дверьми здания аэропорта и, честно говоря, представления не имела, что теперь делать. В Турции я оказалась в первый раз, и триумфальный приезд сюда представлялся мне совсем иначе. Конечно, на красную ковровую дорожку и торжественную встречу с шампанским и лимузином, поданным к трапу самолета, я не рассчитывала. Но мне все же казалось, что когда крупное зарубежное издательство приглашает к себе на родину русского писателя, чтобы заключить с ним эксклюзивный контракт на перевод и выпуск его именной серии, все это происходит как-то по-другому.

Однако делать было нечего. Я уже понимала, что до Стамбула мне придется добираться самостоятельно, и потому шагнула к темпераментно зазывавшему меня водителю. По счастью, еще в России я успела поинтересоваться в интернете, сколько должен стоить билет на автобус, а в аэропорту поменяла немного денег. Однако усатый мужчина тут же огорошил меня, уверенно заявив:

– Пятнадцать лир!

– Десять… – неуверенно пролепетала я.

Именно такую цену я вычитала на интернет-сайте, посвященном отдыху в Турции. Тратиться на такси у меня не было никакого желания, но десять лир за автобус показались вполне подъемной ценой.

– Пятнадцать! Пятнадцать лир! – вращая глазами, затараторил мой новый знакомец. А затем добавил:

– Не говорить по-английски.

Наверное, можно было бы с ним сторговаться или закатить скандал – а это я умею даже в состоянии растерянности, – но начинать путешествие русского писателя по Турции с конфликта как-то не хотелось, и я безнадежно махнула рукой:

– Черт с тобой. Пятнадцать так пятнадцать. Держи.

Захватив своей потной лапищей деньги, черноусый заметно повеселел, закивал мне и вцепился в ручку моего чемодана. Способность худо-бедно изъясняться по-английски чудесным образом внезапно к нему вернулась. Окинув меня с ног до головы одобрительным взглядом, он заявил, сладко усмехаясь:

– Ах, красавица! Турист? Отдыхать Турция? Горячие мужчины! Хорошо!

Тут надо бы объяснить, что природа наградила меня весьма обманчивой внешностью. Голубоглазая блондинка с широкой яркой улыбкой, заливистым смехом и чертиками в глазах и в России-то мало у кого вызывала ассоциации с труженицей интеллектуального фронта. Здесь же, в стране жарких мачо, я, по-видимому, и вовсе с первого взгляда считывалась как недалекая искательница приключений, которую каждый первый считал своим долгом обвести вокруг пальца и наградить сомнительным комплиментом.

По-хорошему стоило бы поставить зарвавшегося водителя на место, но мое нежелание начинать поездку со скандала снова дало о себе знать. Я что-то коротко буркнула в ответ, прошла в автобус, к счастью, оснащенный кондиционером, уселась на свободное сиденье и приготовилась смотреть в окно. Все интересное только начиналось.

Мы неслись по скоростному шоссе, окутанному оранжевым городским смогом. Несмотря на безоблачное небо и ясное солнце, меня не покидало ощущение приближающейся грозы. Автобус двигался по азиатской части Стамбула. Я скользила взглядом по встающим слева и справа от дороги многочисленным постройкам не вполне понятного назначения. Искать глазами исторические здания или памятники архитектуры тут было бессмысленно, это я тоже знала по интернет-сайтам. Однако повседневная жизнь незнакомых стран и городов всегда интересовала меня не меньше, чем их нарядный фасад, и потому я жадно вглядывалась в детали чужой реальности, проносящейся мимо. Вскоре вокруг замелькали небоскребы – офисные здания из стекла и бетона, банки, учреждения. Этот пейзаж мне уже был знаком по некоторым сериалам турецкого производства. Затем автобус помчался по более фешенебельным кварталам, и наконец передо мной предстал огромный живописный мост, соединяющий азиатскую часть Стамбула с европейской. Подавшись ближе к окну, я отчаянно завертела головой, стремясь запечатлеть в памяти этот исторический момент. Слева от меня можно было разглядеть купола и башни знаменитой мечети Султан Ахмед и могучие стены дворца Топкапы, а справа привольно раскинулись привилегированные жилые районы Стамбула. От красоты и необычности вида захватывало дух.

В общем, дорога произвела на меня самое сильное впечатление, и к отелю я подъезжала в настроении приподнятом и возбужденном. Добравшись до гостиницы в Джихангире, где для меня был забронирован номер (к моей радости, на этот раз обошлось без сюрпризов), я связалась по телефону со своим издателем, выслушала его пространные извинения и объяснения произошедшей накладки. А еще узнала, что этим вечером в ресторане «Салтанбейли», что находится в трех шагах от моей маленькой гостиницы, возле небольшой старинной мечети, пройдет организованное издательским домом скромное мероприятие, где меня представят всем нужным людям и со всеми перезнакомят. Выходило, что я попала с корабля на бал. Что ж, отдыхать с дороги времени не было, и я поспешно принялась копаться в своем чемодане, отыскивая, что бы такое надеть на званый ужин.

Больше всего на организованной издательством вечеринке меня заинтересовали дивные блюда турецкой кухни. Кюфте – крошечные мясные котлетки, сводившие с ума своим ароматом, свежие и поджаренные на гриле овощи, долма, рис, лепешки… Увлеченно пробуя новые и новые яства, я вполуха слушала распинавшегося передо мной издателя. Он иногда исчезал ненадолго, но только для того, чтобы подвести к моему столику одного из гостей. Каждому из них он церемонно представлял меня и, как мне казалось, несмотря на незнание языка, в представлениях этих сильно преувеличивал мои заслуги. По крайней мере, после его пышных речей лица у всех, с кем меня знакомили, уважительно вытягивались, и они начинали таращиться на меня с этаким опасливым любопытством, как на экзотическую зверюшку. Не знаю, что именно внушал приглашенным на вечеринку издатель – может, что им посчастливилось свести знакомство с новым европейским Львом Толстым, – но я быстро поняла, что присутствовала здесь в качестве свадебного генерала, роль которого заключалась в том, чтобы одним своим видом подчеркивать значительность фигуры издателя. Если он на дружеской ноге с такими маститыми классиками современной литературы, каков же должен быть его собственный вес!

Кстати, о весе. Настал момент, когда я устала от этой ярмарки тщеславия и осознала, что больше не могу проглотить ни кусочка, какими бы соблазнительными ни были блюда, которые еще не успела попробовать. Я попыталась незаметно переместиться к бару и поднять себе настроение старым испытанным способом, как вдруг, не пройдя и двух шагов, невольно охнула от резкой боли в ступне. Показалось, будто на мою несчастную ногу обрушилась одна из башен монументального дворца Топкапы, в который меня пообещали завтра свозить на экскурсию! Обернувшись, я поняла, что ступню мою в самом деле придавила башня, хотя и не столь древняя. Это была нога – такая внушительная, что очертаниями и в самом деле напоминала мраморную колонну. Принадлежала же она женщине до того странной на вид, что я на секунду даже позабыла про невыносимую боль, засмотревшись на диковинное зрелище.

Даме, расположившейся на моей ступне и, судя по всему, чувствовавшей себя абсолютно комфортно, на вид было около сорока. Роста она была невысокого, но статями при этом обладала такими мощными, что вся ее фигура напоминала кубик из детского конструктора. Массивные плечи, гигантский бюст, каким-то диким образом сразу переходящий в колени, пухлые круглые ручки, унизанные кольцами, – все это было окутано темными, колышущимися при каждом движении шелками, увешано мерцающими в полутьме зала броскими украшениями, и только ноги женщины, одна из которых сейчас причиняла мне такую душераздирающую боль, оказались обуты «не парадно» – в растоптанные сандалии, из которых торчали ее большие пальцы с накрашенными ярко-красным лаком ногтями. Наверное, втиснуть эти монументальные конечности в туфли, да еще проходить в них весь вечер было непосильной задачей.

Несмотря на внушительные объемы, женщина вела себя очень ретиво. Она вертелась среди столиков, кого-то высматривая, бурно жестикулировала, и от этого непрекращающегося «танца», в котором безостановочно трепыхалась ее фигура, впечатление, создаваемое ею, становилось еще более нелепым. Я несколько раз пыталась привлечь ее внимание и освободиться от навалившейся на меня тяжести, но сделать это оказалось непросто. Женщина, слишком занятая бурным общением, не обращала на меня никакого внимания, а выдернуть ступню самостоятельно было невозможно – я проверила. В конце концов, наплевав на правила вежливости, я довольно ощутимо хлопнула ее ладонью по плечу (легкие касания она игнорировала) и гаркнула по-английски ей прямо в ухо:

– Мадам, вы отдавили мне ногу!

– А? Что?

Колоссальная женщина пришла в волнение и начала топтаться на месте, отчего моей несчастной ступне пришлось совсем уж туго. Я на секунду задумалась – покроет ли моя туристическая страховка лечение перелома здесь, в Турции? Потом представила, как мне придется ковылять по всем местным достопримечательностям на костяной ноге, и взвыла еще громче:

– Вы на мне стоите, любезная!

Тут она наконец сообразила, в чем дело, и отскочила в сторону. У меня аж слезы выступили от облегчения. Я осторожно пошевелила пальцами ноги, дама же принялась многословно извиняться на отвратительном английском и так эмоционально расшаркиваться, что я побоялась, как бы меня не снесло этим темпераментным бульдозером, и поспешила, прихрамывая, улизнуть в другой конец зала. Но там, как оказалось, меня поджидало новое испытание.

Должна признаться, я никогда не влюблялась в актеров. Даже в раннем подростковом возрасте, когда все мои сверстницы вздыхали по какому-нибудь экранному красавцу, орошали слезами плакаты с его изображением и писали чувственные письма. Иногда, если речь шла о соотечественнике, они ходили на его спектакли, садились в первый ряд, а потом горячо доказывали всем, что герой их девичьих грез, разумеется, рассмотрел их со сцены и именно к ним обращал свой пламенный монолог в третьем действии. Мне все эти пылкие юные восторги были чужды, и к увлечениям одноклассниц я относилась с присущим от природы сарказмом.

– Ты пиши, пиши, – говорила я очередной трепетной деве, кропавшей послание Микеле Плачидо. – А то он, наверное, заждался, бедный. Каждый день бегает почтовый ящик проверять – почему же от Дергуновой из шестого «Б» ничего не слышно?

Что тут сказать… Никогда не стоит соревноваться в тонкости чувства юмора с судьбой! Особа она страшно ревнивая, и за все твои жалкие шуточки однажды отплачивает таким феерическим шоу, что зарекаешься когда-либо высмеивать чужие странности.

Итак, страсть к актеру, счастливо миновавшая меня в подростковом возрасте, догнала меня во вполне уже зрелые и, можно даже сказать, многоопытные тридцать семь. Незадолго до запланированного визита в Турцию я, посчитав, что мне перед поездкой необходимо приобщиться к современной турецкой культуре, чтобы в разговорах с издателем не чувствовать себя неуютно, посмотрела несколько вышедших за последние годы турецких фильмов и сериалов. Надо ж было такому случиться, что сердце мое намертво прикипело к одному из исполнителей главных ролей… О, как мастерски он играл запутавшегося в собственных неврозах полицейского-психопата! Этот его комиссар Гурур поразил меня в самое сердце. В его аквамариновых глазах стояла такая боль и ненависть, прежде всего к самому себе, а губы так страдальчески кривились, что зритель тут же готов был простить ему самое изощренное злодейство, приголубить и пожалеть несчастного. А также осудить героиню, которая предпочла такому сложному, такому неоднозначному персонажу простого, как три копейки, до тошноты положительного героя.

Едва закончив смотреть сериал, я, конечно же, ринулась в интернет и выяснила, как зовут пленившего меня актера. Но мне все же было не двенадцать! Поэтому увешивать комнату постерами и сочинять моему герою оды я не стала, а посчитала свою напасть этакой не перенесенной в детстве ветрянкой и вознамерилась молча и стоически пережить ее, находя отдушину в чтении светской хроники, где регулярно фигурировала причина моего недуга. Кто же мог предположить, что, приехав в Турцию, я встречу на первой же вечеринке именно его – Вурала Догдемира!

Я отошла подальше от барной стойки, переводя дыхание и благодаря судьбу за то, что почти без потерь удрала от опасной во всех отношениях массивной дамы. Но сердце мое, едва успокоившееся, снова отчаянно забилось, стоило мне увидеть знакомый силуэт. Он сидел на низком диванчике у стены в окружении знакомых, смеялся чему-то, откинув голову, задавал вопросы, отмахивался от кого-то… Иногда повыше вскидывал айфон и щелкал себя и всю компанию, а потом утыкался носом в экран – наверное, сразу скидывая получившиеся снимки в давно уже изученный мной Инстаграм.

Ко мне, замершей на месте от неожиданности, снова подскочил издатель и, проследив за направлением моего взгляда, сказал:

– О, сейчас я вас познакомлю с нашим постоянным автором. Его романы в жанре фэнтези очень популярны в Турции. Пойдемте.

Издатель подвел меня ближе к расположившимся на диванчике и принялся представлять молодому мужчине в светло-сером пиджаке. Я что-то машинально отвечала. Мое внимание было приковано вовсе не к нему, а к его приятелю, наверное, пришедшему сюда за компанию со своим другом-писателем.

Он, вероятно, почувствовав мой взгляд, обернулся и осмотрел меня с ног до головы с явным интересом. Клянусь, я не выдумала это на волне своей влюбленности! Он действительно заметил меня сам, приподнялся из-за стола, протянул ко мне свою маленькую, изящную, почти женскую кисть и улыбнулся подкупающей, вкрадчивой, заставляющей что-то сладко замирать внутри улыбкой.

В глазах моих, по всей видимости, немедленно вспыхнули алые сердечки – только этим я могу объяснить, что не обратила ни малейшего внимания на то, что поразившая меня с экрана небывалая красота на деле оказалась сильно подпорчена. Природа, без сомнения, щедро одарила его классическими чертами и легкой, гибкой фигурой. Однако обладатель этого богатства за свою жизнь крепко постарался, чтобы его сияющий облик померк, – дивной прелести лицо стало слегка одутловато, алебастровая кожа приобрела болезненный желтый оттенок, а под глазами набрякли мешки. Впрочем, когда подобная малость останавливала влюбленную женщину?

Я шагнула ближе, сказала что-то по-английски. Тут же рядом со мной материализовался ушлый издатель и снова завел свою уже отработанную речь. На этот раз, правда, он говорил по-английски, а потому я поняла, что предположения мои оказались правдивы – я в его представлении действительно выглядела как минимум новым Гоголем современности.

– О, русский писатель, – уважительно протянул, выслушав его, Вурал Догдемир. – Меня всегда интересовала русская литература. Как это, Tolstoy? «Три сестры»… Нет, Dostoevsky, да? Masha… Dunjasha… Всегда мечтал познакомиться с русским писателем. Я, правда, ваших книг не читал…

Впоследствии я выяснила, что он не читал не только моих книг, но и вообще практически никаких. Он уже много лет проводил свой досуг совсем по-другому, решив, что знаний, полученных в университете искусств им. Мимара Синана от одного знаменитого турецкого театрального педагога, вполне достаточно для того, чтобы играть злодеев из «Черного алмаза».

Но в тот момент все это было мне не важно, потому что у меня неожиданно сбывалась мечта, за которую любая шестиклассница готова была бы отдать годовой запас сникерсов: актер, на встречу с которым я и не надеялась, смирившись с тем, что грезить о нем буду, лишь листая газетные заголовки и замирая перед экраном телевизора, поднес мои пальцы к губам и предложил:

– Присоединяйтесь к нам, если вы не против. Мне было бы так интересно с вами поговорить…

В душе моей в ту же минуту запели скрипки и затрубили фанфары. Я, забыв про безнадежно отдавленную ногу, элегантно проскользнула за столик к смутившему мой покой актеру и приготовилась к соприкосновению с чем-то немыслимо прекрасным – с удивительным талантом, морем обаяния и кристальной душевной чистоты.

Вурал начал с того, что раскритиковал мой английский. Пару минут послушав мои дифирамбы его фильмам, которые я смотрела, он поморщился и капризно вздохнул:

– Ох, ты же из России… У тебя такой плохой английский, я тебя совсем не понимаю.

Сам он говорил с певучим турецким акцентом, благодаря которому любой диалог начинает напоминать сценку не то из индийского кино, не то из водевиля. Зато щедро пересыпал свою речь расхожими фразочками из американского кино, словечками типа baby и модными подростковыми жаргонизмами. Речь его была быстрая, нервная и вся какая-то дерганая. Мне, впрочем, в том моем состоянии и это показалось частью его неповторимого шарма. Про себя я решила, что Вурал просто стесняется своего несовершенства в области иностранного языка и так очаровательно-неловко пытается это скрыть.

Кто-то из друзей Догдемира начал рассказывать о каком-то готовящемся к постановке спектакле, в котором он не принимал участия. Вурал по мере его рассказа все откровеннее мрачнел, скучал, ерзал на своем месте, крутил головой. А под конец наклонился ко мне и интимно шепнул:

– Давай сбежим отсюда.

Оркестр, все это время не умолкавший у меня внутри, теперь разошелся совсем уж на полную мощность и заиграл триумфальный марш. Я с готовностью кивнула.

Поднявшись из-за стола, мы с Вуралом ненадолго расстались – мне неловко было молча удирать с вечеринки, организованной практически в мою честь. Догдемиру, по его словам, тоже нужно было еще с кем-то переговорить. Я отловила среди столиков своего издателя, искусно, как я это умею, наврала с три короба, посетовав на усталость, головную боль и срочную необходимость вернуться в отель и забыться сном. Тот сочувственно покивал, однако взял с меня обещание завтра к девяти утра явиться в офис для подписания договора. Я, радуясь обретенной свободе и предстоящей мне романтической прогулке под луной с таким талантливым, таким блестящим турецким артистом, с моим несчастным измаявшимся комиссаром Гуруром, ринулась к выходу и уже у самых дверей столкнулась с Вуралом и агрессивно напиравшей на него пухлой женщиной, не так давно причинившей мне невыносимые страдания. Толстуха что-то горячо говорила ему, теснила бурно вздымавшейся грудью, он же раздраженно отмахивался от нее, уворачивался и пытался пробиться к двери. На ее фоне он вдруг показался мне таким хрупким, таким загнанным, что в душе моей взыграло праведное негодование юного тимуровца, увидевшего, как злостный хулиган обижает мальчика-отличника.

– Что здесь происходит? – грозно провозгласила я. – Оставьте этого мужчину в покое.

Пышная дама, обернувшись, глянула на меня с ненавистью и оскорбленно заалела щеками. Догдемир же, воспользовавшись заминкой, проскочил мимо нее, подхватил меня под руку и повлек к выходу. Агрессорша что-то отчаянно выкрикнула ему вслед. Слов я разобрать не могла, конечно, но, судя по интонации, это было что-то вроде:

– Ты еще пожалеешь!

Вурал на ходу бросил ей что-то пренебрежительное и, приникнув к моему плечу, начал жаловаться:

– Эта неадекватная влюбилась в меня и теперь проходу мне не дает. Я уже объяснил, что не могу ответить на ее чувства, так теперь она утверждает, что я не справлюсь без ее профессиональных услуг. Ты представляешь? Я пытался быть деликатным, но это уже переходит всякие границы…

Мне на секунду стало даже жаль нескладную тетку. Должно быть, это было ужасно тяжело – обладая такой нелепой внешностью, влюбиться в идеал мужской красоты, точно вылепленный по образу и подобию античных богов.

– Ей бы к психотерапевту обратиться… – вздохнула я.

Вурал же, страдальчески закатив глаза и прикусив нижнюю губу, вдруг принялся сокрушаться:

– Это все я, я… Я ужасно влияю на людей, заставляю их совершать дикие поступки. Моя красота – это мое проклятие, я ненавижу ее.

– Что ты такое говоришь! – возмутилась я. – Ты прекрасен, твоя внешность – это такой же дар, как и твой талант, ее нужно ценить.

Я уже забыла про влюбленную толстуху, топчущуюся сейчас на своих слоновьих ногах где-то там, в зале, из которого мы сбежали. Теперь душа моя полна была сочувствия к этому человеку, такому красивому, такому талантливому и, судя по всему, такому несчастному, запутавшемуся, издерганному нечуткими поклонниками, которые хотели только одного – воспользоваться этой красотой, не понимая, что он живой человек и у него тоже есть какие-то чувства.

– Пойдем выпьем, – предложил мне Вурал.

И я, конечно же, согласилась.

Полночи мы с Вуралом слонялись по модным стамбульским барам. Глазели на гуляющую молодежь, собравшуюся как будто бы со всего мира, на богемных личностей, облаченных в причудливые наряды, на ищущих приключений девиц с надутыми новомодными косметологическими методами губами. Догдемир поначалу явно пытался впечатлить меня, которую, видимо, считал искушенной европейкой, турецким шиком и непередаваемой атмосферой. Но постепенно, по мере того как кошельки наши пустели, а количество выпитых коктейлей начало исчисляться двузначными цифрами, кажется, вообще забыл, с кем и для чего он пустился в этот ночной загул. Взор его помутнел, движения стали неловкими. Он придирчиво расспрашивал меня, в каких фильмах я его видела, что думаю о сыгранных им персонажах, и я старалась ответить как можно более развернуто, анализируя их характеры с точки зрения драматургии. Он все время твердил, как ему важно оставить след в истории, завоевать творческое бессмертие, а временами, сбившись с мысли, все порывался рассказать мне что-то о своем детстве, о нелегкой судьбе одаренного, но слишком красивого актера, но откровенно путался, забывал английские слова, а иногда вообще, кажется, засыпал, пристроив отяжелевшую голову на локоть.

Удивить меня рейдом по ночным кабакам и количеством употребляемого спиртного было трудно. Однако надо признать, что Вуралу это все-таки удалось. Постепенно я поняла, что он, видимо, уже и на вечеринку пришел в состоянии измененного сознания – может, выкурил или проглотил что-то перед началом, – а потому так быстро «поплыл» и потерял ощущение действительности. Все это я, разумеется, снова списала на проблемы его непонятой мятущейся души, тем более что он и сам с охотой повествовал мне о не ценящих его режиссерах, о зависти коллег по цеху, о каких-то мстительных женщинах, травящих его за то, что он не ответил им взаимностью. Одной из них, вероятно, была и та полная дама, он называл ее мадам Серин.

– Почему «мадам»? – поинтересовалась я.

Он же, усмехнувшись, ответил:

– Ну ты же ее видела. Как ее иначе назвать, если не «мадам»?

Рассвет застал нас возле City’s в районе, который Вурал называл Нишанташи. Он объяснил мне, что это один из немногих фешенебельных кварталов Стамбула, где в такое время все еще продают алкоголь. Небо чуть посветлело и налилось алым соком. Лицо Догдемира осунулось от бессонной ночи и еще сильнее отекло от бесконечных возлияний, но мне он в утренних лучах показался еще более красивым, чем в отлакированных кинокадрах. «Ускользающая красота, – шептала я про себя, – увядающее совершенство». Он включил на своем телефоне фронтальную камеру, осмотрел собственное отражение и, кажется, остался не слишком им доволен, потому что после этого несколько секунд странно гримасничал и хлопал себя по щекам.

– Ты очень красив! – заверила я его.

– Правда? – тут же расцвел он, похлопал себя по щекам и буркнул: – М-да, оплыло немного… Ну ничего, к вечеру отвисится.

Вурал взглянул на меня с такой отчаянной надеждой в глазах, что в груди у меня сердобольно защемило. Хотелось обнять его, привлечь к себе, защитить от всего этого жестокого мира, в котором ему, такому ранимому, такому нервному, приходится жить. Я не стала противиться порыву и обхватила руками его шею. Он же, словно только того и ждал, прижался ко мне всем телом и впечатался поцелуем в губы.

– Поедем ко мне, – шепнул он затем куда-то мне в шею. – Ты удивительная, я таких никогда не встречал. Поедем?

Будь мне восемнадцать лет, я бы, не раздумывая ни минуты, вскочила вместе с ним в такси и понеслась навстречу своему счастью. Но мне было тридцать семь, а потому мой здравый смысл имел обыкновение включаться в самые неподходящие минуты. И надо ж было такому случиться, чтобы именно сейчас он вдруг пробудился от спячки и напомнил, что уже через два часа у меня встреча с издателем, от которой зависит важный этап моей литературной карьеры – выход на азиатский рынок, новый круг читателей, новые горизонты… И единственное, что я могу сделать сейчас, дабы попытаться исправить практически безнадежную ситуацию, – это мчаться в отель, принять душ, с помощью косметики замаскировать на лице следы моих ночных приключений и ехать в издательство, а не продолжать эту безрассудную одиссею, отправившись домой к мужчине, по которому томилась моя душа. «Вечером, – твердил здравый смысл, – вечером, покончив со всеми делами, ты сможешь встретиться с ним снова, и вот тогда уже безумствуй как хочешь, обязуюсь хранить обет молчания». Немного поборовшись с собой, попытавшись заткнуть не вовремя проникшийся красноречием голос рассудка и потерпев сокрушительное поражение, я со вздохом отозвалась:

– Не могу. У меня деловая встреча с утра. Давай увидимся вечером.

– Я не доживу до вечера, – исступленно твердил Вурал, погружая пальцы в мои волосы. – Ты нужна мне сейчас…

И все же я, проклиная себя за рациональность, простилась с ним у стоянки такси. Он сел в одну машину, я в другую, и мы разъехались в разные стороны.

Надо ли говорить, что весь следующий день я ждала от него звонка или сообщения? Ну да, пускай тебе уже сильно за тридцать и жизнь твоя богата была на проходимцев самого разнообразного толка, в минуты душевного смятения ты все равно превращаешься в наивную романтичную девицу, едва вкусившую первых любовных переживаний. Вурал молчал, я томилась, листала его Инстаграм и перебирала в памяти, чем могла оттолкнуть его вчера. Может быть, он обиделся, что я не смогла пойти к нему? Может, какая-то моя реплика показалась ему слишком резкой?

Не стану вдаваться в подробности моих терзаний, скажу лишь, что через несколько дней Вурал все-таки вышел на связь. И не будь я так заворожена его дивным образом, конечно, сразу бы смекнула, что происходит нечто нехорошее. Вурал стал писать мне с завидной регулярностью – то из клуба, то с какой-то тусовки. Он слал размытые фотографии, подписанные какими-то странными текстами, вроде: «Детка, ты ведь так этого хотела» или «У тебя в голове столько интересных мыслей, наверное, тебе есть что сказать». При этом обращался ко мне то Masha, то Natasha и каждый раз сопровождал это каким-нибудь стереотипным комментарием о русских женщинах. Я, однако, все еще находилась в сладком мороке атмосферы нашей с ним ночной прогулки, надеялась на скорую встречу и все эти странности списывала на стеснительность, ранимость и «нетаковость» своего избранника.

И вот наконец желанный миг настал – Вурал написал мне и предложил встретиться вечером в клубе «Slope». Я ликовала. Представляла себе, какой будет наша встреча, перебирала привезенные из России наряды, затем, устыдившись такой приземленности, отбрасывала мысли о гардеробе и принималась ходить по своему номеру из стороны в сторону, нервно стискивая руки и кусая губы. Он решился наконец, перешагнул через свои страхи и ждет меня. Все обещало мне в эту ночь феерический экстаз – как плотский, так и душевный.

И вот наконец желанный час настал, я подъехала на такси к клубу, где должна была проходить судьбоносная встреча, вошла, сканируя глазами помещение… И увидела.

Вурал снова сидел на низеньком диванчике в компании друзей, и, судя по их виду, вся эта братия находилась в загуле уже не первый день. Догдемир, и без того миниатюрный и изящный, за это время, кажется, потерял еще несколько килограмм, и теперь совсем уж обратился в почти бесплотного эльфа. Впечатление это усугублялось еще и тем, что на коленях у него расположилась какая-то вульгарнейшего вида девица с губами-варениками, которые она безуспешно пыталась растянуть в очаровательной улыбке. Крупная, фигуристая, взгромоздившаяся на гигантские каблуки, несмотря на и так высокий рост, она рядом с Вуралом являла собой зрелище просто даже пугающее – будто бы могучий жилистый мустанг оседлал нежного олененка. Вурал беззастенчиво лапал ее, хватал за обтянутую золотистым трикотажем грудь, а увидев меня, удвоил свои старания.

– Ааа Dunjasha, – прокричал он мне и призывно замахал крошечной лапкой, приглашая присоединиться к их компании. – Come on top.

– Я не Дуняша, – четко произнесла я, чувствуя, как внутри у меня острая боль, вызванная этим его демонстративным хамством, сменяется яростью. К ней примешивалась еще и уязвленная национальная гордость, и я прилагала всю силу воли, чтобы не закатить прямо тут, прилюдно, безобразную сцену.

– Да? Ну, я перепутал, – хохотнул он и похлопал по дивану рядом с собой. – Вы, русские женщины, все такие красивые. Садись, выпей с нами. Ты же так хотела меня увидеть. Не каждый день удается провести время с кинозвездой, а?

Он был так отвратителен в этот момент – с мутными от пьянства, осоловелыми глазами, с косяком в руке, с этой жмущейся к нему девицей на коленях, ломающийся, ерничающий, развязный… Даже мое замутненное влюбленностью сознание смогло ощутить всю степень его мерзости. Меня жгла обида – то, как он поступил со мной, было невыносимо больно. Я не понимала – за что? Чем я провинилась? Почему ему понадобилось нанести мне такой удар?

Ведь я не навязывалась ему, не вешалась на шею. Может быть, в тот вечер я, обрадованная знакомством, наговорила ему слишком много комплиментов, но в большинстве своем они касались работы, его актерской игры. И мне показалось, что ему действительно интересно было разговаривать со мной, разбирать его роли с точки зрения драматургии характеров, обсуждать творческие планы. Я воспринимала его как в некотором смысле коллегу и уверена была, что мы с ним ведем осмысленный диалог, а не предаемся какому-то пошлому флирту. Неужели я к своим тридцати семи, повидавшая жизнь и в целом далеко не восторженная особа, оказалась такой наивной?

Для чего вдруг он затеял этот дикий фарс? Почему высмеял меня, как какую-то прилипчивую поклонницу? Пакость какая!

– Что, не ожидала, что я позову тебя в свою компанию? – не унимался он. – Я вообще-то не встречаюсь с фанатками, но для тебя, так и быть, сделал исключение. Надеюсь, ты журналистов за собой не привела?

Понимая, что сейчас сорвусь, закричу, наговорю лишнего, я развернулась и пошла прочь. В спину мне неслись его пьяные вопли:

– Natasha, куда же ты? Не уходи, веселье только начинается!

Я на всех парах вылетела из кабака. Мое израненное сердце заливалось слезами, обида застила глаза, и в результате я влетела своей бурно вздымающейся от наплыва чувств грудью в нечто монументальное, как айсберг, но, слава богу, гораздо более мягкое. Проморгавшись, я обнаружила, что упираюсь в преградившую мне путь мадам Серин – ту самую необъятную тетку, по словам Вурала, преследующую его от неразделенной любви.

В эту минуту я испытала к ней даже некую жалость. В конце концов, мы с этой Брунгильдой внезапно оказались товарками по несчастью. К тому же теперь, после того как Догдемир так поступил со мной, у меня закрадывались большие сомнения относительно того, что страсть ее возникла просто так, на ровном месте. Скорее всего, подлый актеришка и ей сумел задурить мозги, наплести с три короба, а потом безжалостно высмеял и растоптал ее тонкие и нежные, несмотря на габариты, чувства. Мне даже захотелось сказать ей пару слов, объяснить, что я понимаю ее и не смеюсь над ней, и все же инстинкт самосохранения взял вверх над альтруизмом. Я вспомнила, как ныла еще недавно отдавленная этой леди нога, и поспешила удалиться, пока она не нанесла мне новых травм.

Итак, моя сверкающая, чистая и трепетная любовь обернулась дешевой комедией. Я страдала. Душа моя болела, а уязвленное самолюбие жаждало мести. Я то воображала себе, как, изловчившись, плачу так жестоко поступившему со мной Вуралу той же монетой, а затем, не обращая внимания на его жалобные мольбы, отворачиваюсь и ухожу с гордо поднятой головой. То меня посещали картины прямо противоположного содержания: мне виделось, как Вурал, осознав, каким был идиотом, бросается ко мне и признается в любви, а я, милосердно простив его, открываю ему свои объятия.

Конечно, этим фантазиям я предавалась не круглые сутки – такую роскошь могут позволить себе только юные, не обремененные обязательствами влюбленные девы. Мне же приходилось работать, ездить на переговоры в издательство, проводить встречи с читателями, обдумывать сюжет нового романа, синопсис которого уже требовал мой московский редактор, так что на страдания по моей несостоявшейся любви оставалось совсем не так уж много времени.

Тем не менее даже этих нескольких часов было достаточно для того, чтобы, кусая губы от переполнявших меня противоречивых чувств, мониторить свежие новости из жизни Вурала в его Инстаграме и Фейсбуке, в колонках светских новостей газет и интернет-изданий. Я с дотошностью сыщика вглядывалась в его фотографии и подписи к ним, жадно ища следов какого-нибудь внутреннего разлада, может быть, тоски, обуявшей Догдемира после того, как он осознал, что оттолкнул меня бесповоротно. И, конечно, как всякая влюбленная женщина с изощренной фантазией, я неизменно находила их, эти признаки его разбитого сердца. То он фотографировал темную комнату в собственной квартире, вид из окна, мельтешащих внизу, на улице, людей и сопровождал это подписью: «Вот из этого окна я смотрю на мир и не нахожу себе в нем места». То публиковал видео, в котором наигрывал своими миниатюрными лапками «Dream Theatre» на только что приобретенном электронном пианино. Я все находила и находила признаки того, что он глубоко разочаровался в себе и, наверное, уже тысячу раз пожалел о том, что сделал. Бог знает, что именно удержало меня от того, чтобы приехать к нему под окна.

Благодаря таким исследованиям я, конечно, не могла не заметить, что в жизни актера моей мечты стали происходить какие-то пугающие изменения. Началось все достаточно безобидно – с оставленных с явно фальшивого аккаунта загадочных комментариев в его Инстаграме. Я бы и внимания на них не обратила – мало ли психов окружает известных людей, – если бы комментарии эти не участились и не начали напоминать продуманную кампанию. Приходили они теперь уже от разных пользователей, очевидно, Вурал периодически банил злопыхателя, но тот с завидным упорством заводил все новые и новые профили. То ли за Догдемира взялся ушлый конкурент, то ли он умудрился оскорбить и унизить еще кого-то, кроме меня.

Временами это были дурацкие стишки вроде «Все плен и тлен, а мы живем в мире измен». Временами пафосные многозначительные изречения – «Кто поворачивается лицом к любящей женщине, поворачивается лицом к аду», «Если я не стану гореть и ты не станешь гореть, то кто же согреет этот мир?». Время от времени среди них появлялись напыщенные и глупые, но вместе с тем угрожающие: «Ненависть – это оборотная сторона любви. Берегись!»

Комментарии множились, появлялись уже не только в Инстаграме, но и в Фейсбуке, а также под новостями, в которых упоминался Догдемир. И в конце концов разразился скандал. Кто-то подкинул журналистам парочку горяченьких фактов – порочащие связи Вурала, дебоши в клубах Стамбула… Писаки накинулись на него, как голодные акулы. Догдемир сначала не реагировал на поднявшийся вокруг него шум, затем, раздражаясь, начал отвечать журналистам резко, хамить и хлопать дверьми. Вскоре в прессе появились слухи о том, что киностудия «Синс продакшн», при посредничестве которой Вурал Догдемир должен был сотрудничать с американским Netflix, расторгла с ним контракт из-за того, что американской стороне не понравились его пробы.

Я наблюдала за всей этой вакханалией со смешанными чувствами. С одной стороны, меня одолевало злорадство – казалось, на моих глазах вершится справедливость, и мой обидчик получает по заслугам от самой судьбы. А с другой стороны, я, как не чуждая жалости особа, конечно, ужасалась тому, как жестоко обошлась с Вуралом жизнь и как мстительны оказались люди. В конце концов, я-то всего лишь предавалась фантазиям, не пытаясь реализовать их, а кто-то, не погнушавшись, действительно вступил на тропу войны.

В таком противоречивом состоянии духа я и находилась, когда мое издательство, вероятно, почувствовав, что автор, на которого они возлагали надежду, как на главный прорыв нового сезона, предался унынию и рефлексии, предложило организовать мне поездку на морское побережье в Анталию, в отель «Akra Barut». Отдых в подобном месте обошелся бы стороннему человеку в копеечку, но мой щедрый и благоразумный издатель, как член клуба отелей «Дедеман», смог достать мне путевку с огромными скидками. На билет в бизнес-класс широты его души, конечно, уже не хватило, и я добралась до курортного местечка обычным рейсом. Дорога от аэропорта Анталии до отеля была длинной, но шла через такие живописные места, что я не жалела о потраченном времени. Бескрайнее море, укромные бухты, высокие горные утесы… Что может лучше помочь залечить израненное сердце, чем красота природы?

Итак я, как чеховская дама с собачкой (только без собачки), приехала на побережье с намерением гулять, дышать свежим морским воздухом и подлечить нервы, и так не являвшиеся эталоном уравновешенности, да плюс ко всему еще изрядно подпорченные всей этой историей. Отель, в который меня отправило издательство, оказался солидным, спокойным местом, не обезображенным навязчивой развеселой анимацией. Публика тут отдыхала не бедная, и во всем чувствовался лоск сытой, комфортной жизни, в которой нет никаких причин для слез и терзаний. В подобной обстановке, среди обилия моря, солнца, вкусной еды и изысканного алкоголя, мне и в самом деле стало как-то легче на душе. Задетое самолюбие утихомирилось, душевная боль унялась. Я осознала, что отлежусь немного, залечу раны и восстану из пепла, готовая снова много и плодотворно работать, не сгибаясь под ударами судьбы.

Днем я прошлась по местному променаду, поглазела на витрины бутиков, зазывно пестреющие роскошными мехами и кожаными куртками. Затем меня привлекли чарующие запахи жареного мяса, доносившиеся из распахнутых дверей одного из местных кафе. Душевные переживания на моем аппетите не сказывались никогда, и потому я, привлеченная ароматом, направилась туда, уже представляя себе, как увижу перед собой на тарелке пленительные кюфте с рисом и овощами и, по методу незабвенной Джулии Ламберт, подниму таким образом себе настроение, повторяя ее гениальное: «Что такое любовь по сравнению с бифштексом?».

Однако не успела я приблизиться ко входу в кафе, как меня тут же снесло ураганом, цунами, а может, просто неким колоссом из плоти, решительно маршировавшим к выходу. Отлетев в сторону, я перевела дыхание, огляделась и, к изумлению своему, обнаружила, что стихия, столкнувшая меня с пути, была хорошо мне знакома. Это снова оказалась мадам Серин, раскрасневшаяся, раздосадованная чем-то и оттого першая вперед напролом, не обращая внимания на встречавшиеся на пути помехи вроде меня. Признаться, мне уже становилось не по себе. Почему эта женщина все время оказывалась рядом со мной? Почему постоянно выскакивала, как чертик из табакерки – очень массивный чертик, страдающий одышкой и вызывающий своими прыжками вовсе не беспочвенный страх?

На этот раз мадам узнала меня, сначала смерила подозрительным взглядом, а потом вдруг расплылась в дружелюбной улыбке, такой фальшивой, что сводило зубы.

– Добрый день! – громовым голосом провозгласила она. – Вы меня не помните? Мы познакомились на вечеринке издательства. Я так рада вас видеть! Какими судьбами здесь?

Я объяснила, что поездку эту организовало мне издательство, что я приехала на пару дней развеяться, прежде чем снова с головой нырнуть в бешеный ритм стамбульской деловой жизни.

– Вот как, – недоверчиво протянула Серин, – значит, именно издательство отправило вас сюда? Понимаю, понимаю… – она заговорщицки подмигнула мне и добавила громким шепотом: – Больше допытываться не буду, как же, как же, конфиденциальность. Я – сама деликатность.

Что она хотела этим сказать, осталось для меня тайной. С какими загадочными целями я могла, по ее мнению, приехать сюда, прикрываясь издательством? Однако долго размышлять о том, что творится в голове у объемистой мисс Деликатность, я не стала – осторожно распрощалась с ней, опасаясь, что при любом намеке на сердечность с моей стороны эта порывистая дама может попытаться заключить меня в объятия и от наплыва чувств сломать пару ребер, и наконец все же отправилась добывать свои кюфте, искренне считая их лучшим антидепрессантом.

Но вечером, когда я вернулась в номер и, в завершении терапии выпив полбутылки вина, начала привычно изучать интернет на предмет новостей о смутившем мой покой Догдемире, мне неожиданно стало ясно, что было у нее на уме. Первая же публикация, встретившаяся мне в Инстаграме Вурала, являла собой подозрительно знакомый вид: слева угол белого высотного здания с рядами одинаковых балконов, справа внизу – квадратный бассейн, окруженный шезлонгами, плиточная дорожка к нему, две лохматые пальмы, а за всем этим – вскипающее пеной море. Видео длилось всего несколько секунд, но сопровождалось восторженными комментариями Вурала.

– Чок гузель! Чок гузель! – с придыханием произносил он за кадром.

И даже при моем практически полном незнании турецкого можно было понять, что говорит он: «Как красиво!»

Я изучила короткий ролик, затем, сжимая в руке мобильник, устремилась на балкон своего номера, глянула за перила и пришла к выводу, что вид, открывавшийся передо мной, идентичен тому, что был запечатлен на видео. Ну, может, точка, с которой снимал Вурал, располагалась чуть выше и левее… Но находилась она точно в этом же здании.

Так вот оно что! Мы с ним по случайности оказались в одном и том же городе, мало того, в одном и том же отеле. А одержимая влюбленностью мадам Серин, вероятно, решила, что все это – продуманная акция, что мы приехали сюда вместе, сочинив каждый свое объяснение, чтобы не афишировать нашу связь. Вот почему она так подозрительно смотрела на меня и так кисло улыбалась – должно быть, видела во мне счастливую соперницу. Если бы она только знала, как была далека от истины!

Невесело рассмеявшись над комичностью всей этой ситуации, я решила отпраздновать свое маленькое открытие, допив початую бутылку вина. В конце концов, нельзя же было игнорировать такой очевидный знак судьбы – ведь было же что-то у нее на уме, когда она забросила нас с ним в один и тот же отель.

Чем меньше вина оставалось в бутылке, тем сильнее меня одолевали эти мысли. Не-ет, все не так просто, все связано в этом лучшем из миров! И в том, что мы с Догдемиром оказались так близко друг к другу, несомненно, заключен был глубокий смысл.

Поначалу я хотела вычислить по фото, где именно находится его номер, заявиться туда и со всей прямотой объяснить зарвавшемуся комиссару Гуруру турецкого разлива, как это неправильно – оскорблять русских писательниц. Я пылала жаждой возмездия, мне казалось, что за моей спиной стоят немым укором все женщины, когда-либо несправедливо обиженные и униженные мужской братией. Все они были со мной, даже мадам Серин негодующе пылала пухлыми щеками и топала обутыми в растоптанные сандалии ножищами. Все они, выбрав меня своей представительницей, требовали вступиться за них и дать отпор подлому и скользкому мужскому племени.

Однако, поразмыслив, я сообразила, что вычислить точное расположение номера мне вряд ли удастся. Отель находился в высотном здании и насчитывал множество помещений. Если же я начну ломиться во все комнаты подряд, разыскивая Вурала с целью призвать его к ответу, это будет выглядеть несколько странно. Кто-нибудь из потревоженных постояльцев еще, пожалуй, вызовет охрану.

Как же мне было разузнать, где находится Догдемир? Ведь он определенно был совсем рядом, под одной крышей со мной, в одной из клетушек этого гигантского муравейника…

Тут мне вспомнилось, как в ту ночь, когда я, еще окрыленная своей любовью, гуляла с Вуралом по ночным улицам, он с жаром рассказывал мне о своей мечте – сыграть в голливудском фильме. Да не каком-нибудь проходном боевике, а в драме, посвященной жизни и творчеству его любимого музыканта Джона Леннона.

– Я ведь даже немного похож на него, правда? – пытал он меня тогда, затаскивая под очередной фонарь и принимая немыслимые позы, скопированные, очевидно, с каких-то известных фотографий лидера «Битлов».

Я же, не желая его расстраивать, кивала:

– Ну конечно. К тому же с твоим талантом внешнее сходство не обязательно. Ты сыграешь любого…

Вспомнив эти милые сердцу подробности, я решила, что у них есть большой потенциал, схватила мобильник и набрала номер ресепшена.

– Добрый день, мисс, – деловым тоном обратилась я к откликнувшейся девушке. – Мне срочно нужно связаться с вашим постояльцем Вуралом Догдемиром. Соедините меня с его номером.

