Юн Фоссе

Трилогия

Jon Fosse

Trilogien

© Jon Fosse

© Федорова Н., перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Без сна

I

Асле и Алида брели по улицам Бьёргвина, Асле нес на плече два узла со всеми их пожитками, а в руке – футляр со скрипкой, что досталась ему в наследство от отца, от Сигвалда, Алида несла две сетки с провизией, уже несколько часов бродили они по Бьёргвину, искали пристанище, однако нигде устроиться не могли, всюду слышали одно и то же: нет, мы, к сожалению, ничего не сдаем, так им говорили, нет, все, что было, уже сдано, вот и продолжали Асле с Алидой ходить по улицам, стучать в двери и спрашивать, не сдается ли комната, но ни в одном из домов комнаты не сдавались, так куда же им деваться, где укрыться от холода и мрака поздней осени, где-нибудь они, наверно, сумеют-таки найти прибежище, хорошо хоть дождя нет, но скоро, поди, начнется, да и не могут они все время этак вот бродить, и отчего люди не хотят дать им приют, может, оттого, что видят, Алида-то на сносях, со дня на день родит, это ведь сразу видать, или, может, оттого, что не венчаны они и, стало быть, по-настоящему нельзя их считать мужем и женой да и порядочными людьми тоже, но разве такое с виду заметно, нет, вряд ли, хотя, может, все-таки заметно, ведь должна же быть причина, чтобы отказывать им в приюте, и не венчаны Асле с Алидой не оттого, что не хотели пожениться, не хотели, чтобы священник их повенчал, но как сыскать время и возможность для этого, им ведь не больше семнадцати, и, понятно, нет у них того, что потребно для свадьбы, а вот как только будет, они чин чином поженятся, со священником, и поваром, и свадебным застольем, и музыкантом, и всем, что положено, ну а до тех пор пусть все остается как есть, да, как есть, в общем-то оно и хорошо, но отчего же никто не хочет дать им пристанище, что с ними не так, может, лучше бы им думать, будто они повенчаны, муж и жена, ведь коли бы они сами этак думали, то и другим наверняка было бы труднее заметить, что живут они во грехе, а теперь вот куда ни стучались, кого ни спрашивали, не найдется ли для них пристанища, никто не желал их приютить, но им невмоготу уже идти дальше, смеркается, на дворе поздняя осень, темень, холод, а вскорости, поди, сызнова дождь начнется

Я так устала, говорит Алида

и они останавливаются, и Асле смотрит на Алиду и не знает, что сказать в утешение, они ведь уже столько раз утешались разговором о будущем ребенке, будет ли это девочка или мальчик, вот о чем они толковали, и Алида считала, что с девочками легче, а он считал наоборот, что легче с мальчиками, хотя девочка ли, мальчик ли – все равно они будут рады и благодарны за ребенка, родителями которого вскорости станут, так они говорили, утешаясь мыслями о ребенке, что вот-вот родится. Так и шли Асле с Алидой по улицам Бьёргвина. И до сих пор не больно-то огорчались, что никто не хочет их приютить, в конце концов все как-нибудь уладится, найдется кто-нибудь, у кого есть каморка, где они смогут немного пожить, все непременно уладится, ведь вон сколько в Бьёргвине домов, маленьких и больших, не как на Дюльгье, где всего-навсего несколько усадеб да несколько рыбацких домишек на берегу, она, Алида, была дочкой мамаши Хердис из Пустоши, так они говорили, из маленького двора на Дюльгье, там и росла при мамаше Хердис вместе с сестрой Улиной, папаша-то Аслак уехал и не вернулся, Алиде тогда было три, а ее сестре Улине пять лет, и Алида даже толком не помнила отца, только голос, до сих пор слышала его, слышала этот ласковый, проникновенный голос, чистый, звонкий, веселый, но это было и все, что осталось ей от папаши Аслака, ведь она не помнила ни как он выглядел, ни другого чего не помнила, только голос, когда он пел, вот и все, что она хранила в памяти от Аслака. А он, Асле, вырос на Дюльгье, в лодочном сарае, где на чердаке устроили вроде как жилье, там он и жил вместе с матерью Сильей и отцом Сигвалдом, до тех пор, пока папаша Сигвалд однажды в нежданный осенний шторм не сгинул в открытом море, он рыбачил к западу, за островами, и лодка затонула мористее островов, за Большим Камнем. Вот так мамаша Силья и Асле остались в Сарае одни. Но вскоре после того как папаша Сигвалд сгинул, мамаша Силья стала хворать, исхудала, так исхудала, что кости прямо сквозь лицо просвечивали, большие голубые глаза становились все больше и больше, под конец чуть не все лицо заполонили, так казалось Асле, а длинные каштановые волосы ее поредели, истончились, и однажды, когда она утром не встала, Асле нашел ее в кровати мертвой. Мамаша Силья лежала с открытыми глазами, большими голубыми глазами, и смотрела туда, где раньше лежал папаша Сигвалд. Тонкие каштановые волосы закрывали почти все лицо. Мамаша Силья лежала мертвая. Случилось это год назад, когда Асле было шестнадцать. И остался он один-одинешенек, со скудным скарбом в Сарае да отцовой скрипкой. Один остался Асле, один как перст, если б не Алида. И когда увидел мамашу Силью мертвой, совершенно мертвой и бесконечно далекой, подумал он об Алиде. О длинных черных ее волосах, о черных ее глазах. О своей Алиде. У него ведь была Алида. Теперь она стала единственным, что у него осталось. Единственным, о чем он думал. Асле поднес руку к холодной белой щеке мамаши Сильи, провел по ней пальцами. Теперь у него больше никого нет, только Алида. Так он подумал. Да еще скрипка. Про нее он тоже подумал. Ведь папаша Сигвалд не только рыбачил, он был вдобавок изрядным музыкантом, много лет играл на каждой свадьбе по всему Внешнему Сигне, и когда случалось устраивать танцы, летними вечерами, опять же играл папаша Сигвалд. В свое время сам он тоже пришел на Дюльгью с востока играть на свадьбе крестьянина, хозяина Лейте, там и повстречал мамашу Сигне, она была в усадьбе работницей и прислуживала на свадебном застолье, а папаша Сигвалд играл. Так вот оба и познакомились. И мамаша Силья затяжелела. И родила Асле. А папаша Сигвалд, чтобы прокормить себя и семью, нанялся к одному из рыбаков с морских островов, рыбак этот жил на Большом Камне и в счет платы за труды позволил Сигвалду и Силье поселиться в лодочном сарае, которым владел на Дюльгье. Вот так музыкант Сигвалд стал еще и рыбаком и поселился в дюльгьинском Сарае. Вот так оно было. Так оно шло. А теперь ни папаши Сигвалда нет, ни мамаши Сильи. И вовек не будет. Асле же с Алидой бродили по улицам Бьёргвина, и весь их скарб Асле нес на плече в двух узлах, а в руке нес футляр со скрипкой папаши Сигвалда. Темень кругом да холод. Алида и Асле стучались во множество дверей и просили приюта, а в ответ слышали только отказ, нет у них приюта, все комнаты, какие можно сдать, уже сданы, нет, не сдается здесь ничего, незачем это, вот так им отвечали, и Асле с Алидой идут дальше, останавливаются, опять смотрят на какой-нибудь дом, вдруг там найдется угол, но коли отважатся постучать и в эту дверь, то, поди, сызнова услышат все то же «нет», все то же, только ведь все время этак бродить по улицам тоже нельзя, значит, поневоле придется постучать и спросить, не найдется ли какой каморки, но ни Асле, ни Алиде не по сердцу сызнова излагать свою просьбу и сызнова слышать отказ, мол, в доме и без того полно народу, и прочее в таком же духе; видать, ошиблись они, когда со всем своим скарбом отправились на лодке в Бьёргвин, да только что им было делать – остаться в доме мамаши Хердис в Пустоши, так ведь она не хотела, чтоб они жили у нее, и какое там будущее, ну а если б можно было остаться в Сарае, они бы остались, но однажды Асле заметил лодку под парусом, что шла к Сараю, незнакомый парень, примерно в его годах, подплыл ближе, убрал парус, причалил к берегу пониже Сарая и направился к дому, а немного погодя постучал в откидную дверь, когда же Асле отворил, он вошел, прочистил горло и сказал, что теперь он здесь хозяин, отец-то его сгинул в море вместе с отцом Асле, и Сарай надобен ему самому, Асле с Алидой, понятно, жить здесь больше не могут, пускай, стало быть, собирают вещички и ищут себе другое пристанище, так-то вот, сказал он, подошел к кровати и сел подле Алиды, которая сидела там со своим большим животом, и она встала, отошла к Асле, а парень улегся на кровать, потянулся и сказал, что притомился и хочет маленько отдохнуть, так он сказал, Асле посмотрел на Алиду, и оба они прошли к откидной двери, подняли ее. Потом спустились вниз, вышли наружу и стали возле Сарая. Алида с большим тяжелым животом и Асле

Ну вот, жить нам теперь негде, сказала

Алида

и Асле не ответил

Но ведь это его дом, ничего не поделаешь, сказал Асле

Нам негде жить, сказала Алида

Поздняя осень на дворе, темень да холод, и нам нужна крыша над головой, сказала она

и они еще постояли, не говоря ни слова

Мне ведь вскорости родить, со дня на день, говорит она

Да, говорит Асле

А деваться нам некуда, говорит Алида

Потом она садится у стены дома на лавку, которую сколотил еще папаша Сигвалд

Надо было убить его, говорит Асле

Не говори так, говорит Алида

и Асле подходит, садится на лавку рядом с

Алидой

Убью я его, говорит Асле

Нет-нет, говорит Алида

Просто этак устроено: одни владеют, а другие нет, говорит она

И те, кто владеет, правят теми, кто не владеет, нами, стало быть, говорит она

Пожалуй что так, говорит Асле

И так должно быть, говорит Алида

Пожалуй, говорит Асле

и Алида с Асле сидят на лавке, не говоря ни слова, а спустя некоторое время тот, что владеет Сараем, выходит из дома, говорит, что пора им собирать свое добро, отныне жить здесь будет он, хозяин, и до них ему дела нет, по крайней мере до Асле, Алида же, говорит он, Алида, напротив, может покамест остаться, в ее-то положении, говорит он, через несколько часов он вернется, и к тому времени их, по крайней мере Асле, здесь быть не должно, говорит он и спускается к лодке, а отвязывая ее, добавляет, что съездит к торговцу, а когда вернется, в Сарае должно быть пусто и чисто, нынче он сам здесь заночует, ну, может, и Алида тоже, коли захочет, говорит он, отталкивается от причала, поднимает парус и направляет лодку на север вдоль берега

Я могу собрать вещи, говорит Асле

Я тебе пособлю, говорит Алида

Нет, ступай-ка ты домой, в Пустошь, к мамаше Хердис, говорит Асле

Может, сегодня там и заночуем, говорит он

Может, говорит Алида

она встает и Асле видит, как она идет прочь по берегу, видит коротковатые ноги, круглые бедра, густые длинные черные волосы, волной падающие на спину, Асле сидит и провожает Алиду взглядом, она оборачивается, смотрит на него, вскидывает руку и машет, а потом начинает подниматься в гору, к Пустоши, Асле же идет в Сарай, собирает все их пожитки в два узла, выходит наружу и тоже идет прочь по берегу, с двумя узлами через плечо и скрипичным футляром в руке, а глянув на море, видит, что хозяин Сарая ворочается на своей лодке, и Асле шагает в гору к Пустоши и все свое имущество несет на плече в двух узлах, в руке только футляр со скрипкой, а немного погодя видит Алиду, она идет ему навстречу, говорит, что у мамаши Хердис им жить нельзя, ведь мамаша Хердис, пожалуй, никогда особо не любила ее, родную-то дочь, всегда куда больше любила ее сестру Улину, а ей всегда было невдомек, отчего так вышло, потому она и не хочет сейчас туда идти, живот-то у нее вон какой большой и вообще, говорит она, Асле же говорит, что время уже позднее, скоро стемнеет, а ночью холодно, в конце-то осени, вдобавок того и гляди дождь пойдет, так что придется им все-таки смириться и спросить, нельзя ли немного пожить у мамаши Хердис в Пустоши, говорит он, и Алида отвечает, что он, конечно, может спросить, но сама она спрашивать не станет, лучше заночует где ни попадя, говорит она; что ж, говорит Асле, раз он может спросить, то и спросит, а когда они дошли до Пустоши и заходят в сени, Асле говорит, так, мол, и так, хозяин Сарая решил теперь самолично там жить, и им некуда деваться, может, мамаша Хердис приютит их на время, говорит Асле, а мамаша Хердис отвечает, коли так, делать нечего, пустит она их пожить здесь, только ненадолго, говорит она и добавляет, ладно уж, заходите, потом поднимается по лестнице, и Асле с Алидой идут следом, мамаша Хердис поднимается на чердак и говорит, что они могут пожить здесь, но не очень долго, потом отворачивается, уходит вниз, и Асле сбрасывает на пол узлы со всеми их пожитками, ставит в угол футляр со скрипкой, а Алида говорит, что мамаша Хердис все ж таки никогда ее не любила, никогда-никогда не любила, а ей всегда было невдомек, отчего мамаша Хердис не любила ее, да и Асле был мамаше Хердис не больно-то по сердцу, не любила она его, просто-напросто не любила, по правде говоря, так уж оно вышло, и теперь, когда Алида ждала ребенка и они с Асле не были женаты, мамаша Хердис и вовсе не потерпит в доме этакий стыд и срам, так она, поди, думала, мамаша-то Хердис, хоть и не говорила вслух, сказала Алида, стало быть, здесь им можно остаться на эту ночь, на одну-единственную ночь, сказала Алида, и тогда Асле сказал, что, коли так, выход у них только один: отправиться утром в Бьёргвин, там для них наверняка найдется пристанище, однажды он там побывал, в Бьёргвине, сказал он, побывал вместе с папашей Сигвалдом и хорошо все запомнил, улицы, дома, народ, звуки и запахи, уйма торговых лавок, товары в лавках – все это так ярко отпечаталось в памяти, сказал он, а когда Алида спросила, как же они доберутся до Бьёргвина, Асле отвечал, что им надобно сыскать лодку и отправиться туда под парусом

Сыскать лодку, сказала Алида

Да, сказал Асле

Какую лодку, говорит Алида

Возле Сарая причалена лодка, сказал Асле

Так ведь эта лодка… – сказала Алида

и увидела, как Асле встал и вышел вон, тогда Алида легла на чердачную кровать, вытянулась, закрыла глаза, она так устала, так устала, и вот она видит, как папаша Сигвалд сидит со своей скрипкой, достает бутылку и отпивает добрый глоток, потом она видит Асле, черные глаза, черные волосы, она аж вздрогнула, ведь он, ее парень, здесь, и вот она видит, как папаша Сигвалд делает Асле знак и тот идет к своему отцу, садится, зажимает скрипку под подбородком и начинает играть, и тотчас в ней что-то отозвалось, подняло ее ввысь, она взлетала все выше и в его игре слышала песню Аслака, своего отца, а еще она слышит собственную жизнь и собственное будущее и знает это, знает, что знает, и вот она уже в собственном будущем, и все открыто, и все тяжко, но песня не умолкает, и, наверно, эту песню и зовут любовью, и Алида уже вся в песне и звуках скрипки, и не хочет она попасть в другое место, но тут входит мамаша Хердис и спрашивает, чем Алида занята, ведь давным-давно пора сходить за водой к источнику, неужто ей, мамаше Хердис, придется топить снег, она что же, думает, будто все станет делать мамаша Хердис, и за домом смотреть, и скотину обихаживать, и стряпать, да разве им трудно было бы переделать все, что положено, если б Алида не норовила завсегда, ну то есть постоянно, бездельничать, сидеть сложа руки, не-ет, этак не пойдет, пора ей образумиться, поглядеть на сестру, на Улину, вон как она-то пособляет, изо всех сил старается, две сестры, а какие разные, и внешностью, и вообще, вот ведь как бывает, одна в отца пошла, другая – в мать, одна светлая, как мать, другая темная, как отец, так уж вышло, и ничего тут не поделаешь да, поди, и не изменишь, сказала мамаша Хердис, и помощи здесь, видать, не дождешься, мать так и будет попрекать ее да бранить, она же плохая, а сестра Улина хорошая, она – черная, а сестра Улина – белая, и Алида потягивается на кровати, что ж, как бы то ни было, придется им уехать отсюда, а ей ведь со дня на день родить, Сарай, конечно, место не больно хорошее, но какая-никакая крыша над головой, и, чтобы там жить, спрашивать позволения не требовалось, а теперь вот деваться некуда и средств у них нету, ничегошеньки нету, кроме нескольких банковских билетов у нее да маленько, поди, и у Асле, но это все равно сущая малость, почитай что ничего, ну да уж как-нибудь они справятся, она уверена, непременно справятся, только бы Асле поскорее вернулся, потому как история с лодкой, даже подумать страшно, будь что будет, и Алида слышит, как мамаша Хердис говорит, что она такая же черная и некрасивая, как отец, и такая же лентяйка, вечно без дела болтается, говорит мамаша Хердис, что же дальше-то будет, хорошо хоть есть сестра Улина, ей и отойдет усадьба, ведь от Алиды проку нет, она все до запустения доведет, слышит она голос мамаши Хердис, а потом сестра Улина говорит, что очень даже хорошо, что усадьба ей достанется, прекрасная усадьба у них тут в Пустоши, так говорит Улина, а дальше Алида слышит, как мамаша Хердис говорит, мол, ума не приложу, что с Алидой-то станется, и Алида говорит, что незачем ей об этом беспокоиться, она и сама не беспокоится, Алида выходит из дома и идет к Пригорку, где они с Асле обычно встречались, а подойдя ближе, видит, что там сидит Асле, бледный, смотреть страшно, видит, что черные его глаза полны слез, и понимает: что-то случилось; Асле смотрит на нее и говорит, что мамаша Силья умерла и теперь у него, кроме Алиды, никогошеньки нет, потом он ложится на спину, Алида подходит и ложится рядом, он обнимает ее, прижимает к себе и говорит, что нынче рано утром нашел мамашу Силью мертвой, она лежала в кровати и ее большие голубые глаза заполняли все лицо, говорит он и прижимает Алиду к себе, пока оба они не сливаются в одно, только ветер в деревьях тихонько шелестит, а они забывают обо всем, о стыде, о смерти, о разговорах, о мыслях, просто лежат на Пригорке, потом, устыдившись, садятся, смотрят с Пригорка

на море

Подумать только, сделать такое в тот день, когда умерла мамаша Силье, говорит Асле

Н-да, говорит Алида

и Асле с Алидой встают и стоят там, приводят в порядок одежду, стоят и смотрят на западные острова, в сторону Большого Камня

Ты о папаше Сигвалде думаешь, говорит Алида

Да, отвечает Асле

и поднимает руку, стоит и держит ее на ветру

Но у тебя есть я, говорит Алида

А у тебя – я, говорит Асле

и начинает махать рукой туда-сюда, машет и машет

Родителям машешь, говорит Алида

Да, говорит Асле

Ты ведь тоже видишь, говорит он

Ну, что они здесь, говорит он

Сейчас они оба здесь, говорит он

и опускает руку, тянется к Алиде и гладит ее подбородок, потом берет за руку, и вот так оба стоят

Но ты вот подумай, говорит Алида

Да, говорит Асле

Об этом подумай, говорит Алида

и кладет ладонь себе на живот

А правда, говорит Асле

и они улыбаются друг другу и рука об руку идут вниз к Пустоши, а потом Алида видит Асле, он стоит посреди чердака, волосы мокрые, на лице боль, и вид у него усталый и измученный

Где ты был, говорит Алида

Да так, нигде, говорит Асле

Но ты совсем мокрый и озябший, говорит она

и добавляет, что Асле надо бы лечь, а он все стоит

Не стой ты там, говорит она

а он все стоит и стоит

Что случилось, говорит она

и он отвечает, что им надо уходить, лодка готова

Но разве ты не хочешь немного поспать, говорит Алида

Мы же застрянем тут, говорит он

Немножко, тебе нужно немножко отдохнуть, говорит она

Недолго, совсем немножко, говорит она

Ты устала, говорит Асле

Да, отвечает Алида

Ты спала, говорит он

Кажись, говорит она

а он все стоит на полу, под скошенным потолком

Иди сюда, говорит она

и протягивает к нему руки

Скоро нам уезжать, говорит он

Но куда, говорит она

В Бьёргвин, отвечает он

А как, говорит она

Под парусами, говорит он

Тогда нам нужна лодка, говорит она

С лодкой я все устроил, говорит Асле

Только сперва отдохни немножко, говорит она

Ладно, немножко, говорит он

Тогда и одежа пускай чуток подсохнет, говорит он

и Асле раздевается, расстилает одежду на полу, а Алида откидывает шерстяное одеяло, и Асле ложится с ней рядом в постель, и она чувствует, как он озяб и вымок, и спрашивает его, все ли в порядке, и он отвечает, что да, все уладилось, и спрашивает, спала ли она, а она отвечает, что, кажись, да, а он говорит, что теперь можно немного отдохнуть и что им надо прихватить отсюда провизию, сколько сумеют унести, а вдобавок, может, немного денег, коли удастся найти, а потом они сядут в лодку и уплывут еще до рассвета, и она говорит, да, ему виднее, так они и сделают, и они лежат на кровати, и видится ей, что Асле сидит со скрипкой, а она стоит и слушает песню из своего прошлого, слушает песню из своего будущего, слышит, как поет папаша Аслак, и знает, что все предрешено и так все и будет, она кладет ладонь себе на живот, а ребенок толкается, и она берет руку Асле и кладет себе на живот, а мальчонка опять толкается, потом она слышит, как Асле говорит: нет, им надо отплыть сейчас, затемно, так лучше всего, говорит он, а он до того устал, говорит он, что если сейчас заснет, то крепко и надолго, только ведь ему нельзя, им надо встать и добраться до лодки, говорит Асле и садится на постели

А нельзя нам просто немножко полежать, говорит Алида

Ты полежи, говорит Асле

и встает на пол, и Алида спрашивает, не зажечь ли свечу, а он отвечает, что ни к чему это, и начинает одеваться, Алида спрашивает, высохла ли одежда; нет, отвечает он, не высохла, но все же не такая мокрая, говорит он, одевается, а Алида садится в постели

Ну, пора в Бьёргвин, говорит он

Будем жить в Бьёргвине, говорит Алида

Да, будем, говорит Асле

и Алида встает с постели, зажигает свечу, и только теперь видит, какой взбудораженный и загнанный вид у Асле, и тоже начинает одеваться

А где же мы будем там жить, говорит она

Найдем где-нибудь дом, говорит он

Наверняка, говорит он

В Бьёргвине так много домов, так много всего, наверняка найдем что-нибудь, говорит он

А коли в Бьёргвине не найдется для нас каморки, то я уж и не знаю, говорит Асле

и он подхватил оба узла, перебросил через плечо, взял футляр со скрипкой, а Алида взяла свечу, и вот она открывает дверь и первая тихонько спускается по лестнице, а он тихонько идет следом

Я возьму немного провизии, говорит Алида

Ладно, говорит Асле

Подожду во дворе, говорит он

и Асле выходит в сени, Алида же заходит в кладовую, достает две сетки, складывает в них копчености, и лепешки, и масло, потом выходит в сени, отворяет дверь и видит Асле: он стоит во дворе, и она протягивает ему сетки, а он подходит и забирает их у нее

Но что скажет твоя мамаша, говорит он

Пускай говорит что хочет, говорит Алида

Да, но… – говорит он

Алида опять идет в сени, потом на кухню, она точно знает, где у матери припрятаны деньги – в шкафу, на самой верхней полке, в шкатулке, Алида приносит табуретку, ставит возле шкафа, влезает на табуретку, открывает шкаф, нащупывает в глубине шкатулку, вытаскивает ее, открывает и забирает бумажные купюры, которые там лежат, прячет шкатулку в шкаф, закрывает дверцу и стоит на табуретке с деньгами в руке, как вдруг отворяется дверь в горницу, и она видит лицо мамаши Хердис при свете свечи, которую мать держит перед собой

Что ты здесь делаешь, говорит мамаша

Хердис

Алида так и стоит на табуретке, потом слезает на пол

Что у тебя в руке, говорит мамаша Хердис

Ну? – говорит она

и добавляет: Нет, нельзя тебе доверять

Вон до чего дошло, воруешь, говорит она

Ну, я тебе покажу, говорит она

Такая же шушваль, говорит она

Да еще и шлюха, говорит она

Глянь на себя, говорит она

Дай сюда деньги, говорит она

Сию минуту дай сюда деньги, говорит она

Ах ты, шлюха, говорит мамаша Хердис

и хватает Алиду за руку

Пусти меня, говорит Алида

Отдай деньги, говорит мамаша Хердис

Отдай, шлюха этакая говорит она

И не подумаю, говорит Алида

Красть у родной матери, говорит мамаша Хердис

а Алида свободной рукой колотит мамашу

Хердис

Родную мать бьешь, говорит мамаша

Хердис

Да ты еще хуже своего отца, говорит она

Никто не смеет меня бить, говорит она

и мамаша Хердис хватает Алиду за волосы и дергает, Алида кричит, тоже хватает мамашу Хердис за волосы и дергает, тут в дверях появляется Асле, хватает руку мамаши Хердис, разжимает, стоит и крепко ее держит

Уходи, говорит Асле

Я на улицу выйду, говорит Алида

Да, иди, говорит он

Бери деньги, ступай на улицу и жди там, говорит Асле

и Алида, зажав в кулаке купюры, выходит во двор, становится подле узлов и сеток, холодно, небо в звездах, светит луна, но ничего не слыхать, потом она видит, как Асле выходит из дома, идет к ней, она протягивает ему деньги, он берет их, сворачивает, сует в карман, Алида берет в каждую руку по сетке, Асле вскидывает на плечо узлы с пожитками, берет футляр со скрипкой и говорит, что теперь надо уходить, и они спускаются от Пустоши к берегу, оба не говорят ни слова, а кругом ясная ночь с мерцающими звездами и сияющей луной, и они идут вниз от Пустоши, а внизу – Сарай, и там зачалена лодка

Нам можно взять лодку, говорит Алида

Можно, говорит Асле

Только ведь, говорит Алида

Мы можем спокойно взять лодку, говорит Асле

Можем взять лодку и плыть в Бьёргвин, говорит он

Тебе нечего бояться, говорит он

и Алида с Асле спускаются к лодке, и он вытаскивает ее на берег, складывает туда узлы, и сетки, и футляр со скрипкой, Алида забирается в лодку, Асле же отвязывает канат, отгребает от берега, говорит, что погода хоть куда, луна светит, звезды сверкают, холодно и ясно, ветер добрый, в самый раз, чтобы спокойно идти под парусом на юг, говорит он, можно плыть в Бьёргвин, и это замечательно, говорит он, и Алида не станет спрашивать, знает ли он, куда править, Асле же говорит, что хорошо помнит, как они с папашей Сигвалдом плавали в Бьёргвин, так что примерно знает, куда править, говорит он, а Алида, сидя на банке, видит, как Асле сушит весла, поднимает парус и садится к рулю, и вот уж лодка скользит в море, прочь от берега, от Дюльгьи, Алида оборачивается и видит – ведь эта ночь поздней осени такая светлая, – видит дом на Пустоши, и выглядит он вовсе негодящим, еще она видит Пригорок, где они с Асле обычно встречались и где она затяжелела, забеременела ребенком, который вот-вот родится, здесь их место, здесь ее дом, Алида видит Сарай, где прожила вместе с Асле несколько месяцев, потом лодка огибает мыс, и теперь она видит горы, острова да шхеры, а лодка потихоньку скользит

вперед

Легла бы и поспала, говорит Асле

А можно? – спрашивает Алида

Само собой, говорит Асле

Завернись хорошенько в одеяла и приляг на носу, говорит он

и Алида развязывает один из узлов, достает все четыре одеяла, какие у них есть, перебирается на нос, хорошенько укутывается и лежит, слушая, как море плещет о лодку, и легонько покачиваясь на волнах, ей так тепло и уютно лежать здесь в этот холодный вечер, она глядит на ясные звезды, на круглую сияющую

луну

Ну вот, начинается жизнь, говорит она

Мы плывем в жизнь, говорит он

Вряд ли мне стоит спать, говорит она

А ты просто полежи и отдохни, говорит он

Здесь так хорошо лежать, говорит она

Вот и хорошо, что тебе хорошо, говорит он

Да, нам хорошо, говорит она

и слышит, как приходят-уходят волны, а луна сияет и ночь – словно дивный день, и лодка все плывет, на юг, вдоль побережья

Устал, поди, говорит она

Нет, сна ни в одном глазу, говорит он

а она видит перед собой мамашу Хердис, как та стоит да обзывает ее шлюхой, потом видит, как однажды вечером на Рождество мамаша Хердис входит в горницу с миской бараньих ребрышек, счастливая, красивая, добрая, без тяжкой боли, которая так часто ее мучила, а теперь вот она, Алида, ушла, даже не попрощалась ни с мамашей Хердис, ни с сестрой Улиной, просто забрала с собой провизию, сколько могла унести, сложила в две сетки, и деньги забрала, какие нашлись в доме, а потом ушла и никогда больше, никогда не увидит мамашу Хердис, это она точно знает, и дом в Пустоши наверняка видела в последний раз, и Дюльгью никогда больше не увидит, если б не уехала вот так, то пошла бы к мамаше Хердис и сказала, что никогда больше не станет ей в тягость, ни сейчас, ни позднее в жизни, уезжает она, кончено все меж ними, вот как она бы сказала, никогда больше не станут они мучить друг дружку, никогда больше не увидит она мамашу Хердис, как никогда больше не видела папашу Аслака, с тех пор как он пропал, она уезжает, чтобы никогда не вернуться, а коли бы мамаша Хердис спросила, куда они собрались, Алида бы ответила, что ей об этом и знать незачем, а мамаша Хердис сказала бы, что все равно хочет дать ей с собой немного провизии, и собрала бы харчей на дорогу, а после достала бы шкатулку, дала ей немного денег и сказала, что не хочет этак вот отпускать от себя дочь без денег да без харчей в широкий мир, ведь она, чай, никогда больше не увидит мамашу Хердис, и Алида открывает глаза и видит, что звезды пропали и ночь миновала, садится и видит Асле у руля

