Анджей Сапковский

ЗЕРНО ПРАВДЫ[1]

1

Маленькие чёрные точки на светлом фоне неба, помеченного полосами дымки, двигаясь, привлекли внимание ведьмака. Их было много. Птицы кружили, описывая медленные, плавные круги, потом круто снижались и тут же опять поднимались вверх, забив крыльями.

Ведьмак наблюдал за птицами довольно долго, оценивал расстояние и сколько приблизительно времени потребуется на его преодоление, с поправкой на рельеф местности, густоту леса, на глубину и направление яра, который он предполагал встретить на пути. Наконец, он откинул плащ, укоротил на две дырки ремень, наискосок пересекающий грудь. Эфес и рукоять меча, переброшенного за спину, выглядывали из-за правого плеча.

— Сделаем небольшой крюк, Плотка[2], — произнёс он. — Съедем с тракта. Птица, как мне сдаётся, кружит там не без причины.

Кобыла, ясное дело, не ответила, но тронулась с места, послушная голосу, к которому привыкла.

— Кто знает, может это мёртвый лось, — сказал Геральт. — А может это и не лось. Кто знает?

Яр был действительно там, где он и ожидал — одно время ведьмаку сверху видны были кроны деревьев, тесно заполнивших расселину. Склоны оврага были, однако, пологие, а дно сухое, без терновника и гниющих стволов. Он преодолел яр легко. На другой стороне был берёзовый перелесок, за ним — большая поляна, вересковые заросли и бурелом, вытянувший вверх щупальца спутанных веток и корней.

Птицы, всполошённые появлением всадника, поднялись выше, закаркали неистово, пронзительно, хрипло.

Геральт увидел первые останки сразу — белый бараний полушубок и матово-голубое платье заметно выделялись среди пожелтевших островков осоки. Второго трупа он не видел, но знал, где тот лежит — место останков выдавало положение трёх волков, которые смотрели на всадника спокойно, присев на зады. Кобыла ведьмака фыркнула. Волки, как по команде, бесшумно, не спеша потрусили в лес, время от времени поворачивая в сторону незваного гостя треугольные головы. Геральт соскочил с лошади.

У женщины в полушубке и голубом платье не было лица, горла и большей части левого бедра. Ведьмак прошёл мимо неё, не нагибаясь.

Мужчина лежал лицом к земле. Геральт не стал переворачивать тело, видя, что и тут волки и птицы не теряли времени даром. Впрочем, в детальном осмотре не было необходимости — плечи и спину шерстяной куртки покрывал чёрный, ветвистый узор засохшей крови. Было очевидно, что мужчина умер от удара в шею, а волки искромсали тело уже позднее.

На широком ремне, рядом с коротким мечом в деревянных ножнах, мужчина носил кожаную суму. Ведьмак сорвал её, выбросил одно за другим в траву огниво, кусочек мела, воск для печатей, горсть серебряных монет, складной, в костяной оправе ножик для бритья, кроличье ухо, три ключа на колечке, амулет с фаллическим символом. Две грамоты, написанные на холсте, отсырели от дождя и росы, руны расплылись, размылись. Третья — на пергаменте, тоже была попорчена влагой, но её ещё можно было прочесть. Это была кредитная грамота, выданная банком гномов в Муривеле купцу по имени Рулле Аспер или Аспен. Сумма аккредитива была небольшой.

Нагнувшись, Геральт поднял правую руку мужчины. Как он и ожидал — медный перстень, врезавшийся в опухший и посиневший палец, со знаком цеха оружейников — стилизованным шлемом с забралом, двумя скрещёнными мечами и буквой А, выгравированной под ними.

Ведьмак вернулся к трупу женщины. Когда он переворачивал тело, что-то укололо его в палец. Это была роза, приколотая к юбке. Цветок завял, но не потерял красок — лепестки были тёмно-синие, почти фиолетовые. Геральт впервые в жизни видел такую розу. Он перевернул тело полностью и вздрогнул.

На открывшейся исковерканной шее женщины были видны следы зубов. Не волчьих.

Ведьмак осторожно попятился к лошади. Не спуская глаз с края леса, поднялся в седло. Дважды объехал поляну, низко наклонившись, внимательно осмотрел землю.

— Так, Плотка, — произнёс он тихо, сдерживая лошадь. — Дело ясное, хоть и не до конца. Оружейник и женщина приехали верхом, со стороны того леса. Они, без всякого сомнения, направлялись из Муривель домой, потому как никто не возит с собой долго не реализованных аккредитивов. Почему ехали этой дорогой, а не трактом, неизвестно. Но только они ехали через вересковые заросли бок о бок. И тут, не знаю почему, оба соскочили или упали с лошадей. Оружейник погиб сразу. Женщина бежала, потом упала и тоже погибла, а что-то, что не оставило следов, волокло её по земле, держа зубами за шею. Это случилось два или три дня тому назад. Лошади разбежались, мы не будем их искать.

Кобыла, ясное дело, не ответила, лишь беспокойно фыркнула, реагируя на знакомый звук голоса.

— Это что-то, которое убило обоих, — продолжал Геральт, глядя на край леса, — не было ни вурдалаком, ни лешим. Ни тот, ни другой не оставили бы столько для ворон и волков. Если бы здесь были болота, я бы сказал, что это кикимора или виппер. Но здесь нет болот.

Наклонившись, ведьмак слегка отодвинул попону, прикрывавшую бок лошади, открывая притороченный к вьюкам второй меч с блестящим, украшенным эфесом и чёрной рифлёной рукоятью.

— Так, Плотка. Сделаем-ка мы крюк. Нужно узнать, зачем оружейник и женщина ехали через бор, а не трактом. Если мы будем безразлично проезжать мимо таких дел, то не заработаем даже тебе на овёс, правда, Плотка?

Кобыла послушно двинулась вперёд, через бурелом, осторожно обходя ямы от вырванных с корнем деревьев.

— Хоть это и не вурдалак, не будем рисковать, — продолжал ведьмак, вынимая из торбы у седла засушенный букетик аконита и вешая его возле мундштука. Кобыла фыркнула. Геральт немного расшнуровал под горлом кафтан, достал из под него медальон с оскаленной волчьей пастью. Медальон, подвешенный на серебряной цепочке, подпрыгивал в такт хода лошади, как ртуть сверкая в лучах солнца.

2

Красные черепицы конусообразной крыши башни он увидел в первый раз с вершины холма, на который поднялся, срезая дугу еле заметной тропинки. Склоны его, поросшие лещиной, заваленные сухими ветками, устланные толстым ковром жёлтых листьев, не были особенно безопасными для спуска. Ведьмак повернул назад, осторожно съехал вниз и вернулся на тропинку. Он ехал медленно, время от времени останавливал лошадь, свесившись с седла высматривал следы.

Кобыла дёрнула головой, неистово заржала, затопала, затанцевала на тропке, взбивая клубы засохших листьев. Геральт, обхватил шею лошади левой рукой, ладонью же правой, сложив пальцы в Знак Аксии, водил над головой коня, шепча заклинание.

— Что, так плохо? — бормотал он, оглядываясь кругом и не снимая Знака. — Так плохо? Спокойно, Плотка, спокойно.

Заклинание подействовало быстро. Геральт пихнул в бок лошади пяткой, но она двигалась нерешительно, отупело, утратив естественный упругий ритм хода. Ведьмак мягко спрыгнул на землю, пошёл дальше пешком, ведя лошадь за узду. Увидел стену.

Между стеной и лесом не было промежутка, различимого разрыва. Молодые деревца и кусты можжевельника переплелись листьями с плющом и диким виноградом, уцепившимся за камни стены. Геральт взглянул наверх. И в тот же момент почувствовал, как к шее, щекоча, приподнимая волосы, присасывается и ползёт невидимое мягкое создание. Он знал, что это такое.