– Мы не вправе давать такую информацию, – заблеяла ресепшеонистка. – Конфиденциальность наших клиентов…

Но я ледяным голосом перебила ее:

– Мисс, с вами говорит ассистентка Мартина Скорсезе. Я звоню из Америки, мистер Скорсезе лично поручил мне как можно скорее переговорить с мистером Догдемиром. Он видит его в главной роли в своем новом фильме о Джоне Ленноне. Я все знаю о конфиденциальности, но, как вы считаете, мистер Догдемир скажет вам спасибо за то, что вы не дали ему возможности узнать эту информацию? Или, наоборот, щедро наградит вас за нарушение должностных инструкций, поспособствовавшее огромному шагу в его карьере?

Девушка замялась, пробормотала что-то. Мне прямо через трубку чувствовалась ее нерешительность. Еще бы, ведь речь шла о такой возможности – не каждый же день Вуралу звонили из Голливуда. Должно быть, служащая отеля уже представляла себе, как Догдемир благодарит ее со сцены, прижимая к груди только что полученного Оскара.

– Хорошо, – в конце концов решилась она, – я вас соединю.

В трубке что-то защелкало, и вскоре я услышала протяжный голос Вурала:

– Алло, Догдемир слушает, – пропел он по-английски с этим своим музыкальным турецким акцентом.

Меня же вдруг разобрал смех. Девушка с ресепшена наверняка уже объяснила бывшему комиссару Гуруру, кто звонит ему в столь поздний час. И я отчетливо представила себе, как он, весь подобравшись и преисполнившись сознания собственной важности, отвечает на звонок, приготовившись ломаться, кокетничать и набивать себе цену. Сам же при этом едва не скачет по номеру от восторга при мысли, что на него обратили внимание в Голливуде.

Моя невинная шалость с каждой секундой казалась мне все более забавной, и я, сдерживая смех, произнесла в трубку зловещим голосом:

– За все надо платить…

– Эээ… Что? – подавился на том конце Вурал.

– Как тебе понравился мой маленький сюрприз, дорогой? – отозвалась я уже своим голосом, звучавшим сейчас залихватски весело и глумливо.

– Кто говорит? – встревоженно вопросил Догдемир.

– Как, ты не узнал меня? – ахнула я. – Какое непостоянство! А ведь твердил, что я удивительная, что ты никогда таких не встречал.

В трубке замялись. Мне почему-то представилось, как напряженно гудят сейчас щедро спрыснутые вином и затуманенные гашишными парами мозги Вурала, пытаясь обработать расползающиеся клочки информации. Мои слова определенно что-то ему напомнили, да и голос показался знакомым. Но собрать все это воедино и сделать выводы – даа, задачка не для склонных к излишествам героев мыльных опер.

– Вы… из Голливуда? – все еще не в силах поверить в такой коварный обман, бормотал он. – Помощница Мартина Скорсезе? Мне сказали…

– Нет, друг мой, тебя неправильно информировали, – рассмеялась я. – Я всего лишь преданная поклонница твоего немеркнущего таланта.

Наконец на том конце раздался какой-то сдавленный возглас. Видимо, моего собеседника наконец осенило. Мне, в этом моем странном нервическом веселье, почему-то представилось, как во лбу у него вспыхнула ярким светом электрическая лампочка и глаза сразу прояснились.

– Я понял, кто ты! – обвиняющим тоном провозгласил он. – Ты русская писательница. Ну та, моя фанатка. Я вас всех люблю… Masha… Natasha…

– Видишь, как хорошо, – радостно поддержала его я. – Вот уже и память к тебе возвращается. Еще чуть-чуть, и ты, может, даже вспомнишь мое настоящее имя.

– Я… – снова замялся он и вдруг, резко сменив тон, возмущенно воскликнул:

– Я тебя не понимаю, твой английский отвратителен. Ну правильно, ты же из России, там у вас до сих пор медведи бродят. Зачем ты звонишь? Что тебе от меня нужно?

– Как ты невнимателен, – продолжала развлекаться я. – Я ведь сразу сказала тебе, мне интересно, как тебе понравился мой маленький сюрприз.

– О чем ты говоришь? Я не получал никаких сюрпризов, – продолжал горячиться он.

И тут я, решив, что достаточно подогрела его раздражение, выдала победным тоном:

– Ну как же… Ты ведь столько значения придаешь своему облику в соцсетях и прессе. То удачный портрет запостишь, то подсунешь в кадр томик Кафки, чтобы прослыть интеллектуалом. Столько времени этому уделяешь! Неужели ничего не заметил?

– Я не понимаю…

Вурал вдруг замолчал на полуслове, забулькал, словно закипающий чайник, заклокотал, тщетно пытаясь что-то произнести.

– Я вижу, ты сообразил наконец, – елейным голосом произнесла я. – Как же ты так, милый мой? Ведь во время нашей беседы ты так восхищался русскими женщинами, твердил мне, какие они гордые, решительные, сильные. Неужели ты не сообразил, что при таком положении вещей обижать русскую женщину не стоит? Не догадался, ах, какая жалость.

– О чем ты говоришь?

– Ну вспомни… – я подпустила в голос трагического пафоса и продекламировала: – «Все тлен и плен, а мы живем в мире измен». «Кто поворачивается лицом к влюбленной женщине, поворачивается лицом к аду!»

– Так это была ты? – наконец пробился сквозь неразборчивый клекот его голос. – Это ты меня терроризировала?

– Ну конечно, – дружелюбно подтвердила я. – Так, значит, моя маленькая игра тебя впечатлила? Что ж, я очень рада. Мне она тоже доставила огромное удовольствие. Как это, помнишь? «И восходит солнце, и заходит солнце…» Ладно, на этом, думаю, нам стоит попрощаться. Будь здоров, Вурал. И в следующий раз подумай дважды, прежде чем оскорблять женщин.

Вурал еще пытался что-то проверещать в трубку, но я уже дала отбой, отшвырнула мобильник в кресло и удовлетворенно улыбнулась. Мне ясно было, конечно, что Догдемир мог поверить в мою причастность к своим неприятностям только от неожиданности. Что уже завтра он сложит два и два и поймет, что я никак не могу быть злобным анонимом, который ему досаждает. И все-таки этот разговор вернул мне хорошее расположение духа.

Я представила себе, как Вурал сейчас, взбешенный, мечется по своему номеру. Досадует на то, что намечтанный звонок из Голливуда оказался фикцией. Злится на хитрую русскую писательницу, сумевшую до него дозвониться. Негодуя, перелистывает в айфоне особо неприятные комментарии. Вволю посмеявшись над этими воображаемыми картинами, я плеснула в бокал остатки вина, подняла его и звонко произнесла:

– Так будет с каждым, кто покусится!

Затем осушила бокал, забралась в постель и впервые за несколько последних недель сладко уснула.

Телефонный звонок ворвался в мой блаженный сон, как рев сирены. Я подскочила на постели, огляделась по сторонам, не сразу вспомнив, где нахожусь. Затем увидела перед собой шторы, мягкими складками спадающие до пола. В щель между них можно было разглядеть кусочек моря, солнечные блики на воде и скользящий у горизонта белый силуэт яхты. Эта умиротворяющая картинка напомнила мне, что я на курорте, что приехала сюда отдыхать и набираться душевных сил и вчера ночью поставила жирную точку в истории, так сильно меня задевшей. Все было хорошо. Вот только кто же это так настойчиво мне названивал?

На экране телефона определился незнакомый номер, я сняла трубку и тут же услышала:

– Негодяйка! Как ты посмела так поступить? Скоро ты поплатишься за все свои козни!

– Эээ… Что?

Я отодвинула трубку от уха и потрясла головой, гадая, не является ли этот звонок продолжением сна. Я бы, может быть, даже предположила, что это Вурал решил отомстить мне за мой ночной розыгрыш, только голос в трубке был женским и при этом очень взвинченным, истеричным. Этот голос выкрикивал английские слова с уже ставшим привычным мне певучим турецким акцентом, а в паузах между репликами было слышно, как обладательница его тяжело переводит дыхание, будто ее мучила одышка.

– Кто говорит? – спросила я. – Что вам нужно?

И нервно хмыкнула, понимая, что невольно повторяю наш с Вуралом ночной диалог, только в перевернутом вверх тормашками виде.

– Говорит адвокат господина Догдемира госпожа Серин! – с пафосом изрекла моя собеседница.

– Госпожа Серин? Адвокат господина Догдемира? – недоверчиво повторила я.

То есть это слоновья дама сейчас орала на меня с такой экспрессией? Ну, положим, то, что особа она, несмотря на стати, весьма темпераментная, я поняла давно. Но адвокат господина Догдемира? Серьезно? Покопавшись в памяти, я вспомнила, что Вурал сказал мне об этой женщине при нашем первом знакомстве. Якобы мадам Серин влюбилась в него и не дает ему проходу, утверждая, что он не обойдется ни без ее личных, ни без профессиональных услуг. Кажется, я тогда пропустила это «профессиональных» мимо ушей, решив, что дородная воздыхательница зарабатывает на жизнь массажем, парикмахерским искусством или чем-то в этом роде. Но адвокат? И что же, Вурал, значит, примирился с ней, раз она называла себя его юристом?

– А, госпожа Серин, ну конечно. Мы с вами, кажется, вчера виделись, – отозвалась наконец я, поборов первое изумление. – А вы, собственно, по какому вопросу?

– По какому я вопросу? – задохнулась от возмущения та. – А ты не догадываешься? Ты втерлась в доверие к гениальному актеру, проникла в круг его приближенных, вынюхивала, выведывала только для того, чтобы затем обрушиться на него с травлей. Но ты не думай, теперь мы выведем тебя на чистую воду. Вурал все мне рассказал, и я уже подала иск в суд. Мы вычислим все твои левые аккаунты, мы заведем на тебя семьдесят… нет, семьдесят два уголовных дела по факту преследования, угроз, проникновения в частную собственность, попытку покушения на убийство…

– В какую еще частную собственность? – заморгала я. – Я даже не знаю, где этот нарциссичный придурок живет. Хотя он, помнится, очень настойчиво зазывал меня осмотреть его квартиру. И покушение на убийство… Мадам Серин, вы, простите, приложились к гашишному запасу вашего клиента?

– Отпирайся сколько хочешь, – продолжала негодовать Серин.

Мне почему-то представилось, как она сейчас топает своими колоннообразными ножками, обутыми в стоптанные сандалии, а в помещении этажом ниже с потолка осыпается штукатурка.

– Мы все про тебя знаем, тупая эмигрантка. Знаем, где ты живешь в Стамбуле, в каких номерах останавливаешься. Мы достанем тебя из-под земли!

Тут в трубке что-то зашуршало, и я услышала, как недавний герой моих грез визгливым голосом что-то внушает адвокатессе по-турецки. Та прервалась ненадолго, выслушала его и зачастила с удвоенным пылом, видимо, повторяя подсказанные ей слова:

– Ты сядешь! Сядешь на десять лет за все свои происки. А может, и на дольше. Но до тех пор мы устроим тебе такое, что ты сама будешь проситься в тюрьму. Берегись!

На этом последнем «берегись» терпение мое лопнуло, и я бросила трубку. Нет, каково? Эти двое пройдох названивали мне с угрозами, даже не зная, что я нахожусь сейчас совсем рядом, в том же здании. И что за чушь она несла? Какое преследование? Какое покушение? Ну да, пускай я с досады сболтнула, будто сама писала ему все эти странные комментарии. Но ведь проверить и доказать, что я не имею к этому отношения, ничего не стоит. Не говоря уж о прочих прегрешениях – убийство, проникновение на частную территорию… Да что они там курят?

Этот истеричный звонок нисколько меня не напугал – я вообще-то не из пугливых! – но вот разозлил нешуточно. Ах, значит, я тупая эмигрантка? Как же это они не побоялись угрожать такой некультурной невежественной особе, прибывшей из дикой страны? Не подумали, что гнев первобытной женщины, выросшей среди медведей, будет так страшен, как им и не снилось?

Чувствуя, как внутри вскипает ярость, и двигаясь осторожно, чтобы не расплескать ее раньше времени, а всю до капельки донести до запланированного места, я поднялась с кровати, умылась, оделась и направилась прямиком в ближайший полицейский участок.

Отделение полиции, располагавшееся в большом одноэтажном здании, поразило меня царившей в нем атмосферой домашнего уюта. Аккуратные кабинеты, внутренние дворики, куда можно было выйти подышать свежим воздухом или покурить, чистота и порядок – все это было непривычно для меня. Войдя в приемное отделение, я окинула его взглядом, заметила немолодого мужчину в темно-синей форме, лицо которого показалось мне наиболее располагающим, и с порога заявила:

– Добрый день! Мне звонят с угрозами! Могу я попросить у вас защиты?

Наконец-то настал тот день, когда легкомысленный облик авантюрной блондинки сыграл мне на руку. Я скорбно прикусила губу, задрожала ресницами и всем своим видом постаралась изобразить трепетную, ранимую и сильно напуганную деву, нуждающуюся в помощи. Клянусь, этот спектакль разжалобил бы даже Железного Дровосека, не то что группу суровых турецких полицейских, дежурившую в тот день в участке.

Вскоре меня уже усадили в кресло, поднесли стакан крепкого чая. Подозвали переводчицу – бойкую девчонку, которая должна была помочь нам объясниться, и принялись осторожно расспрашивать, кто я такая и кто посмел обеспокоить меня угрозами.

И я рассказала все как есть. Что я русская писательница, что приехала сюда, в Турцию, по приглашению издательства, с которым собираюсь заключать контракт на выпуск моей именной серии в переводе на турецкий язык. Что в Стамбуле я на свою голову познакомилась с одним местным актером.

– Да вы же, наверное, его знаете? Он много снимался, даже играл полицейского в одном сериале. Комиссар Гурур.

– Кто? Какой комиссар? – переспросил беседовавший со мной инспектор и, обернувшись к более молодому сотруднику, поинтересовался:

– Ты такое смотрел?

– Нет, – покачал головой тот. – Подожди, давай в интернете поищем.

Полицейские сгрудились возле экрана компьютера, затем один бросил неуверенно:

– Вроде жена что-то такое смотрела. Лет семь назад. Как, вы говорите, его зовут?

Я повторила. Наконец кто-то из них защелкал пальцами, припоминая.

– Ааа… Вспомнил! Точно, был вроде такой артист. В последнее время его что-то и не видно на экранах…

– Вы продолжайте, – кивнул мне инспектор. – Что же он вам сделал, этот актер?

Я рассказала им про утренний телефонный звонок, заверила, что никогда никаких комментариев господину Догдемиру не оставляла. Не говоря уж о том, чтобы преследовать его и даже замышлять убийство. Сотрудники полиции выслушали меня, а затем один из них, тот, что был помоложе, спросил вдруг:

– А скажите, почему ваши книги будут издавать именно в Турции?

– Дело в том, – объяснила я, – что я много писала о войне. Притом о военных действиях в восточных и азиатских регионах. И издательство посчитало, что здешнему читателю это будет интересно.

– Что вы говорите? – почему-то обрадовался парень и тут же принялся стучать по клавиатуре компьютера.

Остальные сотрудники собрались вокруг, заглядывая через его плечо в экран.

– Это все ваши книги? – тем временем расспрашивал меня полицейский, зачитывая найденные в интернете названия моих романов. – И о войне в Сирии вы тоже писали? Надо же…

– Писала, да, – кивнула я. – Там происходит действие одного из недавних моих романов, естественно, тему войны нельзя было обойти стороной…

Полицейский посмотрел на меня с уважением, встал из-за стола, шагнул ближе и даже с каким-то трепетом пожал мою руку.

– Инспектор Элмас, – представился он. – Удивительное совпадение, мисс. Наша опергруппа только что прибыла из Сирии, где мы находились на охране государственной границы.

Тут я заметила, что и все остальные обитатели полицейского участка заметно переменились в лице, услышав о моих военных историях. Ленивую скуку и снисходительное сочувствие, заволакивавшие их глаза еще недавно, словно сдуло ветром. Все они теперь, сгрудившись вокруг меня, смотрели уважительно и с участием и в полном составе готовы были помочь мне в решении моих проблем.

Изучив в свое время материал для новой книги, я знала, конечно, что служба на границе с воющей страной может быть очень опасна. Что наверняка многие из этих ребят получили ранения, не раз рисковали жизнью. И теперь, узнав о том, что и мне некоторым образом близка эта тема, они безоговорочно приняли меня в свое боевое братство.

Один из сотрудников что-то возмущенно сказал другому, и переводчица объяснила мне:

– Говорит, что эти стамбульские наглецы совсем совесть потеряли. Они, знаешь ли, столичных жителей вообще не очень жалуют. Мол, приезжают сюда с ощущением, что им все должны, беспокоят наших дорогих гостей… Нужно бы с этим выскочкой разобраться!

– Вы позволите номер телефона, с которого вам звонили? – обратился ко мне инспектор.

Я продиктовала ему телефонный номер мадам Серин. Инспектор набрал его на полицейском аппарате и прижал трубку к уху. Даже с моего места мне слышно было, как гневно верещит на том конце провода мадам Серин, как сквозь ее треск пробиваются отдельные выкрики Вурала. Оба они, видимо, в данный момент очень эмоционально объясняли полиции всю ту же чепуху про преследования и покушения, которую чуть ранее обрушили на меня. Я не сводила глаз с инспектора, не зная, чего теперь ожидать. Вдруг он поверит в эти беспочвенные обвинения? Вдруг, явившись сюда, я сделала только хуже?

Инспектор, слушая Серин, сдержанно кивал и задавал какие-то уточняющие вопросы на турецком. Ход их беседы был мне не ясен, и я уже приготовилась к худшему. Однако, положив трубку, инспектор быстро обвел взглядом кабинет и отдал какой-то приказ. Я увидела, как полицейские хватают оружие и устремляются к выходу.

– Что происходит? – спросила я у переводчицы.

Та, усмехнувшись, объяснила:

– Решили съездить посмотреть, что это за отчаянные головы осмеливаются так нахально врать полиции по телефону. Заодно объяснить, что тут, в Анталии, так дела не делаются.

Мне даже стало как-то не по себе. Как бы ни была сильна моя обида на Вурала, я все же не желала ему зла по-настоящему и теперь, обнаружив, что за ним с неизвестными мне целями отправляется отряд вооруженных людей, попросту испугалась.

– Что вы собираетесь с ним сделать? – встревоженно спросила я у инспектора.

– Не беспокойтесь, мы просто разберемся, что на самом деле произошло и в чем вас обвиняет этот человек, – коротко усмехнувшись, отозвался он.

Не то чтобы меня успокоили его слова, но что мне оставалось делать? Только предаваться бесцельным размышлениям о том, как это меня угораздило вляпаться в такую дикую историю. Черт побери! Еще в самом начале, на внезапно вспыхнувшей у меня пламенной страсти к мужчине с экрана, стоило понять, что что-то пошло не так. Это явно был не мой сюжет. Я не влюблялась в актеров, я не связывалась с одержимыми комплексами наркоманами, меня не обвиняли в преследованиях и попытках покушения. Вся эта фантасмагория требовала на главную роль кого-то другого, меня же занесло в нее по ошибке.

Примерно в таком направлении текли мои мысли, когда в приемном отделении участка раздался шум, захлопали двери и зазвучали отрывочные выкрики. Я на секунду выглянула из кабинета, в котором меня опрашивали, и увидела, как два дюжих молодца в синей форме вталкивают в помещение помятого и встрепанного Вурала Догдемира. Несмотря на неказистый внешний вид, держаться он старался с достоинством оскорбленной звезды, взирал на полицейских с негодованием и возмущенно кричал что-то по-турецки. Понять его реплики я, конечно, не могла, но примерный их смысл был мне ясен. «Вы за это ответите! По какому праву? Я вас всех засужу! Я известный актер!»

Мне вдруг представилось, как происходило задержание. Как эти бравые вояки, недавно вернувшиеся с опасной пограничной службы и не привыкшие нежничать, вооруженные до зубов, влетают в пятизвездочный отель, спрашивают на ресепшене, в каком номере остановился постоялец Вурал Догдемир. Как Вурала под любопытными взглядами глазеющей публики выволакивают из комнаты и препровождают в полицейский автомобиль. А кто-то наверняка щелкает камерой, кто-то снимает видео… И уже вечером новости запестрят сообщениями о том, что звезду турецких сериалов, прославившуюся ролью комиссара-психопата, повторяя сюжет нашумевшего сериала, среди бела дня тащат в полицейский участок. Неудивительно, что Догдемир был так взбешен!

Я поспешно шагнула обратно в кабинет, но этой секунды было достаточно, чтобы Вурал увидел меня в дверном проеме, произвел в уме нехитрые сопоставления и принялся орать уже по-английски, с явным расчетом на то, чтобы я услышала и поняла.

– Не подпускайте ко мне эту мегеру! Она сумасшедшая! Чокнутая русская! Она специально приехала в Анталию, чтобы убить меня! Выследила!

Инспектор, оттеснив меня от двери, вышел навстречу всей ввалившейся в участок компании, отдал распоряжения, и Вурала, все еще продолжавшего громогласно возмущаться, отвели в соседний кабинет. Дальнейшие его выкрики доносились до меня через неплотно прикрытую дверь, так же, как и монотонное жужжание голоса допрашивавшего его полицейского.

Не зная турецкого, я, конечно, не могла понять, о чем шел разговор. Но судя по тому, что периодически Догдемир снова и снова начинал возмущенно голосить, догадывалась, что беседа явно клонилась в неожиданное для него русло. Иногда он, очевидно, вспомнив о моем присутствии за стенкой, переходил на английский и кричал:

– Она преследует меня, пишет и пишет свой любовный бред! Я ее знать не знаю, я никогда с ней не встречался.

Полицейский негромко задал ему какой-то вопрос, и переводчица, усмехаясь, объяснила мне:

– Спрашивает, откуда же он тогда знает, кто вы такая, если никогда с вами не встречался.

– Да мало ли их, этих сумасшедших престарелых ведьм, которые за мной охотятся. Сами подумайте – я известный актер, меня приглашали на пробы в Голливуд. Зачем она мне нужна? Тупая русская фанатка! Она не простила мне отказа и решила меня прикончить.

– Вот же подонок! – не удержавшись, один раз все-таки высказалась я.

Мне слышно было, как полицейский, беседовавший с Вуралом, спокойно сказал ему что-то, после чего тот слегка притих. А переводчица пояснила:

– Говорит – здесь вам не Стамбул! Рекомендует ему вести себя спокойнее и проявлять больше уважения. Объясняет, что обратившаяся к ним женщина – известный писатель, и если он не прекратит оскорблять ее, тем более здесь, в месте, где вершится правосудие, ему придется ответить за это по закону.

Я, конечно, не ожидала, что после всего случившегося мы с Вуралом еще когда-нибудь сможем мирно щебетать друг с другом, но такого внезапно прорвавшегося гейзера дерьма предвидеть тоже не могла. Инспектор сочувственно посмотрел на меня, сходил куда-то и принес мне еще один стакан чаю.

– Выпейте, мисс! И ни о чем не волнуйтесь. Даю вам гарантию, что все будет хорошо.

– Легко вам говорить, – пробормотала я. – Этот одержимый уверен, что я строила против него козни, и не успокоится, пока не засадит меня в тюрьму.

– Поверьте мне, все уладится, – знающе усмехнулся инспектор.

И, разумеется, оказался прав.

С Вуралом разговаривали несколько часов, и все это время я тоже вынуждена была торчать в полицейском участке, умирая от духоты и усталости. Переводчица, заглянув в соседнее помещение, рассказала мне, что Вурал, сообразив, что его замашки заходящей звезды здесь не котируются, сильно задергался, весь взмок, и сотрудники полиции невольно отшатываются от него, не в силах переносить специфического запаха, исходящего от пропотевшей и пропитанной гашишным дымом одежды. Описывая мне эту сцену, она посмеивалась. Мне, однако же, от всего этого зашкаливающего абсурда было нисколько не легче.

Хорошеньким же финалом обернулся мой отдых у моря! Вместо того чтобы лежать сейчас на пляже и, вслушиваясь в шепот волн, разрабатывать сюжет нового романа, я оказалась втянутой в какой-то театр абсурда. Однако, когда голова у меня разболелась окончательно и я уже согласна была подписать что угодно, только бы этот кошмар наконец закончился, за стенкой началось какое-то движение. Вурала, который уже давно не орал, видимо, тоже выдохся, вывели в приемную.

А к нам с инспектором, сияя, влетел молодой полицейский.

– Похоже, его действительно кто-то преследует, – сообщил он с таким довольным видом, будто только что раскрыл самое запутанное преступление в мире, – но вы, – кивнул он мне, – можете быть свободны. Вас он ни в чем не обвиняет.

– Как же не обвиняет? – изумилась я. – Ведь он столько гадостей кричал обо мне. А утром его адвокатша звонила мне и твердила, что они заведут на меня сотню уголовных дел…

– А вот так, – развел руками Элмас. – Как только мы ему разъяснили, что ему грозит за клевету, и попросили подумать, точно ли он уверен в своих обвинениях и готов ли будет изложить их письменно и подписать, его пыл сразу утих.

А инспектор, хитро улыбнувшись, добавил:

– Я же говорил вам, что все будет хорошо. Неприятности с законом не нужны никому, даже бывшим звездам экрана из Стамбула. Сейчас мы подготовим бумаги, вы с ним подпишете мировое соглашение о том, что не имеете друг к другу претензий, и разойдетесь в разные стороны. И все, продолжайте свой отдых и ни о чем не беспокойтесь. Больше он не посмеет вам досаждать.

Я вышла в приемное отделение. Вурал, завидев меня, бросил в мою сторону негодующий взгляд и демонстративно отвернулся. Он и бумаги, подготовленные полицейскими, подписывал почти вслепую, гордо вздернув подбородок с видом поруганной примадонны. А затем, круто развернувшись, вылетел из участка. Я распрощалась с полицейскими и направилась обратно в отель.

Конечно, первым моим побуждением после всего этого фарса было собрать вещи и улететь обратно в Стамбул. Но, немного остыв, я рассудила, что не стану лишаться остатков отдыха из-за этого истеричного нарцисса и его недалекой адвокатши. Теперь, после подписания мировой, они меня точно не тронут. Так что пускай сами пакуют вещички и, обиженные, уезжают из неприветливой к ним Анталии! А я еще немного наслажусь местными красотами, морем, солнцем, ароматной едой и богатыми бархатистыми винами. Разве не заслужила я хоть немного покоя после этой дурной комедии?

Такой план я составила в голове и тут же приступила к его реализации. Прежде всего вкусно поужинала в одном из прибрежных ресторанов, потом прогулялась по вечерней Анталии, запила свои невзгоды парой бокалов вина, подышала морским воздухом, и жизнь уже перестала казаться мне такой отвратительной злой пародией. Да, нелепая, да, невеселая, но в ней все же было место простым радостям. И я, не привыкшая подолгу сосредотачиваться на собственных драмах, отправилась в номер в меланхоличном, но не подавленном настроении. Может быть, это было и к лучшему, что судьба дала мне такую жестокую прививку от влюбленностей в выдуманных персонажей? Да, мужчина моей мечты оказался неумным истеричным хамом, да, он публично оскорбил меня, унизил и втянул в отвратительный фарс. Немного успокаивала мысль о том, что я-то в конце концов переживу эту историю и двинусь дальше, а вот ему с собой мириться всю жизнь.

В таком нерадостном, но достаточно умиротворенном состоянии я провела два дня. Вурал действительно больше не досаждал мне. Отель, в котором мы оба по случайности оказались, был большой, к тому же несостоявшийся мужчина моей мечты не знал, что я остановилась там же, и потому мы не пересекались. А может быть, он действительно уже уехал в Стамбул вместе со своей мадам Серин.

Однако жизнь – самый лучший драматург, и с ее стороны было бы глубочайшим упущением не довести эту сатирическую пьесу до финала. Что она и не замедлила сделать несколькими днями позже.

Стоял солнечный летний день. Я, забросив на плечо летнюю сумку, возвращалась с пляжа, намереваясь переждать пик жары в прохладном номере, а затем отправиться на вечернюю прогулку. Фойе гостиницы встретило меня какой-то странной возней и криками, что было, прямо скажем, неожиданно в этом солидном фешенебельном заведении. Привлеченная любопытством, я подошла поближе, чтобы понять, что происходит, и, к своему удивлению, увидела вездесущую мадам Серин, которую держали под руки уже знакомые мне полицейские из того до странности уютного участка.

Мадам Серин что-то возмущенно выкрикивала. Грудь ее опасно вздымалась, щеки алели, а колоссальные ноги, с которыми я однажды имела несчастье познакомиться поближе, топали, грозя пробить мраморный пол. Полицейские вели себя корректно, но настойчиво и, кажется, уговаривали Серин не поднимать шуму и пройти с ними в машину. Затем со стороны лифтов началось какое-то движение, и на авансцену вдруг выскочил главный герой этого трагифарса – Вурал Догдемир. Вращая глазами, он подскочил к Серин, ткнул пальцем в ее сторону и загремел что-то гневное и, разумеется, мне непонятное.

Я, честно сказать, представления не имела, что же снова рассорило эту закадычную пару. Но мое недоумение развеял оказавшийся поблизости полицейский – тот самый, который так обрадовался, узнав, что я писала книгу о войне в Сирии.

– Добрый день, – улыбаясь, поздоровался он. – Как вам отдыхается? Никто больше не беспокоил?

– Нет, спасибо вам, у меня все хорошо, – отозвалась я и кивнула на разворачивающуюся перед нами сцену: – А что здесь происходит?

– Вы не поверите, чем обернулась эта история, – в глазах полицейского заплясали чертенята. Он очень старался сохранить серьезный вид, подобающий стражу порядка, но я видела, что смех так и рвется из его груди. – Убедившись, что кто-то и в самом деле преследует господина Догдемира, мы провели расследование. И выяснили, что все комментарии с угрозами, все клеветнические заметки о нем были сделаны с одного и того же мобильного устройства. А принадлежит оно… адвокату господина Догдемира госпоже Серин.

– Что? – охнула я. – То есть вы хотите сказать, что она же сама и интриговала против своего клиента? Но зачем?

Вурал и Серин меж тем продолжали голосить. Она прижимала к груди стиснутые руки и плачущим голосом убеждала его в чем-то. Он же кривился, сверкал глазами и, не останавливаясь, осыпал ее проклятиями.

– Сложно судить, – ответил полицейский. – Госпожа Серин очень эмоциональна и непоследовательна в своих показаниях. Насколько мне удалось понять, господин Догдемир вступил с ней в связь, а затем бросил ее и, более того, отказался от ее профессиональных услуг, когда она предложила ему продолжить общение хотя бы в рабочем формате. Тогда госпожа Серин решила доказать своему бывшему любовнику, что ему действительно грозит опасность и без ее помощи ему не обойтись. Заодно, наверное, и отомстить за нанесенную обиду.

– Вот оно что…

Я смотрела на брызгавшего слюной Вурала, на сотрясающуюся от рыданий Серин и понимала, как я счастлива, что мое участие во всей этой пошлой драме обернулось эпизодической ролью. Догдемир увлеченно изображал негодующую звезду экрана – сверкал глазами, драматически поводил плечами, заламывал руки и сыпал угрозами о том, что несчастную Серин за такие происки разорвут его оскорбленные поклонники. И самым печальным во всем этом зрелище было то, что он – теперь я знала это наверняка – сам в это верил. Не осознавал, что пик его карьеры давно прошел, что он сам испортил себе все своим пьянством, пристрастием к гашишу, скверным характером и истеричными выходками. Он все еще мнил себя актером первой величины, которому не сегодня завтра позвонят из Голливуда, все еще верил, что впереди у него блестящее будущее, а потому он может позволить себе выпендриваться и оскорблять всех вокруг.

И эту бедную пышнотелую госпожу Серин мне тоже было откровенно жаль. Теперь я уже знала, что не до конца еще сгинувшее в гашишном дыму обаяние Вурала может быть сокрушительным оружием, и понимала, что заставило эту женщину так к нему прикипеть. Я представляла себе, какие душевные муки, должно быть, она испытывала, раз решилась на такой опасный и бессмысленный подлог. У меня не было ни малейших сомнений, что Вурал не пожалеет ее.

– Что ей грозит? – спросила я полицейского, показав глазами на мадам Серин.

Та, продолжая рыдать, пыталась что-то сказать Вуралу. Но он, не желая ничего слушать, по-прежнему топал ногами и испепелял незадачливую адвокатшу взглядом.

– Этот актер наверняка теперь затаскает ее по судам, – отозвался полицейский. – Вы, наверное, не знали, но мы, в процессе расследования, выяснили, что он большой любитель этого дела. За ним числятся несколько исков – и все к женщинам. То они, по его словам, чересчур активно ему поклонялись, то выставляли где-то без его ведома их совместные фотографии, то преследовали и угрожали. В общем, я бы порекомендовал милым дамам держаться от этого типа подальше. Он – неприятный человек, любитель затевать судебные дрязги.

– Да уж, теперь я в этом нисколько не сомневаюсь! – поддержала я.

Сцена в холле наконец подошла к логическому концу. Серин препроводили к выходу из отеля, а там, должно быть, усадили в полицейский автомобиль. Вурал, театрально прижав руку к взмокшему лбу, картинно застонал, попросил у служащего стакан воды – подчеркнуть, до какого состояния его, гениального актера, довела очередная одержимая страстью к нему баба, и, осушив его, вышел следом. Наверное, тоже поехал в участок – рассказать, какие адские муки испытал, читая поступавшие на его аккаунты сообщения.

Полицейский осторожно тронул меня за руку:

– Мне нужно идти. Служба, – сказал он. Потом замялся и смущенно предложил: – А вы заняты сегодня вечером? Может быть, мы могли бы с вами выпить где-нибудь кофе.

Я улыбнулась. Этот бравый, многое повидавший, раненный в боях вояка, оказывается, умел так трогательно краснеть.

– Спасибо, господин полицейский, за приглашение, – ответила я, – но, к сожалению, нет. Боюсь, что знакомство с Вуралом Догдемиром отбило у меня желание встречаться с кем бы то ни было на ближайшие несколько месяцев.

– Очень жаль, – погрустнел полицейский. – Тогда до свидания. Удачи вам!

– И вам! – махнула ему рукой я.

Тем и закончился мой несостоявшийся роман с Вуралом Догдемиром – некогда одаренным турецким актером, с этим заигравшимся, рано постаревшим мальчишкой, с таким напряжением натягивавшим на себя образ великосветского мачо, рокера, брутала и новой реинкарнации Джона Леннона. С комиссаром Гуруром, запутавшимся плохишом из наивного турецкого сериала, отныне вызывавшим у меня лишь брезгливую жалость и вялую обиду на собственную доверчивость.

Заключительный аккорд, прогремевший в Анталии, подвел для меня черту под всей этой историей. Я перестала мучиться неопределенностью, гадать, что сделала не так. И окончательно убедилась в том, что судьба, со свойственной ей мудростью, позволила мне отделаться легким испугом, не дав влипнуть с головой в болото, выбраться из которого было бы очень нелегко. Я больше не страдала ни от разбитого сердца, ни от задетого самолюбия, ни от уязвленной национальной гордости. Мне просто хотелось поскорее отмыться от этого случая и большим ластиком стереть его из памяти. Чем я, собственно, и занялась, как только вернулась в Стамбул.

Все не случайно в этом мире. И дурацкие события происходят в нашей жизни для того, чтобы дать нам пищу для размышлений, навести на определенную идею, сместить точку видения мира. Ну а лично в моей жизни все абсурдные истории определенно происходили только с одной целью – подарить мне сюжет нового романа.

К тому моменту, как я сошла с самолета в Стамбуле и, уже наученная опытом, твердо заявила зазывале-водителю автобуса:

– Десять лир. И ни курушем больше. И только вздумай рот раскрыть, я тут же позову полицию.

Так вот, к этому моменту, когда черноусый турок, растерявшись перед моим напором, взял у меня деньги и уважительно перехватил чемодан, чтобы положить его в багажное отделение, идея новой книги уже прочно поселилась у меня в голове. И благодарить за нее следовало, конечно, Вурала Догдемира, с его комплексами и манией величия, и госпожу Серин, с ее страстью на грани одержимости. Все было не зря, все пошло в дело.

Вурала я больше не видела. Но от общих знакомых – того самого популярного автора романов в жанре фэнтези – слышала, что после долгих судебных разбирательств они с Серин пошли на мировую. Муж женщины – оказывается, у нее и муж был, вот неожиданность! – заплатил Догдемиру отступного и потребовал от жены, чтобы та бросила свои безнадежные попытки открыть юридическую практику и уехала из Стамбула в район Измира, небольшой поселок рядом с Чешме, где располагался их дом.

В следующий раз я встретилась с Вуралом только через год, когда снова приехала в Турцию для очередных переговоров с издательством. К этому времени моя именная серия уже вовсю издавалась и пользовалась большим спросом у турецких читателей. Встреча с представителями издательского дома касалась моего нового романа, который должен был выйти на турецком языке в ближайшее время.

Получив приглашение снова приехать в этот цветущий край, я искренне обрадовалась. Еще не забытые в серой Москве ароматы моря и кипарисов влекли меня к себе, так же, как и воспоминания о чудесных, тающих на языке кюфте и терпких турецких винах. Но больше всего меня радовало то, что это были единственные причины, заставляющие меня с мечтательной улыбкой ожидать нового визита в Стамбул. Никакие актеры с аквамариновыми глазами на помятом от излишеств лице больше не смущали мой покой. Я была спокойна, жизнерадостна, полна творческих идей и абсолютно равнодушна к Вуралу.

И все же нам было суждено увидеться еще один раз. Без этого последнего штриха грустная комедия, в которой оба мы сыграли свои роли, была бы не закончена.

В тот вечер я с моими коллегами из турецкого издательского дома, ставшими мне за этот год почти друзьями, сидели на террасе одного из стамбульских ресторанов, попивая вино и обсуждая тот самый мой готовящийся к выходу роман. Солнце недавно зашло, и небо окрасилось в удивительные нежно-лиловые оттенки. Жара спала, и вечерний воздух был пропитан запахами цветов и хвои. Я пригубила вино в бокале, подняла глаза и вдруг увидела стоящего перед нашим столиком Вурала Догдемира. Наверное, он тоже ужинал в этом ресторане – может быть, кутил со всегда окружавшей его разноголосой кликой или привел сюда очередную девицу, одну из тех, которые так нужны были ему, чтобы поддерживать перед самим собой имидж лихого мачо.

– Здравствуй! – сказал он мне.

И я немедленно внутренне подобралась, ожидая услышать какую-нибудь пошлую двусмысленность, это его наигранное baby или комментарий о русских женщинах. Но на этот раз обошлось без оскорблений, он только чуть склонил голову набок и попросил:

– Можно тебя на пару слов?

– Можно.

Я извинилась перед сидевшими со мной за столом, поднялась и отошла с ним к краю террасы. Он немного постоял молча, принимая то одну, то другую картинную позу. И я видела по его глазам, по меняющему выражение лицу, что он прикидывает, как бы повыигрышнее себя подать, подчеркнуть момент, в который он, по одному ему известным причинам, вкладывал какой-то драматизм.

Ощущение легкой меланхолии накрыло меня с головой, и мне отчего-то показалось, что я вижу сейчас не его, передо мной стоит дорогая моему сердцу тень. Он представился мне не пресыщенным, надменным, медленно пропивающим и прокуривающим свой талант сорокалетним мужиком, а юным, одаренным и великодушным. Не таким, каким был в тот августовский вечер в клубе «Slope», когда, пьяненько обнимая девицу с надутыми губами, кричал мне оскорбления, не таким, каким был несколькими неделями позже в полицейском участке. Он, настоящий, не посмел бы бросить мне, представителю той культуры, которая воспитала в нем артиста: «Да кто ты такая? Я не знаю тебя! Ты просто тупая фанатка!» Он не дал бы мой номер телефона своему адвокату, этой карикатурной мадам Серин, не был бы на месте того больного, пропахшего спиртным и потом, заросшего темной клочковатой щетиной человека, с которым мне пришлось выяснять отношения в полиции – недостойно, пошловато, грязно…

Мне представилось, что тот, истинный Вурал Догдемир еще живет где-то – пусть даже на страницах художественной прозы, написанных мной за этот год. Он не погиб, он жив и дышит – но не имеет никакого отношения к стоящей передо мной тени самого себя.

В общем, что говорить – мысли меня обуяли самые печальные и философские.

– Так что ты хотел мне сказать? – спросила я.

И Вурал, откинув голову и подпустив в глаза пафосного тумана, изрек:

– Хотел сказать, что я тебя прощаю. За все.

И я едва не расхохоталась. За что он меня простил? За издевательскую сцену в клубе? За разборки в полицейском участке? За отвратительные эпитеты, которыми меня осыпал? За предательство и обиду?

Или, может быть, за еще не вышедший в свет роман, о котором он пока не имел никакого понятия?

Не удержавшись от улыбки, я не отказала себе в удовольствии, потрепала его по щуплому птичьему плечу и ответила:

– Это очень хорошо. Прощение – благо. Но я, дорогой мой Вурал, я тебя – не прощаю.

И, развернувшись, пошла обратно к своему столику. К друзьям, вместе с которыми праздновала завтрашний выход в свет своей новой книги – остросюжетного триллера о некоем бездарно растратившем свой талант стареющем турецком актере, походя обидевшем не ту женщину и слишком поздно осознавшем, как страшна, беспощадна и кровава будет ее месть.

Мне вдруг вспомнилась та наша с ним давняя прогулка по ночному Стамбулу. Как он твердил мне, что главное для него – это творческое бессмертие, возможность оставить после себя след. И какая горькая ирония заключалась в том, что это уже случилось неведомым для него образом! Теперь он никогда не исчезнет. Даже если так и не сыграет за свою жизнь ни одной достойной роли. Его бессмертие – на страницах моих книг. В жестах, словах, слезах, ласковом ветре Босфора и иссушающем зное пустыни.

Да, путь творческого человека, а особенно женщины, посвятившей себя творческой профессии, бывает тернист и извилист. Встречаются на нем и обидчивые знакомые, словно в зеркале увидевшие себя на страницах твоих книг. И любители дедукции, будто сквозь хрустальный шар прозревающие, какие случаи из твоей собственной жизни натолкнули тебя на мысль включить в книгу тот или иной сюжет. Как жадные гиены, они набрасываются на твой текст, обрывая с него все живое, чтобы добраться до скелета – до «настоящих» событий, которые и вдохновили тебя начать словесную игру. Не понимая, что их, собственно, может и не быть, а если они и происходили в реальности, то к художественному содержанию книги не имеют никакого отношения. Нередко тебе случается влипать в нелепые истории вроде той, что описана выше, выслушивать претензии, а иногда оказываться в гуще судебных разборок.

Но я обманула бы читателя, если бы взялась утверждать, что кроме подобных мелочных неприятностей ничего этот путь его приверженцу не сулит. Это не так. Любопытное естество, заставляющее тебя постоянно приглядываться, прислушиваться к происходящему, превращающее собственную голову в библиотеку самых разных историй, частенько наводит тебя на сюжеты, так сильно трогающие, так искренне отзывающиеся в душе, что ради них можно закрыть глаза на тонны житейского мусора, сопровождающего эти крошечные открытия.

Одной из таких историй я хочу поделиться с вами. Итак, притихни, собравшаяся у балаганчика толпа, а ты, музыка, играй громче. Мы начинаем…

Я тебя никогда не забуду…

Мобильник негромко тренькнул в кармане моих светлых полотняных брюк. Я вытащила его и, щурясь от яркого солнца, взглянула на пришедшее сообщение. От Макса. Фотография. Прикрыв ладонью экран от света, я разглядела его бледное веселое лицо, возбужденно сияющие глаза, прилипшие ко лбу, взмокшие от пота пряди. Позади видны были блестящие в свете софитов тарелки барабанной установки и чьи-то руки, сжимающие саксофон. Из-за Максова плеча в кадр заглядывали Алиса в сценическом макияже и хохочущий Валера, контрабасист. Подпись под фото гласила: «Вчера отлично отыграли. Жаль, что тебя не было».

Я не стала отвечать, просто закрыла сообщение, сунула телефон обратно в карман и посмотрела на синеющее далеко внизу море. Солнечные лучи, проходя сквозь толщу воды, дробились на сотни золотистых всполохов, блестящих так ярко, что больно было глазам. Волн не было, море лишь мирно дышало, словно нежась в теплом полуденном мареве. К берегу скользила небольшая белая рыбацкая лодка. Отсюда, с высокого скалистого берега, мне был виден лишь ее силуэт – низкие борта, ярко-красные спасательные круги, укрепленные на стенах рубки, желтый брезентовый навес над задней палубой. Ни названия, ни тем более человека, управлявшего ею, разглядеть было невозможно, и все же я знала, что это Костас возвращается с утреннего улова. Еще немного – и он ловко спрыгнет с борта на причал, прошлепает босыми ногами по разогретому солнцем камню, привяжет лодку к буне и примется таскать в двухэтажный беленый дом, расположившийся в прибрежной деревне, корзины с рыбой – красноватыми барабульками, плотными бычками, серебристыми дорадами. Обязательно принесет и миску с молодыми осьминогами, и ведро мидий, за которыми специально нырял возле бетонных опор, приладив к ногам ласты и натянув на лицо старую поцарапанную маску. Мать его, загорелая до черноты Аглая, скрутит на затылке темные курчавые, щедро пересыпанные сединой волосы, повяжет застиранный фартук и, вооружившись острым ножом, засядет во дворе, под тенью винограда, потрошить и чистить все это богатство. А после, как спадет дневной жар, встанет к плите – и рыба весело зашкворчит в масле. Таверна «Парус» распахнет двери для посетителей, за столами, покрытыми белыми в голубую клетку скатертями начнут собираться утомленные пляжем туристы и, конечно, местные – сухощавые черноглазые улыбчивые мужчины и немногословные женщины.