Проснулась, говорит он

Вот и хорошо, говорит он

И доброго тебе утра, говорит он

И тебе доброго утра, говорит она

Хорошо, что ты проснулась, мы вот-вот

войдем в залив Воген в Бьёргвине, говорит он

и Алида поднимается, садится на банку, смотрит на юг

Вот-вот будем там, говорит Асле

Там, впереди, смотри, говорит он

Пройдем этот фьорд, обогнем мыс и аккурат окажемся в Бюфьорде, говорит он

А из Бюфьорда попадем прямиком в Воген, говорит он

Алида видит только лесистые склоны по обоим берегам фьорда, но домов там нет, ни одного, они идут к Бьёргвину под парусом, и вдруг ветер стихает, лодка замирает на месте, дрейфует по течению, что ж, покамест можно перекусить, они едят вяленое мясо с лепешками, запивают водой, потом снова поднимается попутный ветерок, крепчает, и после полудня они под парусом добираются до Вогена, причаливают к Пристани, к Брюггену; сойдя на берег, Асле первым делом поспрошал, не знает ли кто покупателя на его лодку, большого интереса никто не выказал, но, когда он раз и другой сбавил цену, лодку купили, за несколько банковских билетов. Денег маленько прибавилось. Асле с Алидой стояли на Брюггене со своими двумя узлами, двумя сетками, скрипичным футляром и скрипкой папаши Сигвалда да кой-какими деньжатами. И отправились они в дорогу; куда идти, не так уж и важно, сказал Асле, надобно просто побродить по городу, осмотреться, он, конечно, не первый раз в Бьёргвине, но не сказать, чтобы хорошо здесь ориентировался, сказал он, Бьёргвин впрямь большой город, один из самых больших, может, вообще самый большой в Норвегии, сказал он, а Алида сказала, что она-то никогда дальше Торсвика не бывала, для нее и Торсвик был большим, ну а здесь, в этом большом городе, в Бьёргвине с его домами и народом, она в одиночку и вовсе потеряется, этот город можно узнать разве что за год, сказала Алида, но здесь ужас как интересно, столько всего увидишь, каждую минуту столько всего происходит, сказала она, и Асле с Алидой зашагали по Брюггену – высокие дома, а перед ними у берега зачалена уйма лодок, всевозможных лодок, и четырехвесельных, и одномачтовых ектов, и прочих, какие только есть на свете

А вон там, дальше, площадь, Торг, сказал Асле

Торг, повторила Алида

Ты что же, не слыхала про бьёргвинский Торг, сказал он

Пожалуй, слыхала, если хорошенько подумать, сказала Алида

Там приезжие хуторяне вроде нас с тобой продают свои товары, сказал Асле

Вон как, сказала Алида

Приплывают на своих лодках, привозят рыбу, мясо, зелень, овощи и всякие другие товары на продажу и торгуют там, на Торге, сказал Асле

Но с Дюльгьи тут, поди, никого нету, говорит Алида

Иной раз и оттуда приезжают, говорит Асле

и показывает рукой – там, за лодочным причалом, расположен Торг, там, видишь, где народ и торговые лавки, там и есть Торг, говорит он, а Алида говорит, что в эту толчею им, верно, идти не стоит, не лучше ли перейти на другую сторону улицы, там народу поменьше и пройти легче, говорит она, и они переходят улицу и видят на склоне множество домов, так что, наверно, не мешает поспрошать там насчет жилья, говорит Асле, домов-то вон сколько, глядишь, и для них приют найдется, говорит он

И вообще, говорит Асле

Ну да, говорит Алида

Потом я пойду поспрошаю о работе, ведь нам нужен заработок, говорит он

Пойдешь искать работу, говорит Алида

Да, говорит Асле

Где, говорит Алида

На Торг пойду или на Брюгген, там и поспрошаю, отвечает Асле

Глядишь, там и трактирчик найдется, где я смогу играть, говорит он

Алида молчит, и они сворачивают на улицу меж ближайших домов, и Алида говорит, что, поди, нельзя стучать в первый попавшийся дом, а Асле говорит, что очень даже можно, оба останавливаются, и Асле стучится в дверь, на порог выходит старая женщина, смотрит на них, потом говорит: ну? – и Асле спрашивает, не сдаются ли в доме комнаты, старуха повторяет: не сдаются ли комнаты, а потом добавляет, что спрашивать, сдаются ли комнаты, им можно там, откуда они явились, а не здесь, не в Бьёргвине, здесь приезжие не требуются, говорит она и захлопывает дверь, и они слышат, как она, ковыляя вглубь дома, твердит: не сдаются ли комнаты, не сдаются ли комнаты, не сдаются ли комнаты, не сдаются ли комнаты, Асле и Алида переглядываются и смеются, потом переходят на другую сторону улицы и стучатся там в какой-то дом, немного погодя выходит девица, в замешательстве смотрит на них, а когда Асле спрашивает, не сдаются ли тут комнаты, хихикает и отвечает, что для него-то комната завсегда найдется, а вот с ней, говорит она и кивает на Алиду, будет похуже, кабы она приехала на несколько месяцев раньше, и для нее бы нашлась комната, но сейчас, в этаком положении, дело плохо, говорит Девица, прислоняется к дверному косяку и глядит на Асле

Так ты зайдешь или нет, говорит Девица

Я же не могу здесь торчать, говорит она

Ну, отвечай, говорит она

Алида смотрит на Асле, теребит его за рукав

Пойдем отсюда, говорит Алида

Да, говорит Асле

Ну так ступайте, говорит Девица

Пойдем, говорит Алида

и легонько тянет Асле за рукав, а Девица громко хохочет, уходит в дом и закрывает дверь, и слышно, как она говорит, нет, виданное ли дело – красавец-парень и этакая пигалица, а кто-то отвечает, этак часто бывает, обычная история, говорит кто-то, а другой говорит, так всегда бывает, всегда, а Алида и Асле опять идут по улице, дальше, в самую гущу домов

Дурная девка, говорит Алида

Да, говорит Асле

и они идут дальше, останавливаются перед дверью еще одного дома, стучатся, но, куда бы ни стучались и кто бы ни открывал, приюта ни у кого нет, нет у них места, ничего они не сдают, хозяйка отлучилась из дома, говорят им всюду, причины всегда находятся, а результат один – нет для них пристанища; и Асле с Алидой опять идут меж домами, дома в большинстве маленькие, теснятся один к другому, и меж ними вьется узкая улочка, местами среди домов попадается улица пошире, а где они находятся и куда идут, ни Асле, ни Алида не ведают, и что в Бьёргвине будет так трудно найти кров, приют от холода и темноты, н-да, это им даже в голову не приходило, но всю вторую половину дня и весь вечер Асле и Алида бродили по улицам Бьёргвина, стучались то в одну дверь, то в другую, всюду спрашивали про жилье, и в ответ слышали разное, хотя, в сущности, всегда одно и то же: нет, не сдаются у них комнаты, все уже сдано, вот так им отвечали; долго, очень долго Асле с Алидой ходили по улицам Бьёргвина и теперь останавливаются, стоят спокойно, и Асле смотрит на Алиду, на ее длинные густые черные волнистые волосы, на черные печальные глаза

Я очень устала, говорит Алида

и Асле видит, что его милая и любимая выглядит такой усталой, а беременной женщине, которой скоро родить, вредно этак уставать, как сейчас, поди, устала Алида, да, не иначе как вредно

Может, нам присесть где-нибудь ненадолго, говорит Алида

Ясное дело, можно и присесть, говорит

Асле

и они бредут дальше, начинается дождь, а они знай бредут дальше, но идти под дождем да мокнуть – этак и озябнуть недолго, стемнело уже, захолодало, на дворе-то поздняя осень, а им негде укрыться от дождя, и холода, и темноты, хорошо бы сыскалось хоть какое местечко, где можно присесть, в тепле, под крышей, ах, вот было бы замечательно

Устала я, говорит Алида

Вдобавок дождь, говорит она

Во всяком случае, нам надо хотя бы от дождя схорониться, говорит Асле

Нельзя ходить под дождем да мокнуть, говорит он

Нельзя, говорит Алида

и она подхватывает сетки и бредет дальше под дождем

Озябла, говорит Асле

Да, промокла и озябла, отвечает Алида

и они останавливаются, стоят под дождем посреди улицы, потом отходят к стене, под свес кровли, стоят там, жмутся поближе к

стене

Что будем делать, говорит Алида

Нужно все-таки найти ночлег, говорит она

Да, говорит Асле

Мы уже стучались в десятка два дверей, не меньше, и спрашивали насчет пристанища, говорит Алида

Наверняка больше, говорит Асле

И никто не хочет пустить нас к себе, говорит она

Да, не хочет, говорит он

На улице не заночуешь, слишком холодно, а мы насквозь вымокли, говорит она

Да, говорит он

и они долго стоят, не говоря ни слова, а дождь льет не переставая, холод, темень, и на улице никого уже не видать, засветло-то народу на улицах было много, всякого-разного народу, и молодых, и стариков, однако сейчас все, знамо дело, сидят по домам, где светло и тепло, ведь с неба льет дождь, лужами растекается вокруг, и Алида поставила наземь свои сетки, села на корточки, подбородок упал на грудь, глаза закрылись, Алида сидит и спит, Асле тоже устал, очень устал, ведь так много времени минуло с тех пор, как они лежали без сна в доме мамаши Хердис, в Пустоши, а потом встали, спустились к лодке и под парусом отправились на юг, в Бьёргвин, в дальнюю дорогу до Бьёргвина, но плавание прошло удачно, почти всю ночь дул попутный ветер, только утром он стих, и они попали в штиль, пришлось дрейфовать, и от усталости Асле впору уснуть прямо так, стоя, но ведь нельзя, нельзя ему сейчас спать, однако ж глаза закрываются, и он видит, что море нынче спокойное и блещет синевой, а в заливе легонько покачивается на волнах зачаленная лодка, и склоны вокруг Сарая зеленые, и он сидит на скамейке, в руках у него скрипка, и он прижимает скрипку к плечу и играет, а сверху, из Пустоши, прибегает Алида, и его игра и ее движения словно бы сливаются с ясным зеленым днем, и игра его полнится таким огромным счастьем единения со всем, что растет и дышит, и он чувствует, как любовь к Алиде захлестывает его, как эта любовь изливается в его музыку, изливается во все, что растет и дышит, а Алида подходит к нему, садится рядом на скамейку, он же продолжает играть, и Алида кладет руку ему на бедро, а он все играет, играет, и музыка у него высокая, как небо, и раздольная, как небо, ведь вчера они познакомились, Алида и Асле, и уговорились, что она придет сюда, к нему, но пока что они только разговаривали, вчера впервые разговаривали друг с другом, но видели и чувствовали, что их влечет друг к другу, так было с той поры, как они выросли и вошли в тот возраст, когда парни присматривают себе девушек, а девушки – парней, в первый же раз, как увидели друг друга, они заглянули друг другу в душу, и оба знали об этом, без слов, а вчера вечером впервые поговорили друг с другом и познакомились, ведь вчера вечером Асле пришел с отцом, с Сигвалдом, тот играл на свадьбе у хозяина Лейте, где играл и тем вечером и той ночью, когда повстречал мамашу Силью, тогда женился сам хозяин Лейте, а вчера он отдавал замуж свою дочь, и, узнав, что папаша Сигвалд будет играть на этой свадьбе, Асле спросил, нельзя ли ему тоже пойти

Отчего же, можно, сказал папаша Сигвалд

С чего бы мне возражать, сказал он

Чему быть, того не миновать, ты ведь тоже станешь музыкантом, сказал он

и еще папаша Сигвалд говорил, что, раз уж он музыкант и останется музыкантом, так тому и быть, он ведь изрядно наторел в игре и, коли говорить о самой игре, может считаться зрелым музыкантом, а музыкант музыкантом и останется, ничего тут не поделаешь, он сам стал музыкантом, вот и сын тоже, и дивиться тут почитай что нечему, ведь и отец его, старый Асле, и дед, старый Сигвалд, в свое время опять же были музыкантами, должно, на роду им написано быть музыкантами, хотя быть музыкантом предполагает природный талант, да, пожалуй, без таланта не обойтись, сказал папаша Сигвалд, но раз ты музыкант, то, значит, музыкант, перво-наперво, и ничего с этим не поделаешь, так он считает, говорил папаша Сигвалд, а на вопрос, с чем это связано, отвечал, что, наверно, это как-то связано с печалью, печалью о чем-то или вообще с печалью, а в музыке печаль легчает, становится полетом, полет же может обернуться радостью и счастьем, потому-то и надобно играть, потому-то он и играет, и у кого-то частица этой печали по-прежнему жива, и оттого многим нравится слушать музыку, так-то вот, ведь музыка возвышает бытие, возносит его к небу, и без музыки ни поминки нельзя устраивать, ни свадьбу справлять, ни просто собираться, чтобы потанцевать-погулять, так или иначе, те, кто наделен талантом музыканта, нужны людям, он не может сказать почему, понятно, что не может, да и особого ума-разума он пожалуй что никогда не имел, но вполне хорошим музыкантом был, мальчишкой, в годах Асле, вот и Асле, хоть и молод совсем, а уже вполне хороший музыкант, они во многом очень похожи, он и Асле, говорил папаша Сигвалд, и как сам он тогда, в годах Асле, ходил со своим отцом, когда тот, дед Асле, играл на свадьбах, так теперь и Асле будет ходить с ним, с отцом, и учиться, а к концу лета отправится вместе с отцом, когда тот будет играть просто на танцах и на поминках, как сам он ходил со своим отцом на свадьбы, на поминки, на танцы, а вот по душе ли ему такое, по душе ли, что сын тоже станет музыкантом, это совсем другой разговор, только никто про это и не спрашивал, раньше судьбой музыкантов не интересовались, но тот, кто хозяйством не владеет, должен стараться обойтись дарами, какие ему дал Господь, так-то вот, такова жизнь

Нынче вечером попробуешь себя как музыкант, сказал папаша Сигвалд

и добавил, что они могут вместе пойти на свадьбу, там он немного поиграет, а потом скрипку возьмет Асле и сыграет один или два танца, так он сказал

Я буду играть, пока народ не разгуляется как следует, а потом скрипку возьмешь ты, сказал он

и вот папаша Сигвалд и Асле принарядились, мамаша Силья дала им с собой харчей и наказала вести себя хорошо, не пить чересчур много и не озорничать, так она сказала, и папаша Сигвалд зашагал со скрипкой в руке, а рядом шел Асле, и когда они прошли изрядную часть пути и уже приближались к Лейте, папаша сел, достал скрипку, настроил ее и маленько поиграл, потом достал из футляра бутылку, отхлебнул добрый глоток и опять маленько поиграл, осторожно, как бы на пробу, затем папаша Сигвалд протянул бутылку Асле, глотни, мол, и Асле глотнул, а отец протянул ему скрипку и сказал, что теперь и ему тоже надобно маленько разогреть и себя, и скрипку, музыка всегда лучше всего, когда прежде этак вот потихоньку разогреешься да поднимешься, воспаришь от почти полной ничтожности ввысь, от ничтожного к огромному, сказал он, и Асле сидел и пробовал подняться от почти полной ничтожности ввысь, заиграл поначалу медленно и тихо, как только мог, и постепенно музыка его набирала силу, взлетала

Вот так, сказал папаша Сигвалд

Ты уже поистине мастер в игре, сказал он

Играешь так, будто всегда только этим и занимался, сказал он

Сигвалд еще раз отхлебнул из бутылки добрый глоток, и Асле протянул ему скрипку, а папаша Сигвалд протянул Асле бутылку, и Асле тоже сделал глоток, так они и сидели, не говоря ни слова

Горестна судьба музыканта, сказал папаша Сигвалд

Всегда, всегда уходить прочь, сказал он

Н-да, сказал Асле

Уходить прочь, от своих любимых и от себя самого, сказал папаша Сигвалд

Всегда отдавать себя другим, сказал он

Всегда, сказал он

Никогда самому не быть цельным, сказал он

Всегда стараться сделать других цельными, сказал он

а потом сказал папаша Сигвалд, что вся его жизнь теперь в любви к мамаше Силье и к Асле и потому будет он разъезжать по округе да играть, а чем еще он мог бы заняться, чем еще владеет, да ничем, ничегошеньки у него нет, только скрипка, да он сам, да эта окаянная музыкантская судьба, вот как сказал папаша Сигвалд, поднялся на ноги и сказал, что пора им идти в усадьбу Лейте, исполнить то, что им назначено и за что платят деньги, и добавил, что Асле надо просто не отлучаться из усадьбы, а делать он может что угодно, но позже, вечером, когда танцы будут в разгаре, ему надо войти и стать так, чтобы он, Сигвалд, его видел, тогда он знаком подзовет сына к себе, а сам сделает перерыв, и за скрипку возьмется Асле

Сыграешь один танец-слотт или два, сказал папаша Сигвалд

И тоже побудешь музыкантом, сказал он

Вот этак и дед твой, в честь которого тебя назвали, начинал как музыкант, говорит он

А теперь и ты этак начнешь, говорит он

и Асле слышит что-то странное в отцовом голосе, смотрит на него и видит, что тот стоит выпрямившись, а в глазах у него слезы, и Асле видит, как слезы бегут по щекам папаши Сигвалда, а челюсти у него сжимаются, он подносит руку к глазам и тыльной стороной смахивает слезы

Ну, пойдем, говорит папаша Сигвалд

и Асле, глядя в спину папаши Сигвалда, который зашагал прочь, заметил, что в длинных волосах, перехваченных на затылке шнурком, прежде черных, таких же черных, как у Асле, теперь много седины, да и сами волосы поредели, и ступает папаша Сигвалд тяжеловато, он ведь уже немолод, хотя и не стар, и тут слышится чей-то голос: мол, им нельзя здесь находиться, Асле открывает глаза и видит перед собой высокую черную шляпу и бородатое лицо, перед ними стоит мужчина с длинной тростью в одной руке и факелом в другой, и факел он держит у лица Асле и смотрит ему прямо в лицо

Нельзя тебе стоять тут и спать, говорит Мужчина

Нельзя вам тут спать, повторяет Мужчина

и Асле видит, что на нем длинная черная шинель

Уходите, говорит Мужчина

Ладно, говорит Асле

Только идти нам некуда, говорит он

У вас нет жилья, говорит Мужчина

Верно, говорит Асле

Тогда придется мне забрать вас с собой и посадить под арест, говорит Мужчина

Разве мы сделали что-то дурное, говорит Асле

Пока нет, говорит Мужчина

и тихонько посмеивается и опускает факел

Сейчас ведь не лето, говорит Мужчина

Поздняя осень на дворе, темная, холодная да промозглая, говорит он

Но где нам найти приют, говорит Асле

Ты у меня спрашиваешь, говорит Мужчина

Да, говорит Асле

В Бьёргвине много постоялых дворов и ночлежных домов, говорит Мужчина

Здесь, на одной только Инстегате, их несколько, говорит он

Постоялых дворов и ночлежных домов, говорит Асле

Да, говорит Мужчина

И мы можем найти там приют, говорит

Асле

Ну да, говорит Мужчина

Где же они, говорит Асле

Один – вон там, маленько подальше, на той стороне улицы, говорит Мужчина

и показывает где

Там у дороги ночлежный дом, говорит он

Но вам, само собой, придется заплатить, говорит он

Ступайте туда, говорит он

и Мужчина уходит, Асле же глядит на Алиду, которая спит, сидя на корточках и опустив подбородок на грудь, нельзя им здесь оставаться, само собой, нельзя, на этаком холоде, впотьмах, под дождем, поздней-то осенью, но, пожалуй, совсем немного, чуточку они еще могут отдохнуть, им это пойдет на пользу, ведь и Асле ох как устал, от усталости лег бы прямо тут и проспал целую неделю, и он тоже садится на корточки, кладет руку на волосы Алиды, а волосы у нее мокрые, он гладит ее по голове, погружает пальцы в ее волосы, закрывает глаза, и чувствует себя таким тяжелым, таким усталым, и видит папашу Сигвалда, тот сидит в лейтенской горнице и играет, и длинные его волосы, черные с проседью, перехвачены на затылке шнурком, и папаша Сигвалд взмахивает смычком, завершая слотт, встает, отпивает глоточек из бутылки и глоточек из кружки, потом обводит взглядом горницу и видит Асле, и подзывает его к себе, и протягивает ему скрипку

Давай-ка теперь ты, Асле, говорит папаша Сигвалд

Так-то вот, говорит он

И тебе маленький глоточек не помешает, говорит он

и протягивает бутылку Асле, и Асле делает добрый глоток, потом еще один и возвращает бутылку папаше Сигвалду, а тот протягивает Асле кружку

И маленько пивка хлебни, говорит он

Музыканту надобно подкрепиться, говорит папаша Сигвалд

и Асле отпивает глоток пива и возвращает кружку папаше Сигвалду, потом садится на табурет, берет скрипку, проводит смычком по струнам, чуть подстраивает скрипку, кладет ее, как положено, на плечо и начинает играть, притом звучит совсем недурно, он продолжает играть, и народ пускается в пляс, а он знай играет-наяривает, не отступит, так и будет играть, усмирит топочущую печаль, облегчит ее, чтобы она легчала и развеивалась, пока не взлетит, не воспарит ввысь, невесомая, так оно и будет, и он играет, играет, и вот уж музыка взлетает и парит, да-да, парит, и ему уже незачем продолжать, ведь музыка улетает сама по себе и играет сама собою, и все, имеющие уши, слышат, и Асле поднимает глаза и видит ее, вон она стоит, видит Алиду, видит ее черные густые волнистые волосы и черные глаза. И она тоже слышит. Слышит парение и сама парит. Стоит недвижная и парит. И вот уже они оба парят, вместе парят, она и он. Алида и Асле. И он видит лицо папаши Сигвалда, тот улыбается, и в улыбке его сквозит счастье, и папаша Сигвалд подносит бутылку к губам и отпивает добрый глоток. И Асле не останавливает музыку. Алида – с ним. По ее глазам Асле видит, что Алида с ним. И Асле не останавливает парение. И пока все невесомо парит в воздухе, поднимает смычок, и парение ускользает в пустоту. И Асле встает, протягивает скрипку папаше Сигвалду, а тот обнимает Асле за плечи и прижимает к себе. И папаша Сигвалд стоит со скрипкой в руке и прижимает к себе Асле. А потом папаша Сигвалд встряхивает головой, кладет скрипку на плечо, притопывает ногой, задавая такт, и начинает играть. Асле же идет к Алиде, туда, где она стоит со своими длинными черными волосами и большими черными печальными глазами. А Алида идет к нему, Асле кладет руку ей на плечо, и они выходят на улицу, и оба не говорят ни слова, пока не выходят во двор, там они останавливаются, и Асле снимает руку с плеча Алиды

Ты Асле, говорит Алида

А ты Алида, говорит Асле

и оба опять умолкают

Раньше-то мы никогда не разговаривали, говорит Асле

Нет, говорит Алида

и так они стоят, опять молчком

Но я видела тебя раньше, говорит Алида

И я тебя тоже, говорит Асле

и опять они стоят молча

Ты так хорошо играл, говорит Алида

Спасибо тебе, говорит Асле

Я в прислугах тут, в Лейте, говорит Алида

И нынче подавала на свадьбе, но теперь начались танцы, и я свободна, говорит она

Мамаша моя тоже была тут прислугой, говорит Асле

Может, погуляем, говорит он

Давай, говорит Алида

Вон там, подальше, есть пригорок, откуда хорошо видно море, говорит она

Пойдем туда, говорит она

Да, давай, говорит Асле

и они бок о бок идут туда, Алида показывает рукой и говорит, что вон там Пригорок, откуда видать море, а когда стоишь на Пригорке, усадьбу Лейте и тамошние дома не видать, и это хорошо, говорит она

У тебя нет братьев-сестер, говорит Алида

Нет, отвечает Асле

А у меня есть сестра, Улина ее зовут, говорит Алида

Но мне сестра Улина не по душе, говорит она

А у тебя и отец есть, и мать, говорит она

Да, говорит Асле

У меня тоже были и мать, и отец, но потом отец ушел и сгинул, много лет назад, говорит Алида

Никто не знает, что с ним приключилось, говорит она

Н-да, говорит Асле

Он просто сгинул, говорит Алида

и они поднимаются на Пригорок, садятся там на большой плоский камень

Я тебе кое-что скажу, говорит Алида

Ладно, говорит Асле

Когда ты играл, говорит она

Да, говорит Асле

Когда ты играл, я слышала, как поет мой отец, говорит Алида

Когда я была маленькая, он всегда пел для меня, говорит она

И это единственное, что я помню о моем отце, об Аслаке, говорит она

Я помню его голос, говорит она

И голос его так похож на твою игру, говорит она

и придвигается поближе к Асле, и вот так оба сидят, не говоря ни слова

Ты правда Алида, говорит он

Алида, ну и что с того, говорит она

и легонько улыбается, а потом говорит, что ей было всего-то три года, когда отец, Аслак, ушел, чтобы никогда больше не вернуться, и память о его песнях – единственное ее воспоминание о нем, говорит она, однако ж непонятно почему, когда Асле играл, она услышала в его музыке голос Аслака, говорит Алида, кладет голову на плечо Асле и начинает плакать, обнимает Асле руками, жмется к нему, сидит и плачет, уткнувшись в плечо Асле, а он не знает, что сказать, что делать, куда девать руки, что делать с собой, и обнимает Алиду, привлекает ее к себе, вот так они сидят и чувствуют друг друга, чувствуют, что слышат одно и то же, чувствуют, что оба парят в воздухе, что они вместе в этом паренье, и Асле чувствует, что куда больше тревожится об Алиде, чем о себе самом, и желает ей всяческого добра, какое только есть на

свете

Завтра приходи в Сарай, говорит Асле

И я буду играть для тебя, говорит он

Мы сядем на скамейку возле Сарая, и я буду играть для тебя, говорит он

и Алида отвечает, что придет

А потом мы опять пойдем сюда, на наш Пригорок, говорит она

и Асле с Алидой поднимаются, стоят и смотрят вниз, потом смотрят друг на друга и не могут наглядеться, берутся за руки да так и стоят

А вон там море, говорит Алида

Так чудесно видеть море, говорит Асле

и они опять умолкают, и все договорено, и незачем говорить что-то еще, все уже сказано, все договорено

Ты играешь, а отец поет, говорит Алида

Асле вздрагивает, просыпается и смотрит на Алиду

Что ты сказала, говорит он

Алида просыпается и смотрит на Асле

Я что-то сказала, говорит она

Нет, наверно, нет, говорит Асле

Я не помню, говорит Алида

Ты озябла, говорит Асле

Немножко, говорит Алида

Нет, все-таки я ничего не сказала, говорит она

Я слышал, как ты что-то сказала про своего отца, но, пожалуй, мне просто приснилось, говорит Асле

Что-то про моего отца, говорит Алида

Наверняка мне снился сон, говорит она

Сон, говорит Асле

Да, говорит Алида

и Асле кладет руку ей на плечо

Было лето, говорит она

Было тепло, говорит она

И я слышала, как ты играешь, ты сидел на скамейке у Сарая и играл, и было так чудесно слушать, потом подошел отец, и он пел, а ты играл, говорит она

Надо вставать и идти, говорит Асле

Нельзя нам сидеть тут и спать, говорит он

Ты тоже спал, говорит она

Да, кажись, задремал маленько, говорит он

и Асле встает

Надо найти жилье, говорит он

Алида тоже встает, и немного погодя Асле поднимает узлы, закидывает на плечо

Надо идти, говорит он

Но куда, говорит она

Дальше тут есть, как они говорят, ночлежный дом, на другой стороне улицы, там мы наверняка найдем приют, говорит Асле

А улица эта зовется, кажись, Инстегате, говорит он

и Алида поднимает свои сетки, но с места не двигается, длинные черные волосы промокли, свисают ей на грудь, черные глаза блестят в темноте, так она и стоит со своим большим животом и спокойно смотрит на Асле, а он наклоняется, берет скрипичный футляр, и оба тихонько идут по улице в потемках, на холоду, поздней-то осенью, идут через улицу

Вон там, над дверью, написано: Ночлежный дом, говорит Асле

Ну да, тебе лучше знать, говорит Алида

и Асле идет туда, отворяет дверь и смотрит на Алиду

Иди сюда, говорит он

и Алида медленно идет к двери, заходит мимо Асле в дом, и Асле тоже заходит в дом следом за ней и видит: там, в темноте, сидит за столом мужчина, а на столе горит свеча

Добро пожаловать, говорит Мужчина

и смотрит на них

Найдется для нас приют, говорит Асле

Пожалуй, найдется, говорит Мужчина

и смотрит на них, задерживает взгляд на большом животе Алиды

Спасибо, говорит Асле

Да, пожалуй что и найдется, говорит Мужчина

Спасибо вам, говорит Асле

а Мужчина все смотрит на живот Алиды

Поглядим, говорит Мужчина

Алида же смотрит на Асле

На какой срок, говорит Мужчина

Мы не знаем, говорит Асле

На несколько дней, стало быть, говорит Мужчина

Да, говорит Асле

Вы только что приехали в Бьёргвин, говорит Мужчина

и смотрит на Алиду

Да, говорит она

И откуда же, говорит Мужчина

С Дюльгьи, говорит Асле

С Дюльгьи, значит, говорит Мужчина

Ладно, можете снять здесь комнату, говорит он

Совсем ведь промокли и замерзли, нельзя вам бродить по улицам холодной ночью да в дождь, поздней осенью, говорит он