Кто-то смотрел.

Повернулся. Осторожно, не спеша. Плотка фыркнула, мышцы на её шее задёргались, заходили под кожей.

На склоне холма, с которого он минуту назад спустился, неподвижно стояла девушка, опершись одной рукой о ствол ольхи. Её белое ниспадающее до земли платье составляло контраст с блестящей чернотой длинных растрёпанных волос, ложившихся на плечи. Геральту показалось, что она усмехается, но он не был в этом уверен — было слишком далеко.

— Здравствуй, — сказал он, поднимая руку в приветственном жесте. Он сделал шаг в сторону девушки. Та, слегка поворачивая голову, следила за его движениями. Лицо у неё было бледное, глаза чёрные и огромные. Усмешка, если это была усмешка, исчезла с её лица, будто её стёрли тряпкой. Геральт сделал ещё один шаг. Зашелестели листья. Девушка сбежала по склону как серна, мелькнула меж кустов лещины и стала лишь белой полоской, исчезнувшей в глубине леса. Длинное платье, казалось, совершенно не стесняло свободы её движений.

Кобыла ведьмака плаксиво заржала, закинув голову. Геральт, всё ещё глядя в сторону леса, по привычке успокоил её Знаком. Ведя лошадь за узду, он пошёл дальше, медленно, вдоль стены, утопая по пояс среди лопухов.

Ворота, солидные, обитые железом, посаженные на проржавелых петлях, были снабжены большой латунной колотушкой. Чуть поколебавшись, Геральт протянул руку и дотронулся до позеленелого металла. И тут же отпрянул назад, потому что в то же мгновение ворота стали отворяться, со скрипом и скрежетом, разгребая в обе стороны пучки травы, камешки и ветки. За воротами никого не было — ведьмак видел только пустой двор, заброшенный, заросший крапивой.

Он вошёл, ведя лошадь за собой. Ошеломлённая Знаком кобыла не упиралась, однако ступала неуверенно, на негнущихся ногах.

Двор с трёх сторон был окружён стеной и остатками деревянных лесов. Четвёртую образовывал фасад небольшого дворца, испещрённый оспой отвалившейся штукатурки, грязными потёками и гирляндами плюща. Ставни, с которых облезла краска, были закрыты. Двери тоже.

Геральт перебросил поводья Плотки через столбик возле ворот и неспешно пошёл в сторону дворца по гравийной аллейке, ведущей мимо низкого парапета небольшого фонтана, на причудливом цоколе которого напрягся и выгнул вверх оббитый хвост дельфин, высеченный из белого камня.

Близ фонтана, на чём-то, что очень давно было клумбой, рос куст розы. Ничем, кроме цвета бутонов, куст этот не отличался от других кустов розы, какие приходилось видеть Геральту. Бутоны составляли исключение — они были цвета индиго, с лёгким оттенком пурпура на концах некоторых лепестков. Ведьмак дотронулся до одного цветка, приблизил лицо, понюхал. Бутоны пахли обычным для роз запахом, только несколько более интенсивно.

Двери дворца — и одновременно все ставни — с треском распахнулись. Геральт резко поднял голову. По аллейке, скрежеща гравием, прямо на него неслось чудовище.

Правая рука ведьмака молниеносно взметнулась вверх, выше правого плеча, в тот же самый момент левая сильно рванула за ремень на груди так, что рукоять меча сама впрыгнула в ладонь. Клинок, с шипением вылетая из ножен, описал короткий сияющий полукруг и замер, нацеленный остриём в направлении атакующего зверя. Чудовище при виде меча затормозило и остановилось. Гравий брызнул во все стороны. Ведьмак даже не вздрогнул.

Создание было человекоподобным, одето было в поношенную, но хорошего качества одежду, не лишённую изящных, хотя и совершенно бесполезных украшений. Человекоподобие распространялось, однако, не выше грязноватого жабо кафтана — ибо над ним возвышалась громадная, косматая как у медведя голова с огромными ушами, парой диких глазищ и ужасной пастью, полной кривых клыков, в которой как пламя мелькал алый язык.

— Прочь отсюда, смертный человек! — прорычало чудовище, замахав лапами, но не двигаясь с места. — А не то сожру! На куски раздеру!

Ведьмак не тронулся с места, не опустил меча.

— Ты что, глухой? Прочь отсюда! — взревело чудовище, после чего извергло из себя звук, являющийся чем-то средним между визгом вепря и рёвом самца оленя. Ставни во всех окнах застучали и захлопали, сбрасывая камешки и штукатурку с подоконников. Ни ведьмак, ни чудовище не двигались.

— Беги, пока цел! — зарычало чудовище, но как будто менее уверенно. — Если же нет, то…

— То что? — прервал его Геральт.

Чудовище свирепо засопело, скривило набок уродливую голову.

— Смотрите, какой смелый, — сказало оно спокойно, скаля клыки и таращась на Геральта налитыми кровью глазищами. — Может не дошло до тебя, что ты находишься на подворье моего собственного дома? А может там, откуда ты родом, есть обычай угрожать хозяевам мечом на его собственном подворье?

— Есть, — сказал Геральт. — Но только относительно тех хозяев, что встречают гостей буйволиным рёвом и предупреждают, что разорвут на куски.

— А, зараза, — заволновалось чудовище. — Ещё меня будет оскорблять, бродяга. Гость нашёлся! Разгуливают по двору, портят чужие цветы, важничают и думают, что сейчас им вынесут хлеб и соль. Тьфу!

Чудовище сплюнуло, с сопеньем вздохнуло и закрыло пасть. Нижние клыки остались снаружи, придавая ему вид кабана-одиночки.

— И что? — спросил ведьмак немного погодя, опуская меч. — Так и будем стоять?

— А что предлагаешь? Улечься? — фыркнуло чудовище. — Спрячь это железо, я говорю.

Ведьмак ловко вложил оружие в ножны на спине, не опуская руки погладил эфес, торчащий из-за плеча.

— Хотелось бы, — сказал он, — чтобы ты не делал особенно резких движений. Этот меч всегда можно вынуть и быстрее, чем ты думаешь.

— Видел, — прохрипело чудовище. — Если бы не это, ты бы уже давно был за воротами, с отпечатком моего каблука на заднице. Чего тебе здесь надо? Откуда ты тут взялся?

— Заблудился, — солгал ведьмак.

— Заблудился, — повторило чудище, искривляя пасть в грозной гримасе. — Ну, так выблудись. Это значит — за воротами. Поверни левое ухо к солнцу, так держись и скоро вернёшься на тракт. Ну, чего ждёшь?

— Вода тут есть? — спокойно спросил Геральт. — Лошадь страсть пить хочет. Да и я тоже, если тебе это не особенно мешает.

Чудовище переступило с ноги на ногу, почесало в ухе.

— Слушай, ну, ты, — сказало оно после. — Ты что, в самом деле меня не боишься?

— А должен?

Чудовище оглянулось кругом, откашлялось, размашисто подтянуло широкие штаны.

— А, зараза. Чего уж там. Гость в дом. Не каждый день встречается такой, кто при виде меня не убегает или не падает в обморок. Ну, хорошо. Ты усталый, но учтивый путник, я приглашаю тебя войти. Но если ты разбойник или вор, предупреждаю — этот дом выполняет мои приказы. Внутри его стен командую я!

Он поднял косматую лапу. Все ставни снова захлопали о стену, а в каменной глотке дельфина что-то глухо забурчало.

— Приглашаю, — повторил он.

Геральт остался на месте, пытливо глядя на него.

— Один живёшь?

— А твоё какое дело, с кем я живу? — сердито сказало чудовище, раскрывая пасть, после чего громко загоготало. — Ага, понимаю. Наверное, тебе интересно, нет ли у меня сорока слуг, схожих со мной красотою. Нету. Ну, так как, зараза, воспользуешься приглашением, данным от чистого сердца? Если нет, то ворота вон там, прямо за твоим задом!