Я снова почувствовала, как завибрировал в кармане мобильный, но на этот раз не стала его доставать. Не знала, что ответить Максу. Я не жалела, что меня вчера не было с ним. Я отлично представляла себе, как зажигательно прошло выступление небольшого джаз-банда, состоявшего из молодых и очень талантливых музыкантов. Какой восторг и драйв испытывал Макс, азартно стуча по фортепианным клавишам – сыпал синкопами, громоздил аккорды, дергал головой, отбрасывая падающие на лоб темные волосы, оглядывался на беснующийся зал и расплывался в заразительной улыбке. Алиса, конечно же, была великолепна, зажгла всех, даже зашедших в клуб случайно, пела так, что Элла Фицджеральд, будь она жива, задохнулась бы от зависти. И вообще все они, весь джаз-банд, были головокружительно хороши – молоды, талантливы, энергичны, активны. Наверняка в программу входили и мои вещи, композиции, написанные уже после знакомства с Максом, когда у меня, сидящей за роялем, кружилась голова от того, как он нависал над моим плечом, жадно следил за скользящими по клавишам руками, толкал плечом, подсаживался, тоже принимался что-то наигрывать:

– А если вот так, а? Попробуй тут ре-мажор…

Кровь у меня от этого начинала кипеть, из-под пальцев совершенно неожиданно сыпались безумные, нервные, отчаянные мелодии, а Макс, выслушав очередной пассаж, вдруг падал на колени, утыкался лицом мне в бедро и шептал восторженно:

– Боже, боже… Ты – гений, ты величайший композитор современности, понимаешь?

Я знала, что после концерта наверняка вся орава, окрыленная успехом, поехала куда-нибудь кутить до утра – пить, танцевать, спорить до хрипоты о каких-то отвлеченно-философских, но очень важных, требующих немедленного разъяснения вопросах. Что, будь я с ними, Макс обязательно потащил бы меня с собой, и да, я бы поехала, заразившись этим его юным задором. А потом, на рассвете, обязательно смотрела бы на осыпавшуюся мишуру убойной вечеринки, на спящую лицом в стол Алису, на Валеру, заплетающимся языком пытающегося объяснить мне, что Макс опять куда-то сорвался, забыв про меня, и думала: «Боже, что я тут делаю?» Я определенно была слишком взрослой, если не сказать больше, для всего этого щенячьего восторга, давно уже не такой легкой, бесшабашной, порывистой и открытой новым впечатлениям. Мои попытки держаться на равных с компанией разудалой музыкальной молодежи со стороны, скорее всего, выглядели смешно и жалко. Я знала, что наказанием за лихую ночь мне станет паршивое самочувствие, мигрень и досада на саму себя. Но с этим всем еще как-то можно было бы жить! Самым же ужасным станет очередное осознание, что я снова ничего не написала, не нашла времени дойти до рояля. И даже не так – не времени не нашла, а попросту сбежала от его укоряющего глянцево-черного облика, чтобы не признаваться себе, что вот уже несколько месяцев не слышу, не чувствую музыки. Она ушла, утекла сквозь пальцы, как только схлынуло то развеселое безумие, схлестнувшее меня, известного композитора, преподавателя музучилища и в какой-то мере солидного уже человека, с собственным студентом – гениальным пианистом без царя в голове, фонтанирующим идеями и планами Максом Свешниковым.

Я не знала, что ему ответить. Как объяснить, что чудовищно, смертельно устала за последние месяцы. Что этот его ритм жизни – с внезапными концертами, великими озарениями, бесконечным праздником существования – измотал меня до крайности. Что я чувствую себя бездарной, намертво оглохшей, больше не ощущающей пульсирующий ритм жизни, ее мелодию. Что мне нужно наконец остановиться, и потому – нет, мне не жаль, что меня вчера не было на их, без сомнения прошедшем с огромном успехом, концерте.

Впрочем, была еще вероятность, что сообщение пришло не от Макса, а от Вадима. Я хмыкнула и пошарила в летней матерчатой сумке в поисках сигарет. Это, пожалуй, должно было быть забавно, где-то даже и лестно, – внезапно в тридцать семь лет оказаться роковой женщиной, на сердце которой претендуют сразу двое мужчин. Проблема была в том, что меня, всю жизнь больше всего на свете увлеченную музыкой, эти традиционно женские игры никогда не интересовали. Я и сама не понимала, как и с чего вдруг оказалась втянутой в любовные хитросплетения.

Вадим был полной противоположностью Макса: взрослый, спокойный, состоявшийся человек, с надежной профессией – стоматолог-хирург. Крепко стоящий на ногах и нацеленный на семью, дом, тихое умиротворенное счастье. Он был, что называется, хорошей партией, я знала, что если связь с Максом в глазах моих знакомых потянула бы разве что на временное помешательство, попытку ухватить за хвост уходящую юность, то союз с ним все восприняли бы как единственно верное решение. Вадим приглашал меня в рестораны и на концерты, был внимательным и деликатным, не будил звонками посреди ночи, не тащил никуда, не исчезал, бросив черт-те где. Не давил, не задавал вопросов, просто четко обозначал намерения – ты мне дорога, я хочу жить с тобой, брать на себя ответственность, решать твои проблемы. Рядом с ним я чувствовала себя спокойно и уверенно, взбаламученная Максом душевная неприкаянность таяла, жизнь представлялась четкой и ясной. Наверное, ответить ему «да», в самом деле, было бы самым лучшим, самым верным решением, если бы не одно «но». Когда я находилась рядом с ним, утраченная музыка как будто бы пряталась еще глубже, и я становилась совсем уж глуха и нема.

Это было страшно. Мелодия, звучавшая во мне с самого детства – то рассыпавшаяся задиристым стаккато, то струившаяся тягучими полифониями, – вдруг замолчала. И мне не удавалось ни расшевелить ее эскападами с Максом, ни выманить на свет теплом и комфортом с Вадимом. Она словно обиделась на меня за невнимание, за то, что посмела погрузиться в личную жизнь, и, фыркнув, ушла навсегда, с грохотом захлопнув за собой дверь.

И я испугалась. Испугалась так, как никогда в жизни. Измучалась этим мертвым молчанием внутри, истерзала себя попытками представить, что же будет дальше, как я смогу жить, ничего больше не слыша. Чем, в конце концов, стану зарабатывать на хлеб? Неужели же только ставкой в музыкальном училище? Или это значит, что мне придется из материальных соображений выйти замуж за Вадима и во всем зависеть от его зарплаты? Стать женой состоятельного человека, устроить свою жизнь – и больше никогда уже ничего не написать, не ощутить восторг творчества? А какая альтернатива? Остаться с Максом? Несмотря на его очевидный талант, музыка все равно может никогда ко мне не вернуться. И что остается? Каждую минуту ждать, что рано или поздно он оставит меня ради ровесницы? А ведь так оно обязательно и случится… Что меня ждет в будущем?

Я перестала спать. От вида покрытой пылью крышки рояля у меня начинались панические атаки. От участливого сочувствия Вадима и слов Макса: «Да не бери в голову! Все вернется!» – к горлу подступала истерика.

И тогда я просто сбежала. Трусливо удрала из Москвы, так ничего и не решив в личной жизни, так никому ничего и не объяснив. Я летела очертя голову, одержимая желанием спрятаться где-то, прежде всего от самой себя. И очутилась здесь, на обласканном солнцем и оглаженном морской волной греческом острове Хиос.

Солнце, пройдя полуденный зенит, медленно поползло по небу дальше, и в мое прохладное убежище, в густую тень у сосны, где утром я расположила свое полотенце, забрались горячие золотые лучи. Мне стало жарко, и я поднялась, потянулась, расправив плечи. Привыкнуть к здешнему неспешному ритму жизни было нелегко, в первые дни я по московской привычке все торопилась и порывалась бежать куда-то. Только теперь, прожив здесь несколько недель, я начала понемногу приноравливаться к местной плавности и отсутствию необходимости отчаянно ловить ускользающее время.

Собрав свои нехитрые пожитки, я пошла вниз по склону, осторожно ступая по выжженной солнцем тропинке, перешагивая через могучие корни олив, унизанных черными и светло-зелеными ягодами, цепляясь брюками за сухие, ощетинившиеся колючками растения. Наконец я выбралась на довольно широкую проселочную дорогу и побрела по обочине в сторону деревни. Особой необходимости оглядываться и прислушиваться, не догоняет ли тебя какой-нибудь лихач на автомобиле, не было. Машины проезжали тут редко. Дорога лениво петляла среди живописнейших холмов – золотых, зеленых, бурых. Чуть выше темнели ровные полосы виноградников. Пахло зноем, солью и разогретой смолой деревьев.

Мимо проехал немолодой грек на велосипеде. Его полосатая майка на спине потемнела от пота, худые загорелые лодыжки, торчавшие из обтрепанных обрезанных джинсов, методично давили на педали. Поравнявшись со мной, он немного притормозил и что-то весело крикнул мне. Греческий я почти не знала, научилась за эти дни разбирать лишь отдельные самые часто употребляемые слова, но поняла, что, кажется, он посетовал на жару и посоветовал мне беречься от солнца.

Это тоже безмерно удивило меня здесь – местная говорливость и приветливость, готовность немедленно завести разговор с первым встречным, поделиться случайной мыслью, обсудить погоду, дать совет. Первое время я шарахалась от нее, не понимая, чего от меня хотят все эти люди, почему привязываются. Стоит тебе выйти с утра из беленого дома, где ты снимаешь маленькую светлую комнату с деревянной кроватью и скрипучим шкафом, как тут же каждая соседка, каждый прохожий с тобой поздоровается, справится о самочувствии, обязательно сообщит, что в булочной поспел свежий хлеб, который сегодня особенно удался, и что тебе обязательно нужно пойти скорее его купить. Только через несколько дней я осознала, что все это – просто следствие спокойной, размеренной жизни. Жизни простой и ясной, не замутненной язвительным подтекстом, не обремененной потайными мыслями. Обычный день – день, в котором будет много солнца, земли, воды, простого, понятного труда. Так почему бы не перекинуться парой слов с дичащейся чужачкой, встретившейся тебе по дороге? Расшевелить, растормошить ее, вызвать на губах невольную улыбку… А не получится – так просто поделиться хорошим настроением. Привычное довольство жизнью, вот что это было! И мне, издерганной, измотанной, запутавшейся в своих перекрученных проблемах и стремлениях, осознавать такое дико и непривычно.

Велосипедист укатил дальше. Мне же вскоре захотелось пить. Я шагнула в сторону от дороги и прислушалась. Бутылка воды, которую я взяла с собой утром, отправляясь бродить по окрестностям, уже опустела, но хозяйка дома, в котором я снимала комнату, говорила, что где-то здесь должен быть источник. Сквозь стрекот цикад мне удалось разобрать журчание воды. Я пошла на звук, уклоняясь от тянувшихся ко мне ветвей олив с узкими темно-зелеными листьями и округлыми ягодами, внимательно глядя под ноги, зная, что у корней деревьев могут таиться змеи, и через несколько минут действительно вышла к ручью. Присев на корточки, я зачерпнула ладонями холодной чистой воды и с наслаждением сделала несколько глотков. А затем, снова поднявшись на ноги, огляделась.

В глаза мне вдруг бросилось небольшое каменное строение, проглядывающее сквозь ветки деревьев. Наверное, не отправься я искать источник, я бы и не заметила его с дороги. Заинтересовавшись, что же там такое, я направилась к нему, и вскоре, когда деревья расступились, увидела впереди маленькую церковку – белую, с круглым голубым куполом, увенчанным крестом, с узкими скругленными сверху оконцами. Церковь окружена была аккуратно выметенным двориком, на задворках виднелись какие-то хозяйственные постройки. Вокруг было тихо и пустынно, и почему-то остро пахло свежей краской.

Я, привыкшая уже, что в этих богатых историей краях совершенно неожиданно можно наткнуться на какую-нибудь леденящую душу древность, на храм постройки едва не первых веков нашей эры, конечно же, не стала подавлять любопытство и подошла ближе. Оглядевшись, взялась за тяжелую дверь и потянула ее на себя.

Маленькое помещение окатило меня особенно резко ощущавшейся после уличной жары стылой прохладой, запахом камня, сырой штукатурки, ладана. Здесь было, конечно, темнее, чем снаружи, и все же солнечные лучи проникали через узкие оконца и пронизывали всю крохотную часовенку очень теплым и радостным светом. К нему тянулись и язычки горевших у образов тонких свечей. Проморгавшись, чтобы привыкнуть к освещению, я пошла вдоль стен, рассматривая глядящие на меня с них лики. Ждала, что увижу изможденные худые лица, строгие и суровые, словно укоряющие за мою бестолковую жизнь. Но святые, изображенные на фресках в этой церкви, оказались на удивление приветливыми. Они смотрели на меня ласково и понимающе, будто бы заранее любили и прощали за все, обещали какую-то надежду, даровали умиротворение. За те несколько минут, что я провела в этой маленькой церкви, меня словно омыло потоком света и доброты, и на душе у меня парадоксально стало спокойнее.

Как ни странно, запах краски тут чувствовался еще сильнее. И через несколько шагов я, к своему удивлению, наткнулась на заляпанные белым строительные козлы, на которых стояло несколько жестянок с краской и лежал потушенный сейчас мощный фонарь. Похоже, в храме шел ремонт, кто-то подновлял старинные фрески и заново белил каменные стены снаружи.

Я еще немного постояла в сумраке, чувствуя на себе внимательные, мудрые взгляды. Наверное, мне хотелось попросить о чем-то, обратиться к высшим сферам с просьбой о помощи. Вот только в чем? Вернуть мне мою музыку? Научить, что делать дальше? Так и не сформулировав своей мысли, я потянулась рукой к входной двери, но не успела взяться за ручку – та вдруг со скрипом отворилась. Я вздрогнула от неожиданности, сердце испуганно заколотилось в груди. Я же хотела уже рассмеяться собственной впечатлительности, когда с улицы на меня шагнуло такое странное и пугающее создание, что меня снова пробрала оторопь.

Это была… Старуха! Да, точно, старуха, хотя поначалу мне показалось, что это некий дух, шагнувший ко мне прямо с расписанных церковных стен. Высокая, сухощавая до болезненности, но вместе с тем почему-то производящая впечатление очень крепкой, несгибаемой. Лицо ее – темное, изъеденное морщинами, с резкими скулами, провалившимися щеками, едва видимыми истончившимися от времени губами, но очень яркими, живыми, черными глазами, поразило и испугало меня. Особенно этот взгляд – пристальный, немигающий, проникающий как будто бы в самую душу и считывающий самую твою суть.

Старуха произнесла нараспев по-гречески какую-то фразу.

Я же отозвалась от неожиданности сначала по-русски:

– Извините, я просто зашла посмотреть церковь.

Потом, сообразив, что русского она, конечно, не понимает, объяснила по-английски:

– I’d like to see the church. I’m a tourist, staying in Smirna village.

Кажется, английского старуха тоже не поняла, но название деревни из моей речи уловила, и в глазах ее проскользнуло понимание. Толкнув дверь, она вышла вслед за мной на залитый солнцем двор, и здесь я смогла рассмотреть ее получше.

Старуха казалась древней, как сама церковь. Одета она была в холщовые штаны, блузу с закатанными рукавами, поверх же всего этого был повязан длинный, заляпанный краской рабочий фартук. Из-под покрывавшего голову платка выбивались седые волосы. Сморщенные жилистые руки сжимали несколько кистей, с которых, как я теперь заметила, капала вода. «Неужели эта женщина, которой, кажется, не меньше ста лет, сама расписывала храм?» – поразилась я. По всему выходило, что именно так и было.

Оглядев меня с головы до ног, старуха несколько раз повторила название деревни, в которой я остановилась, и махнула мне рукой в сторону дороги. Очевидно, она решила, что я, безмозглая туристка, заблудилась тут, среди холмов, и не знаю, как мне выбраться к человеческому жилью. Я не стала объяснять, что прекрасно знаю дорогу, просто поблагодарила, как смогла. И тогда старуха, снова взглянув на меня цепко и пристально своими жгучими глазами, вдруг улыбнулась. Бескровные губы ее растянулись в усмешке, и лицо немедленно преобразилось – стало каким-то даже ласковым, вокруг глаз залегли морщинки-лучики, крючковатый нос перестал так пугающе нависать. Тонкая, но сильная рука скользнула в карман фартука, и старуха вдруг извлекла оттуда белую булку, разломила ее пополам и протянула половину мне. А я вдруг в ту же секунду ощутила, что сильно проголодалась, хотя за минуту до этого вовсе не хотела есть. С благодарностью я откусила кусок ароматного белого хлеба, и старуха вдруг, все так же улыбаясь, погладила меня по голове своими огрубевшими от работы, пахнущими краской пальцами и снова махнула в сторону дороги, повторив название деревни. Я кивнула ей и пошла прочь. По пути, не удержавшись, оглянулась и увидела, что она все так же стоит у двери церкви и смотрит мне вслед странным, смутно-тоскливым взглядом.

Я снова выбралась на дорогу и пошла дальше по направлению к Смирне. Встреча со старухой как-то взволновала меня, поселила в душе неясное чувство тревоги, в истоках которого я не могла разобраться. Этот странный случай меня определенно обеспокоил, растормошил, подарил как будто бы некое предощущение, что что-то в моем существовании скоро изменится, пока еще самой мне неведомым образом.

Кто была эта старуха? Почему она одна расписывала местный храм? Что за горе согнуло ее спину? Что за чувство зажгло глаза темным огнем, таким молодым и живым на высохшем древнем лице?

Продолжая задаваться этими вопросами, я двигалась дальше и вскоре увидела любопытную сценку – одну из тех, что в первые мои дни здесь так поражали мое воспитанное Москвой существо. Чуть поодаль от обочины дороги росло раскидистое мандариновое дерево, все усыпанное круглыми рыжими плодами. Деревья эти сами по себе были зрелищем живописным и невольно поднимающим настроение. Мандарины, которые до сих пор я, городская жительница, видела только в сетках и ящиках и которые для меня всегда отдавали чем-то зимним, новогодним, холодно-снежным, здесь оказались совершенно живыми, южными, теплыми плодами. Деревья, на которых они росли, простирали к небу покрытые светлой корой ветки, но дотянуться никак не могли – ветки сгибались под тяжестью бесчисленных задорных, словно впитавших в себя самое солнце упругих «мячиков». Темно-зеленой листвы почти не видно было между ними, лишь изредка она сердито пробивалась на свет, топорщилась и гневалась на рыжих захватчиков. Они же, будто нахальные сорванцы, заполняли собой все вокруг, золотились на свету, срывались вниз и, подпрыгивая, катились по земле, непокорные и отчаянные.

Как раз возле такого дерева и разворачивалась сейчас представившаяся мне картина. Рядом, на траве, стояло несколько плетеных корзин, за ствол же держался какой-то мужчина, одетый в выгоревшую синюю майку и вытянутые на коленях трикотажные брюки. Мужчина ловко хватался загорелыми руками за ствол и тряс дерево, от чего мандарины срывались с веток и оранжевым дождем сыпались на траву. Он тогда прерывался на несколько минут, опускался на колени и принимался собирать осыпавшиеся плоды в корзины. Затем снова вставал на ноги и продолжал трясти.

Во всем этом не было бы ничего примечательного – ну подумаешь, крестьянин собирает урожай, – если бы не местный колорит, пропитывавший тут любое, самое обычное, бытовое действие. Велосипедист, обогнавший меня на дороге несколькими минутами ранее, был уже здесь. Остановившись чуть поодаль от дерева, он наблюдал за происходящим – то взглядывал на сборщика мандаринов, то, запрокинув голову, смотрел на крону и, наконец, не удержавшись, всплеснул руками и горячо заговорил. По интонации я поняла, что он, кажется, решил дать мужчине в трениках несколько дельных советов о том, как лучше трясти дерево. Тот обернулся к нему, выслушал его тираду и ответил – так же горячо и эмоционально. В первые мои дни здесь я поспешила бы отойти подальше, так как была бы уверена, что эти двое сейчас переругаются и подерутся. Ну а как иначе? Один человек занят делом, другой, совершенно незнакомый, начинает лезть с непрошеными советами. Очевидно же, что конфликта не избежать! Однако в этом и заключалось то отличие жизни здесь, которое так выбивало меня из колеи в первое время, – в людях не тлела наша привычная агрессия, раздражительность, готовность обрушиться на случайного встречного, неосторожно оказавшегося рядом. То самое подспудное довольство жизнью, о котором я уже говорила, окрашивало человеческое общение в совершенно иные тона. И я ничуть не удивилась, когда через несколько минут оба мужчины захохотали, сверкнув белыми зубами, и все так же весело продолжили перекрикиваться. Затем второй прислонил велосипед к стволу сосны, перешел дорогу и принялся на практике показывать первому, что именно он имел в виду.

За моей спиной зафырчал мотор. Оглянувшись, я увидела трясшийся на ухабах, еле ползущий в гору маленький грузовичок, в кузове которого был свален какой-то хозяйственный скарб. Грузовичок надсадно кашлял, хрипел, казалось, что он вот-вот развалится, однако все-таки снова и снова преодолевал каждую встретившуюся на пути кочку. Поравнявшись с мандариновым деревом, грузовичок затормозил. Из кабины выпрыгнул толстый бородатый грек, на ходу напялил на голову засаленную кепку и пыхтя, как и его заслуженный автомобиль, немедленно бросился к дереву. Остановившись возле велосипедиста, он, видимо, коротко расспросил его о происходящем, шагнул к стволу и тут же начал высказывать сборщику плодов свое мнение о том, как тому лучше разобраться с его делом. Тот и ему отвечал с улыбкой, тараторил что-то, пару раз стукнул кулаком по толстой ветке, отчего с нее сорвался мандарин и упал на землю прямо между ними. Все трое радостно гомонили, перекрикивали друг друга, взмахивали руками, явно никуда не спешили и наслаждались общением.

Я уже догадывалась, что будет дальше, и потому тоже остановилась, но подходить не стала, просто задержалась на противоположной стороне дороги – понаблюдать.

Через некоторое время у мандаринового дерева собралась настоящая толпа. Подъехала телега, запряженная лоснящейся гнедой лошадью. С телеги спрыгнул лохматый парень с голым загорелым торсом. Подхватив под мышки, он спустил на землю девчушку лет четырех в синих шортах и яркой маечке – то ли дочь, то ли младшую сестренку. Девочка что-то сказала ему, указала пальчиком на свой рот, и парень, вытащив из телеги бутылку воды, дал ее малышке. Та стала жадно пить, проливая воду на торчащий из-под задравшейся майки живот, парень же поспешил присоединиться к собранию.

Постепенно собралась большая компания: какой-то седой дед на ослике, двое братьев, похожих друг на друга, как две капли воды, юноша с отросшими почти до лопаток, собранными в небрежный хвост выгоревшими волосами. Все они толкались вокруг дерева, гомонили, предлагали свои варианты действий, задиристо спорили и зубоскалили. От всей этой картины веяло таким жизнелюбием, таким солнцем, теплом и благополучием, что мне начинало казаться, будто душа моя понемногу отогревается от стылых московских ночей.

Понаблюдав еще немного за спорами вокруг мандаринового дерева – в конце концов, один из молодых парней подсадил велосипедиста, и тот полез на дерево, продолжая что-то темпераментно вещать уже сверху, – я все же пошла дальше и вскоре увидела первые дома Смирны, где сняла жилье. Деревня располагалась на холме, полого сбегавшем к морю. Мощенные камнем узкие улочки, дремавшие сейчас в лучах ласкового солнца, беленые стены, крашенные синим и зеленым деревянные ставни, реечные навесы во дворах, густо увитые виноградом… Протяни руку – и в ладонь тебе ляжет теплая, пахнущая сладостью виноградная гроздь из прозрачно-зеленых или иссиня-черных ягод. Вокруг – черепичные крыши, укромные дворики, горшки с ярчайшей алой, розовой или белой геранью, примостившиеся в проулке машины и тележки, детские качели, спускающиеся на толстых веревках с ветки дерева, ленивые, никогда не нападающие на людей лохматые собаки, для которых местные жители всегда оставляли на улице миски с водой, чтобы животные не страдали от жары. А внизу – Эгейское море, такое же синее, как краска, покрывающая ставни и двери, такое же спокойное и ласковое, как вся окружающая жизнь, такое же древнее и всезнающее, как эта земля. И обманчивое – я уже успела это узнать за те дни, что провела здесь. Видела, как порой подманивает оно рыбаков и купальщиков своим кротким видом, чтобы затем вдруг ни с того ни с сего зареветь волнами, разразиться штормом, способным разбить в щепки любое неосторожно пустившееся в путь суденышко. Но сегодня все было тихо, и водная гладь ровная как блюдце.

Туристов здесь было немного. Большинство предпочитает веселиться в древней Хоре – столице острова Хиос. И все же то тут, то там на протянутых через дворики веревках сушились яркие полоски купальников и плавок, трепыхались на легком ветерке пляжные полотенца. В нижнем этаже дома, где я снимала комнату, находилась таверна «Парус». Держала ее та же семья, что владела и домом. Аглая – немолодая звонкоголосая женщина, заправлявшая всеми домочадцами с ловкостью и уверенностью опытного генерала армии, и ее многочисленные дети, часть из которых я даже не различала, очень уж они все были похожие – сильные, рослые, загорелые. Вроде бы две дочери Аглаи были замужем, одна жила где-то тут же, в деревне, вторая перебралась с мужем в город, еще одна, незамужняя, помогала матери, вместе с невесткой, женой старшего сына. Младший же сын Аглаи, тот самый Костас, рыбак, лодку которого я видела утром с холма, обеспечивал весь этот разноголосый табор плюс постояльцев вроде меня и забредших в таверну посетителей дарами моря – рыбой, моллюсками и осьминогами.

Сейчас у Аглаи уже вовсю шла готовка, из открытой настежь двери кухни аппетитно пахло жареной рыбой, слышно было, как шкворчит в сковороде масло, а невестка Аглаи (а может, и дочь, я так и не научилась их различать) встретилась мне на пороге с корзиной свежих овощей в руках.

– Как сегодня вода? – спросила она меня на плохом английском.

Я улыбнулась и ответила, что море очень теплое, но я купалась мало, больше сидела на берегу, дышала свежим воздухом, смотрела на мир вокруг.

– Все размышляете… – отозвалась та и улыбнулась мне как-то странно – снисходительно, но не обидно. Так могла бы улыбнуться мудрая мать чудачествам своего сына-подростка.

Я заказала камбалу с салатом, и вскоре передо мной на столе появился графин с домашним белым вином, корзинка с ароматным хлебом, миска салата – свежая зелень, продолговатые темные оливки, алые помидоры, белоснежные кубики сыра. Сковородку с золотистой поджаренной камбалой вынес сам Костас, поставил ее передо мной и задержался у стола, явно придумывая предлог, чтобы подсесть поболтать.

Мне и раньше приходило в голову, что я нравлюсь этому простому парню. Осознавать это было приятно – еще бы, ведь Костас, загорелый, мускулистый, с правильными чертами лица, не тронутыми налетом чего-то неприятного, злого, тщеславного, что так часто портит внешность моих московских друзей – был красив, как греческий бог. Лет ему было около тридцати, может, и тридцати пяти. В этом благословенном климате, в покое размеренной жизни, люди стареют куда медленнее, чем мы – вечно мучимые неврозами жители мегаполисов! Мне и самой нравилось разглядывать его открытое, тронутое бронзовым загаром лицо, прозрачные зеленые глаза, короткую светлую бородку, видеть улыбку, подкупающую своей искренностью и безыскусностью. Кажется, он немного робел при мне, порой смущался – и щеки его по-детски заливались алым цветом. Мне же было легко с ним, и я нередко заводила разговоры ни о чем – тем более что Костас, один из немногих здесь, свободно говорил по-английски. Остальные же перебивались необходимыми для успешного ведения туристического бизнеса ключевыми фразами, которые выговаривали с ласкающим мой музыкальный слух забавным акцентом.

Но в этот момент, как назло, зазвонил мобильник. Костас, не желая мешать, отошел в сторону, я же вытащила телефон из кармана, увидела на экране номер Вадима и сама удивилась, какой тяжестью мне вдруг сдавило грудь. Будто бы мне удалось ненадолго сбежать из гнетущей действительности, окунуться в некий идеальный мир, но она тут же догнала меня и придавила словно каменной плитой.

– Ну как ты? – заговорил Вадим, когда я сняла трубку. – Когда возвращаешься?

– Пока не знаю… – ответила я так же, как отвечала все эти дни.

И буквально почувствовала, как где-то там, на другой стороне провода, заискрило раздражение.

– Послушай, так больше продолжаться не может, – отозвался Вадим. Голос его звучал глухо и неприветливо. – Я все понимаю, ты – творческая личность, я старался не давить, сколько мог. Но я тоже живой человек, я хочу какой-то определенности. Мы с тобой уже не так молоды…

– Я знаю все, что ты мне скажешь, – тоже начиная раздражаться, ответила я. – Ты хочешь дом, семью, уверенность в завтрашнем дне. Ты озвучил мне свои желания практически с самого начала и не устаешь о них напоминать. Но я же не обманывала тебя, я говорила, что мне нужно время.

– И я давал его тебе, давал больше, чем стал бы кто угодно другой. Но у меня все больше складывается впечатление, что ты и не хочешь ничего решать, что тебя вполне устраивает текущая ситуация. А я в ней оставаться больше не намерен. Реши что-нибудь, иначе я…

Я поняла, что могу наговорить лишнего. С языка моего уже готовы были сорваться жестокие и несправедливые слова, а потому я просто положила трубку, решив, что перезвоню, когда немного успокоюсь. Краем глаза успела увидеть на экране телефона новые фотографии от Макса. Кажется, вечеринка после удачного концерта пошла на второй круг. Макс писал мне какие-то полные орфографических ошибок и картинок пьяные признания. Отвечать на них я тоже не стала – просто отложила телефон и тяжело опустила голову на руку.

– У вас все в порядке? – тут же раздался над моим ухом осторожный голос Костаса. – Какие-то проблемы? Нужна помощь?

Я покачала головой и вдруг поняла, что если сейчас останусь одна, снова погружусь в проклятый морок, из которого бежала сюда. А потому попросила:

– Костас, посидите со мной, если вы не заняты.

И тут же смутилась, заметив, как искренне он просиял.

– Конечно, буду очень рад. Как вам камбала? Знаете, сегодня с рыбой было не очень, но…

Он принялся рассказывать мне о своих рыбацких буднях с таким увлечением и азартом, будто описывал захватывающие приключения. И я, слушая его, удивлялась этому его энтузиазму. Все мои московские знакомые – по большей части люди состоявшиеся, обеспеченные, живущие в одном из крупнейших и интереснейших городов мира, имеющие возможность в любой момент поехать в любую страну, улететь в другое полушарие, посещающие модные выставки, премьеры, порой даже ворочающие собственным бизнесом, постоянно жаловались на скуку, усталость, хандру. На то, как достала их рутина и однообразие повседневности. Этот же человек, изо дня в день выходящий в море на своей фырчащей стареньким мотором лодке, казался совершенно довольным жизнью и не испытывающим никакого сплина.

– Скажите, Костас, а вы живете здесь с самого рождения? – спросила я.

– Да, – кивнул он. – Здесь родился, здесь и в школу ходил. Правда, уезжал на несколько лет в Афины – учиться. Но мне там не понравилось – большой город, суета.

– В гостях хорошо, а дома лучше? – лукаво улыбнулась я.

– Мне нравится моя жизнь, – немного смущенно отозвался он и почему-то посмотрел на свои большие, крепкие руки. – Вам, наверное, кажется – что он может понимать, деревенщина? Так?

– Нет, – улыбнувшись, я покачала головой. – Если честно, я вам, Костас, ужасно завидую.

– За чем же дело стало? – весело отозвался он. – Не уезжайте, оставайтесь тут, с нами. Места в доме у нас хватит, а вам же тут нравится, сами говорили.

– И что я буду тут делать? – со смехом поддержала разговор я.

– Не знаю… – слегка растерянно протянул он. – Можете в море со мной ходить. Я вас рыбачить научу, хотите?

– Очень хочу, – честно призналась я. – Но боюсь, у меня не получится. Я как-то была на рыбалке – и за целый день поймала крошечную плотвичку.

– Это потому, что вас неправильные люди учили, – убежденно заявил Костас. – Со мной у вас так дело пойдет, не будете знать, куда рыбу девать.

– Уговорили, – кивнула я. – Завтра… Нет, послезавтра еду с вами на рыбалку. Только вы уж не обманите, возьмите меня с собой.

– Идет! – радостно поддержал Костас. – Только смотрите, я за вами часов в пять зайду, а то и раньше. Не проспите?

– Не просплю, – пообещала я и, помолчав, спросила: – Послушайте, Костас, раз вы тут с самого рождения живете, вы, наверное, всех в округе знаете.

– Есть такое дело, – кивнул он и подлил мне в стакан вина из графина. – А что?

– Я сегодня видела одну очень любопытную женщину, – призналась я. – И мне хотелось бы выяснить, кто она. Знаете, тут неподалеку от деревни есть маленькая древняя церковь?

Выгоревшие пшеничные брови Костаса сошлись над переносицей. Он запустил пальцы в мягкие волны светлых волос на макушке и как-то настороженно отозвался:

– Знаю.

– Я проходила мимо, и мне стало интересно посмотреть на храм поближе. Зашла туда и вдруг наткнулась на эту самую женщину. И, представьте себе, она, похоже, занималась ремонтом храма, белила стены, подновляла облупившиеся фрески. Она была там совсем одна – в таком-то возрасте! Но, как ни странно, мне показалось, что работа – притом нелегкая и выполняемая в полном одиночестве – не приносит ей усталости, а, наоборот, доставляет наслаждение. Вы, случайно, не знаете, кто эта пожилая женщина?

– Почему же? Знаю, – ответил Костас, помолчав и машинально погладив ладонью бородку. – Только история эта длинная. Вы уверены, что вам не скучно будет слушать?

Я отрицательно покачала головой и заверила его:

– Точно не скучно! К тому же я никуда не спешу. Если только у вас еще есть дела…

– Что же, тогда слушайте, – начал Костас и посмотрел куда-то поверх моей головы, видимо, стараясь тщательнее подобрать все же с трудом дававшиеся ему английские слова.

Голос его зазвучал протяжно, неспешно, словно он пересказывал мне народную легенду, много лет передававшуюся из уст в уста и оттого обретшую плавность повествования и обросшую поэтичными подробностями. И я, прислушиваясь к мелодике его речи, как будто бы погрузилась в транс, забыла о том, где нахожусь, перестала слышать смех играющих на улице детей, крики чаек, вдыхать запах жареной рыбы. Повествование захватило меня и перенесло в свой мир.

История эта началась много лет назад, на острове, очень похожем на тот, где мы находимся сейчас. Его омывало такое же ласковое море, обдували теплые ветра, под веселым солнцем вызревали виноград и оливки. А жизнь казалась легкой, счастливой и бесконечной. Разница состояла лишь в том, что остров этот – назывался он Бозджаада – принадлежал Турции, и жили там вперемешку греки и турки. История его сама по себе любопытна. В античные времена там жили греки, затем, в Средние века, остров подчинили себе венецианцы и построили на нем большую каменную крепость для контроля над проливами. Ну а после остров захватила Османская империя. Так и вышло, что на официально принадлежащем Турции острове жило множество греков, которым даже предоставлено было местное самоуправление. Греческие семьи сохранили свою культуру, традиции, и все же отношения между турками и греками были достаточно напряженные, с подспудным недоверием к иноверцам.

Вы, европейцы, наверное, мало знаете о греко-турецких отношениях, хотя история их, словно история двух одинаково вспыльчивых и горделивых братьев, состоит из чреды острых конфликтов и тесных сближений. Сейчас цивилизованные образованные греки и турки ладят нормально, хотя относятся друг к другу не без настороженности. Однако политические разногласия возникают и по сей день. В те же времена случалось такое, что турки и греки мирно существовали бок о бок, как уважающие друг друга соседи, но внезапно вспыхнувшая распря могла в считаные дни все разрушить.

Итак, на острове Бозджаада жила одна дружная греческая семья – мать, отец, двое сыновей и их сестра Калисто, прекрасная, как мраморная статуя из Парфенона. Все было поразительно хорошо в Калисто – медового цвета пышные волосы, глаза прозрачные, как морская волна, губы такие нежные и розовые, как лепестки олеандра, фигура легкая, тонкая и гибкая, словно виноградная лоза. Девушкой она была умной, ласковой, работящей, семью любила без памяти, помогала матери по дому. Но уж очень своенравным, страстным и упрямым характером ее наградила природа! Если решила что Калисто, то так тому и быть.

Кроме крутого нрава, судьба дала ей еще один удивительный дар – Калисто умела рисовать так, как не умел никто. Она рисовала с самого детства. Бывало – возьмет уголек и примется чертить что-то на беленой стене сарая. Отец уже соберется прикрикнуть на нее за то, что портит домашнее имущество, а потом как поглядит на выходящие из-под руки Калисто высокие обрывистые берега, укромные бухты и уплывающие вдаль корабли, так и засмотрится, так и забудет, что хотел наказать дочь.

Многих парней пленяла Калисто своей красотой, многие приходили к ее отцу просить руки дочери. Но только одного полюбила она всем сердцем – Ибрагима, парня из турецкой семьи, что жила по соседству. Ибрагим был хорош собой – высокий, стройный, с широкими плечами, сильными загрубевшими от работы руками. Он мог подхватить Калисто с земли и кружить, кружить в воздухе бесконечно, а потом, так и не запыхавшись, поставить на землю. Ибрагим был рыбаком, как и я. Каждое утро уходил он в море, Калисто же провожала его в едва теплящихся рассветных лучах, держала за руку и давала напутствие, чтобы вернулся он невредим.

Однажды налетел страшный шторм, много рыбачьих лодок прибило к берегу, расколотыми в щепки. Много рыбаков погибло. А Ибрагим пропал – не вернулся ни к вечеру, когда шторм утих, ни назавтра. Мать его выплакала все глаза, отец ходил чернее тучи. И лишь Калисто, спокойная, уверенная, продолжала выходить на берег и вглядываться в горизонт.

– Он не погиб, я знаю, – отвечала она. – Он вернется ко мне, ведь он обещал.

И только все чаще рисовала горбоносый профиль Ибрагима – то карандашом на листе, то краем морской раковины на песке.

Только через неделю вернулся Ибрагим, когда родня уже была готова совершить по нему джаназа-намаз – поминальную молитву. Калисто стояла на берегу, и море ласкало волнами ее босые ноги, а ветер трепал медовые кудри. Приложив ладонь к глазам, она вглядывалась в линию горизонта и вдруг радостно вскрикнула:

– Вон он! Плывет! Ибрагим!

– Господь с тобой, доченька, – охнула мать Калисто, пришедшая уговорить дочь смириться с утратой и вернуться домой. – Разум твой помутился. Там ничего нет.

– Нет, есть, есть! – упрямо качала головой Калисто.

И действительно, через некоторое время вдалеке показалась лодка. А вскоре уже можно стало рассмотреть Ибрагима, улыбающегося и машущего своей возлюбленной. Не успел он спрыгнуть с борта в воду, как Калисто кинулась к нему, обхватила руками шею, прижалась всем телом и заплакала. Только тут ясно стало всем, чего стоили ей эти семь дней, сколько сил потребовалось хрупкой девушке, чтобы не поддаться отчаянию и не поверить в гибель возлюбленного.

Позже Ибрагим рассказал, что лодку его штормом выбросило на берег в окрестности Айвалыка, а сам он ударился головой и потерял сознание. Какая-то местная старушка подобрала его, выходила, а муж ее помог ему починить лодку. Вот почему он так надолго задержался.

После этого случая родители Калисто и Ибрагима, хоть и не были в восторге от их связи – все же мусульманин Ибрагим решил взять в жены иноверку, христианку, – осознали, как велико чувство, связавшее их детей, и дали им разрешение пожениться. Конечно, по религиозным традициям они сочетаться браком не могли, но родственники согласились на гражданскую церемонию в мэрии.

Семьи начали готовиться к свадьбе. Уже назначен был день, приглашены родные с обеих сторон. Братья Калисто, хоть и противились происходящему, подчинились воле отца и помогали в организации торжества. Мать девушки шила ей белоснежное кружевное платье с летящей юбкой. Однажды Ибрагим пришел без предупреждения и, заглянув в комнату, увидел Калисто, стоящую у зеркала в свадебном платье – еще не готовом, скрепленном кое-где булавками. Невеста была так прекрасна, что у юноши перехватило дыхание.

– Ты хороша так, что больно смотреть, – прошептал он. – Как же я счастлив.

Но Калисто, услышав его голос, испуганно вскрикнула и бросилась в другую комнату. А мать девушки, вбежавшая на шум, изменилась в лице и покачала головой:

– Не к добру это, что ты видел свою суженую в свадебном платье до церемонии. Быть беде.

Ибрагим, считавший себя современным парнем, не верящим в древние предрассудки, лишь посмеялся и принялся уговаривать Калисто не обращать внимания на случившееся.

– Сама подумай, – заверял он, поднося руку девушки к губам и нежно целуя ее пальцы, – что сможет нас разлучить? Люди? Мы не позволим им встать между нами! Нужда? С тобой мне не страшны никакие невзгоды. Смерть? – Он со смехом погрозил кулаком куда-то в пространство: – Да пусть только сунется, беззубая! Уж я ей покажу!

Калисто лишь теснее прижималась к нему, но ничего не отвечала.

Верить ли приметам или не верить, доверять ли знакам судьбы или считать их случайными совпадениями, каждый решает для себя сам. Сработало ли проклятие увиденного до срока свадебного платья или просто напряжение, испокон веков существовавшее между двумя так тесно живущими народами, именно в это время вдруг вырвалось на поверхность, нам неизвестно. Но через два дня после случившегося в Стамбуле произошел погром. Кто-то распространил слухи о разрушениях, якобы сделанных руками греческих террористов, и разъяренная толпа турок ворвалась в квартал, где традиционно жили греческие семьи. Много часов продолжалась резня. Многие были убиты, ранены. Сожженные дома исчислялись сотнями, изнасилованные девушки – десятками. Огромное горе постигло живущих в Турции греков. И до мирного острова, где жили Калисто и Ибрагим, оно докатилось.

– Отец, ты собираешься отдать нашу сестру, свою единственную дочь, замуж за мусульманина? За одного из тех, кто жестоко уничтожает наш народ? – горячился старший брат Калисто Вазилис.

– В то время как все греки уезжают из Турции, ты хочешь остаться здесь, обречь нас на погибель, а нашу сестру на поругание? – вторил ему младший брат Димитрис.

Не буду долго рассказывать, какие ссоры бушевали в обеих семьях. Скажу только, что соглашение о помолвке было расторгнуто, и семья Калисто в спешном порядке собралась эмигрировать из Турции.

Не такова была эта девушка, чтобы легко согласиться на отъезд. Для начала она упрямо заявила:

– Я никуда не поеду! Ибрагим – моя судьба, и я останусь с ним, что бы ни произошло.

Не поддалась она ни на крики братьев, ни на угрозы отца. Но слезы матери сделали свое дело:

– Пощади нас, Калисто! – причитала та. – Ты же видишь, что происходит. Неужели ты хочешь, чтобы с твоей семьей случилось то же, что с греками, которые жили в Константинополе? Чтобы твоего отца и братьев насмерть забила толпа, чтобы тебя и меня обесчестили, а дом наш сожгли? Неужели мы мало любили тебя, мало баловали, что теперь ты желаешь нам такой судьбы? А ведь это может произойти в любую минуту, я утром слышала, как перешептывались турецкие мужчины на базаре и показывали на меня пальцем. Не губи нас, дочка!

И Калисто, ничего не боявшаяся, любому готовая дать отпор, не выдержала отчаяния матери и дала согласие на отъезд. В ночь перед отправлением корабля, на котором должна была отплыть семья, они с Ибрагимом тайно встретились в их укромном месте – на поросшем лесом горном уступе, надежно укрытом от любопытных глаз густой зеленью.