Спасибо тебе, говорит Асле

и Мужчина склоняется над книгой, что лежит перед ним на столе, а Алида глядит на Асле, потом берет его за плечо и просительно на него смотрит, Асле же ничего не понимает, и она тянет его за рукав на улицу, Асле идет за ней, а Мужчина поднимает глаза от книги и говорит, что они, видать, все-таки не станут здесь жить, но коли надумают, что нужна им крыша над головой, то пусть возвращаются, говорит он, а Алида отворяет дверь, и Асле придерживает ее, и оба выходят наружу и опять стоят на улице, и Алида говорит, что там, в ночлежном доме, им оставаться нельзя, неужто он не заметил, неужто не разглядел, какие глаза у этого Мужчины, который там сидел, неужто не разглядел, о чем эти глаза говорили, ничего-то он, Асле, не видит, ничего не понимает, зато она видит хорошо, говорит Алида, но Асле невдомек, о чем она толкует

Ты ведь так устала, промокла и озябла, я должен найти для тебя приют, говорит

Асле

Да, говорит Алида

и вот Асле с Алидой снова медленно бредут вниз по Инстегате под дождем и выходят на широкую площадь, пересекают ее, шаг за шагом, а свернув за угол, видят в конце улицы залив Воген, идут по этой улице и уже видят Брюгген, а впереди них шагает старая женщина, Асле не заметил, откуда она взялась, но сейчас видит, как она идет впереди, скрючившись от ветра, и холода, и дождя, идет себе и идет, но откуда она взялась, ведь вроде как еще и торопится, наверно, вышла из переулка где-то впереди, а он и не заметил, так, поди, все и было

Старуха впереди нас, откуда она взялась, говорит Алида

Я думал о том же, говорит Асле

Ишь, как торопится, говорит он

Да, торопится, и я вдруг заметила ее впереди, говорит Алида

Как же ты устала, как устала, говорит Асле

Да, говорит Алида

а старуха впереди останавливается, достает большой ключ, сует его в замок, отпирает дверь домишки, скрытого в темноте, и входит внутрь; вот сейчас, говорит Асле, она запрется в этом доме, первом, куда они стучались и спрашивали про жилье, а Алида говорит, что так оно и есть, и Асле бежит следом за старухой, хватается за дверную ручку и распахивает дверь

У тебя не найдется комнаты для нас, говорит он

Старуха медленно оборачивается к Асле, вода стекает с ее головного платка, бежит по лицу, а она подносит свечу поближе к Асле

Ах, сызнова ты, говорит Старуха

Ведь уж спрашивал давеча, говорит она

И разве не помнишь, что́ я тебе ответила, говорит она

Плохая у тебя память, говорит она

Комната для вас, говорит она

Да, нам нужен приют на ночь, говорит Асле

Нет у меня для вас приюта, говорит Старуха

Сколько ж можно повторять, говорит она

но Асле стоит, не дает двери закрыться, кивает Алиде, та подходит к порогу

Стало быть, комната нужна вам двоим, говорит Старуха

Понятно, говорит она

Раньше надо было думать, говорит она

Прежде чем в этакий переплет попали, говорит она

Не можем мы всю ночь по улице шататься, говорит Асле

Да уж, кто бы мог под дождем да поздней осенью, говорит Старуха

Не теперь, не в этакий дождь да холод, говорит она

Не поздней осенью в Бьёргвине, говорит она

И идти нам некуда, говорит Алида

Раньше надо было думать, говорит Старуха

А ты вот тогда вовсе об этом не думала, говорит она

и смотрит на Алиду

У тебя тогда другое на уме было, говорит она

Я в жизни своей видала слишком много таких, как ты, говорит она

И всегда гнала их из моего дома, говорит она

А теперь что же, должна дать вам кров, говорит она

Дать кров тебе и нерожденному, пригульному твоему ребенку, говорит она

За кого вы меня принимаете, говорит она

Да чтоб я… – говорит она

Подите прочь, говорит она

И, взмахнув свободной рукой, гонит их за дверь

Но, говорит Асле

Никаких «но», обрывает Старуха

и смотрит на Алиду

Слишком много перебывало у меня в дому таких, как ты, говорит Старуха

Таких, как ты, повторяет она

Таким, как ты, самое место на дворе да на морозе, ничего другого такие не заслуживают, пока не одумаются, говорит она

Надо же, до чего докатилась, говорит она

Пора маленько призадуматься, говорит она

Асле обнимает Алиду за плечи, ведет в сени и затворяет за ней дверь

Ну, знаешь, говорит Старуха

Только этого мне недоставало, Господи Иисусе, говорит она

а Асле ставит узлы и скрипичный футляр в сенях, подходит к Старухе, отбирает у нее подсвечник, подносит свет к Алиде

Это тебе дорого обойдется, говорит Старуха

Дай пойти, говорит она

но Асле заступает ей дорогу

Иди в дом, говорит он Алиде

и отворяет одну из дверей в сенях, освещает свечой комнату

Заходи на кухню, говорит он

но Алида стоит не шевелясь

Ну же, заходи на кухню, говорит Асле

и Алида входит в открытую дверь и видит на столе у окна незажженную свечу, идет к столу, ставит на него свои сетки, затепливает свечу, садится на табуретку у стола, смотрит на открытую дверь и видит Асле, он стоит в сенях, рукой зажимает Старухе рот, а потом затворяет дверь, Алида вытягивает под столом ноги, несколько раз глубоко вздыхает, потом подносит руки к огоньку свечи, который их согревает, да так хорошо, что по рукам и ногам мигом растекается тепло, а на глаза набегают слезы, она сидит, смотрит на огонек и чувствует огромную усталость, свинцовую усталость, и холодно ей, ох как холодно, и Алида медленно встает, берет свечу, идет к печи и видит подле печи ларь с дровами, и она кладет в топку дрова, разводит огонь и стоит рядом с печью, а от усталости толком не понимает, где находится, вдобавок ее мучает голод, но харчи-то у них есть, много харчей, скоро она, поди, сможет подкрепиться, и от печи уже помаленьку веет теплом, и она держит руки над печью, снова тяжко вздыхает и видит у стены лавку, идет туда, скидывает через голову юбку, берет с лавки шерстяное одеяло, закутывается в него, ложится, закрывает глаза, слышит шум дождя на улице, задувает свечу, слышит какие-то скрипы, вроде бы от колеса, слышит, как колесо постукивает по камням уличной мостовой, видит, как тучи развеиваются и выглядывает солнце, и вот уж перед нею море, сверкающее и спокойное, потом видит Асле, он идет по улице, тащит за собой тележку, а в тележке несколько бочонков, и Алида кладет руку на густые черные волосы мальчугана, который стоит с нею рядом, она ерошит ему волосы и говорит: будь хорошим мальчиком, малыш Сигвалд, а потом поет малышу Сигвалду песню, одну из тех, что папаша Аслак пел для нее, вот какую песню она поет малышу Сигвалду, своему сыночку, а он смотрит на нее большими черными глазами, и там, где фьорд открывается морю, она видит одномачтовый ект, дрейфующий по блескучей спокойной воде, ведь воздух недвижим, ни ветерка, и вот уж Алида оборачивается яркой звездою, что исчезает во тьме, улетает все дальше и дальше, а она слышит голос, открывает глаза и видит Асле

Ты спала, говорит он

Задремала, кажись, говорит Алида

и видит, что Асле стоит подле лавки со свечой в руке, и в ее свете Алида видит только его черные глаза, а в этих глазах – голос папаши Аслака, когда он пел ей, маленькой девочке, прежде чем сгинул, ушел навсегда

Может, поедим маленько, говорит Асле

Проголодался я, говорит он

И я тоже, говорит Алида

и она садится на край лавки, и в кухне теперь стало тепло, тепло и хорошо, одеяло распахивается, она сидит, а тяжелые груди ее лежат на большом круглом животе, и она видит, как Асле раздевается, садится подле нее, обнимает за плечи, и оба ложатся и лежат рядом, укрытые одеялом

Сперва отдохну чуток, говорит Асле

Ты ведь почти не спал, да так долго, говорит Алида

Верно, говорит он

И, поди, ужас как устал, говорит она

Верно, говорит Асле

И проголодался, еще и проголодался, говорит Алида

Да, ужас как проголодался, говорит он

Сперва отдохнем чуток, а после поедим, говорит он

и Асле с Алидой лежат рядом, прижимаются друг к другу, и вот уж Асле видит, как лодка легко и ровно скользит вперед, а там уже виднеется город Бьёргвин, дома в городе Бьёргвине, скоро они будут там, наконец-то добрались, еще он видит Алиду, она сидит на носу, вся лодка перед нею, и все уже хорошо, они справились, добрались до Бьёргвина, и теперь начнется их жизнь, и он видит, как Алида поднимается на ноги, стоит на носу, такая огромная, и Асле чует, что, судя по всему, сам он значения не имеет, значение имеет большой стев, большой припев, это он усвоил, видно, музыканту суждено знать такое, и для него большой стев зовется Алидой

II

Асле и Алида лежат на лавке, на кухне, в домишке, что на Инстегате в Бьёргвине, спят и спят, спят и спят, и вот Асле просыпается, открывает глаза, и смотрит вокруг, и не сразу понимает, где он, и видит рядом Алиду, она спит с открытым ртом, и он вспоминает, а на кухне уныло и холодно, он встает, зажигает свечу и вспоминает, вспоминает, кладет в топку поленья, растапливает печь и возвращается на лавку, под одеяло к Алиде, ложится рядом и слушает, как в печи трещат-горят дрова, слушает шум дождя на улице, стук капель по крыше, и он проголодался, но они ведь захватили с собой много вкусной еды из кладовки мамаши Хердис в Пустоши, и, когда на кухне чуток потеплеет, он встанет и достанет харчи, а потом, позднее, пойдет на Торг и на Брюгген, поспрошает насчет работы, найдет, поди, чем заняться, возьмут его на работу, и Асле смотрит на Алиду, она лежит, но вроде как уже проснулась

Проснулась, говорит Асле

Ты здесь, говорит Алида

Да, здесь я, здесь, говорит Асле

Хорошо, говорит Алида

и оба лежат, глядя в пространство перед собою

Ты уже и печь затопил, говорит Алида

Ну да, говорит Асле

и опять они лежат молча, а потом Асле спрашивает, не принесть ли ему маленько съестного, и Алида говорит, конечно, неси, и Асле приносит еду, они садятся на лавке и некоторое время закусывают, потом встают, одежда меж тем успела просохнуть, они одеваются и распаковывают пожитки, привезенные в двух узлах из Сарая, что на Дюльгье

Ты в доме-то осмотрелся, говорит Алида

Нет, отвечает Асле

тогда Алида отворяет ближайшую дверь, а когда Асле со свечой заходит туда, они видят маленькую комнатку с красивыми картинами на стене, стол и стулья и еще одну дверь, Алида открывает ее, и Асле входит туда со свечой, и оба видят каморку с кроватью, красиво заправленной, накрытой пледом

Недурной домишко-то, говорит Алида

Верно, говорит Асле

Недурной домишко, повторяет Алида

и скорчивается, говорит, что ей вдруг стало больно, очень больно, живот вдруг так заболел, говорит она, ужас как заболел, говорит она, так что ей, поди, пришло время родить, говорит она и испуганно смотрит на Асле, а он обнимает ее за плечи, помогает лечь на кровать в каморке, укрывает ее пледом, а Алида корчится, кричит и мечется, потом кое-как выдавливает из себя, что, видать, родит она и что Асле должен найти кого-нибудь, кто бы ей пособил

Пособил, говорит он

Я вот-вот рожу, говорит она

Ты должен найти повитуху, говорит она

Да, говорит Асле

и видит, что теперь Алида лежит спокойно, теперь она такая же, как обычно

Я вот-вот рожу, и ты должен привести кого-нибудь, кто мне пособит, говорит она

Кого, говорит Асле

Не знаю, говорит Алида

Но ты должен кого-нибудь найти, говорит она

В большом городе Бьёргвине сыщется, поди, кто-нибудь, кто мне пособит, говорит она

Да, говорит Асле

Повитуха, говорит он

а Алида опять кричит и мечется на кровати, и у кого же, у кого ему спросить, он ведь никого в Бьёргвине не знает, никого во всем огромном Бьёргвине, а Алида опять лежит спокойно, такая же, как обычно

Приведи кого-нибудь, говорит Алида

и опять кричит и выгибается дугой, так что живот ровно гора встает под пледом

Да-да, сейчас, говорит Асле

он выходит на кухню и в сени, потом на улицу, а на Инстегате уныло, сумрачно, льет дождь и, понятно, ни души не видно, вчера на улице народ кишмя кишел, а сейчас ни души, но ему надо непременно найти кого-нибудь, кто пособит Алиде, и он шагает по улице, не иначе как придется идти до самого Торга, там-то он, пожалуй, сыщет кого-нибудь, и он доходит до конца улицы, смотрит на Торг и там, впереди, видит вчерашнего Мужчину, того, что с тростью, в высокой шляпе, с бородатым лицом да в длинной черной шинели, он совсем близко, всего в нескольких метрах, идет навстречу Асле, и можно просто спросить о помощи, и потому Асле подходит к Мужчине и смотрит на него

Послушай, говорит Асле

Да, отзывается Мужчина

Ты ведь можешь, говорит Асле

Да, говорит Мужчина

Можешь пособить мне, говорит Асле

Пожалуй что и могу, говорит Мужчина

Жена моя вот-вот родит, говорит Асле

Я не повитуха, отвечает Мужчина

Но ты наверняка знаешь, где мне сыскать повитуху, говорит Асле

Мужчина стоит, не говоря ни слова

Да, тут, дальше по улице, живет одна старуха, наконец говорит он

Она уж точно сведуща в этаких вещах, говорит он

Давай спросим у нее, говорит он

и Мужчина неспешными короткими шагами идет вверх по Инстегате, шаг за шагом медленно, с достоинством идет по улице и перед каждым вторым шагом выбрасывает вперед трость, Асле идет чуть позади него и видит, что Мужчина направляется к тому домишке, где сейчас в каморке лежит Алида и кричит-мечется, и действительно, Мужчина останавливается перед домом, где Асле с Алидой нашли приют от дождя, и ветра, и темени поздней осени, и Мужчина стучит в дверь, стоит и ждет, потом оборачивается, смотрит на Асле и говорит, что Повитухи, видать, нет дома, стучит еще раз, опять стоит и ждет

Н-да, говорит Мужчина

Повитухи, как видно, нет дома, говорит он

К кому же еще обратиться, говорит он

Ага, есть еще одна Повитуха в Скутевике, говорит он

Н-да, говорит он

Ступай на Торг, оттуда на Брюгген и дальше, пока не дойдешь до Скутевики, а там опять спросишь, говорит Мужчина

и Асле кивает, благодарит, поворачивается и опять идет вниз по улице до самого Торга, пересекает площадь, минует Брюгген и идет дальше, а дождь все льет, и так холодно, а Асле все идет, идет, и добирается до Скутевики, и спрашивает, и узнает, где живет Повитуха, и стучит в ее дверь, она отворяет и соглашается пойти с ним, и идет с ним, и приходят они к домишку на Инстегате

Так ведь твоя жена в доме Повитухи, говорит Повитуха

Но коли эта Повитуха не может пособить, так и я, поди, не сумею, говорит она

и Асле отворяет дверь, зажигает свечу, отворяет дверь в горницу, Повитуха заходит внутрь

Она что же, в каморке, говорит Повитуха

и Асле кивает и говорит «да», а кругом тишина, из каморки ни звука не слышно

Останься здесь, говорит Повитуха

берет у него свечу, отворяет дверь в каморку, входит, закрывает за собой дверь, а кругом ни звука, таким тихим бывает лишь спокойное море, время идет, и время стоит без движения, а из каморки ничего не слышно, потом Асле слышит стук в дверь, идет в сени, отворяет и видит Мужчину в высокой шляпе, с бородатым лицом, с длинной тростью, в длинной шинели

Ты здесь, говорит Мужчина

Да, отвечает Асле

Жена моя рожает, говорит он

Но Повитухи не было дома, говорит Мужчина

и Асле не знает, что сказать

Это не она, тут другая Повитуха, говорит он

Не понимаю, говорит Мужчина

и тут раздается громкий вопль, ровно земля разверзлась, потом еще несколько криков, и Мужчина качает головой и медленно уходит прочь, вверх по Инстегате, Асле же выходит из дома и идет вниз по Инстегате, выходит на Торг, оттуда на Брюгген, идет и идет, потом возвращается на Торг и опять спешит на Инстегате, заходит в домишко, а там за столом на кухне сидит Повитуха

Ну вот, ты стал отцом, говорит она

Хороший мальчонка, говорит она

и Повитуха встает, идет в горницу, открывает дверь каморки, стоит на пороге и глядит на

Асле

А ты не знаешь, где здешняя Повитуха, говорит Повитуха

Нет, говорит Асле

Теперь можешь зайти в каморку, говорит она

и Асле входит в каморку, где на кровати лежит Алида, а подле ее локтя – сверточек с черными волосами

Ну вот и родился малыш Сигвалд, говорит Асле

и видит, как Алида кивает

Вот малыш Сигвалд и родился на свет, говорит он

и Асле видит, что малыш Сигвалд приоткрывает глазок, видит черный блеск в щелочке

Малыш Сигвалд, говорит Алида

и Асле стоит, а время идет и не идет, и он слышит, как Повитуха говорит, что ей пора обратно в Скутевику, теперь в ней здесь нет нужды, а Асле все стоит и смотрит на Алиду, а она лежит и смотрит, смотрит на малыша Сигвалда, и Асле подходит и поднимает малыша Сигвалда, поднимает высоко в воздух

Ну, право слово, говорит Асле

Мы опять одни, говорит Алида

Ты и я, говорит Асле

И еще малыш Сигвалд, говорит Алида

Сны Улава

Ну, вот и поворот, и, как только повернет, он увидит фьорд, думает Улав, ведь теперь он Улав, а не Асле, и Алида теперь не Алида, а Оста, теперь они Оста и Улав Вик, думает Улав, а еще думает, что нынче ему надобно в Бьёргвин, дело у него там; он минует поворот и видит блеск фьорда, видит потому, что нынче фьорд полон блеска, иной раз фьорд впрямь блестит, и, когда блестит, в нем отражаются горы, а где нет отражений, он на диво синий, и синий его блеск неприметно сливается с белизной и синевой неба, думает Улав и замечает впереди на дороге человека, довольно далеко впереди, правда, но кто же это, вроде бы знакомый, пожалуй, где-то он его видал, может, все дело в сгорбленной осанке, хотя все ж таки у него нет уверенности, что он видал его раньше, и вообще, откуда здесь, на дороге в Бармен, взялся этот человек, обычно-то здесь ни души, и вдруг – на тебе, мужик этот, идет впереди по дороге, ростом невелик, скорее приземист, одет в черное, идет не спеша, чуть согнувшись, тихонько, нога за ногу, сгорбленный, словно размышляя на ходу, вот как он идет-шагает, на голове серый капюшон, и что ж это он идет этак тихонько, впрямь ведь тихонько, Улав-то нагонял его, хотя сам шагал не спеша, но ему неохота идти тихонько, хочется идти как можно быстрее, ведь ему надо в Бьёргвин, сделать то, что задумал, а потом поскорее вернуться домой, к Осте и малышу Сигвалду, однако можно ли просто, словно так и надо, обогнать этого человека, наверное, можно и нужно, думает Улав и, хотя идет тихонько, все равно приближается к прохожему; и как же этот человек тут очутился, ведь народ сюда вовсе не забредал, с тех пор как они живут в Бармене, никто здесь не появлялся, так отчего же этот человек идет впереди него по дороге, ровно препятствие какое, ведь коли бы сам Улав шел размеренно, в том же темпе, как сейчас, как обычно, он бы давным-давно нагнал прохожего, а еще меньше времени потратил бы, если б шел во всю прыть, мигом бы нагнал этого человека, но тогда пришлось бы пройти мимо него, а проходить мимо Улаву вовсе не хотелось, ведь тогда человек этот посмотрит на него, а чего доброго, еще и разговор затеет, ну а он, Улав, не ровен час, узнает его, ведь, может статься, и вправду с ним знаком или встречал его раньше, всякое может быть, а не то мужик этот, глядишь, узнает его, ведь коли сам он этого мужика не знает, тот-то вполне может его знать, натурально, может, аккурат потому сюда и явился, что разыскивал его, может, и по дороге шел, оттого что разыскивал, шел из одного места, где искал его, в другое, где тоже станет его искать, кажись, так оно и есть, думает Улав, мужик этот не иначе как ищет именно его, но почему, почему ищет, с какой стати, и почему идет так тихо, думает Улав и еще больше замедляет шаг, глядит на фьорд, на блестящую его синеву, и с какой такой стати, когда фьорд наконец-то полнится блеском, впереди, как нарочно, идет этот человек, черный, коренастый, сгорбленный, в сером капюшоне, чего он хочет, вряд ли ведь пришел с добром, да нет, быть такого не может, наверняка этому человеку ничего от него не нужно, с какой стати ему являться сюда и искать его, отчего он-то этак думает, отчего у него этакие мысли, думает Улав, ох, лишь бы прохожий этот не оборачивался и не смотрел на него, не желает он, чтобы тот его заприметил, но мужчина идет до того тихо, что и он сам поневоле идет так же; как вдруг прохожий человек останавливается, и Улав тоже останавливается, а останавливаться ему никак нельзя, он же в Бьёргвин идет, хочет поскорее добраться прямиком до Бьёргвина, сделать свое дело и воротиться домой, а стало быть, недосуг ему стоять да смотреть на прохожего впереди, лучше бы не стоять, а припустить бегом и вот так на бегу обогнать этого человека, а коли тот окликнет, не отвечать, бежать во весь дух, обогнать его и бежать дальше, дальше, невмоготу ему этак вот стоять, невмоготу этак вот идти, тихонько, нога за ногу, он этак не привык, всегда шагал энергично, если не бегом бежал, ведь иной раз и бежать случалось, хоть и не слишком часто, не-ет, так не годится, думает Улав и начинает идти привычным манером, размеренно, и все больше приближается к прохожему человеку, а когда нагнал, очутился рядом, тот глянул на него, и Улав увидал, что это старик, а Старик остановился

Неужто он, говорит Старик

и тяжело вздыхает

Впрямь он самый, говорит он

а Улав идет себе дальше, ведь Старик чем-то ему знаком, только вот где он его раньше видел – на Дюльгье либо в Бьёргвине, здесь-то, в Бармене, он его, во всяком случае, никогда не встречал, это точно, народ сюда не захаживал, по крайней мере, до нынешнего дня он никого не встречал

Да-да, он самый, говорит Старик

а Улав идет себе дальше, не оборачивается, ведь Старик вроде как признал его

Не помнишь меня, говорит Старик

Эй, ты ведь Асле, говорит он

Я хочу поговорить с тобой, говорит он

Спросить надо кой о чем, говорит он

Можно сказать, я из-за тебя и пришел сюда, говорит он

Ты ведь знаешь меня, верно? – говорит он

Асле, погоди, говорит он

Постой, Асле, говорит он

Ты же помнишь меня, говорит он

Неужто не помнишь, как мы последний раз встречались, говорит он

Помнишь ведь, говорит он

Конечно, помнишь, говорит он

Постой, поговори со мной маленько, я ведь пришел повидать тебя, говорит он

Намеренно отправился искать тебя, вас то есть, коли на то пошло, говорит он

Люди сказывали, вы где-то здесь живете, и я сумел отыскать дом, где вы проживаете, говорит он

Асле, Асле, да постой же, говорит он

а Улав изо всех сил старается сообразить, кто таков этот Старик, и почему называет его Асле, и о чем хочет с Асле потолковать; Улав спешит изо всех сил и думает, что надо ему уйти от Старика, ведь кто знает, чего ему надо, но бежать, нет, он не побежит, будет просто идти, как можно быстрее, Старик-то идет тихонько, медленно, нога за ногу, и вдобавок он сказал, что явился сюда, оттого что хотел отыскать его, то бишь их, думает Улав, а коли он этак говорит, то, стало быть, это правда, или, может, говорит этак, просто чтобы нагнать на него страху, чтобы поймать, и откуда ему известно, как его зовут, думает он, но Старик такой маленький, такой сгорбленный, в случае чего с ним в два счета можно разделаться, думает Улав

Видать, парень ужас как спешит, говорит Старик

Погоди, говорит он

почти что кричит Улаву вдогонку, а голос у него тонкий, чуть ли не визгливый, когда он кричит, ну а Улав идет себе дальше и думает, нипочем отвечать не стану, ей-богу, не стану, так он думает

Ну да, иначе не скажешь, говорит Старик

и оглядываться не стану, думает Улав, он уже изрядно опередил Старика и идет теперь в привычном темпе, как всегда, размеренно; я шагаю размеренно, думает Улав и все же оборачивается, на миг, чуть-чуть

Видать, ты и впрямь ужас как спешишь, говорит Старик

Погоди, погоди, говорит он

Не помнишь меня, говорит он

Не помнишь, говорит он

Да, поди, впрямь не помнишь, говорит он

А должен бы, говорит он

Постой, говорит он

Постой, Асле, говорит он

и все это громким голосом, неприятно визгливым и скрипучим голосом он окликает Улава, и тот останавливается, оборачивается к Старику

Не цепляйся ты, говорит Улав

Нет-нет, говорит Старик

Но разве ты не узнаешь меня, говорит он

Нет, говорит Улав

Ишь как зазнался, говорит Старик

и в тот же миг Улав ощутил, как что-то в нем дрогнуло, он стряхнул наваждение, отвернулся от Старика и подумал, зря я этак поступил, всегда этак выходит, ну зачем сказал, чтоб Старик не цеплялся, кто меня вечно за язык-то тянет говорить такие вещи, что это со мной, почему я никогда не могу сказать как надо, как положено, ну почему я такой, думает Улав и в тот же миг чувствует, что он и вправду другой, не то видит по-другому, не то слышит по-другому или как уж оно там выходит, а Старик, кто ж он таков, думает Улав и оборачивается – но где Старик-то, он ведь был здесь, говорил с ним, вот только что Улав видел его здесь или не видел? Да нет, точно видел, но куда ж он подевался, сквозь землю-то не мог провалиться, думает Улав и идет дальше, продолжает путь, ведь ему надо в Бьёргвин, по делу, а потом он вернется домой к Осте и малышу Сигвалду, а когда вернется, они наденут на пальцы колечки, и, хоть останутся невенчаны, с виду будут вроде как муж и жена, ведь у него покуда есть деньги, вырученные за скрипку, на них он и купит кольца, нарочно ведь приберег, ведь нынче, в этот чудесный день, когда фьорд блестит синевой, он купит в Бьёргвине кольца, а потом вернется домой к Осте и малышу Сигвалду и никогда больше от них не уйдет, думает Улав, а воротясь домой, он наденет Осте на палец кольцо и никогда больше ее не покинет, думает Улав, думает только об Осте, только о кольце, которое наденет ей на палец, и идет дальше, думая об Осте да о кольце, а больше ни о чем, идет по дороге; вот, наконец, и Бьёргвин, он шагает по улице, по улице, на которой прежде не бывал, и видит, что недалече впереди улица кончается дверью, в нескольких метрах впереди виднеется дверь, он подходит к ней, отворяет и входит в темный коридор, где громоздятся друг на друге какие-то бурые тюки, и слышит голоса, а в конце коридора видит свет, слышит голоса, множество голосов, которые говорят наперебой, так что стоит сущий гвалт, и он идет по коридору к свету, видит лица, тускло освещенные огоньками свечей и тонущие в дыму, видит глаза, зубы, шляпы и капюшоны, и шляпы эти и капюшоны теснятся за столами, рядышком, неожиданно раздается взрыв смеха, гулко отдается от стен; возле прилавка тоже стоят несколько человек, и один из них оборачивается, глядит прямо на него, а Улав пробирается мимо столов и становится вплотную за мужиками у прилавка, стоит и никуда двинуться не может, за спиной у него уже теснится народ, так что ему никуда не отойти; чтобы к прилавку подойти да взять кружку, надо набраться терпения, думает он, но все будет в порядке, думает он, ведь здесь совсем неплохо, светло и весело, думает Улав, и никто не обращает внимания, что он тут стоит, все заняты своим, болтают кто с кем, и весь этот гвалт кругом, ни голоса, ни лица не отличишь друг от друга, все голоса сливаются в невнятный гул, и все лица – как одно лицо, потом один оборачивается, и Улав видит серый капюшон на голове и кружку в кулаке, это же он, тот, что шел впереди нынче в Бармене, а теперь вот он здесь, Старик, подходит к Улаву и смотрит ему прямо в лицо

Вот и ты, говорит Старик

Опередил я тебя, говорит он

Дорогу-то лучше знаю, чем ты, говорит он

Выбрал путь покороче, говорит он

Так-то вот, говорит он

Ты ох как спешил, говорит он

Да только я пришел быстрее, говорит он

И, понятное дело, знал, где тебя найду, говорит он

Понятное дело, знал, что ты придешь в Трактир, говорит он

Меня не проведешь, говорит он

Старика так легко не проведешь, говорит он

Мне такие, как ты, знакомы, говорит он

Старик подносит кружку ко рту, пьет, утирает губы

Так-то вот, говорит он

а Улав, углядев перед собой чуток свободного места, пробирается туда и чувствует, как по спине бегут мурашки

Ну что ж, возьми себе кружечку, говорит Старик

а Улав думает, что отвечать не станет, ни словечка не скажет

Отчего ж не взять, говорит Старик

Коли надо, говорит он

а человек, что впереди Улава, поворачивается, прижимает кружку к груди, чуть сторонится, уступая место Улаву, и стоит с кружкой в руке, подносит ее ко рту, а Улав протискивается мимо него поближе к прилавку