Геральт официально поклонился.

— Приглашение принимаю, — сказал он по форме. — Против законов гостеприимства не погрешу.

— Пусть мой дом станет твоим домом, — ответило чудовище тоже по форме, хотя и небрежно. — Вот туда, гость. А коня давай сюда, к колодцу.

Дворец, как и снаружи, нуждался в основательном ремонте, однако внутри было в меру чисто и опрятно. Мебель, как видно, вышла из под руки хороших мастеровых, даже если произошло это очень давно. В воздухе висел резкий запах пыли. Было темно.

— Свет! — рявкнуло чудовище и лучина, воткнутая в железную державку, тут же полыхнула пламенем и копотью.

— Неплохо, — сказал ведьмак. Чудовище загоготало.

— Только-то? Воистину, вижу, абы чем тебя не удивишь. Я говорил тебе — этот дом выполняет мои приказания. Туда, прошу. Осторожно, лестница крутая. Свет!

На лестнице чудовище повернулось назад.

— А что это за висюлька у тебя на шее, гость! Что это такое?

— Посмотри.

Чудовище взяло медальон в лапу, поднесло к глазам, слегка натянув цепочку на шее Геральта.

— Нехорошее выражение на морде у этого зверя. Что это такое?

— Цеховой знак.

— Ага. Наверное, занимаешься изготовлением намордников. Туда, прошу. Свет!

Середину большого зала, лишённого окон, занимал огромный дубовый стол, совершенно пустой, если не считать большого канделябра из позеленелой латуни, покрытого гирляндами застывшего воска. По очередной команде чудовища свечи зажглись, замигали, немного осветив помещение.

Одна из стен комнаты была увешана оружием — тут висели композиции из круглых щитов, скрещённых аркебуз, рогатин и гизарм, тяжёлых длинных мечей и топоров. Половину соседней стены занимал очаг гигантского камина, над которым виднелись ряды портретов с облезшей, облупившейся краской. Стена напротив входа была заполнена охотничьими трофеями — широкие рога лося и ветвистые рога оленя бросали длинные тени на оскаленные головы кабанов, медведей и рысей, на взъерошенные и сломанные крылья чучел орлов и ястребов. Центральное, почётное место занимала покоричневевшая, потрескавшаяся, роняющая паклю голова скального дракона. Геральт подошёл поближе.

— Его добыл мой дедуля, — сказало чудовище, кидая в отверстие очага огромную колоду. Дракон этот был, пожалуй, последним в округе, который дал себя убить. Садись, гость. Ты голоден, я полагаю?

— Не стану отрицать, хозяин.

Чудище уселось за стол, опустило голову, сплело на брюхе косматые лапы, что-то пробормотало, крутя как мельницей большими пальцами, после чего негромко рыкнуло, ударив лапой по столу. Блюда и тарелки звякнули оловом и серебром, бокалы зазвенели хрустальным звоном. Запахло жареньем, чесноком, майораном и мускатным орехом. Геральт не выказал удивления.

— Так, — потёрло лапы чудовище. — Это лучше прислуги, верно? Угощайся, гость. Вот тут пулярка, тут кабаний окорок, тут паштет из… не знаю из чего. Из чего-то. Здесь у нас рябчики. Нет, зараза, это куропатки. Перепутал заклинание. Ешь, ешь. Это добротная, настоящая еда, ты не бойся.

— Я не боюсь. — Геральт разорвал пулярку на две части.

— Я забыл, — прыснуло чудовище, — что ты не из пугливых. Ну, а звать тебя, для примера, как?

— Геральт. А тебя, хозяин?

— Нивеллен. Но в округе прозывают меня Выродком или Клыкастым. И пугают мной детей. — Чудовище влило себе в глотку содержимое огромного бокала, после чего погрузило пятерню в паштет и разом вырвало из чаши чуть не половину её содержимого.

— Пугают детей, — повторил Геральт с полным ртом. — Конечно, без всяких на то оснований?

— Наисовершеннейше. Твоё здоровье, Геральт!

— И твоё, Нивеллен.

— Как тебе это вино? Ты заметил, что оно из винограда, а не из яблок? Но если тебе не нравится, я наколдую другое.

— Спасибо, это неплохое. Магические способности у тебя врождённые?

— Нет. Они у меня с тех пор, как вот это выросло. Харя, значит. Сам не знаю, откуда это взялось, но только дом выполняет, что я пожелаю. Так, ничего особенного. Умею наколдовать жратву, питьё, платье, чистую постель, горячую воду, мыло. Любая баба сможет всё это и без колдовства. Открываю и закрываю окна и двери. Зажигаю огонь. Ничего особенного.

— Всё же что-то. А эта… как ты говоришь, харя, у тебя давно?

— Уже двенадцать лет.

— Как это случилось?

— А тебе до этого какое дело? Налей себе ещё.

— Охотно. Никакого мне до этого дела нет, спрашиваю из любопытства.

— Повод понятный и приемлемый, — громко засмеялось чудовище. — Но я его не принимаю. Нет тебе до этого дела и всё. Ну, а чтобы хоть отчасти удовлетворить твоё любопытство, покажу тебе, как я выглядел прежде. Погляди вон туда, на портреты. Первый, считая от камина, это мой папуля. Второй, зараза его знает кто. А третий — это я. Видишь?

Из под пыли и паутины с портрета водянистым взглядом смотрел бесцветный толстяк с одутловатым, печальным и прыщавым лицом. Геральт, которому знакома была склонность польстить клиенту, распространённая среди портретистов, с грустью покивал головой.

— Видишь? — повторил Нивеллен, скаля клыки.

— Вижу.

— Кто ты?

— Не понимаю.

— Не понимаешь? — чудовище подняло голову, его глаза заблестели как у кота. — Мой портрет, гость, висит там, куда не достигает свет свечей. Я его вижу, но я — не человек. По крайней мере в настоящее время. Человек, чтобы осмотреть портрет, встал бы, подошёл ближе, наверное, ещё должен был бы взять светильник. Ты этого не сделал. Вывод простой. Но я спрашиваю без обиняков — ты человек?

Геральт не отвёл глаза.

— Если так ставишь вопрос, — ответил он, немного помолчав, — то не совсем.

— Ага. Тогда не будет большой бестактностью, если я спрошу, кто ты, в таком разе?

— Ведьмак.

— Ага, — повторил Нивеллен после паузы. — Если я правильно помню, ведьмаки зарабатывают себе на жизнь интересным способом. Убивают за плату разных чудовищ.

— Ты правильно помнишь.

Снова воцарилась тишина. Пламя свечей пульсировало, било вверх тонкими усами огня, блестело в гранёном хрустале кубков, в каскадах воска, стекающего по канделябру. Нивеллен сидел неподвижно, слегка шевеля огромными ушами.

— Предположим, — сказал он наконец, — что ты сумеешь достать меч прежде, чем я до тебя допрыгну. Предположим, что сумеешь меня даже ударить. При моём весе это меня не остановит — свалю тебя с ног одним своим телом. А потом всё уже будут решать зубы. Как думаешь, ведьмак, у кого из нас двоих больше шансов, если дело дойдёт до того, кто кому перегрызёт глотку?

Геральт, придерживая большим пальцем оловянный колпачок графина, налил себе вина, сделал глоток, откинулся на спинку стула. Он глядел на чудовище усмехаясь и усмешка его была исключительно скверной.

— Та-а-ак, — протянул Нивеллен, ковыряя когтем в углу пасти. — Нужно признать, ты умеешь отвечать на вопрос, не используя много слов. Интересно, как справишься со следующим, который я тебе задам. Кто тебе за меня заплатил?

— Никто. Я здесь случайно.

— Не лжёшь ли?

— Нет привычки лгать.