Ибрагим прижимал девушку к себе, целовал ее покрасневшие от слез глаза и умолял не отчаиваться.

– Я тебя найду, – твердил он. – Где бы ты ни была, куда бы тебя ни увезли, я найду тебя и приеду. Верь мне, только верь мне.

– Я верю, – искренне отвечала Калисто, исступленно гладя его лицо – резкие скулы, черные брови, щекочущие ладони густые ресницы.

На следующее утро корабль увез девушку из Турции.

Мой мобильник, до сих пор спокойно лежавший на столе, снова зазвонил. А я вдруг осознала, что не хочу даже смотреть на экран, видеть, кто требует моего внимания – Макс, Вадим или директор крупного телеканала, которому я обещала написать мелодию для заставки новостей культуры. Вся эта московская жизнь, с ее вечной суетой, мелочными проблемами, нелепыми связями, приносящими лишь маету и тоску, вдруг показалась мне такой далекой, такой искусственной! Негромкий голос Костаса заворожил меня, и я словно всем своим существом оказалась в том времени, когда юная Калисто, стоя по щиколотку в морской воде, встречала лодку своего Ибрагима. Не глядя, я сбросила звонок и отключила телефон.

– Продолжайте, пожалуйста!

– Я вас еще не утомил этой историей? – смущенно спросил Костас.

– Нет, что вы, – покачала головой я. – Мне не терпится услышать, что было дальше. Неужели они больше никогда не увиделись?

– Почему же, увиделись, – возразил Костас и в задумчивости пробарабанил темными от загара мозолистыми пальцами по столу. – Ведь Ибрагим обещал девушке, что приедет к ней, а он всегда держал свое слово. Только к добру ли это было, то, что он не смог нарушить свою клятву…

– Не к добру? – с тревогой спросила я.

Солнце уже опустилось совсем низко над горизонтом, замочило край своего алого одеяния в морской воде. Над деревенькой повисли сумерки – самое сладкое, самое упоительное время суток в этом краю. Море, очень спокойное, отливающее в закатном свете жемчужными оттенками, тихий плеск воды, запахи жареной рыбы из всех домов, крики и смех играющих во дворах детей, постепенно смолкающий стрекот цикад – от всего этого на утомленную душу снисходило умиротворение.

Камбала моя давно была съедена, графин с вином опустел. И Костас предложил:

– Может быть, спустимся к морю? И по дороге я расскажу вам конец истории.

Я согласилась. Он подал мне руку с этакой простодушной любезностью, помог подняться и повел по мощенной камнем деревенской улочке вниз, к пляжу, к пристани, где тихонько покачивались у берега рыбачьи лодки. Дойдя до пляжа, я разулась и пошла по песку босиком, он же взял мои сандалии и понес их, сцепив ремешками и перекинув через запястье.

– Вы спрашиваете, к добру или не к добру было то, что Ибрагим сдержал обещание, – продолжил свой рассказ Костас. – Но кто мы такие, чтобы судить? Ведь оценивать, хорош или плох был какой-то поступок, может лишь тот, кто хотя бы примерно представляет себе, для чего люди вообще живут на земле, вам не кажется? Можно точно сказать, что решение Ибрагима на тот момент принесло ему и его возлюбленной много боли и страданий. Но ведь были у него и более отдаленные последствия! И кто знает, не ради них ли все это и произошло? К тому же Ибрагим – такой, каким его создала природа – просто не мог поступить иначе.

Оказавшись здесь, на Хиосе, Калисто очень тосковала. Все было для нее непривычным – новый дом, в котором поселилась семья, новые люди, другие обычаи. Но более всего девушку, конечно, угнетала тоска по Ибрагиму. Родители пытались отвлечь ее, отец даже предлагал поднакопить денег и отправить ее в город учиться живописи. Но Калисто не соглашалась. Ей ничего было не интересно без Ибрагима, только о нем были все ее мысли. Часами просиживала девушка на берегу, вглядываясь в линию горизонта – не покажется ли вдалеке лодка Ибрагима, не пристанет ли к берегу корабль, с которого спустится ее суженый.

– Не жди зря, дочка, – уговаривала ее мать. – Он не приедет. Его сюда не пустят. Видишь же, что творится между нашими народами. Люди совсем сошли с ума от злобы.

Но Калисто упрямо качала головой:

– Ибрагим найдет способ. Он приедет ко мне, даже если между нами выставят тысячи преград.

Неподалеку от селения, где обосновалась семья Калисто, находилась небольшая каменная церковь, очень древняя, пребывавшая в запустении. И вот Калисто договорилась со священником, что будет работать в ней, подновлять древние фрески, да и просто белить стены. Своего стремления она не объяснила, но, должно быть, это было что-то вроде обета – если она будет усердно трудиться, восстанавливая старинные росписи, Ибрагим к ней вернется. В деревне девушку и так считали блаженной, поэтому ее решение ни у кого удивления не вызвало – так, посмеивались вслед: опять эта юродивая пошла малевать свои рисунки.

И вот однажды ночью Калисто проснулась от того, что в окно ее спальни стукнул камешек. Сердце ее радостно забилось, она подскочила с постели, подбежала к окну и увидела внизу, под домом, Ибрагима. Он все же приехал, все же сдержал обещание!

Вне себя от радости, Калисто едва не вскрикнула, но Ибрагим поспешно приложил палец к губам. И девушка, сообразив, что ему грозит опасность, как была, в ночной сорочке и босиком, тихонько, чтобы не разбудить родителей и братьев, спустилась во двор и упала на грудь своему возлюбленному.

– Видите, вон там, маленькая бухта? – спросил Костас, махнув рукой куда-то вперед.

И я, приглядевшись, различила в сумерках пустынный уголок пляжа, укрытый с обеих сторон крупными камнями.

– Вот туда и отправились влюбленные. Калисто дрожала от холода, и Ибрагим накинул ей на плечи свой свитер.

– Почему мы не остались в доме? – упрямо спрашивала она. – Я бы настояла, я бы не дала братьям тебя выгнать. Я такой же член семьи, как и они, пускай считаются со мной. Я уже один раз подчинилась их воле и уехала, но больше не отступлю.

– Милая, – качал головой Ибрагим. – Мне нельзя здесь находиться.

Ибрагим рассказал своей суженой, что не мог получить разрешения на въезд в Грецию. Его, молодого турка, не хотели сюда пускать, подозревая в том, что он может быть причастен к произошедшим в Стамбуле беспорядкам. И тогда Ибрагим договорился с капитаном торгового судна, направлявшегося на Хиос, и тот, на свой страх и риск, тайно провез его через морскую границу в трюме.

– Если кто-то увидит меня здесь, донесет в полицию, меня схватят, – объяснял Ибрагим. – Я приехал лишь в последний раз увидеть тебя, а завтра уплыву вместе с торговым судном.

– Тогда я уеду с тобой! – решительно заявила Калисто. – Мне все равно, что скажут.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь, – пытался возражать Ибрагим. – Я же не смогу жениться на тебе, привести тебя в дом. Теперь, после всего, что произошло, моя семья тебя не примет. Со своими родными тебе тоже придется порвать. Что мы станем делать? Скитаться по свету? Я простой рыбак, я больше ничего не умею. Мы станем нищими изгоями, как я могу обречь тебя – юную, нежную девочку – на такое? Давай лучше простимся сейчас, и ты пойдешь своей дорогой.

– Я уже попробовала жить без тебя и больше ни за что к этому не вернусь, – твердо сказала Калисто. – Мне все равно, что будет. С тобой я приму любую ношу, любую нужду. Я вынесу все, не думай, я сильная. Посмотри, какие у меня руки. Знаешь ли ты, что я часами расписывала стены в церкви Святого Тита, чтобы бог сжалился над нами и дал нам встретиться?

– Хорошо, – кивнул Ибрагим. – Я вижу, что ты так же сошла с ума, как и я. Делать нечего, будем с тобой двумя странствующими безумцами.

– Лишь бы вместе, – рассмеялась Калисто.

Напряжение и тревога внезапно покинули ее, на душе сделалось легко. Теперь, когда решение было принято, нужно было лишь осторожно, не привлекая внимания родителей, собрать необходимые вещи. Ибрагим обещал, что уговорит капитана судна спрятать в трюме и Калисто, а значит, уже завтра ночью они вместе уплывут отсюда.

Ни тьма, окутавшая бухту, ни камни на пляже, ни свежий ветер, ни страх перед будущим не могли стать препятствием двум влюбленным, которые так истосковались друг по другу. Ибрагим, обезумев от исступленных поцелуев Калисто, не решался переступить последнюю черту, но она сказала:

– Перед богом я уже твоя жена. Хочу стать твоей всецело.

Так и произошло. Эту ночь Калисто и Ибрагим провели в объятиях друг друга и уснули лишь незадолго до рассвета, уверенные, что уже завтра встретятся вновь, чтобы не расставаться никогда.

– Но они ведь не уехали? Не смогли сбежать? – спросила я.

Я уже догадывалась, что у этой истории не будет счастливого финала, – ведь иначе не было бы здесь, на Хиосе, расписывающей церковь странной старухи, с которой я столкнулась сегодня. И все равно мне безоглядно, как в детстве, хотелось вопреки всему верить, что все как-нибудь устроится и герои смогут быть вместе.

Солнце уже село, взошла луна, и по морю протянулась широкая светлая дорожка. Костас подобрал камешек и швырнул его в воду. Тот запрыгал, рассыпая вокруг сверкающие лунным серебром брызги.

– Нет, они не уехали. Не успели.

Калисто не знала, что брат ее, Димитрис, плохо спал той ночью. Он слышал ее легкие шаги по лестнице, поднялся вслед за ней и выследил влюбленных на пляже.

Прощаясь на рассвете, Калисто и Ибрагим клялись друг другу в любви, обещали ничего не бояться и быть стойкими. Девушка никак не могла оторваться от своего нареченного, он сам через силу разжал ее руки, сказав:

– Вечером, как стемнеет, я буду ждать тебя здесь.

Калисто поднялась по дорожке и вон оттуда, с насыпи, оглянулась и увидела смотрящего ей вслед Ибрагима. Высокого, широкоплечего, такого прекрасного в утреннем свете, когда тело его отливало бронзой, а волосы чернее воронова крыла ерошил свежий ветер. Что-то больно кольнуло у нее в сердце – почему-то показалось, что больше ей никогда не быть с ним.

И все же днем девушка тихонько собирала вещи, мысленно прощаясь с родителями и братьями. Ее страшила неизвестность, пугала разлука с семьей, но Калисто хорошо понимала, что ради Ибрагима пойдет на что угодно. Но, когда в условленное время Калисто с сумкой в руках спустилась в укромную бухту, там не оказалось ни Ибрагима, ни его лодки. Сердце девушки тревожно забилось, предчувствие подсказало ей, что произошла беда, но Калисто все же села на прибрежные камни и решила ждать появления Ибрагима столько, сколько будет нужно. Именно тут, на этом самом камне, ее на рассвете нашли братья.

– Только посмотри на нее, – вскричал Димитрис, обращаясь к Вазилису. – Шлюха, караулящая своего любовника. Ты зря его дожидаешься, Калисто. Этот чертов турок в тюрьме, и не выйдет оттуда еще долго. Его арестовали вчера днем за незаконное пересечение границы.

Калисто ощетинилась, как дикая кошка, глаза ее опасно сверкнули в рассветных лучах.

– Кто же донес на него? – хрипло спросила она.

И Димитрис, гордясь своей сообразительностью, с усмешкой ответил:

– Я. Я видел вас ночью на пляже. Видел, как ты опозорила семью, а этот проклятый дикарь тобой воспользовался. Пришлось принимать меры.

Калисто закричала. Дико закричала, как раненое животное, как подстреленная чайка. Не помня себя, она бросилась на Димитриса. Вазилису удалось перехватить ее и оттащить от брата.

– Успокойтесь, оба! – увещевал он. – Димитрис, уймись! Калисто, пойми, мы хотим тебе добра. Пойдем домой.

– Нет, я не пойду с вами, – через силу выговорила девушка, с трудом переводя дыхание. – Вы больше не братья мне, не семья.

Прямо из бухты, измученная, не спавшая ночь Калисто отправилась в деревенское отделение полиции, но там ей сказали, что Ибрагима сразу же увезли в город. Многие видели, как Калисто брела по дороге, бледная, растрепанная, с запавшими щеками, с обведенными черным глазами. Брела в сторону города. Потом один крестьянин, проезжавший мимо на телеге, предложил подвезти ее. Видели, как девушка забралась в повозку, затем крестьянин прикрикнул на лошадь, та потрусила быстрее, и вскоре телега скрылась за поворотом.

Никто не знает, что было дальше. Даже и спустя годы Калисто так и не рассказала никому, сколько порогов ей пришлось обить, сколько дней отдежурить перед острогами, добиваясь разрешения на свидание. Где и чем жила она все это время, какие лишения испытывала, сколько перестрадала – все это осталось лишь в душе у Калисто. Как боролась за свою любовь, как противилась отчаянию…

Известно было только, что через полгода Калисто снова появилась в деревне – совершенно не похожая на ту девушку, которую знали ее родня и соседи. Осунувшаяся, погасшая, как будто придавленная к земле обрушившимся на нее неподъемным горем, она еле переставляла ноги, таща за собой все ту же сильно потрепанную полотняную сумку, с которой собиралась бежать в тот роковой день. Но первым, что бросилось в глаза жителям деревни, был выступающий вперед круглый живот несчастной молодой женщины.

Глядя на нее, соседи перешептывались, переглядывались, но никто не подходил. От нее шарахались, как от прокаженной, старались держаться подальше. Не все эти люди были такими уж праведниками, дело было в другом – от девушки за версту веяло бедой, а люди всегда боятся соприкоснуться с ней, как с заразной болезнью. Словно можно подцепить от несчастного вирус горя и самому потом уподобиться ему. По толпе, собравшейся поглазеть на возвращение блудной односельчанки, пополз слух. Говорили, что Ибрагим, отчаявшись добиться справедливого суда, решил бежать из тюрьмы. Каким-то образом ему удалось передать Калисто записку, где было сказано, что нужно сделать. Девушка, измученная разлукой и готовая на все, где-то раздобыла денег, подкупила тюремщика, и в груди ее снова затрепетала надежда.

В условленную ночь Калисто ждала Ибрагима в тесном, провонявшем гнилыми фруктами переулке. Было темно, ни одна звезда не показалась на небе – словно все они были сообщниками любящей пары. Калисто сжимала в руках крохотный узелок с вещами и два фальшивых паспорта, которые ей удалось достать. По этим документам они с Ибрагимом должны были в ту же ночь уехать с острова Хиос.

Вот наконец в отдалении послышались шаги. Сердце радостно забилось у Калисто в груди, вглядевшись во мрак, она смогла различить в конце переулка смутный силуэт. Со всех ног Калисто бросилась к Ибрагиму, обвила его шею руками, прижалась губами к колючей щеке.

И тут же что-то случилось – залаяли собаки, раздался грохот ботинок, громогласные ругательства, крики:

– Где он? Свернул туда, быстрее!

– Бежим! – успел пробормотать Ибрагим.

И тут же в другом конце улицы показались вооруженные люди. Калисто и понять ничего не успела, Ибрагим резко развернул ее, закрывая собой, тут же громыхнул выстрел, и тело ее возлюбленного как будто мгновенно налилось каменной тяжестью. Он повис на ее руках, опускаясь все ниже и ниже, и, наконец, тяжело упал на мостовую. Девушка, не в силах осознать того, что происходит, опустилась на колени, плакала, покрывала поцелуями его руки. Но глаза Ибрагима, такие яркие, такие любящие, с каждой секундой гасли, взор его, устремленный на любимую, туманился. Он попытался еще что-то сказать, но изо рта его хлынула кровь, а затем голова безжизненно склонилась набок.

Все было кончено. Рыдающая девушка успела лишь прикоснуться кончиками пальцев к его холодеющему лицу, как ее тут же оттащили подоспевшие жандармы. То ли денег, заплаченных Калисто тюремщику, не хватило, то ли кто-то из охранников проявил служебное рвение и разоблачил побег. Так или иначе, но Ибрагим в ту ночь погиб, а вместе с ним погибло все, что составляло смысл жизни Калисто.

Почему ее саму не бросили в тюрьму за пособничество побегу, я не знаю. Может, не нашли доказательства, а может, пожалели. Как бы там ни было, но теперь Калисто вернулась в деревню и потерянно брела по улице под шепоток соседей.

– Так ему и надо, варвару, – бормотали люди. – Мало его соплеменники резали наших братьев? И ей так и надо – турецкой шлюхе.

– Да будет вам, чем бедная девочка виновата, – возражали другие. – Даже если и ошиблась она вначале, за все уже сполна заплатила. Жалко ее.

И все же ни те, ни другие не протянули Калисто руку помощи. Она же, то ли услышав ропоток, то ли просто осознав, что думают о ней в деревне, из последних сил гордо вскинула голову, распрямила спину и пошла вперед. Она не стыдилась своего положения и не считала ошибкой свою любовь с Ибрагимом. Не готова была каяться и молить о прощении. И этого, конечно, ей забыть не могли.

Когда девушка проходила мимо родного дома, из ворот выскочил Димитрис и начал кричать:

– Что, вернулась, потаскуха? Думаешь, мы теперь примем тебя обратно как ни в чем не бывало?

Мать девушки выбежала вслед за ним и, несмотря на жестокие слова сына, простирала к дочери руки, но отец и второй брат, сурово взглянув на Калисто, молча увели женщину в дом. Калисто же, не замедлив шага и ничего не ответив брату, побрела дальше по дороге.

Почему она вообще вернулась в деревню? Неужели ждала помощи от родных, которые не в последнюю очередь были виновны в ее несчастье? Скорее всего, нет. Просто, узнав о смерти любимого, девушка, раздавленная этим известием, не способная мыслить здраво, инстинктивно, как выбравшийся из капкана тяжело раненный лесной зверь, приползающий в нору, вернулась в единственное место в Греции, которое хоть и с натяжкой могла назвать домом. Как она выжила, что дало ей силы не броситься в море со скалы, я не знаю. Наверное, та маленькая жизнь, что билась у нее под сердцем, последняя крохотная ниточка, что связывала ее с Ибрагимом.

– Что же было дальше? Как она выжила? – спросила я и неосознанно схватила Костаса за руку.

История, рассказанная мне Костасом, странно взволновала меня, пробудила что-то в душе. Это было пока смутное, неуловимое чувство, но такое знакомое, что я даже мысленно боялась подобрать ему определение. Слишком давно оно ко мне не приходило, слишком долго я прислушивалась к себе, пытаясь найти хоть намек на его зарождение и не обнаруживая ничего.

– На счастье свое или на беду, но Калисто действительно выжила, – ответил Костас. – Ей дал приют пожилой священник, тот самый, который ранее позволил ей восстанавливать церковь. Он приютил молодую женщину у себя и через три месяца крестил ее новорожденного сына, назвав его Титом – именем святого, которое носил храм, где он служил. Сын стал для несчастной, потерявшей все Калисто единственной отдушиной. И все же, наверное, тоска ее по-прежнему была так велика, так неисчерпаема, что, едва оправившись после родов, Калисто снова взяла в руки кисти и краски и отправилась подновлять церковные фрески. Община платила ей какие-то небольшие деньги за эту работу. Но их, конечно, не хватило бы на жизнь и воспитание маленького Тита, которому Калисто хотела дать самое лучшее. А потому женщина, как некогда ее возлюбленный, стала ходить в море на моторной лодке, ловить рыбу и моллюсков и продавать их в прибрежные таверны. Эгейское море опасное, обманчивое, шторм может прийти неожиданно, но Калисто не боялась бурь и всегда возвращалась с большим уловом.

Год проходил за годом, менялась деревня, менялись люди, живущие здесь, менялся сам мир вокруг. Младший брат Калисто Димитрис вскоре женился, но через несколько лет молодая жена бросила его и сына и укатила с заезжим англичанином. Димитрис воспитывал ребенка один, однако юноша, достигнув восемнадцати лет, уехал в Афины и забыл про отца и деревню, в которой вырос. Жизнь Вазилиса тоже сложилась не слишком счастливо – он так и остался одиноким, так и не нажил собственной семьи. Мать Калисто, несмотря на запрет мужа, тайно общалась с дочерью. Она дожила до глубокой старости, видно, такова уж была судьба женщин в этом роду. Отец девушки перед смертью раскаялся в своем жестоком поступке, хотел примириться с дочерью, звал ее, но Калисто так и не пришла к нему, не простила.

Годы шли, но одно оставалось неизменным: каждый, кто попадал сюда, рано или поздно встречал Калисто – молодую мать, прекрасную, как весна, но всегда печальную, неутомимую рыбачку, выгружавшую из своей лодки ведра с рыбой и осьминогами, зрелую женщину с первой сединой в волосах, высушенную, но не сломленную старуху с горящим взглядом, упрямо берущую кисти и краски и отправлявшуюся подновлять фрески храма Святого Тита. Пару раз случалось так, что в деревню заезжали сведущие в искусстве люди, и все они сходились на том, что Калисто удивительно талантлива, что ей стоило бы ехать в город и выставлять свои работы в художественных галереях. Однако она так больше за всю жизнь и не прикоснулась к холсту, так и не написала ничего, кроме удивительных, проникнутых мудростью и любовью к людям ликов, украшающих стены церкви.

В деревне привыкли считать ее чокнутой, но никогда не вмешивались в ее дела. Должно быть, во всем облике ее слишком ярко считывалась несгибаемая воля и упорство.

– Но зачем же она продолжала это делать? – спросила я. – Неужели не верила в смерть Ибрагима, несмотря на то, что он умер у нее на руках? Неужели надеялась, как и раньше, что таким образом «заслужит» им встречу?

– Может быть, поначалу и не верила, не хотела верить, надеялась на чудо, – ответил Костас. – Но время помогает принять любое горе. Однако Калисто не прекращала своей работы. И вскоре так свыклась с ней, что уже и не мыслила без нее жизни. А может, находила в ней отдушину… Словно переносилась в тот год, когда Ибрагим еще был жив и она ждала его. Знаете, я однажды задал ей этот вопрос. Она взглянула на меня своими невозможными пронзительными глазами, которые ничто не смогло замутить – ни горе, ни годы, ни одиночество, – и ответила: «Я буду расписывать стены церкви Святого Тита до тех пор, пока Бог не сжалится над нами и не даст нам с Ибрагимом встретиться». – «Но ведь он умер, Ибрагим», – возразил я. «Он умер, – кивнула она. – А я – нет».

– Вы думаете, она ждет встречи с ним после смерти? – с волнением спросила я.

В памяти у меня мелькали картины сегодняшнего дня – старинная церковь, укрытая в густой листве. Лучи теплого света, пронизывающие каменный сумрак, мудрые, всепрощающие лики на стенах, огненные глаза старухи, выведшей меня на дорогу, иссушенная, но сильная рука, погладившая меня по волосам. Все это сплеталось с шепотом моря, с еще звучавшим в моих ушах мягким голосом Костаса, и в груди у меня зарождалось что-то, звенело от напряжения, рвалось наружу.

– Я не знаю, – искренне отозвался Костас. – Ее всегда было трудно понять, а с годами стало еще сложнее. Она не опускается до того, чтобы что-то объяснять, – говорит, когда считает, что ей есть что сказать, и молча уходит, когда полагает, что говорить тут не о чем.

– Костас, а откуда вы знаете эту историю? – спросила я, вглядываясь в темноту, чтобы различить его открытую улыбку, которая за этот вечер отчего-то стала мне так дорога. – Это деревенская легенда?

– И легенда тоже, – кивнул он. – Но вообще-то Калисто – моя прабабушка. Моя мать, хозяйка таверны, была дочерью Тита. Сам он умер несколько лет назад, умер и мой отец. А прабабка, как видите, жива – жива, схоронив и возлюбленного, и сына, дожив до глубокой старости, увидав целую толпу внуков и правнуков… Это я и имел в виду, когда говорил, что не рискну судить, добром или злом обернулся в итоге тот приезд Ибрагима. Да, сам он погиб и сделал Калисто несчастной на всю жизнь. Но кто знает, не для того ли это было, чтобы спустя десятки лет мы с вами встретились здесь, на Хиосе, и вот так беседовали на пляже под рокот волн?

Я рассеянно покивала его словам, все сильнее подпадая под власть бушевавшего у меня внутри чувства. Оно уже заглушало для меня звуки и краски окружающего мира, заполняло собой все мое существо, горячо пульсировало в крови, вытесняя все ненужное, мелкое, чуждое, за что я так долго пыталась цепляться.

Протянув руку, я схватила Костаса за запястье и произнесла отрывисто:

– Скажите! Здесь где-нибудь есть пианино?

Он привел меня в небольшой каменный домик на краю поселка – что-то вроде местного дома культуры. Мы вошли в маленький зал на первом этаже. В окно заглядывала луна, и оттого комната была залита смутным серебристым полусветом, по полу протянулись причудливые тени, в темных углах что-то таинственно поскрипывало. Костас щелкнул выключателем – и волшебство тут же исчезло. Я увидела старенький рояль в углу, развешанные по стенам акварельки и карандашные рисунки – очевидно, работы местных юных дарований. Вдоль противоположной от рояля стены в два ряда были выстроены разнокалиберные стулья – наверное, тут временами устраивали концерты.

– Выключи, – попросила я.

Сама же подошла к роялю, открыла крышку и погладила пальцами истертые клавиши.

Свет снова погас, вернулись тени и серебристый сумрак. И мне внезапно показалось, будто само время замедлило свой бег, забросило нас в какую-то петлю, восьмерку, по которой можно кружить бесконечно, снова и снова проходя одни и те же повороты. Я была одновременно и здесь, в доморощенном деревенском храме искусства, и в турецком поселении, где впервые увидели друг друга Ибрагим и Калисто, и в церкви, среди древних ликов, глядящих со стен, и на темном пляже, где девушка встретилась со своим суженым после разлуки. Я вместе с ней брела по пыльной дороге в город в тщетной надежде разузнать что-то о судьбе любимого и вместе с ней вела заскорузлой от краски кистью по стене, в тысячный раз повторяя себе, что однажды мы снова будем вместе.

Руки мои сами легли на клавиши, и из-под пальцев полилась мелодия. Чистая, пронзительная, она восхваляла юность, первые любовные восторги, надежду, веру в то, что впереди бесконечная счастливая жизнь. Затем меняла тональность на минорную и отчаянно скорбела о том, что долгая жизнь обернулась бесконечной разлукой, что злая судьба посмеялась над моими чаяниями и отобрала самое дорогое, единственное, что имело для меня ценность.

Голову мою наполнила пьянящая легкость, в груди теснило. Я так давно не испытывала этого ощущения, когда вдруг теряешь себя, становишься неким проводником, сквозь который с людьми начинает говорить Вселенная, Бог или еще кто-то древний и мудрый. Я потеряла его где-то там, в пасмурной Москве, запутавшись в теперь казавшихся мне пустыми и глупыми любовных переживаниях. И сколько ни пыталась вызвать его искусственно, оно не приходило. Здесь же, в этом далеком краю, где жизнь казалась ясной, естественной и правильной и где, как оказалось, кипели те же чувства, только более искренние, не замутненные вечным притворством и гордыней, оно вдруг проснулось, вернулось ко мне. Музыка текла, как вода, выплескивалась морскими волнами, ластилась к пальцам и своенравно вскидывалась, грозя обрушиться шквалом на моего единственного слушателя.

Правой рукой я наигрывала мелодию – почти сразу начисто, лишь изредка сбиваясь, пробуя разные звуки и чутко прислушиваясь к ним. А левой тут же подбирала аккорды – пока выстраивая их просто в виде трезвучий и четырехзвучий, но зная, что потом тщательно разложу их, заставлю взбегать вверх и вниз, журча, как морская вода, и шелестя легким ветром в оливковых зарослях.

Я играла и думала о том, что завтра раздобуду здесь нотной бумаги и запишу все то, что пришло ко мне сегодня. Что обязательно зайду в старую церковь и, если Калисто согласится, приглашу ее послушать мелодию, на которую меня вдохновила ее история. А еще о том, что решение, которое я тщетно искала все эти дни, вдруг пришло ко мне само. Что ни с Максом, ни с Вадимом меня не связывало ничего похожего на те чувства, что соединили Калисто и Ибрагима. И что все это по большому счету мне не нужно. Суета, круги на воде… Мне даже не придется собираться с силами, я закончу всю эту путаницу парой писем и телефонных разговоров, потому что вернуться туда после пережитого будет невозможно.

Когда я закончила играть, Костас, темным силуэтом замерший возле рояля, глухо произнес:

– Это прекрасно…

Он поймал в темноте мою руку и прижал пальцы к губам. Я поднялась на ноги, обняла его за шею и поцеловала в губы.

Мобильник негромко тренькнул в кармане моей длинной светлой юбки. Я отряхнула руки от песка, локтем отбросила упавшие на глаза волосы и ответила на звонок.

– Добрый день, – поздоровался со мной известный российский кинорежиссер. – Я вчера просматривал отснятый материал, на музыку он ложится превосходно.

– Я очень рада, – ответила я.

– Скажите, а вы не могли бы сделать вариант с чуть более длинным вступлением? – продолжил режиссер. – Для сцены из второй части фильма…

Речь шла о картине «Я тебя никогда не забуду», работа над которой шла сейчас в одной из студий «Мосфильма». Несколько месяцев назад режиссер обратился ко мне с предложением использовать в качестве основной музыкальной темы своего фильма мелодию, написанную мною здесь, в Греции. Впервые она пришла ко мне той ночью, когда я выслушала историю любви Ибрагима и Калисто… После этого я еще долго напряженно работала над ней – доводила пьесу до ума, писала вариации, раскладывая мотив в разных ритмах, разных тональностях… А когда все было готово, выслала законченную вещь в Москву, и внезапно со мной связались с «Мосфильма». Оказалось, что один кинорежиссер пришел от моей музыки в восторг и очень хочет использовать ее в своем новом фильме. Я дала согласие, много общалась с режиссером по электронной почте, адаптировала свое произведение под требования кинематографа. И вот теперь монтаж картины уже подходил к концу и вскоре она должна была увидеть свет.

Солнце светило по-полуденному ярко, и я, прищурившись и приложив ладонь козырьком к глазам, всмотрелась в затянутый жарким маревом горизонт. Показалось или там действительно виднелись очертания небольшой моторной лодки?

Мой собеседник продолжал говорить, я же, прижав трубку к уху плечом, поднялась с большого, нагретого лучами камня, отряхнула юбку от налипших песчинок и медленно пошла к воде, осторожно ступая по мелкой гальке босыми ногами.

В горячем воздухе стоял соленый запах моря, йодистый от водорослей и терпкий от сосновых игл. Слева от меня на оборудованном пляже гомонили отдыхающие, дети визжали, плескаясь в воде. Здесь же, в крошечной круглой бухте, со всех сторон укрытой скалистыми выступами, было тихо и сонно.

Снова вглядевшись в даль, я поняла, что мне не показалось – моторная лодка действительно стремительно приближалась. Уже видны были ярко-красные спасательные круги, укрепленные на стенах рубки, желтый брезентовый навес над задней палубой и стройная, отливающая бронзой в солнечных лучах фигура капитана этого крошечного судна.

– Эти нюансы мы могли бы обсудить при личной встрече, – сказал режиссер в трубку. – Вы когда планируете быть в Москве?

Я помолчала немного и ответила:

– Не знаю. Но на премьеру обязательно приеду. А сейчас, извините, мне пора идти.

Я опустила телефон в карман и ступила в воду. Зашла по щиколотку, чувствуя, как приятно холодит ласковая пена мои ступни. Лодка уже подошла совсем близко, и я, чувствуя, как в груди толкается радостное волнение, вскинула руку и помахала удерживавшему штурвал капитану. А он помахал мне в ответ.

Еще несколько минут, и лодка мягко ткнулась белым носом в шины, укрепленные по периметру маленького причала. Капитан заглушил мотор, вышел из рубки, ловко спрыгнул босыми ногами на каменный мол и, присев у буны, принялся привязывать к ней лодку толстым канатом. Я все так же стояла по щиколотку в воде и ждала.

И вот наконец он закончил свои дела, спрыгнул в воду и пошел ко мне. Края штанин его вытертых джинсовых шорт вымокли и потемнели, на обнаженной мускулистой груди блестели капельки пота. Отросшие выгоревшие волосы теребил ветер, и он, белозубо смеясь, откидывал их назад и весело щурил свои зеленовато-голубые, как морская волна, глаза.

Я шагнула вперед, обхватила руками его крепкую, пахнущую морем и солью шею и шепнула, касаясь губами мочки уха:

– Привет, Костас!

– Привет, милая, – отозвался он, целуя меня. – Рыбы сегодня немного. Зато мидий твоих любимых нарвал. Вечером приготовлю с белым вином.

Я уткнулась лицом ему в грудь, прячась от ослепительного, дразнящего, радостного солнца и прислушиваясь к пульсирующей кругом – в шепоте волны, в резких вскриках чаек, в пляске золотых бликов по воде – музыке. И чувствовала себя абсолютно счастливой.

Что же, попадаются на творческом пути и такие истории – искренние и правдивые, заставляющие вспомнить о том, что на свете существуют еще любовь и верность, жизненная стойкость и красота души. Но, будем честны, встречаются они не так часто. По большей части копилка писателя полнится иными рассказами, верх в которых берет ирония над всем родом человеческим.

В этом ларце прячется множество типов. Они лежат там до поры до времени недвижимо, как тряпичные куклы в сундуке балаганщика. Только и ждут своего часа, чтобы по мановению сильной и ловкой руки своего повелителя выскочить на свет божий и рассмешить толпу грубо размалеванной физиономией, поразить плутовством и лихачеством и восхитить залихватским танцем.

Один из таких типов я сегодня представлю вам. Итак, перед вами еще одна совершенно правдивая история. Ее поведал мне старинный знакомец – театральный режиссер Вася Пеночкин за бокалом сухого красного в буфете Дома кино. Десятью минутами ранее с нами за столом сидела еще и нынешняя подруга Василия, очаровательная Маечка Климова. Сверкала прекрасными голубыми глазами, задирала точеный подбородок, выставляла напоказ тоненькое запястье, охваченное недавно подаренным ей золотым браслетом, бросала на Пеночкина многозначительные взгляды – в общем, и так и сяк примеряла на себя амплуа официальной спутницы известного театрального режиссера. Но вот Маечка куда-то упорхнула, кажется, увидела в фойе подругу и поспешила похвастаться драгоценной побрякушкой. А Вася, временно избавленный от необходимости поигрывать плечами, выставлять грудь колесом и прочими способами изображать бравого хозяина жизни, принялся жаловаться мне на судьбу. Посетовал, что никак не может похудеть, что Майка, стрекоза двадцатитрехлетняя, выжимает из него все соки и что с его последним спектаклем вышла «такая история, такая история, ты себе даже не представляешь».

– Так расскажи же! – немедленно потребовала я.

И Вася, напустив на лицо загадочное выражение, начал свой рассказ.

Шуба

В большом зале театра было полутемно и тихо. Ряды кресел отбрасывали на пол длинные зловещие тени. Висящая под потолком роскошная люстра укутана какими-то пыльными тряпками, свет шел лишь от укрепленных на стенах небольших светильников. Мягкие складки занавеса колыхались будто от невидимого сквозняка.

Режиссер Вася Пеночкин в потемках споткнулся о какой-то объемистый предмет, лежащий в проходе между кресел, с трудом удержался на ногах и выругался.

– Что за бардак! – недовольно пискнул он. – Премьера через две недели, а зал не готов. Валяется… черт-те что.

Опустившись на колени и подслеповато щурясь, Вася ощупал так некстати попавшееся ему под ноги нечто. Оно оказалось огромным, мягким, мохнатым… Вася огладил его ладонями, пытаясь определить, что же это такое, а оно вдруг заворочалось под его руками и сердито заворчало. «Собака», – отшатнувшись в страхе, подумал Василий. Меж тем темное мохнатое нечто начало, пыхтя, подниматься, и даже в полутьме стало ясно, что оно куда больше любой собаки. «Медведь?» – ахнул режиссер, в панике гадая, как мог пробраться в театр дикий лесной зверь.

Вася подскочил на ноги, попятился, и тут жуткое создание поднялось во весь рост, распрямилось, и Пеночкин в ужасе заорал. На него надвигалась гигантская шуба! Огромная, мохнатая, темно-коричневая, она тянула к Пеночкину пустые рукава и глухо ворчала, приближаясь.

– Мама! – взвизгнул Вася и бросился бежать.

Шуба пыхтела ему в спину, шелестя тяжелыми полами на лету.

«Чего, собственно, я так испугался? – соображал на бегу Пеночкин, чувствуя, как вдоль позвоночника струится холодный пот. – Ведь головы у нее нет, а значит, нет и пасти. Ведь не загрызет же она меня?» Однако все эти рациональные соображения нисколько не помогали справиться с ужасом.

Ощутив прикосновение к плечу колкого мехового рукава, Пеночкин, издав дикий вопль, сиганул вперед, перескочил через ряд кресел и бросился в обратную сторону, за кулисы. Он влетел по узенькой лестнице на сцену, укрылся за тяжелым занавесом и перевел дыхание. Пыхтение прекратилось. Кажется, безумная тварь отстала. Робко выглянув в щель, Василий увидел, что шуба зацепилась подолом за спинку кресла и теперь рассерженно рычала, вертелась во все стороны, но увидеть, что же ее удерживало, конечно, не могла, потому что ни головы, ни, соответственно, глаз у шубы не было.

– Ффух, – с облегчением выдохнул Пеночкин, утер рукавом испарину, улыбнулся даже и тут же застыл, сжался весь, ощутив, как на плечо опустилась чья-то твердая рука.

Замирая от страха, режиссер оглянулся и увидел перед собой высокого и стройного мужчину в белом балетном трико. Лицо у него было величественное, какое-то даже царственное – высокие скулы, изогнутые брови, надменный рот. Он стоял, расправив плечи и возвышаясь над Пеночкиным на целую голову, и смотрел на него строго и неприветливо. Темные глаза его мрачновато поблескивали в сумраке закулисья.

– В-вы кто? – стуча зубами, пробормотал режиссер.

– Не узнаешь? – обнажив в презрительной улыбке крепкие белые зубы, осведомился неизвестный. – Постыдился бы! Я ведь твой персонаж. Главный герой твоего спектакля. Сергей Воздвиженский.

– Эээ… но вы же… умерли? – робко протянул Вася.

– Искусство – бессмертно! – назидательно произнес великий танцовщик. А затем, прищурившись, окинул режиссера с ног до головы оценивающим взглядом. – Ну да тебе-то откуда об этом знать, бездарь?

– Как вы?.. Что вы такое говорите? – обиделся режиссер.

– Я говорю, бездарь ты! Да еще и жулик к тому же, – смачно припечатал знаменитый артист. – Полез про меня, про звезду мирового балета, спектакль ставить, а ни одной книжки по моей биографии не прочитал. Одни сплетни собрал из желтых изданий. Да еще и деньги театральные попятил. Это вот что? – Он отдернул в сторону занавес и указал на все так же бьющуюся между кресел шубу.

– Шу… шуба, – запинаясь, объяснил Вася.

– И ты, проныра, вот эту рвань копеечную по накладным провел, как мой меховой палантин? Якобы где-то в Париже у коллекционера выкупленный? Да ты посмотри на меня! – Покойный гений приосанился. – Думаешь, я стал бы носить этот халат из чебурашьего меха? Где ты только раскопал этакую дрянь…

– Я… я… Вы все не так поняли! – нашелся наконец Вася и, не желая дальше объясняться с величественным прототипом своего героя, шмыгнул у того под рукой и снова кинулся бежать.

В висках грохотало, по лбу снова струился пот. Васе уже почти удалось добраться до маленькой дверки, ведущей из-за кулис во внутренние коридоры театра, когда за спиной раздались размеренные шаги Воздвиженского. Режиссер торопливо дернул дверь на себя и в ту же секунду ощутил, как сильная, жилистая нога всемирно известного танцовщика, размахнувшись, мощно ударила его под зад. Вася, охнув, взмыл в воздух и, вопя от ужаса, полетел куда-то в темноту.

Приземлившись на твердый пол и поскуливая от боли в отбитом боку, Вася открыл глаза и обнаружил, что находится в своей комнате. В окно било яркое майское солнце, колыхалась от легкого ветерка белая занавеска, на тумбочке ворохом лежали только вчера присланные варианты афиш его будущего спектакля. А в дверях спальни, томно прислонясь к косяку и комкая на груди изумрудный кружевной пеньюар, стояла его мать, Эмилия Аркадьевна, и с выражением легкой брезгливости рассматривала сына, развалившегося на полу, возле кровати.

– Базиль, что происходит? – протянула она и отвела взгляд, демонстрируя, что и смотреть не хочет на такое жалкое зрелище.

– Кошмар, – прохрипел Вася и, охнув, поднялся с пола. – Кошмар приснился, мамуля.

– А я говорила, что все эти твои современные лекарства не работают, – вставила маман и кивнула на громоздившиеся на тумбочке у кровати Василия пузырьки, выписанные ему модным в артистических кругах психоаналитиком. – Лучшее средство от расшатанных нервов – это принять перед сном рюмку хорошего французского коньяку.

«Угу, или полбутылки», – съязвил про себя Василий. Мамочкино пристрастие к дорогим коньякам пробивало солидную брешь в семейном бюджете.

Тем временем Эмилия Аркадьевна, очевидно, устав говорить на такую приземленную тему, спросила:

– Так как ты считаешь, Базиль, что, если в первой сцене спектакля я появлюсь не в васильковом платье, а в палевом?

– Мамочка, – отозвался Вася, с ужасом понимая, что ему спросонья не удается говорить с должной почтительностью и, кажется, он сейчас нарвется на самый жуткий скандал из всех, что только может закатить стареющая, но заслуженная театральная актриса. – У палевого, я извиняюсь, декольте чуть ли не до талии, а ты…

– Что? – оскорбленно ахнула Эмилия. – Ты что же, намекаешь, что мне, в мои пятьдесят, носить платья с декольте уже не по возрасту?

– Пятьдесят шесть, – шепотом поправил Василий и поспешно улепетнул в ванную.

Вслед ему, слышимые даже за шумом воды, неслись стенания:

– Я не могу жить, не могу работать в этой атмосфере оскорбительного пренебрежения! Когда наконец будет готова наша новая квартира на Цветном бульваре, где я смогу удалиться в свою студию и не сталкиваться с твоим постоянным хамством?

– Ох, – вздохнул Василий, разглядывая в зеркале собственную помятую физиономию.

Ночной кошмар никак не желал отпускать. Самым нелепым и в то же время жутким было то, что явившийся ему покойный прототип главного героя его нового спектакля был совершенно прав. Пеночкин мало что знал о балете в целом и о знаменитом Воздвиженском в частности. За постановку он взялся потому, что мамуле приспичило на склоне лет сыграть супругу и неизменную партнершу Сергея, божественную Евдокию Воздвиженскую. На все осторожные увещевания Васи о том, что для такой роли мамуля уже немного… эммм… не в том амплуа, маман лишь драматически закатывала глаза, стонала, визжала, как подкошенная, рыдая, падала в кресло и уверяла, что наложит на себя руки, если в родной семье будут и дальше душить ее творческие порывы.

И, в конце концов, Вася, ругая себя за бесхребетность, согласился. А дальше все пошло и того хуже. Как-то раз, вытащив из его портфеля бумаги, где черным по белому была проставлена сумма, выделенная на бюджет спектакля руководством театра, матушка, хищно дрогнув ноздрями, осведомилась, доколе Василий будет тянуть, мучить ее этой оскорбительной нищей жизнью в крохотной квартирке и не внесет наконец первый взнос за давно уже присмотренную ею квартиру в новом элитном комплексе, недавно отстроенном в центре Москвы. Вася юлил, темнил, отнекивался, но под конец все же сдался, не вынеся мамочкиных фирменных концертов. Съездил в офис продаж квартир шикарного жилого комплекса, заключил договор и, пламенея щеками, как вызревший на южном солнце помидор, отсчитал деньги на первый взнос из выделенной ему на спектакль суммы. А затем, торопливо заметая следы такого вопиющего негодяйства, выписал из костюмерной Тверского драматического театра эту самую проклятую шубу, а по документам провел ее, как выкупленный у известного парижского коллекционера знаменитый медвежий палантин великого артиста, просто необходимый ему для создания атмосферы спектакля.

Теперь же Василия с каждым днем все больше мучил забористый коктейль из угрызений совести вперемешку со страхом попасться на горячем. Пеночкин худел, бледнел, нервно грыз ногти, выбивал из психоаналитика все новые и новые успокоительные средства, и даже любовница его, Маечка из кордебалета, стала жаловаться на недолюбленность и туманно намекать на каких-то энергичных влиятельных поклонников, которые, стоит ей только пальцем поманить…

А теперь, значит, ко всем неприятностям прибавились еще и кошмары.