Потолкуем позднее, говорит Старик

говорит за спиной Улава

Я подожду, говорит он

Возьми себе кружечку, тогда и потолкуем, говорит он

Я здесь останусь, в Трактире, говорит он

Улав глядит прямо перед собой, теперь меж ним и прилавком всего один человек, только вот народу кругом тьма-тьмущая, теснятся плечом к плечу на табуретах у прилавка, и тот, что впереди Улава, пробует втиснуться меж двух сидящих, и один из них хватает норовящего пролезть к прилавку за плечо и отпихивает назад, а тот, что лезет к прилавку, хватает за плечо его, и этак вот оба они удерживают один другого, что-то говорят друг другу, но Улав не может расслышать, что они говорят, потом они разжимают хватку, и тот, что сидит, чуток подвигается в сторону, а второй, который норовил пролезть, подходит к прилавку; теперь следующий на очереди сам Улав, так он думает, дело идет быстро, думает он, скоро и ему нацедят кружечку, и тот, что у прилавка, уже оборачивается, едва не толкнув Улава кружкой в грудь, потом отводит кружку в сторону и сам тоже сторонится, ну а Улав оказывается у прилавка, смотрит на одного из тех, что цедят пиво, делает ему знак, и тот, что цедит, берет кружку и ставит ее перед Улавом, а Улав достает деньги, протягивает ему, забирает сдачу, поднимает кружку и с кружкой в руке отворачивается от прилавка, сейчас за ним ждут своей очереди три-четыре человека, и он, посторонившись, подносит кружку ко рту

Твое здоровье, говорит кто-то

Улав поднимает глаза и видит, что с ним чокается Старик

Не больно ты речист, говорит Старик

Однако ж, как маленько выпьешь, язык, поди, развяжется, говорит он

Я могу подождать, говорит он

Ты кто же будешь, говорит кто-то другой

Улав глядит вбок и вверх: перед ним длинное лицо, почти белые волосы, хотя годами незнакомец вряд ли старше Улава

Я, говорит Улав

Да, говорит тот другой

Кто я буду, говорит Улав

Ты только что пришел, говорит другой

а Улав глядит на него

Я в Бьёргвине недавно, говорит Улав

Я тоже, говорит другой

Раньше ты бывал тут, говорит Улав

Нет, первый раз, отвечает другой

Я из Нурланна, добавляет он

Вчера приехал, а Бьёргвин… этакого большого да красивого города, поди, нигде не сыскать, говорит он

Морем приплыл, говорит Улав

Да, на екте «Элиса», с полным грузом, говорит тот

С полным грузом отличнейшей вяленой рыбы, говорит он

И хорошие деньги за нее выручил, ничего не скажешь, говорит он

Купца упрекнуть не в чем, говорит он

И теперь пробудешь несколько дней в Бьёргвине, говорит Улав

А после обратно, домой, говорит другой

сует руку в карман и достает браслет, чистого золота, с синими-синими камушками, ничего краше Улав в жизни не видывал

Ей подарю, говорит тот

и показывает браслет Улаву

Она дома ждет, нареченная моя, говорит он

Красота-то какая, говорит Улав

и думает, что этакую вещицу надобно непременно купить и для Осты, вот так он думает

Нильмой ее кличут, говорит другой

ведь только представить себе, как красиво будет выглядеть этакий браслет на руке Осты, думает Улав

Мы с Нильмой помолвлены, говорит тот

И все, что здесь заработал, я истратил на этот браслет для нее, говорит он

а Улав отчетливо, прямо как наяву, видит руку Осты с браслетом, да, ему непременно нужен такой же, он, конечно, отправился в Бьёргвин купить кольца, чтобы все думали, будто они с Остой повенчаны, но теперь… нешто кольцо сравнится с этаким браслетом, этакий браслет можно принесть домой Осте, думает Улав, меж тем как другой прячет браслет в карман и протягивает ему руку

Осгёут, говорит он

Меня Осгёутом кличут, говорит он

А я Улав, говорит Улав

Ты ведь, слышу, тоже не из Бьёргвина, говорит Осгёут

Верно, говорит Улав

Из поселка я подальше к северу, говорит он

Из какого же, говорит Осгёут

Из Вика, говорит Улав

Стало быть, ты из Вика, говорит Осгёут

Да, отвечает Улав

А где можно купить этакую вещицу, спрашивает он

Браслет, говорит Осгёут

Ну да, говорит Улав

Я свой купил в лавке на Брюггене, там чего только не было, поверить невозможно, сколько там всего, я и представить себе не мог, что на свете так много богатства, говорит Осгёут

Тоже хочешь купить браслет, говорит он

Да, хочу, говорит Улав

Вещь-то дорогая, говорит Осгёут

И очень красивая, говорит Улав

Да, красивая, говорит Осгёут

а Улав думает, что вот сейчас допьет пиво и пойдет в лавку на Брюггене, потому что Оста должна иметь такой браслет, непременно, думает он

Там были еще такие браслеты, говорит он

Был, кажись, еще один, говорит Осгёут

и Улав подносит кружку ко рту, пьет, опускает кружку и прямо перед собой видит лицо Старика, прищуренные глаза, узкий рот

Да нешто ты из Вика, говорит Старик

А вот я скажу тебе, откуда ты, говорит он

Я из Вика, говорит Улав

Коли ты, Асле, не хочешь говорить, откуда приехал, то скажу я, говорит Старик

Я не Асле, говорит Улав

Не Асле, значит, говорит Старик

Нет, говорит Улав

Я знаю и как его кличут и откуда он, он ведь мне сказал, говорит Осгёут

Знаю, что кличут его Улавом, говорит он

И он из Вика, говорит он

Вон, стало быть, как, говорит Старик

Да, он все знает, я сам ему сказал, говорит Улав

Скажи, откуда ты, говорит Старик

а Улав не отвечает

С Дюльгьи ты, говорит Старик

А я вот из Мосёя, говорит Осгёут

Из Мосёя в Нурланне, говорит он

Один может быть из Мосёя, другой из Нурланна, не могут же все быть из Бьёргвина, кто тогда будет возить сюда рыбу, отличную вяленую рыбу, говорит он

Речь-то о нем, а он с Дюльгьи, говорит

Старик

Кличут его Асле, и он с Дюльгьи, говорит он

и некоторое время они молчат

Ваше здоровье, говорит Осгёут

и поднимает кружку

Старик поднимает свою и прищурясь глядит на Улава

Твое здоровье, говорит Улав

и чокается с Осгёутом

Со мной чокнуться не желаешь, говорит Старик

Дело твое, поступай как хочешь, говорит он

и все трое подносят кружки к губам и пьют

Н-да, Дюльгья, говорит Старик

А там человека убили, между прочим, говорит он

Да что ты, говорит Улав

Я и не знал, говорит он

Кто ж это был, говорит он

Рыбак вроде бы, жил в лодочном сарае, говорит Старик

А еще, говорит он

Еще там нашли старуху, тоже мертвую, а дочь ее аккурат после этого пропала, говорит он

и глядит на Улава

А раньше, до того мужика, которого убили, в лодочном сарае жил парень по имени Асле, говорит Старик

Ты там жил, пока рыбак не явился, говорит он

и Улав видит, что Старик с удовольствием осушает свою кружку

И странное дело, говорит Старик, аккурат в то же время здесь, в Бьёргвине, тоже пропала одна старая женщина, повитуха, ее так и не нашли

Я хорошо ее знал, говорит он

и, утерев рот, поворачивается к прилавку, а Улав стоит, глядит в свою кружку и слышит, как Осгёут спрашивает, давно ли он был дома

Давно, несколько лет назад, отвечает Улав

Н-да, так оно и выходит, легче легкого, говорит Осгёут

Вроде только уехал, а воротишься, уж год миновал, говорит он

Не будь Нильмы, я бы, поди, тоже застрял в Бьёргвине, город-то большой да великолепный, говорит он

и Осгёут сызнова достает браслет из чистого золота с синими-синими камушками, держит его перед собою и Улавом, и оба глядят на него

Тебе тоже надо купить такой, говорит Осгёут

Непременно, говорит Улав

Вот-вот, коли деньги у тебя есть, говорит Осгёут

Н-да, говорит Улав

и видит, что пива в кружке изрядно поубавилось, он подносит ее к губам, осушает и видит перед собой Старика с полной кружкой в руке

Не хочешь появляться дома, говорит Старик

Дома, говорит Улав

Ну да, на Дюльгье, говорит Старик

Я не с Дюльгьи, говорит Улав

Нет у тебя там родичей, говорит Старик

Нет, говорит Улав

Ну да, говорит Старик

На Дюльгье-то, где человека убили, говорит он

и снова Старик подносит кружку ко рту, пьет

Кто его убил, говорит Улав

Ты еще спрашиваешь, говорит Старик

и с прищуром смотрит на Улава

А и впрямь, кто ж это был, говорит он

Откуда тебе знать, говорит он

Улав не отвечает

Однако ж не поймали его, убийцу-то, говорит Улав

Нет, не поймали, насколько мне известно, говорит Старик

Не сыскали его, говорит он

Печально слышать, говорит Улав

Н-да, такие вот печальные дела, говорит Старик

и оба не говорят больше ни слова, и Улав видит, что кружка почти опустела, и думает, что надо бы пить помедленнее, но как это сделать, думает он, и зачем он вообще пошел в Трактир, что он тут забыл, зачем торчит средь этакого гвалта, да еще Старик этот, того гляди, сызнова заведет свою болтовню, в общем, надо, пожалуй, допить и убраться отсюда, двинуть прямиком на Брюгген, в лавку, купить Осте браслет, с кольцами можно повременить, думает он, а сейчас, сейчас он купит браслет, думает он, только вот хватит ли ему денег, ох нет, нет, наверняка не хватит, а как ему тогда купить браслет, думает Улав и слышит, как Старик говорит: Эй, Асле, мне-то понятно, отчего ты не желаешь воротиться на Дюльгью, так он говорит

Меня зовут не Асле, говорит Улав

и слышит, как Старик говорит, что никак не может уразуметь, что его не Асле зовут

Улав я, говорит Улав.

Улав, стало быть, говорит Старик

Да, Улав мое имя, говорит Улав

Меня тоже Улавом кличут, говорит Старик

Мое это имя, а не твое, говорит он

И, с улыбкой глядя на Улава, приподнимает кружку

Мое, говорит он

Ну-ну, говорит Улав

У меня-то есть родичи на Дюльгье, говорит Старик

Ну-ну, говорит Улав

Родился я там, говорит Старик

Ну-ну, говорит Улав

В маленькой усадьбе, само собой, расположена она на отшибе, говорит он

Ну-ну, говорит Улав

И позднее я бывал там, хоть и нечасто, говорит Старик

Н-да, нечасто, говорит он

Большей частью здесь находился, в Бьёргвине, говорит он

Но последний раз, когда побывал там, услыхал я про нечестивые злодейства, кем-то совершенные, говорит он

и долгим взглядом смотрит на Улава да еще и головой покачивает, из стороны в сторону, снова и снова, а Улав думает, что самое время выбираться отсюда, ну что он забыл в этом Трактире, сейчас пойдет в лавку на Брюггене и купит Осте браслет из чистого золота с синими-синими камушками, думает Улав и слышит, как Старик говорит, он, мол, знает, что вот сейчас стоит здесь и этак вот по-будничному разговаривает с убийцей, но никому про это не расскажет, не-ет, с чего бы ему непременно желать, чтоб Асле казнили, не-ет, зачем ему это, говорит он, нет-нет, не надо этак понимать, он ничего не расскажет, ни в коем разе, коли Улав даст ему денег, две-три купюры, или, может, угостит его кружечкой, говорит он

Само собой, это был не ты, говорит он

Понятное дело, говорит он

Не я, говорит Улав

Тот убивец, его ведь Асле кличут, говорит Старик

На Дюльгье так сказывают, говорит он

Н-да, последний раз, когда я там был, так сказывали, говорит он

По крайней мере, такая идет молва, говорит он

Я все это узнал, когда последний раз был на Дюльгье, говорит он

а Улав допивает пиво

Я ведь родом с Дюльгьи, говорит Старик

Из маленькой усадьбы на Дюльгье, сплошь взгорки да маленько заболоченной землицы меж ними, говорит он

А еще море, фьорд, море да рыба, говорит он

Там, где я вырос, никто нынче не живет, говорит он

Так уж оно вышло, говорит он

Так уж оно было, говорит он

Ведь взгорки до болотина мало кого прокормят, говорит он

Нельзя было там жить, говорит он

Все и разъехались, говорит он

Как мы с тобой, говорит он

Улав озирается вокруг и не видит, куда бы поставить пустую кружку, ведь не может он оставаться здесь, и зачем его сюда занесло, в Трактир-то, в тесноту эту, и с какой стати он слушает болтовню Старика, который стоит тут и смотрит на него так странно, что́ Старику от него нужно, не-ет, незачем здесь оставаться, совершенно незачем, думает Улав

Позволь угостить тебя кружечкой, говорит Старик

Нет, спасибо, мне пора, говорит Улав

Но тогда, может, ты меня угостишь, говорит Старик

а Улав глядит на него

Маленько не ко времени, говорит Старик

Негоже просить тебя, что тут скажешь, говорит он

Мне и впрямь стыдно, ей-богу, говорит он

Да, стыдно, говорит он

Стыдно, но и жажда одолевает, не могу отрицать, говорит он

а Улав не отзывается

Не угостишь, значит, говорит Старик

И себе, поди, больше не возьмешь, денег не хватит, говорит он

Да и средь остальных немного таких, у кого их хватает, говорит он

Почитай что никого, говорит он

Однако ж все знай покупают да покупают, берут да берут, кружку за кружкой, говорит он

Пожалуй, мне пора, говорит Улав

и слышит, как Осгёут говорит: Уходишь, и Улав отвечает, что да, пора ему идти за браслетом из чистого золота с синими-синими камушками, так он говорит, а Осгёут спрашивает, знает ли он, где на Брюггене расположена лавка, что торгует этаким товаром, и Улав отвечает, нет, мол, не знает, и Осгёут говорит, что, коли Улав хочет, то он может ему показать, все равно ведь народ расходится из Трактира, эвон, мужики один за другим уходят, говорит он, и Улав, оглядевшись вокруг, видит, что посетители впрямь один за другим покидают Трактир, надо и ему идти, как всем прочим, думает он

Народу все меньше, говорит Улав

Да, верно, говорит Старик

Всем, поди, пора, говорит он

Не иначе, говорит Улав

Чудно́, говорит Осгёут

Ну, что все вдруг прочь заспешили, говорит он

Н-да, говорит Улав

Все уходят, говорит Старик

и Улав тоже идет к двери, но чья-то рука хватает его за плечо, он оборачивается и видит лицо Старика, лицо со слезящимися глазками, тусклыми и воспаленными, видит, как дрожат узкие влажные губы вокруг открытого рта

Ты Асле, говорит Старик

и плечо Улава холодеет от хватки Старика, он высвобождается, хотя рука норовит удержать его, но все же отпускает, и, шагая к двери, он слышит, как Старик говорит ему вслед: Ты Асле, ты Асле, только Улав отвечать не станет, просто выйдет на улицу; он отворяет дверь и выходит, стоит на улице перед Трактиром и думает, что теперь двинет прямиком на Брюгген, дорогу он знает, уж настолько-то в Бьёргвине освоился, ведь много раз исходил его пешком, нельзя сказать, конечно, будто он тут как дома, но все ж таки, что ни говори, жил в Бьёргвине, а не всякий, кто нынче вечером в Бьёргвине, может этак сказать, это уж точно, думает он, многие тут впервые, как Осгёут, думает он, но он, он тут жил, так что всегда сыщет дорогу к лавке на Брюггене, где продают такие распрекрасные браслеты, а кольца, ну, с кольцами можно и повременить, ведь с таким браслетом на руке Оста будет выглядеть куда как замечательно, думает Улав и быстро шагает к Вогену и Брюггену, слыша, как за спиной кто-то окликает: Погоди, погоди! Он оборачивается и видит девицу с длинными светлыми волосами, которая спешит к нему по улице

Ты ли это, говорит Девица

Погоди, говорит она

Ты искал меня, я видела, говорит она

Неужели, говорит Улав

Да, искал, говорит она

Приятно снова тебя увидеть, говорит она

Разве мы знакомы, говорит Улав

Ты что же, не помнишь меня, говорит она

А должен, говорит Улав

Нет, не помнишь, говорит она

Нет, говорит он

Ты был возле моей двери, говорит Девица

улыбается и подталкивает его в бок

Разве, говорит Улав

Да, говорит она

Что-то я не помню, говорит он

Не хочешь, поди, вспомнить, говорит она

и опять толкает его в бок, а затем подхватывает под руку

Но тогда мы не могли поговорить, говорит она

Нет, говорит он

Почему нет, говорит она

Улав продолжает путь по улице, а она крепко держит его под руку и не отстает

Ведь ты тогда был не один, говорит она

Хлопотал вокруг какой-то пигалицы, говорит она

Маленькой такой, темноволосой, говорит она

По ней издали было видно, кто такая, говорит Девица

Из тех, что в Бьёргвине кишмя кишат, говорит она

Не пойму, откуда их столько берется, говорит она

Только одна пропадет, а на ее место уже другая заявляется, говорит она

и льнет к его плечу

Но ты, видать, сумел от нее отделаться, говорит она

И вот это я хорошо понимаю, говорит она

Вполне могу понять, так оно, поди, и случилось, говорит она

Я тебя не знаю, говорит Улав

А сейчас, сейчас ты один, говорит Девица

и жмется головой к его плечу

Я тебя не знаю, говорит Улав

Так можешь узнать, коли хочешь, говорит Девица

Где ты живешь, говорит она

Нет у меня жилья, говорит он

А вот я знаю одно местечко, говорит она

Деньги-то у тебя, поди, найдутся, говорит она

и они идут дальше, она – положив голову ему на плечо

Маленько найдется, говорит он

Всего-то одна-две купюры, говорит она

и быстро тянет его за локоть, тянет за собой меж двух домов, проулок тесный, аккурат только два человека и могут пройти рядом, а она берет его за руку, идет дальше в проулок, там совсем темно, и вот она останавливается

Здесь, говорит она

становится прямо перед ним, обнимает обеими руками, жмется грудью к его груди, жмется все крепче

Можешь обнять меня, говорит она

и целует его в подбородок, прикасается языком

Мне идти надо, говорит Улав

О-ох, говорит она

и отпускает его

Дело у меня, говорит он

и шагает к выходу из проулка

Ну ладно, говорит она

Дурень ты, говорит она

Самый большой дурень в Бьёргвине, говорит она

и тоже идет к выходу из проулка

Неужто не мог сразу сказать, говорит она

Зачем было сперва в проулок-то заходить, говорит она

а они уже на улице

Самый большой дурень в Бьёргвине, вот ты кто, говорит она

а Улав думает, что надо бы спросить ее о чем-нибудь, сказать ей что-нибудь, все равно что, думает он

Ты знаешь, где находится Инстегате, говорит он

А то, говорит она

Вон там, подальше, говорит она

Ступай вон туда и иди вверх по улице, говорит она

и показывает рукой

Но вообще-то можешь и сам найти, говорит она

и Улав видит, как Девица отворачивается и идет прочь по улице, в ту сторону, откуда они только что пришли, и думает он, что Инстегате, она и впрямь вон там, он ведь жил на этой улице, он, Оста и Сигвалд жили там, думает он, в маленьком домишке на Инстегате, может, и впрямь пойти глянуть на дом, раз он очутился поблизости, приятно, поди, будет снова его увидеть, думает Улав и идет в ту сторону, а добравшись до Инстегате и шагая по ней, видит наконец маленький домишко, где жили они с Остой и где родился малыш Сигвалд, останавливается и видит себя самого: вот он стоит перед домом на Инстегате, а рядом с ним два узла со всеми их пожитками, так было последний раз, когда он был здесь, думает Улав и видит, как стоит там, а Алида выходит из дома, на руках у нее малыш Сигвалд, закутанный в шерстяное одеяльце, и Алида тоже останавливается возле дома на Инстегате и глядит на дом

Пора идти, говорит она

Здесь нам было так хорошо, говорит она

Нигде не было мне лучше, чем здесь, говорит она

Нельзя ли нам здесь остаться, говорит она

Думаю, нам пора уходить, говорит Асле

Надо попрощаться с домом, говорит Алида

Да, думаю, надо, говорит Асле

Мне так здесь нравилось, говорит Алида

Не хочется мне покидать этот дом, говорит она

Однако ж придется, говорит Улав

Нельзя нам дольше жить в этом доме, говорит он

Ты вполне уверен, говорит Алида

Да, отвечает он

Но почему, говорит она

Нельзя и все, говорит он

Дом ведь не наш, говорит он

Но, кроме нас, никто там не живет, говорит Алида

Та, что жила здесь, когда-нибудь да вернется, говорит Асле

Так ведь столько времени прошло, говорит Алида

Кто-нибудь да придет, говорит он

Вряд ли, говорит она

Но это же ее дом, говорит он

Да, но она покамест так и не вернулась, говорит Алида

Вернется, она сама или кто другой, а тогда нас тут быть не должно, говорит Асле

Вон сколько времени прошло, а никто не явился, говорит она

Да, говорит он

А коли так, нам можно остаться здесь, говорит она

Нет, говорит он

Это не наш дом, говорит он

Но, говорит она

Пора в дорогу, говорит он

Мы же столько раз это обсуждали, говорит он

Да, говорит она

Идем, говорит Асле

поднимает узлы с пожитками и идет вниз по улице, он впереди, а чуть приотстав, Алида с малышом Сигвалдом на руках

Погоди, говорит Алида

и Асле останавливается

Куда мы идем, говорит она

а он не отвечает

Куда мы идем, повторяет она

Нельзя нам больше оставаться в Бьёргвине, говорит он

Разве нам здесь было плохо, говорит Алида

Однако мы не можем здесь оставаться, говорит Асле

Почему не можем, говорит она

Я думаю, ищут нас, говорит он

Ищут, повторяет она

Наверняка ищут, говорит он

Почем ты знаешь, говорит она

Просто знаю, и все, говорит он

и повторяет, что им надо как можно скорее выбраться из Бьёргвина, а как выйдут из города, можно успокоиться, идти потихоньку, вдобавок теперь лето, погода теплая, хорошо будет прогуляться, да и кой-какие деньжата он за скрипку выручил, так что прожить можно, говорит он, а Алида говорит, что не стоило продавать скрипку, ведь так замечательно было слушать его игру, и он отвечает, что им очень нужны деньги, к тому же он не хочет такой жизни, как у отца, не хочет уезжать от нее и ребенка, оставлять их дома, он хочет быть со своей семьей, а не с другими, с чужими, ничего хорошего в этом нет, хорошо только, когда ты со своими, с теми, кто тебе близок, может, он и родился с талантом музыканта, но решил побороть этот талант, оттого и продал скрипку, он теперь больше не музыкант, стал теперь отцом, ее мужем, хоть и не по закону, но по сути, говорит он, так-то вот, а коли так, никакой скрипки не требуется, деньги куда нужнее, потому скрипка и продана, а раз продана, то и говорить о ней незачем, что сделано, то сделано, со скрипкой и всем прочим, говорит Асле и продолжает: нельзя им стоять тут и чуть ли не ссориться, хватит уже, надо идти, и Алида говорит, он, мол, правильно сделал, что продал скрипку, только ведь играл так чудесно, так чудесно, говорит она, а он не отвечает, и они идут по улице, идут и идут до самого Брюггена, а потом через Брюгген и не говорят ни слова, идут и идут, и Улав сейчас, не сходя с места, думает, что нельзя ему тут стоять, никак нельзя, надо идти в лавку на Брюггене и на те деньги, что выручены за скрипку, купить Осте тот браслет, краше которого на всем свете не сыскать, думает Улав, и шагает в сторону Брюггена, и видит себя: вот он идет по Брюггену, а следом за ним идет Алида с малышом Сигвалдом на руках, и оба они не говорят ни слова, а дома стоят все реже, и скоро от одного до другого идти далече, и день уже в разгаре, не теплый и не холодный, хорошая погода, и, хотя ноша у него тяжелая, тяжести он не чувствует, и Алида идет следом за ним с малышом Сигвалдом на руках, порой светит солнце, а порой заходит за тучку, и он толком не знает, куда им идти, и Алида, поди, тоже не знает, но провизия у них есть, и одежа есть, и еще кой-чего, что может понадобиться

Куда мы идем, говорит Алида

Кто бы знал, говорит Асле

Идем куда глаза глядят, говорит она

Идем куда ведет дорога, говорит он

Устала я маленько, говорит она

Тогда давай отдохнем, говорит он

и они останавливаются, стоят и глядят по сторонам

Вон там, на взгорке, можно отдохнуть, говорит она

Можно и там, говорит он

и они идут туда, усаживаются на взгорке, сидят и смотрят на фьорд, а фьорд гладкий, спокойный, не шелохнется, блестит синевой, и Асле говорит, что нынче фьорд блестит, а так бывает нечасто, говорит он, и они видят, как из воды выскакивает рыба, и он говорит, что это не иначе как лосось, притом большущий, а Алида говорит, что хорошо бы жить здесь, и он отвечает, что нельзя им селиться этак близко от Бьёргвина, а она спрашивает почему, и он отвечает, нельзя, мол, и все тут, вдруг кто-нибудь их найдет, а она говорит, ну и что, а он в ответ, что она, поди, помнит, как они попали в Бьёргвин, и она говорит, на лодке, а он говорит, да, верно, а потом Алида говорит, что проголодалась, и Асле говорит, что у них с собой целый вяленый бараний окорок, от него еще ни кусочка не отрезали, так что с голоду они не помрут, об этом он позаботился, говорит он, и Алида спрашивает, неужто он купил окорок, и он отвечает, что вообще-то и не собирался, но мясо хорошо провялено, сразу видать, говорит он, а вон там, подальше, вроде как ручей журчит, говорит Алида, так что и жажду будет чем утолить, когда они соленого мяса отведают, говорит она, и он достает окорок, одной рукой поднимает его вверх и крутит в воздухе, а она смеется и говорит, нельзя так делать, еда не игрушка, и Асле отвечает, что рассуждает она точь-в-точь как ее мамаша, а она досадует: Ох, да неужто, хотя я теперь сама стала матерью, оттого, поди, и сходство

Не говори так, просит он

То, что сказала, я слыхала от матери, говорит она

А я от моей матери, говорит он

она кладет сверток с малышом Сигвалдом на взгорок, садится, и Асле садится рядом, достает нож и вонзает в окорок, отрезает, а потом протягивает толстый ломоть Алиде, она принимается за мясо, жует и говорит, как вкусно, мясо провяленное, вкусное, не пересоленное, хвалит она, и он отрезает себе ломоть, смакует и тоже говорит, вкусно, ничего не скажешь, вкусно, лучше не бывает, говорит он, а Алида достает жбан с лепешками и банку со сливочным маслом, намазывает лепешки маслом, а он отрезает еще мяса, вот так они и сидят, закусывают и ничего не говорят

Пойду принесу водицы, говорит Асле

и берет котелок, прислушивается к журчанью ручья, идет на звук и видит, как вниз по склону бежит чистая свежая вода, бежит-струится с гор, а внизу ручей впадает во фьорд, и Асле наполняет котелок чистой холодной водой, возвращается к Алиде, протягивает ей котелок, и она пьет, долго пьет, потом отдает котелок ему, и он тоже пьет, долго-долго, а Алида говорит, что она так счастлива, что встретила его, а он говорит, что тоже счастлив, что встретил ее

Нас трое, говорит Алида

Ты, я и малыш Сигвалд, говорит Асле

Да, трое нас, говорит он

а Улав шагает по Брюггену, теперь он никуда сворачивать не станет, разыщет ту лавку, где продают прекраснейший на свете браслет, непременно разыщет, в случае чего можно ведь и спросить дорогу, кто-нибудь да скажет ему, где эта лавка, и вдруг прямо впереди на Брюггене видит Осгёута, тот стоит и улыбается ему

Никак не найдешь лавку, говорит Осгёут

Я так и думал, что тебе ее не найти, непростая это задача, но я тебе помогу, говорит он

Нет-нет, что ты, говорит Улав

Лавку-то найти трудно, говорит Осгёут

Однако ж я помогу тебе отыскать ее, говорит он

Она маленько подальше на Брюггене, а вдобавок в глубине проулка, говорит он

Я тебе помогу, говорит он

Спасибо, говорит Улав

Правда помогу, говорит Осгёут

и Улава захлестывает радость: уж теперь-то он купит прекраснейший на свете браслет из чистого золота с синими-синими камушками и в скором времени наденет его на руку Осты, так он думает

Деньжат у меня маловато, говорит Улав

Хозяину очень охота продать, так что, может, и цену скинет, говорит Осгёут

Для меня-то скинул, говорит он

Не было у меня таких денег, как он запросил, да он, поди, и запросил лишнего, продал-то все же за мою цену, говорит он

и они идут по Брюггену, и Улав думает, что настал самый что ни на есть торжественный миг, он, бедный парень, идет покупать замечательный подарок для своей любимой, чем плохо-то, думает он, хоть и пришел он в Бьёргвин за кольцами, однако отчего ж не купить браслет, кольца-то и в другой раз купить можно, думает он, ведь сейчас, когда ему довелось увидеть распрекраснейший браслет из чистого золота с синими-синими камушками, куда как трудно отказаться от мысли купить такой же для Осты, да, он все же купит, думает Улав и слышит, как Осгёут твердит, что браслет ах какой красивый, ах какой замечательный, все так считают, говорит он, и Улав соглашается, верно, красивый браслет, такой красивый, что вряд ли сыщешь краше, говорит он

Да, не думаю, говорит Осгёут

Чего не думаешь, говорит Улав

Что можно сыскать браслет краше, говорит Осгёут

Не сыщешь, говорит он

Что верно, то верно, говорит Улав

Ну вот, почти что пришли, говорит Осгёут

Я провожу тебя до самой лавки, говорит он

Спасибо, говорит Улав

Я ведь был тут нынче утром и аккурат вспомнил, он, Ювелир-то, норовит обмануть, говорит он

Ювелир, говорит Улав

Ну да, так его называют, Ювелир, говорит Осгёут

Красиво звучит, говорит Улав

Да, так его называют, говорит Осгёут

Да он и не из простых людей, одет богато, говорит Осгёут

Вон как, говорит Улав

И борода у него большая, черная, говорит Осгёут

и они все идут по Брюггену

Ты и представить себе не можешь, какая у него в лавке красотища, говорит Осгёут

Больше ничего не скажу, сам увидишь, как зайдешь туда, говорит он

и Улав кивает, а Осгёут сворачивает направо и идет меж двумя рядами домов, дома стоят просторно, в стенах двери, одна за другой, Осгёут шагает в нескольких метрах впереди Улава, шагает проворно, будто взволнован, и Улав идет следом, потом Осгёут останавливается у большого окна в глубине проулка, а там, в окне, сверкают-переливаются серебро да золото, и Улав чувствует, что его аж страх берет при виде этакой красоты, прямо не верится, что в одном месте может быть столько серебра и золота, что все это выложено в одном окне