— А что у тебя в привычках? Рассказывали мне о ведьмаках. Запомнил я, что ведьмаки крадут маленьких детей, которых потом кормят колдовскими травами. Те, которые это переживут, сами становятся ведьмаками, колдунами с нечеловеческими способностями. Их учат убивать, искореняя все человеческие чувства и привычки. Делают из них чудовищ, которые должны убивать других чудовищ. Слышал я, поговаривают, самое время, чтобы кто-нибудь начал охотиться на ведьмаков. Потому как чудовищ становится всё меньше, а ведьмаков — всё больше. Съешь куропатку, пока она совсем не остыла.

Нивеллен взял с блюда куропатку, целиком вложил её в пасть и с хрустом съел как сухарь, треща раздрабливаемыми в зубах костями.

— Почему молчишь? — спросил он невнятно, глотая. — Что из того, что о вас говорят, правда?

— Почти ничего.

— А что враньё?

— То, что чудовищ становится всё меньше.

— Факт. Их немало, — ощерил клыки Нивеллен. — Одно из них как раз сидит перед тобой и размышляет, хорошо ли сделало, пригласив тебя. Сразу не понравился мне твой цеховой знак, го́стюшко.

— Ты никакое не чудовище, Нивеллен, — сухо произнёс ведьмак.

— А, зараза, это что-то новое. Тогда, по-твоему, кто я? Кисель из клюквы? Косяк диких гусей, улетающих на юг печальным ноябрьским утром? Нет? Тогда, может, я — невинность, утраченная у родника грудастой дочкой мельника? Ну, Геральт, скажи мне, кто я? Ты же видишь, что меня аж трясёт от любопытства!

— Ты не чудовище. В противном случае ты не смог бы дотронуться до этого серебряного подноса. И уж никогда бы не взял в руки мой медальон.

— Ха! — рыкнул Нивеллен так, что пламя свечей на секунду приняло горизонтальное положение. — Сегодня, как видно, день раскрытия великих, страшных тайн! Сейчас я узнаю, что эти уши выросли у меня потому, что я ребёнком не любил овсянки на молоке!

— Нет, Нивеллен, — спокойно сказал Геральт. — Это появилось из-за колдовских чар. Я уверен, ты знаешь, кто тебя заколдовал.

— А если и знаю, то что?

— Чары можно снять. В большинстве случаев.

— Ты, как ведьмак, конечно, умеешь снимать чары? В большинстве случаев.

— Умею. Хочешь, чтобы попробовал?

— Нет. Не хочу.

Чудовище раскрыло пасть и вывесило алый язык, длиной в две пяди.

— Что, не ожидал?

— Не ожидал, — признался Геральт.

Чудовище захохотало, развалилось в кресле.

— Я знал, что ты удивишься. Налей себе ещё, сядь удобнее. Расскажу тебе всю историю. Ведьмак или не ведьмак, сразу видно, что ты хороший человек, а у меня охота поболтать. Налей себе.

— Нечего уже.

— А, зараза, — чудовище откашлялось, после чего снова грохнуло лапой по столу. Рядом с двумя пустыми графинами появилась, неведомо откуда, приличных размеров глиняная бутыль в ивовой корзинке. Нивеллен содрал зубами восковую печать.

— Как ты наверняка заметил, — начал он, наливая, — округа здесь довольно безлюдная. До самых близких людских селений изрядное расстояние. Потому как, видишь ли, мой папуля, да и дедуля, в своё время не давали излишних поводов для любви ни соседям, ни купцам, которые проезжали трактом. Каждый, кто сюда попадал, терял в лучшем случае своё добро, если папуля замечал его с башни. А пара самых близких поселений сгорела, потому как папуля посчитал, что дань платится нерадиво. Мало кто любил моего папашу. За исключением меня, понятно. Страшно я плакал, когда однажды привезли на телеге то, что осталось от моего папули после удара двуручным мечом. Дедушка в ту пору уже не занимался разбоем — с того дня, как получил по башке железным моргенштерном, он заикался ужасно, пускал слюни и редко когда успевал вовремя в уборную. Всё шло к тому, что я, как наследник, должен был возглавить дружину.

— Молодой тогда был, — продолжал Нивеллен, — сущий молокосос, а потому парни из дружины мигом подчинили меня себе. Командовал я ими, как ты догадываешься, в такой же степени, как жирный поросёнок может командовать волчьей стаей. Скоро начали мы делать вещи, которые папуля, будь он живой, никогда бы не позволил. Не буду утомлять тебя подробностями, перейду сразу к делу. Однажды отправились мы аж до самого Гелиболя, что под Миртами, и ограбили святыню. В довершение всех бед была там ещё молодая жрица.

— Что это была за святыня, Нивеллен?

— Одна зараза знает, Геральт. Но только должно быть недоброй была та святыня. На алтаре, помню, лежали черепа и кости, горел зелёный огонь. Смердило, как на беду. Однако, к делу. Парни схватили жрицу, сдёрнули с неё одёжку и сказали мне, что я должен стать мужчиной. Ну, я и стал им, глупый сопляк. По ходу моего возмужания жрица наплевала мне в рожу и что-то проорала.

— Что?

— Что я чудовище в человеческом облике, что останусь чудовищем в облике чудовища, что-то о любви, о крови, я не помню. Стилетик такой маленький, видно, в волосах у неё был спрятан. Закололась она им и тогда… Удирали мы оттуда, скажу тебе, Геральт, чуть коней не запалили. Недоброй была та святыня.

— Рассказывай дальше.

— Дальше было, как сказала жрица. Через пару дней просыпаюсь я поутру, а прислуга, как меня кто увидит, так в крик и ходу. Я к зеркалу… Видишь ли, Геральт, запаниковал я, нашло на меня что-то, помню всё как в тумане. Короче говоря — пали трупы. Несколько. Использовал, что под руку попадалось, и вдруг сделался очень сильным. И дом помогал, как мог — хлопали двери, летали по воздуху предметы, бился и метался огонь. Кто успел, бежал в панике — тётушка, кузина, парни из дружины, да что я говорю, убежали даже псы, скуля и поджав хвосты. Убежала моя кошка Обжорочка. От страха удар хватил даже тётиного попугая. Наконец остался я один, рыча, воя, в бешенстве разбивая что попало, главным образом зеркала.

Нивеллен прервался, вздохнул, шмыгнул носом.

— Когда приступ ярости миновал, — начал он снова после небольшого перерыва, — было уже слишком поздно что-то поправить. Я был один. Никому уже не мог объяснить, что изменился я только лишь снаружи, что хоть и в страшном облике, но остаюсь по-прежнему только глупым подростком, рыдающим в пустом замке над телами слуг. Потом пришёл дикий страх — вернутся и забьют, прежде чем успею объясниться. Но никто не вернулся.

Чудовище на минуту замолчало, утёрло нос рукавом.

— Не хочу возвращаться к тем первым месяцам, Геральт, и по сей день меня трясёт, когда вспоминаю. Перейду к делу. Долго, очень долго сидел я в замке как мышь под метлой, не высовывая носа наружу. Если кто-то появлялся — редко такое случалось — не выходил, просто прикажу дому хлопнуть раза два ставнями или рыкну в раструб от водосточной трубы и этого обычно хватало, чтобы гость оставил за собой большущее облако пыли. Так продолжалось до того дня, когда однажды на рассвете выглядываю я в окно и что я вижу? Какой-то толстяк срезает розы с тётушкиного куста. А нужно тебе сказать, это не абы что — это голубые розы из Назаира, саженцы которых привёз ещё дедуля. Злость меня разобрала, выскочил я на двор. Толстяк, когда к нему вернулся голос, который у него пропал при виде меня, повизгивал, что он хотел лишь несколько цветов для доченьки, чтобы я его пощадил, даровал ему жизнь и здоровье. Я уже было готовился выпереть его за главные ворота, как вдруг меня словно осенило, припомнил я сказки, что мне рассказывала когда-то Ленка, моя няня, старая тетёха. Зараза, подумал я, если там красивые девушки превращают лягушек в королевичей, а также и обратно, то может… Может есть в этой болтовне зерно правды, какой-то шанс… Подскочил я на две сажени, заревел так, что оборвало дикий виноград со стены и вскричал: "Дочку или жизнь!", — ничего лучшего мне в голову не пришло. Купец — а это был купец — ударился в плач, после чего открыл мне, что доченьке его восемь лет. Что, смеёшься?