– Ууу, зараза! – буркнул Пеночкин, вернувшись в спальню, и показал кулак глядевшему на него с макета афиш Воздвиженскому. – Чтоб тебя!

Показалось или Воздвиженский в ответ нахмурил свои царственные брови и глянул на Васю свирепо и безжалостно?

Не став разбираться, режиссер поспешно отвернулся от фотографии танцовщика, натянул джинсы, а затем, быстро проглотив черствый бублик, уехал в театр на репетицию.

– Базиль, – с придыханием орала маман со сцены. – Базиль, почему он, – воздев руку в воздух, она ткнула высохшей наманикюренной лапкой куда-то под потолок, очевидно, желая указать на каморку световиков, но не желая утруждать себя более точной наводкой на цель, – направляет прожектор прямо мне в лицо? Он что, хочет, чтобы я на сцене щурилась? Чтобы выглядела старше? Скажи ему, Базиль! Сколько раз тебе повторять, я не могу работать в атмосфере постоянной травли.

– Да, мама, непременно, – устало пообещал Пеночкин.

– Василий Алексеевич, Василий Алексеевич, – дернул его за рукав исполнитель роли Воздвиженского, – слушайте, не могу я в этой шубе по сцене разгуливать. Она… расползается по швам, – воровато оглянувшись, шепнул он Василию на ухо.

– Не переживай, дорогой мой, что-нибудь придумаем, – пообещал Вася и хлопнул в ладоши, объявляя перерыв.

Он смертельно устал от этой, расползавшейся по швам вместе со злосчастной шубой, постановки, от скандальной мамаши, от всей этой нервотрепки. «После премьеры – сразу в Крым! – пообещал он себе. – Взять Майку – и в Коктебель. Там сейчас красота, бархатный сезон… Ах ты ж черт, квартира!» Незадачливый режиссер некстати вспомнил, что сразу после постановки ему нужно будет выплачивать очередной взнос за хоромы матушкиной мечты, и так пригорюнился, что не сразу даже услышал, как его окликает просунувший в зал из коридора голову Гордейко, директор театра. Низенький Гордейко смешно вытягивал болтавшуюся в воротнике рубашки щуплую шею, страшно округлял глаза и делал режиссеру какие-то странные знаки.

– Иду, – обреченно пробормотал Вася, поднялся на ноги и устало зашагал к выходу из зала.

– Беда, Василий, – доверительно прошептал директор, утянув Пеночкина в нишу за пыльной портьерой. – Только что узнал… – Гордейко огляделся по сторонам и добавил со значением: —…по своим каналам. Комиссия к нам едет с проверкой! Послезавтра нагрянут, сметы все будут проверять, счета, накладные… Беда, Вась!

Пеночкин побледнел и, почувствовав слабость в ногах, без сил шлепнулся задом на подоконник.

– Гнида какая-то накапала, как пить дать, – продолжал шепотом стенать директор. – Что делать-то, а, Вась?

– Не знаю я, что делать! – так же шепотом рявкнул Пеночкин и, вырвав локоть из цепких лап директора, припечатал: – Думать буду.

Выскользнув из-за портьеры, он протопал в опустевшую гримерную. Войдя и закрыв за собой дверь, Василий сразу же уперся взглядом в чертову шубу, развалившуюся на диване, как ему показалось, нахально и с вызовом. Мол, что, добрый молодец, попался? И как теперь выкручиваться будешь?

Василий хотел было пнуть вконец обнаглевшее меховое изделие, но, уже занеся ногу, вдруг вспомнил давешний сон, унизительный пинок от гения, и не решился. Опасливо покосился на шубу, протопал к туалетному столику, за которым любила гримироваться его маман, рухнул на стул, уронил голову на руки и глухо застонал.

В висках немилосердно стучало. Под ложечкой что-то противно дрожало. Мысли путались. Пеночкин понятия не имел, что теперь делать, как разобраться с комиссией, кому сунуть взятку, а главное, где взять на нее деньги, уже расписанные на взносы за новую квартиру. Как довести до конца постановку, как не придушить собственную мамашу, в конце концов, которая в роли звезды балета смотрелась, мягко говоря, неубедительно, да при этом еще умудрялась закатывать истерики на каждой репетиции. Все эти вопросы роились в голове, как взбудораженные мухи. Несчастный режиссер закрыл глаза…

И даже не удивился, снова увидев возвышавшегося над собой Воздвиженского.

– Дождался, пройдоха? – громовым голосом вопросил балерун, на этот раз облаченный в сценический костюм Спартака.

– Слушай, ну чего ты… – устало начал Пеночкин, а затем, взглянув в горящие праведным огнем глаза великого артиста, все же поправился: – Чего вы от меня хотите? Я уже и сам не рад, что во все это ввязался. Постановка выходит из рук вон плохая. Мамаша кровь из меня пьет. Проверка послезавтра нагрянет… Но делать-то мне что? Безвыходная ситуация. Хоть стреляйся.

Тут Пеночкин некстати заметил, что из-за плеча Воздвиженского с любопытством выглядывает все та же шуба, и обреченно попятился. Но взгляд всемирно известного танцовщика внезапно смягчился и слегка потеплел.

– Дурень ты, – сказал он как-то даже ласково. – Давай-ка, сворачивай весь этот балаган. Премьеру отмени, вызови автора пьесы, поезжай с ним – да хоть на дачу в Переделкино. Сядьте там на полгодика, материалом обложитесь и пишите. Только правду, а не эти твои… – он брезгливо поморщился, – пасквили. Мамаше своей скандальной хвост прищеми, хватит уже за ее юбку держаться, тебе тридцать пять лет, не мальчик! Куда ей Евдокиюшку играть в предпенсионном возрасте, пусть перед людьми не позорится. От квартиры этой треклятой откажись – на черта тебе эти хоромы? Договор расторгни да деньги театральные верни. Там и кошмары сниться перестанут, и нервы успокоятся. А главное, – добавил Воздвиженский и покосился через плечо на подслушивавшую шубу, – убери ты куда-нибудь эту дрянь, – он махнул рукой на обиженно вскинувшегося мехового монстра. – Сил моих нет с ней больше.

– Понял, понял вас, – закивал Пеночкин и зачем-то подобострастно прибавил: – Чувствительно вами тронут.

– Точно понял? – грозно спросил Воздвиженский. – А то, может, объяснить подоходчивее? – И занес уже сильную, жилистую балетную ногу, чтобы снова отвесить Васе пинка.

Но режиссер, вертясь, как уж на сковородке, чтобы не повернуться к артисту пятой точкой, заверил:

– Все, все понял. Сделаю. В лучшем виде-с.

За спиной что-то зашелестело и тяжело осело на пол. Василий вздрогнул, просыпаясь, поднял голову и, глядя в зеркало, обнаружил, что это чертову шубу, видимо, сдуло сквозняком с дивана на пол.

В голове вдруг отчего-то стало легко и ясно. Вася поднялся на ноги, встряхнулся, как собака, откашлялся и, вооружившись телефоном, принялся набирать номер за номером.

– Это строительная фирма «Вавилонская башня»? – частил он в трубку. – Я хочу расторгнуть с вами договор. Нет, к сожалению, не могу сейчас позволить себе восьмикомнатную квартиру на Цветном бульваре. Будьте так любезны, верните деньги на мой счет. Гордейко, ты? Слушай меня внимательно, премьеру нужно отменять. Да, скандал, понимаю. Но выпускать некачественную вещь – себе дороже. Перенесем, скажем, на год, над текстом еще поработаем и… – тут Василий дьявольски ухмыльнулся, – в актерском составе сделаем кое-какие перестановки.

Сделав еще несколько телефонных звонков, режиссер направился к выходу и снова, как и в первом своем сне, споткнулся о развалившуюся на полу шубу.

– Ах ты, проклятая! – ахнул Пеночкин, с трудом удержавшись на ногах.

Он развернулся, быстро окинул глазами гримерку, схватил с туалетного столика большие портняжные ножницы и принялся воинственно наступать на мохнатый холмик.

– Ну, держись!

В следующие несколько минут в гримерке раздавалось лишь пыхтение, сопение и азартные выкрики, а в воздухе носились клочья буро-коричневого, траченного молью искусственного меха.

Осуществив свою месть, Василий, распаленный, решительный, выскочил в коридор и тут же столкнулся с уже приготовившейся заламывать руки маменькой.

– Базиль, что происходит? – простонала престарелая дива. – Гордейко хочет меня доконать, говорит, ты отменяешь спектакль. Спаси меня, Базиль, скажи, что это неправда!

– Вот что, мамуля, – твердо сказал Василий. Маман, завидев незнакомое выражение на его лице, невольно попятилась. – Нам с тобой нужно серьезно поговорить.

Что происходило в этот день в театре дальше, история умалчивает. Однако ровно через год, после на редкость удачной премьеры обновленной постановки о всемирно известном балетном танцовщике «Воздвиженский: искусство – бессмертно», режиссер Пеночкин, умиротворенно улыбаясь, сидел в кресле в своем кабинете и давал интервью молодой журналистке из газеты «Культурный круг».

– Скажите, пожалуйста, ходят слухи, что с этой постановкой было связано много проблем. Это правда? – спрашивала журналисточка.

Василий же охотно рассказывал:

– В самом деле, все шло не так гладко, как хотелось бы. К сожалению, театр часто выбирают полигоном для своих грязных делишек люди, нечистые на руку, тщеславные, разного рода жулики и прощелыги. И нам не удалось избежать столкновения с ними. В определенный момент некоторые деятели – не будем называть имен! – пытались существенно урезать бюджет спектакля, уведя часть денег на личные нужды. Другие оказывали на меня, как на режиссера, давление, требуя взять их в постановку. Верно, маман?

С этими словами режиссер обернулся к сидевшей в углу комнаты маленькой, сухонькой женщине, в которой с трудом можно было узнать недавнюю скандальную диву Эмилию Аркадьевну. Та на минутку подняла глаза от вязания, взглянула на сына и послушно закивала:

– Верно, Васенька, верно. Какой ты у меня молодец!

– Однако, – удовлетворенно кивнув, снова обернулся к журналистке Пеночкин, – в конце концов мне удалось все преодолеть, и спектакль вышел именно в том виде, в каком был сегодня представлен публике.

– Что же помогло вам справиться со всеми этими неприятностями? – восторженно захлопала глазами журналисточка.

– Как вам сказать? – приосанился Пеночкин. – Я бы сказал, солидный режиссерский опыт, уверенность в своих силах.

Тут он покосился через плечо на наклеенную на стене огромную афишу спектакля, с которой на режиссера сурово смотрел сам Сергей Воздвиженский, переменился в лице и поспешно добавил:

– И, конечно же, безмерное уважение к фигуре великого артиста, о котором я взялся ставить спектакль. Можно сказать, Сергей своей жизнью и творчеством… – Василий снова глянул на афишу и уже с полной уверенностью закончил: – Преподал мне очень хороший и запоминающийся урок.

И, к удивлению журналистки, почему-то едва заметно болезненно поморщился и потер поясницу.

Журнал, раскрытый на развороте с этим самым интервью, которым Пеночкин завершил свой захватывающий рассказ, лежал между нами на столе. С красочной фотографии широко улыбался сам Василий, за спиной которого маячила театральная афиша со знаменитым Воздвиженским.

– И что же, Вася, с того самого дня сны тебя больше не мучают? – участливо спросила я.

– Нет, слава богу, – с облегчением отмахнулся Вася. – Да и то сказать – постановка идет с успехом, маман я на дачу перевез, пускай там свежим воздухом дышит, единением с природой наслаждается. И дома спокойнее стало. Правда, Майка… – он воровато покосился через плечо, проверяя, не приближается ли к нам несравненная Климова.

– Что Майка? – поддержала разговор я.

В голове у меня, как обычно, уже заработал счетчик, фиксирующий начало очередной перспективной истории, которую после можно будет где-нибудь использовать. Переосмыслить, исказить до неузнаваемости, переработать литературно и привычно подбросить в вечно пылающую топку писательского ремесла.

– Да понимаешь, – скорбно сдвинул брови мой приятель Вася Пеночкин. – Задумал я в следующем сезоне спектакль о Цветаевой ставить. А Майка будто с цепи сорвалась! Требует главную роль. Куда тебе, – говорю, – из кордебалета прямо в великие русские поэтессы. А она и слышать ничего не хочет.

Вася тяжело вздохнул, покрошил ложкой пирожное и подытожил:

– А ведь ничего не попишешь, придется выдать ей роль эту. Не то она меня живьем съест.

– Кто кого съест? – прозвенел за Васиной спиной веселый голосок Климовой.

Пеночкин вздрогнул, обернулся и натянул на лицо улыбку.

– Никто ничего не съест, любовь моя. Ты ведь сама знаешь, я на диете.

– И правильно! – припечатала Майка. – Творческий человек должен выглядеть одухотворенно. – Затем, снова подсев за столик и подобравшись к Пеночкину поближе, заговорила томно: – Послушай, Васенька, я вот о чем подумала. Что, если в первой сцене спектакля я появлюсь не в черном платье, а в розовом? Черный – это слишком уж траурно.

– Подожди, Майя, но ведь вопрос с твоим назначением на роль еще не решен… – попытался проблеять Пеночкин. Майка же, опасно сверкнув глазами, застонала с очень знакомыми интонациями:

– Твое пренебрежение – человеческое и профессиональное – просто оскорбительно.

Я же, с трудом сдерживая рвущийся наружу смех, поднялась из-за стола и потрепала своего незадачливого собеседника по плечу:

– Ничему-то тебя, Василий, жизнь не учит. Смотри, как бы не явилась к тебе во сне сама Марина Ивановна.

У истории моего приятеля Василия Пеночкина оказался счастливый финал, что можно назвать редкой удачей. Ведь творчество – вещь страшная, ревнивая, требующая, чтобы человек отдавался весь без остатка. Пускай оно дарит ни с чем не сравнимые восторги созидания, оно же часто выжимает своего служителя досуха, а после за ненадобностью отбрасывает, изможденного и опустошенного.

Такие истории, к несчастью, есть в моем расписном сундуке балаганщика. И такие маски попадаются в нем. Они только и ждут удобного момента, чтобы разыграть перед зрителем свой яркий и жесткий спектакль в лучших традициях комедии дель арте.

Кто здесь? Уж не Коломбина ли лукаво улыбается, накручивая на изящный пальчик золотой локон? Уж не Арлекин ли паясничает и заходится хохотом, чтобы никто не увидел его слез?

Арлекин

До чего ласковое сегодня солнце, Алекс, ты не находишь? Как оно играет в листве могучих платанов, как блестит в стеклах длинного белого здания у нас за спиной. Как гладит по голове и ласкает щеки, словно добрая мать, утешающая расстроенного ребенка. Задумываемся ли мы когда-нибудь, как это много – возможность видеть солнце, голубое небо над головой, ощущать на лице дуновение свежего ветра, вдыхать полной грудью? Благодарим ли судьбу за то, что она даровала нам это чудо? Конечно нет…

Ты прости, мысли у меня еще путаются, мне трудно придерживаться темы, не отвлекаясь на попутные рассуждения. Но, говорят, это со временем пройдет.

Итак, я обещала рассказать тебе ту давнюю историю, поведать, как же я оказалась в одном из самых злачных кварталов Аксарая, где ты нашел меня, откуда хотел увезти – и не смог. Прости меня, прости за то, что в очередной раз обманула твои надежды, заставила тревожиться, мучиться и совершать невозможное. Не знаю, чем я в своей грешной жизни заслужила такого преданного друга, как ты.

Алекс, мы знакомы с тобой много лет. Ты знал меня еще никому не известной девчонкой, очень восторженной, очень пафосной, неумело кропающей рассказы и пьески и мнящей себя надеждой русской литературы. Знал уже и состоявшимся драматургом, чьи пьесы шли в Москве, Питере, да и кое-где за границей, чье имя было достаточно широко известно в мировых театральных кругах. Ты помнишь, конечно же, что театр всегда составлял для меня всю жизнь, что взлеты и падения персонажей в жизни волновали меня больше, чем мои собственные, и уж точно больше, чем переживания каких-то случайно оказавшихся на орбите моей судьбы людей. Однако же, наверное, у каждого Наполеона есть свой Ватерлоо! Мне суждено было всей кожей, всем нутром прочувствовать, каково это, когда заботы, мысли, эмоции другого человека – живого, не выдуманного героя, хотя в моем случае и нет полной ясности, становятся для тебя важнее, чем твои собственные. Когда все твое существо жаждет блага для него, отпущения, прощения, мирной жизни, где он мог бы быть счастлив. Когда ты без раздумий готова отдать за другого последнюю каплю крови.

Такое случилось в моей жизни лишь однажды.

Итак, он был актером. Театральным актером, лицедеем, который творил на сцене нечто невообразимое, такое, чего даже я, дневавшая и ночевавшая в театре последние двадцать лет, не встречала никогда в жизни.

Впервые я увидела его в записи и даже через экран компьютера смогла ощутить его бешеную энергетику. Я смотрела его Ричарда Третьего и плакала, понимаешь? Я, повидавшая на своем веку миллион шекспировских постановок в разных театрах, с разными актерами, рыдала, как ребенок, впервые вдруг в полной мере ощутив одиночество и трагедию идущего к власти короля. С того вечера моей целью стало увидеть Адлана – так его звали – вживую. Я, разумеется, немедленно нашла в интернете его биографию, прочла все интервью, все доступные материалы. Узнала, что родом этот выдающийся артист был из Боснии. Что в возрасте десяти лет, когда при землетрясении был разрушен их дом, он вместе с семьей переехал в Турцию. Что Адлан рано начал проявлять актерские задатки, участвовал в школьных спектаклях, в 12 получил первую эпизодическую роль в детском сериале. Что театр всегда привлекал его больше, чем кино, что именно на подмостках проходит его настоящая жизнь. Что сейчас по большей части он выступает в Турции, но иногда спектакли с его участием идут и в странах Европы. Тебе известно, дорогой мой, что драматурги в моей стране живут не роскошно, однако мне удавалось довольно часто бывать на его спектаклях, даже если для этого приходилось на день-два лететь в Париж или Лондон.

Не стану докучать тебе подробным описанием того, как развивались мои чувства к этому человеку с каждым увиденным мною спектаклем. Скажу лишь, что он казался мне воплощением божественного гения. Мне доводилось за свою жизнь встречать множество талантливых людей, восторгаться ими, склоняться перед ними с уважением… Но здесь имел место совершенно другой феномен! Он был именно что гениален, поцелован Богом. Такое, знаешь ли, редчайшее явление природы, чудо, в которое трудно поверить. Игра его была чиста, как вода горного ручья, – без малейшего изъяна, без проблеска фальши. Он жил и дышал на сцене, и в каждом своем спектакле словно заживо сдирал с себя кожу, умирал и рождался заново.

Однажды я написала ему, отыскав где-то в интернете электронный адрес. Никаких признаний в любви оголтелой поклонницы, ничего такого, не подумай. И, как ни странно, он ответил мне, между нами завязалась переписка. Как оказалось, Адлан был большим поклонником русской культуры, сам изучал язык, с ума сходил от Достоевского, мечтал однажды сыграть Ставрогина… Мы несколько месяцев общались в письмах, к тому моменту мое увлечение перешло уже все границы разумного, я жила Адланом, существовала от одного его спектакля до другого, на который мне удавалось достать билеты. А в перерывах мысленно вылепляла его, как каждого из своих героев, ставила в различные обстоятельства, забрасывала в разные эпохи. Замыслы рождались в голове легко и свободно, словно нашептанные им самим, и стопа набросков к будущим произведениям становилась все выше у меня на столе.

Ты помнишь, конечно, как два года назад прислал мне приглашение на театральный фестиваль в Стамбуле. И как я пообещала тебе непременно приехать, хотя там и не было в тот момент представлено ни одной моей пьесы. Каюсь, Алекс, на самом деле я примчалась в Турцию, потому что знала, что там будет он. Расписание его спектаклей я вызубрила лучше, чем собственное имя. Я приехала, появилась на открытии, перекинулась парой фраз со знакомыми и, ловкая и изворотливая, как великосветский интриган, умудрилась раздобыть телефона Адлана. А после, у себя в номере, умирая от волнения, чувствуя, как оно иголками покалывает в кончиках пальцев и холодит где-то под левой лопаткой, набрала его номер.

Не помню, что я такое придумала. Кажется, сказала, что хочу взять интервью для одного российского издания. Конечно же, я назвалась, упомянула о переписке, надеясь, что он сейчас же вспомнит меня и назначит встречу. Ведь он не раз писал мне, что желал бы познакомиться лично и, может быть, даже сыграть в моей пьесе. Он согласился встретиться, но время отчего-то назначил позднее и приехать попросил к нему домой. Меня это, впрочем, нисколько не смутило, ради него я готова была лететь на край света.

Он распахнул мне двери своего дома перед самым рассветом, и почти сразу тысячи мечетей разразились утренним намазом – самой чистой мелодикой Востока… Своим пристанищем он выбрал себе логово донельзя странное – квартиру в старом доме напротив американского госпиталя, – при этом утверждая, что это самый дорогой район Константинополя. И вот я впервые увидела его так близко – не из пропасти зрительного зала, не с экрана, а так, как вижу сейчас тебя. Увидела успевшие стать дорогими черты лица, волосы, плечи – и ужаснулась, потому что все это совершенно не соответствовало образу, мысленно мной нарисованному.

Он был худ, истерзан, его маленькие руки рваными движениями рассекали воздух. Было ли в нем что-то мужское или этот заросший бородой Питер Пен лишь притворялся взрослым, я так и не смогла понять. Он был моей иллюзией, моей музой много месяцев подряд, я видела его в своих снах, выводила его на бумаге, ставила его на подмостки и слышала его голос. Я жила его жизнью, как, впрочем, жила жизнью каждого главного героя из двадцати двух написанных мной романов и пьес. Этой встречи я опасалась, но вместе с тем исступленно искала ее, как умирающий от жажды путник в пустыне ищет оазис с чистой водой.

И вот он пригласил меня войти, резким жестом указал куда-то в глубь комнаты, буркнул по-английски:

– Давай, заходи. Там… – а потом добавил зачем-то: – Сними туфли. Я пол вымыл.

Я прошла в гостиную – действительно, очень чистую, какую-то даже стерильную на вид. Услышала надрывно поющего из стереосистемы Курта Кобейна. Растерянно опустилась в кресло, начала говорить:

– Адлан, мне очень хотелось познакомиться с вами. Сказать спасибо – за ваше творчество, за то немыслимое, что вы дарите людям…

Признаюсь тебе честно, я заикалась и путалась в словах. Все было не так, как я себе представляла. И наше общение, такое непринужденное, легкое в письмах, сейчас оборачивалось чудовищной неловкостью. Замолчав, я подняла глаза и постаралась в предрассветной дымке получше рассмотреть того, кто в последние месяцы составлял самую суть моей жизни.

Никогда, никогда ранее мне не приходилось видеть более прекрасного лица, более отстраненной равнодушной маски, более печальных глаз, которые глядели сквозь меня. Ибо ему, кажется, было решительно все равно, кто перед ним, он не смотрел на меня и даже не помнил причины, почему позвал к себе. Он не узнал меня, понимаешь, Алекс? Никак не связал женщину, которая явилась к нему под утро, с той, на чьи письма отвечал так подробно, так дружелюбно и открыто.

В то утро он находился в своем, по-видимому, обыкновенном состоянии – он был мертвецки пьян, в квартире плотной завесой стоял дым марихуаны, а сам он еле держался на ногах и пытался сконцентрировать на пришедшей свой взгляд и понять, что нужно от него этой высокой белой женщине.

Он казался мне похожим на смертельно раненное, но все еще грациозное животное. Его ускользающая надломленная красота, его отрешенность, его жесты деревянной поломанной игрушки и смех, больше похожий на стон, пронзили мое сердце, Алекс. Наверное, мне стоило сразу же сбежать от этого постаревшего Питера Пена, ужаснувшись тому, насколько он оказался не похож на моего воображаемого героя, но я не смогла. Я не могла оставить его там, я последовала за ним, я была должна! Из какого сумрака, из какого небытия я собиралась его достать, вытащить и, вероятно, возгордиться своей находкой, мне только предстояло узнать.

Должно быть, со стороны наше с Адланом общение представляло собой ту еще комедию. Я пыталась говорить с ним о письмах, о том, что мы в них обсуждали, поминала Достоевского, Ставрогина, высокий смысл драматического искусства. Он же смеялся невпопад, нес какую-то бессмыслицу и временами пытался нелепо за мной ухлестывать – то вдруг начинал бормотать обрывочные стихи, то хватал дрожащими руками за плечи. А порой начинал путано говорить что-то о солнечном свете и тьме, о том, как боится ночи, темноты, когда стены словно сходят со своих мест, приближаются и давят на него, давят со всех сторон. Я не придала тогда особого значения этим словам, мне они показались обычным горячечным бредом ускользающего от алкоголя и наркотиков сознания.

Да, Адлан оказался нисколько не похож на придуманного мною героя, на человека, с которым я много месяцев переписывалась, чьими спектаклями засматривалась, чьи интервью выучила наизусть. И все же я не ушла… Ты спросишь, почему? Я объясню тебе.

В ту ночь, когда он открыл мне двери своей квартиры, его лицо, похожее на лик с иконы Андрея Рублева, озарило мою больную жизнь. Ведь и я была таким же потерянным существом, как он, каждый день проживала как последний и нигде никогда не могла найти себе приюта.

Дни мои не были наполнены радостью, я не ведала избавления от страха приближающегося утра и много лет не спала ночами, проводя их в компании своих персонажей, сущностей, когда-то созданных мною и теперь часто являющихся ко мне в полумраке спальни. В моей голове звучали разные голоса, и самым ненавистным из всех был мой собственный, но за столько лет отшельничества я привыкла принимать его за явление естественное.

Его гибельная бравада заворожила меня… Мой милый друг, знаешь ли ты, какое это страшное, безысходное чувство – видеть, как погибает красота, как тускнеют прекрасные глаза, слышать, как заплетается язык, обессмысливаются фразы и дрожат от принятого алкоголя великолепные, аристократичные, музыкальные пальцы? А ты наблюдаешь за всем как бы издали, в бессильном отчаянии заламываешь руки и молча оплакиваешь еще живого возлюбленного. Любимого так, как никого и никогда полюбить более не сможешь. И его бледное, заросшее темной щетиной лицо будет терзать тебя в твоих сновидениях до самого конца, лазоревые беспокойные глаза его, искривленная в судороге не то смеха, не то рыдания какая-то совсем невинная, совсем детская линия рта… И ты, из своего близкого далека, уже можешь расслышать тиканье часов, отсчитывающих отпущенное ему время. Потому что однажды часы остановятся, и необратимость растерзает все, что было им, на мелкие части. Все, что страдало, болело, играло, натужно смеялось, бежало от самого себя и до последнего пыталось спастись от одиночества.

Прости, я забегаю вперед, да и вообще говорю сумбурно. Ну да, я предупреждала тебя в самом начале, что ясностью мысли похвалиться не могу. И вся эта дикая ночь, перевернувшая мою жизнь, сейчас представляется мне странной жуткой губительной фантасмагорией, сонмом красок и звуков, запахов и ощущений. Комедией дель арте, где мне отведена была роль страдающего Пьеро, ему же – Арлекина.

Я смотрела на него, на прекрасного боснийца с глазами, не ведающими жалости, великолепным римским профилем и белой кожей, по надменно-усталому лицу которого яркими всполохами пробегали отблески сверкавших за окном реклам, и гадала, что же с ним произошло? Что превратило великолепного артиста, человека с тонкой мятущейся душой, доброго, справедливого, отзывчивого, в этого паяца, несчастного арлекина, хохочущего над своей разбитой судьбой так, что сердце заходится от страха. Он снова говорил мне что-то про безысходность, про одиночество, про сгущающуюся тьму и клаустрофобию, которой страдает с детства. А потом вдруг начинал рассказывать о сверкающих северных вершинах, последнем приюте на одном уровне с небесами, где можно ощутить небывалую свободу, простор, ощущение полета, где ничто не давит на тебя, не заслоняет солнечного света и чистого неба.

Я не знала, понял ли он наконец, кто сидит перед ним, или в срамном гашишном бреду перепутал меня с одной из своих падких на его красоту ночных приятельниц – художниц, актрис, доступных ночных бабочек Стамбула… Изящной, тонкой, не годящейся для порока рукой он снова и снова скручивал самокрутки с марихуаной, подносил к лицу зажигалку, и отсвет пламени огненной саламандрой пробегал по его лицу. А затем вдруг начинал обещать удивить меня чем-то – вероятно, довести до конца свой обычный ночной сценарий, а потом выставить меня вон за ненадобностью.

За окном, в сизой рассветной дымке, таял самый великолепный город на земле, обесценивались сказанные и написанные фразы, терял обаяние его голос, уходила муза, затихала музыка… И вскоре весь мир вокруг заледенел, застыл, пространство стало вязким и тяжелым, я не могла больше дышать, не могла говорить, не могла подняться и прекратить весь этот кошмарный спектакль. Я сделалась больной и немощной, моя душа умерла рядом с ним, на этом же видавшем виды диване – ибо порок безжалостен, он не знает пощады к любящему… И, наконец, я тоже исчезла, я – русский писатель, трагик, конструктор иллюзий, любитель позаигрывать с бесами, и такая же одинокая душа, как и он.

Знаешь, Алекс, много месяцев прошло с тех пор, много безлунных ночей миновало. А мне все кажется, что это был сон, приснилось, привиделось, не могло случиться в реальности. О, как я любила его! Я любила так, как мать любит свое дитя и боится, уже выросшего, выпустить из объятий. Я любила его навзрыд, запоминая его изможденное лицо, прощая ему все, гадая, какая мука его гнетет, и больше всего на свете мечтая ее исцелить.

В завершение всего этого жуткого позорного фарса я заплакала. Как я рыдала, Алекс, я не могла остановиться, я прощалась, только обретя, прощалась с любимым, но чужим человеком. И невыносимый Курт Кобейн у меня над головой пел о том, что он давно уже умер в одиночестве. И потолок кружился, и античные изображения полуобнаженных богов, которыми в изобилии пестрело панно, размещенное посредине стены, превращались в живых существ и манили за собой, в другой мир, в мистерию, в полное безумие, откуда нет выхода.

И его лицо было совсем рядом, его опаленное вином дыхание, изгиб его шеи, его тонкие артистичные пальцы, наигрывающие на деревянном столе Шопена. Его запах, но не мужского изысканного одеколона, а терпкий, простой, такой запах, который въедается в кожу и волосы и который потом невозможно забыть.

Вот он встал, и я поразилась тому, какая прямая у него спина. Как будто это и не человек вовсе, а некий деревянный Пиноккио, управляемый нитями, зажатыми в руке опытного кукловода. И тут же он повел плечами и переменился. Стал двигаться с грацией дикой кошки, мягко, плавно, а я сидела напротив, очарованная, больная, разбитая, и ощущала, как все демоны преисподней наблюдают за мной и решают мою участь. Невнятными призраками кружатся, кружатся они под музыку Nirvana, кошачий изгиб спины манит; и запах, этот чертов, ни с чем не сравнимый запах возлюбленного, полумужчины-полуребенка, кружит голову…

А тени все мелькают, и водят хороводы с античными существами, и легкими прикосновениями ласкают его лицо, обнажают кипенно-белые зубы, и рот, искривленный не то в усмешке, не то в рыдании, и запавшие от бессонных ночей глаза, и запрокинутый, беспомощный в предрассветной мгле абрис шеи.

И вот солнце, древнее, повидавшее все на своем веку, безжалостное светило, выкатилось из-за горизонта и объявило начало нового дня. Как это всегда бывает, морок стал рассеиваться, маски прекратили свой безумный танец и разбрелись по углам. Сизый сумрак, окутавший нас, снова превратился в дым марихуановых самокруток. И Адлан впервые за эту ночь взглянул на меня с проблеском какого-то осознания в глазах. Будто бы первые солнечные лучи разогнали всех пугавших его чудовищ, и лицо его просветлело, очистилось и от страха, и от страдания, и от маеты порока. И тут же, словно забыв обо всех своих больных признаниях, о том, как нелепо пытался завлечь меня в постель и одновременно, едва не в слезах, жаловался, как ребенок, на свою разбитую жизнь, Адлан вдруг отчеканил холодно:

– Тебе пора.

Он вышел куда-то и вернулся, держа в руках мои туфли. А затем вдруг опустился на колени и сам ласково обул мои ноги, будто благодаря за то, что я пережила эту кошмарную ночь вместе с ним.

Пьяная, разбитая, уничтоженная, я вышла из его квартиры и села в машину. Секунды текли бесконечно, все никак не желая складываться в минуты, я оцепенела и не могла двинуться с места. Возлюбленный мной город просыпался, просыпался американский госпиталь, принимая больных, улица наполнялась запахом жареных каштанов, разносчики пирожков ловко сновали между машинами, я все сидела, не в силах врубить зажигание, не видя своих омертвелых рук, отстранившись от мира такой болью, которую только может испытать живое существо. Себя следовало выдумать заново, и как можно скорее, но для этого нужно было преодолеть небольшое расстояние, вырулить по залитым солнечным светом стамбульским узеньким улочкам к своей гостинице и забыться наконец исцеляющим сном.

Алекс, я вернулась в гостиницу, но забыться не вышло. Ни на секунду я не смогла забыть, я оборачивалась и различала в толпе смутный силуэт с зажженной сигаретой в руке, мне мерещилось его лицо повсюду, среди незнакомой мне турецкой речи я с удивительной ясностью могла различить его имя. Меня не отпускал этот его больной излом, я пыталась разгадать, что за горе сломало его. Я снова и снова проверяла телефон, все ждала, вдруг он позвонит, скажет хоть слово, может быть, объяснится за тот ночной кошмар. Но он не звонил и никак не давал о себе знать. Я принималась писать, но проклятые строчки не хотели рождаться, я больше ничего не могла сказать этому миру, Алекс. Я все смотрела на зажигалку, нечаянно взятую у него, вертела ее в руках. Я стала бездарна, пуста и бесплодна, мое собственное отражение в зеркале пугало меня, я перестала есть, перестала спать, я умирала, мне было все равно. А затем, как любой писатель, наверное, перенеся на себя судьбу самого близкого персонажа, однажды я дрожащей рукой налила себе в стакан виски, поднесла его к губам, отхлебнула и… Вдруг та боль, что снедала меня все эти дни, слегка притупилась, отпустила немного. И я, в восторге от такого терапевтического эффекта, налила себе еще.

И в один из дней, измученная бессмысленным ожиданием его звонка, иссушенная собственной вдруг обрушившейся на меня немотой, я вышла из отеля и пошла, куда глаза глядят. Я шла по «Истиклялю», когда-то самой любимой мной улице, и даже сама не поняла, как оказалась в одном из наркоманских баров Стамбула. А дальше ты знаешь, Алекс, ты все знаешь. Спасибо тебе.

Именно ты, мой старый, мудрый друг, забил тревогу, когда я внезапно исчезла. Больше никого в моей жизни, центром которой всегда были выдуманные, а не живые люди, не нашлось. Ты вспомнил обо мне, развернул активные поиски и в конце концов каким-то чудом нашел меня в одной из опиумных берлог Аксарая – больную, пьяную, полусумасшедшую. Тогда, когда ты меня отыскал, я поняла, что такое истина, я ее обрела в вине, одиночество постепенно оставляло меня, как и вся принадлежность к мирскому. Ты вытащил меня оттуда, Алекс, ты клялся, что никогда меня не оставишь, что устроишь меня в клинику. Твердил, что я не имею права так с собой поступать, что я – серьезный писатель, что за время этого своего демарша я пропустила вручение солидной литературной премии. И я была благодарна тебе за участие, как может быть благодарно едва живое существо, внезапно нашедшее опору. На чувства душа моя была уже не способна, это было чисто инстинктивное, животное тепло. И, конечно, никакие, даже самые престижные литературные премии меня уже не волновали.

А потом ты снова меня потерял. Прости, прости, я так страшно виновата перед тобой! Ты так и не понял, почему всего через несколько дней я сбежала из номера твоего отеля, почему, вернувшись, ты обнаружил лишь пустую комнату. Я расскажу тебе…

В этот день я узнала, что он погиб. Погиб Адлан… Мой изломанный Арлекин, мой несчастный насмешник и тяготящийся своим даром гений. В это невозможно было поверить. Он погиб, и солнце померкло над землей, и все, что еще оставалось от моей души, ушло вместе с ним. Но кроме того, я наконец узнала, что же так терзало и мучило его, и это знание прибило последние остатки жизни, что еще трепыхались во мне, придавило могильной плитой. Потому что я могла догадаться, Алекс, я могла понять и… Сделать хоть что-то, а не упиваться своим ужасным разочарованием…

Он умер страшно, кроваво, Алекс. И не было в его смерти никакой декадентской эстетики, никакой гибельной обреченной красоты.

Он выстрелил себе в голову из дробовика, Алекс. В одну из таких бессонных ночей, в окружении античных призраков и зловещих масок венецианского карнавала. Под речитатив Кобейна. Прекрасный мой, измученный, вычерпанный до дна, грациозный, разбитый…

Но по порядку… В тот день меня мучила мигрень, и ты отправился за таблетками. Я же, слоняясь по номеру отеля, для чего-то включила телевизор, и тот сразу же взревел надсадной трагической нотой. И я, еще не осознав, что происходит, вдруг почувствовала, как меня словно окатило ледяной волной, от которой воздух застыл в легких, а внутри мучительно заболело.

– Сегодня, – объявил диктор по-турецки, – в своей квартире был найден мертвым Адлан Племич, известный турецкий театральный актер боснийского происхождения.

Алекс, в этот момент то, что еще оставалось от моего сердца, дернулось у меня в груди, словно пронзенное острым кусочком льда, и покатилось куда-то. Я без сил опустилась на пол, не в состоянии оторвать глаз от телевизора. Там, на экране, плыла перед моими глазами та жуткая комната из моего кошмара. Панно с античными богами, теперь забрызганное кровью, низкий столик с рассыпанными по стеклянной поверхности крошками марихуаны и круглыми пятнами от винных бокалов, стереосистема, из которой даже сейчас раздавался потерянный голос Кобейна. А на полу накрытое какими-то подплывшими кровью тряпками изломанное тело. Арлекин, исполнивший свой последний танец и павший мертвым тут же, на сцене.

– В раннем детстве Адлан Племич пережил травматичный эпизод – в результате землетрясения дом, в котором он жил с семьей, оказался разрушен, его родная сестра погибла, а сам Адлан больше суток провел под завалами, прежде чем его откопали спасатели, – продолжал диктор. – Травма отразилась на его психике, и Адлан много лет страдал биполярным расстройством, которое удавалось более или менее скомпенсировать лекарствами. Однако в дни работы над сложными ролями Племич имел обыкновение отказываться от препаратов, чтобы они не мешали ему прорабатывать характер персонажа. Вероятно, именно это и стало причиной самоубийства, так как в последние месяцы Адлан репетировал дядю Ваню для спектакля в…

Ты понимаешь, Алекс? Сама того не ожидая, я получила ответы на все вопросы. Меня ведь так занимало тогда, что же произошло с ним, что искалечило его, превратило в разболтанного Пиноккио, в порочного, гениального и до глубины души несчастного Арлекина. Я же так страдала тогда от поразившего меня несоответствия, так горевала, что придуманный мной человек, как оказалось, не существовал в действительности. Теперь же я вдруг осознала, что эти его бессвязные речи – о страхе тьмы, о клаустрофобии, о неутолимой жажде простора, свободы, свежего ветра и яркого солнца – все это было его отчаянной попыткой рассказать мне о том ужасе, который ему довелось пережить в детстве. Который навсегда изменил его сознание, искорежил его, сломал… Может быть, вот так же он пытался достучаться и до других, взмолиться о помощи. И никто, никто его не услышал, Алекс. И я не услышала…

Алекс, я ведь знала о землетрясении, я читала упоминания о нем в его биографии. Но нигде, нигде не было сказано, насколько серьезен был этот эпизод, как сильно он сказался на психике Адлана. И я не придала ему значения, как не услышала и его завуалированной отчаянной мольбы о помощи…

Только в тот день я вдруг начала представлять себе, как он, маленький, одинокий, покалеченный, лежит где-то в полной темноте и не может вздохнуть, потому что на грудную клетку давит обрушившаяся балка. Возможно, сжимает в кулаке холодные пальчики мертвой сестры и зовет, зовет хоть кого-нибудь, кто сможет его спасти. А никто не приходит. Часами…

Вот почему он так боялся ночи и одиночества, Алекс. Вот почему так мучительно бежал от пережитого ужаса, который, как быстро бы он ни мчался, всегда смрадно дышал ему в затылок. Вот отчего были эти его вспышки энергии и следующие за ними провалы в самое черное отчаяние. Это болезнь, спровоцированная тем детским ужасом, изводила и ломала его. А я этого не поняла…

Я смотрела на экран телевизора и представляла себе, как он пришел в тот вечер домой. Подошел к бару, налил себе вина, скрутил самокрутку. Остановился перед зеркалом и долго разглядывал собственное отрешенное лицо, спокойно прикидывая, покончить ли со всем прямо сейчас или пережить еще одну ночь липкого кошмара. А затем достал из сейфа дробовик, зарядил его и…

И ничего больше не осталось. Лишь завывающий из динамиков Курт Кобейн и красочные брызги яркой крови Арлекина на стенах.

Больше я ничего уже не видела. Перед глазами стояло только, как он лежит там, в своей жуткой квартире, обезображенный, и над кровавым месивом, что было когда-то гордо посаженной головой с искусно вылепленными чертами, плавает дым марихуаны, и звучат слова о том, что жизнь окончилась вчера. И от этого было так больно, что я заметалась, как раненое животное, и убежала куда глаза глядят, в надежде хоть как-то избавиться от рвущей мне душу, выворачивающей нутро боли.

Я думала… Алекс, я думала о том, что было бы, если бы я поняла, если бы осталась с ним. Если бы вняла его бессловесным просьбам о помощи, если бы нашла способ убедить его не выгонять меня, если бы попросту отказалась уходить. Вцепилась в него из последних сил и осталась там. Выходила, вымолила его у судьбы, выплакала, отстояла… Как думаешь, может быть, я могла бы его спасти? Я не знаю… Но это мучительное чувство вины и незавершенности не отпускает меня с тех самых пор.

Алекс, я любила его, понимаешь. Просто хотела прислониться к его ногам и слушать, слушать его прокуренный низкий голос, а придя домой, знать, что вдохновение меня не покинет, что я стану талантливее и напишу выдающееся произведение. А потом снова наступит ночь, и мы снова увидимся в его квартире, и никакие страшные существа больше не будут манить за собой, увлекать в бесовские хороводы. Я лишь хотела не потерять его, Алекс, оставить этот возлюбленный профиль в своей больной жизни.

Я хотела только одного – чтобы он не исчезал. Никаких игр, глупых разговоров, позерства, холодных, наигранных объятий и украденных у его подруг поцелуев. Я хотела хотя бы иногда видеть его и затем каждую секунду помнить, что все было не зря, раз он существует на этом свете.

Я любила его больше себя самой, я любила все самое лучшее, что было во мне, но непостижимым образом было так же и в нем. Я любила его не за то, что он красив, а просто он был моим отражением, но гораздо более совершенным.

И я ушла тогда, не поняла, послушалась его холодных слов, потерялась в многоликой толпе безумного города. Ушла, все еще надеясь на какое-то завтра. А завтра не было, только одно бесконечное вчера. И его больше не было. Не было ничего.

Я не помню, что было со мной потом. Должно быть, я бродила где-то, бормотала что-то себе под нос, то смеялась в охватившем меня безумии, то принималась безутешно рыдать. Наверное, кто-то сжалился надо мной, вызвал «Скорую» или отвел меня в больницу… Я не помню, не знаю…

О, прекрасные, подернутые предрассветным туманом луга Боснии, такие юные, такие глубоко изумрудные, словно те глаза, которые преследуют надменного, всезнающего русского писателя уже два года.

Воздух, напоенный запахом свежескошенной травы, и мяты, и чуть уловимым оттенком хвои, чуден и свеж, наполняет легкие, заставляя поверить, что жизнь не окончена там, далеко, за серыми стенами чьей-то чужой судьбы. Что никогда больше не будет боли и мрака, не будет ужаса и тяжести. И одиночества, его тоже не будет никогда…

Муж мой, сын мой, брат мой, друг мой, пусть исчезнет твое имя, вечно одно и то же, ибо ты и друг мне, и брат, и сын, и все аквамариновые краски весны, размешанные в твоих глазах, это тоже ты. Пусть не пишет моя рука эти окровавленные рассказы, с иссеченной литературной душой и страшной, темной комнатой посередине, куда эту душу поместили – умирать заживо. Пусть там, где ты сейчас пребываешь, не будет больше боли и страданий, не будет темноты и одиночества. Пускай для тебя там останутся лишь ветер, солнце, тянущаяся к свету молодая трава и вечная свобода.