Когда Ювелир в отлучке, окно закрыто большими ставнями, говорит Осгёут

Но сейчас, сейчас он, стало быть, здесь, говорит он

и Осгёут подходит к двери возле окна

Однако ж вон там еще окно, говорит Улав

Да, окон два, говорит Осгёут

а Улав подходит к второму окну, и там, прямо посередине, лежит браслет, сияет чистым золотом и синими-синими камушками, точь-в-точь как тот, что купил Осгёут

Вон он, браслет, говорит Улав

Ну да, да, говорит Осгёут

А когда был тут раньше, я его в окне не видал, говорит он

Должно, Ювелир недавно выложил, говорит он

Давай зайдем, говорит он

а Улав стоит и глаз оторвать не может от всей этой красоты, что разложена в окне

Давай зайдем, пока кто другой не пришел и не купил красивый браслет, говорит Осгёут

и он отворяет дверь, придерживает ее для Улава, тот входит, и прямо перед ним стоит Ювелир собственной персоной, кланяется, говорит: Добро пожаловать, добро пожаловать, посмотрите на мой скромный товар в скромной моей лавке, и я уверен, вам, достойным людям, что-нибудь да приглянется, так добро пожаловать, добро пожаловать и чем могу служить, говорит он

Ну да, говорит Осгёут

Да, говорит Ювелир

Я нынче утром продал тебе кое-что, говорит он

Верно, твоя правда, говорит Осгёут

Вероятно, желаешь купить еще что-нибудь, говорит Ювелир

Нет, не я, но, возможно, мой друг, говорит Осгёут

а Улав стоит, озирается по сторонам, и столько здесь серебра да золота, колец, и украшений, и подсвечников, и чаш, и тарелок, сплошь серебро да золото, куда ни глянь, просто представить себе невозможно, сколько тут всего, куда ни глянь, сплошь серебро да золото

Чего изволишь, говорит Ювелир

Надо же, сколько серебра да золота, говорит Улав

Как такое возможно, говорит он

Собственно, не так уж и много, говорит Ювелир

Но кое-что, кое-что есть, говорит он

и потирает руки

Страх как много, говорит Улав

А что ты, сударь мой, желаешь, говорит Ювелир

Я бы купил браслет, говорит Улав

Такой же, как я нынче утром купил, говорит Осгёут

Тогда тебе повезло, говорит Ювелир

и хлопает в ладоши, несколько раз хлопает в ладоши, будто зовет кого-то

Тогда тебе повезло, потому как этакие красивые браслеты в нынешние времена приобресть нелегко, говорит он

Ох нелегко, говорит он

Нынче они почитай что огромная редкость, говорит он

и рассказывает, что сумел отхватить два таких браслета, прежде всего благодаря как-никак многолетнему опыту и обширным знакомствам, прежде всего потому и сумел, говорит он, браслеты, кстати сказать, получены вчера, а уже сегодня один продан, говорит он и кивает на Осгёута, продан вот этому господину, он аккурат успел приобресть один, повезло ему, говорит Ювелир, и многие уже заходили, рассматривали второй, так что тебе невероятно повезло, ведь, хотите верьте, хотите нет, а второй браслет пока здесь, выставлен в окне на обозрение, говорит он, кланяясь, и просит господ извинить его на минуточку; он надевает белые перчатки, вынимает браслет из окна и бережно кладет на стол

Прекрасная работа, говорит Ювелир

Прекрасная работа, искусство, говорит он

и бережно поглаживает пальцем браслет

И ты хочешь его купить, говорит он

и угодливо смотрит на Улава

Н-да, очень хорошо понимаю, говорит Ювелир

Хочу, коли денег хватит, говорит Улав

Н-да, в конце концов речь всегда об этом, говорит Ювелир

и в голосе его вроде как сквозят печаль и забота, а Улав достает из кармана три купюры, протягивает Ювелиру, тот берет их и рассматривает каждую по отдельности

Маловато, говорит он

Маловато, говорит Улав

Н-да, маловато, повторяет Ювелир

Надо бы еще две либо три, и это самое меньшее, все равно будет слишком дешево, говорит он

– и Улав чувствует, как на него накатывает огромное отчаяние, ведь как ему сейчас добыть хоть еще одну купюру, может, позднее, но не сейчас, а браслет, самый прекрасный на свете браслет, нужно купить сейчас, а не позднее, ведь Ювелир говорит, что желающих купить его полным-полно

Больше у него денег нету, говорит Осгёут

Это все, что у него есть, говорит Ювелир

будто в испуге

Но ты-то, поди, можешь его выручить, говорит он

Все, что у меня было, я отдал тебе утром, говорит Осгёут

а Ювелир качает головой, и на лице у него написано отчаяние

Нет так нет, говорит он

Ну, тогда мы, пожалуй, пойдем, говорит Осгёут

и смотрит на Улава

Да, говорит Улав

Осгёут идет к двери, а Улав протягивает руку к Ювелиру

Ну да, ну да, говорит Ювелир

и проворно прячет все три купюры в карман, и голос у него слегка сердитый, когда он говорит:

Ладно, порядок

он берет со стола браслет, протягивает Улаву, и Улав стоит с прекраснейшим браслетом в руке, из чистого золота с синими-синими камушками, и глазам своим не верит, не верит, что стоит тут и держит в руке такой красивый браслет, и, как наяву, видит этот браслет на руке Осты, неужто такое возможно, думает он, неужто такое могло случиться, думает он

Пошли, говорит Осгёут

С ума сойти, зря я так делаю, стыд ведь продавать такой красивый браслет, считай, за бесценок, говорит Ювелир

Я же в убытке, говорит он

и голос у него громкий и жалобный, а Осгёут стоит, держит дверь открытой

Не могу я этак поступить, говорит Ювелир

Не могу продавать себе в убыток, говорит он

а Осгёут все держит дверь открытой

Пошли, Улав, говорит он

и Улав выходит за дверь, Осгёут затворяет за ним, и Улав стоит снаружи, в проулке, глядит на браслет, который сжимает в кулаке, неужто правда, неужто ему достался такой красивый браслет, думает Улав и слышит, как Осгёут говорит, что надо уходить отсюда, пока Ювелир не передумал, и идет прочь по проулку, Улав шагает следом и все глядит не наглядится на браслет, ну надо же, думает он, неужто правда, думает он, а Осгёут говорит, что браслет надо спрятать в карман, чтоб никто не видел и не вздумал украсть, говорит он, и Улав прячет руку с браслетом в карман и идет за Осгёутом по проулку, а когда они опять выходят на Брюгген, Осгёут говорит, что, по правде-то, у него есть еще маленько деньжат, монетка-другая, и всё, и Улав говорит, что у него тоже маленько найдется, а Осгёут говорит, он, мол, имеет в виду, что не грех бы выпить по кружечке-другой, обмыть покупки, ведь у каждого теперь по браслету, по распрекрасному браслету, для любимых, да, это надо отметить, говорит Осгёут

Само собой, говорит Улав

Давай-ка еще разок заглянем в Трактир, говорит Осгёут

Что ж, можно, отвечает Улав

Так и сделаем, говорит Осгёут

и они размеренным шагом идут в сторону Трактира, а там, впереди, не та ли сызнова Девица, ну да, она самая, с длинными светлыми волосами, идет под ручку с кем-то, да-да, в точности как давеча шла под ручку с ним, теперь идет под ручку с другим, ну и хорошо, думает он, хорошо, что она идет под ручку не с ним, думает Улав и крепче сжимает в кармане браслет

Тяпнем по кружечке, говорит Осгёут

Ага, говорит Улав

У нас и впрямь есть чему порадоваться, говорит Осгёут

Если б они знали, говорит Улав

Вот радость будет, как домой вернемся, говорит Осгёут

Я прямо вижу, как красиво будет выглядеть браслет на руке у Осты, говорит Улав

А я так вижу его на руке у Нильмы, говорит Осгёут

и оба шагают ровным шагом, и Улав видит, что Девица под ручку с другим сворачивает в проулок между домами, тот самый, куда тащила и его, думает он

По одной кружечке мы вполне заслужили, говорит Осгёут

В охотку будет, говорит он

Да, говорит Улав

и видит, как Осгёут останавливается у двери Трактира, у большой коричневой двери, и вот уж Осгёут заходит внутрь, и Улав берется за ручку двери и тоже заходит, и оба стоят в длинном коридоре, где один на другом громоздятся большие бурые тюки, и Осгёут шагает по коридору, а Улав за ним, все время сжимая в кармане браслет, они входят в зал, а там все как раньше, разве что народу не видать, хотя нет, за одним из столов сидит Старик, ну конечно, где ж ему быть, как не здесь, думает Улав, а Старик глядит на него

Ба, ты опять здесь, говорит Старик

Я знал, что ты придешь, и ждал тебя, говорит он

Знал, ты вернешься, чтоб угостить меня кружечкой, говорит он

Не мог ты не угостить, Асле, говорит

Старик

и встает, идет к Улаву

Я ни минуты не сомневался, что ты вернешься, говорит он

И был прав, говорит он

и Улав видит, что Осгёут уже стоит возле прилавка и в каждой руке держит по кружке, и идет к Осгёуту, который протягивает одну кружку ему

Я угощаю, говорит он

и поднимает свою кружку

Твое здоровье, говорит он

и Улав тоже поднимает свою кружку

Твое здоровье, говорит он

и они чокаются, а Старик подходит, становится перед ними

А я, меня разве не угостите, неужели только сами пить будете, говорит он

Будь молодцом, Асле, говорит он

Делай, как я говорю, говорит он

Угости старого человека кружечкой пива, говорит он

и, слегка наклонив голову набок, искоса, с прищуром глядит на Улава

Ты ведь помнишь, что я тебе сказал, а? – говорит он

Знаешь, что́ я знаю, верно, Асле, говорит он

Хватит попрошайничать, говорит Осгёут

Я не попрошайничаю, в жизни не попрошайничал, я лишь прошу то, о чем вправе попросить, говорит Старик

Я, пожалуй, пойду, говорит Улав

А как же пиво, ты ж его не допил, едва пригубил, говорит Осгёут

Ну, выпей сам, справишься, поди, с двумя кружками, говорит Улав

Оно конечно, справлюсь, говорит Осгёут

Только ты сперва хлебни хорошенько, говорит он

и Улав поднимает кружку и отпивает, сколько может, а потом отдает кружку Осгёуту и говорит, что ему пора идти, знамо дело, недосуг тут рассиживаться, и с этими словами Улав идет к двери

Но погоди, погоди, говорит Старик

Ты же обещал мне кружечку, говорит он

Берегись, смотри в оба, да, смотри в оба, говорит он

Я тебя предупредил, говорит он

а Улав отворяет дверь, шагает по длинному темному коридору, выходит наружу и, стоя возле Трактира, думает, куда ему теперь деваться, дело-то к вечеру, надо бы найти ночлег, под крышей, пожалуй, заночевать не удастся, ну и ладно, холода не бог весть какие, но куда-нибудь приткнуться надо, думает он, смотрит вокруг и в окне прямо над собой видит старую женщину, она выглядывает наружу, у нее седые волосы, густые и длинные, и отчасти ее заслоняет штора, однако ж она просто стоит и смотрит, думает Улав, вроде не насмехается и смотрит на него, думает он, но с какой стати ей смотреть на него и отчего он этак думает, что́ заставляет его думать, будто она смотрит на него, что ж, поди, этому есть причина, думает Улав, сжимая в кармане браслет, поднимает взгляд, женщина по-прежнему там, полускрытая шторой, смотрит на него, впрямь смотрит, думает он, но почему эта женщина стоит там и смотрит на него, что бы это значило, думает он и опять глядит на окно, женщина все еще там, полускрытая шторой, а потом ее уже не видно, кстати, ему и стоять здесь не стоит, свечерело, надо найти ночлег, думает он, где-нибудь надо устроиться, но куда, куда идти, думает он и видит, что на улице через дорогу стоит старуха с седыми волосами, длинными и густыми

Слышь, говорит Старуха

Тебе, видать, нужно пристанище, говорит она

Разве не так, говорит она

а Улав не знает, что ответить

Ну, отвечай, говорит она

Я ведь по тебе вижу, говорит она

Так как же, говорит она

и Улав отвечает, что в общем не может этого отрицать, и она говорит, что, коли надобно ему пристанище, он может побыть у нее, уж как-нибудь все уладится, говорит она, а он думает, что, пожалуй, не грех и согласиться, а потому идет к Старухе, она поворачивается, входит в дом, возле которого стоит, поднимается по лестнице, и Улав идет следом, слышит, как она тяжело переводит дух, поднимаясь по лестнице, а в промежутках говорит, что ночлег она ему предоставит и возьмет недорого, да-да, говорит она, останавливаясь наверху лестницы и переводя дух, на ночь она его устроит, говорит она, и он останавливается на ступеньках, а она отворяет дверь и впускает его внутрь, он входит и видит, что теперь у окна стоит Девица с длинными светлыми волосами, глядит наружу, Старуха подходит к ней, становится рядом, точь-в-точь как стояла давеча, а Улав смотрит на них и слышит, как Старуха говорит, что наконец-то он выбрался из Трактира и вопрос в том, хватит ли ему ума воротиться домой или он пойдет дальше, только вот пить ему, пожалуй, больше не на что, деньги-то откуда взять, говорит она, а Девица говорит, что здесь, дома, ни монетки нету, на какие шиши им теперь жить, где добыть пропитание, говорит Девица и поворачивается к Улаву, и он видит, что Девица та самая, которую он нынче уже встречал, та, что брала его под руку и водила в проулок, она самая, ясное дело, кто же еще, думает он, а Девица глядит на него и вроде как смеется и кивает ему

У тебя, поди, тоже денег нету, говорит Девица

Не-а, говорит Улав

а Старуха оборачивается, глядит на него

Коли тебе нечем платить, ты, ясное дело, ночлега в моем доме не получишь, говорит она

Я думала, тебе это известно, говорит она

Но маленько деньжат у тебя, поди, осталось, говорит она

Маленько деньжат, говорит она

Думаю, ты все-таки не совсем уж на мели, говорит она

Вряд ли твои дела совсем уж плохи, говорит она

Или как, говорит она

стоит и смотрит на него

И кто ж ты таков, говорит она

Я, говорит Улав

Он мне знаком, говорит Девица

Просто чтоб ты знала, говорит она

Вот оно, значит, как, говорит Старуха

Но денег у тебя нет, говорит она

Кто сказал, что нет, говорит Улав

Есть у тебя денежки, говорит Девица

и, подойдя к нему, обнимает обеими руками, Старуха качает головой, а Девица жмется к нему, целует в щеку

У тебя одно на уме, говорит Старуха

а Девица добирается до его губ, целует

О-хо-хо, другого, поди, и ждать нечего, говорит Старуха

а Девица словно обвивается вокруг Улава, так и жмется к его груди

Красивая бедная девушка в расцвете юности, говорит Старуха

а Девица обеими руками обхватывает его поясницу

Ну и ладно, говорит Старуха

а Девица все жмется к нему

Глаза бы мои не глядели, говорит Старуха

и Улав стоит, совершенно оцепенев

Никогда от тебя такого не ожидала, говорит Старуха

а Улав думает, что это вот… что же это, нельзя ему здесь находиться, думает он

Ты же моя родная дочь, говорит Старуха

а Девица висит у него на шее

Эвон до чего дошла, говорит Старуха

Девица, нет, этак негоже, думает он

Я думала, выдам тебя замуж, как положено, но теперь, раз ты такая, об этом даже и речи нет, говорит Старуха

и Улав берет Девицу за руки и высвобождается, только она сызнова обнимает его, жмется ближе, потом хлопает по спине, и он отходит от нее

Эх ты, мужик называется, говорит Девица

Ох нет, этак и до беды недалеко, говорит Старуха

Вовсе ты негодящий, говорит Девица

Во всем Бьёргвине хуже не сыщешь, говорит она

Никого нет хуже тебя, говорит она

Все никуда не годится, говорит Старуха

и садится на табуретку, подпирает голову руками, а Девица, как он видит, стоит, сжав кулаки, и Старуха говорит, все никуда не годится, никуда не годится, а Девица говорит, неужто ей больше нечего сказать, только и талдычит, что все никуда не годится, никуда не годится, вечно этак твердит, говорит она, грозит Старухе кулаком и говорит, что та вечно на нее жалуется, вечно, будто сама в молодости была лучше, ха, да наверняка ничем не лучше, говорит она

Разве ты была намного лучше, говорит она

Что ты об этом знаешь, говорит Старуха

и злобно смотрит на Девицу

Что знаю, то и знаю, имею свое понятие, говорит Девица

Нешто я не права, говорит она

Отец-то мой не он, не тот, кто здесь живет, вот что я знаю, говорит она

Да разве я говорила, что он тебе отец, говорит Старуха

То-то и оно, что говорила, говорит Девица

Ну, может быть, говорит Старуха

Может, и он, говорит она

Но необязательно, говорит Девица

Да, пожалуй что необязательно, говорит Старуха

Выходит, кто мой отец, ты знать не знаешь, говорит Девица

Я говорила, кто, как мне думается, твой отец, говорит Старуха

И ты на меня бранишься, говорит Девица

а Улав все стоит и слышит, как Старуха говорит, что не бранится она, никогда на нее не бранилась, ну разве только, может, просила иной раз пособить, говорит она, выручить, раскошелиться малость, коли матери нечего есть, та ведь о ней заботилась, все эти годы заботилась, с тех пор как она родилась, а было ох как непросто, много она ей стоила за все годы, а в благодарность одна только брань, какую она даже повторить не в силах, нет, не в силах, говорит Старуха, закрывает лицо руками и всхлипывает громко да печально, а Девица говорит, что раз она была ничуть не лучше, так нечего и жаловаться, дурость это – жаловаться на родную дочь, коли сама была не лучше, говорит она, а Старуха в ответ едва не кричит, что ей, понятно, хочется для дочери лучшей жизни, чем была у ней самой, и она старалась все сделать, а в благодарность только и слышит ругань, и от кого, от родной дочери, да нешто этак можно, говорит она, а Девица говорит, ну чем еще она может заняться, а Старуха в ответ, что не верит ей, что можно много чем заняться, она на своем веку видала, говорит она, а Девица говорит, вот и скажи, ну, скажи, чем мне заняться, и Старуха говорит, что занятий много, она может шить, торговать в лавке, продавать товары на Торге, может, как ее сестра, та, что вдруг удивительным образом пропала, стать повитухой, может чем угодно заняться, говорит она, а Девица отвечает, что именно так, именно так она и поступает, а Старуха говорит, что идти на поводу у собственной похоти вовсе не то занятие, какое она имеет в виду, впрочем, она может, конечно, идти на поводу у похоти, но не так, надо использовать похоть, чтобы обеспечить себе достойную жизнь и достойный доход, замуж надо выйти и стать порядочным человеком, обзавестись мужем и детьми, остепениться, нельзя растрачивать себя с разными мужиками за гроши или вовсе даром, да-да, она сама так делала и как же мало досталось ей взамен, в сущности, ничего, ничегошеньки взамен, один только стыд, ведь, может, оно на свой лад и хорошо, пока продолжается, но продолжается-то не вечно, ведь годы идут, сперва делаешь, что тебе хочется, а потом конец, да-да, конец, никто уж тебя ничем не угощает, вот так, песенка спета, говорит она, а Девица отвечает, что так оно, конечно, и есть, а значит, не стоит, поди, упускать свое, пока можешь и имеешь шансы, говорит она, а Старуха говорит, что ни от кого доселе этакого вздора не слыхивала, она-то сама долгую жизнь прожила и знает, о чем говорит, и нечего тут кочевряжиться, надо слушать того, кто прожил долгую жизнь, у кого опыт за плечами, – вот кого надо слушать, вот чьим советам должно следовать, говорит она, а Девица отвечает, что сил у нее больше нет слушать материну болтовню, она становится перед Улавом, расстегивает платье и обнажает грудь, а Старуха встает, подходит, хватает ее за рукав

Нет, это уж чересчур, говорит Старуха

Гляньте на нее, говорит она

Этак себя предлагать, говорит она

Ах ты, говорит она

хватает Девицу за волосы и тащит к себе

Ай, перестань, говорит Девица

Это ты перестань, говорит Старуха

Шлюха ты, шлюха, говорит Девица

Шлюха, говоришь, отзывается Старуха

Шлюха, шлюха, твердит Девица

и цап Старуху за руку, кусает, и Старуха отпускает ее

Ах чертовка, чертовка, говорит Старуха

прямо-таки визжит

Такова твоя благодарность, чертова ты кукла, говорит она

Вон, вон, вон из моего дома, говорит

Вон отсюда, шлюха, вон, говорит

а Девица застегивает платье

Собирай манатки и катись отсюда, говорит Старуха

Давай-давай, говорит она

Живо, сию минуту, говорит

За вещами я после зайду, говорит Девица

Изволь, говорит Старуха

и Улав видит, как Девица идет по коридору, отворяет дверь и выходит, а на пороге стоит Старик, стоит себе и глядит на Улава, а потом говорит: он-то что здесь делает, что забыл у него дома, он тут вроде как незваный гость, говорит он, а коли угостил бы его в Трактире кружечкой, могло бы по-другому обернуться, но разве угостил, нет, не угостил, хоть он и намекал, сам выпил и был таков, а теперь, теперь вот стоит в его доме, в его пристанище, а что ему тут делать, говорит он и добавляет, что сей же час пойдет и приведет Правосудие, пусть оно им займется, Правосудию-то есть о чем потолковать с Асле, ох есть, говорит он, а Старуха спрашивает у Старика, о чем, мол, он рассуждает, что такого натворил Асле, спрашивает она, а Улав идет к двери, но Старик, раскинув руки, вцепляется в косяки, стоит так и не дает пройти

Ступай приведи Правосудие, говорит

Старик

Я, говорит Старуха

Да, ты, говорит он

Так мне ж не пройти мимо тебя, говорит она

Ой-ой, говорит он

Зачем идти за Правосудием, говорит она

Не спрашивай, говорит он

Просто иди, и все, говорит он

Ладно, коли ты этак велишь, говорит она

идет к Улаву и мимоходом задевает его плечо седыми волосами, длинными и густыми, а Старик поднимает одну руку и выпускает ее за дверь, а сам глядит на Улава

Вот так оно и бывает с такими, как ты, Асле, говорит он

Старик проходит в комнату, закрывает за собой дверь

Небось за дочерью моей раскатился, говорит Старик

За дочерью моей раскатился, да не вышло, висеть тебе вместо этого на Мысу, с петлей на шее, говорит он

Вот так-то, так-то выходит с такими, как ты, Асле, говорит он

Убивец ты, говорит он

Ты убивал, я знаю, говорит он

А убивцу должно быть убиту, говорит он

Это Правосудие, закон Господень, говорит он

вынимает ключ, запирает дверь и оборачивается

Так-то вот, говорит он

и делает шаг-другой к Улаву

Стало быть, Улавом тебя кличут, говорит он

и хватает его за плечо

Да, Улавом, говорит он

Улав, стало быть, говорит Старик

Не по-другому, а только этак, говорит он

Улав, говорит он

Да, отвечает Улав

И с каких же пор ты себя так называешь, говорит Старик

Так меня крестили, говорит Улав

Ну да, ну да, говорит Старик

Что ж, думаю, ты пойдешь со мной, говорит он

Добровольно пойдешь или надобно принуждение, говорит он

Зачем мне идти с тобой, говорит Улав

Скоро узнаешь, отвечает Старик

Я хочу знать, прежде чем пойду с тобой, говорит Улав

Тут я командую, говорит Старик

и отпускает его плечо

Н-да, говорит Старик

Лучше всего, пожалуй, дождаться Правосудия, дождаться, пока она не приведет Правосудие, говорит он

Ты молод и силен, а я стар, говорит он

Можешь ведь сбежать от меня, да, можешь, говорит он

Но с минуты на минуту явится Правосудие, говорит он

и смотрит на Улава

Знаешь ли ты, что тебя ждет, говорит он

Нет, пожалуй что не знаешь, говорит он

Не знаешь, не ведаешь, говорит он

Хотя, пожалуй, оно и к лучшему, говорит он

Я так разумею, говорит он

Тут дверь дергают, и Старуха кричит: Отворяй! Старик идет к двери, отпирает, и Улав видит, что за спиной у Старухи стоит парень в его годах, одетый в черное, а за ним еще один, такого же возраста, тоже в черном

Вот он, говорит Старик

и эти двое подходят к Улаву, заламывают ему руки и связывают их, потом хватают его за плечи, с обеих сторон, и волокут к двери, и он слышит, как Старик говорит, вот так, мол, ему и надо, так он и кончит, этот Асле с Дюльгьи, говорит он, иного, пожалуй, и ожидать было нечего, ибо убийце должно быть убиту, так в Писании сказано, говорит он, а Улав, оглянувшись, видит, что Старик стоит в дверях, их взгляды встречаются, и Старик говорит, что этак вот происходит с человеком, который не угощает его кружечкой, с человеком, который, имея деньжата, не желает поделиться, говорит он, и заслуживает кой-чего другого – воздаяния, Асле, поди, слыхал про это, хотя нет, никогда небось не слыхал, однако ж воздаяние, как его называют, существует, говорит он с усмешкой, а Улав отворачивается, и двое в черном ведут его вниз по лестнице и на улицу, быстро шагают по улице, по бокам от него, и крепко держат за плечи, ни один не говорит ни слова, и Улав думает, что, пожалуй, лучше всего помалкивать; впереди он видит Девицу, а она, заметив его, говорит: Ба, неужели ты, идешь здесь этак свободно и достойно, говорит она, ах, до чего ж приятно видеть тебя снова; она поднимает руку, протягивает к нему, а на руке-то красивый браслет, распрекрасный браслет из чистого золота с синими-синими камушками, она стоит, подняв руку, и машет Улаву, и улыбается ему, ох нет, думает он, украла она браслет, не иначе как потихоньку сунула руку ему в карман, думает он, и то, что должно бы украсить руку Осты, теперь сверкает-переливается на руке Девицы, а она подходит к ним, идет рядом и все время выставляет напоказ руку с браслетом, длинные светлые ее волосы поднимаются и опускаются, поднимаются и опускаются при каждом шаге, а она говорит, что, впору сказать, прямо-таки мечтала снова его увидеть, правда, теперь проку от него уже не больно-то много, говорит она и все время подсовывает ему руку с браслетом, теперь проку от него не больно много, говорит она, но когда его отпустят на волю, пусть приходит, пусть приходит к ней, говорит она, подносит руку с браслетом прямо к его глазам и говорит: Глянь-ка, глянь, ну разве не красота, подумать только, ты никак собирался подарить мне этакий красивый браслет, говорит она, большое спасибо, большое спасибо тебе, говорит она, век буду тебя благодарить, говорит она и добавляет, что, когда его в конце концов отпустят, он кое-что получит взамен, она обещает, в общем, спасибо, спасибо за браслет, говорит она, а он закрывает глаза, позволяет парням вести его, куда им надо, они шагают по улице, а Девица кричит вдогонку: Спасибо, спасибо за браслет, еще раз спасибо, кричит она, а он не хочет открывать глаза, просто идет вперед, и где же теперь Оста, где малыш Сигвалд, где Оста и малыш Сигвалд, думает Улав и идет ровной, размеренной походкой, с закрытыми глазами, и видится ему Оста, с малышом Сигвалдом на руках она стоит возле дома в Бармене, вот ты где, Оста, милая, любимая, думает он и слышит собственный голос, он говорит, что отныне им, пожалуй, лучше звать его Улавом, а не Асле, говорит он, и Алида спрашивает почему, а он отвечает, что просто сдается ему, этак-то будет лучше, надежнее, если кто вдруг по той или иной причине надумает их искать, говорит он, а она спрашивает, с какой стати кто-то станет их искать, и он говорит, что не знает, но все равно решил, что им лучше всего сменить имена, и она говорит, что, коли он так думает, то, видно, так и надо

Я теперь Улав, а не Асле, говорит он

А я Оста, а не Алида, говорит она

и он говорит, что сейчас Улав зайдет в дом, а она говорит, что Оста зайдет вместе с ним, он отворяет дверь, и они заходят

Но малыш-то Сигвалд может, поди, остаться Сигвалдом, как раньше, говорит она

Ну конечно, Оста, говорит он

Улав, Улав, говорит она

и улыбается

Оста, Оста, говорит он

и тоже улыбается

А фамилия наша будет Вик, говорит он

Оста и Улав Вик, говорит он

Улав, и Оста, и малыш Сигвалд, говорит она

Вот так и будет, говорит он

Но долго ли мы сможем жить здесь, как по-твоему, говорит она

Наверняка долго, говорит он

Но ведь дом этот, верно, кому-то принадлежит, говорит она

Да, пожалуй, но, может, они померли, говорит он

Ты так думаешь, говорит она

Когда мы пришли, здесь было пусто, и дом пустовал долго, говорит он

Да, но все-таки, говорит она

Хорошее место, чтобы жить, говорит она

Нам здесь хорошо, говорит он

Да, говорит она

И окорока пока что много осталось, говорит он

Да, говорит она

Повезло мне, что я его нашел, говорит он

Нашел так нашел, говорит она

Богатая попалась усадьба, говорит он

Но у соседей-то воровать негоже, говорит она

Припечет, так и украдешь, говорит он

Может, так оно и есть, говорит она

А рыбу я добуду, говорит он

Но лодка эта, тебе не кажется… говорит она

и умолкает

Лодка зачалена в надежном месте, говорит он

Мы наверняка справимся, ты и я, говорит она

Ты и я, мы справимся, говорит он

Ты, и я, и малыш Сигвалд, говорит она

Оста и Улав Вик, говорит он

И Сигвалд Вик, говорит она

Все у нас хорошо, говорит он

а потом говорит, что на днях надо ему сходить в Бьёргвин, дело у него там, говорит он