— Нет.

— Вот и я не знал, смеяться мне или плакать над моей засраной судьбой. Жаль мне сделалось купчину, смотреть я не мог, как он трясётся, пригласил его в дом, угостил, при отъезде насыпал золота и камешков ему в мешок. Нужно тебе сказать, что в подземелье оставалось довольно много добра ещё с папашиных времён, не очень-то я знал, что с ним делать и мог себе позволить широкий жест. Купец сиял, благодарил, аж всего себя оплевал. Видно где-то он похвалился своим приключением, потому не прошло и двух месяцев, как прибыл сюда второй купец. Имел при себе заранее заготовленный недурной мешок. И дочку. Тоже недурную.

Нивеллен вытянул ноги под столом, потянулся, так что затрещало кресло.

— Столковались мы с купцом на раз-два, — продолжал он. — Уговорились, что оставит он её на год. Пришлось ему помочь приладить мешок на мула — сам бы он не справился.

— А девица?

— Некоторое время билась в конвульсиях от моего вида — она была уверена, что я её всё-таки сожру. Но через месяц мы уже ели за одним столом, балагурили и ходили на продолжительные прогулки. Но, хоть она была славная и на удивление понятливая, у меня язык заплетался, когда я с ней разговаривал. Видишь ли, Геральт, я всегда был несмелым в отношении девиц, всегда меня поднимали на смех, даже дворовые девки — те, у которых все икры в навозе, которыми парни из дружины помыкали, как хотели. Даже они надо мной смеялись. Что уж теперь-то, думал я, с такой-то мордой. Не мог я себя заставить хоть как-то намекнуть ей о причине, по которой так дорого заплатил за год её жизни. Год тянулся как вонь за народным ополчением, пока, наконец, не явился купец и не забрал её. Я же, поникший, заперся в доме и несколько месяцев не обращал внимания на гостей с дочками, которые здесь появлялись. Однако, после года, проведённого вдвоём, я понял, как тяжело, когда не с кем перекинуться словом.

Чудовище издало звук, который должен был означать вздох, а прозвучал как икота.

— Следующую, — сказало оно, помолчав, — звали Фенна. Была она маленькая, шустрая и такая щебетунья — сущий королёк. Совсем меня не боялась. И вот однажды, как раз была годовщина моего пострижения, упились мы с ней мёдом и… хе, хе. Сразу после этого выпрыгнул я из постели — и к зеркалу. Признаюсь, я был разочарован и удручён. Морда осталась как была, может выглядела малость глупее, чем обычно. А говорят, в сказках людская мудрость! Говна стоит такая мудрость, Геральт. Ну, да Фенна живо постаралась, чтобы я забыл оцепенение. Это была весёлая девка, скажу я тебе. Знаешь, что она придумала? Мы с ней на пару пугали случайных гостей. Представь себе — входит такой на подворье, оглядывается по сторонам, и тут на него с рыком выбегаю я, на четвереньках, а Фенна, совершенно голая, сидит у меня на загривке и трубит в дедушкин охотничий рог!

Нивеллен затрясся от смеха, блестя белизной клыков.

— Фенна, — продолжил он, — была у меня полный год, потом вернулась к родителям с большим приданым. Собиралась выйти замуж за одного хозяина трактира, вдовца.

— Рассказывай дальше, Нивеллен. Это занимательно.

— Да? — сказало чудовище и с хрустом почесало между ушами. — Ну, хорошо. Следующая, Примула, была дочкой обнищавшего рыцаря. У рыцаря, когда он сюда приехал, были только тощий конь, кираса и невероятные долги. Отвратительный он был, скажу тебе, Геральт, как куча навоза, и разносил повсюду такую же вонь. Примула, руку бы дал на отсечение, была зачата, когда он был на войне, потому как была крайне хорошенькая. И в ней я тоже не вызвал страха. Впрочем, ничего удивительного — в сравнении с её родителем я мог показаться довольно пригожим. У неё был, как оказалось, изрядный темперамент, да и я, поверив в себя, время зря не тратил. Уже через две недели я был с Примулой в весьма близких отношениях, во время которых она любила дёргать меня за уши и выкрикивать: "Загрызи меня, мой зверь!", "Растерзай меня, бестия!" и тому подобную чепуху. Я в перерывах бегал к зеркалу, но вообрази себе, Геральт, смотрел в него с растущим беспокойством. Всё больше я тосковал по моему прежнему, менее впечатляющему облику. Видишь ли, Геральт, прежде я был рыхлым, а сделался здоровенным мужиком. Прежде я беспрестанно болел, кашлял и сопливил — теперь ничто меня не брало. А зубы? Ты не поверил бы, какие у меня были порченые зубы! А теперь? Я могу перегрызть ножку стула. Хочешь, я перегрызу ножку стула?

— Нет, не хочу.

— Может, это и к лучшему, — разинуло пасть чудовище. — Барышень забавляло, когда я начинал рисоваться перед ними, и в доме осталось ужасно мало целых стульев.

Нивеллен зевнул, при этом его язык свернулся в трубочку.

— Утомила меня эта болтовня, Геральт. Короче говоря, потом были ещё две — Илька и Венимира. Всё было в точности так же, аж до тошноты. Сперва смесь страха и осторожности, потом нить симпатии, усиленная небольшими, но дорогими подарками, потом "Загрызи меня, съешь меня всю", потом возвращение папочки, нежное прощание и всё более ощутимый убыток в сокровищнице. Я решил делать более длинные перерывы на уединение. Конечно, в то, что девичий поцелуй изменит мою внешность, я уже давно перестал верить. И примирился с этим. Больше того, я пришёл к заключению, что хорошо так, как есть, и никаких перемен не нужно.

— Никаких, Нивеллен?

— Ах, если бы ты знал. Говорил я тебе — здоровье, как у быка и соответствующая сила, — это раз. Во-вторых — моя внешность действовала на девиц как афродизиак. Не смейся! Я больше чем уверен, будь я человеком, мне пришлось бы здорово набегаться, чтобы добраться до такой, для примера, Венимиры, которая была весьма красивой барышней. Сдаётся мне, на такого, как на том портрете, она бы даже не взглянула. И, в третьих, безопасность. У папаши были враги — несколько из них остались в живых. У тех, кого отправила в землю дружина под моим жалким руководством, были родственники. В подвалах есть золото. Если бы не ужас, который я внушаю, кто-нибудь за ним бы пришёл. Да хоть бы селяне с вилами.

— Кажется, ты полностью уверен, — сказал Геральт, поигрывая пустым бокалом, — что в теперешнем облике никому не доставил хлопот. Ни одному купцу, ни одной дочке. Ни одному родственнику или жениху дочки. А, Нивеллен?

— Оставь, Геральт, — возмутилось чудовище. — О чём ты говоришь? Отцы не помнили себя от радости. Говорил я тебе — я был таким щедрым, что нельзя себе представить. А дочки? Ты не видел их, когда они сюда приезжали — в грубых поношенных платьишках, с лапками, выщелоченными от работы, ссутуленных от переноски бадей. У Примулы даже после двух недель пребывания у меня оставались на спине и ляжках следы ремня, которым её драл папаша-рыцарь. А у меня они ходили как княжны, в руки брали исключительно веер, даже не знали, где здесь кухня. Я одевал их и увешивал безделушками. Наколдовывал по первому требованию горячую воду в жестяной ванне, которую папаня своровал ещё для мамы в Ассенгарде. Представь себе — жестяная ванна! Редко какой правитель округа, да что я говорю, — редко какой владыка имел у себя жестяную ванну. Для них это был дом из сказки, Геральт. А что касается постели, то… Зараза, невинность в наше время встречается реже, чем скальный дракон. Ни одной я не принуждал, Геральт.