Любовь следует выдумать вновь…

Прости, я опять заговариваюсь…

Ты снова нашел меня – на этот раз оглушенную лекарствами, в грязной, тесной городской психиатрической клинике. Каким-то чудом вытащил, перевез сюда, на греческий остров, в эту дорогую лечебницу, больше смахивающую на санаторий, где можно часами гулять по залитому солнцем саду, любоваться цветущими фруктовыми деревьями и заново учиться улыбаться и разговаривать. Именно здесь ко мне снова стало возвращаться сознание, и я вспомнила… Не знаю, во благо ли это было, или лучше мне было оставаться в черном забытьи, не помнить, не знать…

Ты говоришь, что любишь меня и не оставишь уже никогда. Спасибо тебе, мой прекрасный, чуткий, бескорыстный друг! Я не знаю, чем заслужила у жизни такую милость, такой подарок. И для чего тебе я – пустая выжженная оболочка, разучившаяся писать, чувствовать, верить… Не знаю, может быть, это судьба решилась все же проявить ко мне милосердие, пролить бальзам на рану, которая никогда не заживает…

С тех пор, как он умер, он снится мне каждую ночь, мой великий, мой сияющий грешник, полуребенок-полумужчина, гениальный Арлекин.

Потерянный, злой, бесчеловечный, возлюбленный так, как никто другой возлюблен более не будет. Растворившийся в чужих масках эстетствующего пропойцы и развратника, словно содранных со всех персонажей, что он когда-то сыграл, и зачем-то примеренных на себя – доброго, чуть сентиментального парня из азиатской глубинки с глазами, когда-то чистыми, как родники Анатолии.

Все сгинуло, все прошло, прошла и моя душа, и мое озарение, и слезы мои, и безмолвные отчаянные крики, и гениальные слова давно стали напечатанными и сыгранными, Алекс. Я ничего не оставила себе, и лишь лицо его – юное, родное, лицо невинного, прекрасного дитя, отданного богам сцены в жертву, на закланье… Лишь его лицо – единственно любимого и навсегда потерянного мужчины тревожит меня бессонными ночами.

И когда наступает особенно больная ночь и снотворное не помогает, я надеваю наушники, включаю ненавистного мне Курта Кобейна. Я плачу до самого утра и засыпаю, сняв наушники, под звуки набегающих на берег морских волн, сплю крепко и вижу сны, где нет театральных подмостков, мне не снится темное пустое логово напротив американского госпиталя. Все убогое и ненужное, несчастное, дьявольское, разрывающее душу на части наконец оставляет меня. В своем сне я иду по обрывистому берегу Шиле и вижу внизу сотни пиратских бухточек, образованных среди скалистого берега, ласковый черноморский ветер целует нас – меня и моего бесшабашного спутника, дразня, смеша, навсегда соединяя в единое наши мысли и чувства. Я отчетливо вижу его лицо, совсем другое при солнечном свете, – великолепные классической красотой мужские черты и изумрудные миндалевидные глаза, и озорную улыбку, это лицо не истерзано пороком, оно светло, как лик древней иконы. Его тонкие артистичные руки обнимают меня, молодую, влюбленную, счастливую, так беззаботно и глубоко, как будто он будет рядом всегда, у нас впереди целая жизнь и час моего пробуждения никогда не наступит…

И если ты, мой верный, мой единственный друг, действительно не оставишь меня, как клянешься, если я не наскучу тебе своим безумием, не иссушу тебе душу своей непроходящей скорбью, которой никогда не будет конца, то однажды мы с тобой сядем в самолет и отправимся на другой конец света – в край небоскребов и желтых такси. И, в один день покончив с проклятыми делами, окажемся на берегу океана. Днем будем пить ром, а выбираться из нашей рыбацкой лачуги только ночью. Только тебе и круглой, как спелая дыня, луне я буду год за годом рассказывать, как печальна, бессмысленна, болезненна и тяжела была моя жизнь. Как много в ней было смертей, боли, ненужных встреч и напрасных надежд, и единственное, что было в ней постоянным, так это одиночество и любовь к морю. Я расскажу тебе, глотая обжигающий кубинский напиток, что и я любила, и проклинала свою судьбу, что и я хотела жить и чувствовать, но никогда, никогда не получала желаемого. И вот тогда, когда мне не надо будет ни наград, ни признаний, ни любви, тогда, когда все станет прошлым и превратится в пепел и тлен, тогда мое лицо, обожженное солнцем, наконец разгладится и сердце перестанет терзаться памятью о тех, кого давно уже нет, тогда, когда исчезнет последний звук, я освобожусь навсегда. И только море, море, танцуя с луной, обнимая ее, отражая в своих глубоких черных водах ее лик, споет надо мной свою последнюю песню. И ты, мой бедный друг, может быть, вздохнешь обо мне.

Но неужели же все так беспросветно? – спросит пытливый читатель. И, может быть, даже пожурит меня за то, что слишком уж страшные сказки прячутся в моей творческой копилке. Я же на это покачаю головой и скажу, что в мире существует не один миллион историй, и каждая из них в чем-то похожа на предыдущую, а в чем-то ее опровергает.

«Нет правды на земле, но правды нет и выше», дорогой читатель. И только вам решать, чему верить, а что с негодованием отвергать. Я же лишь скромный рассказчик, коллекционер иллюзий, которыми привыкла делиться с миром.

Вот, кстати, и еще одна из них – правдивая, нет ли, решайте сами.

Письма его жены

– Мы рады сообщить вам, что количество средств, собранных за время нашего благотворительного музыкального фестиваля, уже превысило два миллиона долларов, – радостно заявила со сцены стареющая звезда европейского кино. Ее черное платье с серебристыми заклепками выглядело как этакий не лишенный женственности и изящества реверанс в сторону брутальной составляющей рок-музыки.

Стадион взревел, на огромных цифровых экранах побежали диаграммы, показывающие прирост пожертвованных за время марафона «Liveforpeace», посвященному сбору средств для детей, пострадавших от войн на Ближнем Востоке.

Я достала из сумки мобильник и, делая вид, что не замечаю укоризненного взгляда Нины, посмотрела на время. Что сказать, благодаря своей профессии я не любила шумные мероприятия. Затащить меня на концерт была идея Нинки, как, собственно, и сам мой приезд сюда, в Осло.

Когда-то, когда Нинка еще жила в Москве, мы с ней довольно близко дружили. Не то чтобы поверяли друг другу свои девичьи секреты и клялись в верности до могилы, возраст дружбы взахлеб мы все-таки уже переросли. Скажем, Нина была одной из немногих моих коллег, с кем мне было приятно работать в одной команде. Нам с ней довелось ставить вместе не один концерт, ей в качестве звукорежиссера, мне – постановщика шоу. Мне нравились ее обязательность, ответственность и чувство юмора, не дающее всей команде слететь с катушек в момент дедлайна. На этой почве мы и сдружились.

Несколько лет назад Нина вышла замуж за норвежца Бастиана – здоровенного и свирепого на вид мужика, обросшего лохматой рыжей бородой – и уехала вместе с ним в Осло. С тех пор наше общение с ней свелось к переписке в мессенджерах и редких беседах по скайпу. И как-то раз, во время одного из таких разговоров, я пожаловалась Нинке на усталость, на то, что меня достала работа, что я не была в отпуске уже пару лет, на что та мне ответила:

– Так приезжай к нам. Мы с Бастианом будем очень рады.

Я поначалу решила, что это просто вежливый способ поддержать разговор. Но Нинка внезапно сама загорелась этой идеей, стала меня теребить, расспрашивать, выбрала ли я время, купила ли билеты. И в конце концов я решила, что и в самом деле заслужила отдых, так почему бы заодно не повидаться с подругой?

У Нинки мне понравилось. Ее брутальный супруг на деле оказался скромнейшим и деликатнейшим человеком. Кажется, он даже слегка побаивался энергичной и резкой жены. Сама Нинка не уставала петь мне дифирамбы:

– Как ты изменилась! Я тебя помню совсем другой – женственной, задорной. А теперь ты прямо настоящая Тильда Суинтон. Стриженая, резкая, худая. Железная бизнес-леди.

Я отшучивалась в ответ, не желая признаваться, как устала от этой прилипшей ко мне маски, как мне надоело, просыпаясь утром, лихорадочно соображать, где я – в Париже, Нью-Йорке или Милане. Как меня измотала бесконечная организация самых разнообразных шоу в противоположных концах мира. И что моя идеальная форма – не что иное, как простая невозможность набрать лишний килограмм в условиях вечной круговерти и нервотрепки.

Приняли меня здесь очень радушно, пожалуй, даже чересчур. Создавалось ощущение, что Нинка считает себя обязанной обеспечить мне феерическую культурную программу. И потому с самого приезда у меня практически не было свободного времени – то мы катались по фьордам, любуясь их суровой северной красотой, то бродили по крепости Акерсхус, а сегодня вот оказались на огромном рок-фестивале, в организации которого Нинка принимала участие, работая в команде звукорежиссеров. Усадив меня на место, она тут же убежала за кулисы. Потом, в течение концерта, она иногда появлялась на секунду – поинтересоваться, как мне нравится происходящее, и тут же исчезала работать. Я же, не решившись сказать ей, что громкая музыка и грандиозные шоу достали меня еще дома и что здесь я бы с большим удовольствием поболтала с ней за бокалом вина, вынуждена была смотреть разворачивавшееся передо мной действо и по неубиваемой профессиональной привычке отмечать, где бы я иначе поставила сценическую хореографию, а где поменяла бы пару человек из подтанцовки.

Группы здесь выступали совершенно разные – как мировые монстры рока, так и начинающие молодые артисты. Притом устроители зачем-то перемешали их в случайном порядке, так что невозможно было предугадать, кого увидишь следующим – кого-нибудь из ветеранов рок-движения или никому пока не известных новичков. Программу концерта я, признаться, изучила не слишком внимательно, и потому, когда ведущая в этом своем стилизованном под косуху дорогущем вечернем платье объявила следующих исполнителей, внутри у меня что-то дернулось и тоскливо задрожало.

The Ashes. Малоизвестная группа из Британии. Выходит, их еще приглашали на мероприятия такого уровня? В новостях из мира шоу-бизнеса участники группы фигурировали редко, были слишком мелкой сошкой. Информация о них иногда появлялась на сайтах локальных британских новостей, но туда я заглядывала редко. Хотя, будем честны, все же заглядывала иногда, вот уже 12 лет.

Первым моим побуждением было подняться со своего места и сбежать с трибуны куда-нибудь подальше отсюда. Но я тут же обнаружила, что ноги мои приросли к полу, а в коленях появилась позорная слабость. Меня накрыло каким-то гибельным мазохистским любопытством. Очень захотелось посмотреть на него, на то, каким он стал с годами – сильно ли изменила его жизнь, во что превратила некогда субтильного мальчишку с рано постаревшими, усталыми глазами? Это было и притягательно и страшно – взглянуть на человека, однажды переехавшего мою жизнь, посмотреть в глаза моего возлюбленного врага и, как в зеркале, увидеть в них отражение самой себя.

Эдриан Арджент. Солист группы. Странный парень с узким треугольным бледным лицом, на котором так резко и драматично выступали огромные, окаймленные густыми черными ресницами прозрачно-голубые глаза. Острые скулы, яркий крупный рот, нервная грация движений худой, вечно дерганной фигуры, изящные запястья, перевитые кожаными и металлическими браслетами. Голос – хриплый, низкий и в то же время способный вдруг взлетать до высоких пронзительных нот и тут же очаровывать тебя бархатной теплотой. Дарование – редкостное, уникальное, заставляющее его вскакивать посреди ночи, хвататься за гитару, сбиваться с мелодии, злиться, метаться по квартире и вдруг с первым лучом рассвета выдавать законченную песню – и музыкальную тему, и текст, – от которой у случайных слушателей перехватывало дыхание.

И в то же время тонна самомнения, полная неспособность к методичной работе, соблюдению договоренностей, ответственности, невозможность вместить в голове, что кроме него, его музыки, звенящих в его голове строчек, есть еще мир вокруг, есть другие люди со своими мыслями и чувствами. Боязнь привязанностей – паническая, едва ли не фобия, заставлявшая его с треском рвать любые образовавшиеся связи, отталкивать от себя всех, с кем его связали более или менее сильные чувства.

Эдриан Арджент, человек, двенадцать лет назад едва не сведший меня с ума. Человек, которого я любила больше, чем кого бы то ни было в жизни, – и так же страстно, темно и кроваво ненавидела.

Мы познакомились с ним в Москве. Мне тогда было тридцать, ему – двадцать восемь. Я работала в команде, отвечающей за организацию концерта, открывающего мировое турне Милен Фармер. Отлично помню, как главный менеджер проекта сказал мне:

– На разогреве будет выступать пока малоизвестная британская группа The Ashes. Ребята совсем молодые, но знатоки рока ставят их очень высоко и пророчат большое будущее. Это турне для них – огромный шанс, могут прогреметь на весь мир. Но опыта участия в проектах такого масштаба у них пока нет. И в России они до сих пор не выступали. Мы решили пригласить их заранее – пусть дадут несколько концертов в московских клубах, разыграются. А потом уже как следует отработают перед Фармер и отправятся вместе с ней дальше.

– То есть мне с ними придется повозиться? – уточнила я, раздосадованная от того, что в ближайшие недели обязана буду нянчиться с новичками, не умеющими держаться на сцене.

– Нет-нет, они очень профессиональные, – заверил меня менеджер. – К тому же их солист, Арджент… Выдающийся парень, такая харизма, такая энергия, умеет зажечь зал. Ну, сама увидишь.

И я увидела – c первой же репетиции, куда Эдриан ввалился уже чем-то раздраженный, похмельный, картинно упал на диван и принялся жаловаться на судьбу. Я тогда, помнится, досадливо поморщилась и решила про себя, что в ближайшее время мне придется, стиснув зубы, терпеть закидоны очередного капризного юнца, заранее мнящего себя новым Миком Джаггером.

– Послушайте, Эдриан, – резко заявила я, – давайте сразу с вами договоримся: мы здесь для того, чтобы ваша группа зрелищно выглядела на сцене. Я вам не друг, не психоаналитик и слушать, как вы плохо себя чувствуете, как устали, как перебрали вчера и как вам ненавистен весь окружающий мир, не стану.

Он обернулся, поднял на меня глаза – и время застыло. Смешно, наверное, говорить, что это была любовь с первого взгляда, но так оно и случилось. Нас с ним как будто молнией поразило, оглушило и опрокинуло в ту самую секунду, как мы встретились взглядами. Его глаза – такие неожиданно светлые в обрамлении иссиня-черных ресниц, такие переменчивые и выразительные, смотрели на меня, и в груди у меня что-то переворачивалось, распадалось на части и складывалось уже по-другому. И по его лицу я понимала, что и с ним происходит то же самое. Если существует на свете карма, судьба, высшее предопределение, то это была именно она.

– Что вы сказали? – спросил он, когда пауза затянулась уже неприлично и все окружающие стали удивленно коситься на нас.

И я повторила куда мягче:

– Эдриан, давайте начнем работать, пожалуйста. У нас совсем мало времени.

– Конечно, вы совершенно правы. Я готов, – вскочил с дивана он.

Видно, было во мне что-то такое, какая-то внутренняя сила, стержень, отчего рядом со мной он действительно всегда собирался, переставал выпендриваться и брался за дело. Он тянулся ко мне, как хрупкий росток тянется к опоре. Это схлестнуло нас, это же нас и развело, когда несколько месяцев спустя он кричал мне:

– Ты давишь на меня! С тобой рядом невозможно просто жить, дышать. Только по расписанию, только строем и в ногу.

Признаюсь, меня совсем не прельщала роль строгой мамочки при взбалмошном, не приспособленном к жизни подростке. Тем более что, несмотря на свою вечно юную внешность, Эдриан оказался моложе меня всего на пару лет. И я вовсе не стремилась командовать им, удерживать от необдуманных поступков и следить, как бы его взрывной темперамент не завел его в дебри, выбраться из которых будет невозможно.

В нем постоянно боролись эти две ипостаси: очень талантливый музыкант, ставящий искусство превыше всего на свете, сражающий молодой кипучей энергией, – и капризная, требующая поклонения примадонна. Никогда нельзя было предсказать заранее, когда на него нападет очередной приступ богемной истеричности и он примется топать ножкой и закатывать скандалы. Я же, давно уже работавшая в музыкальном бизнесе, знала, что для достижения в нем успеха нужно работать на износ и больше любить искусство в себе, нежели себя в искусстве. Наверное, именно из-за того, что я отлично понимала, какой глубины дарование было у Эдриана, меня так раздражали эти его выплески, заставляющие подозревать, что никакой серьезной карьеры сделать у него не получится. Мне мучительно было видеть, как он своими руками губит свое будущее, а молчать об этом я по складу характера не могла.

Все между нами сложилось дико, неправильно и причинило нам обоим больше боли, чем радости. И все же даже теперь, двенадцать лет спустя, я была уверена, что ни с кем и никогда не ощущала такого бешеного, сбивающего с ног счастья. Так же как ни с кем и никогда не была так близка к черной пропасти отчаяния.

Сейчас он был прямо передо мной – бесконечно далекий, там, на сцене. Но на экранах, дававших крупные планы, мне хорошо видно было его лицо. Постаревшее, поблекшее, чуть оплывшее – без сомнения, в результате его тяги к диким алкогольным и наркотическим загулам, – но все еще сохранившее странное мальчишеское обаяние. Да, прошло 12 лет, а The Ashes так и не стали звездами первой величины. И все те оскорбления, которые он кидал мне в лицо, все утверждения, что рядом со мной – с моим здравомыслием и твердой жизненной позицией – ему никогда не раскрыться в полную силу, что, лишенный возможности чудить, он просто заглохнет, омещанится и перестанет писать, оказались напрасными, ложными. Он оставил меня для того, чтобы покорить мир, и не покорил его. Да, кое-кто еще помнил его песни, пару клипов, которые 12 лет назад попали в ротацию на MTV. Да, его, наверное, приглашали на корпоративы, может, даже оплачивали перелет бизнес-классом и вручали гонорар в 20–30 тысяч. Но о мировой известности, о том, чтобы встать в ряд первейших звезд рок-н-ролла, речь не шла, и ясно было, что уже никогда не пойдет.

Рок – музыка молодых. Рок-звездами становятся до тридцати, максимум тридцати трех. И раз Эдриан до сих пор не стал ни новым Фредди Меркьюри, ни Куртом Кобейном, очевидно было, что он уже никогда ими не станет. Все ушло, утекло сквозь пальцы, наша жертва оказалась бесцельной, не нужной. И от осознания этого было так больно, так муторно на душе, что я с силой прикусила кончики пальцев, чтобы остановить подступавшие к глазам слезы.

Когда-то я писала о нем в своем дневнике:

О, если бы время повернуть назад, безжалостное время, и стать вдруг моложе, глупее, отчаяннее, доверчивее… О, если бы снова суметь что-то чувствовать и быть смешной, иногда ни к месту заботливой, но всегда великодушной.

Если бы снова научиться находить сон по ночам, а не бесконечные обрывки воспоминаний из чужих жизней, заметки из другой жизни. Не своей жизни.

Если бы простить себя и всех, простить навсегда, и с легкостью научиться вдыхать августовский парной воздух. Если бы снова научиться слезам и зарыдать от жалости, от любви, от внезапно нахлынувшего счастья.

Если бы… Да просто завтра утром вдруг проснуться другой, в том же теле, но другой – не на исходе своем, а в самом начале. Проснуться и вспомнить, что не было любви сильнее, чем моя к тебе, и не могло быть действеннее силы, чем та, которая у меня была. И забыть все остальное, и простить, оставить лишь любовь, лишь глаза твои, лишь прикосновение к тебе, лишь дыхание твое.

Забыть, что ничего не вернуть, и простить себя и тебя простить, и любить бесконечно, так сильно, как можно любить только Бога и сына, но больше, гораздо больше. Любить сильнее жизни. И не доказывать ничего, и не казаться мужественной, а быть. Ведь любовь настоящая одна, и лишь она и есть самая главная сила и власть, и нет ничего важнее ее.

А лучше всего знать, что ты есть и что ты все тот же, все то же прекрасное лицо в зеркале, а не отражение монстра, безжалостного и черного. Ты есть, и ты никуда не ушел, и ничего нет непонятого между нами, потому что ты не играл в сумасшедшие, бесовские игры, а я не подыгрывала.

Забыть, что нас уже нет, мы давно потеряли себя, и ты и я, в своем одиноком, тщательно скрываемом безумии, в неясных силуэтах, в ночной преисподней больших городов, в морфии, в чужих запахах и пустых разговорах.

Поверить, что ты – здесь.

Ты – самый настоящий, самый талантливый, ты, с кем всегда интересно. И гладить твою голову, и прижимать к себе, накрывать одеялом, и нашептывать тебе свои ведьминские заклятия, и никогда больше тебя не терять, никогда.

Теперь я вглядывалась в его движения, утратившие свою странную, нервную пластику, в его неуклюжие попытки заигрывать с равнодушным залом, в его неуверенные улыбки, в которых так ясно сквозило его желание выглядеть царственным рок-идолом и осознание того, что он им не стал и уже никогда не станет, и понимала, что еще никогда в жизни я так не хотела бы признать поражение. Понять, что я ошиблась тогда, двенадцать лет назад. Что он поступил правильно, оставив меня, что эта жертва принесла ему желаемое. Но нет, нет, увы, я была права тогда. И эта правота теперь меня убивала.

Мне вспоминалось, как все у нас было в самом начале, еще не омраченное нашими ссорами, его сумасшедшими загулами, пьяной бравадой, попытками доказать мне, что я ничего для него не значу. Моими требованиями перестать наконец своей безалаберностью держать в подвешенном состоянии и меня, и других зависящих от него людей, приходить на репетиции вовремя, отбросить свой глупый эпатаж, не добавляющий его образу никаких позитивных штрихов. Стараться контролировать себя хотя бы настолько, чтобы не проводить ночь в милицейском обезьяннике, ставя под угрозу выступление и само свое пребывание в России, и не заставлять меня вытаскивать его оттуда, объясняясь с разгневанными стражами порядка.

Тогда, в самом начале, все это было неважно. Были многочасовые репетиции, когда, казалось, какая-то мистическая сила заставляла нас не сводить друг с друга глаз, ловить случайные фразы, следовать по пятам. Были ночи, когда я до рассвета обдумывала, как лучше подать на сцене эту его ломкую грацию, обаяние неловкости и рассеянности, и, едва забывшись сном, вскакивала с постели, чтобы записать пришедший в голову удачный ход. Были вечера, когда мы, осатанев от работы, тайком выходили из зала вместе и слонялись по освещенной тысячами разноцветных огней весенней Москве. И тот день, когда он впервые поцеловал меня, шепча куда-то мне в щеку:

– Я не знаю, что со мной происходит. Ты – моя находка, моя самая большая удача в жизни. У меня нет ничего, кроме тебя.

То утро, когда я проснулась в его гостиничном номере и увидела его на краю кровати, с гитарой. Он хмурился, кусал губы, ловя ускользающие слова, перебирал струны, а когда почувствовал мой взгляд, обернулся, и все его лицо разом осветилось, будто солнце взошло в нашей тесной, заставленной казенной мебелью каморке.

«Ты – шепот дождя и ласковый ветер на коже, – пел он тогда мне, иногда сбиваясь и заново подбирая мелодию. – Ты – солнечный свет и ночная прохлада».

Обо всем этом в моем дневнике не осталось записей. Счастливая любовь – нема, она не требует материального подтверждения и увековечивания. Она самодостаточна и эгоистична, и мы такими были тогда.

Зато свидетельства нашего краха – той части истории, когда что-то сломалось и мы с Эдрианом, как глупые дети, неловко пытались собрать и склеить разлетевшиеся осколки, но только ранили друг друга и оттого злились, и доламывали то, что, возможно, еще можно было исправить, остались в моем компьютере во всей своей полноте.

Около года назад одно московское издательство обратилось ко мне с предложением написать книгу о становлении шоу-бизнеса в России. Ведь я, можно сказать, стояла у его истоков, еще с институтской скамьи начав работать в качестве художника-сценографа на организации музыкальных концертов и фестивалей. Я успела принять участие в постановке шоу многих западных исполнителей, наводнивших Москву в девяностые. Я работала с группами, впоследствии ставшими монстрами отечественного рока. И, конечно, за двадцать три года работы у меня скопился во многом уникальный материал.

Занимаясь разбором фотографий, документов и рабочих записей, я заодно наткнулась и на дневниковые страницы, оставшиеся с тех времен. И потому они, вместе с прочими материалами, перекочевали в память моего айфона. Может быть, действительно было какое-то судьбоносное предопределение в том, что незадолго до новой встречи с Эдрианом мне пришлось заново перечитать эти молчаливые свидетельства нашей катастрофы? Они и сейчас были со мной. Слушая отдававшийся внутри надсадной болью голос Эдриана, я невольно потянулась за телефоном и открыла на экране те старые дневниковые записи. Для чего мне потребовалось перебирать отголоски былой потери? Может быть, для того, чтобы напомнить себе, чем обернулась для меня любовь к этому неприкаянному стареющему мальчишке, умеющему быть таким ласковым и таким жестоким? Чтобы не броситься к нему сейчас же, разыгрывая слащавый финал голливудских мелодрам? Не закричать со своего места:

– Я здесь! Я слышу тебя! Я тебя не забыла!

«Нельзя просто так прогнать любовь за порог, – твердили мне проступавшие с экрана смартфона ровные строки, некогда напечатанные моей рукой. – Тем более что любовь, будучи абсолютно жертвенным, абсолютно материнским чувством, победит любой накал ненависти.

Растворит в себе, как вредную субстанцию, не оставив и следа. Так устроен этот мир. А если бы было по-другому, то ни нас с тобой, ни наших гениальных озарений, ни наших слез, ни разбитых наших чаяний, ни мыслей, ни таланта, которым мы привыкли всех морочить, вовсе и не было бы на свете. Все сгинуло бы в геенне огненной, расплавилось бы в лаве ненависти, тщеславия, порока и трусости…»

Я читала их и вспоминала наши ссоры. Как он вдруг пропадал неизвестно куда, срывал репетицию, не отвечал на звонки, а затем вдруг присылал мне какое-нибудь нелепое, хамское сообщение о том, как весело он проводит время в компании женщин, менее требовательных, чем я. Как, объявившись, он на все высказанные ему претензии царственно поводил головой и с непередаваемым высокомерием цедил сквозь зубы:

– Кто ты такая, чтобы меня отчитывать, ставить условия? Я – рок-музыкант, артист, меня не посадишь в клетку.

Клеткой он, очевидно, считал необходимость вовремя появляться на репетициях и не подставлять ни своих же музыкантов, ни меня, отвечавшую за организацию его клубных концертов. Как потом, придя в себя, он падал передо мной на колени, хватал за ноги и умолял:

– Прости… Прости… Ты же знаешь, я не смогу без тебя. Ты единственное, что помогает мне держаться.

И я прощала. Терпела амбиции Эдриана, заставлявшие его видеть себя уже состоявшейся рок-звездой, и оскорбительные пьяные выходки, отпаивала чаем после загулов, приводя в надлежащее для выступления состояние… Восхищенно смотрела на него из полутемных залов маленьких клубов, где его группа выступала в эти несколько недель перед концертом Фармер. Успокаивала, убеждала, что он удивительно талантлив, что он должен бережнее относиться к своему дарованию, не растрачивать его так глупо и бессмысленно. Ведь у него действительно есть шанс стать новым идолом поколения, самой яркой звездой на небосклоне рок-музыки нашего времени! Но для того, чтобы этого достичь, недостаточно только таланта и осознания собственной важности, нужна жесткая самодисциплина и упорная работа. Иначе ничего не получится, уж я это знала, как никто другой.

Что случилось со мной тогда? Отчего я, человек в целом жесткий, лишенный сантиментов и не боящийся принимать решения, вдруг утратила гордость и готова была снова и снова повторять один и тот же сценарий? Наверное, в моей любви к нему в самом деле было что-то материнское, безусловное, готовое принять его любым.

И в то же время каждая наша ссора, каждый его оскорбительный поступок поднимал со дна моей души что-то самое темное, самое злое и мстительное. Такова была двойственная природа схлестнувшего нас чувства. И, глядя в его прозрачные, ясные глаза, я была уверена, что и он чувствует то же. Что и он с равной силой любит меня и ненавидит за силу этой любви, за эту выкручивающую ему руки зависимость.

Я бы предпочла плечи твои целовать, твой силуэт, который неожиданно обрел плоть, тот, который снился мне много ночей подряд, изломанное твое отражение, протянутые в безмолвном, сухом крике-мольбе руки. Я бы предпочла любовь – ненависти. И тысячи слов, некогда сказанных о любви, сказать тебе, написать их для тебя, чтобы ты отдал им часть себя, стал мной, стал великим музыкантом, таким, каким тебя создал Творец, проводником, таким, от звука голоса которого замирает зритель на самом последнем ряду…

Мой ясноглазый лев, тот, чья судьба тесно переплелась в потоке ненависти с моей, мы – самые кровожадные, самые ненасытные, самые опасные враги друг друга – дикий, гордый хищник и самурай, не имеющий ничего земного, ничего из того, за что можно привлечь к ответственности, ничего, за что можно зацепить… Мы – самые близкие враги, мы – самые близкие люди. Ибо никто не знает нас так же хорошо, как ненавидящий враг, никто не подмечает мелких промахов, незначительных ошибок так зорко, как заклятый враг. И он ближе тебе, этот твой ненавидящий тебя самурай, жаждущий содрать с тебя твою пятнистую драгоценную шкуру, ближе тебе во сто крат любого из лучших твоих друзей.

Ты дорог своему врагу, и твой враг дорог тебе. Истина эта львиная, самурайская, наша общая истина. Ничто на свете не дает столько сил, не питает так, как энергия безысходной, оправданной ненависти. Как бы ты ни бежал от себя, ни прикидывался грациозной ланью, ты – лев, натура твоя хищническая. Отбери у тебя эту ненависть, эту злобу, этот поток мутной, кровавой энергии, и чем ты будешь питаться, чем ты будешь руководствоваться? Ради чего вставать по утрам?

Ни один лев на моей памяти не становился антилопой, не прощал и не просил прощения, ни один самурай в женском обличье не превращался вдруг в нежную, добрую принцессу из сериальной сказки.

Приближался день концерта Милен Фармер. В «Олимпийском», где должно было состояться действо, возводились декорации. Я же снова и снова передвигала миниатюрные фигурки музыкантов по специально построенному макету сцены, оттачивая сценографию будущего выступления.

Напряжение, все возраставшее между мной и Эдрианом, достигло критической точки. Оно искрило в воздухе, вползало в форточку шаровой молнией, стоило нам оказаться в одном помещении. Я отлично понимала его природу. С одной стороны, это выступление было важнейшим шагом для The Ashes, шансом, которого они ждали несколько лет. Эдриана мучил обыкновенный мандраж и страх ударить лицом в грязь, испортив судьбоносный концерт. С другой – внешние обстоятельства, заставившие нас встретиться, сходили на нет. На следующий день после выступления Эдриан со своими музыкантами должны были отправляться вслед за звездой в мировое турне. Когда состоится следующая наша встреча – неизвестно. Да и произойдет ли она? Ведь совсем скоро у нас больше не останется ни одного предлога, чтобы продолжать общение. Больше нельзя будет спрятаться от самих себя за удобную ширму – мы вместе потому, что нас связывает работа и обязательства. Нужно будет взглянуть правде в глаза, признать, что нас сбило с ног и столкнуло друг с другом что-то куда более глубокое, сильное и всеобъемлющее, чем короткая интрижка, пикантное дополнение к деловому взаимодействию. Нужно будет что-то решать…

Приедет ли он в Россию еще раз, когда закончится тур Фармер? Позовет ли меня ехать за ним? Решится ли на такие перемены, на продолжение и без того слишком сложных, болезненных отношений? А даже если и позовет… Готова ли буду я сорваться с места, бросить все – дом, друзей, работу, составлявшую, будем честны, большую часть моей жизни?

Я не знала этого. Не могла ответить на все эти вопросы, по большей части риторические, потому что пока он никуда меня и не звал, лишь день ото дня все больше мрачнел.

А за два дня до того знаменательного концерта случилась катастрофа. На финальную репетицию он явился дерганый, злой. Выламывался больше обычного, все время прикладывался к бутылке виски, которую притащил с собой. У меня сдали нервы, и в какой-то момент, разъяренная очередной его выходкой, я выложила ему все, что думала: что если он не возьмет себя в руки, не прекратит корчить взбалмошную диву, ему никогда не завоевать всемирного успеха, не стать тем, кем он себя уже видит, пока не имея на то оснований.

Эдриан, и без того бледный, побелел еще больше, почти до синевы. И в глазах его, в этих удивительных прозрачно-голубых, как морская вода, глазах, сверкнула неподдельная чистая ненависть.

Вот тогда он и бросил мне – не повышая голоса, четко выговаривая каждое слово, не стесняясь присутствия своих музыкантов и моих коллег:

– Ты – завистливое ничтожество! Злое, мелочное существо. Рядом с тобой невозможно дышать. Ты умеешь только давить и душить все живое в человеке. Ну теперь хватит, мне надоело это терпеть. Я ухожу!

Выплюнув все это, он подцепил за локоть заглянувшую в студию молоденькую гримершу, демонстративно пропел ей своим вкрадчивым голосом: «Детка, хочешь отлично провести время?» – и удалился с репетиции, волоча обалдевшую от счастья девчонку за собой.

Все его существо – черная безысходная тьма. Как вагина старой кубинской проститутки, затягивая в себя, очерняет, оскверняет, возвращая назад смертельно больными, инфицированными этой смрадной чернотой, – написала я в тот вечер, задыхаясь от выворачивающей нутро боли.

Его дыхание – тлетворный яд, и все, чего оно коснулось, теряет человеческий облик: обесцениваются любовь, верность, благородство, нравственная чистота. Все это принимается за порок, за изъян и нещадно высмеивается, и там, где ступает его изящная с виду нога, уже никогда не вырастут цветы.

В том мире, где он просыпается на закате, нет солнца, нет Света, он легко ломает судьбы других, невинных, кто был затянут в эти дьявольские, нечеловеческие игры, в эту обезличенную пустоту, ему нет дела до того, что он творит, сострадание ему не ведомо.

Он – раб своих иллюзий, персонаж картин Босха, мальчик-паж, постаревший слишком рано, он – когда-то возлюбленный тобой так, как никто другой возлюблен более не будет.

Он – это твой апрельский ад, надломленные тени, заклубившиеся по углам его гостиничного номера, отравившие, опутавшие так сильно, что, как ни проклинай ты ту ветреную ночь, избавиться от этого яда невозможно.

Он – любовь, обернувшаяся страшной оскаленной звериной мордой босховского беса. Он – то, что выше проклятий.

Он – твоя тьма.

Наверное, в глубине души я понимала, что он просто сорвался, не выдержал давящего напряжения. Но Эдриан, помимо музыкального, обладал и еще одним талантом – он виртуозно умел вытаскивать из меня самое злобное и мстительное, вызывать к жизни мою темную сторону. И потому в тот вечер я не дала себе одуматься, охолонуть и взглянуть на ситуацию трезво. Я позволила обиде и боли взять над собой верх, подключила связи, знакомства в музыкальной тусовке и уже через час после произошедшего скандала объявила генеральному менеджеру, что группа The Ashes не сможет выступить на послезавтрашнем концерте. Солист Эдриан Арджент находится не в том состоянии, чтобы выпускать его перед звездой такого уровня, как Фармер. И я под свою ответственность снимаю The Ashes с концерта и заменяю хорошо известной российской рок-группой «Опиум для никого».

Знала ли я, как важно было для него это выступление? Безусловно. Понимала ли, что своим поступком ломаю ему жизнь? И да, и нет. Мною двигала боль, оскорбленное самолюбие, желание доказать ему, что я все же была права. И в то же время я отдавала себе отчет, что не совершаю ничего непоправимого. Конечно, добиться известности без участия в гастрольном туре Милен Фармер ему будет сложнее. Но при должном упорстве и целеустремленности это все равно будет возможно. Кто знает, может быть, даже эта неудача в России послужит ему хорошим уроком…

Или я так оправдывала себя, подсознательно понимая, что наношу сокрушительный удар.

Я не знаю. Помню только, что мне было невыносимо, выматывающе больно. Любовь, которой я не ждала, которую не искала, которой и он страшился и избегал, сразила нас. А мы, как избалованные дети, не знали, что теперь с ней делать, и только рвали друг у друга из рук, калечили и ломали. И не было человека несчастнее меня в тот день, когда на сцену перед Фармер поднялись участники группы «Опиум для никого», а я, наблюдая за концертом из режиссерской рубки, осознавала, что месть моя удалась и Эдриан сейчас находится на самом дне отчаяния.

Я увидела его еще только один раз, в коридорах студии, где проходили репетиции. Он заехал туда перед отъездом в аэропорт забрать какие-то вещи или документы. Я шла по коридору, и он двигался мне навстречу и смотрел на меня – пристально, неотрывно, как будто желая спросить:

– Ты довольна? Доказала все, что хотела?

Лицо его выглядело бледным, издерганным, глаза опухли, и под ними залегли темные круги. Весь вид был помятый, несвежий, как у человека, спавшего, не снимая вчерашней одежды. Должно быть, после моего предательства он так и не выпускал из рук стакана, ударился в совсем уж безобразный, дикий загул. Терять ведь теперь было нечего.

Мне хватило мужества выдержать его взгляд. Но сказать ему я ничего так и не смогла. Он тоже молчал. Вот так, молча мы остановились, постояли в коридоре пару минут, глядя друг на друга. А затем он просто обогнул меня и направился дальше.

Он уехал, так и не сказав мне ни одного слова, не простившись со мной… Когда я осталась одна, забвение не приходило – все потому, что, даже находясь за тысячи километров от него, я продолжала его чувствовать, просыпаться вместе с ним, слышать его мысли, переживать его страхи. И уверена была, что он это чувствует тоже. Тогда я писала:

Ни в самый страшный час, час перед рассветом, когда сумрачные призраки все еще имеют власть, ни тогда, когда ты просыпаешься, задыхаясь от безмолвного крика, ни на багряном восходе – никогда.

Никогда нам не встретиться. Тысячу лет назад мы дьявольски ошиблись, наверное. И теперь, из жизни в жизнь, вынуждены платить за эту ошибку, обреченные на новую встречу, на безумные неожиданные ночные признания и на разлуку, разбивающую сердце.

Мы – покинутые, надломленные, никому на самом деле не нужные, вынуждены вечно бежать по кругу, вечно искать оправдания себе, своей прожитой зря молодости, своей жестокости. И забывать нечто самое важное, самое дорогое, которое опять исчезло, исчезло, как и тысячу лет назад.

Никогда нам не встретиться снова, ведь приговор уже вынесен, мы опять совершили ту же ошибку – не простили, не удержали, не смогли смириться.

Мы будем жить теперь, корчась от ненависти, от презрения, от ощущения несправедливости этого мира, ведь зло осталось ненаказанным. Так мы себе говорим, так пестуем свою обиду, хотя знаем прекрасно, что настоящее зло – внутри нас. Заносчивость, нелюбовь, тщеславие, лживость, неверие, звериная жестокость – это все мы с тобой вместе, дорогой, и ты – не лучше меня, мы стоим друг друга.

И от себя не убежать, не скрыться ни в тибетской долине грез, ни в московской пробке, ни в гашишном бреду лондонских ночных клубов.

Мы – обоюдная беда, несчастье друг друга, те самые точки входа, которые изменяют навсегда. И мы могли бы нарушить череду этих больных перевоплощений и хотя бы в этой жизни пройти мимо, но притяжение многовековой любви – ненависти сильнее нас. И мы снова друг друга сломали.

Я знаю тебя, как никто другой. Встречая тебя в разных ипостасях, разных лицах, я знаю тебя. Из жизни в жизнь я вынуждена различать твое лицо из тысяч других, любить безумно, отпускать и никогда не прощать, никогда не встречать больше в этом облике. Один раз и навсегда.

Это судьба, это судьба…

Они смотрели на меня с голубоватого экрана телефона – строки, ставшие свидетелем и памятником моей потери, моего краха. Напоминанием о том, как однажды прошила меня насквозь эта наша бестолковая любовь и как она же растоптала меня, когда стало ясно, что у нее нет будущего. Как будто я нуждалась в напоминаниях! Как будто не носила их постоянно на себе этаким сизифовым камнем, избавиться от которого мне было не суждено никогда. Путевые заметки, сделанные на протяжении этих долгих никчемных двенадцати лет, среди одиноких ночей, случайных, ненужных встреч, попыток уйти с головой в работу и электрических разрядов, мгновенно пронизывающих тело, стоит лишь случайно увидеть в новостях его фото.

Мы больше не виделись с ним. Но иногда, раз в полгода, в год, мне приходили от него весточки, отправленные с разных номеров, долетевшие из разных стран. Короткие сообщения странного содержания: «Плохая погода сегодня в Стамбуле. Эти крики чаек так раздражают. Чего-то не хватает. Как ты думаешь, чего?» Зачем он писал мне? Почему не отвернулся с презрением, он, царственный лев, которого я предала, которого однажды ударила так сильно? Может быть, потому, что тоже чувствовал эту кармическую связь, не отпускающую нас? Я смотрела в эти строчки и читала сквозящее между ними: я тоже не могу забыть, тоже, черт тебя побери, не могу забыть, как бы ни стремился, как бы ни вычеркивал из памяти те недели в Москве. Я помню…

А однажды он вдруг написал мне, что прощает меня. «Я бы тоже мог уничтожить твою жизнь, но я тебя прощаю». И столько было в этом неожиданно пришедшем после долгого молчания сообщении всей этой его величественной горделивой повадки, что у меня захолонуло в груди. Даже в момент отчаяния он оставался несгибаемым львом, рожденным карать и миловать по своему усмотрению.

«Один некогда дорогой мне человек, ставший врагом, ненавидящий меня настолько, насколько это возможно, написал мне вдруг, что он меня прощает.

Я была в Турции тогда, приехала по работе. Стояла грозовая ночь, неистовое Эгейское море билось о причал, и в мое окно влетал запах соли, водорослей, растапливаемого кое-где хозяйственными турками угля. Жизнь продолжалась, настоящая жизнь. А мы с ним, как годы назад, все так же существовали в параллельной вселенной, по-прежнему вели немые диалоги друг с другом. Я все так же пыталась доказать ему, что была права. А он все так же с маниакальным упорством выискивал мой след среди ночных визитерш, мое дурное влияние среди заигрывавших с ним подписчиц социальных сетей.

К тому моменту я давно уже потеряла сон, подскакивала посреди ночи от мучающих меня кошмаров и забыться могла, только приняв гигантскую дозу снотворного. Мне уже ясно было, что я упрямо, назло себе сжигала того, кто был самой большой, самой недосказанной и самой настоящей любовью моей жизни, жизни бродяги, трубадура и неприкаянной грешной души».

За что он простил меня? За мой поступок, лишивший его шанса вознестись на музыкальный Олимп? А может быть, за то, что его тянуло ко мне как магнитом и он даже годы спустя не мог избавиться от наших общих воспоминаний? Или это себя он простил, простил и отпустил себе все самые главные свои грехи – и бездарно растраченный талант, и молодость, и потерянную невинность? Он простил себе меня, попытался отпустить на волю, вычеркнуть из списка своих бед…

Или же он простил нас обоих – за оторванность от этого мира, за ненаписанную музыку, за ночные изматывающие кутежи, за бездарных друзей, за случайных людей в наших жизнях, за работу до самозабвения…

Но я, я оставалась живой. Я никуда не делась. Все так же работала, все так же понимала и чувствовала его.

И я, я его не простила.

«Даже и не думай, что ты не заплатишь, не надейся спрятаться в чьих-то малознакомых объятьях и выйти сухим из воды, из того мутного болота, куда ты меня затащил. Ты заплатишь. Твоя память, непроизвольно хранящая то, от чего ты, казалось бы, так удачно избавился, вернет тебе все. Она казнит тебя, но не так, как это сделал бы другой человек. Она иссушит твою душу, заставит превратиться в собственную, невпопад улыбающуюся тень. Она напомнит тебе, как ты был счастлив, как смеялся взахлеб, как был талантлив и раним, когда принадлежал самому себе. Ты заплатишь своими воспоминаниями, уничтожишь сам себя, ибо еще никому не удавалось сбежать от своей сущности.

Эта твоя основная жизненная цель, попытка к очередному бегству – неисполнима. Тебе не убежать. Ты вынужденно останешься наедине с собой – пустым, растраченным и скучным, рано постаревшим Питером Пеном.

За все приходится платить. И ты заплатишь самим собой, своей когда-то такой талантливой, такой светлой и такой потерянной душой».