Неужто надо, говорит она

Ну, просто хочу кое-что купить, говорит он

Может, зря ты скрипку-то продал, говорит она

Раз я продал скрипку, то могу теперь кой-чего купить в Бьёргвине, говорит он

Но только ведь, говорит он

Что, говорит она

Нам и нынче надо бы поесть, говорит он

Да, есть надобно почитай что каждый день, говорит она

Верно, говорит он

а потом Улав говорит, что, пожалуй, сходит в Бьёргвин прямо сегодня, думается, нынче аккурат подходящий день, говорит он, а Оста говорит, нет, только не нынче, ведь она останется в Бармене одна-одинешенька, а это дело нешуточное, мало ли что может случиться, мало ли всякого народу шастает по округе, не по душе ей оставаться одной, говорит она, куда лучше, когда они вдвоем, говорит она, а Улав отвечает, что постарается обернуться как можно быстрее, поспешит, одна нога здесь, другая там, купит, что задумал, и вернется к ней с покупкой, ненадолго отлучится, говорит он, а она говорит, может, ей и малышу Сигвалду пойти вместе с ним, и он отвечает, что можно, конечно, он бы с радостью, только в одиночку-то быстрее, говорит он, ведь если они пойдут вдвоем, то придется нести на руках малыша Сигвалда, а этак до Бьёргвина скоро не доберешься, если же он пойдет один, много времени не потребуется, он поспешит, постарается поскорей вернуться к ней и к малышу Сигвалду, говорит он, и Оста говорит, что он, пожалуй, прав, только пусть обещает ей не глядеть на девушек в Бьёргвине, говорит она, и в разговоры с ними не вступать, потому как у этих девиц одно на уме, только одно, и до того они наглые, до того заносчиво расхаживают да болтают гадости о других, пусть он даст ей слово, что не станет с ними лясы точить, говорит она, а Улав на это: он, мол, идет в Бьёргвин не затем, чтоб с девицами болтать, и она говорит, что хорошо это знает, и дело не в том, будто охота ему ее помурыжить, нет, вовсе нет, дело в девицах, их воля, их власть, вот что ее тревожит, бьёргвинские девицы знают, чего хотят, с ними шутки плохи, говорит она и добавляет, что не надо ему идти, ох не надо, она прямо воочию видит его с другой, с красивой девицей, у которой длинные светлые волосы, только девица эта дурная, говорит она, красивая и дурная, светловолосая, голубоглазая, не черноволосая, как она сама, не кареглазая, как она сама, и очень дурная, говорит Оста и повторяет: нет, нельзя ему нынче в Бьёргвин, а не то ждет их беда, случится с ними что-то скверное, что-то плохое, ужасно плохое, ей даже подумать страшно, что́ тогда случится, что-то непоправимое, оно погубит всё, он пропадет, точь-в-точь как папаша Аслак ушел и пропал навсегда, навеки, она нутром чует и знает наверняка, да-да, наверняка, оттого и не может не сказать ему, не может смолчать, ей надобно все это сказать, говорит она, берет его руку и сжимает, крепко-крепко, и говорит, что нельзя ему уходить от нее, иначе она никогда больше его не увидит, говорит она, а он знай твердит, что надо нынче сходить в Бьёргвин, путь неближний, но погода прекрасная, ни ветра нет, ни дождя, неужто не видит она, какой синий нынче фьорд, тепло, в этакий-то день и надо идти в Бьёргвин, он уверен, а коли кто явится да спросит, как его имя или как кличут ее, она должна отвечать, что его Улавом звать, а ее – Остой, они ведь так уговорились, а коли спросят, откуда они, то опять же незачем выкладывать, что они с Дюльгьи, говорит он, и она спрашивает, как ответить, коли спросят, откуда они, и он говорит, надобно, мол, сказать, что они из поселка к северу от Бьёргвина, под названием Вик, наверняка ведь в тех краях найдутся поселки с названием Вик, говорит он, и она соглашается, ладно, мол, тогда, стало быть, она из Вика, зовется Оста и родом из Вика, потому-то полное имя будет Оста Вик, и он говорит, да, так и есть, а его полное имя – Улав Вик. Вот так их теперь зовут. Теперь они Оста и Улав Вик, люди женатые, имеют сына, Сигвалда Вика. Повенчаны они в викской церкви, и сына Сигвалда позднее крестили там же, правда, кольцами обручальными пока не обзавелись, но скоро обзаведутся, так ей надо отвечать, говорит он

Ну да, Улав Вик, говорит она

Так и будем отвечать, Оста Вик, говорит он

и они улыбаются друг другу, а теперь, говорит он, теперь он, Улав Вик, отправится в Бьёргвин, потому как есть у него там дело, а потом вернется прямиком домой, к ней и к малышу Сигвалду, говорит он

Уходишь все ж таки, говорит она

Так надо, говорит он

и Оста видит: он стоит на пороге, улыбается ей, а потом быстро затворяет дверь, и она остается одна, одна с малышом Сигвалдом, и чувствует, всем своим существом чувствует, что никогда больше не увидит Улава, ох нет, нельзя ему уходить, нельзя нынче идти в Бьёргвин, думает она, но ведь она уже сказала все это ему, сказала все, что знает, но он ее не слушает, она может говорить что угодно, он все равно не слушает, что она говорит, и она не хочет выходить на крыльцо, не хочет видеть, как он уходит от нее, не хочет видеть его в последний раз, ведь она видела своего мужа, свою любовь в последний раз, думает она, и отныне ее зовут Оста, а его кличут Улавом, и видела она своего Улава в последний раз, с ним будет так же, как с папашей Аслаком, тот тоже ушел и сгинул навсегда, и теперь она одна, осталась вдвоем с малышом Сигвалдом, так они и будут жить, вдвоем, думает Оста, а малыш Сигвалд начинает плакать, она берет его на руки и качает, прижимает его к груди и качает, туда-сюда, а он плачет, не унимается, и она качает его туда-сюда и приговаривает: не плачь, не плачь, сынок, качает и приговаривает, не плачь, хороший мальчик, не плачь, не реви, угомон тебя возьми, говорит она, не хнычь, не скули, да тихонечко сиди, в доме этом будешь жить, здесь будут жить мама и малыш Сигвалд, будут жить да поживать, здесь приют они нашли, здесь их ждут труды, мама станет ткать, а Сигвалд плавать в море, на лодке, вот и не плачь, не реви, все будет хорошо, и однажды появится дворец, да, дворец, говорит она, и Сигвалд перестает плакать, а Улав подскакивает, и парни, которые держат его за плечи, тоже подскакивают и говорят, что это он замыслил, думает, от них легко вырваться, нет, пусть уймется, ему вообще недолго осталось трепыхаться, скоро он будет лежать мертвый и недвижный, как и заслуживает тот, кто убивал других людей, за убийство воздается убийством, недолго ему осталось трепыхаться, ох недолго, об этом Палач позаботится, он, Палач, большой умелец, мастер прекращать трепыхания таких, как он, говорят они, а еще говорят, что тут осечки не будет и что лучше ему сразу угомониться, вот когда приведут его на Мыс, а народу вокруг соберется тьма-тьмущая, почитай что все, кто живет в Бьёргвине, сбегутся смотреть, как его повесят, все бьёргвинское население будет смотреть, как его повесят, а когда он помрет и перестанет двигаться, они будут смотреть, как он висит, а после, как он мертвый и недвижный лежит на холме, со сломанной шеей, да-да, так что лучше ему сразу покончить с этими скачками, скакать, да трепыхаться, да дрыгать ногами-руками он сможет, когда Палач вздернет его на виселицу, вот тогда он сможет сколько угодно скакать да трепыхаться, но до тех пор пускай погодит, говорят они и резко его встряхивают, и подскакивают, а он никак за ними не поспевает и падает на колени, и они сызнова тащат его, волокут на коленях по улице, ему больно, он умудряется стать на ноги, и опять они идут размеренным шагом и говорят, что вот-вот доберутся до цели, говорят, что добрались и что очень это хорошо, больше не придется тащить этого негодяя, спихнут они его с плеч, как только посадят в Пещеру и крепко-накрепко запрут дверь, выполнят до конца свою задачу, и тогда им займутся другие, говорят они, а через день-другой, глядишь, за дело возьмется Палач, и свершится правосудие, при всем честном народе, при всех бьёргвинцах, там, на Мысу, свершится правосудие, вот они и помогают, чтобы оно свершилось, правосудие-то, без него никак нельзя, и свершится оно, только когда Палач сделает свое дело, говорят они и резко сворачивают направо, говорят, что теперь путь лежит в Пещеру, говорят, мол, в самом деле хорошо, что его наконец изловили, а все благодаря старому стервецу, которому надо, видать, куда больше, чем палачу, говорят они и опять резко сворачивают направо, спускаются по крутой лестнице, и Улав, подняв глаза, видит сырой черный камень, а они тащат его за собой вниз по ступенькам; когда же лестница кончается, вокруг кромешная тьма, Улав ничего почти не различает, впереди что-то серое или черное, вроде бы дверь, и все трое останавливаются. И тот малый, что впереди Улава, отпускает его плечо. Улав слышит, как что-то звенит-лязгает, малый наклоняется к двери, что-то там ощупывает, чертыхается, наконец попадает ключом в замочную скважину и отворяет дверь

Нелегко в этаких-то потемках, говорит он

Но в конце концов получилось, говорит он

Да, черт возьми, получилось, говорит он

и этот, что впереди, входит в дверь, а тот, что сзади, толкает Улава в плечо, и Улав ставит ногу на первую ступеньку, потом на вторую и тоже проходит в дверь

Вот здесь и будешь жить все оставшееся тебя время, говорит один

Все оставшееся время будешь здесь, говорит второй

И поделом, говорит он

Такие, как ты, жить не должны, говорит он

Убийца вроде тебя должен умереть, говорит второй

и Улав стоит в Пещере, а парни уходят, закрывают за собой дверь, он слышит лязг ключей, слышит, как дверь запирают, стоит, упирается обеими руками в дверь и стоит, не думая ни о чем, внутри пустота, ни радости, ни печали, и сперва одна рука соскальзывает с двери на камень, а камень мокрый, он скользит по нему одной рукой, потом другой, лодыжка его во что-то упирается, он опускает руку – вроде как скамья, ощупью он пробирается вперед, осторожно садится, продолжает ощупывать камень, ложится на скамью, глядит в пустую тьму, сам он тоже пуст, так же пуст, как самая пустая тьма, лежит на скамье, просто лежит, долго-долго, закрывает глаза и чувствует на плече руку Алиды, поворачивается и обнимает ее, привлекает к себе, слышит рядом ее ровное дыхание, она вправду лежит рядом и спит, дыхание у нее ровное, тело теплое, он протягивает руку и чувствует, что подле нее лежит малыш Сигвалд, слышит, что и малыш дышит ровно, и он кладет руку Алиде на живот и лежит совершенно спокойно, не шевелится, прислушивается к ее ровному дыханию, поворачивается и чувствует, что и озяб, и разгорячен, что бросает его в жар и в холод, так он чувствует, а Алида, где Алида, и малыш Сигвалд, где он, где малыш Сигвалд, темнота кругом, и сырость, он весь в поту, и спит он или бодрствует и почему теперь здесь, почему должен быть здесь, почему он в Пещере, а дверь заперта, и Алида, неужто он никогда больше не увидит Алиду, а малыш Сигвалд, неужто он никогда больше не увидит малыша Сигвалда, и почему он здесь, в Пещере, ему так жарко и так холодно, может, он спит, может, проснется, ему жарко и холодно, он открывает глаза, в двери оконце, сквозь него проникает немного света, и он видит дверь, видит огромные камни, один на другом, встает, подходит к двери, берется за ручку, тянет, но дверь заперта, он наваливается на нее всем телом, напирает, но дверь заперта, а где же Алида, где малыш Сигвалд, его бросает в жар и в холод, он глядит в оконце и видит лишь каменные ступени, давно ли он здесь или совсем недавно, пробудет ли здесь долго или его скоро отпустят, и он увидит свет дня, скоро ли он пройдет по улицам и вернется домой, к Алиде и малышу Сигвалду; Алида, и малыш Сигвалд, и он, Асле, их трое, думает он, только ведь он уже не Асле, его зовут Улав, и ведь даже это он, поди, не сумеет запомнить, его зовут Улав, Алиду зовут Оста, а малыш Сигвалд так и зовется Сигвалдом, и он вздрагивает, потому что слышит шаги, слышит ключ в замке, отходит к скамье, садится, все ж таки это, наверное, не Палач идет за ним, может ли быть такое, нет-нет, он вернется к Осте и к малышу Сигвалду, никто не накинет ему на шею петлю и не повесит его, конечно же, нет, пусть думают, что хотят, но этого не случится, думает Улав, ложится на скамью, глядит перед собой и видит, как дверь отворяется и в Пещеру входит мужчина, не больно-то крупный, сгорбленный, в сером капюшоне, он становится рядом, смотрит на Улава, и тот видит, что это Старик

Так-так, вот он, убивец, говорит он

тонким визгливым голосом

Ну что ж, теперь вскорости свершится правосудие, Асле, говорит он

Убийца будет убит, говорит он

и искоса глядит на него, потом достает вроде как черный мешок, надевает себе на голову и долго этак стоит в дверях, потом снимает мешок

Ты видел, Асле, говорит он

и прищуривается

Я подумал, надо тебе знать, кто я таков, кто Палач, говорит он

Давеча вот решил, что ты заслужил узнать

А ты-то как считаешь, Асле, говорит он

Ты разве не согласен, говорит он

Ну конечно же, согласен, говорит он

Молчание – знак согласия, говорит он

Старик оборачивается, и Улав слышит, как он говорит, что теперь им можно подойти, и те двое парней, что привели его сюда, в Пещеру, подходят и становятся по обеим сторонам Старика, чуть позади

Итак, настал день и час, говорит Старик

Я здесь, говорит он

Палач прибыл, говорит он

и приказывает взять его, и двое парней идут через Пещеру к скамье, хватают Улава за плечи, поднимают, и теперь он сидит на скамье

Вставай, говорит Старик

и Улав встает, а они заламывают ему руки и связывают за спиной

Иди, командует Старик

и Улав делает шаг вперед

Иди, снова командует Старик

а парни снова крепко держат Улава

Сейчас свершится правосудие, говорит

Старик

и парни идут к двери, ведут Улава, каждый крепко держит его за плечо, вот они уже за дверью, поднимаются по лестнице, а наверху останавливаются, и Улав видит, как Старик закрывает дверь Пещеры, тоже поднимается по лестнице, останавливается перед ними и глядит на Улава

Сейчас свершится Правосудие, говорит Старик

Пришло время справедливости, говорит он

Ведите его на Мыс, командует он

Ступайте, командует Старик

и сам ровным широким шагом идет по улице, помахивая черным мешком, а парни дергают Улава за плечи, и он идет по улице меж ними, меж двумя парнями, следом за Стариком, а они кричат: Палач прибыл, Палач прибыл, сейчас свершится правосудие, мертвые будут отмщены, воздастся им по справедливости, кричат они, а Улав вытягивает пальцы, и нет здесь никого, не знает он никого, где ты, думает он, где же ты, Алида, думает он и все тянет пальцы, и нет здесь малыша Сигвалда, где они, где Алида и малыш Сигвалд, думает он и видит, Старик машет черным мешком и кричит: Идите, идите смотреть, как вершится правосудие, вот так он кричит, сейчас свершится справедливость, идите все сюда, кричит он, и Улав видит, как вокруг Старика и вокруг него самого начинает собираться народ

Идите, идите, кричит Старик

Сейчас свершится правосудие, кричит он

Идите же, кричит он

Сейчас на Мысу свершится правосудие, кричит он

Идите, идите все сюда, кричит

Идите же, кричит

и Улав видит, что уже много народу собралось, целая толпа обступает их, а потом он слышит, как Алида говорит, скоро ли ты проснешься, и он видит, что она стоит на полу полуодетая, и он встает, а по полу, он видит, ползает малыш Сигвалд, почти совсем голенький, и слышит, как Старик кричит: Идите, идите же сюда, и Улав чувствует, что и зябнет, и весь в жару, и все пусто, и он закрывает глаза, просто идет и слышит возгласы, и крики, и гвалт, и нет, поди, больше ничего, все, что должно быть, летит-парит, ни радости нет, ни печали, одно лишь паренье, он сам паренье, и Алида паренье, думает он

Я Асле, кричит он

и идет с закрытыми глазами

Верно, ты Асле, говорит Старик

Разве же я не говорил это тебе все время, говорит он

Но ты, ты вроде не хотел больше зваться Асле

Лжец ты, говорит он

и Асле пытается быть тем, что́, как ему известно, он есть, – летящим пареньем, а паренье зовется Алида, и ему хочется только парить, думает Асле и слышит крики и гвалт, и вот они останавливаются

Вот мы и на Мысу, говорит Старик

и Асле открывает глаза, а там, впереди, стоит Алида, прижимает к груди малыша Сигвалда, качает его, туда-сюда, спи-усни, пари, живи, счастлив будь, расти большой и живи, живи, говорит Алида и качает малыша Сигвалда туда-сюда, качает Асле туда-сюда, и Асле видит фьорд, полный синего блеска, нынче фьорд блестит синевой, думает он, и совершенно спокоен, думает он, а там, за спиной Алиды, стоит Осгёут из Вика, машет Асле рукой и спрашивает, зовут ли его Асле или Улав и с Дюльгьи он или из Вика, а кругом лишь крик да гвалт, и он видит, как подбегает Девица, подходит к Алиде, протягивает к ней руку с браслетом, а потом глядит на Асле, поднимает руку с браслетом и машет ему, а за Девицей, что машет браслетом, Асле видит Ювелира, тот приближается медленно, не спеша, со всем достоинством, подходит к Асле, а прямо за Ювелиром идет Старуха, посмеивается из-под седых волос, длинных да густых, и волосы ее ближе и ближе, и все, что он видит, это ее седые волосы, длинные да густые, еще он видит лица, несчетное множество лиц, сплошь чужих, незнакомых, а где же Алида, где малыш Сигвалд, вот только что они были здесь, он видел их, но где они теперь, где, думает Асле, а на голову ему натягивают черный мешок, на шею накидывают веревку, он слышит крики и гвалт, чувствует веревку на шее и слышит, как Алида говорит: Ты мой хороший, мой самый лучший на свете, ты здесь, и я с тобой, ты не думай ни о чем и не бойся, хороший мой, говорит Алида, и Асле летит-парит, парит над фьордом, полным синего блеска, а Алида говорит, спи-усни, хороший мальчик, лети, живи, играй, мой мальчик, и он летит над фьордом, полным синего блеска, поднимается к синему небу, и Алида берет Асле за руку, и он поднимается, стоит и держит Алиду за руку

Вечерняя вязь

Алес плотнее кутается в шерстяной плед, холодновато ведь, думает она, сидя в кресле и глядя в окно, почти целиком закрытое тонкими белыми занавесками, лишь в самом низу щелочка, куда проникает свет, она глядит как бы невидящим взглядом, но все же замечает, как кто-то проходит мимо окна, только не может разглядеть, кто это, но кто-то прошел, она видела; теперь она живет здесь, думает она, в маленьком домишке подле самой дороги, в таком вот домишке доживает она свою жизнь, думает она, и, если б не занавески, все бы видели, как она сидит у окна, думает она, хотя они и теперь, поди, видят ее, только смутно, видят, что кто-то здесь сидит, думает она, однако ж не все ли равно, видит ее кто или нет? совершенно все равно, думает она, а может, и нет, думает она, и норовит еще плотнее закутаться в плед, и думает, ты Алес, старуха Алес, думает она, потому как ты тоже состарилась, сидишь в своем кресле, стараешься согреться, думает она, а еще думает, что надо бы встать, подложить дров в печку, и она встает, идет к печке, открывает топку, подкладывает полешко-другое, потом возвращается в кресло, садится, расправляет шерстяной плед, кутается в него, сидит и смотрит прямо перед собой, в окно, смотрит в окно горницы как бы невидящим взглядом и видит Алиду, мамашу свою, та сидит у себя в горнице, в Вике, аккурат как сама Алес сейчас у себя в горнице, видит, как Алида встает, медленно и неловко, и медленно, короткими шажками, идет по полу, но куда идет-то? куда направляется? хочет выйти из дома? идет к печке в углу? и Алес тоже встает и короткими неловкими шажками идет по полу и видит, что Алида отворяет дверь на кухню, и Алес тоже отворяет дверь своей кухни, и Алида входит в свою кухню, а Алес – в свою

Вот и я тоже состарилась, говорит Алес

Быстро годы-то пробежали, говорит она

И ведь я, пожалуй, не видала Алиду старухой, никогда в жизни, а теперь вот частенько вижу, говорит она

Уму непостижимо, говорит она

Состарилась я, говорит она

Н-да, состарилась, говорит она

Что тут скажешь, говорит она

Вот хожу тут, вожусь по большей части в одиночку, но они заходят иной раз, один из мальчиков, один из внуков, поди, говорит она

А обычно по большей части хожу тут, короткими шажками, хожу да разговариваю сама с собой, говорит Алес

и видит она, как Алида садится на стул у своего кухонного стола, и Алес тоже садится на стул у своего кухонного стола, хорошая у нее кухня, думает Алес, здесь, на кухне, самое уютное место, думает она, так она думает всегда, слишком часто, всегда, всегда она думает, что кухня – самое уютное место в доме, кухня не очень просторная, но уютная, думает Алес, здесь у нее есть и стол, и стулья, и шкаф, и печка, точь-в-точь как у матери, у той в одном углу стояла черная печка, которую она топила, для тепла и чтоб еду стряпать, вот и у нее тоже есть печка, совершенно такая же, как у матери, и стол посередине, и лавка вдоль стены, а еще была горница, с полатями, она хорошо помнит эти полати, там они спали, она и Младшая Сестра, но с тех пор столько времени прошло, нет уже ничего этого и вроде как никогда не было, хотя на самом деле было, и вот Младшая Сестра лежит бледная, неживая, а для нее, для Алес, и бледное ее лицо, и открытый рот, и полуоткрытые глаза, наверное, никогда не исчезнут, она всегда их видит, ведь Младшая Сестра захворала и умерла, и случилось все так быстро, была она живая и веселая и вдруг захворала и умерла, а старший брат, Сигвалд, брат, собственно, только по матери, уехал из дома, когда она была еще маленькая, да так и не вернулся, никто не знал, что с ним сталось, но как он играл на скрипке, никогда ей не доводилось слышать, чтобы кто-то играл на скрипке лучше, чем ее брат Сигвалд, ах, как он играл, и, пожалуй, это единственное, что она о нем помнит, отец его, сказывали, тоже на скрипке играл, Асле его звали, и был он повешен в Бьёргвине, ведь в ту пору, в давние времена, людей вешали, и как они только могли, как могли, думает Алес, а мамаша второй раз вышла замуж, за ее отца, Ослейка, да-да, так оно и было, так ей сказывали-рассказывали, за отца ее, по имени Ослейк, по прозванью Вик, ведь он владел земельным участком в Вике, жилым домом, сеновалом, сараем, пристанью, лодкой, всем он владел, всем обзавелся, предприимчивый был мужик, а потом в усадьбе появилась Алида, он взял ее служанкой, вместе с сыном ее, Сигвалдом, отцом которого был Асле, музыкант, тот, повешенный, вот так оно было, в усадьбе она появилась после того, как Асле повесили, во всяком случае, так сказывали, но сама мамаша никогда про это не говорила, никогда словом не обмолвилась ни про Асле, ни про то, что тогда случилось, думает Алес, она сама раз-другой намекала на это, не спрашивала, но как бы намекала, а мамаша тогда сразу умолкала и уходила, ни единого разу на ее памяти мамаша не произнесла имя Асле, про него ей рассказывали другие люди, рассказывали при всяком удобном случае, будто всем страсть как хотелось сообщить, с каким парнем мамаша ее хороводилась, и что в этих рассказах правда, а что нет, судить трудно, понятное дело, ведь на Дюльгье про Асле говорили, что он был музыкантом, как отец его, и что он силой взял ее мамашу и сделал ей ребенка, когда она была совсем девочкой, и увез ее с собой, но прежде лишил жизни ее мать, то есть бабку Алес, вот так сказывали, но правда ли это, нет ли, никто не знал, нет, быть такого не могло, любит народ всякие выдумки пересказывать, думает Алес, а еще сказывали, будто в народе ходили слухи, что убил он своего ровесника и завладел его лодкой, и случилось это в сарае, где жил его отец, на Дюльгье, а позднее, в Бьёргвине, порешил он еще несколько человек, после чего был схвачен и повешен, так сказывали, только навряд ли это правда, мамаша ее, Алида, никак не могла якшаться с этаким человеком, никак не могла, никогда в жизни, невозможно это, ей ли не знать мамашу Алиду, та бы нипочем не стала якшаться с этаким убивцем, думает Алес, а коли есть такие люди, такие убивцы, то оно и правильно, что есть виселицы, сказывал народ, и виселицы, должно, есть по-прежнему, по меньшей мере по одной в каждом селенье, так сказывали, но что здесь правда, а что нет, что Асле совершил, а чего не совершал, она знать не знала, только вот убивцем он быть не мог, он же был отцом старшего ее брата, наполовину брата, Сигвалда, думает Алес, никак он не мог убить ее бабку, ведь вдобавок сказывали, будто утром ее нашли мертвой в постели, но она вполне могла умереть, как люди обыкновенно умирают, могла заснуть тихо-спокойно и умереть хорошей и совершенно обыкновенной смертью, так оно, поди, и случилось, думает Алес, а еще думает, что недосуг ей тут рассиживаться, дел ведь всегда хватает, думает она, то одно, то другое, думает она, и бросает взгляд на кухонное окно, и видит Алиду, та стоит посередь кухни, напротив окна, стоит как наяву, впору положить руку ей на плечо, не попробовать ли, думает Алес, нет-нет, пожалуй что не стоит, не может она положить руку на плечо давным-давно умершей матери, думает Алес, ох, совсем стала старая да нерушная, думает она, не в себе уже, почти всегда не в духе, а старуха Алида стоит себе тут, чертовка окаянная, думает Алес, может, все-таки сказать ей что-нибудь, ведь сколько раз собиралась спросить мамашу, правда ли, как народ сказывает, она ушла в море, ей самой не верится, а люди говорят, что ушла и нашли-де ее возле берега, однако можно ли сидеть тут и разговаривать с той, что давно померла, нет, она пока что с ума не сошла, что бы там про нее ни говорили и ни думали, а чего только не думает да не говорит про нее молодежь, она же знает, что́ они говорят про нее между собой, а может, и с другими, она, мол, слишком стара, чтоб жить одна, так они говорят, но, видать, никто из них не хочет взять ее к себе в дом, во всяком случае, никто из них ей такого не предлагал, им своих дел хватает, а Алида-то так там и стоит, думает она, да уж, понятно, им своих дел хватает, недоставало только еще и с ней мучиться, и как же, прости Господи, получается, что мамаша, Алида, стоит у окна, у окна в ее кухне, думает Алес, и коли мамаша здесь, на кухне, то самой ей надо вернуться в горницу, думает Алес, нельзя же находиться в одном помещении с давно умершей матерью, думает Алес и видит, как Алида поворачивается и глядит прямо на нее, а Алида думает, что вот и младшенькая ее, хорошая девонька, милая, милая девонька тоже состарилась, и для нее тоже годы эвон как быстро промелькнули, ужас как быстро, но детей она завела, Алес-то, аж шестерых, и все выросли и неплохо устроились, все до одного, и девочки, и парни, так что у дочери ее, у Алес, все в порядке, думает Алида и видит малышку Алес, та взбирается по лестнице на полати в горнице, в Вике, останавливается на верхней ступеньке, глядит прямо на нее и говорит: Спокойных тебе снов, мама, и Алида отвечает: И тебе спокойных снов, доченька, самая хорошая девочка на всем белом свете, а Алес взбирается дальше и исчезает в темноте на полатях, под своим одеялом, в своем уголке. А Алида все стоит. Потом выходит из горницы на крыльцо и внизу, возле лодки, видит Ослейка, мужчина не больно-то крупный и не особо сильный, но волосы густые, и борода пышная, черная пока что, хотя кое-где и в волосах и в бороде серебрится седина, как и в собственных ее черных волосах, думает Алида и видит, как Ослейк глядит на свою лодку, видать, мозгует, думает Алида, он был добр к ней, Ослейк, думает она, что сталось бы с нею и с малышом Сигвалдом, не повстречайся им Ослейк, измученные и несчастные сидели они тогда на Брюггене в Бьёргвине, прислонясь к пакгаузу, вконец голодные и холодные сидели там, и вдруг появился Ослейк, вдруг вырос перед ними и сверху вниз глядел на нее

Ба, никак ты, Алида, сказал Ослейк

и Алида подняла голову

Не помнишь меня, сказал он

и Алида попыталась вспомнить, кто же это

такой

Ослейк, сказал он

Ослейк я, из Вика, сказал он

Из Вика на Дюльгье, сказала она

Ну да, сказал он

а после просто стоял и глядел на нее, не говоря ни слова

Н-да, встречались мы не так часто, я ведь намного старше, но помню тебя с той поры, когда ты была совсем девочкой, говорит он

Я был взрослый, а ты девочка, говорит он

Не помнишь ты меня, говорит он

Ну как же, как же, помню, говорит Алида

и она, понятно, помнит Ослейка, помнит, правда, лишь как одного из взрослых мужчин, которые собирались вместе и вели разговоры, помнит, что жил он в Вике, с матерью своей, но это и все, думает она, ведь он был старше ее, лет на двадцать пять или вроде того, а может, и больше, для нее он был одним из взрослых, думает она