— Но ты подозреваешь, что кто-то мне за тебя заплатил. Кто мог заплатить?

— Прохвост, который пожелал получить остатки моей сокровищницы, а дочерей у него больше не было, — отчётливо произнёс Нивеллен. — Людская алчность не знает границ.

— И никто другой?

— И никто другой.

Оба молчали, вглядываясь в нервно подрагивающее пламя свечей.

— Нивеллен, — заговорил ведьмак. — Сейчас ты один?

— Ведьмак, дорогой — ответило чудовище немного помолчав, — я думаю, в-общем-то я должен обругать тебя сейчас последними словами, взять за шиворот и спустить с лестницы. Знаешь за что? За отношение ко мне как к недоумку. Я с самого начала вижу, как ты прислушиваешься, как посматриваешь на дверь. Ты хорошо знаешь, что я живу не один. Я прав?

— Прав. Извини.

— Зараза с твоими извинениями. Ты её видел?

— Да. В лесу, возле ворот. Это та причина, по которой купцы с дочками с некоторых пор уезжают отсюда ни с чем?

— Стало быть и об этом ты знаешь? Да, причина в этом.

— Позволь тебя спросить…

— Нет. Не позволю.

Снова воцарилось молчание.

— Что-ж, твоя воля, — сказал, наконец, ведьмак, вставая. — Благодарю за гостеприимство, хозяин. Время трогаться в путь.

— Правильно, — Нивеллен тоже встал. — По некоторым причинам я не могу предложить тебе ночлег в замке, а ночевать в этих лесах не советую. С тех пор, как округа обезлюдела, по ночам тут нехорошо. Ты должен вернуться на тракт до сумерек.

— Я буду осторожен. Уверен, что тебе не нужна моя помощь?

Чудовище поглядело на него искоса.

— А ты уверен, что мог бы мне помочь? Смог бы снять это с меня?

— Не только такую помощь я имел в виду.

— Ты не ответил на мой вопрос. Хотя… Пожалуй, ответил. Не смог бы.

Геральт посмотрел ему прямо в глаза.

— Вам тогда не повезло, — сказал он. — Из всех святынь Гелиболя и долины Нимнар вы выбрали именно храм Цорам Аг Тера, Львиноголового Паука. Чтобы снять заклятие, наложенное жрицей Цорам Аг Тера, нужны знания и способности, которыми я не обладаю.

— А кто обладает?

— Однако тебя ведь это не интересует? Ты говорил, хорошо так, как есть.

— Как есть — да. Но не как может быть. Я опасаюсь…

— Чего ты опасаешься?

Чудовище остановилось в дверях комнаты, повернулось к Геральту.

— Мне надоели твои вопросы, ведьмак, которые ты всё время задаёшь вместо ответа на мои. Видно нужно тебя соответствующим образом спрашивать. Послушай, с некоторых пор у меня отвратительные сны. Может, слово "чудовищные" подошло бы лучше. Правильно я опасаюсь? Коротко, прошу.

— Утром, как проснёшься, не бывало у тебя испачканных ног? Хвои в постели?

— Нет.

— А не бывало…

— Нет. Коротко, прошу.

— Ты правильно опасаешься.

— Можно этому помочь? Коротко, прошу.

— Нет.

— Наконец-то. Идём, я провожу тебя.

На подворье, когда Геральт поправлял вьюки, Нивеллен погладил лошадь по ноздрям, похлопал по шее. Плотка, обрадованная ласке, наклонила голову.

— Любит меня зверьё, — похвасталось чудовище. — И я их тоже люблю. Моя кошка, Обжорочка, хоть и убежала сперва, потом ко мне вернулась. Долгое время она была единственным живым существом, разделявшим со мной мою горькую участь. Вереена тоже…

Он замолчал, скривил пасть. Геральт усмехнулся.

— Тоже любит кошек?

— Птиц, — ощерил зубы Нивеллен. — Проговорился, зараза. Э-э, да что там. Это не очередная купеческая дочка, Геральт, и не ещё одна попытка найти зерно правды в старых байках. Это нечто серьёзное. Мы любим друг друга. Если засмеёшься, я дам тебе в морду.

Геральт не засмеялся.

— Твоя Вереена, — сказал он, — вероятно, русалка. Ты знаешь об этом?

— Догадываюсь. Худощавая. Чёрная. Говорит редко, на языке, которого не знаю. Не ест человеческую еду. По целым дням пропадает в лесу, потом возвращается. Это типично?

— Более-менее, — ведьмак подтянул подпругу. — Наверное, думаешь, что она не вернулась бы, если бы ты стал человеком.

— Я в этом уверен. Ты ведь знаешь, как русалки боятся людей. Мало кто видел русалку вблизи. А я и Вереена… Эх, зараза. Бывай, Геральт.

— Бывай, Нивеллен.

Ведьмак пихнул лошадь пяткой в бок, поехал к воротам. Чудовище вперевалку шло рядом с ним.

— Геральт?

— Я тебя слушаю.

— Я не так глуп, как ты полагаешь. Ты приехал сюда следом за одним из купцов, который тут недавно побывал. С ним что-то случилось?

— Да.

— Последний был у меня три дня тому назад. С дочкой. Не самой красивой, впрочем. Я приказал дому закрыть все двери и окна, не подал признаков жизни. Они покрутились по двору и уехали. Девушка сорвала одну розу с тётиного куста и приколола себе на платье. Ищи их где-нибудь в другом месте. Но остерегайся, места здесь плохие. Я говорил тебе, ночью в лесу небезопасно. Здесь происходят нехорошие вещи.

— Благодарю, Нивеллен. Я буду помнить о тебе. Кто знает, может найду кого-то, кто…

— Может. А может нет. Это моя забота, Геральт, моя жизнь и моя кара. Я научился её выносить, привык. Если станет хуже, тоже привыкну. А как станет совсем плохо, не ищи никого, приезжай сюда сам и закончи дело. По-своему, как ведьмак. Бывай, Геральт.

Нивеллен повернулся и споро зашагал в сторону особняка. Он не оглянулся уже больше ни разу.

3

Округа была безлюдной, дикой, зловеще враждебной. Геральт не вернулся на тракт до сумерек — не хотел делать крюк, поехал напрямик через бор. Ночь он провёл на лысой вершине высокого холма, с мечом на коленях, при свете небольшого костра, в который время от времени подкладывал пучки аконита. В середине ночи далеко в долине он заметил огонь, услышал безумные завывания и пение, а также вопль, который мог быть только криком умирающей в мучениях женщины. Он поехал туда, едва засветало, но обнаружил только вытоптанную поляну и обугленные кости в тёплой ещё золе. Кто-то сидел в кроне могучего дуба, вопил и шипел. Это мог быть леший, но мог быть и обычный лесной кот. Ведьмак не стал задерживаться, чтобы проверить.

4

Около полудня, когда он поил Плотку у родника, лошадь пронзительно заржала, попятилась, оскаливая жёлтые зубы и грызя мундштук. Геральт как всегда успокоил её Знаком и только тогда заметил правильную окружность, образованную торчащими из мха шляпками красноватых грибков.

— Ты становишься настоящей истеричкой, Плотка, — сказал он. — Это ведь обычный чёртов круг. К чему эти сцены?

Лошадь фыркнула, задирая к небу голову. Ведьмак потёр лоб, наморщил его, задумался. Потом одним прыжком оказался в седле, повернул коня, быстро поскакал назад по своим собственным следам.