И ровно в этот момент, когда я, ослепнув от непролитых слез, прокручивала на экране смартфона эти отчаянные письма в никуда, Эдриан вдруг сделал знак своим музыкантам. Они прекратили играть, и над всем стадионом повисла тишина, нарушаемая лишь глухим гулом, складывавшимся из многотысячного человеческого дыхания. Он шагнул ближе к авансцене и в эту секунду, как мне показалось, внезапно отбросил маску. Перестал разыгрывать пресыщенного рок-музыканта, невротика и повесу. Лицо его изменилось, очистилось от всего наносного, и на дне темных зрачков задрожало то самое, глубинное, чистое, мальчишеское, за что я и полюбила его когда-то. Он тронул пальцами струны гитары и запел:

– Ты – шепот дождя и ласковый ветер на коже. Ты – солнечный свет и ночная прохлада.

Та самая песня, которую он написал однажды весенним московским утром, сидя на краю гостиничной постели и улыбаясь мне, едва открывшей глаза.

Он не мог знать, что я нахожусь в зале. Мы давно уже потеряли друг друга, давно перестали обмениваться редкими сообщениями. Я не представляла себе, как сейчас складывается его жизнь, о чем он думает, к чему стремится. Он же ничего не знал обо мне. И все же, когда в эту минуту он невидяще смотрел в собравшуюся на концерте толпу, мне казалось, что обращается он именно ко мне. Что он поет для меня. И эти знакомые строки, и мелодия, пробиравшаяся в самую душу, точно задевающая все, казалось бы, давно зарубцевавшиеся раны, оказались последней каплей. Слезы покатились по моим щекам. И я знала, что я оплакиваю – нашу с ним любовь, сразившую нас так неожиданно и так не ко времени, наши заблуждения и страхи, наших потаенных демонов, не давших нам удержать ее, заставивших бесславно, нелепо растратить, упустить сквозь пальцы бесценный дар, равного которому жизнь уже никогда нам не предложит. И время, безжалостное время, посмеявшееся над нами, ушедшее бесследно.

Тогда почему, если вещество любви испарилось, и кровь в моих венах все холоднее день ото дня, и уже не болит, и уже не тревожусь, и уже не вздрагиваю от звука входящего сообщения, и улыбаюсь спокойно, почему тогда среди ночи так часто я просыпаюсь вдруг от моментального парализующего страха, страха того, что никогда больше не увижу кого-то самого дорогого, самого важного, самого родного?..

Почему посреди остывшего, замороженного ада, где ты меня оставил, забыв мое имя, я застываю и хочу только одного, только одного спасения – голос твой услышать. Позвонить и сказать, что я ни в чем не была виновата перед тобой, ни в чем…

Песня закончилась, и вместе с ней закончилось и выступление группы The Ashes. Зал взорвался аплодисментами. Да, группа Эдриана так и не стала суперпопулярной, может быть, большинство из присутствовавших здесь и не знало ее. Может быть, они давно не выпускали новых альбомов, и концерты их проходили изредка в мелких клубах, но то, как он пел сейчас, не могло не тронуть аудиторию. Все-таки я тогда не ошиблась в нем – он был дьявольски талантлив. Он умел проникать в души и сердца, мог заразить своим настроением публику и заставить в едином порыве вздрагивать, вскидывать вверх руки, смахивать слезы и с трудом переводить дыхание.

Он действительно мог бы стать звездой первой величины. И тем больнее было осознавать, что он ей все же не стал. Возможно, в этом была и моя вина.

Эдриан на секунду задержался у микрофона, коротко поблагодарил всех. И тут же его перебил резкий голос ведущей, объявляющей о новых цифрах поступивших на благотворительный счет средств. Так все и закончилось.

Только тут я заметила, что мобильник, который я все так же держала в руках, заливается трелью, и на меня недовольно смотрят сидящие вокруг зрители. Я поспешно ответила на вызов и, зажав одно ухо ладонью, прислушалась.

– Иди к нам, за кулисы, – проорала мне в трубку Нинка. – Тут намечается вечеринка, я тебя сейчас со всеми познакомлю. Нет, я выйти к тебе не смогу, тут давка. Но я дала охране твои данные, тебя пустят.

На сцену в этот момент поднялась уже другая группа, но я поняла, что все равно уже не в состоянии досматривать концерт. Мне нужно было побыстрее убраться отсюда, забыться. Развлечься с Нинкиной развеселой компанией? Да, отлично. Я, кажется, сейчас согласилась бы на что угодно, только бы выдернуть себя за волосы из трясины, в которую погружалась все глубже с каждой минутой с того самого момента, как The Ashes вышли на сцену.

Промокнув лицо бумажным носовым платком, я понадеялась, что Нинка не заметит моих покрасневших глаз. А если заметит, спишет это на то, что меня растрогала музыка. Лавируя между сидящими и стоящими зрителями, я выбралась на лестницу, спустилась в проход и направилась во внутренние помещения стадиона.

Охранники действительно пропустили меня после предъявления документов. Но вот куда идти дальше, где искать Нинку в хитросплетении коридоров, гримерок и рабочих помещений, я не знала. Туда-сюда сновали какие-то люди, кто-то ругался, кто-то громогласно смеялся, кто-то торопливо шагал куда-то. Меня толкали, извинялись, пропускали вперед, снова толкали. Нинкин телефон не отвечал, должно быть, она просто не слышала звонка в этой сутолоке.

В конце концов меня вдруг подхватило, понесло вслед за спешащими куда-то рабочими сцены и словно волной выплеснуло в какой-то боковой коридор, прижало к чьей-то груди. Я подняла глаза и почувствовала, как мое самообладание рушится, летит к чертям, погребая под обломками все мои недавние мысли о том, что время упущено, что все прошло и отзывается внутри лишь отголосками. Передо мной стоял Эдриан.

Несколько минут назад я видела его на сцене, видела и крупные планы его лица на больших экранах. Но столкнуться с ним вот так, буквально впечататься в его грудь – к этому я все равно оказалась не готова. Он изменился – и дело было не в залегших у рта тонких морщинках, таких странных, таких чужеродных на его мальчишеском лице. Не в набрякших под глазами мешках – без сомнения, следствии его бурной рок-н-ролльной жизни. Не в появившихся в темных, всклокоченных надо лбом волосах серебристых нитях. Дело было в его глазах. Раньше в них всегда плескалась усмешка. Даже в самые драматичные моменты, когда он не мог написать песню, злился, когда считал себя бездарностью, когда исступленно целовал меня или так же неистово осыпал проклятиями, в глубине его прозрачных глаз всегда таилась эта ухмылка. Ухмылка озорного мальчишки, ничего не принимающего слишком серьезно, в любой момент готового расхохотаться – и над собой, и над оппонентом, и над ситуацией, в которую он оказался втянут. Он будто бы играл в жизнь, увлеченно, азартно, но все равно всегда краем сознания помнил – это всего лишь игра, она закончится, бутафорских чудовищ уберут в чулан, а с принцессы слетит пластмассовая корона. Теперь же ничего такого в его глазах больше не было. И я знала – это потому, что ему пришлось столкнуться с настоящими, не картонными чудовищами.

– Ты здесь? – проговорил Эдриан, изумленно глядя на меня. – Как? Откуда?

И я задумалась – а какие перемены он видит во мне? Что осталось прежним, а что стало неузнаваемым? На что время наложило свою неумолимую печать, что отняло у меня?

Мы сейчас гляделись с ним друг в друга, как в зеркало, безжалостно отражающее случившиеся с нами потери и разочарования, пустую, несложившуюся жизнь, нелепо растраченную молодость… И я понимала, что и он, так же, как и я, много лет мучается бессонницами, а если удалось ненадолго забыться, просыпается от кошмара и долго лежит, глядя в потолок какого-нибудь случайного пристанища и думая о том, что положил свою жизнь в никуда. И у него ничего не осталось, ничего. Нет ни любимого человека, ни продолжения себя. А творчество – это всего лишь эфемерная химера, не приносящая ни счастья, ни успокоения. Я знала это, потому что так было и со мной.

– Ты очень изменилась, – наконец сказал он. – Я тебя даже не сразу узнал. Походка, голос – все те же. А в остальном ты совсем другая.

– Что, постарела? – спросила я.

– Нет, просто не такая, как была, – задумчиво произнес он. А потом добавил: – А я?

Я же, наконец справившись с голосом, ответила:

– Ты все такой же. А я, знаешь, здесь подругу ищу. Она звукорежиссер. Ты не знаешь, где?..

– Конечно, я тебя провожу, – с готовностью вызвался он.

И повел меня по запутанным коридорам. Это было мучительно, невыносимо – и случайная встреча в суетливой толпе, и чужие пустые фразы, и неловкость, сковавшая нас, тех, что могли когда-то рассказать друг другу все, принять друг друга любыми.

– Значит, ты по-прежнему в Москве? – спрашивал он на ходу, поглядывая на меня и быстро отводя глаза, словно обжегшись.

– Да, а ты? Играешь?

– Да-да, как всегда. Мы скоро уезжаем в турне. Публика в восторге… Нас так принимали в Нью-Йорке в прошлом году…

Что стало с нами? Почему я, только что оплакивавшая нашу любовь, поддерживала этот фальшивый, дурацкий разговор? Почему не могла распахнуть руки и просто прижать его к себе, покрыть поцелуями взмокший лоб, успокоить губами нервно бьющуюся на виске синюю жилку? Почему он никак не мог отбросить привычную маску, продолжал разыгрывать передо мной рок-звезду, прекрасно зная, что я не верю ему ни на грош? Что за дьявольская сила снова выбрасывала нас на сцену, заставляя бездарно, отчужденно проговаривать свои реплики в этом дешевом фарсе?

– Значит, ты в Осло ненадолго?

– Да, послезавтра уезжаю. А ты?

– Я еще неделю погощу у подруги, потом…

– Вот сюда. Звуковики в этом отделении. Твоя подруга где-то здесь.

– Спасибо, что проводил. Не знаю, что бы я без тебя делала.

– Не за что. Никогда не мог тебе отказать.

– Еще как мог.

– Ну что же. Пока?

Мы остановились возле поворота в небольшой коридор. За одной из дверей явно шло какое-то веселье. Раздавались выкрики, взрывы смеха. Эдриан в этой своей извечной дерганой манере топтался на одном месте, притоптывал ногой, заглядывал мне в глаза. По его виду я понимала, что ему так же мучительно неловко, как и мне. И он так же, как и я, не в силах разорвать эти чертовы ниточки, за которые кто-то дергает нас, как нелепых марионеток.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри у меня ворочается, подтаивает и саднит превратившееся в тяжелую глыбу льда сердце. Неужели все закончится вот так – проходной пошлостью, разговором на бегу? Конечно, именно так и будет. Потому что все прошло, и ничего уже нельзя изменить.

– Я должна идти, – наконец через силу выговорила я, развернулась и пошла прочь по коридору, за одной из дверей которого меня ждала Нинка со своими коллегами.

Я шла, странно оглушенная, как будто музыка, до сих пор пропитывавшая все вокруг, разом смолкла и весь мир выцвел. Только тишина, пустота и одиночество… Вот он, закономерный итог моей жизни. Вот расплата за однажды не ко времени поразившую меня слепоту.

И вдруг что-то подхватило меня сзади. Я ахнула, не понимая, что происходит, всплеснула руками и тут же оказалась снова лицом к лицу с Эдрианом – бледным от ярости, прожигающим меня своими невиданными прозрачно-голубыми глазами. Дыхание его срывалось.

– Ты хоть представляешь, что ты сделала со мной? – прохрипел он мне в лицо. – Представляешь?

Я на секунду подумала, что сейчас он припомнит мне тот несостоявшийся концерт, несложившуюся карьеру. Но Эдриан продолжал сбивчиво:

– Мне почти сорок, у меня за всю жизнь больше не было ничего, кроме тебя. Я должен был бы возненавидеть тебя или просто забыть. Но я не могу, не могу… Это неправильно, нелепо… Мы страшно ошиблись тогда, но ведь еще не все потеряно, скажи, не все? – Он встряхнул меня за плечи и заглянул в глаза с незнакомым умоляющим выражением: – Прошу тебя!

В груди у меня что-то дрожало и рвалось наружу. Это было невероятно – через столько лет снова ощутить прикосновение его рук, вдохнуть родной запах, увидеть дорогое лицо, сейчас искаженное гримасой яростной боли и не менее яростной надежды.

– Эдриан, – со всхлипом вырвалось у меня, – Эдриан, ведь у меня тоже, тоже ничего нет. И не было. Только ты. Как глупо… Как по-дурацки все вышло…

Он, глухо охнув, притиснул меня к себе, прижал голову к своему плечу и уткнулся лицом мне в волосы. Сжимал до боли, будто боялся, что я сейчас исчезну, скользил сухими запекшимися губами по шее, по щекам.

– Прости меня, – шептала я, давясь слезами. – Прости.

– Ты меня прости, – возражал он. – И не гони, пожалуйста, мы придумаем что-нибудь, обязательно придумаем, потому что так нельзя больше.

За моей спиной скрипнула дверь. Кто-то выглянул в коридор, увидел нас, издал изумленное восклицание и снова спрятался в комнате. Но нам, обезумевшим от внезапно возрожденной надежды, жадно державшимся друг за друга, как за единственную опору в пошатнувшейся жизни, не было до других никакого дела.

Нет ничего страшнее, чем осознать вдруг, что жизнь, которую ты прожил, была чужая, ненужная тебе, пустая и бессмысленная. Потому что свою, ту, что была предопределена тебе судьбой, ты упустил. Как упустил, проморгал свою единственную любовь.

Ведь любовь – та, настоящая! – она одна, и другой не будет. Почему же порой мы бываем так слепы, так горделивы и тщеславны, что ради сиюминутных эмоций и желаний выпускаем из рук самое ценное, самое дорогое? Отчего мы так жестоки и нетерпимы друг к другу? Отчего не боимся потерять любовь, ведь страшнее этого участи не бывает?

Судьба иногда бывает милосердна к нам и за все ошибки, за все предательства и заблуждения дает второй шанс. Тогда мы хватаемся за него уже ослабевшими руками и держимся, держимся изо всех сил. И забываем наши обиды, наши беды и горести, ослепленные внезапно обрушившимся на нас счастьем. Благодарные за него без меры и жалеющие лишь о том, что не разглядели своей любви сразу, не сумели вовремя усмирить гордыню и отнестись к ней бережно, как она того заслуживает.

Так случилось и со мной. С нами… Через год, в Лондоне, ставя в кабинете российского посольства подпись под документом, объявляющим меня миссис Арджент, супругой Эдриана Арджента, я клялась себе и своему мужу в том, что никогда больше не позволю собственным демонам взять надо мной верх, не выпущу из рук этого счастья. Потому что уже знаю цену, которую за это придется платить.

Муж мой, самый талантливый, самый ранимый, самый преданный человек на свете. Мы дорого заплатили за наши ошибки, мы обрекли себя на двенадцать лет горечи и одиночества. Но теперь им пришел конец. И отныне я клянусь тебе, что все мои обращенные к тебе письма будут обязательно доходить до адресата.

А спектакль меж тем продолжается. Хрипит шарманка, наигрывая свои вечные смешные и грустные мелодии. Пляшут марионетки, заставляя зрителя забывать о том, что лица их намалеваны на грубо вырезанных болванках, а платья сделаны из разноцветного тряпья. Они живые сейчас, они любят и страдают, плачут и смеются, мучаются настоящей, совсем не кукольной мукой и заставляют нас сопереживать им.

Как приятно бывает с головой погрузиться в этот красочный обман! С замирающим сердцем следить за метаниями печального Пьеро, хохотать над жадным Панталоне, переживать, выиграет ли бой Скарамуш…

И не думать, не думать о том, что каждый спектакль имеет свой конец. Что совсем скоро музыка смолкнет, кукол свалят в пыльный сундук, таинственный лес и прекрасный замок станут лишь декорациями, намалеванными на старом холсте. Все закончится, все. Потому что Время – самый жестокий на свете балаганщик, играющий нами как послушными марионетками, не знает пощады.

Львы умирают в одиночестве

День был не по-февральски теплый. Прожив в Турции несколько лет, я уже отлично знала, что зимы тут, несмотря на средиземноморский климат, бывают холодными. Конечно, не как в Москве – без метелей, сугробов и звенящего мороза, – но промозглыми, сырыми, с пронизывающим ветром, от которого негде спрятаться.

Однако сегодня ясно чувствовалось, что зима уходит, уступает владычество весне. Ветра не было. Солнце припекало с безоблачного неба так, что хотелось скинуть куртку, распахнуть ворот и подставить ему истосковавшуюся за зиму по теплу кожу. Море, сбросив свой зимний серый штормовой наряд, играло всеми оттенками голубого и зеленого и тихо плескалось у берега, нашептывая что-то ласковое. Может быть, оно шептало о том, что скоро, очень скоро в Константинополь придет весна. Что сам воздух наполнится ароматами распускающихся деревьев. Что между каменных плит прорастет трава. Что многочисленные парки и скверы города оденутся яркими тюльпанами. Что люди станут чаще улыбаться, гулять, подставляя лица теплому бризу, плескаться в море и ужинать на открытых террасах ресторанов. Что все еще будет, все мечты станут явью, а желания исполнятся.

И сам огромный беспокойный Стамбул будто радовался скорому пришествию весны. На центральные улицы вышли музыканты, многочисленные уличные ансамбли запрудили переулки, наполнили воздух звуками самых разнообразных мелодий. Пели, казалось, на всех языках мира – и по-турецки, и по-русски, и по-английски. Гуляя по городу, сворачивая с одной улицы на другую, я гадала, какая песня донесется до меня в следующем квартале. Будет ли это нежная любовная лирика итальянского гондольера или ритмичный гул барабанов мексиканских шаманов и странная пляска вошедших в транс индейцев? Казалось, что сам громогласный суетный мегаполис пел и звенел навстречу приближающейся весне.

Наверное, из-за этого окружавшего меня шума я не сразу заметила, что на мой телефон пришло сообщение. Обнаружила только, когда достала его из сумки посмотреть, который час. Мобильник подмигивал мне зеленым огоньком, я провела пальцем по экрану и прочла короткое: «Ты где? В Стамбуле? Не хочешь увидеться?»

И от этих простых скупых слов меня мгновенно захлестнуло теплой волной. Человек, с которым меня уже около года связывали странные, запутанные отношения – то страстные до бешенства, то отстраненно-холодные, помнил обо мне. Он сам первый написал мне, сам позвал меня, хотя с нашей последней встречи прошла уже пара месяцев. Выходит, я все же что-то значила для него, раз среди тысяч жаждущих его внимания женщин – красивых и некрасивых, бедных и богатых, юных и зрелых – он все же выбрал меня. Выходит, он понял и принял наконец тот факт, что столкнулись мы с ним не случайно. Что у нашей с ним связи был гораздо более глубокий подтекст.

Может быть, это наступающая весна заставила его наконец прозреть? Или те долгие недели, что мы провели вдали друг от друга после нашей последней ссоры?

Как бы то ни было, у меня от его сообщения радостно захолонуло в груди. С самого утра, выглянув в окно и увидев весело скачущее по стеклам окрестных домов солнце, я почувствовала, что этот день принесет мне что-то хорошее. И выйдя на улицу, ощутив пульсирующий по артериям города ритм карнавала, я только укрепилась в этом предчувствии. Все должно было сегодня стать правильно, и впереди меня ждало что-то очень яркое и счастливое.

Я написала ответ – просто короткое согласие. Мне не хотелось доверять телефону что-то личное, интимное. Вполне достаточно было отметить, что я рада приглашению, что тоже хочу его увидеть, и уточнить детали – где и когда. А после, выяснив все, что было нужно, я круто изменила свой маршрут, протянув руку, поймала такси и назвала водителю адрес отеля, в котором жила. Нужно было спешить, собираться. Ведь совсем близко, в пригородном квартале, в светлом доме с видом на море, меня ждал человек, которого я любила больше всего на свете. И который – сейчас мне особенно в это верилось – любил меня.

Сколько одиноких тоскливых дней я думала о нем, вспоминала его царственный поворот головы, тонкий профиль, непослушную каштановую прядку на виске, небольшой шрам на скуле, полученный в детстве. Сколько я передумала, пытаясь понять, где мы ошиблись, почему все между нами сложилось так дурно. Сколько раз вздрагивала от телефонного звонка или сигнала входящего сообщения и с острым разочарованием понимала, что это снова не он. И вот наконец сбылось…

Такси долго петляло по городу, объезжая запруженные веселой толпой улицы, и меня переполняло радостное нетерпение.

Наконец машина подъехала к дверям отеля. Я расплатилась с водителем и едва не бегом поднялась в свой номер. Меня веселым заливистым лаем приветствовала моя верная собака, овчарка Федра. На ходу потрепав ее по ушам, я объявила:

– Собираемся, девочка моя! Мы едем к твоему будущему хозяину. Ты ведь помнишь его, Берка, да? Конечно, помнишь. Глаза у него такого цвета, как море в самом начале июня.

Федра довольно тявкнула, будто одобряя мое решение. Я бросилась к шкафу, принялась вытаскивать чемодан, и тут телефон, оставшийся в сумке, снова звякнул. Мне подумалось, что это он, Берк, опять написал мне. Может быть, чтобы поторопить. А может, уточнить какие-то детали нашей встречи. Бросив чемодан, я вытащила из сумки смартфон, провела пальцем по экрану и застыла, снова и снова пробегая глазами короткие строчки сообщения:

«Умер Владимир Петрович. Вчера, скоропостижно».

Умер Владимир Петрович… Умер …

Показалось, что в номере мгновенно стало темнее. Как будто солнце, все так же бушующее за окном, поблекло, подернулось пеленой. Потянуло промозглым мертвенным холодом, и я невольно передернула плечами и плотнее запахнула куртку, которую впопыхах так и не сняла, придя с улицы. Федра, почуяв неладное, подняла голову и настороженно повела ушами. Я же, разом лишившись сил, опустилась на край кровати.

Сообщение было от моего старого друга и бывшего однокурсника Андрея. Лаконичное, резкое, оно било наотмашь, вышибало воздух из легких. Наш старый преподаватель, педагог, требовательнее и зорче которого мне еще не доводилось видеть в жизни.

Умер…

Как же так? В это невозможно было поверить. Вообразить, что в мире нет больше Владимира Петровича. Что он не где-то там далеко привычно хмурит брови, мнет в кулаке короткую бороду и тиранит своих студентов сложными заданиями, вечным ядовитым сарказмом и удивительно точными замечаниями относительно склада их личности. Его просто больше нет. Нигде. Как такое можно было осмыслить и принять?

Мой мастер умер. Мой учитель. Мой Полозов… Но ведь смерти нет. И где-то там, озаренные радугой и светом вечности, мы снова станем вести неспешные беседы, и когда мы встретимся, нам будет что сказать друг другу.

О друг души моей, мой милый друг,

ты без меня не уходи.

О небо, без меня ты не вращайся.

О месяц, без меня не заходи, останься…

В холодный мир подлунный ты без меня

не уходи, со мной останься…

Наверное, я долго сидела так, уронив руки и невидящими глазами таращась в пустоту. Очнулась я от того, что меня обеспокоенно бодала в колени лобастой головой Федра, тыкалась холодным носом, смотрела внимательно своими блестящими черными глазами. Преданная мне до последней капли крови, она лучше, чем кто бы то ни было, чувствовала, когда со мной что-то было не так, и тут же лишалась покоя, нервничала, вертелась вокруг, не находила себе места. Видно было, что для нее нечто плохое, случившееся с хозяйкой, – это угроза всему мирозданию. Любимая больше не весела, не энергична, сидит понурившись, – и все рушится, разваливается на куски. Нужно обязательно выяснить, что произошло, кто посмел причинить ей зло, и побороть его, вернуть все как было.

Сейчас она смотрела на меня, готовая, если я прикажу, броситься и разорвать обидчика. Я же не знала, как объяснить ей, моей верной собаке, что никакого обидчика нет. Вернее, он есть, но вцепиться в него зубами не получится. Потому что это самый грозный, самый непобедимый враг – время.

Я вдруг как будто другими глазами взглянула на свою овчарку. На постоянную мою спутницу, чьи задорные уши торчали едва ли не из всех моих книг. Ту, что являлась прототипом собаки главного героя одного из первых моих романов, ту, что глядела на читателя своими умными и цепкими глазами из многих моих рассказов. Сменявшую имена и повадки, но всегда остававшуюся моей веселой, смелой, отважной Федрой. Сейчас я смотрела на нее и впервые замечала, как она постарела. Этот беспощадный враг, которого не под силу было победить, добрался и до нее. Это из-за него опустилась так низко ее некогда крепкая грудь, из-за него поседела шерсть на морде. Это он стал причиной тому, что иногда мне приходится по нескольку раз окликать уже плохо слышащую меня собаку. Не коснулся он только ее преданности и любви, над такими вещами, к счастью, он все же не властен.

А я ведь так хорошо помнила ее любопытным, непослушным щенком. Помнила, как везла ее домой с птичьего рынка, кутая полой шубы, из-под которой она высовывала свой любопытный нос. Помнила, как впервые спустила ее с рук на улице, и Федра, одурев от открывшегося ей огромного пестрого мира, вертела головой во все стороны. Помнила, как заставляла ее прислушиваться к своему мнению, отстояла у свекрови, твердящей, что щенок овчарки, попавший в женские руки, никогда не вырастет послушной воспитанной собакой, что у меня не хватит упорства и твердости совладать с ней. Помнила, как она впервые увидела снег – опасливо нюхала его и косилась на меня круглым глазом. Помнила, как мы скитались с ней, подросшей, по городам и весям, меняя квартиры. Помнила, как однажды, после того как Федра перенесла операцию, врач сказала мне, что никогда в жизни не встречала такой глубокой психоэмоциональной связи между человеком и животным, как у нас с ней. «Вы – вся она, а она – вся вы». Я помнила и себя, такой, какой была тогда, – юной, сильной, отчаянной и жадной до жизни.

Я взяла в ладони собачью морду и, чувствуя, как в груди ноет, болит невыносимо, прижала ее к себе. Казалось, будто смерть Владимира Петровича отодвинула, загородила все… И мы были сейчас с ней, с моей Федрой, одни на всей земле, во всем этом диком, бешеном, кружащемся в оголтелой пляске гибельного предсмертного танца мире. Затем, выпустив из рук собачью морду, я, будто в прострации, встала и медленно подошла к зеркалу. Взглянула на саму себя – не так, как смотрела каждый день, примеряя новое платье, причесываясь, накладывая макияж. Взглянула отстраненно и трезво, этим новым, открывшимся мне после сообщения о смерти Полозова видением – и осознала вдруг, что не только Федра потерпела поражение в схватке со временем. Я, несомненно, тоже пала его жертвой.

Все прошло. Прошло детство с его поразительными открытиями и эмоциями через край. Прошла юность с ее наивной верой в то, что все обязательно будет хорошо. Прошла молодость и забрала с собой все, что когда-то казалось таким важным, таким значительным. Все прошло…

Ты ведь тоже это чувствовала, да, Федра? Тебе тоже невозможным казалось поверить, что минуло уже пятнадцать лет с тех пор, как мы с тобой нашли друг друга? Ты помнила все – все перипетии моей жизни, всех мужчин, с которыми связывала меня судьба, все мои страдания… На каком-то кармическом уровне твоя душа выбрала мою, и никого я никогда не любила так, как тебя, ни к кому не была так привязана. И только теперь, глядя на тебя, родная моя, вся моя внутренняя суть, я начинала понимать, что ничего уже не вернуть. Ты была со мной всю жизнь, единственная свидетельница всех моих взлетов и падений, горечи поражений и восторга побед, переездов в другие страны, обид и завоеваний. Никто больше не прошел со мной этот путь – ни друзья, ни возлюбленные, ни родители, только ты.

Только бы свет твоих глубоких, единственных, ярких глаз не погас для меня слишком рано. Только бы слышать тяжелые твои шаги. Только бы твое дыхание, уже такое беспокойное, не покидало меня. Только бы всегда находить ладонью твою теплую шею, протянув нечаянно, по многолетней инерции, руку вниз. Только бы знать, что ты медленно бредешь позади, но все-таки идешь, поддерживаемая моей в тебя верой, моей бесконечной любовью, ты – старая, как сама вечность, ты, заставляющая себя жить, приказывающая себе каждое утро поднимать с лежанки свое пятнадцатилетнее тело, вставать, есть, пить, вынужденная держаться на больных, подкашивающихся от возраста и болезни лапах… Ради меня, ради любви… Друг мой, самый честный, самый преданный, самый любящий друг, хотя бы ты не оставляй меня, моя единственная сбывшаяся любовь, счастье мое, не уходи… Со мной останься… Ведь нас теперь только двое…

Нечто странное происходило со мной. Голова кружилась, шум пятничного города, врывавшийся в номер сквозь открытое окно, слился в сплошной низкий гул, и мне казалось, будто я слышу прорывающиеся из него отдельные реплики, отзвуки давних разговоров, голоса людей, которых давно уже нет рядом, а может, и вообще нет в этом мире, как не стало в нем моего старого преподавателя. Зеркальная гладь, в которую я продолжала смотреться, охваченная этим наваждением, замутилась, задрожала и пошла рябью, как расплавленное серебро. Словно следуя какому-то магическому ритуалу, способному перенести меня в былое, я протянула к ней дрожащую руку, коснулась кончиками пальцев… И вдруг ясно увидела в зеркале, как на экране, кружащиеся в вихре вальса пары.

Музыка, доносившаяся до меня, теперь была другая – не веселая разноголосица просыпающегося после зимы восточного города. В той зазеркальной комнате звучала тревожная, чуть грустная и в то же время пленительная мелодия – вальс Евгения Доги. Она завораживала, подчиняла своему ритму танцующие пары, втягивала их в головокружительный водоворот и выплескивала, заставляя разлетаться по залу. Словно яркие хрупкие бабочки скользили в танце девушки в легких разноцветных платьях, мелькали в яркой сутолоке черные пиджаки и ослепительно-белые манжеты юношей.

Лица вальсирующих были знакомы мне. Живые, близкие, они в то же время глядели на меня, словно со старых фотографий, улыбались эфемерными улыбками из прошлого. И от этого несоответствия, от одновременной близости и дали происходящего было больно в груди.

Конечно, я узнала и эту комнату – заранее арендованный зал одного из модных московских ресторанов тех лет, и этих людей, и этот праздник, на котором я уже присутствовала однажды. Это был мой выпускной, знаменующий переход нас, недавних студентов, постигающих актерское мастерство, в ранг профессионалов своего дела, будущих властителей дум благодарной публики. Выпускной, ознаменовавшийся скандалом – мастер нашего курса, обласканный властью актер советской эпохи не пожелал дать своим студентам никакого напутствия. Еще бы, ведь за пять лет он даже не запомнил нас по именам! Похоже, что ни до нас, ни до преподавания ему вообще не было никакого дела. Дошло до того, что мои однокурсники под конец учебы все же написали на него жалобу в Министерство культуры.

Он кое-как, нехотя, вручил нам дипломы, демонстративно спустился со сцены и ушел, облив всех нас презрением. Собственно, я не расстроилась из-за этого драматического жеста, потому что со мной оставался мой настоящий педагог, мой Полозов, которого я раньше так ненавидела, которого так отчаянно пыталась побороть. Он выкроил время из своего крайне плотного графика, включающего преподавание в нескольких театральных училищах и постановки на сцене Вахтанговского театра, и все-таки пришел.

Сейчас я вглядывалась в эти некогда такие знакомые, даже надоевшие лица и отмечала про себя: вон та блондинка, особенно близкая мастеру, потом под влиянием религиозных бесед с ним сойдет с ума и сгинет в монастыре. Та девушка сильно похудеет, выйдет замуж, родит двух детей и никогда больше шагу не сделает на сцену. Мой вечный партнер по студенческим отрывкам уедет в Италию и больше никогда не вернется в Россию, а мой друг Андрей станет серьезным драматическим актером, как и предрекал Полозов.

Как дико, как жутко было смотреть из будущего на нас тогдашних, беспечных, беспамятных идиотов, уверенных, что перед ними лежит огромная, бесконечная жизнь, полная самых блестящих возможностей и открытая для грандиозных свершений.

Вальс звучал все громче, все отчаяннее бередил душу. И меня захватило, закружило в этом вихре химер, вздернуло в воздух и опустило в самую гущу давно прошедшего полузабытого вечера. Я даже не успела осознать, каким мистическим образом перенеслась из крикливого азиатского мегаполиса в этот подернутый дымкой тления и забвения московский бал, собравший вместе оставшихся в прошлом людей.

– Ты же знаешь, я давно люблю тебя, – произнес рядом со мной мужской голос.

Я открыла глаза и поняла, что кружусь в танце с моим однокурсником и верным другом Андреем. В отличие от других девушек, на мне не воздушное платье с летящей юбкой, а рваные белые джинсы и такая же куртка. Андрей смотрит на меня своими испуганными бархатно-карими глазами, я вижу, как от волнения бьется голубая жилка у него под глазом, и замечаю в нем отголосок своего собственного страха – ведь впереди нас ждет другая жизнь, пока еще неизвестная.

Странно и страшно это было! Внезапно вновь ощутить себя юной, сильной, порывистой – и в то же время обладающей всем нажитым за годы жизни багажом сомнений, разочарований и горестей. Заранее знать, что станется со всеми этими людьми, что будет со мной, чем обернутся многие мои поступки и ошибки – и в то же время не обладать свободой воли, чтобы все изменить. Словно заводная кукла, отыгрывать однажды уже прожитый сценарий, действовать по загодя известной схеме. Жестокий розыгрыш устроил мне волшебный карнавал…

– Марина, почему ты молчишь? – настаивал Андрей. – Почему не отвечаешь мне? Ты ведь сделала все, чтобы я расстался с Вероникой. Почему теперь ты так со мной поступаешь? Почему отнекиваешься? Я хочу быть с тобой, хочу, чтобы ты стала моей женой. Давай просто пойдем завтра и поженимся.

Мне – сегодняшней, мучительно хотелось погладить его по щеке, отвести волосы со лба. Сказать с высоты своих лет, чтобы он не печалился, что все эти юношеские страсти так непрочны, так преходящи. А может, наоборот, только они и есть самое искреннее, чистое, что с нами случалось.

Но, заключенная в темницу себя – тогдашней, я звонко рассмеялась в ответ на его признания.

– Андрей, ну что за глупости ты говоришь! Побереги свою жизнь, она тебе самому пригодится. Посмотри на меня, я же плохая девочка. Какая из меня может быть жена? Мы и так с тобой никогда не расстанемся.

Теперь, глядя на него из свершившегося будущего, я уже знала, что невольно предугадала тогда. Мы действительно не расстались. И встречаясь с ним через десять, через пятнадцать, через двадцать лет, я неизменно слышала от него, так никогда и не женившегося: «Это ведь ты, Мариночка, тогда переехала мою жизнь. Вот я тебя одну и жду». Но в тот вечер цена его признаний еще была мне неведома.

Я не сказала Андрею правды, не сказала, что отказываю ему потому, что мысли мои и чувства вот уже больше года занимает другой – инфернальный красавец, учившийся на курс старше меня. Бухарин – такова была его фамилия. В свое время он блистательно сыграл Ставрогина в экзаменационном спектакле и, кажется, сам себя возомнил этаким запутавшимся, терзаемым демонами типом из романов Достоевского. Впрочем, Андрей, как верный и внимательный друг, наверняка это знал.

Талантливейший актер, после окончания института очень скоро перешедший к режиссерской деятельности. Приверженец классической школы, он потом возглавил один из московских театров, но в результате интриг был изгнан оттуда, что вовсе не пошло театру на пользу. Кажется, теперь он работает где-то в Волгограде и, к сожалению, с годами очень некрасиво, по женскому типу, постарел и оплыл. Но тогда, двадцать лет назад, Бухарин был еще поразительно красив манкой отрицательной красотой.

Время в этой полуреальности-полухимере текло не линейно – то растягивалось так, что можно было рассмотреть, как в замедленной съемке, покачивание длинной бриллиантовой сережки в ухе танцующей поблизости от меня однокурсницы Анечки, удивительно бездарной актрисы и непривлекательной женщины, однако впоследствии проработавшей много лет в одном из центральных театров России. То оно вдруг пускалось вскачь, все окружающее сливалось в один сплошной цветной смерч, а когда дурман рассеивался, я вдруг обнаруживала себя уже в другой части зала, с другими людьми. Удивительно ли, что однажды вот так вынырнув в реальность, я вдруг обнаружила, что страстно целуюсь с тем самым Ставрогиным, не забывающим и в момент объятий сохранять на лице пресыщенно-мрачное выражение. Я обнимала его, млея от осознания, что желание, не дававшее мне покоя почти год, воплотилось в жизнь. И вдруг словно сквозняком потянуло по спине, холодом побежало вдоль позвоночника. Я обернулась, гадая, чей настойчивый взгляд вызвал у меня эти ощущения, и встретилась глазами с ним, с Полозовым.

Впоследствии, уже прожив много лет за границей, побывав в разных странах, повидав разных людей, я пришла к выводу, что внешностью он напоминал старого грека. Наверное, доживи он до преклонного возраста, стал бы похож на постаревшего Зевса-громовержца. Несмотря на маленький рост, Полозов производил эпическое впечатление: густые, тронутые сединой волосы и очень яркие глаза – необыкновенно молодые, умные, талантливые глаза на старом лице. Кто знает, не потому ли я потом избегала встречи с ним, что боялась увидеть их тусклыми, погасшими, сравнявшимися возрастом с изборожденным морщинами лицом? Ведь это означало бы, что и моя молодость уже на исходе.

Но в тот вечер он был еще полон сил и жизни, этот грозный античный бог, и в то же время Пигмалион, вылепивший меня, сделавший из меня ту, кем я теперь была.

Он не был мастером нашего курса. Тот – которого, к слову, я терпеть не могла, – как уже было сказано, не почтил своим присутствием наш выпускной, что стало завершающим аккордом его отношения к нам, своим подопечным, и к преподавательской деятельности вообще. Полозов же, обычный штатный педагог, взял нас, заброшенных, и то ли из-за собственного упрямства, то ли бог весть почему, задался целью сотворить из нас настоящих актеров. Он гонял нас безжалостно, доводил до истерики и нервной икоты, часами держал на сцене, падавших от усталости, и не отпускал, пока ему не удавалось выжать из нас такой накал актерской игры, который его устраивал. Я ненавидела его, но ненавидела с глубоким уважением, почти преклонением, каким-то чутьем понимая, что передо мной человек величайшего дарования и требовательности, один из тех мастеров, на кого стоит равняться.

Сейчас Полозов смотрел на меня поверх очков, покашливал и криво улыбался в бороду. Не насмешливо, не презрительно, но так, будто понимал про меня гораздо больше, чем я сама понимаю про себя. И меня, двадцатидвухлетнюю, взбесила такая дерзость. Да кем он себя возомнил? Прорицателем? Знатоком человеческих душ? Мне захотелось немедленно дать понять этому спесивцу, что ничего он про меня не знает, что я – сложная, противоречивая личность, раскусить которую не так уж просто. И снова время, сделав крутой вираж, вымарав все случайное, ненужное, перенесло меня прямо к цели. Я оказалась в коридоре, в тихом закутке, стояла, дымя сигаретой, а прямо против меня, прислонившись к стене, улыбался Полозов.

– Значит, ты все же сделала это, взяла Бухарина в оборот. Что ж… это и неудивительно, Маринушка, – заметил он, в который раз демонстрируя свою поразительную наблюдательность и проницательность, и тем раздражая меня еще больше.

– С чего вы взяли, Владимир Петрович, что я кого-то там добивалась? – вскинув брови, спросила я, пытаясь изобразить невозмутимость.

– Ну как же, разве не он был все это время героем твоих внутренних монологов? Очень талантливых, к слову. Я ночь не спал, читая твои работы.

– Благодарю на добром слове, – натянуто улыбнувшись, бросила я. – И все же, вам ли не знать, что такое художественный вымысел.

– Послушай, Маринушка, – с неожиданной серьезностью заявил он. – Я не собираюсь с тобой спорить, у меня на это нет ни времени, ни желания. Тем более что это и совершенно не важно. Ты думаешь, тебя связывает с твоим Ставрогиным глубокое неподдельное чувство? Поверь мне, пройдет совсем немного времени, и ты и не вспомнишь о нем. Он станет для тебя отработанным материалом.

– Кем это вы меня считаете? – оскорбленно вскинулась я. – Думаете, я пустое место в искусстве? Сама по себе ничего не представляю?

– Я же тебе говорил, кажется, – начал Полозов, характерно кашлянув и почесав бороду.

– Владимир Петрович, не начинайте, ради бога, ваши инсинуации про то, что я эстетствующая развратница, давно облетели весь студенческий театральный мир.

– Понимаешь, Маринушка, – хмыкнул Полозов, – писателем я тебя считаю. Может быть, режиссером. Я не просто так сказал тебе, что ночь просидел над твоими текстами. Это сквозит из каждой строчки. Ты думаешь, тебя влекут бездны, поиск острых ощущений? Все это нужно тебе только в качестве материала для будущих историй. Ты можешь обмануть человека с улицы, может быть, Андрюху, но не себя. Всегда, кстати, хотел сказать тебе это… Люди – вот что тебя больше всего интересует. Недаром, когда вы репетировали сцены из «Гамлета», я говорил тебе, что ты сама хотела бы быть Гамлетом, управлять этой историей, чтобы все события фокусировались на тебе. А лучше даже не Гамлетом, а самим Шекспиром. Я тебя отлично понимаю, ты сама Дориан Грей, и Гамлет, и Шекспир в одном лице. Единственное, что тебя по-настоящему интересует, это то, из чего можно будет вылепить историю. Люди, события, идеи – все они для тебя лишь заготовки для будущих книг. Все, все пойдет в копилку.

– Звучит пугающе, – фыркнула я, хотя стоило признать, что его слова затронули что-то глубоко внутри, и озноб пробежал по моей спине. – По-вашему, я – какая-то ошибка природы, неправильная женская особь? И как же мне жить, Владимир Петрович, после таких ваших откровений? – попыталась я перевести в шутку пугающий разговор.

Не отвечая, он шагнул ближе и, очень прямо глядя мне в глаза, произнес:

– Не разменивайся, Маринушка. Все это уйдет, развеется без следа. Останутся лишь слова, лишь книги… Только искусство останется. Это вечно, остальное же пыль, труха. Запомни, львы умирают в одиночестве.

И снова могильный озноб пробежал по моей обнаженной открытым вечерним платьем спине, и чем-то строгим, вечным и страшным дохнуло от его слов, от пристального взгляда. И все же я, со свойственным юности непрошибаемым веселым нахальством, лишь передернула плечами, отгоняя наваждение, и заявила:

– Бросьте, Владимир Петрович. Я больше не студентка, не неопытная девчонка, и ваши пророчества меня не пугают. Приберегите их для будущих первокурсниц.

Так сказала я и отвернулась, собираясь уйти. И тут же бурный вихрь времени снова подхватил меня, закружил… Перед глазами, сменяя друг друга, пронеслись эпизоды жизни – так быстро, что различить в них что-то было невозможно, осталось лишь смутное ощущение мельтешения ярких осколков, будто в калейдоскопе. Опять донеслись до меня вырвавшиеся из какофонии звуков обрывки некогда произнесенных кем-то слов, отзвуки когда-то любимых мелодий, смех давно ушедших друзей. Голова закружилась, и мне показалось, что сознание ускользает. Протянув руку, я попыталась ухватиться за что-нибудь, чтобы не ухнуть всем своим существом в черную дыру времени, и сжала пальцы вокруг чего-то округлого, гладкого и прохладного. Это ощущение помогло мне вынырнуть, остановиться, снова увидеть себя в очередном эпизоде из уже однажды прожитой жизни.

Когда сумрак перед глазами рассеялся, я поняла, что мои пальцы сжимали белую фарфоровую солонку – дешевенькую, из тех, что стоят на столах в средних по качеству забегаловках. В одном из таких заведений, за столом, застеленным скатертью с плохо отстиранными пятнами кетчупа, я и сидела сейчас. Передо мной стояла тарелка с дымящимся шашлыком. Рядом кто-то громогласно рассказывал что-то, кто-то смеялся, кто-то лениво перебирал струны гитары. Мне виден был край террасы, где мы сидели, поднимающиеся к реечному навесу спирали дикого винограда, а там, дальше – строгие колонны кипарисов и темное море, усыпанное серебристыми искрами звезд. Я вдохнула запах смолы, соли, нагретого солнцем камня, арбуза и лаванды, этот ни с чем не сравнимый, всегда узнаваемый запах крымского лета, и тут же поняла – ну конечно, я в Крыму, на съемках. Только что закончился очередной утомительный съемочный день, наша группа спустилась с гор, где мы снимали невероятные приключения героев, и теперь отдыхает, расположившись в полюбившемся за время киноэкспедиции прибрежном кафе.