Но почему ты сидишь здесь, говорит Ослейк

Где-нибудь человеку надо сидеть, говорит Алида

Тебе негде жить, говорит он

Да, говорит она

На улице живешь, говорит он

Приходится, раз нет у меня дома, говорит Алида

С ребенком-то, говорит он

Нам приходится, говорит она

А исхудала-то как, есть тебе тоже нечего, говорит он

Да, говорит она

Нынче я не ела, говорит она

Ну, вставай, идем, идем со мной, говорит он

и Ослейк подхватывает ее под мышку, помогает стать на ноги, и Алида стоит с малышом Сигвалдом на руках, а у ног ее лежат два узла, которые она таскает с собой, и Ослейк спрашивает, ее ли это вещи, и она отвечает, да, и он поднимает узлы, а потом говорит, идем, и они идут по Брюггену в Бьёргвине, Ослейк из Вика и Алида с малышом Сигвалдом на руках, идут рядом по Брюггену в Бьёргвине и оба молчат, потом Ослейк заходит в проулок, Алида идет следом и видит, как широко шагают его короткие ноги, видит, как полы его черной куртки топорщатся на боках, видит черный картуз, сдвинутый на затылок, и руки с двумя ее узлами, но вот Ослейк останавливается, глядит на нее и кивает головой, указывая в проулок, и сворачивает в этот проулок, а Алида идет следом, прижимает к груди малыша Сигвалда, который спит крепким да сладким сном, и Ослейк отворяет дверь, придерживает ее, и Алида входит, не поднимая глаз, но потом все же осматривается, видит длинное помещение с множеством столов и чует запах копченого мяса и шкварок, пахнет до того хорошо, что ноги у нее едва не подкашиваются, но она прижимает малыша Сигвалда к груди, призывает себя к порядку, берет в кулак и стоит как вкопанная, но здесь до того хорошо пахнет едой, никогда она не чуяла этакого запаха, думает Алида, и зачем только Ослейк притащил ее сюда, будто у нее есть деньги на еду, ни гроша у нее нету, думает Алида и видит, что кругом сидит народ и закусывает, а копченым мясом, и шкварками, и горохом пахнет ох как хорошо, никогда в жизни не чуяла она такого приятного запаха, да и голода такого Алида, пожалуй, никогда не испытывала, помнится, никогда в жизни так не хотела есть, но ведь у нее нет ни гроша на еду, ни единого гроша, и слезы набегают на глаза, и она плачет, стоя там со своими черными волосами и малышом Сигвалдом на руках

Почему ты плачешь, говорит Ослейк

а она не отвечает

Незачем тебе плакать, говорит он

Иди-ка сюда, давай сядем, говорит Ослейк

и показывает рукой на лавку у ближайшего стола, и Алида идет туда, садится и чувствует, что здесь еще и тепло, тепло и уютно, а вдобавок этот на диво приятный запах копченого мяса, и шкварок, и гороха, ах, ведь тут пахнет и вареным горохом, и будь у нее хоть немного денег, она бы накупила еды и ела бы да ела, думает Алида и видит, как Ослейк отходит к прилавку, видит его спину, черную длинную куртку, черный картуз, сдвинутый на затылок, и вспоминает, какой он был на Дюльгье, в самом деле вспоминает, но только и помнит, что видела его, ведь он куда старше ее, взрослый мужчина, и помнится ей, как он стоял в компании нескольких мужиков, руки в карманы, вот что ей помнится, он стоит и разговаривает с другими мужиками, все они в одинаковых картузах, все стоят руки в карманы, все одинаковые, думает Алида и видит, как Ослейк поворачивается и идет к ней, а в руках у него две тарелки, полные копченого мяса, и шкварок, и гороха, и картофеля, и брюквы, и картофельных клецок, ведь на тарелках и картофельные клецки, нет, ну надо же, думает Алида, кто бы мог поверить, что она дождется такого вот дня, и видит, что и рот, и большие голубые глаза Ослейка улыбаются, он весь – сплошная улыбка, и тарелки блестят жиром и исходят паром, и все лицо Ослейка сияет, когда он ставит одну тарелку перед Алидой, кладет рядом на стол нож и вилку и говорит, что теперь оба они с удовольствием пообедают, сам он, во всяком случае, проголодался, а она-то и вовсе вконец оголодала, говорит Ослейк и ставит на стол вторую тарелку, ставит перед собой и кладет рядом нож и вилку, а Алида устраивает малыша Сигвалда у себя на коленях

Ну, надеюсь, и мясо, и шкварки придутся тебе по вкусу, говорит Ослейк

Да, наверняка, говорит он

И картофельные клецки, говорит он

Давненько я их не едал, говорит он

Лучшая еда на свете здесь, в Харчевне, говорит он

Надо бы еще и запить чем-нибудь, говорит он

Одной-то едой не обойтись, говорит он

а Алиде ждать невмоготу, она так изголодалась, что невмоготу ей просто сидеть и смотреть на всю эту превосходную еду, и она отрезает добрый кусок копченого мяса и кладет в рот, ах, до чего же вкусно, сущее объеденье, ах, как хорошо, а после надо отведать картофельных клецок, думает Алида и отрезает себе еще изрядный кусок, кунает его в жир, нацепляет на вилку еще и шкварку и отправляет в рот, и немножко жира течет по подбородку, ну и ладно, думает Алида и глубоко вздыхает, потому что никогда не ела ничего вкуснее, это уж точно, думает Алида, жует и смакует, отрезает еще добрый кусок копченого мяса, пальцами запихивает в рот, и жует, и вздыхает, и видит, как подходит Ослейк, одну кружку пенного пива ставит перед нею, а вторую – подле своей тарелки, потом поднимает кружку и говорит «твое здоровье», а Алида поднимает свою кружку, но кружка такая тяжелая, а она совсем без сил, так что поднять кружку удается не сразу, но она тянет кружку к Ослейку, говорит «твое здоровье» и видит, как Ослейк подносит кружку к губам, отпивает большой глоток и пена оседает на его бороде, сама Алида лишь пригубливает пиво, ведь, по правде сказать, никогда особо его не любила, горькое оно и кисловатое, но это пиво, это было сладковатое, светлое и легкое, чистая сласть, думает Алида, и отпивает еще, и думает, ах, до чего же вкусное пиво, а Ослейк садится, отрезает себе большой кусок копченого мяса, кладет в рот и жует

Вкуснота, говорит Ослейк

Умеют они стряпать тут, в Харчевне, говорит он

Мясо в меру прокопченное и в меру просоленное, говорит он

А ты что скажешь, говорит он

Ничего вкуснее не едала, говорит Алида

Совершенно с тобой согласен, говорит Ослейк

И картофельные клецки тоже хороши, говорит он

Да, говорит Алида

Вкуснее не едала, говорит она

и видит, как Ослейк отрезает себе кусок картофельной клецки, кладет его в рот и жует, жует, приговаривая: Вкуснота, вкуснющие клецки, умеют они стряпать тут, в Харчевне, говорит он, лучших клецок не приготовишь и нигде не купишь, говорит он, а Алида принимается за брюкву, ведь на тарелке и брюква, и горох, и все страсть как вкусно, никогда прежде она не ела с таким удовольствием, разве только бараньи ребрышки дома, у мамаши Хердис, под Рождество, думает Алида, хотя нет, даже ребрышки не были такими вкусными, здешнее копченое мясо да пышные клецки и вообще все – ничего вкуснее она в жизни не едала, думает Алида, а Ослейк говорит, ах, как вкусно, и кунает кусочек клецки в жир от шкварок, и жует, потом опять кунает клецку в жир со шкварками

Ох и проголодался же я, говорит он

Вот это еда так еда, говорит он

а Алида ест, и вздыхает, и чувствует, как самый острый голод отступает, теперь все просто вкусно, хоть и не так, как первые куски, однако заплатить ей нечем, как же она может сидеть тут и есть самую вкусную еду во всем Бьёргвине, раз не может за себя заплатить, что теперь делать-то, думает Алида, ох нет, что же она натворила, но ведь было так вкусно, ох нет, думает она, надо же этак попасться, думает Алида, нет, больше есть нельзя, никак нельзя, самый острый голод утолен, ведь несколько дней маковой росинки во рту не было, она только воду пила, а теперь эвон как наелась, прямо не верится, думает Алида, теперь надо как-нибудь, каким-нибудь манером убраться отсюда, украдкой, думает она, но как, как это сделать, думает Алида, а Ослейк смотрит на нее

Не понравилась еда, говорит он

и глядит на нее большими голубыми глазами, недоумевающими, слегка растерянными

Что ты, что ты, говорит Алида

Только вот, говорит она

Да, говорит Ослейк

а Алида молчит

Что такое, говорит он

Я, говорит она

Ну, говорит он

Мне заплатить нечем, говорит она

и Ослейк всплескивает руками, да так, что жир брызгами летит с вилки и с ножа, и смотрит на Алиду веселыми распахнутыми голубыми глазами

Зато у меня есть чем, говорит он

и ударяет кулаком по столу с такой силой, что тарелки аж подпрыгивают, да и кружки маленько подскакивают, и все взгляды устремляются на них

Есть у меня деньги, говорит Ослейк

и широко улыбается

У этого мужика, право слово, водятся деньжата, говорит он

И, само собой, я угощаю, как ты только можешь думать иначе, говорит он

Как же не угостить голодного, даже изголодавшегося земляка, говорит он

Какой из меня тогда мужик, говорит он

Словом, я плачу, говорит он

и Алида благодарит, большое, мол, спасибо, но это уж слишком, говорит она

а Ослейк говорит, что вовсе не слишком, он много-много рыбы продал, и денег у него в кармане целая куча, так что они, коли пожелают, месяцами могут питаться тут, в Харчевне, копченым мясом, и шкварками, и картофельными клецками, и вареным горохом, и брюквой, и всем, что душе угодно, говорит Ослейк, поднимает свою кружку, делает знатный глоток, утирает рот, смахивает пену с бороды, вздыхает и, глядя на Алиду, спрашивает, как же вышло, что попала она в этакую беду, а она отвечает: Да нет, и опять оба сидят молча, и опять принимаются за еду, и Алида тоже отпивает глоточек пива, а Ослейк говорит, что лодка его пришвартована у Брюггена и завтра он отправится на север, на Дюльгью, говорит он, и коли она хочет воротиться с ним домой, то он возьмет ее с собой, а ежели ей негде заночевать в городе, она может заночевать в его каюте, говорит Ослейк, там есть койка и одеяло найдется, говорит он, и Алида глядит на него и не знает, что думать и что сказать, и где заночевать нынче в Бьёргвине, тоже не знает, не знает, что ей делать, коли вернется она на Дюльгью, нет, вовсе не знает, ведь папаши Аслака там нет, а к матери она идти не хочет, ноги ее больше не будет в Пустоши, как бы плохо ни было ей и малышу Сигвалду, никогда, никогда, думает Алида, поднимает кружку, прихлебывает пиво

После такой соленой и доброй еды не грех и выпить хорошенько, говорит Ослейк

осушает свою кружку и говорит, что возьмет себе еще одну, может, и ей принесть, хотя у нее покамест еще много, с этим и погодить можно, говорит он

Но, как я уже сказал, заночевать можешь в моей лодке, говорит он, коли хочешь

и опять оба молчат

Печальная история с твоей матерью, говорит он

С моей матерью, повторяет Алида

Н-да, этак скоропостижно она померла, говорит Ослейк

и Алида вздрагивает, несильно, но вздрагивает, стало быть, померла мамаша, а она и не знала, ну что ж, не все ли равно, думает она, а все-таки печально, думает Алида, и скорбь наполняет ее, на глаза набегают слезы

Я был на ее похоронах, говорит Ослейк

а Алида утирает глаза и думает, что вот мамаша померла, да не все ли равно, только нельзя этак думать, потому как мамаша померла, мать, что ни говори, нет, очень это скверно, думает Алида

Что с тобой, говорит Ослейк

О матери думаешь, говорит он

Да, говорит Алида

Печально, конечно, что она этак безвременно ушла, говорит он

Ведь не так чтобы старая, говорит он

Да и на здоровье не жаловалась, говорит он

Толком и не поймешь, говорит он

и оба долго сидят молча, и Алида думает, что теперь, когда матери нет на свете, она может, пожалуй, воротиться на Дюльгью, глядишь, и в Пустоши сможет поселиться, раз мамаши нет, думает она, ведь куда ей иначе-то деваться, думает она, где-то ведь надобно найти приют для себя и для малыша Сигвалда, думает она

Ты подумай, говорит Ослейк

Подумай, не вернуться ли тебе со мной на Дюльгью, говорит он

и Алида видит, как Ослейк встает, ровно пружиной подброшенный, а пока он идет к прилавку, Алида думает, что где-нибудь им с малышом Сигвалдом надо заночевать, ведь она так устала, так устала, впору уснуть прямо здесь, за столом, думает она, и теперь, когда мать померла, она может, поди, вернуться домой, но все ж таки ох как скверно, что мамаша померла, а она так устала, так устала, думает Алида, столько ходила-бродила, сперва шла с Побережья в Бьёргвин, потом все улицы Бьёргвина исходила, бродила-бродила и почти что не спала, а как долго бродила, сколько времени минуло с тех пор, как последний раз спала, она знать не знает, только ходила да искала Асле, но нигде Асле не нашла, а разве ей справиться без него, думает Алида, может, он уплыл на Дюльгью, а что, вполне возможно, хотя нет, без нее он бы никогда не уплыл, Асле не такой, она знает, думает Алида, но куда-то он подевался, хотел ведь всего-навсего сходить в Бьёргвин по какому-то делу, так он сказал, и она видела, как он стоит на пороге, и разве же не чуяла тогда, что никогда больше не увидит его, чуяла ведь, точно чуяла, видела Асле на пороге и всем своим существом чуяла, что никогда больше не увидит его, и просила не уходить, да, просила, а он сказал, что должен идти, тщетно она его отговаривала, чувствуя всем своим существом, что никогда больше не увидит Асле, но то, что она чуяла, было, наверное, просто ощущение, так она думала, снова и снова, однако Асле не вернулся, дни шли и ночи, а Асле не возвращался, и она не могла просто сидеть в доме, без еды, вообще без всего, оттого и собрала пожитки в два узла и пошла в Бьёргвин, а путь-то дальний и ноша тяжелая – два узла да малыш Сигвалд, вдобавок и есть было нечего, воду она пила из ручьев и речек, и все шла, шла, а как пришла в Бьёргвин, ходила по улицам, искала-высматривала Асле, даже несколько раз спрашивала, но народ только глядел на нее, и качал головой, и отвечал, что, мол, этаких парней в Бьёргвине не счесть, не поймешь, о ком она говорит, так ей отвечали, и в конце концов Алида до того устала, что ей казалось, она вообще ноги передвигать не в силах, глаза у нее сами собой закрывались, и тогда она села, прислонясь к стене пакгауза на бьёргвинском Брюггене, а теперь вот сидит здесь, наевшись самой превосходной еды, какая только есть на свете, и так она устала, так устала, думает Алида, а здесь тепло и уютно, думает она, и глаза ее закрываются, и она видит Асле, он стоит в дверях дома на Побережье и говорит, что отлучится ненадолго, есть у него в Бьёргвине дело, говорит он, и как только он с ним покончит, так сразу и вернется к ней, говорит Асле, а она говорит, что не надо ему идти, она чует, не надо ему уходить, ведь тогда она никогда больше его не увидит, такое у нее чувство, говорит Алида, а Асле говорит, что нынче аккурат самый подходящий день, нынче он пойдет в Бьёргвин, но как можно скорее вернется к ней, говорит Асле, и тут она слышит, как Ослейк говорит, что вот кружечка опять полна, и она открывает глаза и видит, как Ослейк ставит кружку на стол, садится и, глядя прямо на Алиду, говорит, что, как он уже сказывал, коли нет у нее ночлега, то может она заночевать у него на лодке, да-да, говорит он, и Алида смотрит на него и кивает, а он поднимает свою кружку и говорит: Тогда давай выпьем за это, вот так говорит Ослейк, и Алида поднимает свою кружку, и они чокаются, и оба немного отпивают и опять сидят молча, оба сытые и довольные, оба они устали, обоим тепло от доброй еды и пива, и Ослейк говорит, что его маленько разморило, не мешало бы чуток соснуть, говорит он, а лодка, она тут недалече, возле Брюггена, так, может, им пойти туда, отдохнуть после обеда, говорит Ослейк, и Алида отвечает, что она ужас как устала, впору уснуть прямо здесь, за столом, говорит она, а Ослейк говорит, что надо допить пиво, а потом можно и на лодку, отдохнуть, говорит он, и Алида говорит, что так и надо сделать, отпивает глоточек пива и видит, как Ослейк в несколько больших глотков осушает свою кружку, и Алида говорит, что он, коли хочет, может допить и ее пиво, так она говорит, и Ослейк берет ее кружку, подносит к губам и одним глотком допивает остатки пива, а затем встает, Алида снова берет малыша Сигвалда на руки, а Ослейк подхватывает оба узла и направляется к двери, а Алида идет за ним, и так она устала, что едва ноги переставляет, и думает она, что ей бы только не упускать из виду Ослейкову спину, а глаза закрываются, и она видит Асле, он сидит на стуле, вокруг гуляют свадьбу, а он играет, и музыка воспаряет ввысь, и возносит его, и ее тоже, и вот они вместе с музыкой летят-парят по воздуху, летят, словно птица, и каждый из них – ее крыло, птицей летят они в синем небе, и все кругом синее, легкое и синее, и белое, и Алида открывает глаза и видит впереди спину Ослейка, видит картуз у него на затылке, Ослейк шагает по Брюггену, а Алида останавливается, и перед нею, прямо возле ее ноги, лежит браслет, золотой и синий да такой красивый, такой красивый браслет, какого она в жизни не видывала, чистое золото да синие-синие камушки, думает Алида, нагибается и поднимает его, ах какой красивый, никогда она краше не видывала, золотой да синий, думает она, ох, ну надо же, думает она, лежал прямо здесь, на Брюггене, прямо у нее под ногой, она держит браслет перед глазами, как же этот браслет здесь оказался, думает она, небось кто-то потерял, думает она, но теперь, теперь он ее, теперь и навсегда золотой и синий браслет будет ее, думает Алида и сжимает браслет в ладони, прямо не верится, думает она, что можно потерять этакий распрекрасный браслет, потерять просто по рассеянности, думает она, но теперь, теперь это ее браслет, и она никогда его не потеряет, думает Алида, ведь теперь она совершенно уверена, что это ей подарок от Асле, думает она, но как она только может думать такое, нельзя этак думать, она нашла браслет на бьёргвинском Брюггене и думает, что это подарок от Асле, но так оно и есть, это подарок от Асле, она совершенно уверена, думает Алида, и никогда, никогда больше, никогда она не увидит Асле, думает она, и в этом она тоже уверена, хотя не знает, как и почему уверена, просто уверена, и всё, думает Алида и видит, что Ослейк уже далеко впереди на Брюггене, видит, что он останавливается и глядит на нее, а она сжимает в ладони золотой и синий браслет, подумать только, теперь у нее есть такой прекрасный браслет, на всем белом свете краше не сыскать, думает Алида и видит, что Ослейк остановился и что он показывает рукой и говорит, видишь мыс вон там, он так и зовется, Мыс, там вешают людей, говорит он, и не так давно, всего несколько дней назад, там повесили одного парня с Дюльгьи, говорит он, да ты, поди, знаешь, наверняка ведь знаешь, говорит Ослейк, ты же хорошо его знала, этого Асле, говорит он, а Алида не понимает, что он такое говорит, к чему клонит, а он показывает вперед, на Мыс, там, мол, повесили Асле, я сам видел, был там и видел, как его повесили, словом, я был там, потому что аккурат находился в Бьёргвине, говорит Ослейк, само собой, но ты же наверняка все это знаешь, небось сама там была, говорит он, ведь Асле, кажись, отец твоего мальчонки, да, так оно, поди, и есть, говорит он, по крайней мере, народ сказывает, что наверняка он отец, говорит Ослейк, и, коли ты не уедешь из Бьёргвина, тебя, чего доброго, тоже повесят, говорит он, так что сейчас, сейчас мы идем на мою лодку, говорит он, пока тебя не схватили и не повесили, говорит Ослейк, и Алида слышит, что́ он говорит, и не слышит, она так устала, что ничегошеньки не понимает, а Ослейк говорит, что ужасно было смотреть, как вешают земляка и как он висит с веревкой на шее, но коли правда все то, что сказывали, что он, мол, убил человека, по меньшей мере одного человека, так оно и справедливо, говорит Ослейк, а мамаша ее, с нею-то что стряслось, говорит он, этак скоропостижно померла, а на следующий день и она, и Асле скрылись, как это возможно, а тот парень, что хотел получить обратно отцов сарай и велел Асле съезжать, потому как иначе нельзя, во всяком случае, так сказывали, почему его труп нашли в море, утоп он, как такое могло случиться, говорит он, только вот в точности никто ничего не знал, и опять же пожилая повитуха из Бьёргвина, уж тут-то сомнений не было, убили ее, задушили, удавили, без сомнения, сказывают в народе, говорит Ослейк, а кто творит такое, не заслуживает ничего другого, кроме как быть повешену и помереть на глазах у всех, вот так Асле и помер, говорит он, подумать только, эвон чего натворил, говорит Ослейк, и Алида слышит, как он все говорит, говорит, и видит она перед собой Асле там, на Брюггене, он несет оба их узла и говорит, что теперь надо им уходить из Бьёргвина, уходить, да поскорее, потом они присядут где-нибудь хорошенько отдохнуть и закусят, он прихватил с собой много вкусной еды, говорит он, а она глядит в спину Ослейка, он шагает по Брюггену, а Алида сжимает в кулаке сине-золотой браслет, самый красивый на всем белом свете, и видит, что Асле останавливается, глядит на нее, а когда она подходит, говорит, что надо им идти побыстрее, чтоб выбраться из Бьёргвина, а тогда можно будет идти потише, тогда времени будет сколько угодно, можно и отдохнуть, и поесть, и вообще жить спокойно, говорит Асле и продолжает путь, а Алида видит, как Ослейк останавливается и говорит, вот, мол, моя лодка, вправду добрая лодка, говорит Ослейк, и Алида видит, как он шагает на борт, ставит на палубу ее узлы, стоит и протягивает руки, а она передает ему малыша Сигвалда и крепче сжимает в руке браслет, самый красивый на свете, золотой да синий, а Ослейк берет малыша Сигвалда под мышку, и тут раздается яростный рев, и Алида не берет протянутую руку Ослейка, сама перебирается на палубу, крепко стоит, а малыш Сигвалд голосит благим матом, сердито и жалобно, и Ослейк протягивает его ей, Алида прижимает малыша к груди и качает туда-сюда, и малыш Сигвалд утихает и вот уже опять ровно дышит у нее на руках

Вот какая у меня лодка, говорит Ослейк

Рыбачу я и вожу рыбу в Бьёргвин, говорит он

И денег у меня хватает, говорит он

и хлопает себя по карману, а у Алиды закрываются глаза, и она видит Асле, он сидит на корме, сжимает в руках румпель, и взгляды их встречаются, и мнится, будто его глаза – ее, а ее – его, и глаза у обоих огромные, как море, огромные, как небо, и он, она и лодка будто одно-единственное сияющее движение в сияющем небе

Ну, сейчас спать не годится, говорит Ослейк

и Алида открывает глаза, и сияющее движение тает, развеивается без следа, она чувствует только, как рука Ослейка обнимает ее за плечи и он говорит, что случившееся с Асле, конечно, плохо, но ведь это не ее вина, она тут ни при чем, говорит он, это ему тоже понятно, но ведь найдутся, поди, и такие, кто думает иначе, так что, коли она останется в Бьёргвине, ее могут заподозрить в соучастии, очень даже могут, говорит он, потому-то он не советует ей оставаться в Бьёргвине, говорит он, лучше ей пока побыть в его каюте, там безопасно, говорит Ослейк, ведет ее по палубе и говорит, что в закутке возле каюты стоит нужна́я бочка – в конце концов, они ели-пили, так что надобно ей знать, где эта бочка, говорит он, ему-то самому аккурат пора туда наведаться, прямо сейчас, говорит он, отворяет дверь каюты и говорит, вот мой маленький дом на море, не самый плохой, смею сказать, говорит он, входит и зажигает лампу, и Алида в полумраке видит лавку и стол, а Ослейк говорит, что Асле втянул ее в очень опасную историю, так он говорит, прямо не верится, но он получил свое наказание, и поделом, говорит он, поплатился жизнью, говорит Ослейк, а Алида видит лавку и стол, а еще печурку и садится на лавку, кладет на колени малыша Сигвалда, крепко и сладко спящего, и сжимает в кулаке прекрасный сине-золотой браслет, самый красивый на свете, думает Алида и видит, как Ослейк растапливает печку

Маленько тепла нам не помешает, говорит он

и кладет в топку щепки и поленья, разжигает огонь, и дрова тотчас вспыхивают, а он говорит, что наведается к бочке, и выходит, а Алида разжимает кулак и держит перед собой браслет, ах, до чего же красивый, думает она, золотой, да синий, да красивый, из чистого золота, наверное, а синие камушки – как небо, когда она и Асле были небом, как море, когда она и Асле были морем, золотой, красивый, с синими камушками, думает Алида, этот браслет – подарок Асле, она уверена, думает Алида, она знает, точнее и знать невозможно, думает она и застегивает браслет на запястье, вот здесь теперь его место, отныне и на всю жизнь, думает Алида и глядит на браслет, ах, до чего красивый, слов нет какой красивый, думает она, а в глазах стоят слезы, и она так устала, так устала, и слышит она, как Асле говорит, что теперь ей надо поспать, хорошенько и подольше отдохнуть, нельзя без отдыха, говорит он, а браслет, он и впрямь от него, пусть она так и знает, хоть и не получила браслет из его рук, не было такой возможности, но браслет – подарок ей от него, он, мол, отправился в Бьёргвин, чтоб купить кольца, но потом увидел эту красотищу, этот браслет и не мог не купить, и теперь она все же получила браслет, хотя и нашла его, но все равно это подарок от него, говорит Асле, а Алида ложится на койку, вытягивается, трогает браслет и слышит, как Асле спрашивает, по душе ли он ей, и она отвечает, что он красивый, самый красивый браслет, какой она видела в своей жизни, поди, на всем свете краше не сыщешь, поверить невозможно, спасибо ему, от всего сердца спасибо, говорит она, он такой милый, такой замечательный мальчик, и теперь, теперь-то у нее все хорошо, говорит Асле, и она отвечает, что да, она прилегла и будет спать, у нее есть крыша над головой, и тепло здесь, так что все хорошо, и с ней и с малышом Сигвалдом, говорит она, ему незачем тревожиться, все хорошо, лучше, поди, и не бывает, говорит Алида, и Асле желает ей спокойных снов, и Алида говорит, что они поговорят завтра, и как бы тонет в своем усталом теле и уже ничего не видит, вокруг темно, мягко и темно, а еще чуть влажно, и Ослейк входит в каюту, смотрит на нее, берет одеяло, укрывает ее, подкладывает в печурку дров, садится в изножии койки, прислонясь к переборке, глядит прямо перед собой и улыбается, глядит и улыбается, потом встает, прикручивает фитиль в лампе, становится темно, и он, не раздеваясь, ложится на пол, и все затихает, совсем затихает, слышно только, как море легонько бьется-плещет в борт, как лодка легонько покачивается на волнах да потрескивают, догорая, дрова, и Алида чувствует, как рука Асле обнимает ее и он шепчет: Любимая моя, единственная, во веки веков, так говорит Асле, прижимает ее к себе, гладит по волосам, и она говорит: Любимый мой, во веки веков, говорит Алида и слышит ровное дыхание малыша Сигвалда, слышит, как ровно дышит Асле, и его тепло передается ей, и оба они дышат ровно, все спокойно, все в спокойном движении, и она и Асле двигаются в одном спокойном ритме, и все кругом тихо, синё и непостижно, и Алида просыпается, смотрит вверх, где это она и как сильно ее качает, то вверх, то вниз, что это и где она, думает Алида, садится на койке, ну да, на лодке она, в открытом море, конечно, она же была на борту Ослейковой лодки, ведь где-то им с малышом Сигвалдом надо было заночевать, здесь она и спала, а теперь вот проснулась, и на лавке спит малыш Сигвалд, а она ходила в Бьёргвин искать Асле, но не нашла и села наземь, и где же она теперь, думает Алида, куда держит путь, думает Алида и глядит на браслет, до чего же он красивый, и вот теперь, теперь вспоминает, что нашла его на Брюггене и до чего же он красивый, до чего золотой, до чего синий и это подарок от Асле, так она думала, только вряд ли это правда, наверное, браслет просто потеряли, а он впрямь такой красивый и теперь принадлежит ей, вдобавок Ослейк сказывал, что мать ее померла и что Асле тоже помер, повесили его, да, так оно и есть, а она сейчас на Ослейковой лодке, и они плывут на Дюльгью, потому как нельзя ей оставаться в Бьёргвине, дома у нее нет, денег тоже, а Ослейк сказывал, что она может вернуться с ним на Дюльгью, и теперь они плывут туда, думает Алида, а коли не нашла она Асле в Бьёргвине, то, поди, оно и без разницы, где-то ведь и ей надо жить, и малышу Сигвалду, не могут они бесперечь скитаться, а коли мать ее померла, так можно, пожалуй, воротиться домой и жить там, думает Алида, и внезапно ее пронзает мысль, что Асле нет в живых, что он повешен, повешен на Мысу, ох нет, нет, Асле жив, должен жить, он жив, само собой, жив, иначе быть не может, думает Алида, потягивается и видит, что малыш Сигвалд спит на лавке, крепко спит, спокойно, она отворяет дверь, выходит, в лицо ударяет свежий ветер, развевает волосы, приятно пахнет солью и морем, она оборачивается и видит у румпеля того, кто зовется Ослейк, и он кричит: Доброго дня тебе, доброго дня, доброго утречка пожелать не могу, потому как утро давно миновало, кричит Ослейк, а Алида глядит по сторонам и видит вокруг морской простор, открытое море, а вдали острова да скалы, совсем без растительности, сплошной камень