— Любит меня зверьё, — пробормотал он. — Прости меня, лошадка. Выходит, что ты разумнее меня.

5

Лошадь прижимала уши, фыркала, рвала подковами землю, не хотела идти. Геральт не успокаивал её Знаком — он соскочил с седла, перебросил поводья через голову коня. На спине ведьмака уже не было старого меча в ножнах из кожи ящериц — его место сейчас занимало сверкающее, красивое оружие с крестообразной гардой и длинной, хорошо уравновешенной рукоятью, заканчивающейся круглой головкой из белого металла.

На этот раз ворота не отворились перед ним. Они стояли распахнутыми так, как он их оставил, уезжая.

Послышалось пение. Он не понимал слов, не мог даже узнать языка, к которому они принадлежали. Да это и не требовалось — ведьмак знал, чувствовал и понимал саму природу, суть этого пения, тихого, пронизывающего, разливающегося по жилам волной тошнотворного страха.

Пение прекратилось неожиданно и тогда он её увидел.

Она прильнула к спине дельфина в высохшем фонтане, обняв замшелый камень маленькими ручками, такими белыми, что они казались прозрачными. Из под бури спутанных чёрных волос блестели, уставившись на него, огромные, широко раскрытые глаза цвета антрацита.

Геральт медленно приблизился мягким, эластичным шагом, заходя полукругом со стороны стены, мимо куста светло-голубых роз. Создание, прильнувшее к спине дельфина, поворачивало за ним своё личико с выражением неописуемой тоски, полное очарования, которое показывало, что песня ещё не окончена — хотя маленькие бледные губки были сомкнуты и из-за них не доносилось ни малейшего звука.

Ведьмак остановился на расстоянии десяти шагов. Меч, мало-помалу доставаемый из чёрных эмалированных ножен, ярко засветился и засверкал над его головой.

— Серебро, — сказал он. — Этот клинок из серебра.

Бледное личико не вздрогнуло, антрацитовые глаза не сменили выражения.

— Ты так сильно походишь на русалку, — продолжал спокойно ведьмак, — что обманешь любого, черноволосая. Но лошади никогда не ошибаются. Узнают таких как ты инстинктивно и безошибочно. Кто ты? Думаю, муль или альп. Обычный вампир не вышел бы на солнце.

Кончики бледных губ дрогнули и слегка поднялись.

— Притягивает тебя Нивеллен в его облике, верно? Сны, о которых он вспоминал, вызывала ты. Догадываюсь, что это были за сны и сочувствую ему.

Создание не шелохнулось.

— Любишь птиц, — продолжал ведьмак, — но это не мешает тебе перегрызать глотку людям обоего пола, так? Поистине, ты и Нивеллен! Красивая бы из вас была пара, чудовище и вампирка, хозяева лесного замка. Подчинили бы вмиг всю округу. Ты, вечно жаждущая крови, и он, твой защитник, убийца по первому зову, слепое орудие. Но сперва он должен был стать настоящим чудовищем, а не человеком в маске чудовища.

Большие, чёрные глаза сузились.

— Что с ним, черноволосая? Ты пела, значит пила кровь. Применила последнее средство, значит тебе не удалось покорить его разум? Я прав?

Чёрная головка слегка наклонилась, почти неприметно, а кончики губ поднялись ещё выше. Маленькое личико приобрело жуткое выражение.

— Сейчас ты, наверное, считаешь себя хозяйкой этого замка?

Кивок, на этот раз более различимый.

— Ты — муль?

Неторопливое отрицательное движение головой. Раздавшееся шипение могло исходить только из бледного, кошмарно усмехающегося рта, хотя ведьмак не заметил, чтобы тот двигался.

— Альп?

Вновь отрицание.

Ведьмак отступил, сильнее стиснул рукоять меча.

— Это значит, что ты…

Уголки губ начали подниматься выше, ещё выше, рот раскрылся.

— Брукса! — крикнул ведьмак, бросаясь к фонтану.

Из-за бледных губ блеснули белые, остроконечные клыки. Вампирка взметнулась, выгнула спину, как пантера, и закричала.

Волна звука ударила в ведьмака как таран, лишая дыхания, сминая рёбра, пронзая уши и мозг шипами боли. Опрокидываясь назад, он успел ещё скрестить руки в Знак Гелитропа. Колдовство в значительной мере смягчило удар спиной о стену, но и так у него потемнело в глазах, а остатки воздуха вырвались из лёгких вместе со стоном.

На спине дельфина, в каменном круге высохшего фонтана, на том месте, где только что сидела миниатюрная девушка в белом платье, вытягивал поблёскивающее тело огромный чёрный нетопырь, раскрыв длинную узкую пасть, наполненную белизной острых как иглы зубов. Перепончатые крылья развернулись, беззвучно захлопали, и существо ринулось на ведьмака как стрела, выпущенная из арбалета. Геральт, чувствуя во рту железистый привкус крови, выкрикнул заклятие, выбрасывая перед собой ладонь с пальцами, раскрытыми в Знаке Квен. Нетопырь, шипя, резко повернул, с хохотом взмыл вверх и тут же спикировал отвесно вниз, целя точно в шею ведьмака. Геральт отпрыгнул в сторону, ударил и не встретил препятствия. Нетопырь плавно, грациозно, поджав одно крыло, развернулся, облетел его и снова атаковал, широко раскрыв зубастую пасть. Геральт ждал, вытянув в сторону чудовища меч, держа его двумя руками. В последнее мгновение он прыгнул — не в сторону, а вперёд и ударил наотмашь так, что завыл воздух. Промахнулся. Это было настолько неожиданно, что он выпал из ритма и на долю секунды опоздал с уклоном. Почувствовал, как когти бестии разрывают ему щёку, а бархатное влажное крыло хлещет по шее. Повернулся на месте, перенёс тяжесть тела на правую ногу и рубанул резким взмахом назад, снова не попав в невероятно увёртливую тварь.

Нетопырь забил крыльями, взвился, полетел к фонтану. В тот момент, когда загнутые когти заскрежетали о камень пьедестала, отвратительная, слюнявая пасть уже размывалась, менялась, исчезала, хотя появлявшийся на её месте бледный ротик по-прежнему не скрывал смертоносных клыков.

Брукса пронзительно завыла, модулируя голос в ужасающий напев, вытаращила на ведьмака переполненные ненавистью глаза и закричала снова.

Удар волны был таким могучим, что проломил Знак. В глазах Геральта заплясали чёрные и красные круги, в висках и темени застучало. Сквозь сверлящую уши боль он начал слышать голоса, плач и стоны, звуки флейты и гобоя, шум вихря. Кожа на его лице иззябла и занемела. Он упал на одно колено и затряс головой.

Чёрный нетопырь беззвучно плыл по воздуху к нему, на лету разевая зубастые челюсти. Геральт, хотя и ошеломлённый волной крика, среагировал инстинктивно. Поднялся с земли, подлаживая темп движений под скорость полёта твари, сделал три стремительных шага вперёд, уклон и полуоборот, а после — быстрый, как мысль, двуручный удар мечом. Остриё не встретило сопротивления. Почти не встретило. Он услышал крик, но на этот раз это был крик боли, вызванной прикосновением серебра.

Брукса, воя, трансформировалась на спине дельфина. На белом платье, чуть выше левой груди, появилось алое пятно под разрезом размером не больше мизинца. Ведьмак заскрежетал зубами — удар, который должен был располовинить тварь, оказался царапиной.

— Кричи, вампирка, — прохрипел он, утирая кровь со щеки. — Выкричись. Потрать силы. И тогда я отсеку твою прелестную головку!

Ты. Ослабнешь первый. Колдун. Убью.