Я поставила на стол солонку и, мельком взглянув на свои руки, заметила опоясывающий безымянный палец тонкий ободок обручального кольца. Муж мой, лихой каскадер, тоже был тут – сидел напротив за столом. Это его голос звучал сейчас громче всех. Рисуясь и мужественно играя мускулами, он рассказывал застывшей у стола молоденькой официантке, какой опасный трюк совершил сегодня на съемках, в горах.

– По сценарию герой падает с водопада, – повествовал он. – Надо было, конечно, глубину измерить, но мы такими мелочами не заморачиваемся. Прыгнули – и дело с концом.

– Ну что ты, Жека, – вклинился в разговор наш с мужем общий друг Леша, тоже каскадер, – девушке голову морочишь. Конечно, там перед началом съемок водолазы все облазили и измерили.

– А ну тихо! Нечего выдавать все наши профессиональные секреты! – со смехом шикнул на него мой супруг.

Официантка, блестя глазами, восторженно смотрела на него и изредка ахала, сраженная таким мужеством.

– Это же, наверное, очень опасно? – с придыханием спрашивала она.

– Ну что же, что опасно? Такая у нас профессия, – приосанивался мой муж, – повелители мосфильмовского кадра!

Официантка протянула руку и осторожно коснулась ссадины, пересекающей его предплечье.

– Это вы там… на съемках поранились? Ужас какой, вам надо быть осторожнее.

– Ерунда, – отмахнулся мой супруг, но руку не убрал, наоборот, придержал пальцы официантки ладонью.

«Да ведь у них роман, – внезапно отчетливо поняла я, – и, похоже, уже давно, пару недель». Только этим объяснялось то, как девчонка смотрела на моего мужа – с искренним испугом и заботой. И то, как он раскованно вел себя с ней, с этакими повадками гордого своей победой самца.

Но самым большим открытием стало для меня не то, что я вдруг разгадала неверность мужа, а то, что это никак не тронуло меня. Я просто равнодушно отметила про себя этот факт, занятая совсем другими мыслями. Все внимание мое сейчас было приковано не к парочке, щебечущей почти открыто, без всякого стеснения, а к ступеням террасы, на которых вот-вот должен был появиться Он.

Он поднялся по ступеням и замер, оглядываясь, щурясь от непривычного после темноты яркого света. И я мгновенно подобралась, выпрямилась, словно всем своим существом потянулась к нему. Постановщик трюков, взрослый, опытный, сильный, едва ли не самый ловкий и спортивный из всей своей команды, но при этом лишенный щенячьего задиристого хвастовства, свойственного моему супругу и его коллегам. Самым забавным во всей этой истории было то, что моему мужу он приходился ближайшим родственником. Это его горбоносый профиль снился мне ночами, это в его жесткие, темные с проседью волосы я мечтала запустить пальцы, это с ним меня связывали странные, запутанные отношения, и благодаря ему я осталась совершенно равнодушна к сделанному на несколько минут раньше умозаключению.

Мне уже ясно было, что мы с мужем – разные люди, которых свела вместе хлестнувшая короткой вспышкой страсть. И вот теперь, когда эта страсть остыла, стало понятно, что ничего, кроме нее, нас не связывает. Наверное, я и замуж за него вышла только потому, что находилась под обаянием всей его семьи и того, что она олицетворяла – молодость, свободу, лихачество, слегка подзабытые мной после окончания института. В общем, все, чего на тот момент в моей жизни не было и что я обрела сполна по прошествии нескольких лет. И старший, и младший представители этого рода были для меня такими хулиганистыми пацанами, с которыми было весело и опасно. И я очертя голову ввязалась в замужество, не представляя даже, к чему оно меня приведет.

Все эти мысли пронеслись в голове, пока я не отрываясь смотрела на направлявшегося к нашему столику постановщика. Должно быть, что-то отразилось на моем лице, потому что Леша, до этого наигрывавший что-то на гитаре, вдруг отложил инструмент, тронул меня за плечо и сказал негромко:

– Марина, не надо так.

Его слова как будто стали спусковым крючком. Я поняла, вся эта насквозь фальшивая ситуация мне противна. Что я живу не своей жизнью и нужно что-то менять. Но что и как, я пока не понимаю.

Ни слова не сказав Леше, я поднялась из-за стола и, тенью проскользнув мимо сидевших за столом, пошла к постановщику трюков. Перехватив его на полпути, я бросила короткое:

– Прогуляемся? – и посмотрела на него, постаравшись вложить в свой взгляд все, что кипело у меня в душе.

Он, лениво дернув плечом, развернулся и спустился с террасы кафе вслед за мной. Муж, кажется, даже не заметил нашего ухода, увлеченный флиртом с официанткой.

– Послушайте, я давно хотела вам сказать… – волнуясь, начала я, когда мы отошли на достаточное расстояние от кафе.

Он же, остановив меня жестом, протянул с поразившим меня самодовольством:

– Марина, деточка… Пойми, мы не всегда получаем то, что хотим. А то у нас не жизнь была бы, а рай на земле. Придется тебе как-то с этим смириться.

Его слова будто хлестнули меня по лицу. Я внезапно осознала, что он получает наслаждение, вальяжно свысока отчитывая влюбленную в него девчонку. Что ему очень льстит вся эта ситуация, подчеркивает его мужскую привлекательность.

До чего же горько было получить такую отповедь в ответ на мое так и не состоявшееся признание!

И все же я, наверное, со всей силой юношеской наивности еще на что-то надеясь, спросила:

– Можно я тебя поцелую?

А он, подпустив в глаза порочной многозначительности, уронил:

– Да.

Я шагнула к нему, коснулась губами его твердых горячих губ, лишь на мгновение ощутила вспыхнувший внутри пожар и тут же отстранилась. Он смотрел на меня все с тем же ленивым интересом и, кажется, был очень доволен собой.

Ничего не сказав больше, я развернулась и направилась прочь.

Скинув туфли и ощутив под босыми подошвами прохладный песок, я пошла вдоль моря, прислушиваясь к его ночному шепоту. Луна поднялась уже высоко, расстелив на воде серебристую дорожку. Где-то далеко позади остались огни курортных развлечений, шум и сутолока зоны отдыха. Здесь же стояла тишина, нарушаемая лишь тихим плеском волн и шорохом моих собственных шагов.

Почему-то именно сейчас, по контрасту с идеальной, чистой и вечной природой собственная жизнь показалась мне особенно лживой и пустой. Устав брести по осыпающемуся под ногами песку, я опустилась на землю и вдруг почувствовала, что грудь мне теснят рыдания. Я всхлипнула – коротко, рвано. Потом еще раз. В горле жгло, горечь стояла на губах. Я ничком повалилась на песок, вдохнула его все еще отдающий дневным солнцем смутный запах и заплакала, впервые за последние дни дав себе волю.

Наверное, это была первая ночь моей по-настоящему взрослой жизни. Теперь, с высоты прожитых лет, я понимала, конечно, как все это было отвратительно с его стороны – со стороны человека, который был старше меня на двадцать два года. Попытка почесать свое эго за счет влюбленной молодой девушки, приосаниться и перед собой, и перед коллегами-каскадерами: вот, мол, я какой, герой девичьих грез, еще и благородный к тому же – не воспользовался, а мог бы, ух как я мог бы… Теперь мне ясно было, что умный, глубокий, неравнодушный человек не стал бы играть в эти игры. Не стал бы дурить голову девчонке, с которой и не собирался крутить роман.

Тогда же это стало для меня первым серьезным разочарованием – обидным, горьким и, как любое впервые испытанное сильное чувство, навсегда запавшим в память. Осознать, что увлеклась пустым мужиком, обыкновенным любителем порисоваться, что связана замужеством с тем, кому и дела до тебя нет… Это было как пощечина, хлесткая, болезненная и в то же время отрезвляющая.

Я оплакивала свои разбившиеся иллюзии, свои надежды, свою жизнь, начавшуюся так неправильно, так несчастливо. Но даже сквозь душившие меня всхлипы как будто слышала скептическое покряхтывание Полозова, убеждавшего меня:

– Ну что, доигралась, эстетствующая развратница? Щелкнули тебя по носу? Да брось, чепуха все это никому не нужная. Так, кухонные сплетни для родственников жены. Все забудется, а материал для истории – он останется. Возвращайся-ка ты лучше в Москву, Маринушка!

И, конечно, он и в этот раз оказался прав. После я много писала об этом случае, и не раз в моих книгах попадался герой, за которым явственно просматривался его прототип – тот мой давний знакомый, постановщик трюков. Не потому, что та история была самым ярким эпизодом в моей жизни, но потому, что в ту ночь я впервые испытала, что такое несправедливость. Впоследствии такое случалось со мной не раз, но тот, первый случай, наверное, от неожиданности ударил больнее всех других.

Через несколько часов я уже металась по номеру, беспорядочно забрасывая в чемодан свои вещи. Мои съемочные дни были уже окончены, ничто не мешало мне уехать, и оставалась я здесь только ради того, чтобы побыть с мужем – по официальной версии. А по неофициальной, конечно же, ради темноглазого постановщика трюков. Но теперь с этим было покончено, я твердо решила, что уеду и найду в себе силы все изменить.

В окно розовой дымкой вползал рассвет. Муж мой так и не вернулся в эту ночь, обвинив меня по телефону в том, что я вероломно бросила его, ушла из компании, и в итоге без моего пригляда он страшно напился. Я рада была, что он избавил меня от необходимости объясняться лично. Сейчас у меня просто не было на это сил. Захлопнув чемодан, я подхватила его и побежала вниз по лестнице. У подъезда меня уже ждало вызванное по телефону такси. Я забросила чемодан в багажник, села рядом с водителем и сказала, удивившись тому, как хрипло звучит мой собственный голос:

– На вокзал.

А назавтра утром, когда я тряслась в медленно ползущем и сонно задремывающем на полустанках, пропахшем жареной курицей и подгнившими фруктами поезде, меня догнала смс от мужа, которого я уже мысленно называла бывшим. «Леша погиб. Разбился вчера».

Позже я узнала, что Леша сломал шею, катаясь на тарзанке рядом с тем самым водопадом, где велись съемки. Разбился он в том месте, где водолазы, о которых он говорил накануне, не проверяли дно – ведь оно не должно было попасть в кадр. И весь этот разговор в дешевеньком крымском кафе окрасился в моей памяти жутким пророческим флером.

Тогда же колеса продолжали мерно стучать, отсчитывая километры пути, отделявшего меня от былой жизни. Я расширенными глазами смотрела на экран и чувствовала стремительно разрастающуюся внутри пустоту. Леши, нашего друга, отважного каскадера и верного товарища, больше не было! Не было человека, одной фразой заставившего меня понять, в каком болоте я оказалась, и найти в себе силы все изменить.

Стук колес становился все громче и громче, грохотал в ушах, заглушая все остальные звуки. Мне показалось вдруг, что это уже не колеса, это гремит, двигаясь по огромному циферблату, секундная стрелка – не останавливаясь, не замирая ни на мгновение, она отсчитывает отписанный нам срок. И ничем не задержать ее, ни за какие деньги не купить хоть недолгого промедления. Мы – заложники времени, и нам не будет от него пощады.

Оно наградит нас тяжелым болезненным опытом, отучит доверять и открывать душу, отберет легкость и беспечность, отяжелит тело, избороздит морщинами лицо, отнимет тех, кого мы любили… Мы заведомо проиграли в битве с ним.

Я прижала пальцы к вискам, пытаясь унять подступавшую от неумолкаемого гула мигрень. Но дьявольский хоровод, в который меня странным образом затянуло, и не думал останавливаться. Должно быть, мне показали еще не все отрывки из невозвратимого прошлого, еще не все эпизоды моей кочевой жизни. Я зажмурилась, не представляя, куда меня вынесет сейчас, какую драму меня заставят переживать снова. Но, открыв глаза, я, к собственному удивлению, осознала, что в этот раз оказалась в светлом, радостном фрагменте собственной жизни.

В воздухе был разлит мягкий полусвет, какой бывает в Москве только ранней солнечной осенью. Было тепло, пальто мое было расстегнуто, и легкий ветер теребил повязанный вокруг шеи шелковый шарф. Клены качали лохматыми рыжими головами и негромко перешептывались о чем-то.

Федра, пятилетняя, уже крупная взрослая овчарка, при этом сохранившая щенячье любопытство ко всему на свете, остановившись у лужи, деловито нюхала что-то. Я подошла ближе, увидела плывущие в воде рваные облака и желтый зубчатый лист, в который моя собака тыкалась носом.

– Ну что ты тут выискала? – спросила я, присела рядом, выудила из лужи лист, стряхнула с него капли и показала ей.

– Вот это тебя заинтересовало? Это осень, милая моя.

Федра снова понюхала лист, потом перевела взгляд на меня и остро сверкнула умными глазами, словно запоминая. Меня безмерно восхищало это ее стремление постоянно учиться, это жадное любопытство к жизни, заставляющее всюду совать свой нос и из всего делать какие-то свои овчарочьи выводы.

– Вот, значит, какая теперь у тебя семья? – произнес сверху мужской голос.

Я вскинула голову и увидела стоящего рядом друга и однокурсника Андрея, когда-то сделавшего мне предложение на институтском выпускном вечере.

– Именно, – легко отозвалась я, поднимаясь на ноги и вертя в руке желтый лист. – И знаешь, должна сказать, что с Федрой мне живется куда веселее, чем с моим недавним мужем. Мне, наверное, вообще не стоило выходить замуж.

– Зачем же ты это сделала? – спросил Андрей.

За прошедшие годы мы с ним научились общаться просто, в этакой манере закадычных друзей, тщательно обходя тему наших былых отношений. И все же мне показалось, что в глазах его в эту минуту мелькнула затаенная боль. Но я не обратила на нее внимания, вернее, заставила себя ее не заметить. У меня было отличное настроение в тот день. Неудачный брак был расторгнут, та страница моей жизни перевернута. Я только что прилетела из Америки, где у меня случился короткий, не сулящий ничего серьезного, но весьма приятный роман с одним известным актером. Нам было легко вместе, да и совсем иной, нежели привычный мне на Родине, уровень жизни не мог не повлиять положительно на мое настроение. Там, в Америке, я побывала в серьезных актерских агентствах, встречалась с воротилами мирового кинематографа, в общем, ожила и воспряла духом после моих невеселых приключений в России. Возле меня бежала вприпрыжку моя молодая, задорная и преданная собака. Казалось, что все мутное, ненужное осталось позади, а впереди лежит только новое, светлое, манящее блистательными возможностями.

– А не знаю, – беспечно отозвалась я, тряхнув головой. – Захотелось попробовать что-то новое, знаешь ли. Но теперь я точно убедилась, что семейная жизнь – не мое.

– Жаль… – негромко сказал Андрей.

И я, торопясь обойти опасную тему, спросила:

– А что тут у вас нового? Видел кого-нибудь из наших?

Мне было искренне любопытно узнать о бывших однокурсниках. Но Андрей отозвался с досадой:

– Ну почему ты меня все время об этом спрашиваешь? Мне вот вообще никакого дела нет до того, кто из них чем занимается. Тебе правда интересно знать, чем живет какая-нибудь там Колодяжная? Почему?

– Как почему? – удивилась я. – Человеческие судьбы – это ведь самое захватывающее, что есть на свете.

– Ну и зря ты так считаешь, – фыркнул он. – Вспомни, ведь никто из наших особенно с тобой не дружил. Тебя не понимали. Ты была взрослая, смотрела на всех умными глазами, по любому вопросу имела свое мнение. Вот как с этими субботними семинарами у нашего незабвенного мастера. Помнишь, мы же не понимали, в какой грандиозной афере участвуем в роли подопытных кроликов, честно пытались посещать его занятия. А ты просто на них не ходила, придумывала какие-то нелепые наглые отмазки. И, как оказалось впоследствии, совершенно ничего не потеряла.

– Это точно, – рассмеялась я. – Зато, если помнишь, к Полозову я тоже первая прониклась горячей любовью.

– Я, кстати, недавно видел его, он все расспрашивал, чем ты сейчас занимаешься. А я и не знал, что рассказать, – заметил Андрей.

И я, загадочно поиграв бровями, ответила:

– Да вот только вернулась из издательства. Представь себе, я написала книгу, и ее собираются опубликовать. Я как раз только что подписала контракт на издание серии моих произведений.

Вдруг начал накрапывать дождь. Андрей, щелкнув кнопкой, раскрыл надо мной зонт, шагнул ближе. Мне пришлось подхватить его под руку, прижаться боком и помедлить, приноравливаясь к его шагу. Тепло, шедшее от него, чувствовалось даже через куртку. И все вокруг словно нарочно создавало нужные декорации для романтического момента. Клены, вымокнув, пестрели сквозь морось размытыми пятнами, как на полотнах импрессионистов. В хмурых сумерках задрожали фонари. Федра, которой дождь был не страшен, с маниакальным упорством накручивала круги вокруг затаившейся на ветке дерева кошки. А мы медленно шли, плечом к плечу, укрывшись под одним черным зонтом.

Однако недавний брак дал мне неплохую прививку от любой романтики. Только что глотнув свободы, даже думать не хотелось о том, чтобы связывать себя новыми отношениями! К тому же это ведь был Андрей, мой старейший друг, почти брат, и опасность потерять его дружбу для меня сильно перевешивала неясные бонусы от нашей возможной связи.

– Книгу? Вот так новости… – удивленно протянул он.

– Да, решила попробовать себя на этом поприще, раз уж преданной жены из меня не получилось, – заявила я. – А что, думаешь, мне не дано?

– Даже не сомневаюсь, что дано, – искренне сказал он. – Я помню твои студенческие работы. Ты очень точно умела подмечать детали, и язык у тебя всегда был богатый, образный.

Я же рассмеялась:

– Спорю, что ты сейчас просто повторяешь то, что когда-то говорил Полозов. А сам из моих монологов ни слова не помнишь.

Андрей смущенно улыбнулся и буркнул:

– Ну почему же, я отлично помню все до последнего слова! Помню, как ты написала хулиганскую сатирическую поэму про наших педагогов, а сама не пришла на занятия. В итоге ее читала Вероника, а потом твои стихи – очень едкие и точные – разошлись по всему институту. И многие говорили тогда, насколько ты талантлива.

Я – сегодняшняя горько усмехнулась этой его последней фразе. Как все это было для нас важно тогда, с каким азартом мы обсуждали, кто более талантливый, кого возьмут на главную роль, а кто вылетит из обоймы! Даже не представляли себе, что через двадцать лет все это станет абсолютно бессмысленно. Что тот классический театр, которому нас учили, уйдет в прошлое. Что кино, для которого нас готовили, тоже практически перестанет существовать, сменившись сериальным ширпотребом. И новыми красками заиграют сказанные мне когда-то слова Полозова: все это пыль, труха, вечно одно лишь искусство, и значение имеет только то, успел ли ты оставить в нем след.

– А кстати, сегодня вечером у Полозова спектакль. Хочешь, отведем Федру домой и заедем к нему? – вдруг предложил Андрей. – Думаю, он нам обрадуется.

Я задумалась на секунду. Мне вспомнился выпускной вечер, коридор, куда доносились отзвуки бала, сигаретный дым… И Полозов, говорящий глуховатым, как будто всегда немного насмешливым голосом:

– Ты думаешь, тебя влекут бездны – любовные, криминальные, жажда адреналина, поиск острых ощущений? Чепуха, Маринушка. Все это нужно тебе только в качестве материала для твоей литературы. Всю жизнь тебе интереснее всего будет препарировать людей, и всю жизнь ты проведешь в вечной погоне за новым материалом. Единственное, что тебя по-настоящему интересует, это то, из чего можно будет вылепить историю. Люди, события, идеи – все они для тебя лишь заготовки для будущих книг.

Интересно, что он скажет мне сейчас, узнав, что я написала книгу и собираюсь подписывать с издательством контракт на публикацию моей персональной серии? Усмехнется с сознанием собственного превосходства и протянет:

– Значит, поняла все-таки, что я был прав насчет твоего призвания? А как насчет всего остального, мм?

Я качнула головой и ответила Андрею:

– Давай как-нибудь в другой раз. У меня сегодня другие планы, – и, высунувшись из-под зонта, звонко позвала: – Федра! Федра, девочка, домой!

И собака радостно бросилась ко мне, вздымая сильными лапами брызги.

Но капли не долетели до меня, ударились о обрамленное металлической рамой стекло. И не успела я осознать, что нахожусь в стамбульской гостинице, как зеркальный экран снова замутился, задрожал, и передо мной предстали очертания низких домов, заборов, белый силуэт старинной церковки в конце улицы. Пейзаж казался знакомым – это был город, в который я переехала, движимая желанием быть рядом с мужчиной, которого тогда любила. По спине пробежал озноб, в груди больно толкнулось сердце… Я уже знала, какую сцену из моей былой жизни решило на этот раз мне показать проклятое волшебное зеркало.

Руслан – да, его звали Руслан – протянул мне руку, помогая спуститься с крыльца. Я оперлась на нее, привычно ощутив его силу и надежность, и все же, несмотря на поддержку, оступилась, поскользнувшись на первом выпавшем за ночь снежке. Потеряла равновесие, но испугаться не успела. Руслан поймал меня в охапку, оторвал от земли, закружил. И я засмеялась:

– Эй, поставь меня на землю, сумасшедший!

– Неа, я тебя никогда не отпущу, – замотал головой он.

Все так же удерживая меня на руках, он наклонил голову и прижался губами к моим губам. От него сладко пахло морозом и свежим, еще не затоптанным снегом. Но губы были теплые, согревали…

– Ехать пора, мы опоздаем, – попыталась увещевать его я.

Он неохотно опустил меня на землю, разжал руки.

– Ты права… А может, плюнуть на все, остаться сегодня дома? – Он лукаво глянул на меня блестящими светло-голубыми глазами.

– Нельзя, ты же сам знаешь, – возразила я, – нас ждут.

И тут же пожалела о своих словах, когда заметила, что по его мужественному суровому лицу проскользнула тень тревоги.

– Послушай, – начала я, когда мы направились к его припаркованной у обочины машине, – на самом деле, если ты не уверен в этом своем друге, ты еще можешь отказаться. Не затевать с ним никакой бизнес.

Он возразил:

– Поздно. Я слишком долго к этому шел, не смогу теперь повернуть назад. И потом, я полностью доверяю Степану. Конечно, есть у нас кое-какие разногласия, но это рабочие моменты, мы все уладим.

Снег захрустел под нашими ногами, когда мы вышли из огороженного двора на освещенную розовым зимним солнцем пряничную улочку. Руслан распахнул передо мной дверцу машины, я села на пассажирское сиденье. Он же, поцеловав меня, пошел вокруг автомобиля к водительскому месту.

Все, что случилось дальше, заняло всего несколько секунд. Из-за белой, будто сахарной, колоколенки показался черный бронированный «Лексус». Руслан на мгновение замешкался, приложив руку козырьком к глазам, всмотрелся в приближавшийся джип, затем резко обернулся – и я поняла, что никогда еще не видела его таким.

Лицо его словно моментально утратило все краски, не побледнело, а посерело. Темные широкие брови взлетели в страдальческом изломе, губы приоткрылись.

– Марина, беги! – отрывисто крикнул он.

– Что? – изумленно переспросила я, еще ничего не понимая.

А когда, через долю секунды, осознание накрыло меня, было уже поздно. Бронированный «Лексус» промчался мимо нас, не снижая скорости, мелькнули торчащие в приоткрытых окнах дула, раздался трескучий грохот. Что-то металлически прогремело по машине. В прозрачном морозном воздухе повисли клочья дыма. Кто-то завизжал. А Руслан…

Резко сгруппировавшись, он отпрыгнул в сторону, пытаясь укрыться за бортом машины, и я потеряла его из виду. «Он успел, успел, – твердила я себе, потерянно глядя на опустевшую улицу за окном, – джип защитил его. Сейчас он поднимется, откроет дверь…» Но секунды текли, и ничего не происходило.

– Руслан! – мгновенно охрипшим голосом позвала я. – Руслан!

Ответа не было. Я рванулась вперед, толкнула дверцу машины. Я успела увидеть черные гильзы на снегу и распростертого Руслана – его искаженное лицо и багровое пятно, что медленно расползалось под шеей.

Мне не было больно в ту минуту, не было страшно. Как будто очередь, прошившая автомобиль, мгновенно отключила любые эмоции и ощущения, кроме одного стремления – быстрее, быстрее бежать на помощь Руслану, поднять, отволочь в дом, вызвать «Скорую».

Я попыталась ступить на асфальт и тут же, не успев ничего осмыслить, рухнула на землю. Левая нога просто подломилась подо мной, отказалась держать. В прострации переведя взгляд вниз, я увидела собственные подплывшие красным джинсы, темное пятно на левом бедре, дыру на ткани, из которой мощными толчками била кровь… И только тогда ощутила щипучий жар, охвативший левую ногу. Значит, одна из пуль, прошив дверь машины, попала мне в бедро. В ту же секунду мне стало холодно, очень холодно. Этот мертвенный холод начался в кончиках пальцев и со страшной скоростью пополз выше, охватывая руки и ноги, подбираясь к внутренним органам, к сердцу. Я не могла сопротивляться ему и двигаться тоже не могла.

Леденея, я выдохнула:

– Помогите!

Но мне никто не ответил, улица была пустынна. Я смутно припомнила, что когда мы с Русланом вышли из дома, вдалеке виднелись какие-то прохожие. И ведь кто-то же визжал, когда раздались выстрелы! Однако добрые обыватели, по всей видимости, предпочли спастись бегством, затаиться за своими заборами, не вмешиваясь в криминальные разборки.

Из последних сил, понимая, что открывшееся кровотечение вскоре прикончит меня, я попыталась ползти, но после нескольких тщетных попыток бросила эту затею. Силы таяли так же стремительно, как тонкий слой снега на тротуаре. Я все равно не успела бы добраться до дома.

Изнутри поднялась какая-то стылая решимость. В конце концов, для чего мне нужно было спасать свою жизнь? Ведь Руслан погиб – я это ясно понимала, глядя на уже заострившиеся черты его лица, на мгновенно провалившиеся щеки и бескровные губы. Это не было лицо тяжело раненного человека, это было лицо покойника.

Да, он погиб, в последнюю секунду своей жизни попытавшись меня спасти. Погиб человек, которого я любила, с кем связывала надежды на будущее, все свои планы, все чаяния. Так чего ради было бороться за жизнь мне? Разве не справедливо бы было лечь здесь, рядом с ним, чтобы наша кровь смешалась на подтаявшем снегу?

Перед глазами темнело. День гас, так и не успев как следует разгореться. И вдруг краем ускользающего сознания я услышала звон разбитого стекла, грохот и какой-то сиплый рев. Это Федра, милая моя Федра, запертая в доме, почувствовала, что с хозяйкой беда и, выбив мощным прыжком оконное стекло, вылетела мне на помощь. Она неслась ко мне, и в ее темных глазах я видела приближающееся спасение. В те минуты, почти теряя сознание, я не заметила, что моя преданная овчарка оставляла за собой на снегу красный след, и только позже поняла, что она сама поранилась, когда выпрыгивала из разбитого окна, располосовав себе живот об осколки.

Совершив последний скачок, Федра оказалась подле меня, всмотрелась пристальными любящими глазами и нагнула голову, подставляя мне свою шею.

– Прости меня, – едва слышно выговорила я, – прости, Федра, я не могу…

Но она не собиралась отступать. Собака сурово и требовательно боднула меня лобастой головой, побуждая не сдаваться, цепляться за нее, ползти. Давая понять, что если что-то случится со мной, погибнет и она, ведь смерть хозяйки – самое страшное, самое непоправимое, что только может случиться в ее собачьем мире. «Ты не можешь так поступить со мной, не имеешь права», – как бы говорила мне моя овчарка. И я поняла, что действительно не могу. Вскинула почти не подчиняющиеся мне, ледяные, онемевшие руки, уцепилась за ее шею, чуть приподнялась над землей… И Федра, сорванно дыша, поволокла меня, старающуюся хоть как-то облегчить ей ношу, отталкиваясь от асфальта, к дому, откуда я смогла бы вызвать помощь – «Скорую» и ветеринарку.

Следом яркой вспышкой загорелось другое воспоминание: умытый первым весенним дождем двор моего московского дома, лужи, в которых отражается расчерченное проводами голубое небо, пенящаяся сирень в палисаднике… Еще одна припаркованная у обочины машина – на этот раз моя, с раззявленным, как голодный рот, багажником. Я сама, все еще чуть прихрамывая, хожу вокруг автомобиля, напряженно пытаясь сообразить, не забыла ли чего. На заднем сиденье уже сидит одетая в комбинезон после операции Федра и смотрит наружу все такими же любопытными, но уже посуровевшими глазами.

Из подъезда моего дома выходит Андрей, одной рукой удерживая последний чемодан, а второй держа под руку мою мать. Попавшаяся им навстречу соседка долго смотрит на него, а потом, смутившись, говорит вдруг:

– Ой, а вы же… А можно автограф?

Андрей, к тому моменту уже известный серьезный драматический артист, поставив чемодан на асфальт, терпеливо выслушал ее восторги, а затем расписался в подставленной записной книжке.

– Мариша, ты не забыла паспорта? – спросила мать, суетливо проверяя висящую через плечо сумку.

– Нет, – отозвалась я. – Нет, мама, не забыла. Садись в машину, у нас впереди долгий путь.

Андрей положил чемодан в багажник, захлопнул его. И вот мы остановились друг перед другом, неловко молча, не зная, что сказать.

– Значит, ты твердо решила? – наконец спросил он. – Уезжаешь?

– Уезжаю, – кивнула я. – Ты же понимаешь, мне теперь все здесь напоминает… К тому же Федра сильно пострадала тогда, пришлось делать операцию. Хочу, чтобы она жила на море. И мать после этой истории совсем расклеилась. Да и мне не помешало бы немножко отдохнуть. В общем, я как раз получила гонорар за две последние книги и на все деньги сразу сняла недорогой домик на берегу в турецком Чанаккале. Очень уютный, кстати. Приезжай как-нибудь, сам убедишься.

– Обязательно, – пообещал он.

А я в то же мгновение поняла – он не приедет, конечно, не приедет! Мы сейчас прощаемся навсегда.

– А знаешь, – вдруг улыбнулся Андрей, – кто о тебе спрашивал совсем недавно?

Я поняла, что он хочет как-то разбавить эту драматичную минуту, свести наше прощание к обыкновенному дружескому трепу.

– Кто же? – легко подхватив его непринужденный тон, спросила я.

– Полозов. Владимир Петрович. Не забыла еще такого? Ну конечно, как его забыть! Я на днях встретил его в Щуке. Представь себе, он очень интересовался, как твои дела. Оказывается, он следит за твоей писательской карьерой, читает все книги. Просил при встрече передавать тебе привет.

– Спасибо, – пробормотала я, все острее чувствуя, что Андреев способ не работает, что от обыденного разговора не становится легче. Наоборот, он только ярче подчеркивает, что я уже не знаю, когда в следующий раз смогу вот так поболтать с моим единственным, старейшим и вернейшим другом… Наверное, и он это почувствовал тоже, потому что, совершенно без перехода от дружеского разговора, вдруг схватил меня за плечи, тряхнул и выговорил, как будто превозмогая боль:

– Как же ты можешь… Как ты можешь так со мной поступить? Просто взять и выбросить из своей жизни? Все эти годы держала меня на коротком поводке, пользовалась без зазрения совести…

Он говорил и еще что-то, обвинял меня, твердил, что это по моей вине у него не сложилась жизнь. Это было, в общем, несправедливо – ведь я никогда не давала ему никаких обещаний! – и в то же время, наверное, в какой-то степени было правдой. Мужчины не привычны к такому повороту событий, когда женщина дает понять, что не заинтересована в серьезных отношениях, что ей не нужно никаких обязательств – брака, семьи, клятв верности. Для них это всегда неожиданность, разрыв шаблона, удар по самолюбию. Ведь это им самой природой уготовано вступать в случайные связи, а затем исчезать, оставив женщину страдать от разбитого сердца и ломать голову над тем, что она сделала не так. Об оставленных женщинах написаны миллионы страниц, о том же, как горюют оставленные мужчины, никто не знает.

– Если я никогда не был тебе нужен, – продолжал Андрей, – зачем ты рассорила меня с Вероникой? Выдернула, как щенка, а теперь бросаешь. За что ты так со мной? Почему?

– Андрей, – произнесла я очень серьезно, сглотнув набухший в горле ком. – Поверь, если бы я этого не сделала, ты никогда бы не стал драматическим актером. С ней – не стал бы. Так и сидел бы возле нее и ее мамы в богатом доме. И играть тебе с ней было бы нечего.

– Чушь! – вскричал он. – Ты меня использовала! Тебе, как любительнице собак, просто нравилось играть со мной как с щенком. Это ведь так увлекательно, да? Чувствовать себя кукловодом, дергать людей за ниточки, как послушных марионеток, и смотреть, что получится. А потом переступать через них, как через отработанный материал. И плевать, что кто-то, возможно, тебя любил…

– Не нужно мне этого говорить, – жестко возразила я. – Не меня ты любил, а эту свою безответную любовь. А я научила тебя любить себя! Не все это затхлое мещанское счастье, а себя, человека в искусстве. И если бы не я, не выпрашивали бы у тебя сейчас прохожие автограф.

Щека его болезненно дернулась, дрогнули губы. Андрей разжал руки, отпустил мои плечи и шагнул назад.

– Что ж, спасибо, – выговорил он, глядя себе под ноги. – Давно ждал, когда же ты скажешь мне правду.

Я отвернулась, шагнула к машине, дернула на себя дверь. И услышала, как Андрей спросил мне в спину:

– Так что мне передать Полозову?

– Передай, что он был прав, – не оборачиваясь, ответила я, села за руль и включила зажигание.

Больше мы с Андреем не виделись. На мои звонки, на редкие сообщения в мессенджерах он не отвечал. В памяти моей навсегда осталась его высокая худая фигура, удалявшаяся от меня в зеркале заднего вида.

Шум взревевшего автомобильного мотора загудел в ушах и внезапно раздробился, распался на отзвуки далекой музыки, дробную разноголосицу, выкрики уличных торговцев, стал привычным мне шумом бурно кипящего Стамбула. Я снова очутилась в номере отеля перед дьявольским зеркалом, которое морочило меня, заставляя снова и снова переживать былые дни, обманываться ложными надеждами и дорого платить за ошибки. Зачем оно мучило меня, что пыталось внушить? Или это еще не покинувшая землю душа моего мастера, моего педагога обращалась ко мне через него? Вела со мной так никогда и не состоявшийся у нас разговор?

Измученная этими насильно продемонстрированными мне воспоминаниями, смертельно уставшая, я, потеряв самообладание, выкрикнула зеркалу:

– Что тебе нужно от меня? Чего ты хочешь?

На секунду мне показалось, будто я вижу в нем не свое отражение, а ехидную физиономию Полозова. Он смотрел на меня из-под очков этим своим всезнающим провидческим взглядом, который когда-то так меня раздражал, и усмехался в бороду. Он все знал, конечно, знал уже тогда, когда говорил со мной на выпускном балу! Предвидел, как повернется моя жизнь, и предостерегал меня. Я не послушала и испила свою чашу до дна.

Я не понимала этого до той секунды, пока зеркальная поверхность снова не помутнела. На этот раз я увидела эпизод, мною еще не прожитый. Это было будущее – мое будущее, которое хотел продемонстрировать мне Полозов.

Я увидела Берка – человека, которого любила и к которому собиралась сегодня ехать, полная радужных надежд на наше скорое счастье. Увидела его безобразно пьяным, одурманенным какой-то наркотой, с блеклыми остекленевшими глазами. Он полулежал на диване, затягиваясь косяком, а вокруг него валялись пустые винные бутылки и крошки гашиша.

Я увидела себя, умоляющую его:

– Прошу тебя, не выгоняй меня! Не разрушай свою и мою жизнь. Я так долго ждала… Я бросила все, чтобы быть с тобой, – свою страну, своих родных… Я перестала работать, я три года только и делала, что вытаскивала тебя из очередной беды – то из пьяного загула, то из наркотического трипа, то ухаживала за тобой в больнице, то вытягивала из депрессии. Не прогоняй же меня сейчас…

Он, вскинув голову и посмотрев на меня мутным взглядом, процедил сквозь зубы:

– А кто тебя просил? Ты кто вообще такая в моей жизни? Не жена, не невеста… Никто, пустое место! Английский до сих пор нормально не выучила. Я могу своему брату позвонить, который в полиции служит, и тебя вообще из страны депортируют. И книги твои никому не нужны. Тоже мне, Достоевский! Перестала писать – не велика потеря. Что тебе вообще от меня нужно? Сесть на шею, каких-то детей родить? А откуда я буду знать, что они от меня? Ты и сама не такая уж святоша, тоже не прочь пройтись по барам. Мало ли, с кем ты их нагуляешь! Пошла вон отсюда!

Новые и новые отвратительные сцены запестрели передо мной. Я видела, как Берк развязно вылавливает из клубной толпы смазливую девчонку и, бросив мне что-то оскорбительное, уезжает с ней в ночь. Как он с царственным презрением выговаривает своему агенту, что не станет сниматься в предлагаемой ему ерунде. Как выпендривается и презрительно одергивает всех на съемочной площадке. А в итоге, потеряв все, проморгав свою карьеру, вынужден закладывать квартиру, чтобы расплатиться с долгами, и злобствует, всеми забытый.

Это он, Берк, выкрикивал мне в лицо:

– Все из-за тебя! Это ты достаешь меня, требуешь, чтобы я ходил на пробы, пресмыкался там перед этими бездарными мерзавцами. Что ты расселась, вот иди сама и играй в этом дерьме! Ты же вроде актриска, чему-то тебя там учили. Хотя кому ты нужна? И двух слов по-турецки связать не можешь, старая толстая баба. Ненавижу тебя, это ты источник всех моих бед!

И он же валился мне в ноги, когда я шла к выходу из его дома с чемоданом, хватая за колени и умоляя:

– Только не бросай меня! Ты единственное, что у меня есть.

А следом, буквально через несколько дней, снова изощренно оскорблял.

Я смотрела на эти эпизоды и очень отчетливо, ярко ощущала боль, отчаяние, безысходность – чувства, которые все это должно было мне причинить. В то же время я видела их будто со стороны, и в этой отстраненности понимала, что меня засосало в чудовищные по своей сути отношения созависимости. Что Берк каким-то образом умудрился навесить на меня неподъемное чувство вины перед ним, на котором теперь и паразитирует. Что он выпивает меня досуха, как вампир, и никогда не отпустит, продолжит мучить. И у меня не хватит моральных сил уйти от него, несмотря на то, что я понимаю всю разрушительность для себя этих отношений. Они не закончатся для меня никогда!

Но и на этом не успокоилось проклятое зеркало. Продемонстрировав мне все, что ждет меня во взаимоотношениях с Берком, оно внезапно перенесло меня еще дальше в будущее. И я увидела московское кладбище – занесенные снегом ряды между могилами, оградки и памятники, встающие из стылых зимних сумерек, аляповатые кричаще-яркие искусственные венки на крестах и живые срезанные букеты на снегу… И себя, бредущую сквозь метель, мечущуюся среди незнакомых могил, выискивающую, прикрываясь рукой от бьющего в лицо снега, знакомую фамилию на надгробном камне.

– Сергеев, Протасова, Ященко… – рассеянно шептала я, проходя мимо чужих могил.

И наконец увидела… Простой гранитный камень с золотыми округлыми буквами: «Владимир Петрович Полозов». Я рванулась к нему, оскальзываясь на обледенелой дорожке, спотыкаясь о сугробы, едва слушавшимися от холода пальцами приоткрыла маленькую узенькую калитку в ограде, вошла и, лишившись сил, как подкошенная упала на колени возле памятника.

– Простите меня, Владимир Петрович, – бормотала я, исступленно гладя золотые буквы и тщась представить перед собой не этот мертвый кусок камня, а своего педагога, живого, саркастичного, мудрого. – Простите, что не слушала, не говорила с вами, пока еще было можно. Вы были правы, правы…

Подул ветер, сильнее закручивая ледяную метель. Зашумели над головой деревья, и в треске сучьев, в клекоте вспугнутых ворон мне послышались его слова:

– Ты думаешь, тебя влекут бездны, поиск острых ощущений? Все это нужно тебе только в качестве материала для твоей литературы. Единственное, что тебя по-настоящему интересует, это то, из чего можно будет вылепить историю. Люди, события, идеи – все они для тебя лишь заготовки для новых повествований. А создание героя – твое ремесло! – дело глубоко личное. Все, все пойдет в копилку. Но запомни, львы умирают в одиночестве.

Плечи мои содрогались от рыданий, в глазах было темно от слез. И когда я, проморгавшись, снова смогла различать что-либо перед собой, я увидела не занесенное снегом кладбище, а гостиничный номер в стамбульском отеле и Федру, все так же настороженно глядящую на меня.

Я услышала звуки мелодии, вползавшей в комнату через приоткрытую балконную дверь, вдохнула запах распускающихся тюльпанов и морской соли… И вдруг поняла, что несмотря ни на что – ни на совершенные ошибки, ни на пережитые потери, ни на прощания с людьми, которых уже не вернуть, ни на ушедшую юность с ее розовыми надеждами, мне все еще остро, жадно хочется жить.

Может быть, именно это хотел донести до меня мой педагог перед тем, как кануть в вечность? Да, я оступалась, но все эти крушения были не напрасными. Все они вдохновили меня на новые истории, все в том или ином виде нашли отражения на страницах моих книг. И, наверное, самое страшное, самое непоправимое, что могло бы со мной произойти, – это если бы я перестала работать. А я ведь чуть не сделала шаг, который неминуемо толкнул бы меня на эту дорогу – к полной потере себя, к творческой пустоте…

И как неожиданно, как страшно было осознать, что все эти годы я, подобно Берку в моих несостоявшихся воспоминаниях, отталкивала единственного человека, который всегда был рядом. Ничего не требуя, ни на чем не настаивая, он находил время и силы подставить мне плечо, я же с неосознанной жестокостью снова и снова уничтожала его, словно выполняя то жуткое заклятье: «Львы умирают в одиночестве». Что же, может быть, оно было и справедливо, но мне пока совершенно не хотелось умирать.

Рассеянно потрепав по голове Федру, я сказала ей:

– Ну-ну, что ты всполошилась, девочка моя? Все будет хорошо. Обещаю тебе! Мы поживем еще с тобой, поживем!!!

Мобильный снова тренькнул, я увидела на экране сообщение от Берка и, не читая, стерла его. Сама же набрала номер Андрея.

Я не слышала его голоса уже несколько лет – с тех пор, как мы расстались тогда в моем московском дворе, и не уверена была, что он ответит мне на этот раз. Но все же после нескольких протяжных бесконечных гудков он взял трубку, и от звука его голоса на меня снова нахлынуло ощущение безвозвратно ушедшего времени. Такой знакомый, такой родной и такой далекий…

– Андрей, – через силу выговорила я, от души надеясь, что он не расслышит моих слез, – я хочу приехать. Ты сможешь меня встретить?

Он помолчал несколько секунд, а затем спросил ровно:

– Зачем? Похороны завтра, ты не успеешь.

– Успею, – возразила я, – дело не только в этом. Мне нужно тебе кое-что сказать.

Он снова надолго замолчал, и я уже думала, что сейчас он положит трубку. Но затем Андрей хмыкнул – совсем по-полозовски! – и отозвался:

– А что конкретно, Маринушка? Что такое ты хочешь мне сказать?

А я, глядя в окно, на сползающее за стамбульские высотки закатное солнце, произнесла негромко:

– Андрей, прости меня, пожалуйста. Я была не права…

Что же, дорогие мои читатели, вот и закончен наш сегодняшний спектакль. Все роли сыграны, все маски сорваны. Замолкает шарманка. Балаганщик собирает кукол, чтобы упрятать их в свой хранящий все чудеса и тайны мира сундук.

Что же и есть такое вся наша жизнь, как не сундук уличного артиста? Порой мы открываем его и любовно перебираем содержимое. Все эти истории, которые хранит наша память, все эти лица, некогда такие живые, такие близкие, но со временем утратившие четкость черт. Мы заново переживаем уже прожитое однажды, размышляем, можно ли было что-то изменить или случившееся было предрешено. Мы разговариваем с теми, кого любили, и с теми, кто любил нас. С теми, кого когда-то не послушали, и с теми, к чьим словам стоило бы прислушиваться поменьше. Мы смеемся и плачем, просим прощения и шепчем так никогда и не сказанные слова благодарности. И вспоминаем, вспоминаем…

А после, собравшись с силами, захлопнув сундук и взвалив его на спину, отправляемся дальше, все вперед и вперед, пока шумят вокруг многоликие города, пока уличная толпа с нетерпением ждет нашего нового представления.

До новых встреч, друзья!

Content

Ольга Карпович
Львы умирают в одиночестве

Быть комиссаром Гуруром

Я тебя никогда не забуду…

Шуба

Арлекин

Письма его жены

Львы умирают в одиночестве