Дело спорится, ветер добрый, попутный, говорит Ослейк

И был добрым, попутным от самого Бьёргвина, говорит он

И мы приближаемся к Дюльгье, говорит он

Мощный шквал ударил в парус, да так, что он аж хлопнул

Сама слышишь, говорит Ослейк

Добрый ветер, говорит он

И теперь уж скоро мы будем на Дюльгье, говорит он

Дюльгья близко уже, говорит Алида

Да, отвечает Ослейк

Но что я буду там делать, говорит она

Я вот подумал, говорит он

Ты подумал, повторяет она

Ты же сама решила плыть со мной, говорит Ослейк

Да, говорит Алида

Ну, я вот подумал, лучше всего тебе вернуться на Дюльгью, ведь куда ты денешься в Бьёргвине, одна, с малышом-то, говорит он

и Алида идет на корму, вразвалку идет и становится подле Ослейка

Но мне же и на Дюльгье деваться некуда, говорит она

Там у тебя сестра, говорит он

Но я не хочу идти к ней, говорит Алида

А можешь, говорит он

и они оба стоят молча, а ветер раздувает парус и волосы, и волны бьются о нос лодки, перехлестывают на палубу

Нечего мне делать на Дюльгье, говорит Алида

Ну да, говорит Ослейк

Ссади меня на берег где-нибудь в другом месте, говорит она

Но там-то ты что станешь делать, говорит он

А что мне делать на Дюльгье, говорит она

и опять оба молчат

Н-да, говорит Ослейк

и опять молчит, и Алида тоже не говорит ни слова

Ну, мамаша моя померла, и мне нужен кто-нибудь, чтоб присматривать за домом, говорит Ослейк

а Алида молчит, не говорит ни слова

Ты не отвечаешь, говорит он

Я ищу Асле, говорит она

Так ведь я же рассказал тебе, что с ним сталось, говорит Ослейк

и Алида слышит его слова и не слышит, ведь Асле должен где-то быть, иначе невозможно, никак невозможно

Я рассказал тебе вчера, что с ним сталось, говорит Ослейк

и это неправда, он же просто так говорит, думает Алида

Вот так с ним случилось, говорит Ослейк

Я сам видел, говорит он

и оба стоят молча

Я видел, как его повесили, видел, как он висел, говорит он

а Алида думает, что они с Асле по-прежнему любят друг друга, по-прежнему вместе, он и она, она и он, он в ней, она в нем, думает Алида, смотрит на море и в небе видит Асле, видит, что небо – это Асле, чувствует ветер, и ветер тоже Асле, он здесь, он ветер, коли и нет его, то он все же есть, и она слышит, как Асле говорит, что он здесь, что она увидит его, пусть глянет на море и увидит, что он – небо, раскинувшееся над морем, говорит Асле, и Алида глядит и вправду видит Асле, но не только его, она видит и себя там, в небе, и Асле говорит, что он и в ней тоже, и в малыше Сигвалде, и Алида говорит, что так оно и есть и так будет всегда, и думает, что теперь Асле живет только в ней и в малыше Сигвалде и что она вроде как живой Асле, думает Алида и слышит, как Асле говорит, что он здесь, с нею, и будет с ней всегда, так что не надо бояться, он всегда будет с ней, говорит Асле, а Алида смотрит на море и там, в небесах, видит его лицо, видит словно незримое солнце, видит его руку, она поднимается и машет ей, и Асле говорит, что ей не надо бояться, говорит, что теперь она должна хорошенько позаботиться о себе и о малыше Сигвалде, позаботиться как можно лучше, а потом, в скором времени, они встретятся снова, говорит Асле, и Алида чувствует его совсем рядом, чувствует, как его рука гладит ее по волосам, а она гладит по волосам его

Ну, что скажешь, говорит Ослейк

и Алида спрашивает у Асле, как он считает, может, и впрямь ей лучше остаться с Ослейком, ведь куда ей иначе деваться, и он говорит, что, пожалуй, и для нее, и для малыша Сигвалда так вправду будет лучше всего

Присматривать за твоим домом, говорит Алида

Да, говорит Ослейк

И, само собой, у тебя и у мальчонки будут дом и пропитание, говорит он

Да, говорит Алида

И жалованье побольше, чем у других служанок, это я тебе обещаю, говорит он

и Алида слышит, как Асле говорит, что так будет лучше всего и что он будет с нею, говорит он, ей не надо бояться, говорит он, а еще Асле говорит, что они потолкуют попозже, и Алида говорит, что да, обязательно

Так что скажешь, спрашивает Ослейк

но Алида не отвечает

Ты ведь знаешь, я живу в Вике, говорит он

Там у меня и дом, и сарай для лодок, и сеновал, говорит он

И надежная гавань, с причалом, говорит он

И овцы, и корова, говорит он

А живу я один, теперь, когда мать померла, говорит он

Так что скажешь, говорит Ослейк

У тебя будет и мясо, и рыба, говорит он

И картофель, говорит он

а Алида думает, деваться-то ей некуда, так что стать прислугой у Ослейка будет, поди, лучше всего

Да, куда же мне иначе-то деваться, говорит Алида

Стало быть, ты согласна, говорит Ослейк

Да, согласна, говорит она

Так будет лучше всего, говорит Алида

Поверь, говорит Ослейк

Я и сам так думаю, говорит он

Не знаю, что мне иначе делать, говорит она

Ну да, ну да, говорит Ослейк

Мне нужна женщина в доме, а тебе – крыша над головой, тебе и мальчонке, говорит он

И вскорости мы будем на месте, говорит он

Вик – место замечательное, тебе будет там хорошо, говорит он

а Алида говорит, что ей надо в нужной чулан, и Ослейк показывает рукой и говорит, что вон там, за дверью, вон там стоит бочка, в закутке, говорит он, и Алида отворяет дверцу, заходит внутрь, запирает дверь на крючок и садится, там хорошо сидеть и справлять нужду, ей-богу, так хорошо делать это не на улице, думает Алида и уже не очень понимает, что происходит, думает она, она вполне может быть служанкой, как у Ослейка, так и у любого другого, он ведь ничем не хуже других, думает она, а то и лучше, вполне возможно, думает она, потому что к сестре в Пустошь она нипочем не пойдет, как ей такое могло в голову прийти, она же впрямь думала, да-да, думала, что пойдет к сестре и спросит, нельзя ли пожить у нее, как она только могла такое подумать, лучше уж быть служанкой у Ослейка, намного лучше, думает Алида, ведь куда ей иначе податься, когда Асле помер, хотя он и с нею, ох, ничего тут не поймешь, думает Алида и слышит, как Ослейк затягивает песню, жизнь моряка в морском просторе, поет он, и лодка весь мой мир, под звездами плыву я, до неба рукой достаю, есть у меня и девчонка, которой любовь дарю, а сам мечтаю о море, о коконе луны, поет он, и голос у него так себе, думает Алида, но в нем сквозят радость и счастье, и слушать его песню приятно, думает Алида, и что он там сказал, кокон, кокон луны, так вроде бы, и как это понимать, думает Алида, нужду она справила, но так и сидит на бочке, размышляет, кокон, интересно, что это такое, и слышит, как Ослейк окликает: Ты что, заснула там, и она отвечает, что нет, не заснула, а он говорит, отрадно, мол, слышать, и спрашивает, как все-таки она решила, станет ли служанкой в его доме, на это она не отвечает, и он говорит, что надо ей решать поскорее, ведь уже видна Большая Пирамида на мысу, говорит он, а стало быть, и до Вика недалече, говорит он, и Алида поднимается, стоит и слышит, как Асле говорит, что лучше всего ей пойти в прислуги к Ослейку, и Алида говорит, да, пожалуй что так, ведь куда ей иначе податься, говорит она, и Асле говорит, что они потолкуют позже, она пойдет с Ослейком к нему в дом, говорит она, да, этак будет лучше всего, говорит Асле, а Алида говорит, так тому и быть, поднимает крючок и выходит на свежий ветер, закрывает за собой дверь и накидывает крючок снаружи, стоит там, широко расставив ноги, а длинные черные волосы развеваются на ветру, и Ослейк смотрит прямо на нее и спрашивает, как оно будет

Да, говорит Алида

То есть, говорит Ослейк

Да, согласна я стать у тебя служанкой, говорит она

Станешь у меня служанкой, говорит он

Да, говорит Алида

а Ослейк поднимает руку и говорит: Глянь, глянь, вон Большая Пирамида, на мысу, говорит он, и Алида видит широкую и высокую пирамиду из камней, и стоит пирамида на взгорке, на длинном мысу, и Ослейк говорит, что, когда видит Большую Пирамиду, душа у него всегда полнится радостью, ведь он почти что дома, говорит он, надо обогнуть мыс, проплыть еще маленько вдоль берега, а там и Вик, говорит он, ну а как они подойдут ближе, она и дом увидит, где станет жить, говорит Ослейк, и сарай лодочный, и причал, и склоны, и обработанные участки, всю эту красоту увидит, говорит он, ну а раз их на борту двое, хорошо бы ей пособить ему, править лодкой, пока он убирает паруса, их ведь надо увязать аккуратнейшим образом, и Алида говорит, что она попробует, хоть раньше никогда лодкой не правила, говорит она, а Ослейк говорит, что все ей покажет, и Алида подходит, становится рядом с Ослейком, а он велит ей взяться за румпель, и вот Алида стоит, сжимает румпель, а он говорит: Лево руля, и она смотрит на него, а он говорит, поверни, мол, влево, и Алида чуть поворачивает румпель, а Ослейк говорит, что можно бы взять влево и побольше, Алида исполняет, и лодка скользит в море, а Ослейк говорит: Право руля, Алида исполняет, и лодка опять поворачивает в сторону берега, а Ослейк говорит, что теперь надо выровнять курс, и Алида спрашивает, как это, а он отвечает, что теперь надо править прямо вперед, ей надо ориентироваться примерно на десять метров в сторону от мыса, где стоит Большая Пирамида, и Алида понимает, куда надо править, и опять чуть поворачивает румпель, и лодка идет прямо, а Ослейк говорит, что теперь у нее хорошо получается и, когда они обогнут мыс, она будет править лодкой, а он займется парусами, увяжет их, а она должна точно выполнять его указания, если он скажет «лево руля», она должна повернуть румпель, но не сильно, а если «лево на борт», румпель надо повернуть сильно, говорит он, и Алида отвечает, что так и сделает, постарается в точности выполнить все, как он скажет, говорит она, и Ослейк сам берется за румпель и замечает ее браслет

Ба, какой красивый браслет, говорит он

У тебя, да этакая красота, говорит он

и Алида смотрит на браслет, она ведь напрочь о нем позабыла, как же умудрилась-то, думает она, а браслет и впрямь красивый, в жизни она краше не видывала, думает она

Н-да, говорит Алида

и оба стоят, не говоря ни слова

Странно, говорит он немного погодя

Что, говорит Алида

Вчера, перед тем как я увидел тебя возле пакгауза, кое-кто спрашивал меня, не видал ли я браслет, говорит он

Впрочем, в Бьёргвине какого только народу не встретишь, говорит он

Да, говорит Алида

Знаешь, одна из таких, говорит Ослейк

Аккурат перед тем, как я тебя повстречал на Брюггене, говорит он

Ты, поди, можешь себе представить, чего она хотела, говорит он

Но я-то, я, говорит он

Ну, ты понимаешь, говорит он

Да, говорит она

Я думал, она спросила про браслет, просто чтобы завести разговор, говорит он

А потом, когда я сказал, ну, ты понимаешь, она сказала, что потеряла браслет, красивый такой, из чистого золота, с синими-синими камушками, говорит он

И она спросила, не видал ли я его, говорит он

А браслет-то вроде похож на этот, который у тебя на руке, говорит он

Да, говорит Алида

Очень даже похож, говорит он

а Алида думает, нет, не может быть, браслет не этот, ведь этот она получила от Асле, Ослейк может говорить что угодно, но этот браслет ей подарил Асле, он сам так сказал, думает Алида и слышит, как Асле говорит, это мой тебе подарок, говорит он, а та, про кого толкует Ослейк, украла у него браслет, говорит Асле, и потом потеряла, а Алида нашла его, так-то вот, так все и было, он хочет, чтобы так было, говорит Асле, а Алида говорит, что знает, так оно и есть, и теперь браслет у нее на руке, и она будет беречь его, говорит Алида, нипочем не потеряет, говорит она, никогда, говорит она, и никогда не устанет благодарить его за этот браслет, говорит Алида

Гляди, вот и Вик, говорит Ослейк

и Алида видит причал, и лодочный сарай, и небольшой дом, и небольшой сеновал, дом стоит высоко на склоне, а сеновал пониже и чуть в стороне

Вот он, Вик, говорит Ослейк

Мои владения, говорит он

Разве здесь не замечательно, говорит он

По-моему, это самое замечательное место на земле, говорит он

Когда я вижу родной дом, меня сразу наполняет огромная радость, говорит он

Да, наконец-то я снова дома, говорит он

Усадьба, конечно, невелика и не больно богата, но это родной дом, говорит он

Здесь, в Вике, здесь я родился и вырос и умру тоже здесь, говорит он

Первым здесь поселился мой дед, говорит он

Корчевал и строил, говорит он

Родом он был с одного из морских островов на западе, говорит он

А потом купил себе этот вот участок, говорит он

И поселился здесь, говорит он

Звали его Ослейк, как меня, говорит он

А женат он был на уроженке Дюльгьи, говорит он

Детей у них было много, мой отец – старший, говорит он

Отец тоже взял жену на Дюльгье, потом родился я, а следом три мои сестры, они теперь замужем и живут все на западных островах, говорит Ослейк

и еще он говорит, что они с матерью много лет жили в Вике вдвоем, до самой смерти матери зимой прошлого года, он остался один и тогда только понял, как много всего делала мать и как трудно одному, без нее, без ее трудов, управляться с хозяйством, говорит он, только когда человека уже нет, понимаешь, что́ ты имел, говорит он, мать всегда была добра к нему, говорит он, но она состарилась, исхудала, ровно мощи, и в конце концов померла, говорит он

Так-то вот, говорит он

Н-да, говорит он

и оба они молчат

Очень мне нужна помощь, говорит он

В самом деле, говорит он

а еще говорит, что благодарен Алиде, что согласна она стать его служанкой, очень благодарен, говорит он, но теперь ей надо править лодкой, пора убирать паруса, и Алида берется за румпель, глядя, как Ослейк проворно подхватывает один шкот и распускает его, потом другой, потом травит шкот, и парус хлопает на ветру

Чуть лево руля, кричит он

а сам уже на другом борту, травит шкот, и парус хлопает еще сильнее и опускается вниз, отчасти уже лежит на палубе

Еще лево руля, кричит Ослейк

и парус с одной стороны свисает вниз, а Ослейк перескакивает на другую сторону, травит шкот и бранится, говорит, чтоб тебя, завис, и дергает, и бранится, и кричит, и наконец парус целиком ложится на палубу.

Еще лево руля, к причалу, видишь ведь, где он, говорит он

а сам уже у другого паруса, распускает узлы, и травит шкоты, и перескакивает с одной стороны на другую, спускает парус, и вот уж паруса почти что убраны

Еще лево руля, кричит он

Еще, кричит он

и Алиде чудится в его голосе злость, он подбегает по палубе

Держи прямо, черт побери, кричит он

хватает румпель и выправляет курс

Держи курс, черт побери, кричит Ослейк

а сам бежит по палубе и окончательно спускает парус

Лево руля, чуток, маленько, кричит он

и лодка медленно идет к причалу

Чуток право руля, кричит он

и лодка подходит бортом к причалу, а Ослейк стоит на носу со швартовом в руках, набрасывает петлю на причальный кнехт, затягивает швартов и закрепляет его в лодке, потом берет второй швартов и, хотя до причала довольно далеко, встает на борт, одним прыжком перескакивает на причал, закрепляет швартов на другом кнехте и таким образом подтягивает лодку бортом к причалу, а затем снова возвращается на палубу

Молодец, ловкая девочка, все прошло чин чином, говорит он

Ветер был в самый раз, и ты ловко орудовала, говорит он

В одиночку мне бы этак не управиться, говорит он

а Алида спрашивает, как бы он тогда причалил лодку

Да уж причалил бы, говорит он

Пришлось бы буксиром, говорит он

На веслах бы подвел лодку к причалу, говорит он

Как, спрашивает Алида

Подбуксировал бы яликом, на веслах, говорит он

а она слышит, что малыш Сигвалд горько плачет, наверное, уже давно, просто она не слышала, паруса и шкоты и как они все там называются шумели да Ослейк кричал, вот она и не слышала, думает Алида, идет в каюту, где в койке лежит малыш Сигвалд, лежит, и ревет, и мотает головой из стороны в сторону

Я тут, хватит реветь, говорит Алида

Хороший мальчик, хороший, говорит она

Хороший мальчик, говорит она

и поднимает малыша Сигвалда, прижимает к груди и говорит, Асле, может, ты слышишь меня, слышишь меня, Асле, говорит она и слышит, как Асле отвечает, что, конечно, хорошо ее слышит, он же всегда с нею, говорит он, и Алида садится, дает грудь малышу Сигвалду, и он сосет и сосет, а Алида слышит, как Асле говорит, что мальчонка-то проголодался, да, но теперь с ним все в порядке, говорит он, и Алида говорит, что теперь и с ней тоже все в порядке и пусть он теперь будет здесь, говорит она, и Асле отвечает, что он здесь, всегда с нею и всегда будет здесь, говорит он, и Алида видит, что в дверях стоит Ослейк

Накормить его надо, это верно, говорит он

Надо, говорит Алида

Понимаю, говорит он

Я пока начну относить вещи в дом, говорит он

Много чего накупил в Бьёргвине, говорит он

Соли, и сахару, и сухарей, говорит он

И кофею, и еще много чего, о чем поминать не стану, говорит он

а Алида слышит, как Асле говорит, что коли уж с ним случилось так, как случилось, то для нее лучше всего стать прислугой в Вике, тогда и у нее, и у малыша Сигвалда будет крыша над головой и пропитание, говорит он, а Алида отвечает, что раз он так считает, значит, так тому и быть, говорит она, ну а малыш Сигвалд перестает сосать, просто лежит, и Алида встает, выходит на палубу и видит, как Ослейк идет по склону к дому, на каждом плече по ящику, а поодаль на палубе она видит еще несколько таких ящиков да несколько мешков и думает, что вот здесь, в Вике, в Вике на Дюльгье, она теперь будет жить, она и малыш Сигвалд будут теперь жить в Вике, а долго ли, пожалуй, никто не скажет, может, она всю жизнь проживет в Вике, думает Алида, а что, наверняка так и будет, здесь, в Вике, она проживет всю свою жизнь. Ну и хорошо, думает она. Можно и здесь всю жизнь прожить, думает она. Алида перелезает через борт на причал и видит, что от причала вверх по склону ведет тропка, видит, как Ослейк отворяет дверь и входит в дом, и Алида тоже идет по тропке вверх по склону, а Ослейк выходит на крыльцо и говорит, как хорошо снова вернуться в родной дом, как хорошо увидеть родной дом, пусть и маленький, говорит он и идет вниз по тропке и говорит, что надобно еще многое отнести в дом, ведь в Бьёргвине он делает покупки на многие месяцы, говорит он, а Алида поднимается на крыльцо, входит в дом и видит печь в углу, стол и несколько стульев, лавку у стены, а еще полати, куда ведет лестница, видит дверь, наверное, на кухню, думает Алида и кладет малыша Сигвалда, крепко спящего, на лавку, а сама подходит к окну и видит, как Ослейк идет по тропке, с мешком на плечах, и она спрашивает у Асле, хочет ли он что-нибудь сказать, а он говорит, что все хорошо, лучше и быть не может, и Алида чувствует, что устала, очень устала, подходит к лавке, глядит на малыша Сигвалда, лежащего у самой стены, и так она устала, так устала, бесконечно устала, но почему устала-то этак, видать, все разом навалилось, думает она, сперва пешком шла в Бьёргвин, потом бродила по улицам города, потом плыла сюда, все, все разом, думает она, вдобавок Асле, который помер, а все равно здесь, все-все разом, думает Алида, ложится на лавку и закрывает глаза, она так устала, так устала, и вот она видит Асле впереди на дороге, и так она устала, так устала, почти что засыпает, а Асле стоит там, ведь шли они долго, пожалуй, несколько часов минуло с тех пор, как последний раз видели какой-то дом, и Асле наконец остановился

Вон там дом, давай поднимемся туда, говорит он

Надо отдохнуть, говорит он

Да, я очень устала и проголодалась, говорит Алида

Пока подожди тут, говорит Асле

и он ставит узлы на землю и шагает к дому, Алида видит, как он стоит у двери и стучится, потом ждет и стучится снова

Никто не отзывается, говорит Алида

Да, наверное, никого нет дома, говорит

Асле

и дергает дверь, но она заперта, и Алида видит, как Асле разбегается и плечом ударяет в дверь, слышится хруст и треск, дверь приоткрывается, и Алида видит, как Асле идет к дереву, достает нож, срезает ветку, а потом сует ее в дверную щель и нажимает, дверь открывается пошире, а он снова разбегается и ударяет в нее плечом, дверь подается, Асле распахивает ее, и Алида видит, как он стоит на пороге

Можешь теперь подойти, говорит он

а Алида так устала, так устала, она думает, что нельзя им вот так просто войти в чужой дом, и видит, как Асле входит в дом, а сама она все стоит и видит, как Асле опять выходит

Никто здесь не живет, и люди здесь давным-давно не бывали, говорит он

Мы можем остаться здесь, говорит он

Иди же сюда, говорит он

и Алида идет к дому

Теперь мы в безопасности, говорит Асле

а Алида просыпается, открывает глаза и видит, что в горнице, где она лежит, почти совсем темно, и видит Ослейка, темным пятном он стоит посредине, видит, что он раздевается, она закрывает глаза и слышит шаги Ослейка, он укрывает ее одеялом, а потом ложится на постель, под одеяло, и обнимает ее, прижимается к ней, и Алида думает, что, поди, так и должно быть, ну конечно, думает она, а потом думает, что ее обнимает Асле, и больше ни о чем думать не хочет, так она думает и лежит совершенно спокойно, и здесь, в Вике, так хорошо, дом не очень велик, но расположен красиво на травянистом склоне, кругом зеленые холмы, сеновал же поставлен чуть ближе к морю, а там устроены лодочный сарай и причал, и у причала пришвартована Ослейкова лодка, да, здесь совсем неплохо, и овцы пасутся окрест, и корова стоит в хлеву, Ослейк подоил ее, в кухне подле печи стоит молоко, говорит он и спрашивает, умеет ли она доить корову, да конечно же умеет, ну а коли она чего не умеет, он ее научит, всему научит, чего она не умеет, а он сам умеет и что может пригодиться, всему он ее научит, ей будет здесь хорошо, говорит он, ведь он будет работать, делать все, что положено мужчине, говорит он, за ним дело не станет, говорит он, он будет работать, уж что-что, а работать он умеет и, пока жив-здоров, и она, и мальчонка будут жить хорошо, говорит он, и ей не так плохо, даже чуточку хорошо, в самом деле, а снаружи море, и волны, и ветер, и чайки, что кричат, и все будет хорошо, говорит он, а чайки кричат, и ей больше не хочется слышать их крики и его слова, а дни идут, и один похож на другой, овцы, корова, рыба, и на свет рождается Алес, такая замечательная девочка, у нее вырастают волосы и зубы, она смеется и улыбается, и малыш Сигвалд тоже растет, взрослеет, и он так похож на ее отца, каким она помнит его, помнит его голос, когда он пел, а Ослейк рыбачит, ходит под парусом в Бьёргвин с рыбой и возвращается домой с сахаром, солью, кофеем, игрушками, башмаками, водкой, пивом, солониной, а она стряпает картофельные клецки, и они коптят и вялят мясо и рыбу, а годы идут, рождается Младшая Сестренка, такая светленькая, и волосы у нее такие красивые, а дни похожи один на другой, и по утрам холодно, но печь хорошо греет, и приходит весна со светом своим и теплом, и лето с жарким солнцем, и зима с темнотой и снегом да дождем, то снег, то опять дождь, и Алес видит Алиду, вон она стоит, вправду стоит, стоит посередь ее кухни, у окна, старая Алида, но ей же нельзя там стоять, нечего ей там делать и стоять нельзя, она ведь давно померла, а браслет, который она никогда не снимала, тоже на ней, золотой, с синими камушками, нет, негоже этак, думает Алес, встает, отворяет кухонную дверь, проходит в горницу, затворяет за собой дверь, садится в свое кресло, кутается в шерстяной плед, глядит на кухонную дверь и видит, как дверь отворяется, входит Алида, закрывает за собой дверь и стоит здесь, у окна в горнице, но ведь нельзя мамаше так делать, думает Алес, закрывает глаза и видит, что Алида выходит во двор в Вике, выходит вместе с ней, держит ее за руку, а с ними выходит и братец Сигвалд, и все они стоят возле дома, и Алес видит, как папаша Ослейк идет по тропке от причала, а в руках у него скрипичный футляр, и видит она, как братец Сигвалд бежит навстречу Ослейку

Вот, озорник, вот тебе скрипка, говорит Ослейк

и протягивает футляр Сигвалду, тот берет его и стоит не шевелясь, со скрипичным футляром в руке

Незачем тебе больше клянчить, говорит Ослейк

Представить себе невозможно, как он выклянчивал себе скрипку, говорит Алида своей дочке Алес

Да, с тех пор как слыхал музыканта, того, с западных островов, говорит Алес

Просто представить себе невозможно, говорит Алида

С тех пор он бывает у него так часто, как только может, говорит Алес

Да, говорит Алида

Он впрямь хороший музыкант, говорит Алида

Это точно, говорит Алес

Хорошо играет, говорит Алида

Однако, говорит Алес

Н-да, отец Сигвалда был музыкантом, говорит Алида

едва не перебивая ее

И дед, говорит Алес

Да-да, говорит Алида

и голос у нее почти срывается, и они видят, как Ослейк отворачивается и возвращается к лодке, а Сигвалд идет к ним со скрипичным футляром, кладет его на землю, открывает, достает скрипку, поднимает ее, показывает им, а от лодки, в солнечных лучах, к ним идет Ослейк, с ящиком, останавливается рядом

Я удачно торговал в Бьёргвине, говорит он

И, черт меня побери, купил-таки скрипку, говорит он

И скрипка наверняка отличная, говорит он

Купил-то я ее у музыканта, которого больше тянуло не к скрипке, а к чему другому, говорит он

Но я ему хорошо заплатил, больше, чем он просил, говорит он

Никогда раньше не видывал, чтоб мужика этак трясло, говорит он

а Алида спрашивает, можно ли ей взглянуть на скрипку, и Сигвалд протягивает ей скрипку, и она видит, что гриф у нее со сколом

Хорошая скрипка, сразу видно, говорит Алида

и возвращает скрипку Сигвалду, тот опять кладет ее в футляр и стоит рядом с ними, так и стоит со скрипичным футляром в руке, и Алес думает, что Сигвалд, добрый братец Сигвалд, стал музыкантом, ни больше ни меньше, и обзавелся дочерью, озорницей, а у дочери, сказывают, родился сын, по имени Юн, он тоже вроде как музыкант и, сказывают, выпустил книгу стихов, люди много чего делают, думает Алес, а Сигвалд давно уехал и теперь, поди, старый совсем, а может, и помер уже, он ведь просто пропал и не было о нем больше ни слуху ни духу, думает Алес, и почему это Алида стоит здесь, стоит у нее в горнице, у окна, нечего ей здесь делать, пусть уйдет, ну а коли не хочет уходить, тогда придется уйти ей, думает Алес и видит, что Алида по-прежнему стоит посередь горницы, но она-то не может позволить матери тут стоять, это же ее горница, и почему мать не уходит, почему не уходит, почему стоит здесь, почему не шевелится, думает Алес, ведь нельзя Алиде тут стоять, она же давно померла, думает Алес, может, ей дотронуться до матери, почувствовать, вправду ли та здесь, думает она, однако не может она быть здесь, ведь померла много лет назад, сказывали, будто она ушла в море, но ей самой неведомо, что́ случилось, а народ мало ли что болтает, не удалось ей приехать на материны похороны на Дюльгье, она часто думала о том, что не сумела поехать на материны похороны, но путь-то дальний, а у нее детишки мал мала меньше, муж в море рыбачил, так как же она могла приехать, и вдруг именно потому, что не была она на похоронах, мать стоит сейчас здесь и не хочет уходить, но ведь она не может ничего ей сказать и, хотя часто думала о том, вправду ли мать ушла в море, спросить ее не может, хотя народ сказывал, что нашли ее возле берега, а спросить об этом не спросишь, не до такой же степени она плоха, чтобы сидеть тут да вести разговор с давно умершим человеком, пусть даже и с родной матерью, не-ет, этак нельзя, думает Алес, а Алида смотрит на Алес и думает, что та видит ее, ну конечно же видит, и ее присутствие, поди, мучает дочь, а этого она не хочет, с какой стати ей мучить родную дочь, ни к чему ей это, мучить родную дочь, хорошую дочь, старшую, единственную из двух ее дочек, что выросла и завела своих детей и внуков, и Алес встает, медленно, короткими шажками ковыляет к двери в коридор, отворяет ее, выходит в коридор, а Алида идет следом, медленно, короткими шажками ковыляет и тоже выходит в коридор, и Алес отворяет наружную дверь и выходит из дома, а Алида идет следом, Алес идет по дороге, и если Алида не хочет уходить из ее дома, то придется уйти ей, думает Алес, ничего не попишешь, думает Алес и спускается к морю, а Алида медленно, короткими шажками идет впотьмах, под дождем, вниз по тропке от дома в Вике, останавливается, оборачивается, глядит на дом, но все, что может разглядеть, только темнеет в темноте, она отворачивается, идет дальше вниз, шаг за шагом, останавливается у берега, слышит шум прибоя, чувствует дождь в волосах, на лице, ступает в волны, и весь холод – это тепло, все море – Асле, и она идет дальше, и вот уж Асле вокруг нее, как в тот вечер, когда они встретились в первый раз и он впервые играл ей на скрипке там, на Дюльгье, и все кругом – только Асле и Алида, и волны смыкаются над Алидой, и Алес ступает в волны, идет, идет все дальше и дальше в волны, и вот уж волна захлестывает ее седые волосы

Content

Юн Фоссе
Трилогия

Без сна

I

II

Сны Улава

Вечерняя вязь