Рот бруксы не двигался, но ведьмак слышал слова отчётливо. Они раздавались в его мозгу, взрываясь, глухо звеня, повторяясь эхом, как из под воды.

— Увидим, — выцедил он и пошёл, наклонившись вперёд, в направлении фонтана.

Убью. Убью. Убью.

— Увидим.

— Вереена!

Нивеллен, с поникшей головой, двумя руками уцепившись за косяк, пошатываясь, стоял в дверях особняка. Нетвёрдой походкой он пошёл к фонтану, неуверенно махая лапами. Жабо его кафтана было запятнано кровью.

— Вереена! — рыкнул он снова.

Брукса резко оглянулась к нему. Геральт, занося меч для удара, одним прыжком оказался рядом с ней, но реакции вампирки были значительно быстрее. Пронзительный крик — и очередная волна сбила ведьмака с ног. Он рухнул навзничь и заскользил на спине по гравию аллейки. Брукса выгнулась, сжалась для прыжка, клыки в её пасти блеснули как разбойничьи кинжалы. Нивеллен, растопырив лапы как медведь, попытался её схватить, но она крикнула ему прямо в морду, отбросив сразу на несколько саженей назад, в деревянные леса возле стены, которые подломились с оглушительным треском и завалили его грудой жердей и досок.

Геральт уже был на ногах, бежал полукругом, огибая двор, стараясь отвлечь внимание бруксы от Нивеллена. Вампирка, хлопая краями белого платья, понеслась прямо на него, легко, как бабочка, едва касаясь земли. Уже не вопила, не пыталась трансформироваться. Ведьмак знал, что она устала. Но знал также и то, что даже уставшая она остаётся смертельно опасной. За спиной Геральта Нивеллен рычал и грохотал досками.

Геральт отпрыгнул влево, окружил себя коротким дезориентирующим взмахом меча. Брукса приближалась к нему — бело-чёрная, растрёпанная, страшная. Он недооценил её — она закричала на бегу. Ведьмак не успел сложить Знак, полетел назад, ударился спиной о стену, боль в позвоночнике отдалась до самых кончиков пальцев, парализовала руки, подкосила ноги. Он упал на колени. Брукса, певуче воя, прыгнула к нему.

— Вереена! — гаркнул Нивеллен.

Она обернулась. И тогда Нивеллен с размаха всадил ей между грудей сломанный острый конец трёхметровой жерди. Она не вскрикнула. Только вздохнула. Ведьмак, услышав этот вздох, задрожал.

Так они и стояли — Нивеллен, на широко расставленных ногах, держащий обеими руками жердь, блокируя её конец под мышкой, и брукса, как белая бабочка на игле, повисшая на другом конце шеста, тоже стиснув на нём ладони обеих рук.

Вампирка душераздирающе вздохнула и вдруг с силой налегла на кол. Геральт увидел, как на её спине, на белом платье расцветает алое пятно, из которого в гейзере крови вылазит, отвратительно и непристойно, сломанное остриё. Нивеллен закричал, сделал шаг назад, потом второй, потом стал быстро пятиться, но не отпускал шеста, волоча за собой пробитую насквозь бруксу. Ещё шаг и он упёрся спиной в стену особняка. Конец жерди, который он держал под мышкой, заскрежетал о камень стены.

Брукса медленно, как будто ласково, перенесла свои маленькие ручки дальше вдоль шеста, вытянула их на всю длину, крепко ухватилась за жердь и налегла на неё вновь. Уже больше метра окровавленного деревянного шеста торчало у неё из спины. Глаза её были широко открыты, голова откинута назад. Её вздохи стали чаще, ритмичнее, перешли в хрип.

Геральт поднялся, но заворожённый происходящим не мог ни на что решиться. Услышал слова, глухо прозвучавшие в его голове, как под сводами холодного и мокрого подземелья.

Мой. Или ничей. Люблю тебя. Люблю.

И снова страшный, вибрирующий, давящийся кровью вздох. Брукса рванулась, продвинулась дальше вдоль жерди, вытянула руки. Нивеллен в отчаянии зарычал, не выпуская шеста попытался отодвинуть вампирку как можно дальше от себя. Тщетно. Она продвинулась ещё дальше вперёд, схватила его за волосы. Он завыл, замотал косматой головой. Брукса опять подтянулась на жерди, склонила голову к горлу Нивеллена. Клыки блеснули ослепительной белизной.

Геральт прыгнул. Прыгнул как лишённая собственной воли освобождённая пружина. Каждое движение, каждый шаг, который сейчас нужно было сделать, был его сутью, был заученным, неизбежным, автоматическим и смертельно выверенным. Три быстрых шага. Третий, как сотни таких же шагов до этого, закончился крепким, решительным упором на левую ногу. Поворот туловища, резкий, широкий замах. Увидел её глаза. Ничего уже нельзя было изменить. Услышал голос… Ничего… Крикнул, чтобы заглушить слово, которое она повторяла. Ничего уже нельзя… Удар.

Он ударил уверенно, как сотни раз до этого, серединой клинка, и тут же, продолжая ритм движения, сделал четвёртый шаг и полуоборот. Клинок, в конце полуоборота уже свободный, двигался за ним, блестя, увлекая за собой веер красных капелек. Чёрные как смоль волосы заколыхались, развеваясь, поплыли по воздуху, поплыли, поплыли, поплыли…

Голова упала на гравий.

Чудовищ становится всё меньше?

А я? Кто я такой?

Кто кричит? Птицы?

Женщина в полушубке и голубом платье?

Роза из Назаира?

Как тихо!

Как пусто. Какая пустота.

Во мне.

Нивеллен, свернувшись в клубок, сотрясаемый спазмами и дрожью, лежал под стеной особняка, в крапиве, обхватив голову руками.

— Встань, — сказал ведьмак.

Молодой, красивый, могучего телосложения мужчина с бледным лицом, лежащий под стеной, поднял голову, оглянулся вокруг себя. Взгляд его казался безумным. Он протёр глаза костяшками пальцев. Посмотрел на свои руки. Ощупал лицо. Негромко охнул, засунул палец в рот и долго водил им по дёснам. Снова схватился за лицо и снова охнул, дотронувшись до четырёх кровавых, вспухших полос на щеке. Зарыдал, потом засмеялся.

— Геральт! Как это? Как это всё… Геральт!

— Встань Нивеллен. Встань и иди. Во вьюках у меня есть лекарства, они нужны нам обоим.

— У меня уже нет… Уже нет? Геральт? Как это?

Ведьмак помог ему встать, стараясь не глядеть на маленькие, такие белые, что казались прозрачными, ручки, сжимавшие жердь, воткнутую меж невысоких грудей, облепленных мокрой багряной тканью. Нивеллен вновь охнул.

— Вереена…

— Не смотри. Пойдём.

Они пошли через двор, мимо куста светло-голубых роз, поддерживая друг друга. Нивеллен беспрестанно ощупывал своё лицо свободной рукой.

— Быть этого не может, Геральт. После стольких лет? Как это возможно?

— В каждой сказке есть зерно правды, — сказал тихо ведьмак. — Любовь и кровь. И та и другая обладают огромной силой. Маги и учёные ломают себе над этим головы с давних пор, но не придумали ничего лучше чем…

— Чем что, Геральт?

— Любовь должна быть настоящей.

Примечания

1

Историю создания перевода в 1990 году и его критику см. на сайте Татьяны Гладысь: http://correctura.narod.ru/AS-all-TG.htm

Моё желание ликвидировать этот перевод оказалось неосуществимым, поэтому я принял решение его по возможности улучшить.

Перевод выполнен по тексту (предположительно) первой публикации рассказа «Ziarno Pravdy» (журнал «Fantastyka» №3/1989). – Прим. переводчика.

2

Имя лошади переводится на русский язык как «плотва». — Прим. переводчика.

Content

Анджей Сапковский
ЗЕРНО ПРАВДЫ

Примечания